Эрин Дум

Заклинатель снега

перевод с итальянского К. ой

Москва: Эксмо, 2024. – 416 с.

ISBN

Erin Doom

Nel modo in cui cade la neve

Copyright © 2022 Adriano Salani Editore s.u.r.l., Milano Published by arrangement with ELKOST International literary agency

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © Artnata / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Жолудева К., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Талантливая художница и парень-боксер – что общего может быть у таких разных людей и почему их непреодолимо тянет друг к другу? Эрин Дум написала невероятный роман, затрагивающий самые глубокие струны души.

maya_vinbooks, книжный блогер

* * *

Посвящается стойким

Пролог

Говорят, сердце как снег. Своевольное, молчаливое, способное растаять даже от слабого тепла. Там, откуда я приехала, все так думают. Вы услышите это от стариков, маленьких детей и тех, кто поднимает тосты за счастье. Якобы у каждого из нас сердце из снега, потому что чистота чувств делает его мягким и непорочным.

Я в это никогда не верила. Да, я выросла в северном краю, где все промерзают до костей, но никогда не разделяла это убеждение.

Снег приспосабливается ко всему, он нежный, сглаживает острые углы, покрывает предметы, не причиняя им вреда. Но сердце – нет, сердце требовательное, оно кричит, сжимается и упрямится.

Позже я кое-что поняла, как понимают, что Солнце – звезда, а изумруд всего лишь камень. Я поняла, что неважно, насколько сердца различаются, важно, насколько они похожи. Неважно, что одно горячее, а другое холодное; неважно, что одно протестует, а другое смиряется.

Я перестала выискивать разницу. И лучше бы я этого не поняла и продолжала обманываться.

Однако ничто не обратит время вспять. Ничто не вернет мне то, что я потеряла.

В таком случае, возможно, правда то, что говорят. Может, люди не ошибаются.

Сердце – как снег. С наступлением сумерек оно превращается в комок льда.

Глава 1

Канадка

– Айви!

Я оторвала взгляд от белой скатерти, и окружающий мир снова был перед моими глазами. Я опять слышала шум разговоров, постукивание столовых приборов о посуду.

Женщина, сидевшая рядом, смотрела на меня со спокойным выражением лица, хотя в мельчайших складочках ее натянутой улыбки я разглядела смущение человека, который скрывает неловкость.

– Все хорошо?

Я сидела, сцепив руки в замок. Салфетка превратилась в клочки в моих бледных пальцах. Я положила их на стол и накрыла ладонью, чтобы больше не теребить.

– Он придет с минуты на минуту, не волнуйся.

А я и не волновалась. Сказать по правде, сейчас меня вообще мало что волновало.

Сопровождающая, которую ко мне приставили, казалось, была обеспокоена моим равнодушием, особенно когда мы зашли в ресторан в аэропорту и я почувствовала неприятный запах кофе и готовой еды. Она посмотрела на меня так, будто мои эмоции были упакованы в чемодан и теперь крутились, забытые, где-то на ленте выдачи багажа.

Я отодвинула стул и встала.

– Ты в туалет? Хорошо, я подожду тебя тут.

Мне хотелось бы сказать, что я рада оказаться здесь, что действительно стоило проделать такой долгий путь ради того, чтобы не быть одной. Теперь в моем сером существовании появился проблеск надежды на то, что начнется новая жизнь. И все же, пока я рассматривала свое отражение в зеркале туалета, вцепившись пальцами в края раковины, меня не покидало ощущение, что передо мной тряпичная кукла, сшитая кое-как из случайных лоскутков.

«Держись, Айви, будь стойкой!»

Я закрыла глаза, и мое дыхание разбилось об стекло. Хотелось уснуть и, может быть, никогда не проснуться, потому что только во сне я находила покой, который, проснувшись, искала в реальности, ставшей для меня далекой вселенной, которой я больше не принадлежала.

Я открыла глаза. Зрачки впились в туманный кружочек, нарисованный моим дыханием. Открыла воду, помыла руки и наконец вышла из туалета.

Проходя мимо столиков, я старалась не обращать внимания на посетителей, которые поворачивали головы, чтобы посмотреть мне вслед.

Я в курсе, что выгляжу необычно, но только небо знает, как я ненавижу, когда на меня глазеют.

Я родилась с удивительно бледной, молочно-белой кожей. Во мне всегда было мало меланина. Пожалуй, только у альбиноса цвет кожи бледнее, чем у меня. Не сказать, что это для меня проблема: я выросла в Доусон-Сити, в Канаде. Там снег идет три четверти года, температура зимой часто опускается до минус тридцати. Тому, кто, как я, жил на границе с Аляской, загар никогда не грозил.

Тем не менее в детстве я страдала от насмешек сверстников. Они говорили, что я похожа на привидение утопленницы, потому что волосы у меня были ярко-белые и тонкие, как паутина, а глаза цвета замерзшего озера.

Может, еще и поэтому я проводила больше времени в лесу, чем в городе. Среди лишайников и елей, которые макушками касались неба, не было любопытных глаз.

Я вернулась к столику и заметила, что моя сопровождающая уже не сидит за столом, а стоит.

– А, вот и ты! – улыбнулась она, увидев меня. – Господин Крейн пришел.

Она отступила в сторону, и я увидела его.

Он был точь-в-точь таким, каким я его помнила: угловатое лицо, каштановые с проседью волосы, короткая ухоженная бородка, доверительный живой взгляд, вокруг глаз морщинки от радости или огорченья.

– Айви!

От его голоса все вдруг сделалось ужасно неправильным. Я не забыла его, он всегда был теплым, почти отеческим, его голос. Однако этот ласковый тон прорвал завесу апатии, отделявшую меня от мира. Я вдруг осознала, что и правда нахожусь в аэропорту и это не кошмарный сон, а реальность.

– Айви, как ты выросла!

Прошло больше двух лет. Иногда, глядя сквозь мутное стекло, я спрашивала себя, когда же увижу его вновь в конце улицы, шагающего в башмаках по дорожной грязи, в красной шерстяной шапке и с вечным свертком в руке, перевязанным бечевкой.

– Привет, Джон!

В его улыбке промелькнула горечь.

Прежде чем я успела отвести взгляд, он подошел ко мне и обнял. Мне в ноздри ударил его запах, и я уловила легкий оттенок табака, который он всегда носил при себе.

– Ох, какой красавицей ты стала, – пробормотал он, пока я неподвижно стояла в кольце его рук, как марионетка, не отвечая на объятия, с помощью которых он, казалось, пытался удержать меня на ногах. – Ты уже совсем взрослая. А я ведь просил тебя не расти.

Джон улыбнулся, а я опустила голову, не в силах ответить на его улыбку.

Я притворилась, что не слышу, как Джон всхлипнул, когда отстранился и погладил меня по голове. Потом он расправил плечи, становясь чуточку более серьезным, и обратился к соцработнице:

– Извините, не представился. Я Джон Крейн, крестный отец Айви.

Мы с папой всегда жили вдвоем.

Незадолго до маминой смерти он уволился с работы, и вместе они переехали в Канаду, в городок Доусон-Сити. Маму я не помнила, потому что была слишком маленькой, когда ее не стало. Папа растил меня один. Он купил коттедж возле леса и посвятил себя мне и природе.

Он открыл для меня красоту заснеженного леса с потайными тропинками и ветвями деревьев в наледи, которые на закате сверкали, как самоцветы. Я научилась распознавать следы животных на снегу, умела определять возраст деревьев по свежему срубу. Но в особенности я полюбила охотиться. Папа брал меня с собой в лес каждый божий день, наверное, с тех пор как я научилась ходить. Я росла и со временем освоилась с ружьем, да так метко стреляла, что папа удивлялся.

Я помнила, как он тренировал меня на стрельбище. Мы сидели, притаившись в высокой траве, и ждали диких голубей. В конце концов я перестала бить мимо цели.

Когда я думала о Канаде, в голове возникали образы кристально-чистых озер и лесов на вершинах гор, покрытых снегом.

А сейчас, глядя в окно машины, я замечала только пальмовые листья по обочинам и следы от самолетов в небе.

– Мы почти приехали, – сказал Джон.

Без интереса я смотрела на домики, мелькавшие один за другим, как белые курятники. Вдалеке в тисках солнца сверкал океан. Дети катались на роликах по выделенным дорожкам, через каждые сто метров попадались магазинчики для серфингистов. Видя это, я спрашивала себя, как я здесь буду жить.

В Калифорнии.

Здешние жители не знали, что такое снег, и вряд ли смогли бы отличить медведя от росомахи, если столкнулись бы с кем-то из них.

Здесь было адски жарко, плавился асфальт.

Вряд ли я впишусь в эту жизнь.

Джон, наверное, догадался, о чем я думаю, потому что пару раз взглянул на меня, оторвавшись от дороги.

– У нас здесь все по-другому, да? – сказал он, озвучив мои мысли. – Но я уверен, что ты ко всему привыкнешь, нужно только набраться терпения. Спешки нет. Дай себе время.

Я обхватила пальцами свой кулон и подперла другой рукой щеку. Джон улыбнулся.

– Наконец-то ты сможешь увидеть своими глазами то, о чем я тебе рассказывал, – проговорил он ласковым тоном.

Всякий раз, когда Джон приезжал к нам в гости, он привозил открытки с видами Санта-Барбары. «Вот здесь я и живу», – говорил он, потягивая горячий шоколад. Я смотрела на пляжи, на роскошные пальмы, на темно-синюю бескрайнюю гладь океана. «Мы любим скакать по волнам на длинных досках». Интересно, думала я, объезжать лошадей и укрощать высокие волны, о которых он рассказывал, – это похожие занятия. Да, говорила я, океан большой, но и у нас есть такие большие озера, у которых не видно дна, где можно ловить рыбу летом и кататься на коньках зимой.

Папа смеялся, ставил на стол глобус и пальцем показывал мне, какой маленький наш город на этом шаре из папье-маше.

Я помнила его теплые руки. Если закрывала глаза, то все еще могла почувствовать их на своих руках – нежные, хоть и мозолистые его ладони.

– Айви, – сказал Джон, когда я закрыла глаза и ко мне вернулось чувство удушья, запершило в горле. – Айви, все будет хорошо.

«Все будет хорошо», – снова слышала я и видела яркий рассеянный свет и подвешенные к аппаратам пластиковые трубки. Снова почувствовала запах дезинфицирующего средства, медикаментов и опять увидела успокаивающую улыбку, которая никогда не угасала, если была обращена ко мне.

– Все будет хорошо. Обещаю тебе.

Так я и заснула, привалившись к окну, укутавшись в воспоминания, сотканные из тумана и объятий, в которых хотелось остаться навсегда.

– Эй!

Кто-то дотронулся до моего плеча.

– Айви, просыпайся, мы приехали.

Спросонья я вскинула голову, резко открыла глаза и часто заморгала. Цепочка с кулоном упала с моей щеки.

Джон уже вышел из машины и доставал из багажника чемоданы. Я отстегнула ремень безопасности и убрала волосы с лица, натянув на голову бейсболку.

Когда я вышла из машины, то от удивления невольно разинула рот: представший передо мной дом не походил ни на один из таунхаусов, что я видела по дороге, – большой особняк в стиле либерти, можно даже сказать, вилла. Просторный сад, в котором я незаметно для себя вдруг оказалась, сверкал пышной зеленью, и аллея, посыпанная гравием, казалась ручьем, который бежал к входной калитке. Арочную галерею террасы поддерживали белые колонны, по ним поднимались вверх маленькие цветочки жасмина, и большой балкон из белого мрамора короновал фасад, придавая всему строению изысканный вид.

– Ты здесь живешь? – спросила я недоверчиво.

Джон поставил чемодан на землю и приложил запястье ко лбу.

– Неплохо, да? – выдохнул он, осматривая дом. – Конечно, он сделан не из бревен, и камин мы никогда не зажигаем, но я уверен, что тебе здесь будет удобно.

Джон улыбнулся, пододвигая ко мне чемодан. Я посмотрела на него косо.

– Ты так говоришь, как будто я выросла в эскимосском иглу.

Хотя я понимала, что мой прежний образ жизни многим мог показаться странным. Я приехала из такого уголка земли, где, прежде чем жить, люди учатся выживать. Для меня странным было все окружающее меня сейчас, а не наоборот.

Джон засмеялся и ласково на меня посмотрел, а потом перевернул мою кепку козырьком назад.

– Я рад, что ты приехала!

Может, мне следовало бы ответить: «И я тоже», или по крайней мере сказать спасибо, потому что он делал для меня больше, чем я могла ожидать: Джон не оставил меня одну.

Однако меня хватило только на то, чтобы поднять уголки губ, изобразив подобие улыбки.

Поставив мои вещи у входа в дом, Джон вынул связку ключей и открыл дверь.

– О, он уже вернулся, – сказал он, входя. – Отлично, сразу и познакомитесь. Заходи, Айви!

«Кто уже вернулся?» – подумала я, следуя за ним.

В лицо дунуло прохладой. Я положила рюкзак на пол и огляделась. Высокий потолок с красивой люстрой в центре, усыпанной капельками из граненого дутого стекла. Огромное пространство открывалось красивым холлом, залитым светом из больших окон, который отражался в блестящих прожилках мраморного пола. Чуть дальше слева две массивные двери вели в великолепную гостиную, а справа виднелись кухня в современном стиле и барная стойка со сверкающими высокими стульями.

В глубине холла прямо напротив меня поднималась широкая лестница с коваными перилами, украшенными завитушками.

Совершенно не похоже на мой родной коттедж.

– Мейсон, мы дома!

Мой мозг отключился. Я стояла неподвижно посреди холла, как чучело енота.

Нет! Как такое могло быть? За все время я ни разу не подумала о сыне Джона. Я схватилась рукой за лоб, с досадой осознавая, что я полная идиотка. Как я могла о нем забыть?

Всю дорогу я только и делала, что думала о том, как изменится моя жизнь. Я как будто забаррикадировалась в самой себе, зациклившись на мысли, что есть кто-то, кто захотел меня приютить. И этот кто-то Джон. Другие мысли мозг просто отменил.

У Джона есть сын, и я об этом знала, черт побери! Когда я была маленькой, он показывал фотографию, которую носил в бумажнике. Гордо говорил мне, что его сын – мой ровесник. «Мейсон – сущий чертенок», – приговаривал он, пока я рассматривала мальчика с беззубой улыбкой, стоявшего рядом с велосипедом, у которого руль был с каучуковой оплеткой. На шее у него висели две боксерские перчатки, он ими явно хвастался. И позже, через несколько лет, помню, пока я готовила горячий шоколад, Джон рассказывал, что Мейсон такой же высокий, как я, что он ненавидит математику и увлеченно занимается боксом. Джон описывал в красках все поединки Мейсона и шутил, что сынок выбрал правильный вид спорта, ведь теперь он сможет защитить не только себя, но и своего папашу.

– Айви! – Голова Джона высунулась из-за стены. – Чего ты там стоишь? Иди сюда. Брось чемодан!

Я неуверенно огляделась и подошла к нему.

В этот момент я поняла, что даже папа никогда не встречался с сыном Джона. И встретиться с ним впервые в жизни мне предстояло уже без папы.

– Мейсон! – позвал Джон, открывая окно в гостиной. Казалось, ради меня он старается сделать дом уютнее и привлекательнее. – Подожди здесь, – сказал он тихо и скрылся в коридоре.

Необъятное пространство дома завораживало. Взгляд скользил по современным картинам и многочисленным фотографиям, развешанным тут и там, запечатлевшим моменты их повседневной жизни.

Я рассматривала большой плазменный телевизор, когда чей-то голос нарушил тишину.

– Эй!

Я обернулась к лестнице, по ней спускался парень в шортах, спортивной майке кирпичного цвета и со стриженными почти под ноль волосами. Коренастый и такой накачанный, что казалось, мышцы у него на руках вот-вот лопнут. В его широком, несколько грубоватом лице не было ничего от Джона, ни одной черточки.

Я внимательно смотрела на парня, пытаясь разглядеть что-то, что напомнило бы мне о человеке, которого я знала всю жизнь. Парень спустился с последней ступеньки и подошел, шаркая шлепанцами. На икре я заметила цветную татуировку.

– Привет!

Он улыбнулся, и я подумала, что от отца он перенял, по крайней мере, веселый нрав.

– Привет! – ответила я.

Я не умею свободно общаться. Когда живешь среди медведей и северных оленей, трудно развивать навыки общения с себе подобными.

Видя, как пристально парень меня разглядывает, я добавила:

– Джон много о тебе рассказывал.

В его глазах пробежал веселый огонек.

– Ой, правда? – спросил он так, будто изо всех сил старался не рассмеяться. – Он тебе обо мне рассказывал?

– Да, – ответила я тихо, – ты Мейсон.

Парень не смог больше сдерживаться и расхохотался на весь дом. Я спокойно смотрела на него и ждала, пока приступ пройдет.

– Извини, просто мне трудновато в это поверить.

Я заметила, что кожа у него неестественного цвета жженого сахара. В лесу я встречала лосей и посветлее, чем он.

Парню понадобилось время, прежде чем он смог что-то сказать, не гогоча мне в лицо. Он выпрямился, в его глазах все еще сияла искорка веселья.

– Думаю, здесь какая-то ошибка. Меня зовут Трэвис.

Я оторопело посмотрела на него, и он откашлялся.

– Видишь ли…

– Я Мейсон.

Я снова повернулась к лестнице, чтобы наконец посмотреть на настоящего сына Джона. Я не знала, чего ожидать. Может, я думала увидеть крепкого парня с бычьей шеей, квадратным лбом и кривым от переломов носом. Но тот, кто спускался по ступенькам, определенно не был похож на человека, занимающегося боксом.

Калифорнийских парней я всегда представляла себе загорелыми плечистыми блондинами с блестящими от солнцезащитного масла мускулами и прокопченной серфингом кожей.

Во внешности Мейсона ничего этого не было. Густые каштановые волосы, вполне себе обычные глаза самого заурядного орехового цвета. Под футболкой угадывался мускулистый торс, на руках и ногах, в отличие от Трэвиса, абрикосовый загар человека, живущего в теплом климате.

С виду нормальный парень, уж точно более нормальный, чем я, которая, казалось, вышла из сказки Андерсена «Снежная королева». Хотя в тот момент, когда он остановился на последней ступеньке и посмотрел на меня сверху вниз, я поняла, что «обычный» – это последнее определение, которым можно его наградить.

Непонятно почему, но, когда я увидела Мейсона, мне вдруг вспомнилась Канада, страна, в которой были не только леса, снег и горы до неба, но и что-то, что делало ее завораживающей, неповторимой, с труднопроходимыми тропами, невероятными восходами и закатами на фоне ледяных вершин. И в красивом лице Мейсона, в его полных губах, четко очерченном подбородке тоже было что-то чарующее. Прямой нос с резным кончиком – явно странный для человека, периодически получающего боксерской перчаткой по лицу.

Его глаза, пронзительные и продолговатые, смотрели мне прямо в лицо.

– О, вот и ты наконец!

К нам подошел Джон и приобнял меня за плечи.

– Хочу представить тебе Айви. – Он наклонился ко мне. – Айви, это Мейсон, ты его помнишь?

Хотелось ответить Джону, что этот парень чуточку отличается от того щербатого мальчика на фотографии и еще несколько минут назад я не помнила о его существовании, но, естественно, я промолчала.

– Айви? – спросил Трэвис, видимо, удивленный редким именем.

Джон, казалось, только сейчас его заметил. Они начали разговаривать, но я едва их слышала.

Глаза Мейсона скользнули по моей клетчатой рубашке оверсайз и медленно поднялись к моему лицу, остановились на моей щеке, и я поняла, что на ней до сих пор виден отпечаток от цепочки. Наконец он уставился на мою бейсболку с вышитой головой лося, одну из немногих вещей, которые я любила. По тому, как он смотрел на кепку, я почувствовала, что наша встреча проходит не так, как должна бы.

Джон что-то нам сказал, и в этот момент Мейсон приподнял уголок губ и улыбнулся мне.

– Привет!

Его настороженный взгляд застыл на моем плече, там, где его отец держал свою руку.

Когда другой парень ушел, мы внесли в дом оставшиеся в машине вещи.

– Комнаты на втором этаже, – пропыхтел Джон, опуская на пол картонную коробку. – Ты можешь потихоньку заносить наверх что-то не очень тяжелое, а я скоро приду.

Джон вынул из кармана ключи от машины, видимо, чтобы отогнать ее с дорожки, и кивнул в сторону лестницы.

– Мейсон, помоги Айви, пожалуйста. Покажи ей ее комнату, ту, что в глубине коридора. – Джон улыбнулся мне. – Гостевая комната, а теперь она твоя.

Я бросила взгляд на Мейсона и наклонилась за маленьким чемоданом. Я увидела, как он поднимает коробку, которую я не смогла бы даже оторвать от пола. В ней лежали мои рисовальные принадлежности. Одни только краски весили тонну.

Я шла за Мейсоном на второй этаж и смотрела на его широкую спину и его уверенные движения. Он остановился у открытой двери и пропустил меня вперед.

Большая и светлая комната была выкрашена в нежно-голубой цвет. Ковровое покрытие сливочного цвета давало ощущение легкости, будто ступаешь по хлопковому облаку. Окна выходили на задний двор и сад, где сейчас маневрировал автомобиль Джона. Простая комната, никаких зеркал в тяжелых рамах с лампами по бокам или других излишеств, и в то же время она сильно отличалась от моей канадской комнаты.

Шум падения какого-то предмета вывел меня из задумчивости. Я обернулась, отпустив ручку чемодана, который упал мне на кроссовки.

По полу катились баночки с красками, из опрокинутой коробки, лежавшей у ног Мейсона, высунулись кисточки. Я подняла на него взгляд. Он стоял, разведя руки, и смотрел на меня равнодушным взглядом.

– Упс…

Потом я услышала эхо его шагов в коридоре.

Немного позже зашел Джон – проверить, все ли у меня в порядке. Спросил, нравится ли мне комната и не хочу ли я что-нибудь переставить. Побыл немного со мной, посмотрел, как я медленно разбираю вещи. Потом ушел, чтобы дать мне время освоиться.

Пока я раскладывала вещи, поняла, что самые летние из них – потертые джинсы и старые папины футболки. Я вынула свой полароид, несколько книг, с которыми не захотела расставаться, и игрушечного лося. Развернула вымпел с канадским флагом и подумала, не повесить ли его над кроватью, как дома, но потом решила, что во вбивании гвоздей есть что-то окончательное и определенное, поэтому отбросила эту идею.

Когда я закончила, солнце уже садилось. Захотелось принять душ. Здесь было ужасно жарко, а я не привыкла к такому пеклу. Я взяла все необходимое и вышла в коридор.

Мне потребовалось время, чтобы найти ванную. Найдя ее наконец, я проскользнула внутрь и собралась запереться, но замка под ручкой не оказалось. Тогда я повесила чистую футболку на дверную ручку снаружи и вошла в душевую кабинку.

Вода смыла с меня пот, усталость, запахи самолета и долгой дороги. Закончив, я завернулась в махровое полотенце и переоделась в чистое.

По коридору витал вкусный запах жареной рыбы.

На кухне я нашла Джона, возившегося с шипящими сковородками.

– А, спустилась! – сказал он, увидев меня на пороге. – Я уже собирался идти тебя звать. Ужин почти готов.

Теперь Джон обжаривал овощи со специями.

– Надеюсь, ты проголодалась. Я приготовил твое любимое блюдо.

Запах был такой знакомый, что он вызвал во мне противоречивые чувства. Я привалилась к двери и осмотрела стол, накрытый на троих.

Джон вынул из холодильника воду, а когда закрыл дверцу, вдруг замер.

– Эй, ты далеко?

Через кухню к входной двери шел Мейсон в спортивной футболке и тренировочных серых брюках с сумкой на плече. Не останавливаясь, он обернулся, чтобы бросить рассеянный взгляд на отца.

– У меня тренировка.

– Я думал, мы поужинаем вместе… Может, перенесешь?

– Нет, нельзя.

– Ну, в конце концов, не такая это уж и трагедия, если пропустишь разок, – попытался переубедить его Джон, но Мейсон только сильнее сжал ремень сумки. – Ну хотя бы задержись ненадолго, – не сдавался отец, следя за сыном глазами. – На пару минут. Проведешь Айви по дому, покажешь ей, где ванная и…

– Не нужно, Джон, – вмешалась я, – я уже сама все нашла.

Мейсон остановился в полутемной прихожей и медленно обернулся. Направленный на меня взгляд был таким пронзительным, что я вздрогнула.

– Ну что ж, нам больше достанется, – сказал Джон и пригласил меня за стол, еще раз посмотрев на входную дверь.

Еда выглядела очень аппетитно. Я положила себе на тарелку кусок ароматного лосося, и мы поужинали в тишине.

Рыба была отменной. Джон приготовил ее так, как я люблю, но без свежего канадского воздуха у нее был другой вкус.

– Со школой я уже договорился.

Я воткнула вилку в брокколи, собираясь поднести ее ко рту.

– Ни о чем не беспокойся, – продолжал Джон, отламывая кусочек рыбы ребром вилки. – Я все уладил. Завтра, наверное, рановато начинать, но со среды ты могла бы уже начать ходить на занятия.

Я подняла взгляд и встретилась с его веселыми глазами.

– Что скажешь?

Я вяло кивнула. На самом деле я испытывала ужасный дискомфорт при мысли о новой школе. Я уже как будто чувствовала на себе любопытные взгляды и слышала перешептывания за спиной.

– Наверное, нужно купить тебе одежду. В общем, что-нибудь, в чем ты не умирала бы от жары.

Я снова рассеянно кивнула.

– Сделаю для тебя ключи, – услышала я, как он добавил, пока реальность затуманивалась и я опять оказывалась в плену неприятных мыслей, – чтобы ты могла свободно входить и выходить из дома.

Следовало бы сказать Джону спасибо за то, что он обо всем подумал, или хотя бы улыбнуться ему, чего бы это мне ни стоило, поблагодарить за заботу. Он делал все, чтобы переезд прошел для меня как можно мягче и безболезненнее. Однако правда заключалась в том, что ничто из всего этого меня не интересовало: ни школа, ни одежда, ни ключи от дома.

И пока я откусывала следующий кусочек, в голове проносились воспоминания, которые по-прежнему причиняли мне много боли. Джон смотрел на меня и ласково улыбался.

– Как тебе рыба?

– Очень вкусная.

Потом я вернулась в комнату и забралась на кровать, обняла колени руками. Осмотрелась и еще отчетливее, чем когда впервые вошла сюда, ощутила, что нахожусь в неправильном месте.

Я решила было порисовать, но тогда придется листать скетчбук, а он неизбежно вызовет воспоминание, которое я не хотела переживать.

Я легла головой на подушку, обнаружив, что она удивительно мягкая. И прежде чем погасить свет, сжала в ладони кулон, который мне подарил папа.

Спустя несколько часов я все еще ворочалась в постели. Было жарко, и темнота не помогала уснуть.

Сев в постели, я скинула с себя простыню. Подумала, может, стоило пойти выпить прохладной воды? Да, пожалуй.

Я встала и вышла из комнаты.

Старалась идти как можно тише, пока спускалась по лестнице. А сойдя вниз и уже привыкнув к полумраку, попыталась вспомнить, в какой стороне кухня. Когда я открыла дверь и включила свет, меня чуть не хватил удар.

Там был Мейсон.

Опершись о раковину, он стоял со стаканом воды в руке. Каштановые пряди падали ему на глаза, отчего у него был диковатый вид. Увидев меня, он медленно наклонил голову набок.

Мейсон меня напугал. Что он делал здесь, притаившись, как вор?

Когда я увидела выражение его лица, все мысли улетучились из моей головы. В тот момент я получила подтверждение того, о чем уже догадывалась, что неприятно кольнуло меня, когда я увидела его на лестнице. Как бы я себя ни вела, что бы ни говорила и ни делала, этот взгляд не изменится.

Мейсон допил воду и поставил стакан на стол. Потом отделился от раковины и пошел в моем направлении. Остановился рядом, достаточно близко, чтобы я сполна прочувствовала его гнетущее присутствие.

– Чтоб ты знала, – отчетливо услышала я, – ты мне здесь не нужна.

Потом он исчез в темноте дома, оставив меня одну на пороге кухни.

Да, я сразу это поняла.

Глава 2

Там, где нет тебя

В ту ночь я не сомкнула глаз. Мне не хватало моей кровати, моей комнаты, природы, которая замирала в ледяном покое за окном.

Не только мое тело ощущало себя в неправильном месте. То же самое чувствовали мои разум, сердце и дух. Определенно, я была не на своем месте, как штырь, который вогнали в слишком узкий паз.

Когда свет начал проникать сквозь шторы, я решила сдаться и встала. Помяла руками шею, которая всю ночь тщетно искала прохладу на подушке. Запустила пальцы в тонкие волосы, чувствуя, что они лохматые. Потом залезла в джинсы и старую папину футболку, заправив ее за пояс и закатав рукава. Натянула кроссовки и спустилась вниз.

На первом этаже было очень тихо.

Не знаю, что я там ожидала увидеть. Может, Джона, который хлопочет с завтраком, или Джона, сидящего у окна с газетой, как он обычно делал, когда гостил у нас.

Но меня встретила только тишина. Все вокруг оставалось неподвижным, безжизненным и незнакомым. Здесь была только я.

Прежде чем я успела этому помешать, меня охватили воспоминания, заслонившие реальность. Мне причудился дубовый кухонный остров и силуэт у плиты. Порыв ветра через открытое окно принес с собой запах дерева и влажной земли.

Там стоял он и напевал придуманную на ходу песенку. В синем свитере, на губах играет улыбка, он готов приветствовать меня в начале нового дня…

Я вздрогнула, сглотнув накопившуюся слюну. С усилием оторвалась от этих воспоминаний и прошла через гостиную так быстро, что, когда схватила ключи в чаше у двери, то была уже одной ногой за порогом.

Дверь закрылась за мной, как будто я вышла из гробницы.

Воздух вдруг показался не таким, как вчера: им было легче дышать. Я поморгала, пытаясь затолкать воспоминания в самый дальний угол сознания.

– Я в порядке, – через силу сказала я себе шепотом, – я в порядке.

Папа виделся мне повсюду: на улицах, в доме, в толпе пассажиров в аэропорту, в отражениях витрин и в магазинах, за поворотом и на тротуаре. У всех людей было что-то от него. В каждом из них было что-то, что цепляло сердце, останавливало его и обрушивало в пустоту. Это просто невыносимо!

Я потерла переносицу, зажмурила глаза, постаралась взять себя в руки. Главное – не позволить вискам пульсировать, а горлу – сжаться. Я сглотнула, глубоко задышала, подняла глаза на сад и пошла к калитке.

Дом Джона располагался в спокойном районе на возвышенности. Вдоль дороги, шедшей под уклон, тянулись белые изгороди и почтовые ящики.

Я посмотрела вдаль, в сторону океана.

Рассветало, и крыши домов сверкали, как кораллы, под первыми лучами солнца.

На улице никого не было, встретился только почтальон и еще аккуратно причесанный мужчина, совершавший пробежку, он бросил на меня хмурый взгляд.

В Канаде в шесть часов утра магазины уже открыты, на них горят вывески. Восходы там ослепительные. Река кажется лентой из расплавленного свинца, и туман на фьордах такой плотный, что напоминает хлопковое поле. Это так красиво…

К моему удивлению, вдалеке я заметила магазинчик с поднятыми жалюзи. Когда я подошла, мое удивление только возросло: это была лавочка для художников. В витрине лежали принадлежности для рисования и живописи: карандаши, ластики, растушевки, прекрасные наборы кисточек со сверкающими металлическими ободками. Я оглядела сокровища и из любопытства заглянула внутрь. Магазинчик был маленький и тесный, но хорошо охлаждался кондиционером.

Мне из-под очков улыбнулся пожилой мужчина:

– Доброе утро!

Хозяин лавки был невысокого роста, и, когда он подошел ко мне, оказалось, что я смотрю на него сверху вниз.

– Чем могу помочь? – спросил он вежливо.

Здесь было так много красок, кисточек и угольных карандашей, что я растерялась от такого богатства выбора. В моих краях таких магазинов нет. Лишь лавочка канцтоваров в Доусоне, поэтому все необходимое папа покупал мне в соседних городах покрупнее.

– Я хотела бы купить карандаш, – сказала я, вновь обретя голос, – сангину.

– Ах! – просветлел он, посмотрев на меня с восхищением. – Ко мне в гости зашла традиционалистка!

Он открыл большой ящик и стал перебирать коробочки.

– У всех настоящих художников есть сангина. Вы об этом знали?

Нет, не знала, но мне всегда хотелось иметь такой карандаш. Одно время я пробовала делать наброски красным карандашом, но сангина подходила для этого лучше. В ней есть особая мягкость, она легко растушевывается и позволяет создавать чудесные эффекты.

– Вот она! – наконец сказал мужчина.

Я расплатилась, он дал сдачу и положил карандаш в бумажный пакетик.

– Попробуйте его на крупном зерне, – посоветовал он, когда я была уже в дверях. – Сангина лучше ложится на грубой бумаге.

Я благодарно кивнула и вышла.

Посмотрела на часы. Не хотелось, чтобы, проснувшись, Джон не обнаружил меня в доме. Он подумал бы о чем-нибудь плохом и, чего доброго, с утра пораньше получил бы сердечный приступ. Этого я точно не хотела, поэтому ускорила шаг и пошла обратно.

Когда я вошла, в доме все еще стояла тишина. Я положила ключи в чашу и зашла на кухню, испытывая легкую слабость после бессонной ночи.

Еще раз отметила про себя, насколько изысканная здесь кухня – с геометрически четкими линиями, в современном стиле, в темных тонах. Сверкающая плита и большой, усыпанный магнитами холодильник придавали кухне уютный домашний вид. Я подошла, открыла блестящую дверцу и увидела три бутылки молока – со вкусом клубники, ванили и карамели. Я сложила губы трубочкой, разглядывая эти диковинки, и решила взять ванильное, выбрав наилучший вариант из худших. Потом нашла в шкафу и не без труда вытащила кастрюльку. Пока я наполняла ее молоком, мне в голову пришла мысль…

Может, стоит сказать Джону, что я не нравлюсь Мейсону?

Я давно научилась не обращать внимания на людские оценки, но в этот раз все иначе. Мейсон не посторонний человек, он сын Джона и мог бы быть крестником моего папы. Кроме того, мне предстоит жить с ними в одном доме, нравится мне это или нет. Я связана с ними обоими. Сердце сжималось, когда я думала, что Мейсон может меня презирать.

«Я отдал Мейсону твой рисунок, – когда-то давно, когда я еще помещалась у него на коленях, сказал мне Джон, – медведи ему очень понравились».

Что я сделала не так?

– О, доброе утро!

В дверях показалось лицо крестного, и на нем сияла искренняя радость оттого, что я здесь, стою на его кухне и готовлю латте.

– Привет! – поздоровалась я, пока он шел ко мне в пижаме.

– Во сколько же ты проснулась?

– Недавно.

Я никогда не была многословной, выражала свои мысли больше взглядами, чем голосом. Джон уже давно научился понимать меня без слов.

Прежде чем заняться кофейником, он выставил для меня на кухонный стол вазочку с медом, потому что знал, что я его люблю.

– Я выходила сегодня прогуляться.

Джон застыл. Повернулся ко мне, сжимая кофейную банку.

– Прошлась по округе, пока солнце вставало.

– Одна?

Тревожная интонация в его голосе заставила меня нахмуриться. Я посмотрела Джону в лицо, и он, должно быть, угадал, о чем я подумала, потому что поджал губы и отвел глаза.

– Ты сказал, что сделаешь для меня ключи, – напомнила я ему, пытаясь сообразить, что неправильного было в моей утренней прогулке. – Чтобы я могла входить в дом и выходить, когда захочу.

– Конечно, – сказал Джон с некоторой растерянностью в голосе, которой прежде я не слышала.

Непонятно, что именно его беспокоило. Я никогда не была у него в гостях, но достаточно хорошо его знала, чтобы понять, что он человек не мнительный и не склонный к гиперопеке. Тогда почему сейчас он казался взволнованным?

– Нет, все в порядке… Ты правильно сделала, – улыбнулся он робко. – Серьезно, Айви… Просто ты только вчера приехала, я еще не привык к этой мысли.

Я внимательно посмотрела на него. Пока он шел к холодильнику, я спрашивала себя, что его беспокоит. Джон дипломатичный человек. Он всегда принимал мою сторону, когда мы с папой о чем-нибудь спорили. В такие моменты я невольно держалась ближе к Джону. Почему сейчас он казался другим?

– Я сейчас вернусь, – сказал он, – схожу за газетой.

Джон вышел из кухни, а я как раз закончила готовить латте. Положила в чашку с нарисованным акульим плавником две ложки меда и поднесла к губам, чтобы подуть.

Когда я подняла взгляд, мои глаза уткнулись в Мейсона.

С внушительным видом он стоял на пороге – растрепанные волосы касались дверной притолоки. Верхняя губа скривилась в недовольной гримасе. Мне показалось, что я исчезаю, когда он медленно двинулся в мою сторону. Я довольно высокая, но ему я доставала только до ключиц.

Мейсон подошел ко мне вальяжной походкой хищника, остановившись на расстоянии, которое ему, наверное, казалось идеальным, чтобы нагнать на меня страху. После чего, не говоря ни слова, он обхватил пальцами чашку с моим латте. Бесполезно было пытаться удержать ее. Он с такой решительностью потянул ее к себе, что я вынуждена была ее выпустить. Потом он вылил мой латте в раковину.

– Это моя чашка.

Он выделил голосом слово «моя», и я подумала, что оно относится не только к чашке, но и ко многому другому в этом доме и в этой жизни.

Черт возьми, что не так с этим парнем?

– Разве у курьера может не быть сдачи? – В прихожей послышался голос Джона, когда Мейсон уже медленно отходил от меня.

Джон положил газету на стол и тут заметил сына.

– О, привет! – Казалось, в ту же секунду у него появился повод порадоваться жизни. – Вижу, все в сборе!

Если под «все» он имел в виду себя, меня и Мейсона, то я подумала, что нас слишком много для этой кухни. Вероятно, так же подумал Мейсон, судя по враждебному взгляду, которым он зыркнул на меня из-за дверцы шкафчика, чтобы отец не заметил.

Если я думала, что моя проблема в том, чтобы привыкнуть к новому образу жизни, то я не учла пару важных моментов.

Во-первых, этот спортивного вида грубый парень только что чуть ли не испепелил меня взглядом. А во-вторых, каждой клеточкой своего тела он, казалось, кричал мне: «Тебя здесь не должно быть!»

После завтрака Мейсон ушел в школу, а я поднялась к себе в комнату. Я допустила ошибку, оставив открытым окно, и поняла это слишком поздно.

Джон нашел меня распластавшейся на полу, как медвежья шкура. Со все еще мокрыми после холодного душа волосами и в одной длинной футболке.

– Что ты делаешь? – спросил он.

Джон уже переоделся в деловой костюм. Я посмотрела на него с пола, запрокинув голову.

– Умираю от жары.

Он оторопело посмотрел на меня.

– Айви, но ведь есть кондиционер… Ты не нашла пульт?

Мы долго смотрели друг на друга. Кондиционер? Я даже не знала, как выглядит кондиционер, за последние двадцать четыре часа из меня вылилось пота больше, чем за всю мою жизнь. И он сказал мне об этой штуке только сейчас?!

– Нет, Джон, – ответила я, старательно сдерживая раздражение, – я не заметила здесь никакого кондиционера.

– Да вот же он, – сказал он спокойно, входя с портфелем в руке. – Смотри!

Он взял с письменного стола белый пульт и показал, как регулировать температуру. Потом направил его на короб над шкафом, и тот пискнул. Через пару секунд с едва слышным гулом короб начал выдувать прохладный воздух.

– Так лучше?

Я медленно кивнула.

– Прекрасно. А теперь мне пора бежать. Уже опаздываю. Кое-какие дела я могу делать и из дома, так что вернусь днем. Хорошо? Если захочешь что-нибудь себе приготовить, то в холодильнике полно еды.

И снова в его глазах я уловила беспокойство.

– Не забудь поесть. И обязательно звони мне, если что.

Я занялась рисованием. Мне нравилось теряться в белых листах, давать жизнь уникальным образам. Для меня это не только развлечение – это необходимость, интимный, молчаливый способ спрятаться от мира и окружающего хаоса. Рисование помогало мне почувствовать себя. В Канаде я вооружалась блокнотом и карандашом и делала наброски всего, что видела: листья, горы, пунцовые леса, грозовое небо, дом в снегу и два ясных глаза, похожие на мои…

Ресницы задрожали, сжалось горло, дыхание сбилось. Я сдавила в пальцах сангину, ощущая внутри себя темноту, которая вибрировала какое-то опасное мгновение. Как дикое животное, мрак принюхивался ко мне, собираясь поглотить, но я сидела неподвижно, притворившись мертвой, и не позволила ему собой завладеть.

Мгновение спустя, подталкиваемая невидимой силой, я подцепила пальцем пару страниц и перевернула их.

И встретила его взгляд, запечатленный на бумаге. Долго смотрела на него в тишине, не смея провести пальцами по рисунку.

Именно это я испытывала всякий раз – неспособность улыбнуться, иногда даже дышать, нежелание представлять будущее, жизнь без него, поэтому и искала его повсюду. И видела его только во сне.

Он говорил мне: «Будь стойкой, Айви!» Боль, которую я испытывала, была такой реальной, что я хотела остаться там с ним, в мире, где мы могли по-прежнему быть вместе.

И все же я успевала дотронуться до него. Коснуться на мгновение, пока темнота не забирала его, и тогда я просыпалась, хватая ртом воздух, протягивая руку и все еще чувствуя тепло, которое в реальной жизни больше никогда не почувствую.

Джон вернулся домой после полудня.

Когда он зашел поздороваться, галстук на нем был ослаблен, а рубашка расстегнута на несколько пуговиц.

– Айви, я верн… О господи! – В удивлении он распахнул глаза. – У тебя здесь как в морозильнике!

Я подняла голову от скетчбука и посмотрела на него. Для меня в самый раз.

– Привет!

Джон поежился и посмотрел на кондиционер, который с напором выдувал холодный воздух.

– Пингвинам бы у тебя понравилось. На сколько градусов ты поставила?

– На десять, – простодушно ответила я.

Джон был изумлен, а я не видела в этом ничего особенного. Мне было очень хорошо, правда, руки покрылись гусиной кожей, но я надела толстовку.

– Ты думаешь, что не замерзнешь?

– Думаю, что не растаю.

– Ну ладно. Надеюсь, ты не собираешься держать его включенным всю ночь?

Именно это я и собиралась сделать. Но Джону об этом лучше не знать, поэтому я промолчала и вернулась к рисунку.

– Ты хотя бы поела? – спросила он, вздохнув.

– Да.

– Отлично.

Бросив удрученный взгляд на кондиционер, Джон пошел к себе переодеваться.

Мейсон не появлялся весь день. Он позвонил отцу и предупредил, что будет ужинать у друга. Они компанией собрались у него дома и делали какой-то проект для школы. Я слышала, как они с Джоном долго спорили, и впервые за все время спросила себя: «А где мама Мейсона? Почему Джон никогда о ней не упоминал?»

Я знала, что он отец-одиночка, но в таком большом доме особенно ощущалось отсутствие женщины. Казалось, будто какой-то фрагмент жизни стерли ластиком и на его месте проглядывал выцветший след.

– Сегодня вечером мы с тобой опять остаемся вдвоем, – сообщил Джон, появившись на пороге комнаты. На его улыбке лежала тень огорчения.

Кто знает, может, он привык расстраиваться из-за Мейсона?

Интересно, часто ли он ждал его по вечерам в пустом доме, чтоб хотя бы перед сном перекинуться парой слов? Часто ли оставался в одиночестве? Я всем сердцем надеялась, что ответ – нет, очень редко.

– Ну что, все взяла? – спросил меня Джон следующим утром.

Я кивнула, не глядя на него, пристегивая бейсболку к лямке рюкзака. Хотела бы я разделить его энтузиазм, если бы была способна выразить хоть какие-нибудь чувства.

– Мейсон покажет тебе, где какие классы.

Я сильно в этом сомневалась.

– До школы идти довольно далеко, но не волнуйся, вы поедете вместе на машине.

Я резко вскинула голову. Вместе?

– Спасибо, – сказала я, – я лучше пойду пешком.

Джон поднял брови.

– Пешком – это очень долго, Айви! К чему такие сложности? Мейсон ездит в школу на машине. Так лучше, поверь мне. И потом, мне бы хотелось, чтобы он тебя проводил.

Я нахмурилась.

– Не хочу, чтобы ты ходила по улице одна, – добавил он, отвечая на мой немой вопрос.

– Почему? Я не потеряюсь, – сказала я спокойно.

Джон прекрасно знал, как хорошо я ориентируюсь даже в малознакомых местах. Но, похоже, мои слова его не убедили или он сделал вид, что ничего не услышал.

– Вот и Мейсон! – радостно воскликнул он, словно перекрывая возможные возражения.

Шум шагов по лестнице возвещал о появлении героя на сцене.

– В этом нет ничего ужасного, поверь. Я уверен, что вы подружитесь.

Как бы не так.

Джон ласково потрепал меня по плечу. Я одарила его прощальным взглядом, прежде чем выйти и подойти к машине на подъездной дорожке.

Я села на переднее сиденье, наклонив голову и стараясь не смотреть на Мейсона. Идея ехать вместе с ним не вызывала у меня восторга, но тем не менее я пристегнула ремень и положила рюкзак в ноги, планируя не обращать на Мейсона внимания.

Гравий зашуршал под колесами, пока мы подъезжали к воротам. В зеркале заднего вида я увидела Джона на террасе, он глядел нам вслед.

Потом я стала смотреть в окно. Мимо проплыли подростки на велосипедах, закусочная на колесах, возле которой было полно людей, собиравшихся позавтракать. Кто-то шел с пляжными зонтами под мышкой. На дальнем плане мелькал океан. В Санта-Барбаре все люди казались очень расслабленными. Может, именно благодаря жаре и солнцу здешние жители были такими приветливыми? Жаль, что эта черта мне несвойственна.

Когда машина остановилась, я подумала, что мы уже приехали, но увидела лавочку для художников и поняла, что мы буквально минуту назад отъехали от дома.

– Выходи.

Я захлопала глазами и повернулась к Мейсону. Он смотрел прямо перед собой на дорогу.

– Что? – спросила я, думая, что ослышалась.

– Выходи, говорю, – повторил он, наконец повернувшись.

Я с недоумением вытаращилась на него. Взгляд, которым он меня пробуравил в ответ, был таким огненным, что я без дополнительных слов поняла: если не выйду сама, он мне поможет. И не хотелось даже думать, как именно.

Торопливо отстегнув ремень безопасности и прихватив рюкзак, я вылезла из машины. Едва успела захлопнуть дверцу, как машина с мягким гулом умчалась дальше по дороге.

Я осталась стоять посреди тротуара и смотреть ей вслед под палящими лучами солнца.

Когда через полчаса я вошла в дверь школы, на мне была кепка, повернутая козырьком назад, а по спине ручейками стекал пот.

Даже не знаю, как я добралась всего за тридцать минут. Приходилось часто останавливаться и спрашивать дорогу, пока наконец я не увидела флаги на здании, похожем на школу.

Какой-то парень пихнул меня плечом и остановился, чтобы на меня посмотреть, но я не обернулась, потому что была слишком злая и ни на кого не обращала внимания.

Вот было бы здорово, если бы на тачку Мейсона нагадили чайки, стайка эдак из десяти-пятнадцати птичек. Эта мысль немного меня взбодрила, пока я шла по широкому коридору.

Я с трудом пробиралась сквозь толпу старшеклассников с рюкзаками и сквозь сумбур голосов, надо сказать, оглушительный.

В моей прежней школе не было никаких кружков, факультативов и спортивных команд. Хорошо, хоть какая-никакая столовая имелась. Поварихой там работала женщина настолько угрюмая, что давала повод заподозрить ее в родстве с местным гризли. В наше сонное царство редко приходили новенькие, а зайдя сюда, я как будто попала в адский муравейник – суета и сутолока.

Черт возьми, как они тут учатся?

Кто-то останавливался, чтобы на меня поглазеть. Любопытные взгляды скользили по моей одежде и кепке, надетой задом наперед, им будто казалось странным то, что я ношу, или то, как я это ношу.

Я избегала встречаться с кем-нибудь глазами и упрямо двигалась сквозь толпу прямиком в секретариат, где получила ключик от шкафчика. Я с трудом нашла его в толкотне и, когда открыла дверцу и спрятала за ней лицо, в очередной раз пожалела, что нахожусь не в лесу. Тяжело вздохнув, я сняла кепку.

В ту же секунду меня накрыла тень, за спиной дрогнул воздух.

– Смотри не попадайся мне под ноги.

Я обернулась вовремя, чтобы увидеть Мейсона, который проходил мимо. Кровь вскипела у меня даже в кончиках пальцев.

Ну конечно, ведь после того, как он бросил меня посреди улицы, по-прежнему существовала опасность, что я буду маячить перед его величеством Хамом Первым.

– Иди ты к черту! – прошипела я злобно, хлопнув дверцей шкафчика.

Мейсон остановился, но я не видела выражения его лица, потому что уже пошла в противоположную сторону.

Никогда не подумала бы, что моя первая фраза, обращенная к сыну Джона, будет звучать как предложение отправиться в ад.

В классе я села подальше от доски, возле окна.

Учительница представила меня, попросив встать и высматривая что-то в своем журнале.

– Доусон-Сити не близкий край, да? – заметила она, объявив всем, что я приехала из Канады. – Ну что ж, добро пожаловать к нам, мисс Нолтон… – Она споткнулась на следующем слове, и я почувствовала, как у меня от напряжения немеет шея. – Нолтон А…

– Айви, – опередила я, – можно просто Айви.

Учительница поправила очки и улыбнулась.

– Хорошо, Айви! – Сложив руки, она попросила меня сесть. – Мы рады, что теперь ты учишься у нас. Если тебя интересуют курсы или кружки, подойди ко мне, с радостью поделюсь информацией.

Когда начался урок, все мало-помалу перестали на меня пялиться. Только парень, сосед по парте, никак не мог оторваться от значка в виде медвежьей лапы на моем рюкзаке.

До конца уроков я не видела Мейсона. А когда заметила его в конце коридора, окруженного толпой девчонок и парней, то отчетливо поняла, что у меня с этим человеком не может быть ничего общего. И эта мысль мне понравилась.

– Эй! – послышался мужской голос. – Красивый у тебя значок.

Я выглянула из-за дверцы шкафчика и увидела знакомое лицо.

– Ты Айви, верно? – Парень мне улыбнулся. – Я Трэвис. Мы познакомились в доме Мейсона, помнишь?

Вряд ли я могла забыть, как опозорилась…

Я кивнула и, не зная, что еще сделать, отвернулась. Наверное, он понял, что я не болтушка, поэтому сделал следующую попытку:

– Тебя трудно не заметить в нашей толпе.

Молодец, еще раз подчеркнул, что у меня не калифорнийский вид.

– Я увидел тебя со спины и сразу понял, что это ты.

– Понятно. Даже не знаю, хорошо это или плохо, – пробормотала я.

– Мейсон такой идиот, – продолжил Трэвис, и в этом мнении мы с ним сходились. – Он мне не сказал, что ты к ним переехала. Я не знал, что у него есть кузина, да еще из…

– Подожди, – перебила его я. – Что?

– Знаю, звучит странно, ведь мы с ним друзья, это каждый подтвердит. Ну ничего, зато мы теперь знакомы.

– Погоди секундочку, – процедила я сквозь зубы. – Чья я кузина?

Трэвис растерянно посмотрел на меня, потом покосился на Мейсона в конце коридора.

– Ой…

Казалось, он сообразил, в чем дело.

– Я понял… Слушай, ты не должна смущаться. Просто Мейсон суперпопулярный чувак, и…

Я со всей силы хлопнула дверцей шкафчика. От неожиданности Трэвис часто заморгал, а я даже не успела извиниться перед ним, потому что уже быстрым шагом шла к парню, который нагло вторгся на мою личную территорию.

Глава 3

Компромисс

«Думаю, Мейсон тебе бы очень понравился, – как-то сказал Джон, с улыбкой глядя на мои испачканные руки и коленки. – Он тоже любит играть в грязи. Маленькая катастрофа, прямо как ты. Вы точно подружились бы».

«Как дьявол и святая вода», – подумала я, пока гигантскими шагами догоняла Мейсона. Несмотря на то что я летела за ним со скоростью коршуна, он удосужился заметить меня, только когда я подошла к нему вплотную.

– Мне хотелось бы знать, – процедила я сквозь зубы, – по какой причине ты всем рассказываешь, что я твоя двоюродная сестра.

На лице Мейсона не дрогнул ни один мускул, дверца его шкафчика закрылась почти бесшумно. Он запрокинул голову, верхняя губа презрительно изогнулась.

– Я тут ни при чем.

Его голос – укол булавкой в ухо, хотя у Мейсона был красивый тембр – теплый, мягкий и глубокий, как у взрослого мужчины. У меня по телу от него побежали мурашки, и это почему-то ужасно меня раздражало.

Он собрался снова открыть дверцу, как будто игнорируя меня, но я прижала створку рукой.

– А вот и нет. – Я смотрела на Мейсона снизу вверх с вызовом, и он сжал челюсти.

– Думаешь, я хочу иметь к тебе какое-то отношение? – Еще один укол в сопровождении стрел, которые летели из его глаз в мои.

Мейсон шагнул в сторону, на сей раз с силой толкнув дверцу, и пошел прочь.

Он оставил меня в опустевшем коридоре. И в этот момент я поняла, что мне порядком надоело который раз видеть, как он уходит, сказав напоследок что-нибудь едкое.

Когда я пришла домой, то обнаружила его машину в глубине аллеи.

Как только я вошла, Джон удивленно спросил, почему мы не вернулись вместе.

– Айви не захотела, – быстро ответил Мейсон где-то за моей спиной, впервые за все время произнеся мое имя, – сказала, что предпочитает ходить пешком.

Я бросила на него раскаленный взгляд, чтобы он не болтал глупостей. Вот бы двинуть ему хорошенько… Однако сейчас кое-что другое имело для меня гораздо большее значение. Повернувшись к Джону, я строго спросила:

– Почему ты всем говоришь, что я твоя племянница?

В гостиной повисла тишина. Джон выглядел удивленным, потом на его лице появилось виноватое выражение, и я поняла, что это именно он тогда сказал Трэвису, кем я ему прихожусь.

Удивительно, но Мейсон повернулся и ушел. Я была уверена, что он останется послушать.

– Я сам собирался тебе сказать.

Несомненно, меня интересовала причина. Джон знал, как я дорожу своей идентичностью и тем, кто я и откуда. Но, несмотря на это, он меня обманул.

– Понимаю, ты, наверное, со мной не согласишься. Точнее, я уверен, что не согласишься… Но я решил, что так будет безопаснее.

– Безопаснее для кого?

– Для тебя.

Джон посмотрел мне в глаза, и я догадалась, о чем он думает.

– Люди будут задавать меньше вопросов, зная, что ты моя племянница. Они не станут спрашивать, что ты здесь делаешь, и не будут распускать о тебе слухи. – Джон нервным движением потеребил кадык. – Прости, что не посоветовался с тобой. Стоило сразу же это с тобой обсудить, как только ты приехала.

– Ты не должен так меня представлять, – возразила я ему, – ты же прекрасно знаешь, меня не волнует, что обо мне думают или говорят.

– Знаю, Айви, но здесь не Канада. – Голос Джона зазвучал увереннее, словно обсуждение этой темы придало ему решимости. – Ты здесь не в своем бревенчатом доме. До центра города отсюда не десятки километров. Новость о твоем отце уже облетела континент, и почти сразу сюда приезжаешь ты – именно из Канады, именно из Доусона, и ко всему прочему фамилия у тебя Нолтон.

– Джон…

– Твой папа просил меня защищать тебя, – возбужденно перебил он, игнорируя мой оклик. – Он был моим лучшим другом и просил не оставлять тебя одну. И я ему пообещал, Айви. Если так ты будешь в большей безопасности, тогда…

– Джон! – чуть ли не крикнула я, сжимая кулаки. – У меня его нет!

Мои слова прогремели в тишине гостиной.

Руки чуть задрожали, хотя я изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Я вспомнила больничную палату, мужчин в пиджаках и галстуках, которым я говорила то же самое, писк аппаратуры, который только что оборвался… Я смотрела и не видела их. Мой крик боли повис занавесом между мной и миром.

– Помнишь тех людей? – с горечью в голосе спросил Джон.

Я отвела глаза в сторону, и он добавил:

– Они приходили по твою душу, между прочим.

– Это были федеральные агенты, – сказала я, заталкивая обратно едкий комок волнения, поднимавшийся из груди, – они хотели знать, где искать эту штуку. «Не лги, – сказали, – он не мог так просто раствориться в воздухе». Наверное, они думали, что папа оставил его мне, но это не так. Я им сказала, что, кроме моего имени, папа мне ничего не оставил. Я думала, ты об этом знаешь.

Джон погрустнел. Видимо, в эту минуту подумал о своем лучшем друге.

– Я не осмелился спросить у твоего отца, где он его хранит, – тихо сказал он. – Я ждал, что он скажет мне что-нибудь, намекнет, даст какую-то подсказку, но он сказал только: «Защити Айви!»

Джон снова схватился за кадык, и я снова отвела от него взгляд.

– «Забери ее к себе, продолжи за меня то, что я больше не могу делать», – вот что он сказал. Но, Айви, учти, что не только правительство интересуется изобретением твоего отца. Теперь, когда все знают, куда он уехал, уволившись с работы, и знают, что у него осталась дочь, тебя могут начать искать совсем другие люди. – Выражение лица Джона изменилось. – Те, которые подумают, что он оставил его тебе.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – заявила я.

– Все ты понимаешь, Айви, – ответил Джон серьезно. – Пойми, ты больше не среди заснеженных равнин. Мир не стеклянный игрушечный шар. Кто-то готов подделать документы, чтобы добраться до тебя, думая, что у тебя есть ответы на их вопросы.

– Не преувеличивай, пожалуйста, – сказала я более спокойным тоном, стараясь снизить накал разговора, – папа не был таким уж знаменитым.

– Не был знаменитым? – переспросил изумленный Джон.

– Разве раньше о подобных изобретениях рассказывали в новостях? Его имя никто не знал. Ведь так?

Я старалась убедить его не впадать в крайности, ведь это просто смешно. Однако Джон покачал головой, уверенный в своей правоте.

– Ты не представляешь, каким ценным специалистом считался твой отец.

Определенно, мы с Джоном находились на разных полюсах. Для меня история с изобретением представлялась чем-то далеким и давно забытым, ведь все началось и закончилось до моего рождения. Я не могла серьезно относиться к страхам Джона. Неужели кто-то и правда может меня искать?

– Значит, ты думаешь, что, если будешь рассказывать всем, что я твоя племянница, это удержит злоумышленников на расстоянии? – решила я на секунду допустить такую абсурдную мысль. – Если кто-нибудь захочет докопаться, ему достаточно узнать мою фамилию.

– Я в этом не сомневаюсь. – Джон смотрел на меня растерянно. – Я не могу держать тебя в хрустальной клетке или отнять у тебя идентичность. Никогда не зашел бы так далеко, потому что знаю: ты взбунтуешься. – Джон подошел ко мне. – Я знаю тебя, Айви, знаю, что́ для тебя важно. Но если, действуя так, я могу чувствовать себя поспокойнее, не вижу причин этого не делать, по крайней мере сейчас. Живущие в нашем районе, увидев тебя выходящей из моего дома, будут знать, что ты моя племянница, и никто не станет уточнять, что за иностранка поселилась у Джона. Ты удивилась бы, узнав, насколько быстро здесь разлетаются слухи. Даже если эта мера кажется смешной, чем меньше говорят о тебе, тем мне спокойнее.

Вот почему на его лице появилось беспокойное выражение, когда я сказала, что вышла прогуляться. Вот почему он хотел, чтобы в школу я ездила вместе с Мейсоном. Джон опасался, что маленький некролог в газете может вызвать ко мне интерес со стороны тех, кто знал имя моего отца.

Хотя… меня воспитал человек, который ходил на охоту и рубил дрова на заднем дворе, чьи руки огрубели от мороза. О его инженерном прошлом я ничего не слышала.

– Всего-навсего маленькая предосторожность, – подвел итог разговору Джон. – Ты не почувствуешь никаких неудобств, обещаю. Мне кажется, я немного прошу.

Взгляд Джона снова стал ясным и теплым. И я подумала, что могу согласиться с ним хотя бы в этот раз. Он столько для меня сделал. В конце концов, его просьба и правда пустяк. Мне и самой хотелось оставаться незамеченной, поэтому я опустила голову и кивнула.

Джон с облегчением улыбнулся. Получается, всего лишь одним кивком я обрела дядю и кузена, пусть и очень неприятного.

Весь остаток дня Джон пребывал в прекрасном настроении. Он предложил сходить со мной в магазин и купить учебники, приготовил для меня сэндвич с авокадо на полдник, оставил на моем письменном столе детский гель для душа с сосновым запахом, с хорошеньким бобром на упаковке. Когда я состроила рожицу, он поднял указательный палец и шутливо подмигнул.

Мейсон, наоборот, не показывался. До ужина он сидел в своей комнате.

– Какие планы на этот вечер? Чем хотите заняться? – спросил Джон за столом. – Можем посмотреть какой-нибудь фильм. О, кстати! – Он резко повернулся ко мне. – Я собрался перекрасить комнату с домашним кинотеатром. Думаю, ты могла бы мне помочь. Что скажешь? – Джон улыбнулся. – Уж ты-то точно дружишь с кисточкой.

– Я сегодня иду гулять, – твердый голос Мейсона вмиг стер радость с лица его отца.

– Да? – переспросил Джон тоном, в котором звучала надежда на ответное «нет».

– Ага, – произнес Мейсон, не поднимая глаз от тарелки. – Но я не поздно вернусь.

Я тянула воду из стакана, пока Джон спрашивал, с кем встречается сын. Я подумала, что его расспросы раздражают Мейсона, однако тот ответил ему спокойно:

– Со Спенсером и другими ребятами с его потока.

– А, старина Спенсер… – довольно улыбнулся Джон. – Как у него дела в колледже? Пусть передаст от меня привет маме. Не уверен, но, кажется, я видел ее на заправке пару недель назад. Она до сих пор платиновая блондинка?

Я украдкой наблюдала за Мейсоном, когда он отвечал. Странно было видеть его таким общительным. Когда он смотрел на отца, его темные глаза блестели, как новые монеты.

Мы впервые ужинали втроем.

– Кажется, у него все в порядке. Но сегодня узнаю подробности.

– Ты мог бы взять с собой Айви. Прогуляетесь, заодно познакомишь ее со Спенсером и компанией.

– Нет! – взвизгнула я и, чувствуя на себе взгляд Джона, поспешила смягчить резкий ответ: – Спасибо, но я устала и, пожалуй, пойду спать.

Было жаль в очередной раз отвечать «нет» на предложение Джона, но от одной мысли провести вечер в обществе его сына и подобных ему парней у меня сосало под ложечкой.

Мейсон рассказал отцу о поединке, который состоится в конце месяца, и разговор на этом закончился.

После ужина я вызвалась вынести мусор. И пока катила по дорожке бак, вспомнила огорченный взгляд Джона и вздохнула.

Со стесненным сердцем я подняла лицо к небу и потерялась в нежной голубизне. И опять не могла не подумать о доме. По вечерам наш лес превращался в лабиринт света и ледяных слез. Снег мерцал, как покрывало, усыпанное алмазами. И в определенный момент, около полуночи, небо становилось невероятно синим. Озеро отражало его, как идеально гладкое зеркало, казалось, земля усеяна звездами – инопланетный пейзаж. Если ни разу не видел, трудно такое представить…

– …Ты что, глухая?

Кто-то пихнул меня в бок. Не грубо, но от неожиданности я уронила бак, из которого вывалился мешок с мусором. Не надо и смотреть, чтобы понять, кто этот нахал. И не было необходимости вслушиваться в его слова. Одно его присутствие автоматически портило настроение.

– Слушай, в чем твоя проблема, а? – рявкнула я, поднимая глаза на этого высокомерного типа, стоявшего рядом со мной.

Так бы и напялить ему на голову этот мешок с мусором… Его зрачки буравили во мне дырку.

– Ты моя проблема.

Да неужели? Как интересно.

– Если думаешь, что это я захотела приехать сюда, то у тебя не все в порядке с головой. Если б я могла вернуться назад, будь уверен, меня бы здесь не было.

– Тогда я тебя обрадую: ты скоро вернешься назад, – ответил Мейсон, стоя все так же неподвижно. – На твоем месте я не разбирал бы чемоданы.

Его наглость действовала мне на нервы. Может, он надеялся меня запугать? Но я привыкла иметь дело со зверями и поопаснее.

– Не думаешь же ты, что я захочу остаться здесь с тобой? Ха! Еще несколько дней назад я даже не помнила о твоем существовании.

Мои слова произвели нужный эффект: его веки сузились, черты красивого лица еле заметно исказились, цвет зрачков словно стал гуще, в них будто бы промелькнуло подтверждение какой-то давней мысли.

– Конечно, нет. С чего бы тебе меня помнить? – прошипел он со злостью, которая меня задела.

Я смотрела на него исподлобья, не понимая, что он хочет этим сказать.

У тротуара остановилась машина. Стекло опустилось, и в окошке показалось личико улыбающейся девушки.

– Чао! – крикнула она Мейсону.

На голове у нее была яркая бандана, губы блестели от помады, как леденцы.

– Эй, Крейн! – прокричал парень, сидевший за рулем. – Давай запрыгивай быстрее!

Мейсон повернулся к ним, сощурив глаза, словно прорезая взглядом вечерний воздух. Враждебность на его лице плохо сочеталась с улыбкой, тронувшей уголки губ.

– Ну чего ты? Едешь или как? – снова крикнул парень, которого, я была почти уверена, и звали Спенсером.

Заметив меня, парень подмигнул.

– А ты кто такая?

– Никто, – ответил Мейсон, – клининг-сервис.

Он забрался на заднее сиденье, подвинув пакеты и свертки. Девушка подняла стекло, и в отражении окошка я успела увидеть свое возмущенное лицо, прежде чем Спенсер нажал на газ и машина укатила.

А я осталась стоять на тротуаре с мусорным мешком у ног.

Минуточку… Я не ослышалась? Он представил меня уборщицей?

Глава 4

Невыносимое сосуществование

Если и было в Калифорнии что-то более отвратительное, чем жара, то это Мейсон.

В последующие дни я не раз подумывала о том, чтобы подарить Джону купон на ДНК-тест – для проверки отцовства. Теперь, когда я поняла, что представляет из себя его сыночек, подобная процедура была бы нелишней. Несмотря на их внешнее сходство, я не могла поверить, что у них общие гены.

По крайней мере, я избавила себя от риска ездить с ним в одной машине. После того случая я выходила из дома пораньше, а Джону сказала, что хочу прогуливаться по утрам. В историю со злоумышленниками по-прежнему не верилось, но если надо найти компромисс, то и у меня должно быть хотя бы немного свободы.

Мейсон, наоборот, стал меня игнорировать.

Дома я видела его редко, а в школе он всегда держал дистанцию, окруженный шумной компанией. В общем, обитал где-то далеко, на расстоянии в десятки световых лет. Это обстоятельство, понятное дело, не могло не радовать.

– Мисс Нолтон…

Я часто заморгала. Уроки уже закончились, поэтому я удивилась, обнаружив перед собой секретаря канцелярии. Я взглянула на нее из-под кепки с лосем и кашлянула.

– Я хочу напомнить, что вы еще не предоставили нам свой полный учебный план. В неделе у вас должно быть определенное количество учебных часов. Рекомендую добрать их как можно быстрее. Вот список факультативных предметов. Поскольку вы уже определились с обязательной образовательной программой, у вас есть возможность выбрать любой дополнительный предмет.

– У вас есть курс по искусству? – спросила я не без интереса, просматривая протянутый листок.

Секретарь поправила очки.

– Конечно. Кружок по рисованию. Занятия проходят утром. Если хотите туда записаться, следует сначала поговорить с преподавателем – мистером Брингли.

Вообще-то я не планировала записываться ни в какой кружок, но подумала, что рисование меня устроит, раз нельзя иначе. Хорошо, что не приходилось выбирать между национальной экономикой и китайским.

– А где находится аудитория? – спросила я, сложив листок и засовывая его в карман.

– В корпусе «В», на втором этаже, – ответила она деловито. – Лучше выйти в эту дверь. Пройдете через двор и упретесь в соседний корпус. Он вам и нужен. Дверь с правой стороны, но не первая, а вторая. Будьте внимательны, второй этаж, в глубине… Хотя знаете, лучше я попрошу кого-нибудь вас проводить.

Она наклонила голову, выискивая кого-то в коридоре у меня за спиной, и жертва быстро нашлась.

– Крейн!

Только не он!

– Да, вы, подойдите-ка сюда! – крикнула она непререкаемым тоном.

– Спасибо, не стоит, я сама найду! Вы хорошо объяснили, правда.

– Нет-нет, лучше, чтобы кто-то показал вам дорогу.

– Ну почему именно он?

Видимо, мой голос прозвучал слишком резко, потому что секретарь нахмурилась.

– Разве Мейсон Крейн не ваш родственник? Уверена, моя просьба его на затруднит.

«Как раз наоборот», – подумала я, глядя на Мейсона, который шел к нам с видом человека, который предпочел бы нашему обществу простреленное колено.

Эх, Джон, все из-за тебя.

Секретарь спросила Мейсона, может ли он меня проводить. Он не повернулся ко мне, но я услышала, как он неохотно согласился.

– Очень хорошо, – повернулась ко мне секретарь. – Если выберете этот курс, пожалуйста, сообщите мне.

Я зашагала по коридору, не дожидаясь Мейсона. Это унизительно – представлять, что я плетусь за ним, как несмышленая первоклашка. Я услышала его шаги позади теперь уже в пустом коридоре. Когда я открыла плечом внешнюю дверь, то заметила его отражение в стекле.

– Когда же ты перестанешь путаться у меня под ногами!

– Ты можешь идти куда хочешь, мне не нужна твоя помощь.

– А мне кажется, нужна. Здесь сложнее, чем в лесу.

Я резко остановилась, осматриваясь. Секретарь сказала, что аудитория располагается в соседнем здании, но тут стояли два корпуса. Не имея представления, куда идти, я решительным шагом направилась к левому зданию.

– Это не там, – услышала я у себя за спиной голос Мейсона.

«Интересно, – подумала я, – есть ли вероятность, что он попадет под школьную газонокосилку?»

Когда я добралась до входа в левое здание, теперь вполне уверенная в себе, он подошел ко мне. Над моим плечом протянулась рука и уперлась в дверь. Я увидела его загорелые пальцы прямо у себя перед носом. В них чувствовалась сила.

– Я же сказал, это не здесь, – прогудел он мне в ухо.

Я посмотрела на наши отражения в стекле двери. Я видела только грудь Мейсона, его подбородок и макушку своей головы. Прежде чем поняла, что волосы шевелятся от его дыхания, я повернулась, чтобы гневно на него посмотреть.

– Не лучше ли тебе уйти?

– Слушай, не беси меня. Я не собираюсь таскаться за тобой по всей школе.

– Тебя об этом никто не просил, – съязвила я.

Его поведение меня нервировало. Разве не он сам просил держаться от него подальше?

– А я думаю, что меня все-таки попросили, – ответил он тоном человека, который изо всех сил пытался сохранять спокойствие.

Мейсон буравил меня взглядом и казалось, вот-вот придушит.

– Ну это была не я.

Я попыталась снова дернуть дверную ручку, но он не позволил. Мейсону не нужно было навязывать себя, чтобы проявить свою волю: он был гораздо сильнее меня, гигант. Он был воплощением силы и решительности, его тело излучало пусть нервную, но уверенность. Страха перед ним у меня не было, но в то же время его близость вызывала во мне необычное напряжение.

– Если бы меня попросила ты, меня бы здесь не было.

Я выдержала его взгляд и прикусила язык. Мы молча попикировались взглядами, так что воздух вокруг нас чуть ли не трещал от высокого напряжения. Впервые я пожалела о своей симпатии к мальчику на фотографиях, которые мне показывал Джон.

– Ну все, хватит. Иди за мной, – приказал он тоном, не допускающим возражений.

Я попыталась было что-то сказать, но Мейсон бросил на меня предостерегающий взгляд. Мне пришлось подчиниться – плестись за ним, пока он шел к другому зданию.

Когда мы подошли к нужному корпусу, я уже во всех красках представила альтернативный способ закончить наш неприятный разговор: Мейсон, как заяц, скакал зигзагами по школьному двору, а у меня в руке было ружье…

Он остановился у лестницы и кивком указал на верхний этаж.

– Тебе туда. Вторая дверь справа.

Я попыталась обойти его, не поднимая головы, но он схватил меня за плечо.

– Смотри не заблудись.

Дернув плечом, я скинула его руку, наградив наглеца неодобрительным взглядом, вобравшим всю мою неприязнь.

Не поблагодарив, я начала подниматься по лестнице, чтобы поскорее уйти от него подальше, и только тогда он двинулся к выходу. В голове у меня звучал его голос, избавиться от которого никак не получалось. Сильный, навязчивый, он заполнил все уголки моей черепной коробки.

И как вообще я надеялась ужиться с таким типом под одной крышей?

Я сжала лямку рюкзака, стараясь освободиться от неприятных мыслей. Попробовала сосредоточиться на том, что надо сделать. И наконец добралась до второго этажа.

Вторая дверь справа оказалась открыта. Аудитория была большая, с широкими окнами и жалюзи. Рядком стояли мольберты. Сверкающий пол и приятный лимонный запах говорили о том, что совсем недавно здесь сделали уборку.

От моих осторожных шагов по аудитории разлетелось легкое эхо. Осматриваясь, я вдруг услышала:

– Извини, ты не поможешь мне?

Я обернулась на мужской голос.

Из-за большого рекламного плаката появилась пара рук, с трудом удерживающая его. Уборщик?

– Решил вот навести здесь порядок, а обратно повесить постер не могу. Наверное, старость сыграла со мной злую шутку.

Конечно, это была ирония, потому что голос и гладкие пальцы без морщин выдавали в говорящем еще вполне молодого человека.

Я промолчала в ответ и подошла помочь.

Ухватившись за рамку, мы кое-как повесили эту огромную фотографию на два крючка, торчавшие в стене.

– Спасибо, – сказал мужчина. – Он мне нужен, чтобы мотивировать учеников. Порой, чтобы создать шедевр, достаточно правильного настроения.

На постере была запечатлена художественная выставка: перед многочисленными картинами толпились посетители.

Мужчина посмотрел на меня с интересом и спросил:

– Каким ветром тебя к нам занесло?

Я смущенно отвела взгляд. Вдруг по какой-то абсурдной причине я ощутила себя здесь совершенно случайным человеком.

Какое отношение такие, как я, имеют к кружку, в котором ведутся групповые занятия, где культивируются взаимная поддержка и командная работа?

– Да в общем случайно, – пробормотала я, – просто проходила мимо.

Я быстро пошла к двери, надвинув кепку на нос.

– Хочешь записаться в кружок?

Своим вопросом мужчина показал, что видит меня насквозь. Он словно бы меня разоблачил и заставил остановиться.

И только когда я наконец посмотрела на этого человека, поняла, что ошиблась: уборщики не носят на работе льняные рубашки.

У мистера Брингли, преподавателя, были светлые волосы, уверенный проницательный взгляд лучистых глаз, которые ярко сверкали на загорелом лице цвета янтаря. Рукава рубашки он закатал до локтей. На пальцах были темные пятна, которые поначалу я приняла за следы пыли, но теперь-то поняла, что они от черного угольного карандаша.

– Ты ведь рисуешь, да? – спросил он, застав меня врасплох.

Как он догадался?..

– У тебя мозоль на среднем пальце правой руки. Я заметил ее, когда ты помогала мне с плакатом. Вполне типичная для человека, который слишком сильно нажимает на карандаш, проводя им по вертикальной поверхности. – Он простодушно улыбнулся. – Такая есть у многих художников.

Я робко посмотрела на Брингли, и он склонил голову набок.

– Как тебя зовут?

– Айви, – пробормотала я, – Айви Нолтон.

– Айви, – повторил он, словно хотел запомнить мое имя. – Как у тебя обстоят дела с учебной программой?

На обратном пути я зашла в лавку художника.

Брингли снабдил меня списком необходимых материалов, к тому же мою коробку для рисования следовало пополнить парой пустых холстов.

Пожилой владелец магазинчика был рад моему возвращению.

– О, красавица! – поприветствовал он меня, когда я вошла. – Добрый день!

Он спросил мое мнение о сангине и, кажется, был рад узнать, что я уже ее попробовала.

Купив что нужно, я пришла домой, где поставила холсты у стола в прихожей.

Из гостиной раздавался голос Джона. Я сняла рюкзак и зашла с ним поздороваться. Джон разговаривал по телефону, подперев рукой подбородок и нахмурив лоб.

– Понимаю…

Он заметил меня и кивнул.

– Да, конечно, – пробормотал он в трубку, и лицо его стало серьезным, – это необходимо сделать. Сколько дней это займет?

Я положила рюкзак на диван и подошла к нему.

Он поднес телефон к другому уху и поднял левую руку, чтобы взглянуть на часы.

Я знала, что Джон занимает должность финансового консультанта в крупной инвестиционной компании, но работающим видела его впервые.

– Хорошо. Перезвоните мне, пожалуйста, как только договоритесь о встрече. Свяжитесь с офисом и сообщите клиенту о переносе совещания.

Джон закончил разговор. Прежде чем я успела спросить его, все ли в порядке, он, нахмурившись, начал просматривать электронные письма.

– Привет, Айви, – сказал он, снова взяв мобильник.

Он разговаривал по телефону почти час, потом зашел на кухню, чтобы выпить молока.

– Извини, – сказал он, с усталым видом опустившись на высокий стул у барной стойки.

Рукава рубашки были закатаны до локтей, но от этого Джон выглядел не менее элегантным. Я наблюдала за ним с легким любопытством, потому что не привыкла видеть его таким.

Джон всегда казался мне скромным и простым человеком, как мы с папой. До того момента, пока я не увидела его дом и безупречные костюмы, в которых он выходил каждое утро. А теперь услышала, как деловито и профессионально он общается по телефону.

– Хочу обсудить с тобой один важный момент, – начал он, проводя рукой по волосам. – Дело в том, что время от времени мне приходится уезжать из дома в короткие командировки. Обычно они длятся пару дней, не больше. Когда происходит несколько транзакций, необходимо внимательно следить за всеми операциями лично. – Он вздохнул. – Буквально час назад выяснилось, что клиент в последнюю минуту решил перенести запланированную на эти выходные встречу в Феникс. Мне сообщил об этом его агент. К сожалению, я вынужден лететь в Техас, не могу отказаться…

– Джон, – спокойно сказала я, расслышав напряжение в его голосе, – никаких проблем.

– Мейсон уже привык как-то перебиваться без меня несколько дней, но ты… ты только недавно приехала…

– Со мной все будет в порядке, – успокоила я его. – Я выживу, можешь быть уверен.

Джон посмотрел на меня с некоторым беспокойством, и я поняла, что выразилась резковато и надо смягчить свои слова.

– Правда, не стоит за меня переживать. Я уже большая, а ты об этом, кажется, иногда забываешь.

Он расслабил плечи, и бледная улыбка смягчила его черты.

– Знаю, и все равно беспокоюсь о тебе. А ты об этом, кажется, иногда забываешь. – Джон улыбнулся.

Я опустила голову, подперев щеку кулаком. Бывали моменты, когда рядом с Джоном я чувствовала себя маленькой девочкой. Например, когда он подарил мне детский гель для душа или когда сказал, что пойдет со мной покупать одежду. Или когда обнял меня в аэропорту в ресторане. Он держал меня осторожно и бережно, как сломанную куклу, и я чувствовала, как каждый шип внутри меня впивается в сердце.

«Я обещал ему защищать тебя…» Казалось, я снова слышала эти слова, пока он смотрел на меня с теплой преданностью.

– Хочешь, чтобы я пообещала не выходить на улицу одна?

Я по-прежнему сидела, опустив голову, но чувствовала, как он смотрит на меня.

– Нет, не смею об этом просить.

– Если тебе так будет спокойнее, то ладно.

Джон смутился. Такого шага доброй воли он от меня не ждал, но как раз в тот момент, когда он, кажется, собирался что-то сказать, дверь открылась и в дом вошел Мейсон.

– Привет! – приветствовал Джон сына, когда тот появился на кухне.

Мейсон встал в дверном проеме, сосредоточенно глядя на Джона.

– Что случилось? – спросил он, уловив напряжение в глазах отца.

– Позвонили с работы. Назначили важную встречу на эти выходные, поэтому я должен уехать на пару дней. Клиент резко изменил планы.

– И? – уточнил Мейсон.

– Лечу в Феникс.

– Надеюсь, они не ждут, что ты поедешь один?

– Нет, – заверил Джон, – от офиса будут еще Фросберг с О’Доннелом. Но дело не в этом. Поменять место и время сделки в последнюю минуту – со стороны клиента странное решение, согласись? М-да, ничего не поделаешь. Сегодня пятница, а значит, я должен уехать завтра…

– Если с тобой поедут остальные, то не вижу проблемы, – заявил Мейсон.

На мгновение он показался мне взрослым, а Джон – ребенком, сидящим на стуле и не желающим идти в школу.

– Я за вас беспокоюсь. По закону я не должен оставлять двух несовершеннолетних одних дома…

В момент, когда Джон произнес эти слова, меня пронзила мысль, которая, я уверена, отразилась и в глазах Мейсона, устремленных на меня.

Черт, нам придется оставаться в этом доме наедине целых два дня…

Джон уехал рано утром.

На прощание сообщил, что холодильник забит до отказа, что молоко для меня – в нижнем отделении. Он купил, какое мне нравилось: натуральное, без сахара и ароматизаторов. Напомнил мне о всяких мерах предосторожности и просил звонить ему по любому поводу.

Я проводила его до двери и наблюдала за тем, как он идет к такси, как кладет маленький чемодан на колесиках в багажник, улыбается водителю и, прежде чем захлопнуть дверцу машины, оглядывается на меня. Непонятно почему, но я испытывала странное ощущение.

Он поднял руку, и я помахала в ответ. Потом машина исчезла за воротами.

Вернувшись в дом, я решила принять душ, затем взяла блокнот для рисования и спустилась вниз позавтракать.

Я не видела Мейсона до полудня.

Когда он вышел на террасу, наконец-то почтив мир своим присутствием, я сидела там в плетеном кресле.

Я не подняла глаз от листа, но Мейсон, видимо, решил, что пришла пора в очередной раз продемонстрировать высокомерие.

– Это приглашение для вора?

Я подняла голову. Он уперся рукой в ребро открытой двери и угрюмо смотрел на меня.

– Я не захотела ее запирать, – объяснила я. – К тому же я никуда не ушла, сижу здесь.

– Тогда нам повезло, – резко ответил он, прошел мимо и двинулся к гаражу.

Вскоре Мейсон появился на своей машине, и на этот раз я даже не посмотрела в его сторону. Подумала, может, ополоснуть его дурацкую чашку скипидаром, чтобы у него появился нормальный повод плеваться ядом.

На обед он домой не пришел, что замечательно. Я чем-то перекусила, выпила апельсинового сока и на десерт украла парочку шоколадных бисквитов, тех, что Мейсон ел каждое утро, смакуя их с огромным удовольствием.

Когда во второй половине дня я села за стол позаниматься, вдруг вспомнила, что где-то в доме есть комната, которую надо покрасить, а точнее, раскрасить, разрисовать, Джон предложил мне поучаствовать. Я думала об огромных деревьях и ярко-голубом небе, и, возможно, включив кондиционер и капнув на шею каплю хвойного геля, я с легкостью представила бы себя где-нибудь на открытом воздухе за много-много миль отсюда…

Что-то заставило меня открыть глаза.

Ошеломленная, я подняла голову. Листок бумаги оторвался от моей щеки и упал на стол. Я заснула?

Прежде чем я окончательно очнулась, тишину разорвал оглушительный грохот.

Я резко выпрямилась.

– Черт… Что там такое? – пробормотала я.

Еще один «бум», и я вскочила. Сердце подпрыгнуло к горлу. Я попыталась порассуждать: либо это Мейсон сносил нижний этаж, либо… кто-то другой.

В приступе ужаса вспомнилось его едкое замечание о ворах, о приглашении войти в дом, и никогда так сильно, чем в этот момент, я не надеялась, что он не прав.

В Канаде, оставив дверь открытой, ты рисковал только тем, что в дом проберутся лиса или енот, привлеченные запахом еды, и достаточно помахать метлой, чтобы увидеть, как они убегают. Если совсем не везло, то во дворе можно было наткнуться на черного медведя, но настолько неуклюжего, что он даже не мог подняться по лесенке на крыльцо, и в этом случае приходилось ждать, пока он уйдет сам.

Но воры – никогда!

Нервно сглотнув, я решила подойти к двери. Приложила ухо и прислушалась.

Снизу доносились мужские и женские голоса, шум и… смех? После некоторого замешательства я вышла в коридор и направилась к лестнице. Спустившись, привлеченная этим шумом, я поняла, что голосов здесь больше, чем я предполагала.

На первом этаже обнаружилась всего пара изменений в пространстве: первое – бесчисленное количество ящиков пива у стены, упаковки со снеками и чипсами размером с меня; второе – куча разгуливающих по дому незнакомцев.

Парни и девушки были повсюду: кто-то болтал, кто-то тащил пакеты с продуктами и складывал их на диван или сразу запихивал в холодильник. Трэвис с каким-то парнем пытался протиснуть в дверной проем гостиной стереосистему размером со слона.

– Осторожно! – пропыхтел парень, и они снова задели притолоку.

Значит, не Мейсон разрушал дом.

Я стояла и наблюдала за этим вторжением, пока мимо меня проносили наполненные льдом ведерки, а один парень с надувным кругом в форме острова с пальмой прокричал мне на ухо:

– Разреши-ка пройти!

Я еще не успела посторониться, когда увидела Мейсона, который шел прямиком ко мне. Он схватил меня за руку и рывком потащил за собой в коридор, так что я чуть не шлепнулась на пол.

– Иди наверх!

Я отступила на шаг, чтобы лучше видеть его в полумраке: он стоял передо мной во всем своем величии, глаза блестят, темные волосы обрамляют сердитое лицо.

– Что ты тут устроил? – спросила я, вглядываясь в очертания его лица.

– Ничего, это тебя не касается, – сухо ответил он. – Иди давай!

– В доме вечеринка, – так же сухо заметила я, – объясни, почему это не должно меня касаться?

– Ты все-таки чего-то не понимаешь… – Он шагнул ближе, нависнув надо мной с явным намерением казаться более грозным. – То, что происходит в этом доме, не твое дело. Я ясно выразился?

Я смотрела на него очень сердито, чувствуя, что закипаю. Да как он смеет? Как он может так со мной разговаривать?

Все это время он только и делал, что унижал меня, подавлял, как будто хотел прогнуть меня под себя, подчинить своей власти. Постоянно издевался надо мной. Я, конечно, человек терпеливый, но любому хамству есть предел.

Он понятия не имел, кто перед ним. Он мог доминировать надо мной, царапать меня каждым словом, но он никогда меня не запугает.

– Интересно, что об этом скажет Джон, – злобно сказала я. – Передам ему от тебя привет.

Я достала телефон и собралась набрать номер, но не успела. Я почувствовала движение воздуха, а в следующую секунду отлетела назад и ударилась спиной об стену. Я не сразу поняла, что произошло. Дыхание перехватило, носом я чуть ли не утыкалась в грудь Мейсона.

Я подняла лицо и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Лезвие света пронзило его лицо, уголок пухлых губ остался в тени. Я ощущала его дыхание у себя на лице и чувствовала, что оно чуть ли не душит меня, как ядовитый пар. Но это было ничто по сравнению с тем, как он на меня смотрел. Его темные, горящие гневным огнем радужки как будто приковали меня к себе железной цепью.

– Теперь я скажу тебе, как все будет, – процедил он сквозь зубы. – Сейчас ты поднимешься наверх и больше здесь не появишься. Спокойно займешься делами в своей комнате. Я не хочу видеть тебя внизу. Поняла?

Моя гордость дрожала, как зверь в цепях, но я молчала. В другой ситуации я дала бы ему отпор, но когда мои лопатки были прижаты к стене, а его дыхание жгло мне лицо, не оставалось ничего другого, как подчиниться.

Он схватил меня за запястье. Я почувствовала, как под его пальцами стягивается кожа, но, прежде чем я испугалась возможной боли, он отпустил меня, отобрав мобильный.

Пытаться вернуть его было бесполезно: Мейсон крепко держал телефон и смотрел на меня колючими глазами.

– Смотри, чтоб внизу я тебя больше не видел, иначе могу разозлиться.

В общем, я предпочла бы воров.

Стены моей комнаты задрожали, когда я что есть силы хлопнула дверью.

– Иди ты, Мейсон! – прошипела я, сжав кулаки.

Что он о себе думает? Как, черт побери, он смеет так со мной обращаться?

Пинком я отбросила рюкзак и скинула кроссовки, швырнув и их через всю комнату. Затем резко остановилась и ощупала цепочку: когда я ударилась о стену, она перевернулась и кулон оказался на спине, тонкая золотая цепочка по-прежнему сияла на моей бледной коже. Невыразимое облегчение сразу же наполнило грудь: цепочка с кулоном на месте и всегда должны быть там.

Я осторожно прикоснулась к маленькой фигурке из слоновой кости, тонкой, молочно-белой, успокаивающей меня одним своим присутствием. Сжав кулон в ладони, я засунула его обратно под футболку.

Какие-то девушки припарковали велосипеды на заднем дворе, и через окно я слышала, как они хихикают, как птички-лазоревки.

Стуча зубами от злости, я задернула шторы, мысленно снова посылая Мейсона куда подальше.

Как я могла думать, что мы с ним поладим? Как? Глаза б мои его больше не видели!

«Думаю, он тебе очень понравился бы…» Не в этой жизни, Джон, не в этой жизни.

Я села на кровать и всерьез подумала о том, чтобы вылезти в окно и поехать к Джону, чтобы рассказать ему, каким отвратительным был его сын. Или сразу сбежать прямо в Канаду, чтобы больше не пришлось терпеть эту адскую жару, Мейсона и любопытные взгляды в школе.

Внезапно желание уйти стало невыносимым, как сильная жажда. Какого черта я тут делаю, в месте, где я никогда не стремилась оказаться и где меня не хотели?

Достаточно было бы собрать вещи, взять чемоданы и сесть в самолет.

Или только рюкзак, папину фотографию и кепку с лосем. Этого достаточно, чтобы все вернуть на круги своя.

«Неправда, – шептал голос внутри меня, – этого недостаточно».

Я закусила губу, обхватила себя руками, до боли сдавив пальцами предплечья.

Его больше нет.

Я почувствовала, как сжимается горло, каменеет язык. Снова накатило ощущение отчужденности, как будто меня оторвали от самой себя.

Я хотела бы вернуться к себе, к жизни, но мое тело скрючивалось, как сгоревшая спичка. Я пыталась бороться, но снова и снова терпела поражение.

Внезапно я ощутила, что опять падаю в пропасть отчаяния. Вернулась тьма, как старая подруга, чтобы поглотить меня. Я обхватила голову руками и сжала в кулаки трясущиеся руки.

Так хотелось, чтобы кто-нибудь меня понял. Услышал мое молчание. Увидел крики в моих остекленевших глазах. Понял муки сердца, расколовшегося пополам.

Я хотела жить, но в моей груди прочно поселилась смерть. И чем яростнее я пыталась вырвать ее из себя, тем сильнее чувствовала, как она впивается в мою плоть, пускает во мне корни, постепенно разрушает меня день за днем.

Больше не было сил сдерживать боль. Я пыталась заглушить ее, спрятать, но как противостоять чудовищному урагану в душе? Это была не жизнь, а существование по инерции.

Я безумно по нему скучала. Скучала по его объятиям, его запаху, звуку его голоса. По всему, что было с ним связано.

«Будь стойкой!» – шептала боль, нежно обхватив меня, и я сердито ее оттолкнула.

Потерпевшая крах душа, пустая оболочка, жалкое подобие человека, кое-как собравшего себя по частям, но готового развалиться в любой момент, – вот кто я на самом деле.

Тяжело дыша, я тонула в оглушительном отчаянии и не чувствовала ничего, кроме боли и чудовищной пустоты. Я не была живой. Даже не знаю, какой я была…

Внезапно я вздрогнула от резкого шума. Подняла голову, напряглась от испуга, и тут дверь распахнулась. На пороге, шатаясь, стоял Трэвис с идиотским выражением лица.

– Йоу, здесь дубак!

Я торопливо вытерла слезы: не хотелось, чтобы он увидел, в каком я состоянии. Но похоже, этот парень оставил свою трезвость внизу, потому что ему понадобилось много времени, чтобы меня заметить.

– Ой! – Он вошел, растерянно глядя на меня. – Это чё, не ванная?

– Нет, – просветила я его, – тебе в соседнюю дверь.

Он расплылся в глупой улыбке.

– А, да, точно… Я ведь здесь был. Несколько раз ночевал в этом доме…

– Прекрасно, – перебила его я, – тебе, кажется, надо в ванную.

Но Трэвис не позволил так быстро себя выпроводить. С радостным видом он принялся расхаживать по комнате.

– Значит, ты сейчас здесь живешь? Получается, ты действительно с ними живешь… А я не поверил… А это правда… С ума сойти… – Он по-идиотски улыбнулся, потом моргнул пару раз. – Кстати, а чего ты здесь сидишь?

Было бы забавно посмотреть на него, когда я расскажу ему, что Мейсон как минимум сделает из меня отбивную, если я осмелюсь спуститься вниз.

– Не люблю вечеринки, – сказала я, мечтая поскорее избавиться от него, – слишком шумно для меня.

– Да брось! Приходи, и увидишь, как это весело!

– Нет, спасибо, – сказала я и увидела, что Трэвис двинулся ко мне, шатаясь. – Лучше лягу спать.

– «Лучше лягу спать», – передразнил Трэвис и снова захихикал. – Ты не кузина Мейсона, какая-то ты слишком занудная…

Попал в самое яблочко!

– Какая есть, – сухо ответила я, – я просто хочу…

– …сидеть здесь тихо, как мышка?

– Слушай, – прорычала я, – вниз я не пойду. Понятно или повторить? А теперь уходи из моей комнаты!

Я посмотрела на него сурово, нахмурилась и указала на дверь.

– Вперед! Выходи из моей…

Я не смогла договорить, потому что все вдруг перевернулось, закружилось, и в одно мгновение я оказалась вверх тормашками, с волосами на глазах и с болтающимися в воздухе руками.

– Ха-ха! – рассмеялся Трэвис. – Ты ваще ничё не весишь!

Судьба явно издевалась надо мной.

И пока я стучала кулаками по спине Трэвиса, обсыпая его ругательствами, он, напевая и пошатываясь, направился туда, где я меньше всего на свете хотела оказаться.

Глава 5

Вечеринка

Не помню, как я здесь очутилась.

Я плакала в своей комнате, размышляя о жизни, а в следующий момент уже сидела на диване в гостиной, прижатая к целующейся парочке.

Помню, что Трэвис хохотал как полоумный, когда я ударилась задом о дверной косяк. Вися головой вниз, вынимая волосы изо рта, я повторяла про себя, что убийство, как ни крути, преступление, а жаль…

Я сидела и слушала, как над Трэвисом посмеиваются его дружки и подружки. Чмокающий звук, исходящий от целующейся парочки, терзал мое левое ухо, а я помимо воли перебирала в уме разные способы умертвить Трэвиса.

– Если бы я подарила Трэвису мозг, он использовал бы его как футбольный мяч…

Я повернулась. Это сказала девушка, сидевшая на подлокотнике справа от меня. У нее были короткие каштановые волосы и хитроватое личико с умными живыми глазами.

– Ставлю доллар, что завтра у него будет как минимум три шишки на лбу и синяк на заднице, – добавила она.

– Не, вряд ли.

Чмокающий звук – и блондинка слева от меня наконец оторвалась от парня и повернулась к нам.

– Трэвис непробиваемый, как носорог. Единственная шишка, которой он может похвастаться, у него на мозгах.

– Какая ты грубая, – упрекнула ее подруга, хихикая.

– Я правдивая. И потом, – продолжила она, отводя от своего лица руку парня, который делал отчаянные попытки вернуться к прерванному занятию, – он слишком мускулистый. Ты посмотри на него… – Она указала пальчиком на Трэвиса, сморщив лоб. – Он похож на быка.

– Ну еще месяц назад тебе очень даже нравился этот бык, – с усмешкой прокомментировала девушка справа.

– А, уже все прошло, – раздраженно сказала блондинка, махнув рукой.

Я поглядывала на нее не без любопытства. Темные брови, родинка на скуле, которая делала ее похожей на кинозвезду. Бронзового цвета волосы теплого тона, густые и волнистые, обрамляли ее привлекательное личико.

Я сидела зажатая между девушками, а они продолжали спорить. Но на этот раз я их почти не слышала. От паники зашумело в голове: я увидела Мейсона.

Он выделялся среди остальных – красив, как бог. Он стоял в компании приятелей с банкой пива в руке и улыбался, слушая одного из парней, который что-то рассказывал. После какой-то эффектной фразочки все чуть ли не повалились на пол от смеха, включая Мейсона.

Его сильная грудь сотрясалась под футболкой, пухлые губы растянулись до ушей, открыв все тридцать два зуба. Харизма изливалась из него бурным потоком. М-да, у меня даже живот свело при виде его веселья.

А если серьезно, то Мейсон очень красивый. Я не слышала звука его смеха, но могла его представить: мягкий и чувственный, мощный, как пьянящий парфюм, – и снова подумала, насколько мы с ним разные.

Он прекрасно вписывался в этот сумбур из цветных огней и красных пластиковых стаканчиков и казался принцем в царстве шума, потусторонним существом, наслаждающимся дивным хаосом.

Потом я заметила рядом с ним девушку. «Очарованная» – вот правильное слово для нее. Голодный взгляд, которым она пожирала Мейсона, мне не понравился, как будто ядовитая заноза воткнулась мне в сердце.

Она смотрела на него, как на ангела, как будто у него над головой висел нимб. Да уж, знала бы она, как этот ангел недавно прижал меня к стене, показав всю свою сущность.

Что, черт возьми, она о нем знала, эта очарованная?

– Осторожно!

Проходивший мимо парень споткнулся и упал на меня вместе с девушкой, которую нес на руках и которая пролила пиво мне на футболку.

– Какого черта, Томми! – гневно крикнула блондинка рядом со мной, забираясь на колени своего парня. – Ты ходить разучился?

– Ой, прости! Я тебя не ушибла? – Приземлившаяся на меня девушка смотрела умоляющими глазами. – Клянусь, я не хотела! Я постираю твою футболку! Будет как новенькая! – Она схватилась за край моей футболки и начала ее с меня стягивать.

– Нет-нет, не нужно! – запротестовала я, перехватывая «заботливые» руки и пытаясь ее оттолкнуть.

– Перестань, Карли! – вмешалась девушка на подлокотнике. – Ты что, собралась устроить стирку прямо сейчас? Ты даже встать не можешь!

– Неправда! У меня очень ясная голова. Это неуклюжий Томми во всем виноват!

– Ты попросила покрутить тебя в воздухе, – буркнул Томми, потирая голову. – Я не виноват, что ты дергаешься как ненормальная.

Карли указала на него пальцем, выпрямляясь и принимая вертикальную позу.

– Я думала, ты меня удержишь! А ты, оказывается, еле на ногах стоишь. А теперь она меня ненавидит! – драматично заключила Карли, показывая на меня.

– Никто тебя не ненавидит, Карли, – возразила девушка на подлокотнике, и Карли посмотрела на меня влажными от раскаяния глазами.

– Ты правда на меня не злишься?

– Правда, – ответила я, отодвинувшись на всякий случай подальше от нее.

Она кое-как села на диван и посмотрела на меня весело, как уличный щенок, только что нашедший хозяина.

– Кстати, я Карли! А это мои подружки, – сказала она, указывая на моих соседок. – Фиона – девушка очень занятая, она постоянно с кем-то целуется, но, если она на тебя все-таки посмотрит, ты убедишься, какая она милая.

– Ну вообще! – взорвалась блондинка, мрачно нахмурившись.

– Это Сэм, а я Карли!

Это я уже поняла, но, видя, что она смотрит на меня выжидающе, решила кивнуть.

– А как тебя зовут?

Я чувствовала на себе взгляды остальных. Даже Фиона, забравшаяся на колени к парню, которого еще не закончила целовать, теперь смотрела на меня с любопытством.

– Айви, – сказала я, теснее сдвигая коленки.

– Айви? Это сокращение от Ивонны? – спросила Фиона, внимательно глядя на меня.

– Нет…

– Это уменьшительное имя?

– Как Пойзон Айви?[1] – спросила Карли, подняв указательный палец.

– Просто Айви, – сухим тоном отрезала я, надеясь, что не показалась грубой.

– Я никогда не видела тебя на вечеринках, – сказала Фиона, оглядывая меня с ног до головы. – Ты здесь с ребятами из колледжа?

– Она двоюродная сестра Мейсона, – сказал Томми. – Ты ведь кузина Мейсона, да? Я видел тебя в школе.

Нет.

– Точно! Это ты! Новенькая! Беленькая! – Карли взволнованно вскинула руки и опустила их Сэм на колено. – Я не узнала тебя в этой темноте! Видела бы ты, какого цвета у нее волосы! – сказала она подруге с хулиганской стрижкой, и я догадалась, что Сэм не из нашей школы. – Что ты с ними делаешь? Красишь? Высветляешь?

– Ничего, – пробормотал я, – они такие сами по себе.

Теперь Сэм рассматривала меня с тем любопытством, которое проявляли ко мне все встречные-поперечные.

– И правда, – заявила она после минутного молчания, – ты похожа на куклу.

– Как ты загораешь?

– В Канаде все такие, как ты?

– Ты не красишься? – спросила Фиона, наклонившись ко мне ближе и осматривая мое лицо, чтобы понять, есть на мне макияж или нет.

– Отстаньте от нее, она не инопланетянка! – проворчал Томми, и я только в этот момент поняла, как могу выглядеть со стороны: сижу на диване вся скукоженная, прикрыв волосами щеки, и затравленно смотрю на них, как дикое животное.

– Прости, – примирительно произнесла Карли с извиняющейся улыбкой, – у нас принято быстро знакомиться…

Мимо нашего дивана прошли несколько ребят, волоча под руки пьяного парня – Трэвиса.

– Вообще-то меня не должно здесь быть, – пробормотала я.

Фиона вопросительно повернулась ко мне, пока Карли, прыгая на месте, уговаривала Томми снова взять ее на руки.

– Почему?

– Мейсон… – только ответила я, беспокойно оглядываясь по сторонам.

– Только не говори, что он не хочет видеть тебя с пивом, – ответила она, поморщившись, – он никогда не был паинькой.

– Ой, не думаю, что тебе стоит волноваться, – успокоила меня Сэм, болтая ногами и хитро ухмыляясь. – Сомневаюсь, что у Мейсона есть право кому-то что-то запрещать.

Подняв глаза, я поняла, что́ она имела в виду.

Мейсон стоял, приобняв друга за плечи. Его грудь сотрясалась от смеха, глаза представляли собой всего лишь две блестящие щелочки, а губы пылали таким ярким жаром, что от них невозможно было оторвать взгляд.

Теперь я не могла себе представить, что когда-нибудь еще хоть раз дрогну перед ним, после того как увидела, как он морщит нос, запрокидывает голову и хохочет так непринужденно, будто только для этого и рожден.

Да, возможно, я тоже могла бы видеть в Мейсоне нормального парня и не чувствовала обиды, увидев его там, в мире, к которому, хоть я к этому и не стремилась, мне не разрешалось иметь отношение. Возможно, это был бы просто Мейсон, мальчик на той фотографии, которого я столько раз рисовала в воображении, пока мы с Джоном смотрели на снег за окном. Возможно… если бы он не был высокомерным хамом, каким я его знала.

– Эй, ты куда? – спросила Сэм в недоумении, когда я встала.

– К себе в комнату.

Нужно было уйти от него, подальше от его глаз и от всего, что здесь творилось. Вечеринка вызывала во мне досаду и необъяснимые эмоции, от которых сжималось сердце.

Я проскользнула мимо пьяной парочки, случайно толкнувшей меня, и прошла через гостиную.

Мраморный пол был минным полем, усыпанным пластиковыми стаканчиками, чипсами и окурками. Тут и там виднелись пятна от пунша. «Кого-то наверняка еще и стошнит прямо на пол, – подумала я. – Веселье в самом разгаре».

Я заметила, что ценная хрустальная ваза загадочным образом исчезла со стола.

О, какое удовлетворение я испытала бы, наблюдая, как Мейсон гнет спину, чтобы навести в доме порядок…

– Эй! – услышала я за спиной.

Я обернулась и увидела нависающее надо мной лицо какого-то верзилы. Он моргнул, глядя на меня бессмысленным взглядом.

– Прости… я чувствую, сама судьба нас свела. – Он подмигнул.

– Определенно, – ответила я сквозь зубы, прежде чем повернуться к нему спиной и оставить его там, где он стоял.

– Эй, куда ты убегаешь? – Он удержал меня за руку, и я почувствовала запах спиртного. – Не будь снобкой.

Я с раздражением посмотрела на него и вырвала руку.

– В каких чатах сидишь? Ведешь соцсеть? Не скажешь свой ник?

Я не понимала ни слова из того, о чем спрашивал этот чудик. И отступила, когда он подошел ближе.

– Привет, Нейт!

Трэвис буквально упал на него. Я представила, как оба валятся на пол, но верзила устоял, удержав и своего дружка.

– Не клейся к ней, Нейт, это бесполезно. Айви хочет только меня. Верно, Айви?

– О господи! – воскликнула я, отталкивая Трэвиса, когда он потянул ко мне сложенные трубочкой губы.

Трэвис рассмеялся и обнял дружка, которому, кажется, не было до него никакого дела.

– Давай зачатимся, – не унимался верзила, зачем-то протягивая мне банку пива.

Я с радостью запустила бы этой банкой ему в голову, но когда я собиралась ему об этом сказать, случилось худшее.

– Салют, Мейсон! – прокричал Трэвис, и я похолодела. – Здесь кое-кто приставал к твоей…

Тут Трэвис ойкнул, застонал и растянулся на полу.

Я так горячо поблагодарила судьбу, что даже не задавалась вопросом, жив ли он.

– О боже! – завизжала Карли, которую Томми поставил на пол. – Трэвис, прости! Я сильно тебя ударила?

Я медленно отступала к коридору, когда в толпе промелькнуло лицо Мейсона. Его острый взгляд нашел меня, и я замерла на месте.

Как бы мне хотелось стать невидимой. Спрятаться. Исчезнуть. Хотелось, чтобы пол подо мной провалился, когда Мейсон пошел на меня.

Я пятилась, чтобы не терять из виду своего мучителя, который, лавируя по-акульи, двигался в мою сторону. Меня охватила паника. Я повернулась и начала протискиваться между парнями и девушками, натыкаясь на них и бесцеремонно толкаясь. Мне все же удалось выбраться из гостиной. Через секунду я была уже у лестницы, я была почти на первой ступеньке, я почти…

Почти…

Его рука схватила меня за плечо. Мои глаза расширились от страха, по спине пробежала дрожь. Сердце подскочило к горлу, я обернулась, и в этот безумный момент его лицо было единственным, что я видела.

– Я же говорил тебе… – услышала я, прежде чем меня накрыла тень.

Затем на меня обрушилась сильная тяжесть. Я споткнулась и ударилась о стену. В глазах потемнело. Я зажмурилась, проморгалась. Казалось, воздух вокруг меня дрожал. В голове пульсировало, но потом я все-таки пришла в себя.

Я лежала на полу с поджатыми к груди коленями, лодыжки застыли в неудобном положении. Сверху на меня что-то давило.

Еще до того, как поняла, в чем дело, я заметила, что мои руки упираются в чьи-то плечи. Я вытаращила глаза – на мне лежал Мейсон, его волосы касались моей скулы, а рука уперлась в стену за моей головой.

У меня перехватило в горле. Я почувствовала его дыхание на своей коже, и оно вызывало во мне нервную дрожь. Потом началась паника. Я схватила Мейсона за футболку и попытался спихнуть. Но как только мои пальцы сжали ткань, он приоткрыл рот и сказал:

– Меня сейчас вырвет…

«Я последовательный человек», – именно так я думала о себе, помня о твердых убеждениях, с которыми выросла.

Тем не менее в тот бесконечно долгий момент, когда запах пива заполнял мои ноздри, а коленки подгибались, я пообещала себе сесть и спокойно проанализировать, какие изменения претерпели мои моральные принципы.

Происходящее было совершенно нелогично. Нет, невозможно, чтобы я плелась, согнувшись под тяжестью парня в два раза больше меня, который меня ненавидел, и пыталась затащить его по лестнице, стукаясь об него головой.

Нет, не хотелось в это верить.

Во мне живет инстинкт егеря. Однажды я наткнулась на бобра, застрявшего в ловушке для хариуса, и позвонила в лесничество. Пока мы с ним ждали помощи, я протягивала бедняге побеги папоротника, убирая руку, когда он жевал и подкручивал свои усы.

Но Мейсон, черт возьми, не был несчастным бобром, и, когда мы опасно зашатались на верхней ступеньке, мне захотелось бросить его и посмотреть, как он кубарем покатится вниз.

– Если тебя стошнит на меня, я тебя прибью! – прорычала я, встряхнув Мейсона, но он даже не сделал попытки выпрямить ноги, и мы привалились к перилам.

Я с трудом доволокла его до коридора.

Когда мы, шатаясь, потащились в ванную, я, от досады стиснув зубы, в который раз спросила у себя, кто, черт возьми, заставил меня это сделать. Мейсон не заслуживал моей помощи.

Зная, что он за свинья, мне следовало бы радоваться, ведь он наконец-то пребывал в естественном свинском состоянии. Мне следовало бы посмеяться над ним и уйти, как поступил бы любой на моем месте. Но я почему-то повела себя иначе – решила ему помочь. Дура!

Мне стало жалко этого парня, который уж точно не сделал бы по отношению ко мне того же, окажись я на его месте.

– Осторож…

Поздно, Мейсон все-таки ударился головой о стену и что-то промычал. Что ж, неплохо, это ему за меня. Однако он откинул голову и щекой скользнул по моему лбу.

– Эй, полегче! – буркнула я и оттолкнула его голову.

Я затащила Мейсона в ванную, но потеряла равновесие, и мы оба рухнули в шаге от унитаза.

К счастью, обошлось без серьезных ушибов, однако, когда его живот под футболкой сжался в спазмах, я отпихнула его в сторону, пока не стало слишком поздно. Мышцы его спины напряглись под моими руками, и я отвернулась, решив на это не смотреть.

Я сидела, подобрав колени и продолжая держать руку на его спине. Лучше бы я этого не слышала… Уж лучше смотреть, как полуголый Трэвис пляшет на столе в гостиной.

Похоже, деваться мне некуда. Я чувствовала, как его мышцы содрогаются под моими пальцами. Дрожь, пробежавшая по его телу, передавалась через запястье моей руке.

Как он дошел до такого состояния?

Я посмотрела на Мейсона. Волосы закрывали лицо, я видела только его подбородок и приоткрытые красные губы. Мейсон покрылся холодным потом, через ткань я чувствовала, как напряжено тело. Его потрясывало.

Я должна испытывать злорадство, видя его таким, и почувствовать удовлетворение, оттого что ему физически плохо. И все же… я не могла.

Единственное, что я ощущала в глубине души, – уже знакомое противоречивое чувство: не гнев, не обиду – горечь. Как бы ни хотела, как бы ни старалась, что-то мешало мне его ненавидеть.

Я видела в нем отражение Джона, его глаза, его светлый смех. У отца с сыном была одна улыбка на двоих, и одна походка, и одинаковый блеск в глазах, когда они чему-то радовались, поэтому ненавидеть его или презирать оказалось просто невозможно.

Кончик влажной от пота пряди, как иголочка, уткнулся в уголок его воспаленного глаза, и я убрала прядь в сторону. Автоматически, я даже не заметила своего жеста…

Я совершила ошибку.

Мейсон вздрогнул и только тогда, кажется, заметил меня. Он повернулся и уставился на меня влажными покрасневшими глазами, затем оттолкнул.

– Уходи. Мне не нужна твоя помощь.

Коврик собрался подо мной, когда я отодвинулась и посмотрела на Мейсона. Внутри меня вместе с досадой просыпалось чувство, похожее на агрессию бешеного животного. В висках застучала кровь. Я сжала кулаки и вскочила на ноги.

– Ах, тебе не нужна моя помощь? После того как я затащила тебя сюда по лестнице? После того как ты упал на меня? После всего, что я сделала, не посмотрев, что это ты? – Я еле сдерживала гнев. – Какой же ты идиот!

Я повернулась и пошла к себе в комнату, чертыхаясь на чем свет стоит. Я буквально кипела от злости на саму себя, так что в груди жгло.

А на что, черт возьми, я надеялась? Что он поблагодарит меня? Возьмет меня за руку и извинится, что вел себя как последний кретин?

Я добралась до своей комнаты и хлопнула дверью так, что оконные рамы задрожали. Когда последний раз я испытывала такой жгучий гнев, способный испепелить дотла, если не остановиться? Не помню.

С меня довольно!

Я стянула со шкафа одну коробку и пинками дотолкала ее до закрытой двери. Затем стянула с себя футболку, воняющую пивом и по́том, отшвырнула ее подальше, ненавидя за то, что она касалась его.

Надела чистую майку, забралась в кровать и выключила свет. Я хотела бы проспать целую вечность. Заснуть и спокойно спать, перед сном пожелав, чтобы Мейсон вытошнил в унитаз свои мозги, а Джон вернулся домой пораньше и обнаружил бы в доме страшный бардак.

И – финита ля комедия!

Однако уснуть я не смогла и несколько часов ворочалась с боку на бок, честно пытаясь найти нужное положение. Бесполезно. Я села в кровати и включила свет. Поставив ноги на коврик, я замерла и прислушалась: музыка смолкла.

Я вышла в коридор – убедиться, что вечеринка закончилась. Сделала несколько шагов к лестнице и обо что-то споткнулась. Сердце от испуга чуть не остановилось. У моих ног лежала непонятная темная масса, бесформенная и пугающая…

Я присмотрелась – Трэвис, лежащий в надувном круге в виде острова с пальмой, без одной туфли, скрученная футболка лежит на плече, похожая на использованное полотенце.

Посмотрев с лестницы вниз, я разглядела в темноте другие фигуры и устало вздохнула: как же не хватает Джона, при нем в доме царил порядок… Когда он вернется? Полет прошел хорошо? Я была уверена, что он позвонит, когда приедет в Феникс.

Мое внимание привлек свет в ванной, наверное, кто-то забыл выключить. Однако, оказавшись там, я застыла на месте, не веря своим глазам.

– Ты все еще здесь? – прошептала я тихо.

Мейсон лежал там, где я его оставила. Он спал, подложив руку под голову. Под растрепанными волосами виднелось отекшее лицо человека, который после неудачной попытки утопиться смиренно отдался на волю судьбы. Жалкое зрелище. Я прислонилась к дверному косяку, не в силах пошевелиться. Наверное, он уснул вскоре после моего ухода.

Выгнал меня, сказал, что не нуждается в помощи, не сообразив, что самостоятельно отсюда не выберется.

– Дурак, – пробормотала я.

Я посмотрела на его перекошенное лицо и внезапно ощутила полное опустошение, во мне не было даже гнева.

Может быть, потому, что дураки никогда ничему не учатся, или потому, что посреди ночи на полу в ванной я видела только сына Джона. Знаю, Мейсон никогда ничего для меня не сделает. Однако, если я уйду сейчас, это не означает, что я изменилась. Себя не обманешь…

«Я делаю это не ради Мейсона», – сказала я себе, наблюдая за ним с порога.

Нет, на этот раз я делаю это ради Джона, помня те моменты, когда он поднимал меня с земли.

Мне потребовалось время, чтобы убедить Мейсона пойти спать в удобную постель. Он ворчал сквозь дрему и отворачивался, пытаясь не обращать на меня внимания. Наконец, обняв его за плечи, я помогла ему подняться.

Мы молча шли по коридору, и единственным звуком в тишине было неуверенное шарканье его сандалий, ступающих рядом с моими босыми ногами. Локтем я опустила ручку в его комнату и открыла дверь.

Пространство было декорировано в приятных темных тонах с добавлением разных оттенков антрацитового. На полке над столом поблескивали боксерские трофеи. Современный дизайн дополняли аксессуары с черными деталями.

Мы подошли к широкой кровати, и Мейсон рухнул на нее. Подушка заглушила его пьяный стон. Решив, что миссия выполнена, я молча направилась к двери. Но что-то удержало меня.

Я обернулась и в полумраке увидела, что подол моей длинной футболки зажат между его пальцами.

Я молча посмотрела на Мейсона, взглядом выражая недоумение, и уловила, как его пальцы на секунду сжались сильнее, как будто этим жестом он хотел что-то сказать. А что – никогда не узнаю. Потом его пальцы разжались, отпуская меня.

Я не видела глаз Мейсона. Не видела, как они на меня смотрели. Я видела только, как он откинулся на подушку, и ночь забрала его до утра.

Глава 6

Туз в рукаве

Когда на следующий день я проснулась, солнце уже стояло высоко в небе.

Я медленно потянулась и посмотрела на часы: начало первого. Я впервые проснулась так поздно.

Проведя по лицу руками, я вспомнила, в каком ужасном состоянии был дом прошлой ночью. Страшно даже представить этот бедлам при дневном свете. Покачав головой, я встала и все же решилась выйти в коридор, где витал… приятный запах свежести?

Я нахмурилась. Трэвис и компания, должно быть, ушли до того, как я проснулась. Тем лучше.

С чувством облегчения я сбежала по лестнице, и, как только спустилась с последней ступеньки, хорошее настроение моментально улетучилось. Пол сверкал, как перламутр, блестели и картины под стеклами на светлых стенах. Стол был похож на лист блестящего хрусталя, сквозь открытые окна потоком лился свет, доносились шелест ветра и птичий щебет.

Колония уборщиц заполнила гостиную, коридоры, даже внутренний двор: одни подметали и вытирали пыль, другие взбивали диванные подушки; кто-то наполнял черные мешки мусором и выносил их; машинка-полотер скользила по прихожей.

Лимонный запах моющего средства здесь чувствовался сильнее, чем наверху. Да, это точно не запах пота Мейсона, драющего дом.

Я буквально онемела и ощутила, как, словно брошенный в пропасть камень, все ниже падает мое настроение. Да, я недооценила сообразительность Мейсона. Он не дурак, чтобы так легко подставиться.

Судя по уровню организации, это не первая вечеринка в отсутствие отца. Вероятно, Мейсон никогда не оставался в доме один, когда уезжал Джон.

Раздраженная, я повернулась и направилась на кухню, надеясь, что хотя бы хрустальная ваза разбита или ее украли, чтобы продать на черном рынке.

Я налила молока, взяла пачку печенья и села завтракать на высокий барный стул, наблюдая за уборщицами и гадая, знают ли они о своей роли в этой махинации Мейсона. А Джон, возможно ли, что он ничего не подозревал?

Мейсон появился как раз в тот момент, когда я уронила печенье в молоко. Глядя, как оно тонет, я подумала, что это вовсе не совпадение. Я сделала вид, что не замечаю Мейсона, и потянулась за еще одним печеньем. Пустая мраморная поверхность стола подсказала, что пачка исчезла.

– Вчера вечером я велел тебе не спускаться.

Его голос звучал очень близко.

Я повернулась. Ровный цвет лица и чуть влажные пряди, обрамлявшие его лицо, свидетельствовали о том, что Мейсон полностью пришел в себя.

– Интересно, где бы ты был сейчас, если бы я вчера не спустилась, – медленно сказала я. – Может, в розарии за домом?

Мейсон посмотрел на меня пристально-хмурым взглядом и откусил кусочек печенья. Он осторожно подобрал языком крошку в уголке губ, и на мгновение я растеряла все мысли.

– Мои дела тебя не касаются, – пробормотал он, – не хочу, чтоб ты терлась рядом, я же тебе говорил.

– Судя по тому, как ты рухнул на меня вчера, совершенно понятно, кто из нас рядом с кем терся, – ядовитым тоном парировала я, вставая. – Так что предъявляй претензии себе, а не мне.

Мейсон сурово посмотрел на меня. Он взял еще один бисквит, поднес его к своему пухлому рту и надкусил с неприличной медлительностью.

Мой бог! Он когда-нибудь перестанет есть?

– Без меня ты бы до сих пор сидел в ванной в обнимку с унитазом! – выпалила я, почувствовав необходимость выплеснуть избыток гнева. – Меньшее, что тебе следует сделать, – это поблагодарить меня за то, что я не оставила тебя валяться на полу.

Мейсон молча смотрел на меня, как мне показалось, оценивающе. Затем ни с того ни с сего он задрал голову и щелкнул языком.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Все ты понимаешь! – решительно возразила я, не позволяя себя обмануть.

– А вот и нет… – сказал Мейсон, его губы презрительно скривились, и я сразу поняла, что он смеется надо мной, наглый тип.

Размечтался!

Я поставила чашку на стол.

– Неужели правда не понимаешь? – загадочно спросила я, наслаждаясь его победным взглядом. – Странно, потому что, кажется, вся эта блевотина – твоя.

Мейсон побледнел, когда я показала ему фотографию, снятую «Полароидом». Великолепный снимок Мейсона на полу в акробатической позе – задравшаяся потная футболка, вывернутая рука. Я не могла устоять и сфотографировала его ночью, когда уговорила себя оттащить его в комнату.

В конце концов, кто сказал, что я святая?

К тому же Мейсон забрал мой мобильник, и, по крайней мере, таким образом я давала понять, что он не может играть со мной так, как ему хочется. Пусть я не сильная и не наглая, но хамов умею ставить на место.

– Разве это не ты? – с притворным удивлением спросила я, указывая пальцем на его растерянное лицо. Он побагровел.

– Дай сюда! – прошипел Мейсон, шагнув ко мне, но, увернувшись, я быстро обогнула барную стойку и положила фотографию в карман.

– А, теперь-то ты все вспомнил, – сказала я с вызовом.

– Отдай или…

– Или что? – поторопила я его.

Огненный взгляд давал очевидный ответ. Мейсон смерил глазами мое щуплое тело, но я была уже готова.

Я бросилась в сторону, но его реакция оказалась на удивление молниеносной: он схватил меня за полу футболки, и я ощутила его присутствие позади себя каждым позвонком. Я повернулась, чтобы его оттолкнуть, но цепкие пальцы уже схватили меня. Оказавшись в плену его рук, я от неожиданности даже пискнула, уткнувшись носом в крепкую грудь Мейсона. Исходящие от него властная сила и аромат парализовали меня. Он только что принял душ и пах чертовски приятно.

Все еще ошеломленная, я дернулась, чтобы высвободиться, но Мейсон удержал меня за локти. Он наклонился надо мной, его темные волосы упали на скулы.

– Сейчас же отдай!

– Ой, кто здесь?

Мейсон повернулся на голос, и, воспользовавшись этим, я сделала новую попытку отклеиться. Пусть неохотно, но пальцы, вцепившиеся в меня, все-таки разжались.

– А, Мейсон!

Возле барной стойки появилась женщина с приветливым лицом. Она улыбнулась.

– Мы здесь почти закончили.

– Спасибо, Мириам.

– Теперь надо заняться верхним этажом? – спросила она, и он кивнул.

– Только ванную и комнаты.

– Особенно ванную! – вставила я, и, к счастью, Мейсон не отреагировал на эту провокацию, иначе его взгляд, наверное, прожег бы во мне дырку.

Мириам посмотрела на меня, и в ее добрых глазах отразилось смущение.

– Простите, мисс! – Она извинялась так, будто впервые видела в этом доме девушку. – Я вас не заметила!

– Ничего страшного, Мириам, – сухо сказал Мейсон, но она его не слушала.

Она внимательно рассматривала меня, словно я была каким-то редким, чуть ли не ангельским существом.

– Потрясающая! – восторженно воскликнула она.

Этот комплимент меня смутил, и я в недоумении отшатнулась, как будто получила пощечину.

– Мейсон, – сказала Мириам дрожащим голосом, поворачиваясь к нему, – это твоя…

– Нет! – выпалила я, чтобы то слово не прозвучало.

– Ох… – пробормотала она извиняющимся тоном, и я решила, что пора ретироваться.

Я проскользнула мимо Мейсона и вышла из кухни. Мейсон что-то сказал Мириам и уже топал за мной.

– Иди сюда! – процедил он, обращаясь ко мне, как к непослушной собачке.

На столике в прихожей я увидела свою кепку. Оставить дорогую мне вещь в распоряжении клининг-леди я не могла, поэтому схватила ее и вышла из дома.

Забавно было слышать, как Мейсон шипит сквозь зубы, приказывая мне остановиться. При уборщицах он не мог дать себе волю.

Я вышла за калитку и достала из почтового ящика письма со счетами и квитанциями.

– Отличный спектакль! Ты к тому же еще и актер! – съязвила я, закрывая почтовый ящик. – Они тебе и машину помоют?

Мейсон уставился на меня горящими глазами. Казалось, он собирался что-то сказать, но повернул голову и произнес:

– Доброе утро, миссис Ларк!

В нескольких метрах от нас по дороге шла невысокая старушка.

Она просияла, когда увидела Мейсона. «Удивительно, – подумала я, – как легко люди обманываются насчет этого парня «с хорошими манерами». Знали бы они, каков он на самом деле…»

– А, Мейсон, дорогой, – поприветствовала она его. – Рада тебя видеть! Прекрасный денек, не правда ли?

– Прошу прощения за небольшой шум вчера вечером, – услышала я его слова, сказанные очень громко. – Ко мне в гости приходили друзья… Надеюсь, мы вас не сильно побеспокоили.

Небольшой шум? Не сильно побеспокоили? Просто чудо, что не приехала полиция!

– Да что ты, какое беспокойство, – прощебетала старушка, махнув рукой. – Не переживай за меня. Ты же знаешь, что перед сном я вынимаю слуховой аппарат.

Ее ответ меня ошеломил. Теперь все ясно: единственная соседка была почти глухой.

«Удобно же он устроился», – подумала я, косясь на него.

Было ли что-то в этой жизни, что не досталось ему даром?

– А она кто такая? – кивнула на меня миссис Ларк.

– Да в общем никто, – сказал Мейсон, как бы в шутку поворачивая на мне кепку козырьком назад, – девушка из службы доставки.

– Хватит представлять меня черт-те кем! – возмущенно прошептала я, но Мейсон уже загородил меня собой от миссис Ларк и крикнул:

– Передам папе от вас привет!

И миссис Ларк чуть ли не взвизгнула от восторга, прежде чем пожелала ему хорошего воскресенья.

Я сдула прядь с лица, наградив его гневным взглядом, и зашагала к дому.

В прихожей Мейсон схватил меня за плечо. Я вырвалась и встретилась с ним взглядом.

– Ну хватит, – глухо произнес он, – отдай мне фотку.

– А если не отдам?

Мейсон сурово посмотрел на меня.

– Тогда я заберу ее сам.

Я заметила, что вокруг нас никого нет. Наверное, Мириам отправила команду наверх. Однако я выдержала его взгляд, решив не сдаваться. Закаленный на северном ветру характер все-таки помогал, когда приходилось противостоять чужой воле, которой я никогда не подчинялась.

Но и в глазах Мейсона я увидела то же самое – гордость, твердость, смелость, которые пылали во мне прямо в этот момент.

Его руки взлетели вверх. Я сильно толкнула Мейсона в грудь, не сдвинув ни на сантиметр. Он схватил меня за запястье, и кепка упала на пол. Бороться с ним совершенно бесполезно. Мейсон дернул меня на себя, и моя уверенность пошатнулась, когда я снова ощутила прикосновение его мускулистого, скульптурного тела к своему. Меня опять окутал мужской аромат, и на этот раз показалось, что я в нем тону. Я чувствовала силу, вибрирующее тепло его массивной груди под своими пальцами. От напряжения свело живот. Прежде чем я успела его оттолкнуть, он отпустил меня.

Земля уходила из-под ног, мне не хватало воздуха. Я покачнулась и посмотрела на Мейсона. Он глядел не мигая, потом показал фотографию и начал медленно рвать ее на кусочки.

Оторопело глядя на бумажные клочки, я чувствовала, как мое смятение перерастает в жгучую ярость.

– Ты… ты… – сжав кулаки, забормотала я, – садист… самодовольный засранец…

– Что?

Я смотрела на Мейсона, едва сдерживая досаду.

– У меня есть другие, – буркнула я, кивнув на клочки.

Мейсон наклонил голову и вдруг приподнял уголок рта в издевательской ухмылке. «Ну, что еще скажешь, чтобы меня припугнуть?» – подумала я.

Когда он подошел совсем близко, на расстояние одного вздоха от моего, я еще сильнее его возненавидела.

– Лгунья, – произнес он голосом, от которого у меня побежали мурашки по спине.

Что-то непонятное творилось со мной, казалось, из груди выкручивают сердце, как лампочку из патрона.

Я, пытаясь побороть неизвестное чувство, которое мучило мою душу, словно болезнь, грубо оттолкнула Мейсона, заставив отступить.

– Держись от меня подальше! – яростно крикнула я Мейсону.

Прикоснись он снова ко мне – его ударило бы током. Сердце бешено колотилось, дыхание прерывалось, нервы были на пределе. Но все это не делало меня слабой. Чтоб я сдалась? Да никогда!

– Верни мне мой телефон! Он мне нужен.

Мейсон медленно сжал в кулаке клочки фотографии, и на его предплечье проступили вены. Он смотрел на меня недоверчиво.

– Чтобы обо всем ему доложить?

– Мир не вращается вокруг тебя, любимого! – гневно выкрикнула я. – Телефон мой, и ты должен мне его вернуть!

Плевать мне на его дурацкую вечеринку, на его друзей-приятелей и на все с ним связанное. Я просто хотела вернуть свой телефон, и только.

Мейсон настороженно посмотрел на меня, но, когда он собирался что-то сказать, наверху лестницы появилась Мириам.

– Мейсон! – позвала она, побуждая его подняться к ней.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но милая улыбка, которую она мне подарила, заставила меня проглотить слова.

– Мы закончили.

Они исчезли наверху, я вышла на террасу и стояла там, позволив ветру дуть на мои невидимые раны и играть с волосами.

Я хотела… я хотела проверить, звонил ли Джон. Не может быть, чтобы у него не нашлось на это времени. Почему от него нет вестей?

Если не дозвонился на мобильный, почему не позвонил на домашний?

– До свидания! – попрощалась Мириам, проходя мимо меня со своей командой.

Не знаю, чем я это заслужила, но она снова улыбнулась мне очень по-доброму.

Теперь наш особняк сверкал, как лаковая шкатулка. Хрустальная ваза снова была на столе в гостиной, и в ней красовался букет лилий. Идеальный кукольный домик!

Я повсюду искала Мейсона, но он хорошо спрятался. Я думала, он у себя в комнате. Однако когда я осмелилась заглянуть внутрь, то его не обнаружила. Куда, черт возьми, он делся?

Внезапно послышалась громкая трель дверного звонка. Я аж подпрыгнула. Джон?

Я бегом спустилась на первый этаж в предвкушении долгожданной встречи. А когда открыла дверь, моя радость сдулась.

– Ой, здравствуйте, милая! – поприветствовала меня миссис Ларк. – У вас там калитка открыта, так что я сама вошла… Не отрываю тебя от дел?

Я посмотрела на нее, часто моргая, затем опустила глаза на две пухлые сумки на колесиках, которые миссис Ларк придерживала за выдвижные ручки.

– Я и правда стала совсем плоха. Извини, пожалуйста, мою рассеянность… Я тебя тогда не признала, а должна была сразу сообразить, что ты племянница Джона! Мейсон такой шутник, да? Славный мальчик!

– Не то слово…

Миссис Ларк еще шире улыбнулась, ее взгляд сделался еще теплее.

– Вы с ним ровесники, да? Ты из… погоди-ка… забыла… А Джон ведь мне говорил! Из Небраски? – прищурившись, пыталась угадать она, откуда пожаловала племянница Джона, и, прежде чем я успела что-либо сказать, продолжила: – Тогда неудивительно, что ты такая бледненькая, дорогая моя. Ты хорошо себя чувствуешь? Питаешься регулярно?

– Джона сейчас нет! – громко сказала я. – Уехал в командировку и еще не вернулся!

Старушка тоненько хихикнула.

– Это я как раз помню. Я пришла к тебе!

– Ко мне?

– Да-да! – Слегка покраснев, миссис Ларк поправила серебристую седую челку. – Как-то при встрече Джон упомянул, что к нему переезжает племянница… из Миннесоты?.. А пару недель назад, когда я снова его встретила, он сказал, что подумывает купить тебе, бедной звездочке, одежду, более подходящую для нашего жаркого климата. – Миссис Ларк подкатила сумки ближе к порогу. – Вот я и подумала… Дело в том, что моя внучка уже два года учится в колледже. Она уехала и оставила много вещей! Ей они уже ни к чему, а тебе, возможно, что-то понравится. – Миссис Ларк вежливо улыбнулась, подталкивая сумки еще ближе. – Не знаю, какой у тебя размер, но на всякий случай я положила и пару туфель.

Я не знала, что сказать. Здесь по улицам ходили девушки в расшитых бисером топах, ярких парео и коротких майках до пупка. Все это не по мне. Я выросла в свитерах из грубой шерсти, теплых носках и штанах, купленных со скидкой в детских отделах. Между мной и кружевным пляжным платьем лежала пропасть.

Но миссис Ларк стояла тут, прямо передо мной, и улыбалась так, словно уже меня любила. Я взялась за ручки обеих сумок и, подкатив их немного ближе, пробормотала:

– Спасибо!

Миссис Ларк просияла, как солнце.

– Я для тебя еще и купальник положила! Кэти он уже мал, а тебе должен быть в самый раз. Примерь его, ладно?

– Спасибо, – поблагодарила я снова, и старушка, кажется, стала еще счастливее.

– Не за что! – довольно улыбнулась она, махнув рукой. – Не напомнишь мне свое имя?

– Айви.

– Айба?

– Нет, Айви, – повторила я громче, выделяя голосом второй слог.

Она приоткрыла рот, и на лице ее отразилось изумление.

– О, Айви… Айви… – задумчиво произнесла она, словно пробуя слово на вкус. – Прекрасное имя! Очень нежное.

Я молча посмотрела ей в глаза, глубоко тронутая комплиментом.

– Спасибо, – прошептала я снова, но уже с бо́льшим чувством.

– Ну что ж, тогда я пойду, – сказала миссис Ларк, прощаясь. – Хорошего воскресенья, дорогая! Передай привет Джону, когда он вернется, и поцелуй за меня Мейсона!

К счастью, старушка уже пошла к калитке и не увидела, как я поморщилась.

Я втащила сумки в прихожую, стараясь, чтобы колесики не проехали по моим ногам. Миссис Ларк просто сама любезность…

– Как трогательно!

Я резко обернулась. Ухватившись за края висевшего на шее махрового полотенца, в паре метров от меня стоял Мейсон. Волосы у него были растрепаны, на футболке проступили влажные пятна.

Из какой щели он вылез? Я обошла весь дом, пытаясь его найти…

– Эй! – запротестовала я, когда он повернулся и пошел прочь.

Бросив сумки, я поспешила за ним следом.

– Верни мобильник!

Мейсон замедлил шаг и остановился посреди холла, прежде чем повернуться и посмотреть на меня.

– Хватит идиотничать! – сказала я строгим тоном. – Верни мне его, иначе…

– Иначе заберешь сама? – пробормотал он, и уголок его рта скользнул вверх.

– Мне нужно позвонить Джону… – Я прикусила язык.

Слишком поздно. Прищурив глаза, Мейсон всматривался в мое лицо.

– Зачем?

– Не затем, о чем ты думаешь, – резко возразила я, но опустила голову, не выдержав его взгляда. Прядь выскользнула из-за уха, упав на глаза. – Хочу поговорить с ним.

В холле повисло долгое молчание. Мейсон даже не пошевелился, и я стояла, глядя в сторону, не в силах смотреть ему в глаза. Затем он медленно завел руку за спину и достал из заднего кармана тренировочных штанов телефон. Свой телефон. Нажал пару кнопок, подошел и сунул мне под нос экран, на котором уже набирался номер Джона. На лице Мейсона было написано, что он мне не доверяет. Я с упреком посмотрела на него и, повернувшись к нему спиной, приложила телефон к уху. Прошла в гостиную.

Мейсон тут же очутился рядом, наверное, чтобы проследить, чтобы я не рассказала Джону о вечеринке, но, как только послышались гудки, все это сделалось неважным.

Раз гудок, два, три… Я сильнее сжала телефон. Так хотелось услышать голос Джона, но он не отвечал. Гудки следовали один за другим, повисая в пустоте. Почему он не отвечает? Почему не…

– Алло!

Я таращилась на стену, обратившись в слух.

Это был голос Джона.

– Мейсон! Алло!

– Нет, – хрипло сказал я, – это Айви.

– Айви? – удивленно переспросил Джон. – Почему ты звонишь не со своего мобильного?

– Мой разрядился, – соврала я, избегая взгляда его сына.

– А, ясно, – сказал Джон, – кстати, Айви, не пора ли поменять батарею в твоем телефоне? Сколько ему лет? Он уже старый, не держит. А лучше давай купим новый…

– Джон, – перебила я, – почему ты мне не позвонил?

Только задав вопрос, я поняла, что он прозвучал как упрек. Я надеялась, Мейсон этого не заметил.

– Ох, Айви, я… – Джон казался расстроенным. – Прости, не сообразил. Я ведь только вчера уехал, – сказал он с обезоруживающей простотой. – Обычно я не звоню. Если что-то не так, Мейсон сам мне звонит. В общем, я не думал, что…

Я сжала губы.

– Прости, – пробормотал он, и я почувствовала, как у меня внутри что-то сжалось. – Я должен был тебе позвонить. Жаль, что я заставил тебя волноваться.

Мне хотелось, чтобы звук был не таким громким, потому что, я уверена, Мейсон все слышал. Он по-прежнему стоял у меня над душой.

– Айви, у меня все в порядке, – заверил меня Джон, – все идет по плану, поэтому завтра я буду дома.

К горлу подкатил комок, я не могла ничего ответить, поэтому кивнула, забыв, что Джон меня не видит, но он, казалось, по моему молчанию почувствовал, что я все поняла.

– А теперь извини, я сейчас на совещании. Скоро увидимся. Хорошо?

– Хорошо! – Я нервно сглотнула.

– Пока! – сказал Джон и отсоединился.

Я медленно отвела телефон от уха. И не обернулась: не хотела встречаться глазами с Мейсоном. Разжав пальцы, я уронила его телефон на диван, а затем, не говоря ни слова, вышла из гостиной.

Я просидела в своей комнате до вечера. Не было никакого желания пересекаться с Мейсоном, особенно после телефонного звонка Джону: если и был кто-то, кому я не хотела бы казаться слабой, то это он.

Перед ужином я закрылась в ванной, чтобы принять душ и смыть дневную жару. Как обычно, я использовала подаренный Джоном хвойный гель для душа – бутылочка была уже наполовину пустой, и этот искусственный аромат принес мне такое облегчение, о котором я даже не мечтала.

Я вспомнила его улыбку и глупое выражение лица, когда он помахал у меня перед носом флакончиком.

Благоухая хвойным ароматом от макушки до кончиков пальцев ног, я вышла из кабинки, обсушилась и надела футболку с принтом лося, которую папа подарил мне в Инувике. Прикосновение чистой ткани к коже показалось мне в тот момент самой приятной лаской на свете. Потом я спустилась вниз.

Когда я босиком добралась до нижнего этажа, то увидела, что входная дверь открыта. Я увидела на террасе Мейсона.

Трудно не заметить его высокую фигуру, равно как и склоненную голову, и то, что он держал в руках, – мой скетчбук, который я оставила накануне утром.

Рассматривая рисунок, Мейсон мял его пальцами. В сердце сразу стало пусто. Я забыла о насмешках, о стыде – обо всем.

Я подошла и выхватила у него блокнот. И не сразу поверила, что действительно вижу мятую бумагу и испорченные рисунки. Я посмотрела на Мейсона, и из моих увлажнившихся глаз выплеснулась вся горечь, которую я испытывала.

– Мне правда интересно, как ты можешь быть сыном своего отца, – глухо сказала я, этими словами пригвоздив Мейсона к месту, где он стоял.

Это уже слишком: мой мобильник, постоянные колкости, прессинг, теперь еще и смятые рисунки.

Я устала от него, от его выходок, мое терпение кончилось.

Мейсон стоял неподвижно. Сначала он смотрел на меня удивленно, потом взгляд его помрачнел, радужки затянулись темной пеленой, и у меня возникло подозрение, что сказанная мною фраза сильно его задела.

– О, какие люди!

Я повернулась. По дорожке шел Трэвис, его смеющиеся глаза сияли, как два полумесяца.

– Как жизнь? – спросил он так, словно был рад меня видеть. – Хорошо вчера повеселилась?

Я отвернулась, желая скрыть выражение лица, и Трэвис принял мое молчание за стеснительность.

– Поужинаешь с нами? Мы хотели заказать пиццу…

– Нет! – Мейсон вперил в меня холодный взгляд. – Она уже поела.

– А-а, – протянул Трэвис, – жалко! – Он почесал в затылке, затем неуверенная улыбка вернулась на его губы. – С пиццей будет кока-кола. Если хочешь…

– Нет, спасибо, – прервала я, не отрывая взгляда от Мейсона.

Мы бились друг с другом глазами. Наши души кусались и царапались, сталкиваясь в невидимой беспощадной схватке.

Вообще-то я уравновешенная, но гнев, который он умудрился во мне вызвать, заставил содрогнуться даже лед внутри меня. Мы были полными противоположностями друг другу. Мейсон – соль, солнце, огонь и высокомерие, акульи глаза и сердце-вулкан. Я – лед, тишина и сталь. И я, как железо, могла быть хрупкой, но скорее сломалась бы, чем согнулась. Мы никогда не поладим. Такие, как мы, – нет!

Я взглянула на Трэвиса, который теперь смотрел на меня со странным огоньком в глазах.

– Ну тогда ладно, – со вздохом сожаления сказал он.

Я повернулась и ушла в дом, потому что не собиралась слушать шуточки Трэвиса насчет вечеринки.

В прихожей я чуть не споткнулась о сумки миссис Ларк и решила было подвинуть их ближе к стене, когда вдруг услышала:

– Чувак, я замутил бы с твоей кузиной.

Глава 7

О чем не говорят глаза

Мои брови поползли вверх, глаза расширились. Он говорил обо мне? Я прижалась к стене, когда услышала голос Мейсона:

– Несмешно.

– А я и не шучу, – спокойно ответил Трэвис, почти мечтательно. – Она… ну не знаю, как сказать… она другая.

– Это точно. Она с Луны свалилась, – раздраженно сказал Мейсон.

Хотя он говорил с той же злостью, что и всегда, эти слова меня ранили. И я поняла то, что должна была знать с самого начала: он такой же, как все.

Я представила его ребенком с беззубой улыбкой и боксерскими перчатками на шее, указывающим на меня пальцем, как делали многие до него. От досады я сжала подол футболки, склонила голову, волосы упали мне на лицо.

– Ой, да ладно, – примирительно сказал Трэвис, – ты же понимаешь, о чем я говорю. Она очень необычная! Независимая, сама по себе, как будто не хочет, чтобы к ней приближались. Лично мне это чертовски нравится. Девчонкам лишь бы о чем-нибудь потрепаться, а она… почти никогда не разговаривает. Больше наблюдает, чем говорит.

Я заправила прядь за ухо и посмотрела на приоткрытую дверь, через которую все это слышала.

– Вот так, – продолжал Трэвис, – теперь я понимаю, почему ты никогда мне о ней не рассказывал: она чертовски милая.

Я нахмурилась. Мне показалось, или сейчас Трэвис был действительно… серьезным?

– Дружище, – начал Мейсон, – я не хотел тебе говорить, но у тебя явно не все в порядке с головой.

Трэвис молчал. Я представила, как он смутился, и тут же услышала, как он пробормотал:

– Это почему?

– С каких пор тебя интересуют такие девчонки? Если ты не заметил, она не обращает на тебя внимания.

Судя по голосу, Трэвис удивился.

– Вы с ней, случайно, не поссорились? – спросил он, и я подумала, что Мейсон никогда не говорил ему, что на самом деле обо мне думает.

– Да какая разница! – раздраженно ответил Мейсон. – Но то, что ты запал на такую, просто треш.

Его слова застряли во мне, как наконечник стрелы. Непонятно почему, собственно. Ведь я всего-навсего получила ясное подтверждение того, что Мейсон не притворялся – он действительно меня ненавидел.

Сглотнув горечь, я опустила голову. Отлично. В знании – сила.

– Окей, ладно, не хочешь говорить… – пробормотал погрустневший Трэвис, – но тебе не кажется, что ты преувеличиваешь?

– Нет, – сказал Мейсон, – она постоянно ест мясо и рыбу, разбрасывает повсюду свои вещи. Пьет молоко литрами и, кажется, отрицает все неканадское. Не говоря уже о том, что она фетишистка, повернутая на лосях.

Что? Я не повернута на лосях! У меня есть только игрушечный лось и кепка, и если сейчас на мне футболка с лосем, то это чистое совпадение. Мне просто нравилось это животное, и все, никакого фанатизма!

– К тому же с тех пор как она здесь поселилась, в доме все время пахнет сосной. Меня мутит от этого запаха, как будто в гребаном лесу живу. А еще отцу вздумалось поручить ей покрасить комнату, я даже не представляю, что она намалюет на стенах.

Его монолог звучал как вспышка гнева, как будто Мейсон впервые получил возможность выговориться.

Трэвис тихо вздохнул.

– Да, она странная, не спорю, выделяется из толпы. У нее бледная кожа, она носит одежду на три размера больше. Но… я не знаю… во всем этом есть что-то чувственное. Ее пристальный взгляд меня заводит, сразу хочется… О господи! А еще у нее кукольные губки, готовые для поцелуя.

Я поморщилась, оглядываясь через плечо. Что он такое говорит? Я пощупала свои губы и тут поняла, что на террасе повисла тишина.

Мейсон молчал, он ничего не ответил на чепуху, которую только что выдал Трэвис. Наверняка он сейчас смотрел на своего приятеля с презрительной ухмылкой.

– Ладно, больше ничего не скажу, – сказал Трэвис через некоторое время. – Я не хотел тебя бесить. Но я все-таки не понимаю: ты не хочешь замечать или правда не видишь, как парни на нее смотрят? Например, вчера на вечеринке я еле спас ее от Нейта, и он был не единственный, кто спрашивал меня, как ее зовут.

– Нейт был в стельку, – заметил Мейсон, – и потом он пошел трахаться с первогодкой.

– Мы все набрались, но это ничего не меняет! – голос Трэвиса звучал рассерженно. – Черт, все понятно, она твоя кузина и к ней не подходи, но, Мейсон, ты ее видел?

Я стояла у стены и смотрела прямо перед собой. В повисшем молчании я угадывала презрение Мейсона ко мне. Ясно одно: что бы я ни делала, как бы себя ни вела, ничего не изменится. Я всегда буду натыкаться на презрительный колкий взгляд, говорящий: «Тебе здесь не место».

– Да. Я… ее видел.

Я заперлась в комнате и даже не вышла поужинать. Я пряталась в своем одиночестве, и мне на мгновение показалось, что я вернулась в то время, когда пряталась от недобрых людских слов в глубине леса. Оказывается, со времен моего детства ничего не изменилось.

Когда посреди ночи я спустилась на кухню чего-нибудь перекусить, в голове все еще звучали слова Мейсона. Слабое мерцание прорезало полумрак – в центре совершенно чистого стола лежал мой мобильный телефон.

«Но то, что ты запал на такую, просто треш».

– Айви?

Я вскинула голову и часто заморгала. Профессор Брингли смотрел на меня, нахмурившись.

– Что ты рисуешь? Это не та тема, которую я тебе дал.

Я посмотрела на манекен, положив дощечку с темперой на колени.

– Я умею рисовать человеческое тело, – пробормотала я, спрашивая себя, сильно ли я провинилась перед преподавателем, если рисую что-то совершенно другое.

– Я в этом не сомневаюсь, – начал он, с некоторым изумлением глядя на мой ватман, где было полно сердец, но не пухлых и округлых, какие рисуют на открытках, а настоящих сердец – с клапанами, предсердиями и желудочками. –  Но мне хочется посмотреть, как ты рисуешь человеческое тело. Приступай, – подбодрил меня он, садясь на соседний табурет, возле которого на мольберте стоял большой блок бумаги.

Профессор Брингли открыл передо мной чистый лист.

Я взяла карандаш и неуверенно подошла к мольберту, затем начала рисовать эскиз.

– Захват карандаша, – тут же остановил он меня, – неправильный.

Я повернулась к нему, моя рука застыла в воздухе.

– Да?

– Вот так и появляются мозоли, – спокойно объяснил он, взяв меня за запястье. – Ты слишком сильно нажимаешь на средний палец. Делая набросок, не следует так держать карандаш. Прежде всего нужно учиться двигать рукой на большие расстояния. Видишь, ей не хватает размашистости? – Он повел моей рукой, показывая, до какого места на листе она могла бы дотянуться. – Не стоит делать упор на средний палец и на запястье.

Брингли забрал у меня карандаш и зажал его в пальцах.

– Попробуй захватить таким образом, подальше от кончика, – сказал он и вернул карандаш.

– Плохо получается, – пробормотала я, оставляя на бумаге неровные линии.

– Рука должна привыкнуть. Для прорисовки деталей или небольших набросков так держать карандаш можно. Но с большими рисунками тебе будет трудновато. Подожди-ка… – Он подошел к своему столу и взял металлическую коробочку. – Попробуй каким-нибудь из этих.

Я выбрала черный мелок, примерилась кончиком к бумаге и начала рисовать.

– Ну вот! – сказал Брингли, подойдя чуть позже и наклоняясь к мольберту. – Линия ложится намного легче. Замечаешь, как ты держишь пастель? Точно так же надо держать карандаш. Постепенно ты привыкнешь и увидишь, что работа пойдет гораздо быстрее.

Я взглянула на него с сомнением, и он широко улыбнулся.

Брингли не был похож на преподавателя. Он больше походил на молодого холостяка, мечту матерей-одиночек, или на какого-нибудь ведущего телемагазина, объявляющего скидки, которые нельзя упустить. Он как будто разыгрывал перед нами роль преподавателя, а внутри ощущал себя кем-то другим… Может, художником? Так мне казалось.

– Я вижу в тебе будущего пейзажиста. – Брингли с любопытством смотрел на мой рисунок. – О чем ты думала?

Я посмотрела на все эти сердца с клапанами. Сердца из плоти, сердца, которые бьются, чувствуют, сердца безо льда.

– Ни о чем, – пробормотала я.

Когда в конце урока я собрала рюкзак и вышла из класса, Брингли окликнул меня и напомнил о необходимости практиковаться с карандашом.

В корпусе «В» велись факультативные курсы и дневные кружки, поэтому в коридорах было тихо и спокойно – к моей радости.

А снаружи меня опять ждал хаос: хождение школьников туда-сюда, кто-то сбивался в группки, чтобы поболтать, кто-то раздавал рекламные листовки.

Я почти добралась до ворот, когда передо мной возникла девушка.

– Привет-привет! – проверещала она. – Ты не спешишь? Могу украсть у тебя пять минут?

Я даже не успела рта открыть, а она уже сунула мне под нос флаер.

– Почему бы тебе не раскрыть твои актерские способности? – спросила она, как будто произносила рекламный слоган. – Запишись в театральный кружок!

Я тупо смотрела на листочек. Она шутит? Актерские способности? У меня?! Она мое лицо видела?

– Меня не интересуют кружки, – в конце концов буркнула я, обогнула ее и пошла своей дорогой.

Однако девушка снова преградила мне путь.

– Сначала все так говорят, потому что не знают, как это интересно!

Она посмотрела на меня сияющими глазами и попыталась схватить за руку, но я не далась.

– Театральное искусство проникает внутрь тебя! Становится частью тебя!

– «Быть или не быть?» – пропел мне в ухо кто-то с другого бока.

Я вознамерилась вырваться из ловушки, но, сама не зная как, оказалась у столика, на котором лежал листок с именами записавшихся в кружок.

– Представь, – пробормотал парень, приобнимая меня за плечи, – только ты, сцена и прожекторы – и ничего больше!

Свободной рукой он нарисовал в воздухе полукруг, а меня в этот момент волновала вторая его рука, лежащая у меня на плече.

– А, ну и еще слава, конечно! – добавил парень.

– И зрители, – процедила я сквозь зубы, стряхивая его руку с плеча.

Парень засмеялся и снова обнял меня.

– Ну это само собой, куда без них. Разве я тебя еще не убедил?

– Нет.

– Тогда тебе стоит прийти и увидеть все своими глазами. Приводить в кружок посторонних запрещено правилами, но знаешь… я могу сделать исключение. Держу пари, когда ты увидишь, как мы репетируем…

– Прошу прощения, – прервал его голос, – но нам надо идти.

Я оглянулась. В шаге от нас с растрепанными волосами залитый солнцем стоял Мейсон и строго смотрел на парня. В руке он держал ключи от машины, вокруг губ сложились хмурые складки.

Я часто заморгала, глядя на него, и только потом поняла, что на моих плечах больше нет чужой руки. Парень из театрального кружка исчез. Оглянувшись, я увидела его за столиком в надвинутой на лоб кепке, сосредоточенно перебирающего флаеры.

– Пошли, – приказным тоном сказал Мейсон, потянув меня за лямку рюкзака.

У ворот стоял его темно-серый «Форд Мустанг». Что ни говори, а машина у него была красивая, современная, с плавными линиями. После уроков возле нее обычно кучковались его друзья-приятели, а сам Мейсон чуть ли не лежал на капоте с довольной улыбочкой. Нахальный тип.

– Тормозни на секунду, – процедила я, упершись пятками в землю, – я с тобой не пойду.

Он думал, что может прийти и забрать меня, как посылку? Этот момент меня сильно беспокоил.

– Эй! – запротестовала я и дернула на себя рюкзак.

Мейсон остановился и раздраженно посмотрел на меня.

– Слушай, не устраивай цирк, – сказал он с неприязнью, которая меня до смерти раздражала.

– Я не подчиняюсь твоим приказам!

Я угрюмо смотрела на него из-под бровей, и на мгновение мне вспомнились слова Трэвиса. Не об этом ли моем пронзительном, жгучем взгляде он вчера говорил?

Мейсон шагнул ко мне и встал очень близко, высокий и властный.

От напряжения у меня в животе будто сжалась пружина. Я задрала голову и напряглась еще сильнее, когда он наклонил ко мне свое лицо, сократив расстояние между нами до минимума. Я собралась отступить на шаг, но он удержал меня, выражение его лица было угрожающим, кошачьи глаза светились янтарным блеском.

– Садись в машину. Отец вернулся, и я не собираюсь из-за тебя опаздывать на обед. Ясно?

В солнечном свете его радужки казались черными, как уголь, но с близкого расстояния я успела заметить, как блестели в них крапинки.

– Двигайся давай!

Раздраженный до предела, Мейсон зашагал к машине. Я наблюдала за ним, прищурившись.

Стоя у машины, он так грозно посмотрел на меня, что я сдалась и медленно побрела к двери с пассажирской стороны.

– Ты мог бы сразу сказать, что все из-за Джона, – с упреком бросила я, с силой дернув за ручку.

Бросив в ноги рюкзак, я залезла в его дурацкий «Мустанг». И отвернулась, когда он сел рядом и завел машину.

«Это невыносимо», – повторяла я про себя, прежде чем поняла, что жжение в груди возникло не только от обиды на Мейсона, но отчего-то еще.

Почему Джон мне не написал, не сообщил и мне тоже? Всего-то и стоило написать: «Я дома». Я узнала об этом от его отвратительного сыночка, в очередной раз испытав унижение. Хотя нет, все-таки я злилась на Мейсона, а не на Джона. Я всегда злилась на Мейсона.

Волевой подбородок, прямая линия носа, надменный профиль – я косилась на него время от времени, не понимая, почему мой гнев только усиливается.

«Но то, что ты запал на такую, просто треш»… Я ненавидела эту фразу еще и потому, что не могла выбросить ее из головы. Хотя какое мне дело, что обо мне думает Мейсон?

Я родилась среди гор, как один из тех лишайников, которые раскалывают камни, чтобы расти на мерзлой земле. Моя кожа стала твердой, как слоновая кость. Мой характер – броня против издевок мира. Меня уже давно перестало волновать мнение окружающих на мой счет. Мейсон лишь один из многих.

Всю дорогу я хранила упорное молчание. Через некоторое время Мейсон остановил машину возле ресторана. Я отстегнула ремень безопасности и вышла, не дожидаясь его.

Подошла к входу и открыла стеклянную дверь, когда над моей головой протянулась его рука, чтобы ее придержать. На мгновение мне показалось, что я чувствую у себя на шее его взгляд. Нервным жестом я сняла кепку.

Мы вошли, тут же показался официант.

– Добрый день! Столик на двоих?

– У нас бронь на имя Крейна, – ответил Мейсон.

Улыбка официанта стала шире.

– Замечательно. Я провожу вас к столику.

Просиявший Джон встал, когда мы подошли. Он был в безукоризненном деловом костюме – видимо, не успел заехать домой переодеться.

– Ну наконец-то! – начал он. – Вы заблудились по дороге, что ли?

– Не-а, – сказал Мейсон, садясь напротив, и Джон похлопал его по плечу.

– Я тебе звонил, – сказал он мне, когда я тоже села, – но твой мобильник был выключен. Ты мою эсэмэску прочитала?

Я ошеломленно посмотрела на Джона, потом наклонилась, чтобы достать из рюкзака телефон, и только тогда… Как я могла пропустить его сообщение?

– Нет… – пробормотала я. – Не… заметила.

Джон улыбнулся.

– Ну и ладно. Главное, мы опять все вместе. Как у вас дела? Поездка была ужасной. Самолет задержали на два часа, потому что пилот застрял в пробке.

Бодрым голосом Джон начал рассказывать нам о сделке, и Мейсон, сидевший рядом со мной, слушал его очень внимательно, можно сказать, был сосредоточен только на нем. Он кивал, то и дело потягивая воду из стакана.

Мой взгляд упал на белую скатерть, и на мгновение я отвлеклась от разговора, вспомнив, что в последний раз была в ресторане с сопровождающей женщиной из соцслужбы.

Я не сразу поняла, что прикасаюсь к чему-то теплому. Повернула голову и увидела руку Мейсона рядом со своими бледными пальцами. Он перестал слушать Джона и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо оказалось так близко к моему, что я услышала, как он дышит, почувствовала, как его взгляд проникает в меня, изучает меня, жжет мне сердце… Я резко убрала руку.

Дыхание сделалось очень горячим, я спрятала руки под стол, как будто чувствовала вину за это прикосновение. Но оно было случайным, совершенно случайным…

Стул рядом заскрежетал об пол, и Джон озадаченно поднял глаза от тарелки.

– Я в туалет, – услышала я голос Мейсона.

Непонятно почему, я словно окаменела. Только когда он был достаточно далеко, я увидела, как, пройдя меж столиками, он заворачивает за угол и его рука медленно сжимается в кулак.

«Да. Я… ее видел».

Что он хотел этим сказать?

Глава 8

Под кожей

Луна влияет на океан, заставляя его совершать непредсказуемые вещи. Говорят, все дело в притяжении, в неудержимом, глубоком магнетизме – так рождаются приливы и отливы. Океан тверд и независим, но он не может устоять перед этим призывом, который сильнее самой природы. Есть правила, из которых нет исключений.

С возвращением Джона жизнь вошла в привычную колею. Мы с Мейсоном вернулись в наши диаметрально противоположные миры: он в свой, наполненный шумом и тусовками, я – в пространство тишины.

Мой крестный был единственной точкой соприкосновения, связующим звеном между нами: без Джона наши вселенные вряд ли когда-нибудь сблизились бы.

Мейсон редко бывал дома, да и в школе мы не сталкивались. На переменках я видела его всякий раз в компании друзей, окутанного облаком улыбок, и его глаза никогда не встречались с моими.

В такие моменты я издали наблюдала за ним, обласканным яркими лучами калифорнийского солнца и веселого дружеского смеха, и временами у меня действительно возникало ощущение, что Мейсон живет где-то далеко-далеко, на другой планете. Иногда я даже задавалась вопросом, видит ли он меня вообще.

Теперь я не пропускала ни одного урока рисования. Странно, но, пожалуй, часы занятий у Брингли были единственным временем в моей убогой школьной жизни, когда не хотелось поскорее уйти домой.

– Вижу, ты действительно следуешь моим советам, – сказал он мне однажды.

Я не обернулась и продолжала водить карандашом по бумаге, время от времени поглядывая на манекен.

– Даже не верится, что тебе удалось так быстро овладеть техникой. А если так, то я должен задать тебе вопрос. – Брингли улыбнулся, как мультяшный бобр: – Я был прав или нет?

Я глянула на него искоса, сделав вид, что слишком сосредоточена на рисунке, чтобы отвечать. Тогда он наклонил голову и посмотрел мне в глаза.

– Руке стало намного легче, чем раньше, правда?

– Мне кажется, я все равно не очень правильно все делаю, – пробормотала я, но он скривил губы и приподнял бровь.

– Не думаю. Я бы сказал, ты овладела базовой техникой. – Он взглянул на мой рисунок, а затем сказал: – Пойдем-ка!

Я отложила карандаш и провела руками по штанам, прежде чем отправиться следом за Брингли.

Он остановился у стола в центре аудитории. Положил руку на стопку рекламных листовок и посмотрел на меня.

– Помнишь? – Он кивнул на стену. – Ты помогла мне его повесить, когда в первый раз сюда пришла.

Я посмотрела на постер с рекламой ярмарки-выставки: стенды, посетители, авторы возле своих работ.

– Наша школа уже пять лет принимает участие в этом мероприятии. В художественной ярмарке участвуют многие школы. Событие довольно знаменательное, приходит немало посетителей. – Брингли похлопал по стопке флаеров. – Каждую представленную работу рассматривает жюри. Они оценивают холсты по разным параметрам, но, скорее всего, победителя выбирают, руководствуясь личным вкусом. В общем, практика показывает, что побеждает самое красивое полотно… И знаешь, кому идут собранные за билеты и картины деньги? Мне!

Я посмотрела на него, вытаращив глаза.

– Шутка! Их жертвуют на доброе дело, отдают разным благотворительным организациям. Но это еще не все! Победитель, конечно, молодец, но ко всему прочему он создает хороший имидж своей школе, укрепляет ее репутацию как образовательного учреждения, которое помогает ученикам раскрывать творческий потенциал. Вот так вот.

Я слушала, спрашивая глазами, к чему он мне все это рассказывает. Брингли улыбнулся и произнес:

– Думаю, тебе стоит в этом поучаствовать.

– Что?!

– Знаю-знаю, ты у нас в кружке недавно. И понимаю, что, возможно, эта идея тебя пугает, но, поверь мне, ты справишься. Выбор темы за тобой, нет ограничений, полная свобода самовыражения. Можешь нарисовать, что захочешь.

Я спокойно подождала, пока Брингли закончит говорить, а потом ровным голосом произнесла:

– Нет, спасибо.

Он часто заморгал.

– Прости, что?

– Нет, спасибо, – повторила я бесцветным голосом, – я отказываюсь.

Наотрез! Ибо как я, только что научившаяся держать в руке карандаш, могла принимать участие в таком важном событии? Стоять там, рядом со своей несчастной картиной, пока на нее и на меня будут глазеть сотни проходящих мимо людей?

Ни за что!

Брингли смотрел на меня растерянно.

– Айви, ты не можешь отказаться. Это не предложение. Ты член кружка, а наш кружок участвует в проекте.

Я оглянулась на класс. Все разворачивали ватманы, холсты, ставили поудобнее мольберты, и теперь я поняла – зачем. Брингли, должно быть, заметил выражение моего лица, потому что вздохнул и склонил набок голову.

– Пойдем-ка со мной!

Я обнаружила у себя в руках пачку флаеров.

– Ребята, продолжайте. Мы скоро вернемся!

Я пребывала в некотором шоке.

Брингли таскал меня по школе, и мы развешивали листовки на всех вертикальных поверхностях: шкафчиках, досках объявлений, стеклянных дверях, даже в столовой.

Еще мы зашли в канцелярию, и не знаю, что раздражало меня больше – приклеивание флаера, мучения со скотчем или картина того, как секретарша флиртует с Брингли. Когда мы наконец вышли оттуда, на его рубашке висел синий стикер с номером телефона.

– Ах, страсть к искусству… – смущенно пробормотал он, отрывая записку.

Мы продолжили поход по школе. Я подозревала, что таким образом он пытался вовлечь меня в проект. Или хотел взять меня измором, чтобы я согласилась.

– Положи несколько туда.

Я неохотно послушалась.

– Знаешь, наша школа никогда не побеждала, – заметил он небрежно. – Ни одного раза. – Брингли пристально посмотрел на меня, прикрепляя к стене листовку. – Тебе не нравится, когда другие видят что-то принадлежащее только тебе, верно?

Я уставилась на листок на стене. И не ответила. Но правда в том, что да, мне не нравилось, когда люди смотрели на мои рисунки. Бумага, карандаши и краски были моими инструментами для самовыражения, рисование давало мне возможность много чего почувствовать.

В моих лесах, нарисованных пастелью, в пейзажах, говорящих о доме, было много личного. Показать их другим – все равно что позволить кому-то заглянуть внутрь меня через увеличительное стекло.

Зачем выставлять свой личный мир на жестокий суд окружающих?

– Неважно, что видят в твоих работах другие, важно, что́ ты хочешь им показать. Каждому есть что сказать, Айви, и я почти уверен, что и тебе тоже.

Он посмотрел на меня, и на этот раз я встретилась с ним взглядом.

– Расскажи своей работой о чем-то важном для тебя. О том, что заставляет твое сердце трепетать. Что для тебя самое прекрасное в мире. Вырази на бумаге то, что тебя вдохновляет, пусть все это увидят. Покажи зрителю, сколько красоты ты находишь там, где другие ничего не видят.

Послышался скрип, приоткрылась дверь кабинета, и в щели показалась голова незнакомого мне преподавателя.

– Брингли, – сказал он недовольным тоном, – могу ли я спросить, что вы делаете?

– О, Патрик, – улыбнулся Брингли, шутливо размахивая скотчем, – прошу прощения, мы расклеиваем выставочную рекламу. Будем вести себя тише.

– Вы мешаете моему классу, – сообщил нам учитель.

В дверном проеме за его спиной частично был виден кабинет. На каждой парте стоял включенный компьютер, ученики сидели за ним по двое. Кто-то в эту минуту болтал с соседом, кто-то, воспользовавшись ситуацией, смотрел сайты, вряд ли относящиеся к теме урока.

Мой взгляд упал в центр класса. Мейсон болтал с ребятами, сидевшими сзади, и улыбался. Трэвис рядом с ним с заговорщическим видом уткнулся в компьютер. Я впервые видела Мейсона во время урока. Непонятно почему, но мне казалось, что я подсматриваю за ним. Он казался таким… живым, непосредственным. Наверное, сейчас, в окружении одноклассников, он был самим собой. М-да, порой мне трудно обрисовать контуры его неоднозначной личности.

Мейсон рассмеялся, грудь заходила ходуном, и я засмотрелась на него, забыв про учителей. Он обладал особой харизмой, какой ни у кого не было. У него была способность очаровать любого, кто оказывался рядом с ним, заворожить взглядом, улыбкой, даже движением руки или походкой.

Мейсон, кажется, не осознавал силу своего обаяния. Излучая яркий свет, он не подозревал, что был словно солнце, а все остальное вращалось вокруг него и горело в сиянии его света…

Какой-то парень за соседней партой сказал, указывая на меня пальцем:

– Эй, Мейсон, это не твоя сестра там стоит?

Я отвернулась, прежде чем он оглянулся.

– Я веду урок и был бы признателен за тишину в коридоре, – говорил Фицджеральд, учитель информатики.

– Ваше требование абсолютно справедливо, – согласился Брингли, а затем добродушно кивнул на меня. – Это все она. Я попросил, чтобы она не шумела, но я для нее не авторитет.

Я бросила на Брингли недоуменный взгляд. Он покачал головой, как будто я была щенком, который только что помочился на ковер.

– Не думаю, чтобы я когда-нибудь видел ее здесь, – процедил сквозь зубы Фицджеральд, глядя на меня.

– Она новенькая, пришла к нам несколько недель назад.

Мне захотелось вернуться туда, откуда я пришла, прямо сейчас.

Я взглянула на класс. Мейсон, чуть склонив голову, теперь смотрел на меня. И он был не единственный, некоторые перешептывались, Трэвис извернулся, чтобы лучше меня видеть.

– Что ж, тогда давай вернемся к работе. – Брингли положил руку мне на плечо. – Извините, что помешали. Пойдем дальше, Нолтон!

И тут я ощутила, как воздух вокруг нас словно бы завибрировал.

Фицджеральд нахмурился и посмотрел на меня сверху вниз.

– Нолтон?.. – пробормотал он.

Возникло странное ощущение, будто мне в грудь вбили железный штырь. Тело напряглось.

– Да, Айви Нолтон, – услышала я бодрый ответ Брингли, как будто он с гордостью представлял свою дочь.

Но Фицджеральд не улыбнулся, а продолжал смотреть на меня так, будто глазами разбирал меня на части.

Его пытливый взгляд был мне неприятен – захотелось поскорее уйти, скрыться, исчезнуть.

Я снова посмотрела на класс. Мейсон смотрел на нас так внимательно, что ощущение холода у меня в груди только усилилось.

– Откуда, она сказала, к нам приехала? – услышала я вопрос Фицджеральда и посмотрела на него.

Мысленно я тут же встала в оборону, опустила забрало, что наверняка отразилось на моем лице, ставшем каменным и непроницаемым. И из этой своей крепости я глухо ответила:

– Я этого не говорила.

Брингли, казалось, удивился моей реакции. Он нервно поморгал и, слегка сбитый с толку, посмотрел сначала на меня, потом на коллегу.

– Ладно, Патрик, не будем отвлекать тебя от важного урока, мы и так уже отняли много времени.

Фицджеральд наконец отвернулся от меня и нахмурился.

– Да… действительно, – задумчиво сказал он. – Урок… конечно.

– Тогда всего доброго! Пойдем, Айви.

Я охотно последовала за Брингли.

Пока я удалялась по коридору и дверь в компьютерный класс закрывалась, я чувствовала у себя на спине жгучий взгляд. И он принадлежал не Фицджеральду.

Когда через несколько минут урок рисования закончился, я все еще поеживалась. Имя Роберта Нолтона пребывало в забвении уже семнадцать лет, с тех пор как он уехал из страны. Семнадцать лет совершенно новой жизни, время, за которое мир сто раз успел забыть о нем. Однако достаточно было вскользь произнести фамилию отца, чтобы Фицджеральд сразу вспомнил о нем. Как это так?

«Проклятие!» – думала я, шагая по коридору к выходу.

Я подняла голову и увидела паренька у двери, который, обвешанный сумками, держал большой штатив в руках и пытался локтем зацепить дверную ручку, чтобы закрыть кабинет.

Я подошла и помогла ему.

– Ой, спасибо тебе, а то эта бандура…

Он привалил штатив к стене и устало приложил руку ко лбу. Кого-то он мне напоминал…

– Эй, а я тебя знаю! Ты Айви, да? – сказал паренек.

Я вспомнила его: это он в нашей гостиной кружил Карли в воздухе.

– Томми, – пробормотала я.

– Томас, если полностью, но меня так никто не зовет.

Он был очень худой, с узкими плечами и мальчишеским лицом; его беспорядочные, как листья салата, темные пряди то и дело падали на глаза.

– Занимаешься фотографией?

– Ага, – ответил он, когда мы вместе пошли по коридору, – но последнее время что-то тяжеловато стало – в прямом смысле слова. Мистер Фицджеральд не разрешает нам оставлять вещи в кладовке в компьютерном классе, поэтому приходится уносить все домой. Не понимаю, жалко ему, что ли? Кладовкой все равно никто не пользуется!

Я открыла дверь в главное здание и пропустила Томми вперед.

– А что ты делаешь в корпусе «В»?

– Рисую, – ответила я.

– Тогда мы еще встретимся. У нас занятия совпадают…

Смеясь и болтая, мимо нас к выходу из здания толпами шли старшеклассники. Уроки на сегодня закончились.

– Кстати, еще раз извини за тот вечер, когда мы с Карли на тебя свалились.

– Пустяки.

– Она искала тебя сегодня утром. Я имею в виду Карли. Хотела узнать, не испортила ли твою футболку. Я сказал ей, что от пива ничего с футболкой не случится, но она мне не верит.

Карли точно могла не переживать по этому поводу, если учесть, что потом стало с моей футболкой, пока я полночи таскала на себе Мейсона.

Я остановилась возле своего шкафчика и собиралась сказать Томми, чтобы он успокоил Карли, как вдруг он спросил:

– А этот блокнот, – он кивнул на зажатый у меня под мышкой скетчбук, – почему он у тебя?

– Потому что он мой, – просто ответила я, сильнее прижимая к себе блокнот, любимый, в кожаной обложке, завязанный ремешком. Страницы все еще были мятыми, но я ставила на них тяжелую коробку на ночь, думаю, они разгладятся.

Томми выглядел удивленным.

– Я думал, это твоего дяди…

Я нахмурилась. Джона?

– Я видел, как какие-то идиоты кидались им друг в друга на вечеринке. Они нашли его на террасе. Когда вмешался Мейсон, я подумал, что это вещь его отца…

Я оцепенела и на мгновение даже закрыла глаза.

– Что?

– Не переживай, Мейсон быстро у них отобрал блокнот. Он ужасно взбесился. Потом, кажется, он засунул его под диванную подушку, чтобы больше никто трогал. Надеюсь, твои работы не сильно пострадали…

Мое тело словно одеревенело, я не чувствовала ни рук, ни ног.

– Это шутка такая, да? – спросила я осторожно.

– Я не знал, что блокнот твой. – Томми вздохнул и еще раз посмотрел на него. – Хорошо, пивом не облили…

Я смотрела на Томми, пытаясь понять, не издевается ли он надо мной. Это не могло быть правдой, ведь Мейсон никогда не сделал бы ничего подобного. Ради меня – нет, подобное исключено.

Мне вспомнилось недоумение в его глазах, когда я вырвала у него помятый блокнот. Меня тогда всю трясло от злости…

– Ладно, я пошел, – сказал Томми.

Я часто заморгала, пытаясь прийти в себя после услышанного. В голове лихорадочно вертелись мысли.

– Еще раз спасибо за помощь. Увидимся. Пока!

– Пока, – промямлила я.

Проводив Томми взглядом, я открыла скетчбук и начала медленно листать кремовые страницы: животные, деревья, профили гор, папины глаза, я рисовала их и в десятках других тетрадей…

Я закрыла блокнот и покачала головой. Ладно. И что с того? Это ничего не меняло. Вряд ли у Мейсона в груди внезапно появилось сердце, особенно после того, как он со мной поступил.

Он не хотел, чтобы я жила в их доме, требовал, чтобы я не показывалась рядом с ним в школе, в общем, не желал иметь со мной ничего общего. Он совершенно ясно высказался по этому поводу. Я вторглась в его жизнь, как стихийное бедствие, которое невозможно контролировать, у катастрофы было два ясных глаза, алебастровая кожа, и от нее несло гребаным лесом. Она бродила по дому босиком и повсюду оставляла следы своего присутствия, даже в воздухе, трогала его вещи.

Я поплотнее натянула кепку. То, что произошло, не имело никакого значения. Мысленно стерев ластиком слова Томми, я направилась домой.

Войдя в прихожую, я взглядом уткнулась в сумки миссис Ларк. Они стояли у стены уже несколько дней. Поневоле вспомнились стенания Мейсона о том, что я разбрасываю повсюду свои вещи. Да, похоже, пора посмотреть на подарки нашей доброй соседки.

В комнате я скинула босоножки и кепку. Струя холодного воздуха приятно освежала лоб, принося облегчение. Сев на пол посреди комнаты, я открыла сумки и начала вынимать одежду, раскладывая ее перед собой.

Кажется, там было все: коротенькие юбки, разноцветные парео, пара поясков со стразами – непонятно, с чем их носить. Я взяла в руки футболку с двумя пикантно расположенными кексами и бесконечно долго на нее смотрела.

Порывшись, я нашла пару темных футболок вроде бы моего размера. Отложила их в сторону вместе с двумя белыми майками в рубчик и полосатой рубашкой. Затем выудила тот самый купальник, о котором говорила миссис Ларк.

Очевидно, из деликатности она не заметила, что я не отвечаю требованиям этой красивой вещицы: я не заполнила бы две эти чашки, даже если бы приложила их к ягодицам. Купальник вернулся в сумку.

Последними были туфли: несколько сандалий с длиннющими шнурками, которые я не смогла бы правильно завязать, и пара старых пыльных конверсов. Наверное, когда-то они были черными. Я их примерила – на полразмера больше моих, но решила, что эти кедики мне подойдут.

Только тогда я заметила, что в сумке еще что-то осталось. Коробка! Я вынула и осмотрела ее. Белая, с названием магазина, напечатанным серебряными буквами. Внутри под несколькими слоями тонкой розовой бумаги лежало что-то мягкое. Я замерла на секунду, когда поняла, что щупаю ткань – очень гладкую, деликатную, как внутренняя сторона цветочного лепестка.

Я потянула за краешек и вытащила изысканное платье благородного оттенка нежной глицинии. Гладкая ткань поблескивала, я поняла, что это сатин.

В детстве у меня был бантик из того же материала. И с тех пор я не держала в руках ничего столь же шелковистого и блестящего.

Боже, это платье было… было…

– Айви?

Я ахнула и сунула платье обратно в коробку.

На пороге комнаты стоял Джон.

– У тебя все в порядке?

– Да, – сказала я, торопливо укутывая платье розовой бумагой и закрывая коробку.

Такое платье мне точно не подойдет…

– Ну как, нашлось что-нибудь симпатичное? – спросил Джон таким же довольным тоном, как тогда, когда я сообщила ему, что в сумках в прихожей – одежда от миссис Ларк, которую я никак не соберусь разобрать.

– Да, – тихо ответила я, Джон улыбнулся. – Пара вещей.

Я взяла коробку с платьем и сунула ее в шкаф под стопку свитеров.

– У меня сегодня свободный день.

Я подняла глаза и увидела на его лице нерешительное выражение.

– Ты голодная? – спросил Джон с надеждой.

Я кивнула, хотя это было неправдой. Последнее время у меня не было аппетита, но я не простила бы себе, если бы огорчила Джона, ответив отказом на его предложение побыть вместе.

Я видела все, что он делал для меня, и чувствовала его заботу и поддержку. Но каждый его добрый жест по отношению ко мне был как цветок, который вял в моих руках.

Мейсон предупредил по телефону, что домой придет, как всегда, ближе к вечеру.

Джон привез меня к маленькой закусочной на холме, обласканной ветром и прохладой от пальм. Он припарковал машину в тени ветвей и попросил подождать его за столиком.

– Вот, попробуй! – радостно сказал он, протягивая мне сосиску в панировке на палочке. – Их фирменная.

– Что это такое? – спросила я, покосившись на сосиску.

– «Корн-дог». – Он засмеялся, когда увидел, с каким подозрением я изучаю угощение. – Кусай, не бойся! – И отхватил кусочек от своей.

Сосиска была мягкой и мясистой, но довольно острой.

– Ну как тебе?

Пока я осторожно жевала, Джон смотрел на меня в ожидании вердикта.

– Странная начинка, – пробормотала я, и Джон поджал губы, приняв мои слова за похвалу.

Мы ели молча, сидя на столике для пикника и поставив ноги на скамейку. Ветер шевелил пальмовые ветви, и в этот доверительный момент я рассказала Джону об арт-проекте.

Выбор у меня невелик: либо я участвую – и все в порядке, либо отказываюсь – и не добираю часов для выполнения плана обучения.

– И что, ты в игре? – спросил Джон, комкая салфетку.

Я кивнула.

– Мне кажется, это прекрасно. У тебя будет шанс показать, на что ты способна, верно? Сколько тебя помню, ты все время рисуешь, и у тебя здорово получается! – Джон улыбнулся, но я посмотрела на него недоверчиво, без улыбки. – По крайней мере, попробуешь свои силы.

Я шумно выдохнула, ломая палочку от корн-дога в нескольких местах. Ох уж мне этот крестный Джон с его заботливостью! Ох уж мне этот мистер Брингли с его кружком рисования!

Я хотела, чтобы все оставили меня в покое. Разве я многого просила?

– Понимаю, – продолжил Джон, – тебе страшновато раскрываться перед людьми… Но у тебя есть время подготовиться к этой выставке. Я уверен, что ты придумаешь что-то невероятное.

В ресницах, казалось, застрял солнечный зайчик.

– Произошло и еще кое-что…

И я рассказала про Фицджеральда. Может, и не стоило, но я все равно это сделала. Краем глаза я чувствовала на себе внимательный взгляд Джона.

– Значит, Фицджеральду знакома эта фамилия? – спросил он наконец, выдавая свое замешательство.

– Не знаю. Возможно.

– Он связал тебя с ним?

Я молчала, а Джон отвел глаза, как будто охваченный беспокойством.

– Он простой учитель, – сказала я, пытаясь его урезонить, – учитель старшей школы.

Что он мог мне сделать?

– Если по школе пойдет слух… – Глаза Джона беспокойно блуждали по пальмам. – Если… если кто-нибудь…

– Никто не будет меня искать.

– А люди из службы? Агенты, которые приходили в больницу, когда твой отец… – Джон закусил губу, отводя взгляд.

– Да забудь ты про них…

– Не они меня беспокоят, Айви!

– А кто? – раздраженно спросила я, жалея, что мы снова затеяли этот дурацкий разговор про угрозу и прочие ужасы. – Кого ты опасаешься, Джон? Какого-нибудь невменяемого психа? Шайки компьютерных хакеров? Кого?

Он покачал головой, отказываясь отвечать.

Полная нелепость… Но из нас двоих на этой скамейке под пальмами так думала только я.

– Не понимаю, чего ты боишься, – с искренним вздохом сказала я. – Я здесь, с тобой. Я в Калифорнии, у тебя дома. Ты сам как-то говорил, что это реальный мир, а не блокбастер. Ну серьезно, как ты можешь думать, что кто-то меня похитит? Это абсурд.

– Ты не понимаешь… – прошептал он.

– Возможно. Но зато я не схожу с ума только потому, что учитель, как и другие, узнал мою фамилию.

Реакция информатика меня сначала удивила, ведь в нашем канадском городке папа считался обычным человеком. Мне никогда не приходилось чего-то бояться из-за имени Роберт Нолтон, и вряд ли я должна была начинать страдать от этого сейчас.

Но Фицджеральд был связан с IT-сферой и, вполне возможно, что-то слышал о папе. Даже если и так, то что? Папа покончил с прежней жизнью еще до моего рождения. Он похоронил, стер, заархивировал свое прошлое много лет назад. Почему же Джон продолжает думать о монстре, готовом меня сожрать?

– Ничего страшного не случилось, – заявила я спокойным и твердым голосом. – Правда. Просто я подумала, что тебе будет интересно послушать про Фицджеральда, и все.

Молчания Джона вполне достаточно, чтобы понять: по этому вопросу мы по-прежнему стоим на противоположных позициях.

Когда мы ехали домой, Джон молчал, и я подумала, что, наверное, лучше больше никогда не поднимать эту тему. Из-за какой-то чепухи он лишился покоя. А я тоже хороша, вместо того чтобы навсегда забыть об агентах и о разговоре с ними, я разжигала в Джоне беспокойство пустыми рассказами.

Когда мы вернулись домой, он сразу же пошел на кухню включить духовку. Я предложила помощь, но он отказался.

– Ты с утра в костюме, – заметила я. – Пойди хоть переоденься.

– Ничего, я привык, – ответил Джон, не глядя на меня, и я почувствовала, что сегодняшняя школьная история все-таки очень его расстроила.

Наверное, он угадал мои мысли, потому что повернулся и попытался улыбнуться.

– Скоро будем ужинать. Позовешь Мейсона?

Просьба застала меня врасплох. Я предпочла бы держаться от него подальше, особенно после того, что сказал мне Томми. Мне не хотелось его видеть, а тем более разговаривать с ним, однако я сжала волю в кулак и пошла приглашать этого типа к столу.

Как в прошлый раз, я искала его по всему дому, и опять безуспешно.

– Он может быть в подвале, – предположил Джон. – Ты туда спускалась?

Я вопросительно посмотрела на крестного.

В доме, оказывается, был подвал!

– Дверь за лестницей. Белая, – сообщил он, помешивая в сковородке золотистый соус.

Я обошла лестницу и обнаружила полуоткрытую белую дверь. Как я могла ее не заметить?

Узкая, освещенная лампочками лестница вела вниз. Именно там и находился Мейсон, когда казалось, будто сначала он растворялся в воздухе, а потом появлялся как из-под земли.

Спускаясь, я уловила запах краски и поняла: там комната, которую, по словам Джона, нужно докрасить.

Пройдя дальше, я набрела на просторную комнату с низким потолком: голые стены, пленка на полу. Тут и там банки с краской, несколько широких кисточек и пара малярных валиков.

Я постояла, осматриваясь, из соседней двери долетал глухой звук резких ударов. За дверью горел свет, я медленно подошла и заглянула – небольшая комната, забитая разным хламом: облезлая доска для серфинга, сложенные стопкой корзины, складные стулья и коробки, сваленные у стен.

В центре комнаты стояла массивная металлическая конструкция, сделанная из плоских мягких панелей, расположенных на разной высоте.

Возле этой конструкции, чуть согнувшись, подпрыгивал Мейсон, освещенный настольной лампой. Это он стучал – бил кулаками по панелям, а опора поскрипывала в ответ. Мокрые от пота волосы упали ему на глаза. Рукава футболки были закатаны, обнажая плечи и напряженные мышцы, которые высвобождали неистовую силу.

Я смотрела на эту сцену не дыша. Его руки до запястий были обмотаны белыми бинтами, зрачки под длинными ресницами казались неподвижными, так как Мейсон полностью сосредоточился на движениях.

Я поняла, что вздрагиваю от его ударов – быстрых, точных, пугающе сильных. Мейсон наверняка хорошо знал, куда надо бить, чтобы противнику было больно. Он наверняка в курсе, как сломать ребро или вывихнуть плечо, словом, идеальная машина насилия.

Что могли бы натворить эти руки, если дать им волю!

Тут Мейсон заметил меня. Блеск его глаз прорезал полутемную комнату и пригвоздил меня к полу. Сразу захотелось убежать. Ну почему я молча стояла, как будто подглядывала за ним!

– Ужин готов, – сказала я, словно оправдываясь.

Мейсон поднял руку и снял с запястья маленькие черные часы. Я догадалась: они фиксировали сердечный ритм и количества ударов во время тренировки. Потом он вытер подбородок подолом футболки. Я увидела его загорелый живот, выступающие мышцы пресса, блестящую от пота кожу. У меня как будто костер разгорелся в желудке, и я тут же отвела взгляд. Я нервно потерла руки и развернулась, собираясь уйти.

– Подожди минутку.

Я замерла на месте, прежде чем снова обернуться. Мейсон сосредоточенно разбинтовывал руку.

– Сегодня… что там была за история с Фицджеральдом?

Этот вопрос меня поразил, но тут же сменился более важным. Почему он об этом спрашивает?

Его не волновал наш разговор с Джоном о том, почему он выдал меня за свою племянницу. Он тогда просто ушел, рассерженный и как будто даже не желающий слушать, настолько ему было все равно. Что изменилось?

– Никакой истории, все нормально.

Мейсон посмотрел на меня. Он словно схватил меня сильным взглядом и удерживал на месте, не давая шевельнуться. У меня свело живот. Последнее время Мейсон редко на меня смотрел, поэтому я отвыкла от его взглядов и, вероятно, потеряла к ним устойчивость.

– А мне так не показалось.

– В любом случае можешь не беспокоиться, что это как-то тебе повредит, – резко ответила я, быстро повернувшись к нему спиной.

Я пулей выскочила из подвала, как будто бежала от источника слепящего вредоносного света, на который нельзя смотреть. Но, даже не видя Мейсона, я продолжала чувствовать его взгляд, словно меня слепил очень яркий свет.

После ужина я сидела в своей комнате. По венам растекалось странное ощущение. Я чувствовала себя злой, разгоряченной и нервничала без видимой причины. Из головы не выходил вопрос Мейсона.

В общем, я ответила честно: при разговоре с Фицджеральдом ничего не произошло. Что бы там ни думал Джон, дела обстояли именно так. Я знала отца таким, каким он стал после переезда в Канаду. За семнадцать лет его прошлое ни разу не нависало над нашей жизнью тревожной тенью. Зачем кому-то искать меня сейчас?

«Потому что он умер, – ответил голос внутри меня, – потому что ты больше не живешь в краю льдов, потому что ты – все, что от него осталось».

«Потому что он умер». Я часто заморгала, к горлу подкатил ком. Я попыталась сглотнуть его, загнать обратно, но сердце замедлило ход, тяжелым биением выталкивая на поверхность моего сознания тягучую боль.

Я сделала шаг назад, отступая от этой боли. Горячие от слез глаза лихорадочно метались по комнате, пока не остановились на старой коробке, подклеенной синей клейкой лентой. Я достала из нее газетную вырезку. Текст опубликовали незадолго до моего переезда в Санта-Барбару: «Умер знаменитый инженер-программист.

Американец Роберт Нолтон скончался в возрасте сорока двух лет в далеком канадском городе, где он жил со своей дочерью.

Причиной смерти, видимо, стала неоперабельная раковая опухоль. Несмотря на ранний уход из профессии, Нолтон за годы своей деятельности внес ценнейший вклад в развитие инноваций, явившись пионером в области компьютерной инженерии. Все наследство он оставил любимой дочери в надежде, что со временем оно заполнит огромную пустоту, образовавшуюся после его потери».

Газетная бумага смялась в моих пальцах. Боль прокралась в сердце, и я тщетно старалась не прогнуться под ее тяжестью. Горло перехватило, перед глазами все поплыло.

«Нет», – всхлипнула я, когда моя душа сжалась. И опять мною завладела тоска. Как же мне не хватало папы. Иногда я отказывалась верить в его смерть.

Порой мне казалось, что дней в больнице не было, я все еще ждала, что он войдет в дверь, поздоровается и отвезет меня домой. Иногда мне даже казалось, что я видела его мельком в толпе людей или за окном какой-нибудь машины. Мои глаза обманывали меня, и сердце, казалось, переставало биться.

«Будь стойкой», – прошептал папин голос, и боль достигла своего предела.

Разбитая на осколки душа будто умоляла меня закричать, взорваться, наконец исторгнуть из себя страдание.

Я пошла в ванную. Включила воду, и из крана вырвалась холодная струя. Я долго споласкивала лицо, чтобы утихомирить, остудить горячую боль. Она разъедала меня изнутри. Вскоре она заберет все: мою душу, мои глаза, даже мой голос.

Есть пять стадий принятия горя: первая – отрицание, отказ признать утрату, неспособность принять столь радикальное потрясение; остальные – гнев, торг, депрессия и, наконец, принятие.

Я не находила себя ни в одном из этих состояний. Я не отрицала реальность, но не могла ее осознать и обманывала себя, думая, что продолжу жить, подавляя боль, которая затем вырывалась из клетки, как разъяренный зверь. Я заперла сердце на ключ, но страдание нельзя приручить. Оно дышит вместе с тобой, питается твоими надеждами, пьет твои мечты, заглядывает тебе в глаза.

Оно сидит за столом и смотрит, как ты ешь. Ты можешь сделать вид, что не замечаешь его, но оно тебя не оставляет. Время от времени оно что-то шепчет тебе. У него самый сладкий голос в мире, но это душераздирающая песня.

Страдание подстраивается под тебя, как живое существо. Живет в твоем молчании, мелькает в твоих кошмарах, зарывается во тьму и пускает корни. Оно похоже на тебя больше, чем кто-либо. Страдание – это ты.

Я глубоко вздохнула, увидев в зеркале свое отражение. В покрасневших глазах таилась боль, которую я никак не могла изгнать. Но я продолжала оттеснять ее в самые потаенные уголки внутри себя.

С трепещущим сердцем я дотронулась до маленького каменного лепестка, висевшего на цепочке, закрыла глаза и представила прохладный лес и небо – голубое, как светлый циан, кресло-качалку на деревянной террасе, в котором папа читал каждый вечер.

Мое отчаявшееся сердце, как человек, прижалось к нему и обняло крепко-крепко, чуть ли не раздавив, едва не разорвавшись само, свернулось возле него, как зверек, и осталось с ним.

И, мысленно глядя на родное лицо, я молилась о том, чтобы когда-нибудь увидеть его снова, чтобы показать ему пустую оболочку, которой я была без него. Я обняла бы его, наполняясь его нежностью. Я сказала бы: «Будь со мной, я не справлюсь одна». И мы сидели бы так долго, что потеряли бы счет времени.

Казалось, спустя вечность я провела рукой по глазам, и мой взгляд упал на ванну в отражении зеркала. Она была большой и белой, как фарфоровая лодка.

Я медленно подошла и открыла кран. Тихое журчание расслабляло и напоминало о наших горных источниках. Когда теплая вода потекла по моим пальцам, я решила принять ванну. А потом, разомлевшая, я ни о чем не смогу думать и засну. Опустив затычку, я начала раздеваться. Все еще оцепеневшая, я рассеянно повесила на ручку снаружи что-то из одежды и закрыла дверь.

Достала гель с запахом сосны, понюхала его и плеснула в воду. В воздухе разлился бальзамический знакомый аромат, способный успокоить мои нервы.

Я медленно погрузилась в воду и прислонилась затылком к краю ванны, глубоко вздохнув. Мне нужно было чем-то занять голову, поэтому я взяла бутылочку с гелем и прочитала этикетку: «Гель для душа с ароматом сказочного леса, с натуральными экстрактами. Рекомендуемый возраст – дети до семи лет».

Я посмотрела на мультяшного бобра. Что-то не очень хотелось представлять себе сцену, как Джон в супермаркете направляется в детский отдел и уходит оттуда с этим для меня.

Я все еще пыталась выгнать этот образ из головы, как вдруг дверная ручка опустилась. Бутылочка с гелем выпала из рук и ушла под воду. Я едва успела понять, что происходит, как дверь открылась, словно в замедленной съемке, и перед моими глазами появился последний человек, с которым мне хотелось бы оказаться в такой ситуации.

Мейсон нахмурился и посмотрел на то, что держал в руке. О нет! Хуже не придумаешь – это мой бюстгальтер.

– Что… – пробормотал он, прежде чем поднять глаза и увидеть меня.

Я вспыхнула. В порыве стыда схватила первое, что попалось под руку, и со всей силы запустила этим в него. Ароматическая свеча в форме ландыша угодила ему прямо в лицо, и Мейсон отшатнулся, ошеломленный.

Я слышала его ругательства, пока выскакивала из ванны и хватала с вешалки полотенце. Судорожным жестом обернулась в него, затягивая на себе как можно туже, потому что оно оказалось слишком маленьким.

Я смотрела на Мейсона, вытаращив глаза и часто дыша. Он тоже на меня смотрел, только намного свирепее, потирая щеку – место, куда я попала.

– Ты совсем того, что ли? – яростно зарычал он.

Придерживая полотенце, я бросилась к нему и вырвала свой бюстгальтер.

– Это висело на ручке! – возмущенно рявкнул он, как будто речь шла о туше животного. – Какого черта?

– Я ошиблась, – прошипела я, – но это точно не было приглашением войти!

– Ты ошиблась? Ошиблась, повесив лифчик на дверь ванной?

– Как ты думал, чей он? Ты видишь в этом доме других женщин?

Мейсон стиснул челюсти, и злость в глазах сменилась раздражением.

– К счастью, здесь только ты.

Мои руки задрожали от ярости. Как у него хватало наглости наезжать на меня в такой ситуации? Только что облажался он, а не я!

– А то, что он там висел не просто так, тебе не пришло в голову?

– И что, по-твоему, я должен был подумать?

– Что я здесь, может быть, голая! – прокричала я, и эхо моих слов загрохотало по коридору, как пушечный выстрел.

Мейсон не пошевелился. По его скулам по-прежнему ходили желваки, но в его глазах промелькнуло выражение, которого я никогда прежде не видела. И тут он, словно пораженный внезапным осознанием чего-то, принялся пристально оглядывать меня.

Его глаза заскользили по моей белой коже, по струйкам воды, стекающим в ложбинку груди, по жалкому полотенцу, из-под которого торчали мокрые бедра.

У меня перехватило дыхание, кровь прилила к щекам. Я попыталась пошевелиться, но мое тело горело и столбенело одновременно, оно мне не подчинялось. Я чуть ли не физически ощущала, как его взгляд прикасается ко мне, как с горячей медлительностью он ласкает меня от шеи и ниже.

Мейсон возвышался надо мной, как обжигающий столп огня. Нет, это не он вызывал во мне дрожь.

«Это не он, – убеждала я себя, – дело не в его руках и не в его крепких мужских запястьях. Причина в моей тоске, в боли, в разбитых мечтах. Вот что лишало меня покоя, а он был здесь абсолютно ни при чем».

Я зажмурилась и, сделав над собой усилие, шагнула в сторону, а потом вышла из ванной. Я почти бежала по коридору, забрав с собой чувство, которое все больше и больше укоренялось в моей плоти. Тонкое, как нерв, оно пробралось в легкие, в костный мозг, в горло, и чем старательнее я пыталась вырвать его из себя, тем глубже оно в меня проникало. Я судорожно сглотнула. Что со мной происходит?

Джон оторвался от газеты. Он посмотрел на меня, жалкую, на хлопковый бюстгальтер в моей дрожащей руке и вынул изо рта сигару.

– Айви, что…

– Джон, я хочу, чтобы в ванной был чертов замок!

Глава 9

На прицеле

Я привыкла избегать людей.

У меня замкнутый характер, бесстрастный, как лед, что, наверное, и мешало мне заводить друзей. Я много времени проводила одна или в обществе природы, потому что только в тишине я могла слышать себя. И все же впервые я избегала кого-то, с кем жила под одной крышей.

Я не выносила Мейсона. Его близость тревожила меня, его присутствие вызывало во мне такую сильную турбулентность, что всякий раз я испытывала острое желание выйти из комнаты и вдохнуть воздуха, который его не коснулся. Хотя он первый решил держаться от меня подальше и никогда на меня не смотрел, любая случайная встреча с ним выбивала меня из колеи. И легко понять почему.

Мейсон был дерзким, высокомерным и эгоистичным – именно эти качества больше всего раздражали меня в людях, общению с которыми я когда-то давно предпочла одиночество. Однако в этом типе было еще кое-что. Что-то, что даже перевешивало его бесчисленные недостатки и вынуждало меня держаться от него на большем расстоянии, чем предписывает техника безопасности. Что-то, что бродило во мне, держалось в тени моего дыхания и таилось глубоко внутри. Я не знала, что это, но была уверена: это мне не нравилось.

Спускаясь по лестнице в подвал, я спрашивала себя, как долго мне удастся игнорировать его существование. Может быть, всегда…

Кошмарный сон помешал как следует выспаться этой ночью. Я все еще ощущала его на своей коже, как отпечаток чужой грязной руки. Я поморгала и, увидев свой блокнот, с облегчением вздохнула. Наверное, я оставила его здесь вчера вечером, когда спустилась в эту комнату порисовать.

Взяв скетчбук, я собиралась вернуться наверх, когда через полуоткрытую дверь заметила в дальней комнате свет. «Наверно, Мейсон забыл погасить», – подумала я, потому что, заглянув в его так называемый тренажерный зал, никого там не обнаружила.

Я подошла к лампе на шкафу и выключила ее. На улице было солнечно, и через маленькие окошки под потолком сюда проникало достаточно света.

На столе рядом со шкафом лежал прозрачный конверт с бумажными листками, сообщавшими данные о его здоровье, весе и даже росте. Один метр восемьдесят восемь. Ого! И это в семнадцать лет.

Меня поразил длинный перечень медицинских обследований, которые нужно пройти, чтобы получить доступ к поединку: электрокардиограмма, мониторинг грудной клетки, МРТ головного мозга. Спортсмену нужно соблюдать массу требований. Да уж, серьезно заниматься боксом может далеко не каждый. Этот вид спорта требовал от человека дисциплинированности, ответственного отношения и абсолютной решимости, воспитанной самоограничением и тренировками.

Почему это меня удивляло?

Я повернулась к стойке и вспомнила, как она скрипела под ударами Мейсона. Ткнула одну из панелей кончиками пальцев. На ощупь она казалась мягкой.

Тогда я сжала кулак и ударила по ней. Стука от моего жалкого удара почти не было слышно. Я закатила глаза и схватилась за ушибленную кисть, зажимая скетчбук под мышкой.

– Что ты делаешь?

Я вздрогнула.

Темные глаза Мейсона пригвоздили меня к месту, где я стояла, с обезоруживающей силой.

– Что ты здесь забыла? – снова спросил он, как всегда, властным тоном эгоиста и собственника, сообщающего, что я снова вторглась на его территорию.

Это я и сама понимала, поэтому опустила голову. Я хотела бы уйти молча, без ответа, но Мейсон положил руку на дверной косяк и не позволил мне ускользнуть.

– Я с тобой разговариваю. – Его низкий, сочный голос вызывал странную дрожь в моих позвонках.

Я шагнула ближе к дверному проходу, чувствуя, как ко мне возвращается необъяснимое чувство обиды.

– Это я заметила, – ответила я, покосившись на Мейсона.

– Тогда ответь мне.

– Ничего, я ничего здесь не делала.

Мейсон посмотрел на меня с высоты своих метра восьмидесяти восьми. Его взгляд, настойчивый, пронзительный, жгучий, раздел меня догола.

Я крепче сжала блокнот. Он заметил его, и старая злоба мелькнула в его радужках.

– Я твои вещи не трогаю. И ты не прикасайся к моим.

– Неужели? Ты еще кое-что мне не объяснил, – ответила я, шипя, как змея.

Я была виновата, но отреагировала резче, чем следовало бы. В данный момент я чувствовала раздражение и нервозность, как будто меня беспокоила невидимая зудящая рана. Чувство неприязни делало меня уязвимой, а я к этому не привыкла.

– Ты оставил свет включенным, – добавила я, – я зашла его погасить, и все.

Решительно отпихнув Мейсона плечом, я вышла, еле сдерживаясь, чтобы не побежать.

Пока я поднималась по лестнице, чувствовала, как мысль о Мейсоне обжигает меня изнутри. Почему Мейсон такой вредный? Почему? И он мог бы быть папиным крестником…

На мгновение я попробовала представить их вместе смеющимися и перешучивающимися, но не получилось. Папе этот тип вряд ли понравился бы.

Конечно, он любил такие качества, как ловкость и решительность, и Мейсон внешне походил на Джона… Но он ему не понравился бы. Абсолютно точно!

Взвинченная до предела, я добралась до своей комнаты. Щеки покалывало. Они у меня редко краснели, разве что на морозе, поэтому я очень удивилась, посмотрев на себя в зеркало и увидев красные пятна на скулах.

Еще больше нервничая, я подошла к столу и положила на него свой блокнот для рисования. Коробка с синей лентой оставалась открытой. Осторожно, словно к спящему существу, я протянула к ней руку. В ней хранилось всего несколько вещей: папин кошелек, документы, ключи от канадского дома и на самом дне – голубой альбом с простой надписью «Айви», папин подарок.

В альбоме были рисунки, открытки и несколько полароидных снимков, которые он сохранил. Я знала, что мне будет больно на них смотреть, но не удержалась и открыла альбом.

На всех открытках были виды наших мест: долина, озеро, лес. Они вызывали живые воспоминания о доме. Рисунки представляли собой пару моих каляк-маляк на газетных вырезках. Непонятно, зачем папа их сохранил, в них не было ничего особенного, разве что они смешные.

Фотографий было только две. На первой, более старой и поблекшей, мы втроем: я, маленький белый сверток, молодой папа с пышной копной волос и покрасневшими от холода ушами, и рядом с ним мама.

Моя красивая мама… Жемчужно-светлые волосы обрамляли ее лицо в форме сердечка, гордое и милое одновременно; кожа у нее была белая, как фарфор, а ослепительные глаза – зеленые; на губах сияла улыбка. Маму звали Кэндис, она была канадкой.

Родители встретились в Калифорнии, в университете в Беркли: папа учился в инженерном колледже, а мама в колледже природных ресурсов.

Мама погибла в автомобильной аварии вскоре после того, как мы переехали в Доусон-Сити, мне исполнился всего месяц.

Я провела пальцем по ее лицу. У меня были ее светлые волосы и такой же глубокий взгляд, длинные изогнутые брови и продолговатые антилопьи глаза. Было бы неправдой сказать, что я по ней скучаю, ведь я не знала прикосновения ее рук, ее запаха, звука ее голоса. Говорят, она отличалась остроумием, а ее смех мог растопить лед, таким он был теплым. Папа говорил, что я очень на нее похожа, но, глядя в ее лучистые глаза, я не могла с ним согласиться. Мне так хотелось, чтобы она научила меня улыбаться – искрометно, радостно, счастливо, восхитительно, но это невозможно.

Я медленно перевела взгляд на второй снимок, где мы были запечатлены вдвоем с папой на опушке осеннего леса, покрытого первым снегом. Я сидела у него на колене и улыбалась беззубым ртом, обнимая его за шею ручками в синих варежках. Мои штаны на коленках испачканы землей, наверное, я шлепнулась где-то на лесной тропинке.

В этой фотографии было что-то особенное, но я не могла вспомнить что…

– Айви!

На пороге комнаты стоял Джон.

– Я поехал, – сообщил он мне, осторожно входя.

Он приехал домой на обед, а теперь возвращался в офис.

– Я просто хотел напомнить, что скоро придет электрик. Мейсона, наверное, уже не будет дома, открой, пожалуйста, дядечке дверь! Не волнуйся, это обычная процедура, он каждый год в это время приходит проверять проводку. Он знает, куда идти и что надо делать.

Я ограничилась кивком. Джон научился понимать мое молчание, но, казалось, он всегда ждал слов, какой-то фразы, которую я не всегда могла произнести.

Он коснулся моих волос и грустно улыбнулся.

– Какие длинные…

Да, волосы доходили почти до лопаток, и для меня это рекордная длина: обычно я отращивала их до плеч.

– Не помню, когда в последний раз видел тебя с такими длинными. – В голосе Джона звучала неуверенность. – Если захочешь их подкоротить, то я знаю отличного мастера.

– Они мне пока не мешают, – пробормотала я, не глядя на него.

В Канаде я не ходила в парикмахерскую, меня всегда стриг папа на крыльце.

Джон, кажется, тоже об этом вспомнил.

– Окей, но, если передумаешь, дай знать…

Он снова погладил меня по голове и вышел.

Альбом по-прежнему был у меня в руках. Перед тем как его закрыть, я еще раз взглянула на нашу с папой фотографию и пробежала взглядом по словам, написанным от руки под снимком. Потом перечитала: «Не все космические корабли поднимаются в небо».

Кому принадлежит эта фраза? Это был папин почерк. Почему здесь написана эта фраза?

Я подскочила на стуле, когда зазвонил мой мобильник.

– Айви, – сказал Джон, – проследи, чтобы электрик заехал к нам, а не оставлял свой фургон за воротами. Не хочу, чтобы он ходил туда-сюда через открытую калитку. Хорошо?

Было понятно, чем вызвана такая просьба. Я пробормотала, что за всем прослежу, и попрощалась.

Потом опять посмотрела на фразу под снимком. Чернила не выцвели от времени, они выглядели свежими. Я открывала альбом только один раз, сразу после папиной смерти, и, ослепленная болью, не обратила внимания на эту деталь.

Задумчиво посидев за столом, я наконец встала и пошла принять душ, продолжая прокручивать в голове фразу с фото. Что все-таки значили эти загадочные слова?

Папа сильно отличался от других людей в нашем городке. Он разговаривал со мной о числах, небесной механике, о созвездиях. Во всем вокруг он видел скрытый смысл и красоту.

Мы промокали под дождем до нитки – «Сколько новых цветов теперь появится!».

Целыми днями валил снег – «Послушай, какая тишина…».

Заблудившись в лесу, мы выходили на незнакомую опушку – «Смотри, какой отсюда великолепный вид!».

Папа умел смотреть на вещи по-особому – широко и объемно, улавливая скрытые оттенки. Я так не умела. «Не все космические корабли поднимаются в небо». Чья это фраза?

Трель дверного звонка разлетелась по всему дому. Электрик! Уже?

Я чертыхнулась, выключила воду и выскочила из душевой кабинки. Накинула на плечи полотенце и кое-как натянула трусы. С меня капало.

Как назло, я забыла взять с собой чистую одежду, поэтому, снова выругавшись, подбежала к шкафу, собираясь схватить свежую футболку, но ящик оказался пуст.

«Это какое-то издевательство!» – мрачно прошипела я. Похоже, из-за адской жары все мои футболки были в стирке.

В дверь снова позвонили, и от досады я прикусила губу. В таком виде встречать дяденьку, конечно, нельзя.

И тут я вспомнила про маленькую гардеробную в конце коридора. Однажды я видела, как Мириам положила туда несколько постиранных футболок. Может, там есть и мои?

Шлепая по полу босыми ногами, взлохмаченная, я добралась до темной деревянной двери, толкнула ее и включила свет, осмотрела несколько полок с обувью, спортивными сумками и всякой мелочью, но ничего подходящего не нашла.

От очередного звонка я заскрежетала зубами и снова оглядела комнатку. В углу стояла коробка. В ней лежало несколько с виду совершенно новых футболок! О чудо! Я схватила одну с «Чикаго Буллз» и надела. Она оказалась мне велика, доходила чуть ли не до колена и выглядела как платье, что очень хорошо.

Наряд, конечно, так себе, но теперь я могла броситься вниз по лестнице и открыть наконец ворота. Что я и сделала, нажав на кнопку дистанционного управления и проследив, как машина подъезжает к дому. Когда через минуту я открыла входную дверь, за ней никого не было. Куда он подевался?

На очередной трели я взорвалась:

– Черт!

Электрик зачем-то обошел дом и рвался в него со стороны заднего двора. Я открыла тяжелую металлическую дверь, ведущую в гараж, широко распахнула ее, чтобы не закрылась, и щелкнула замком на двери, ведущей в сад.

Низенький мужчина приподнял рабочую фуражку и насмешливо произнес:

– О, здрасьте, явились не запылились!

Я мрачно посмотрела на него.

– Извините, что не сразу открыла.

– Пустяки. – Он искусственно улыбнулся, входя так, словно это был его дом. – Мистер Крейн предупредил меня, что его не будет. Мы с ним все согласовали. Могу приступить?

Я пропустила его вперед, к двери, ведущей из гаража в дом. Он быстро в нее прошел, и дверь за ним тоже очень быстро закрылась.

Минуточку… Закрылась?

– Нет!

Я потянула ее на себя, но бесполезно: гаражная дверь не открывалась снаружи без ключа.

– Эй! – прокричала я, стуча кулаком по двери в надежде, что электрик меня услышит. – Подождите!

Я снова постучала, проклиная все на свете, когда дверь вдруг открылась.

– Фух, спасибо огромное! – не без раздражения сказала я и шагнула внутрь.

Передо мной стоял не электрик, на меня с внушительной высоты сердито взирал Мейсон. Над его верхней губой и на подбородке блестел пот. Наверное, он услышал мои крики и стук, пока тренировался, потому что на костяшках пальцев у него были защитные накладки, или как они там называются, потные волосы сбились набок.

– Можно узнать, что ты…

Его взгляд упал на «Чикаго Буллз».

Я не поняла, что произошло. Или слишком хорошо поняла: произошло что-то ужасное.

Сначала на его лице отразилось искреннее изумление, потом взгляд похолодел. Мейсон будто онемел, уставившись на мое «платье».

Затаив дыхание, я наблюдала за тем, как в радужках его глаз выкристаллизовывается дикая ярость, которая напугала бы любого.

– Сними это, – сказал он замогильным голосом.

Я отшатнулась. По спине поползли мурашки. Но этот его голос был ничем в сравнении с его рукой, которой Мейсон ухватил футболку и попытался с меня ее стащить.

– Сними это немедленно, – процедил он.

Мейсон, наверное, сошел с ума, потому что в тот момент он вел себя как самый настоящий псих. Он, не отрываясь, смотрел на футболку, кажется, забыв о моем существовании, а у меня не хватало смелости сказать ему, что под ней, кроме трусов, на мне ничего нет.

– Я…

– Где, черт возьми, ты это взяла? – зло процедил он сквозь зубы, и я съежилась.

Мейсон всегда бесился, когда я случайно прикасалась к его вещам, но сейчас его реакция меня просто шокировала. Сердце бешено заколотилось.

Он сильнее сжал пальцы и снова потянул футболку вверх. Когда она задралась до трусов, я сделала единственное, что пришло в голову: схватила садовый поливочный шланг и повернула кран.

Через несколько секунд шланг плюнул в грудь Мейсону холодной струей. Этот псих покачнулся, но продолжал тянуть меня за футболку. Я споткнулась о его ногу. Холодные брызги летели во всех стороны, наши тела столкнулись, потом разошлись и снова соединились, каждый пытался добиться своего.

Я оказалась прижата к стене, вода стекала с меня ручьями, но футболка оставалась на мне, только теперь она неприятно облепляла тело. Шланг был по-прежнему у меня. Я пыталась направить струю Мейсону в лицо, чтобы он наконец отстал от меня, но он схватил меня за запястье и прижал мою руку к стене.

Вдруг это безумие внезапно прекратилось. Мир вокруг нас был влажным и туманным. Я стояла босыми ногами на холодном мокром полу гаража. Где-то надо мной нависал Мейсон. Я заметила, как под мокрой майкой порывисто поднималась и опускалась его грудь. Из приоткрытых губ вырывалось тяжелое, влажное дыхание, я чувствовала его, такое близкое, горячее и резкое…

– Что у тебя на уме? – тихо прорычал Мейсон прямо в ухо.

И что-то в этот момент во мне дрогнуло, перевернулось, тревожно вспыхнуло. Сердце забилось быстрее от чувства, похожего на страх, но более мощного, инстинктивного и пугающего.

Его ноги в спортивных штанах касались моих бедер. Меня пронзила дрожь. Кожа горела, крича о чем-то, что я отказывалась понимать.

Я повернула запястье, и струя полилась в нужном направлении. Мейсон зажмурился, ослабил хватку, чем я и воспользовалась – отпихнула его локтем. Шланг упал на пол.

Спотыкаясь, я выскочила в открытую дверь и помчалась – так заяц улепетывал бы от хищника. Я убегала от Мейсона.

Я бежала так, как никогда не бегала в Канаде, по лесам, которые хорошо знала, по тропам, которые никогда бы меня не напугали. Когда я забежала в свою комнату с колотящимся сердцем, мне вспомнился сон, приснившийся прошлой ночью.

Деревья, снег и горы. Прозрачная тишина. Палец лежит на спусковом крючке, два сверкающих глаза передо мной прорывали белизну.

Однако хищник не убегал – он противостоял мне, добычей была я. Его взгляд-ружье целился мне прямо в сердце.

Глава 10

Пляж

– При равномерном движении тела по окружности модуль ускорения остается неизменным, но направление вектора ускорения изменяется со временем…

Урок физики выключил меня из реальности, я не следила за происходящим в классе. Смотрела в окно и наблюдала за несущимися по небу белыми облаками. Мои мысли витали где-то на одной с ними высоте.

В последнее время я часто отвлекалась. Честно старалась хотя бы ненадолго сосредоточиться на чем-нибудь, но увы. А ведь я всегда была прилежной ученицей, пока со мной не случилась беда. После потери самого важного для меня человека в душе царил такой беспорядок, что мне трудно даже слушать учителей, не то что их понимать.

Иногда я терялась внутри себя. Осколки поблескивали в темноте, и если я присматривалась, то в их отражении видела фигуру в клетчатой рубашке и знакомую улыбку. Видела голубые глаза, похожие на мои, но не могла к ним прикоснуться, не порезавшись о стекло.

С футбольного поля долетел переливчатый звук свистка. Интересно, за какую команду болел сейчас тот учитель физкультуры? Может, сразу за обе?

На краю поля, разминаясь и поглядывая на парней, хихикали девушки. Не иначе, от смущения, потому что они делали ритмичные наклоны вперед, невольно выпячивая ягодицы.

Я проследила за взглядом одной из девушек и глазами уткнулась в парней. Их было четверо, все из последнего класса. Среди них я заметила Мейсона и сразу выпрямила спину.

Он что-то рассказывал, разминая мышцы. Я завороженно следила за тем, как он поочередно вращает стопами, чтобы разогреться.

Я не видела его несколько дней. После нашего поединка в гараже я снова избегала его, причем еще старательнее, чем раньше. Это было несложно: он почти каждый день где-то пропадал, а домой возвращался поздно.

В общем, я была рада, что не приходится с ним сталкиваться. Другое дело, что я никак не могла объяснить себе то странное чувство, которое поселилось во мне, найдя местечко между бликами света и осколками души.

Я глазела на него, не отдавая себе в этом отчета. Когда он что-то сказал, на его лице отразилась искренняя радость, и через секунду парни дружно рассмеялись. Один пихнул его локтем, и Мейсон обернулся – волосы качнулись волной, на губах все та же широкая улыбка.

Отрицание этого факта не сделало бы его менее реальным: Мейсон… околдовывал. В нем было что-то такое, что невозможно не заметить, как, например, нельзя было не заметить свойственную ему непосредственность. Казалось, он создан из уникального, необычного материала, этакий осколок Луны среди дорожных камней.

И это что-то… Я сломала голову, пытаясь подыскать определение этой его особенности. Где начинается колдовство и где заканчивается? Разве ж я знала…

Оно просто было – в его жестах, в манере смеяться, в точных и плавных движениях его тела – в общем, в нем самом.

И чем больше я смотрела на него, тем труднее было отвести взгляд. Потому что это что-то прилипло к моим зрачкам и закрывало собой все остальное. Оно проникло под кожу, смешалось с мыслями и заставляло спрашивать: «Почему? Почему он не смотрит на меня?»

– Нолтон?

Я вздрогнула. Неприятно кольнуло под ложечкой, когда в замешательстве я обернулась к учителю.

Он указал на доску, где от края и до края растянулась какая-то формула.

– Не хочешь ответить?

Я часто заморгала, уставившись на это хитросплетение знаков, пока весь класс наблюдал за сценой.

– Я… я… не слушала.

– Я это заметил, – раздраженно буркнул учитель. – Вместо того чтобы разглядывать облака и считать ворон, займись-ка лучше физикой.

Он повернулся, чтобы продолжить объяснение. Я покосилась на одноклассников и уткнулась в учебник, стараясь больше не отвлекаться.

Когда после урока я добралась до своего шкафчика, перед глазами еще стоял прочитанный сто раз параграф.

– Эй, Айви! – кто-то позвал меня. – Привет!

Я обернулась и увидела веснушчатое лицо в сантиметре от своего.

Я отшатнулась, но Карли приветливо взяла меня за руку, и от сердца отлегло.

– Как здорово, что мы наконец-то встретились! Ты не представляешь, как я хотела с тобой поболтать, но за тобой просто не угнаться. Только увижу тебя, как ты уже уходишь. Как поживает футболка?

– Хорошо, – просто ответила я, – я ее постирала.

– И что, на ней ни пятнышка?

– Да, – ответила я, оглядываясь, как будто Карли была потерявшимся ребенком, а я надеялась, что кто-нибудь придет и заберет ее, – как новенькая.

Карли посмотрела на меня так, будто я только что у нее сняла камень с груди.

– Фух, слава богу… Я боялась, что загубила твою вещь. Извини, что тогда свалилась на тебя. Томми становится довольно неуклюжим, когда выпьет.

Я хотела напомнить ей, что это она тогда сбила с ног носорога Трэвиса, но передумала.

– Ты куда сейчас?

– Домой.

Карли вся засветилась и посмотрела на меня, как наэлектризованная.

– Отлично! Мы идем на пляж, потому что кто-то из ребят хочет посерфить! Сэм и Фиона тоже придут. Присоединяйся к нам! – Она хлопнула в ладоши и улыбнулась. – Ты ведь еще ни разу там не была, да? Вот увидишь, тебе понравится! Мы знаем тихое местечко недалеко от…

– Нет, я… Подожди! – остановила я ее, подняв руку. – Я не могу.

Карли замерла. Ее глаза мгновенно потухли.

– Почему нет? – спросила она голосом маленькой девочки.

Я смотрела ей в глаза, с трудом подбирая слова. Похоже, наше общение оборачивалось… катастрофой.

– Серфинг, пляж, океан – все это не для меня.

– Откуда ты знаешь, если ты никогда там не была? – спросила Карли тонким голоском.

Вопрос, конечно, поставлен правильно. Я видела океан только издалека – синюю полосу, обозначающую горизонт, но вблизи – никогда.

Я не хотела идти на пляж, конечно же, по другой причине. Сама мысль о том, что я окажусь в компании незнакомцев, вводила меня в ступор.

– Ну Айви! – щебетала Карли, умоляя меня и широко раскрывая большущие глаза. – Ну соглашайся!

Я несколько секунд смотрела на нее, потом отвела взгляд. Повернулась, чтобы закрыть шкафчик.

– Нет, спасибо. Я лучше пойду домой.

– Ну почему?

– Я никого не знаю. А еще… – Я поколебалась, прежде чем продолжить: – Мейсон не хочет, чтобы я ходила на тусовки.

У этих слов был странный привкус, и я пожалела, что их произнесла. Они звучали как отговорка, но в глубине души я знала: это правда. Он не хотел, чтобы я была в его компании.

– Чего? – Карли выглядела растерянной. – Как это так?

Вот именно – как это так?

Почему Мейсон так со мной обращается? Почему с другими он светится, как лампочка, и улыбается, а со мной ведет себя как дикий зверь, который не хочет, чтобы к нему приближались?

Я уже давно смирилась с тем, что ответа на этот вопрос никогда не получу.

– Это длинная история, – пробормотала я, избегая ее взгляда.

Карли склонила набок голову и, сощурившись, долго смотрела на меня.

– Значит, вот почему ты не можешь погулять с нами?

Я молчала. Карли вдруг улыбнулась.

– Айви, это не проблема. Я поговорю с Мейсоном.

Я вытаращила глаза.

– Не надо!

Но Карли уже повернулась ко мне спиной и пошла по коридору. Длинные волосы колыхались в такт ее танцующей походке.

Мейсон убирал учебники в шкафчик и посмотрел на подругу, когда она подошла. Карли сложила руки за спиной, и они начали разговаривать.

Мне хотелось уйти или для вида повозиться в шкафчике, а не стоять и смотреть на них, как будто ожидая его разрешения. И все же я не могла поступить иначе.

Я всматривалась в лицо Мейсона, пытаясь понять, о чем они говорят. Карли рассмеялась, и он прислонился к шкафчику, возвышаясь над ней. Я видела широкую грудь парня, до которой Карли едва доставала, атлетические руки, которые медленно скрещивались.

Вдруг он приподнял уголки губ. На щеке появилась ямочка, и мне до головокружения стало обидно. Почему? Почему он улыбался так всем, кроме меня?

Что я ему сделала? Почему он на меня не смотрит?

Я отмахнулась от этих мыслей, испугавшись. Нахмурилась и сжала сильнее сложенные в замок пальцы, чувствуя себя жертвой жгучего беспокойства. Откинула волосы, потому что они вдруг стали мне мешать, и только тогда заметила, что Мейсон больше не улыбается.

Он смотрел на Карли, которая теперь говорила спокойно, ее лицо стало чуточку серьезнее. В следующий момент его глаза нашли меня, и мое сердце подпрыгнуло. Я отогнала неприятное впечатление, будто он еле-еле разглядел меня на фоне серых шкафчиков. Выдержав его взгляд, я чуть пожала плечами, надеясь, что он не заметил моего смущения.

Мейсон не дал Карли договорить: гордо выпрямился и, не глядя на меня, сказал ей что-то.

Карли помолчала, затем кивнула. Взглянув на нее напоследок, Мейсон ушел. Она вернулась ко мне. Я закинула на плечо рюкзак и уже собиралась идти домой, когда Карли подмигнула мне и выпалила:

– И что ты думаешь? Он сказал «да»!

Чуть позже я узнала, что Мейсон не сказал «да». В передаче Карли фраза звучала примерно так: «Валяйте, мне по фигу».

Однако в тот момент я не сильно переживала по этому поводу, прижатая к дверце машины Фионой, которая в объятиях парня – уже другого – издавала смачные чмоканья слева от меня.

– Карли, куда ты свернула? Нам же туда! – крикнула Сэм с переднего сиденья.

– Так быстрее!

– Но ты едешь по встречке!

На помощь!

Машина резко вильнула, и у нас чуть не отвалились головы. Кто-то прогудел, грозя кулаком нашей сумасшедшей лихачке.

А я даже не попрощалась с Джоном. Может, еще не поздно написать завещание на обратной стороне пенала? Скажу, что его картофельный пирог на самом деле на вкус как картон, или просто попрошу похоронить меня в Канаде.

– Карли, красный!

Пусть церемония прощания пройдет на открытом воздухе. По-простому, без выступлений на тему «Она была хорошей девочкой» и прочих излишних проявлений вежливости. Джон разрыдается, повесит мою кепку на надгробие и, воздев очи к небу, крикнет: «Почему-у-у-у-у?»

Карли нажала на педаль газа, и я решила: пусть выставят мои картины на аукцион. И остальные мои вещи пусть раздадут или продадут. Кроме дома, его продавать нельзя.

– Карли, я хочу попасть на пляж, а не на тот свет! – закричала Фиона, ухватившись за своего парня.

– Ну, по крайней мере, ты попадешь туда, целуясь! Тебе не на что жаловаться!

– Смотри не на меня, а на дорогу!

– Там столб! Будь внимательнее!

– Мы все умрем, – смиренно пробормотал парень.

Не сказать, чтобы я была сильно верующей, но, когда мы добрались до пляжа, я подумала, что без божественной помощи не обошлось.

Мы выползли из машины, как кучка чудом спасшихся бедолаг. Карли же вышла яркая, как солнечный луч. Заметив, что мы приехали первыми, она с удовлетворением объявила:

– А еще говорят, что женщины не умеют водить!

Фиона выругалась себе под нос, поправляя волосы и раздраженно нахмурившись.

– Пойдемте скорее! – бодрым голосом призвала нас Карли и вприпрыжку побежала к дюне, за которой был пляж.

Сильный шум бил по ушам, но, кажется, я была единственная, кто это замечал. Когда я забралась на дюну, мне в лицо ударил ветер, и передо мной открылся океан… и я ахнула: он был огромным. Нет, даже больше, это было самое большое явление, которое я когда-либо видела. Наши канадские долины и горы, конечно, уступали в размерах.

Глядя на океан, я почувствовала головокружение, оттого что глаза не могли вместить его целиком. Горизонта не было. Он сам был горизонтом. И он был синим, как на открытках Джона, синим, как мало что другое на Земле. Я замерла на верхней кромке дюны, охваченная восторгом и обдуваемая ветром, пахнущим солью.

Как я могла столько времени прожить в Санта-Барбаре и ни разу не увидеть этот потрясающий океан?

– Красивый, да? – прошептала Карли.

Да, красивый! Его неистовая, агрессивная красота врывалась в тебя и размывала сердце. Думала ли я когда-нибудь, что встречу ее среди сверкающих зданий и запаха асфальта…

– Айви, ты идешь?

Я откликнулась на зов без малейших колебаний.

Песок вокруг нас сверкал горячим светом. Солнце палило адски, и я была очень благодарна своей кепке с козырьком за тень на лице.

– Вот. – Карли протянула мне оранжевый тюбик. – Это полная защита. С таким цветом лица, как у тебя, лучше не рисковать.

Я последовала ее совету, намазала кремом руки и другие не закрытые одеждой части тела. Появилось неприятное ощущение липкости, но выхода не было.

– Как же хочется мороженого… – капризным тоном сообщила загорающая Фиона. Ее золотистая кожа блестела на солнце, как карамель.

И как она не боялась воспламениться?

Фиона открыла один глаз и посмотрела им на своего парня рядом.

– Ох! – выразительно выдохнула она, и Сэм позади нее закатила глаза. – Ужасно хочется!

Она пихнула парня, и он выронил свой мобильный.

– А ты сам разве не хочешь? – спросила Фиона раздраженно.

– Да, ну… вообще-то да…

– Вот и отлично! – улыбнулась она, снова надевая солнцезащитные очки. – Мне клубничный фруктовый лед.

Смущенный парень поднялся, и позади него я увидела Томми, спускающегося с дюны.

– Привет, народ! – устало выдохнул он, падая на песок.

– Смотри не расплавься, – хмыкнула Фиона, отодвигаясь и внимательно посмотрев на Томми. – Хочешь мороженого?

– Ой, ага!

– Еще купи ванильный рожок! – с улыбкой сказала, а точнее, приказала она несчастному парню. – А вам?

– Мне, пожалуйста, шоколадный крем! – проворковала Карли, подняв руку.

– А мне леденцов… Как они там называются… Bon Bon!

– А ты? Что ты хочешь? – спросила меня Фиона.

Я была немного удивлена, что она обратилась ко мне персонально.

– Нет, я… ничего.

– Купи два рожка, – дала последнее распоряжение Фиона и взмахом руки отпустила парня, который побрел к ближайшему киоску.

– Ну что, как дела, народ? – спросил Томми.

– Я подрабатываю няней! Вы знали?

Все повернулись в одном направлении, ошеломленные.

Карли довольно улыбнулась.

– Ты? Заботишься о других людях? О детях? – недоверчиво спросил Томми.

– Конечно. Мы вовсю веселимся!

– И… они выживают?

– В смысле? Представь себе, они меня обожают, – обиженно уточнила она.

– О, я в этом не сомневаюсь. Рыбак рыбака…

Карли искала, чем бы в него бросить, но, поскольку вокруг был только песок, она швырнула в него ракушку. Томми не успел увернуться и получил между глаз.

– Не все такие балбесы, как ты! – Она показала ему язык.

У Томми покраснели уши. Он украдкой поглядывал на Карли, когда она отвлекалась, и последним заметил, что мороженое прибыло.

Фиона бросила ему рожок, а второй бросила мне. Я с изумлением смотрела на нее, пока она разворачивала свой фруктовый лед.

– Что? – спросила она. – Ты же не хочешь пропустить обед? – И откусила кусочек.

– Спасибо, – пробормотала я, испачкав пальцы шоколадной глазурью.

– О, вот и они наконец! – сказала Сэм.

На пляж с противоположной от нас стороны шла компания из нескольких человек. Карли встала, чтобы пойти им навстречу.

– Кого это они с собой притащили? – спросил Томми, козырьком приложив руку ко лбу.

– Ой, только не говорите мне…

– Это чума… – протянула Фиона, приподняв очки.

– Кто там? – автоматически спросила я.

Потом я увидела ее, в тот же момент, когда и Мейсона. Рядом с ним шла девушка, чуть позади, вероятно, пара ее подруг.

Девушка шла по песку, держа в руке сандалии. Ее длинные волосы очень теплого каштанового цвета блестели в солнечных лучах, ее лицу самое место было на обложке глянца. Накрашенные ногти блестели, как карамельки, блестели и браслеты на ее запястьях. Она улыбнулась и зачем-то прикрыла красивую улыбку ладонью, которой затем потянулась к руке идущего рядом Мейсона и дружески по ней похлопала.

Она прикоснулась к Мейсону… Я не заметила, как мороженое потекло по моим пальцам.

– Посмотрите-ка, как она к нему липнет, – услышала я чье-то замечание, с которым не могла не согласиться.

Мейсон приподнял уголок рта. Они просто разговаривали, хотя девушка не упускала случая прикоснуться к нему, улыбнуться и заглянуть ему в глаза.

– Я ее ненавижу, – буркнула Фиона с ноткой зависти, которая меня удивила.

– А кто она?

– Ты про кого? Про юную богиню, которая флиртует с Мейсоном? Клементина Уилсон, – ответил Томми, вставая, – самая популярная девушка в школе, королева ежегодников… Ну и так далее в том же духе, – иронически заключил он, стряхивая с себя песок.

– Ты куда? – спросила Сэм, нахмурившись.

– Пойду их остановлю, а то, чего доброго, еще придут сюда… – Он шутливо закатил глаза и побрел по песку навстречу компании.

Трэвис издалека помахал нам рукой, и Сэм ответила ему тем же.

Снова послышался чмокающий звук. Я обернулась и увидела, что Фиона впилась в лицо своего парня с такой яростью, как будто действительно собиралась его съесть. Она практически забралась на него, обхватив бедрами его бедра, чему он был, видимо, очень рад. Потом Фиона поднялась, крепко держа его за руку, и сказала:

– Мы присоединимся к вам позже.

И потащила парня к парковке. Сэм покачала головой.

Я обернулась и увидела, что вторая компания уже расселась на песке. Мейсон, похоже, не собирался заниматься серфингом. Он сидел рядом с приятелем, а девушка расположилась у него под боком.

Клементина была прекрасна, как роза, выращенная в теплице. Ее глаза, обрамленные длинными ресницами, скользнули по великолепному торсу Мейсона, по его запястью, лежащему на колене, по длинным пальцам, излучавшим прочную силу. Казалось, она смотрела на него жадно, едва сдерживаясь, чтобы не прикоснуться. Воспользовавшись тем, что Мейсон на кого-то отвлекся, она с таким вожделением принялась любоваться им, что даже я напряглась.

– Клементина никогда не сдается, – пробормотала Сэм.

– Ей нравится Мейсон? – хрипло спросила я, видя, как Клементина засмеялась и встряхнула красивыми волосами.

Это было настолько очевидно, что я почувствовала себя полной дурочкой, но ответ все равно прозвучал:

– О, «нравится» – это слабо сказано. Клементина уже несколько месяцев пытается его закадрить. Она не из нашей компании, но так уж получается, что она постоянно крутится поблизости. Клементина очень красивая, поэтому забавно наблюдать за тем, как эта «Мисс мира» борется за каждую каплю внимания Мейсона.

Я наблюдала за Мейсоном и Клементиной и, в отличие от Сэм, не видела между ними непреодолимой стены.

– Ты так говоришь, как будто у нее нет шансов.

Сэм пожала плечами.

– Мейсон всегда был таким… Он никого не подпускает к себе слишком близко. Конечно, он пользуется успехом у девушек, этого только слепой не заметит. И девушки ему нравятся. Проблема в том, что Клементина хотела бы посадить его в свою прекрасную золотую клетку, но она не понимает, кто перед ней.

Говоря это, Сэм смотрела на Мейсона, и я подумала, что, наверное, она знает его не один год.

– Я никогда не видела, чтобы он велся на уловки осаждающих его девушек, даже самых изобретательных. Мейсон знает, чего хочет, двух сладких слов или сногсшибательного тела недостаточно, чтобы заставить его капитулировать. Именно это и сводит их с ума. На что только не шли некоторые, чтобы хоть на минуту привлечь к себе его внимание. Я свидетель. Они сумасшедшие вещи творили. – В глазах Сэм вспыхнул веселый огонек. – Помню, когда мы только с ним познакомились, кроме бокса, для него ничего не существовало. Видела бы ты тех девчонок, они вообще без тормозов были. Подходили к нему под каким-нибудь глупым предлогом, а Мейсон все понимал и потом угорал над ними. Он даже в четырнадцать был красавчиком.

Сэм засмеялась, поджав пальцы ног.

– Фиона не могла поверить, что он их всех отшивает, поэтому решила, что он гей. Ой, не могу! – снова засмеялась Сэм. – У нее было такое лицо, когда она увидела, как он целуется с девочкой за школой!

Сэм покачала головой в приступе смеха.

– Так что даже Фионе пришлось признать, что Мейсону нравятся девочки. И за все это время у него было полно подружек, хотя, насколько я знаю, ни с кем из них не дошло до серьезных отношений. Кажется, он и с соседкой встречался, но у них тоже все быстро свернулось.

– С внучкой миссис Ларк? – спросила я тихим голосом, выпучив глаза.

– Точно. Она сильно обожглась. Почти сразу после расставания поступила в колледж в другом городе, и с тех пор они не виделись.

Мне было неприятно это слушать: как Мейсон с кем-то целовался, встречался, расставался. В голове сразу возникали сюжетные картинки с объятиями и сценами ревности, и приходилось тереть виски, чтобы отделаться от них, как будто они были токсичными.

– Если он игнорирует девушку, – сказала я, – то какой ей смысл продолжать флиртовать с ним? Не понимаю.

Сэм усмехнулась.

– Легко тебе говорить. Мейсон очаровывает раз и навсегда. И дело не только во внешности… Он очень преданный друг. Когда нужен, он всегда рядом, хотя от него этого вроде бы и не ждешь. Он скрытный, сам себе на уме. Не знаю, может быть, он не очень умеет выражать свои чувства или управлять ими… но он сделает все для того, кого любит. Однажды я видела, как он вмазал старшекласснику только за то, что тот обозвал Трэвиса. А Мейсон умеет драться. Он сломал тому парню челюсть.

Я удивленно посмотрела на Сэм. Она точно говорила о Мейсоне? Мне он показывал совершенно другую свою сторону. Я видела только враждебность и грубость, поэтому не испытывала желания заглянуть глубже и лучше его узнать. Может, он делал это намеренно?

Внезапно взгляд Сэм стал задумчивым, отрешенным, почти отсутствующим.

– Представь, что у тебя есть такой парень, как он, – прошептала она, – и ты знаешь, что он не посмотрит ни на какую другую. Ты замечаешь обожающие взгляды девушек, но знаешь, что ты единственная, с кем он хочет быть. Представь, что ты украла его сердце, проникла в его мысли, ты знаешь, что он всегда будет любить только тебя, потому что такой парень крепко привязывается только к тем, кого по-настоящему чувствует. Представь, что для него ты и есть такой человек…

Слова Сэм унес ветер. Нарисованный образ молодого человека казался сказочным, о таком парне мечтала любая девушка, встретившись с его красотой. Я молча смотрела на нее, горло сжалось, и получилось только выдохнуть:

– Ты…

Сэм заметила мой взгляд. Она опустила голову, и на ее губах промелькнула меланхоличная улыбка.

– Давным-давно. Короткая история… Все уже в прошлом.

Ее слова меня озадачили. Неужели ироничная, насмешливая, раскованная Сэм все еще тосковала по Мейсону?

Сколько же девушек он оставил позади себя? Сколько их было, ищущих в его глазах хотя бы проблеск того самого чувства, дающего надежду и иллюзорную возможность сказать: «Ты только мой»? Мне даже показалось, что я могу их понять.

Я обхватила колени руками и посмотрела на компанию Мейсона. Клементина вытянула ноги, словно хвастаясь ими. Интересно, заметил ли их Мейсон? Что-то говоря, она легонько хлопнула по его руке, и я почувствовала, как от досады у меня пересохло в горле, потому что он снова посмотрел на нее, заглянул ей в глаза и улыбнулся. Со мной он никогда не был таким. Нас разделяло расстояние в сотни световых лет.

Мейсон и Клементина хорошо смотрелись вместе – два одинаковых фрагмента невероятной мозаики, бриллиантового ожерелья, в котором они сияли, как звезды.

А я болталась где-то в самом дальнем уголке Вселенной. Я смотрела, как они вращаются по своим орбитам, и чувствовала себя безжизненной планетой, которую не разглядеть ни в один телескоп.

– Ну мы пошли. Будете смотреть на нас отсюда? – услышала я, как спросил кто-то из подошедших парней.

Я не обернулась.

– Ага, – ответила Сэм.

– Сегодня классно. Смотри, какие волны!

– Да уж… Поменьше там выпендривайтесь, ладно?

– Не переживай, – сказал один из них. – Кто-нибудь из вас хочет попробовать?

Я медленно подняла глаза на бурлящий океан. Ветер яростно трепал мои волосы.

Затем с решимостью в голосе, не глядя в сторону того, кто никогда не повернулся бы ко мне, громко сказала:

– Я!

Глава 11

Черный хаос

На меня уставились три пары глаз.

– Ты? – ошеломленно спросила Сэм.

– Серьезно? – спросил Трэвис, когда я встала и стряхнула песок со штанов.

– Да, хочу попробовать.

– Опаньки! – сказал третий. – Это неожиданно.

Я повернулась и посмотрела на парня, который с интересом меня разглядывал. Сразу возникло ощущение, что я его где-то уже встречала. А, точно, это был тот долговязый с вечеринки, предлагавший зачатиться.

– Не думай, что он крутой, Айви, – предостерегающим тоном сказал Трэвис, как будто речь шла о чем-то опасном, – Нейт довольно хреново серфит.

Нейт рассмеялся.

– Тебе бы этого хотелось, да? В прошлый раз я сделал пять гребней, а ты только три.

Трэвис фыркнул, пробормотав что-то неразборчивое.

Нейт повернулся ко мне.

– Ну так что? Хочешь попробовать?

– Нейт, Айви сегодня в первый раз на океане. Не самый подходящий момент для начала…

– Как раз самый подходящий, – сказала я, перебивая Сэм.

Казалось, ее удивляла моя решимость.

– Научи меня, – обратилась я к Нейту.

Он улыбнулся.

– У тебя нет гидрокостюма, да? – спросил он меня чуть позже, когда мы подошли к остальным.

Я покачала головой.

– Не проблема. У кого-нибудь найдется подходящий тебе по размеру. Подожди, пойду поспрашиваю.

Его светлые волосы отражали солнечный свет, пока он шагал по песку к компании ребят. Это был парень с яркими чертами лица, очень худой, высокий и с виду не очень крепкий; ровную кожу покрывал золотистый загар, который очень ему шел. Я наблюдала за ним, когда рядом на песке возникла чья-то крепко сбитая тень.

– Слушай, Айви…

Трэвис перекатывал по песку ракушку, засунув руки в карманы шорт и смешно нахмурившись. Он был похож сейчас на обиженного ребенка.

– Это самое… Ты не знаешь, куда пошла Фиона?

Я подняла на него вопросительный взгляд, но он старательно избегал встречаться со мной глазами.

– Она сказала, что присоединится к нам позже.

Трэвис почесал лоб, переваривая мои слова.

– Гм… Ладно, – задумчиво пробормотал он, но по тому, как он замолчал, я поняла, что этот ответ его не очень устраивал.

Мы вместе дошли до нашей компании, огибая сидящих на песке серферов, которые соскребали с досок старый воск.

Океан ревел. Волны прибоя набрасывались на берег и топтали его, как топчут песок своими копытами дикие лошади. Океан казался гигантским древним живым существом, от чьего дыхания дрожала земля.

– Айви, я добыл! Вот, держи! – Нейт протянул мне свою добычу и улыбнулся.

Когда он подошел, я уже дорисовала в воображении его внешний портрет, начатый, когда он, ступая по песку, уходил на охоту. В статичных позах Нейта чувствовалась бравада, однако его жесты и походка были какими-то суетливыми и, вместо того чтобы придавать ему уверенный вид, говорили о некоторой его скованности и внутренней неуверенности.

– Я ведь правильно произношу твое имя? Ты Айви? Мы по-нормальному, кажется, так и не познакомились…

Я взяла протянутый гидрокостюм и наклонила голову.

– Ничего, ведь «сама судьба нас свела», да?

Он покраснел, вспомнив, при каких обстоятельствах это сказал.

– Здорово, что ты все помнишь! А я вот не очень. Много пива… и там было темно.

Нейт воткнул свою доску в песок и встал рядом, приняв, как я поняла, позу крутого чувака: отставил ногу, одной рукой уперся в ребро доски, другой – себе в бок. Выглядел он и правда эффектно.

– Но… Эм… Главное, ничего не бойся. Серфить неопасно. У меня все под контролем! Ни у кого нет такой интуиции, как у меня. Ребята называют меня королем…

– Трэвис рассказал, что наутро после вечеринки тебя нашли на заднем дворе без штанов. На голове у тебя была хрустальная ваза из нашей гостиной.

Нейт сразу побледнел.

– Ддда… Но это не из-за алкоголя. Просто стеклянные вещи время от времени нужно проветривать, понимаешь? Для них это полезно.

– Пойду переоденусь, – прервала я его бессмысленное лепетание.

Нейт энергично закивал.

– Ппправильно. Кабинки вон там.

Я направилась в указанном направлении, успев услышать за спиной отборные ругательства Нейта в адрес Трэвиса.

Зажав черный гидрокостюм под мышкой, я прошла мимо парней и девушек, сидящих на песке.

Я знала, что он был там, в центре этой небольшой компании. Я ощущала его присутствие как источник неудержимой и мощной энергии, способной одновременно привлекать и отталкивать меня. Я хотела пройти мимо, даже не взглянув на него, но не иначе, «сама судьба нас свела».

Все произошло в одно мгновение: кто-то из шедших навстречу случайно задел меня доской, я потеряла равновесие, запнулась об собственную ногу и шлепнулась ровно по центру их кружка. Некоторые ахнули, другие подвинулись посмотреть, что вздыбило песок.

– О боже! – прошептала я, слишком смущенная, чтобы осознать свой позор. От стыда свело живот, но, очевидно, это было не самое худшее.

Самое худшее случилось, когда я подняла глаза и обнаружила прямо перед собой Мейсона. Его глаза смотрели сверху вниз на меня.

Мне захотелось провалиться сквозь песок, чтобы пляж поглотил меня! Я в прямом смысле слова упала к ногам Мейсона, но, когда встретила его взгляд, увидела в нем не злость, а свет, наполнявший необъятный мир. Его радужки сияли противоречивыми чувствами, как жемчужины, которые под лучами солнца вдруг показывают свои незаметные прожилки. Глаза Мейсона смотрели на меня с искренним удивлением и в то же время с неистовой силой пронзали меня насквозь. И я больше не чувствовала песка. Не было ни океана, ни жары, ни солнца, ни ветра…

– Айви!

Кто-то поднял меня под мышки, и зрительный контакт между нами прервался. Меня словно оторвали от самой себя. Я пошатнулась, когда меня поставили на ноги и тревожно спросили:

– Ты в порядке? Не ушиблась?

Трэвис проверял, нет ли на мне царапин, а я, все еще ошеломленная, вяло стряхивала с одежды песок.

– Нет, я просто споткнулась.

– Точно? – спросил Томми.

– Да, я… На меня наскочил серфер с доской, и… – Мейсон все еще был там. – Я не успела остановиться… – Он был там. – Я в порядке.

Он смотрел на меня.

Я смутилась и опустила глаза. И забыла, что говорила, потому что он молча наблюдал за мной глубокими, непостижимыми, серьезными глазами, в которых я утонула еще до того, как это осознала.

– Эй, а куда ты с этим шла?

Я с трудом очнулась. Томми указывал на гидрокостюм, который я почему-то прижимала к груди. За меня ответил Трэвис:

– Эта сумасшедшая хочет научиться серфингу за один день! Она только что узнала, как выглядят волны, и уже хочет на них забраться!

– Хочешь научиться серфингу? Серьезно?

– Я пытался ее отговорить. – Трэвис умыкнул бутылку лимонада у кого-то проходившего мимо с ящиком. – И она не захотела, чтобы я ее учил.

– О, Айви! – подошла Карли, улыбнулась, взмахнула длинными волосами и протянула мне газировку. – Ты еще не растаяла от жары? Выпей фанты… Трэвис, нет! Это не для тебя. У тебя своя есть! Я видела, как ты спрятал ее за спиной! Жулик!

– Айви хочет попробовать заняться серфингом, – сказал Томми, и Карли замерла.

– Да ты что! Правда? – Она изумленно вытаращила на меня глаза и засмеялась. – И кто инструктор? Надеюсь, не он? – прощебетала она, и я увидела, как Трэвис сразу надулся.

– Нет, хотя у меня многому можно научиться, не только серфингу. Айви сказала, что ее будет тренировать Нейт.

– А Нейт видел, какой сегодня ветер? – спросил Томми. – Посмотрите на эти волны!

Даже Карли, олицетворение оптимизма, повернулась и посмотрела на океан. На ее лице появилась несвойственная ей неуверенность.

– Ты… ты ведь умеешь плавать, да, Айви?

– Конечно, – ответила я, нахмурившись, – у нас в Канаде есть озера.

– Но океан – это тебе не озеро…

– Да ладно, Нейт ее на берегу поучит, и все, – вмешался Трэвис. – Он же все-таки не идиот.

– Нейт сильно себя переоценивает, – пробормотал Томми, но его голос заглушил порыв ветра.

Они начали спорить, что-то обсуждать, и я решила, что пора идти, я и так уже потеряла с ними много времени.

– Увидимся!

Я повернулась, даже не взглянув на Мейсона, и пошла к кабинкам для переодевания, расположенным на невысоком холме, за углом какой-то постройки.

Войдя в первую же кабинку, я повесила гидрокостюм на крючок. И дала себе минуту, чтобы успокоиться. Я посмотрела на руки и заметила, что пальцы дрожат.

Я действительно собиралась прыгнуть в океан верхом на доске? Если подумать, в этом не было ничего страшного. Это немного похоже на охоту в моих краях, она там так же естественна, как учеба в школе, хотя здесь мне никто не поверил бы.

Но в Канаде я следовала нашей с папой традиции. В наших совместных вылазках, в прогулках, в бесконечной лесной тишине был смысл.

А океан… Зачем я это делала?

Я покачала головой и разделась. Бросила одежду на пол и принялась натягивать гидрокостюм. Он был из эластичной ткани, слегка шероховатый и плотно прилегал к телу. Я привыкла к свободной и удобной одежде, поэтому было странно чувствовать на себе эту вещь как вторую кожу.

Я подтянула костюм до бедер, вдела руки в длинные рукава. Ткань повторяла каждый изгиб моего тела. Я всегда была худой, с тонкими ногами и маленькой грудью. Осмотрев и ощупав себя, я поняла, что, как ни странно, костюм не вызывал во мне чувства смущения или незащищенности. Наоборот, он надежно закрывал меня.

Я расправляла ткань вокруг лодыжки, когда заметила тень. Перед дверью кто-то был. Я замерла, затаив дыхание и приподняв ногу. Постояла неподвижно, не смея опустить ногу, не смея убрать волосы со щек и слушая слабый звук своего дыхания и ветер снаружи. Мне показалось, я уловила за стеной кабинки движение, колебание воздуха… И тут тень исчезла.

Шаги удалились. Потеряв равновесие, я прижалась к стене. Быстро застегнула молнию на костюме, схватила брюки, футболку и босоножки и резко распахнула дверь.

Снаружи никого не было. Я внимательно огляделась вокруг. Кого я ожидала увидеть? С пляжа доносился смех. Я медленно пошла в обратном направлении, но вскоре остановилась.

У склона, ведущего к кабинкам, стоял Нейт, а рядом с ним, профилем ко мне, – Мейсон. Они держали друг друга за предплечья, как будто мерились силами. Нейт нахмурился. У Мейсона было жесткое лицо и плотно сжатые губы, как будто он только что закончил говорить.

Он заметил меня и скользнул по мне пристальным взглядом – посмотрел на ноги, зачехленные в черную ткань, на тонкую белую шею, выступающую из тугого воротника, на развевающиеся светлые волосы и, наконец, на мои глаза, затененные длинными ресницами. Затем Мейсон повернулся и ушел.

Это он был у кабинки? И зачем он пришел сюда аж с самого пляжа? Он хотел… со мной поговорить?

Когда я догнала хмурого Нейта, эти вопросы по-прежнему крутились у меня на языке.

– Чего хотел Мейсон?

Мой вопрос ему явно не понравился. Он переложил доску в другую руку и покачал головой, нахмурившись.

– Ничего, не волнуйся.

– «Ничего»? По-моему, вы чуть не подрались…

Нейт отвел взгляд.

– Мейсон не в восторге от того, что я буду обучать тебя серфингу.

– Почему?

– Потому что очень ветрено, большие волны, сильное течение. Он говорит, что начинать сегодня нет смысла. – Нейт повернулся ко мне и снова нахмурился. – Он думает, я сам не заметил? Понятно, что на открытую воду я тебя не потащу.

Я испытала смешанные чувства, когда он снова посмотрел прямо перед собой, охваченный раздражением. Я опустила голову и уставилась на песок, а Нейт с недовольным видом продолжал что-то бормотать себе под нос.

– Вы с Мейсоном близкие друзья? – спросила я и тут же закусила губу, поняв, что зря спросила. Какое, черт возьми, мне до этого дело?

Нейт, казалось, задумался над ответом.

– Нет… Честно говоря, не такие уж и близкие. У нас общая компания, мы тусуемся вместе, но я больше дружу с Трэвисом. А вот он как раз дружбан Мейсона. – Нейт некоторое время с любопытством смотрел на меня. – А почему ты спросила?

– Просто так, – ответила я сразу, – почему-то захотелось узнать.

Я снова почувствовала на себе его взгляд. Мой вопрос показался ему странным? Я совала нос в его личную жизнь? Ожидая увидеть упрек в его глазах, я посмотрела на Нейта и поняла, что он смотрит на меня совершенно по-другому.

– Что такое? – спросила я, потому что его глаза, казалось, приклеились ко мне намертво.

Нейт моргнул и отвернулся, прочистив горло.

– Гидрокостюм… тебе идет, – ответил он небрежным тоном.

Я заправила прядь за ухо и оглядела себя. Может, он ожидал увидеть, как я покраснею, но я не верила комплиментам, не умела их распознавать, поэтому и сейчас не была уверена, что услышала похвалу.

Шум ветра стал еще оглушительнее. На флагштоке яростно развевался флаг, огромное водное пространство передо мной дышало мощной силой.

Я посмотрела на океан, покрытый высокими волнами, и среди блеска воды увидела несколько человек.

– Ладно, – сказал Нейт, – давай начнем.

Серфинг для калифорнийцев был образом жизни – это я сразу поняла, как только сюда приехала. Специальные магазины на каждом углу, бизнесмены, которые после работы доставали свои доски из машин, забыв снять галстук. Казалось, в серфинге был смысл здешней жизни.

– Доска сама тебя ведет. Чувствуешь? Теперь попробуй наклониться. Плавно…

Я послушно наклонилась в сторону.

– Хорошо, теперь в другую.

Я упражнялась на доске уже полтора часа.

Непонятно, зачем так долго тренироваться на суше, если все это надо уметь делать в воде?

– Take-off – самый важный момент, – продолжал Нейт. – Чувствуешь ваксу под ногами? Ты должна почувствовать сцепление стопы с поверхностью доски, чтобы удержаться, а иначе упадешь при первом же наклоне.

Нейт толкнул меня в бок – стопы остались там, где и были.

– Отлично, – удовлетворенно улыбнулся Нейт. – Ну, что скажешь? Как тебе все это?

– Легко, – простодушно ответила я, и он рассмеялся.

– Это только кажется, потому что ты сейчас стоишь на песке. В воде все намного сложнее, уж поверь мне. Океан себе на уме.

Он взглянул на волны, а затем улыбнулся уголком губ.

– Хочешь попробовать зайти в воду?

Я кивнула и сошла с доски. Нейт наклонился, чтобы обвязать что-то вокруг моей лодыжки.

– Что это такое? – спросила я, наблюдая, как он затягивает ремешок на липучке.

– Лиш. Он нужен, чтобы не ловить доску по всему океану, когда тебя сбросит.

Мы подняли доски и вместе пошли на встречу с океаном. Вода ударила мне по лодыжкам. Она была ледяная. Я поежилась. Громовой рев волн бил в уши, но я продолжала идти вперед, а ветер дул мне в спину, пытаясь вытолкнуть меня подальше в океан.

– Хорошо, Айви, – сказал Нейт, когда вода достигла его живота, а мне была почти по грудь. – Вставай сюда и забирайся.

Он придержал для меня доску, и я села на нее верхом.

Волны разбивались вокруг, едва задевая нас. Я легла на живот и сделала несколько гребков, как мне показывал Нейт, чувствуя, как вода проходит сквозь пальцы. Нейт направлял меня и подсказывал, что делать, затем я попыталась встать.

Я поднималась медленно, и сделать это было, конечно, гораздо сложнее, чем на пляже.

Поверхность океана была слишком неустойчивой, не получалось удержать ноги на месте, несмотря на плавность движений и вытянутые руки: я балансировала ими, пытаясь удержать равновесие, но бесполезно – я упала в воду.

От макушки до пят меня окатило ледяным холодом, так что на мгновение перехватило дыхание. Течение тянуло на глубину, но Нейт крепко держал доску, к которой я была привязана лишем.

Я вынырнула среди шипучих пузырьков, пена стекала по гидрокостюму.

– Все в порядке? – обеспокоенно спросил Нейт.

В ответ мне даже захотелось улыбнуться.

Холод, мурашки, сердцебиение… Мое тело приветствовало родные ощущения – так птица с зажившим крылом наконец снова обнимает небо, оказавшись в его необъятной голубизне. Ледяной океан будто промыл мое сердце, очистил его от пыли, и в нем засверкали проблески эмоций, которые, как мне казалось, я навсегда забыла.

– Да… все в порядке, – ответила я спокойным голосом.

Нейт посмотрел на меня удивленно.

– Хочу попробовать еще раз.

Он спросил, уверена ли я, но я уже была на доске.

Я оседлала доску, выгнув спину, чтобы подстроиться под волны. Я знала, что взгляд Нейта скользнул по моей напряженной фигуре, по скулам, по серебристым мерцающим локонам. Я протерла запястьем подбородок и сжала пальцами края доски, ближе к коленям. Ветер дул в мою сторону, холод смешивался с палящим прикосновением солнца. Я подождала, пока мимо нас пройдет пара гребней, а затем попробовала сделать take-off.

На этот раз у меня получится.

Это было сложно, требовало времени. Я следовала советам Нейта и потихоньку поднималась, стараясь удержать равновесие. Как я поняла, в этом деле главное – не спешить. Через несколько минут я наконец встала на ноги.

– Молодец, получилось!

Лодыжки дрожали, но я стояла. С распростертыми объятиями я подняла лицо к небу, и солнце залило мне глаза, как будто поцеловало меня в похвалу за достижение.

Нейт удовлетворенно улыбнулся.

– А ты способная…

На нас набежала очередная волна, сильнее обычной, и отбросила от меня Нейта.

– Айви! – крикнул он, пытаясь снова схватить мою доску.

– Я справлюсь! – попыталась я его успокоить, подхваченная гребнем.

Я удержала равновесие, перенеся центр тяжести на пятки, как он меня учил, хотя вода ходила под доской ходуном. Чудом устояла.

– Видел? – крикнула я радостно. – Теперь я поняла, как…

Но затем меня рывком потянуло назад, и на мгновение я зависла в пустоте, прежде чем упасть в воду.

Меня снова охватило холодом. Я вынырнула, ослепленная, оглушенная, с солью на языке. Ноги больше не нащупывали дна. Я начала быстро двигаться, чтобы удержаться на поверхности. Океан шумел.

– Айви! – услышала я вдалеке.

Нейт махал рукой. Я тоже подняла руку, давая знать, что со мной все в порядке, но он не переставал меня звать.

– Айви! Уходи оттуда! – услышала я.

Лицо у Нейта было испуганное.

Позади меня раздался ужасный рев. Я обернулась. На меня надвигалась высоченная водяная стена, увернуться от которой было невозможно.

Удар был чудовищным: волна захлестнула меня, затолкала под воду, и океан надо мной сомкнулся.

Я почувствовала, как стянуло лодыжку, сильным ударом из моих легких вышибло почти весь воздух, стало страшно, в уши будто рычал огромный зверь, готовый меня сожрать.

Я пинала ногами воду, пытаясь восстановить контроль и вернуться на поверхность, но мне как будто что-то мешало, какая-то невидимая сила. Доска была во власти волн, лиш натянулся и не давал мне нормально плыть.

Горло сжалось, в груди горело. Мне не хватало воздуха. Я вытянула вверх руку, широко раскрыла глаза, в мути увидела колеблющиеся вспышки света и, судорожно двигая ногами, попыталась до них добраться.

Я была почти там, почти на поверхности, где был воздух, мне был нужен воздух, но я чувствовала, что меня как будто засасывает вниз, и это ощущение вызывало панику.

Меня толкнуло в сторону и перевернуло. Все как будто опрокинулось вместе со мной. Колено уперлось в живот, и я так сильно стиснула зубы, что почувствовала во рту вкус крови. Вокруг холодная муть, плотный водяной туман.

Мне вдруг стало больно. Боль пульсировала под кожей. Меня как будто кто-то душил. В отчаянии я схватилась за шею. Потом из последних сил попыталась плыть вверх, двигаться, делать что-нибудь, чтобы спастись.

Это невозможно, это глупо – нельзя так просто взять и утонуть. Нужно просто плыть, просто добраться до воздуха, ведь это несложно.

Легкие горели, сердцебиение замедлилось, гулко стучало в ушах, руки и ноги онемели. Я почувствовала, что у меня не осталось сил.

Вокруг все содрогнулось от нового толчка, как при землетрясении. И меня как будто вывернуло наизнанку. Я больше ничего не чувствовала, только черный хаос вокруг.

Я видела свои волосы, они плавно качались у лица, и сквозь муть – бледные пятна света вдалеке. В этой агонии я увидела свой конец. Все-таки тону… Как глупо…

И пока на меня обрушивалась тьма, я из последних сил протянула руку вверх. Туда, где было недостижимое спасение. Туда, где в темноте виднелся освещенный бревенчатый дом.

Потом в меня разом хлынула ледяная вода. Она прорвалась через горло, проникла в каждый уголок и щель моего тела, и последнее, что я почувствовала, было невыносимое жжение.

А потом… больше ничего не было.

Ничего.

Глава 12

Прочь с глаз

Холодно не было и не было темно. Я оказалась внутри чего-то без конца и без начала, как случалось в снах. Под ногами было что-то мягкое и знакомое моему сердцу.

Когда я открыла глаза, одного взгляда оказалось достаточно, чтобы все понять: я видела горные вершины и вековые леса, прозрачные озера в окаймлении папоротника, бесконечные долины, знакомые облака и реки, сверкавшие, как хрустальные ленты, – это моя Канада. Все здесь было как прежде, дышало гармонией. Именно там я его и увидела. В отражении горизонта он будто светился. От него падала тень, и на земле оставались следы от шагов, чего не было в моих снах.

Папа пришел встретиться со мной – более реальный, чем когда-либо. Я видела только его силуэт, но ощущала его присутствие так отчетливо, как никогда раньше. И еще я видела его теплые глаза. Он остановился передо мной и улыбнулся.

– Айви, – сказал он не своим голосом.

Я с отчаянием всматривалась в каждую черточку его лица, но видела лишь странный, мягкий свет. Я протянула к нему руки, но он не взял их в свои.

«Останься со мной, никогда больше не покидай меня!» – хотела я сказать ему, но в сдавленном горле как будто стояла вода и не давала говорить.

– Айви, – сказал он снова, не шевеля губами, прекрасный и самый родной мой человек.

Кончики пальцев онемели, когда я попыталась взять его за руку. Она была ледяной.

– Не оставляй меня, пожалуйста!

Теперь подушечки пальцев горели, и чем отчаяннее я тянулась к нему, тем меньше чувствовала их.

Позади него поднималось солнце. Оно становилось огромным и вскоре заняло собой все пространство.

– Айви… – услышала я, прежде чем небо рухнуло.

Нет, нет, нет, пусть это длится! Мне хотелось остаться там, в том чудесном месте. Там, где был папа, где был дом, свет, в котором сияла даже моя бледная кожа.

Потом все исчезло, и меня обдало ледяным холодом.

Долгий прыжок души в пустоте… Изрыгнулась вода, стоявшая в горле. И еще, и еще. Первое, что я почувствовала, – свое дыхание, глухое и хриплое.

От очередного спазма скрутило внутренности. Меня рвало водой, потом перестало. Тело трясло мелкой дрожью. Тяжесть в голове, соль на языке, горящая грудь, скукоженные в судороге мышцы. Мало-помалу вернулось зрение. Я поняла, что лежу на боку. Подо мной был песок. Было солнечно. Ветер. Блестит полоска океана.

Океан! Реальность обрушилась на меня в одну секунду. Я вспомнила удары в толще воды, беспомощность, жуткий страх, чувство, что умираю, и мне стало страшно. Я снова оказалась во тьме, в черном хаосе, паника превратилась в крик, который вырвался из моего живота, а затем… замер на моих губах.

Я откинулась на спину. Зрачки перестали метаться, как встревоженные насекомые, и остановились на том, что было надо мной – и как будто небо упало во второй раз, и весь мир затих, усмиренный коротким вздохом, коснувшимся моего лица.

Надо мной склонился Мейсон. Не папа. Не Джон. Он – с полуоткрытым ртом, лихорадочно-красными губами, мокрыми волосами, с которых мне на щеки падали колкие капли. Он смотрел на меня испуганными глазами, как будто я была чем-то страшным и прекрасным одновременно.

И когда я встретилась с этими глазами, блестевшими в свете дня, я окончательно потеряла какую-то важную часть себя.

– Айви, – позвал он.

И я услышала, как Вселенная взрывается в моих ушах. Что-то с грохотом сломалось, меня разорвало надвое: сердце бухало, горело, глухие удары пульсировали в горле. Я дрожала, потрясенная, пытаясь собраться заново, но слишком поздно. Теперь мне нет спасения.

Пусть я лежала там, с солью во рту, дрожа от холода всем телом. Пусть я все еще чувствовала удары океана и то, как меня затягивает тьма. Все это было уже неважно.

Я хотела только одного – чтобы он и дальше так смотрел на меня, как смотрят, только увидев смерть.

Я хотела, чтобы он смотрел на меня. Хотела чувствовать на себе его дыхание, его запах, видеть пронзительный взгляд. Мне хотелось поговорить с ним, понять его. Услышать и узнать его и увидеть, как он мне улыбается.

Он не подпускал меня к себе, прогонял, отталкивал, заставлял чувствовать себя чужой… И все равно его голос проник в меня. Он как будто врос в мою плоть, и вырвать его было уже невозможно. Он слился с моей подругой-тьмой, сотворив великолепные созвучия, и теперь осколки моей души танцевали под эту музыку. Вот что со мной произошло. И бесполезно бороться с этой истиной, отвергать ее.

Я нахмурила брови и заплакала бы, если б могла, но его глаза утешили меня, и увлекли за собой в безопасное место, и приговорили меня к пожизненному мучению.

Когда Мейсон смотрел на меня, я была снегом на солнце, и только. В нем тысячи красок, и я, белая, как слоновая кость, окрашивалась в его цвета каждой его мыслью, его прикосновением, взглядом, вздохом.

И теперь он был здесь, великолепное видение в пучине страха, свет во мраке, в котором, я думала, что потеряюсь, а нашла его. Это было до боли прекрасно.

Боже, Мейсон был таким красивым, что я могла умереть, просто глядя на него.

Мне, которую завораживал бутон подснежника или блеск рыбьей чешуи, когда я проводила по ним пальцем, теперь хотелось прикоснуться к нему, стереть капли с его лица, почувствовать тепло его кожи под своими холодными ладонями.

Это безумие, но мне хотелось остаться там навсегда – в отражении его глаз, с горячим песком под руками и с тенью смерти, которая еще не отступила…

Мейсон протянул ко мне руку, но она замерла в неуверенности, его пальцы подрагивали, как и мои. Я не замечала шедших к нам людей, пока они не оказались рядом.

– Айви!

– Как она? Боже мой, она дышит?

– Не наваливайтесь, дайте ей продышаться!

Они все были здесь, вокруг меня. Чья-то рука попыталась меня коснуться, но не успела. У Мейсона на скулах заходили желваки, темные глаза свирепо заблестели. В следующий момент он грубо притянул меня к себе, спасая от этого прикосновения.

– Нейт, я тебя прибью! – прорычал над моим ухом Мейсон, и я вздрогнула, как от грохота при землетрясении.

Мейсон был холодный как лед, возможно, даже холоднее меня, но его тело вибрировало силой и жизнью. От ударов его сердца кровь во мне, кажется, бежала быстрее, шумное дыхание Мейсона будто проникало мне в душу. Он возвращал меня к жизни. Сейчас я была уверена, что смогу существовать только в соприкосновении с ним. Мое сердце могло биться только так – в отчаянном симбиозе с его сердцем.

Нет! Так не получится. Неважно как, но для моего же блага я должна любой ценой избавиться от этих чувств.

Я бесконечно долго пробыла на спасательной станции, куда меня сразу доставили на джипе.

На меня надели кислородную маску, завернули в спасательное одеяло. Все шло по протоколу: меня осмотрели на предмет видимых травм, расспросили о том, как такое со мной случилось. Я рассеянно отвечала на вопросы. В груди не болело, в легких не было хрипов и прочих подозрительных звуков, но наблюдалась тахикардия, учащенное дыхание, как будто я надувала крошечные воздушные шарики. Мне сказали, чтобы я не волновалась, потому что это нормально – предсказуемая реакция организма на стресс.

Когда уже ближе к вечеру мы с Мейсоном ехали домой, в машине царило молчание. Я испытывала странное чувство отчужденности от окружающей жизни: небо было синим, птицы еще щебетали, а мой мир перевернулся с ног на голову. На пляже во мне как будто произошел взрыв. Ум и сердце контузило. И последствия этого потрясения я ощущала до сих пор. В голове не было ни одной ясной мысли. Особенно сейчас, когда Мейсон сидел рядом, за рулем, и мои пальцы едва заметно дрожали.

– Не будем ничего рассказывать отцу, ладно? – сказал Мейсон, останавливая машину за домом.

Все это время я смотрела на свои руки, сложенные на коленях.

– Да, не будем…

Джон сошел бы с ума, расскажи мы ему. Тем более после всех принятых им мер предосторожности. Впервые мне стало стыдно за себя. Я вообще-то никогда не была легкомысленной, всегда думала, прежде чем действовать. Я уравновешенная и ответственная, а сегодня повела себя как дура.

Однако я не могла удержаться от того, чтобы не задать этот вопрос.

– Это был ты? – спросила я.

– В смысле?

Мейсон повернулся, и я пожалела, что спросила. Я боялась услышать ответ, но когда я встретилась с ним взглядом, то почувствовала, что всем своим существом хочу, чтобы он сказал: да, это он бросился в океан и вытащил меня на берег. И сделал это в порыве необъяснимого и глубокого чувства, того самого, которое мучило меня сейчас, когда я сидела в его машине.

А главное, что он сделал это ради меня, ради меня, а не ради Джона.

– Они сказали, что первое время у тебя может быть головокружение, – бормочет он; его голос мягкий. Он смотрит на меня и добавляет: – Тошнота или панические атаки…

– Я в порядке, – перебила я.

Это ложь. Мне нехорошо.

Я упорно бодрилась, чтобы казаться сильной, но на самом деле я как пришибленная и испуганная.

Я бродила по миру, которого не знала, погруженная во тьму, забравшую у меня свет. Я постоянно боролась с болью, которая уничтожала мою душу, а теперь еще воспылала чувствами к парню, который меня на дух не переносит и постоянно прогоняет с глаз долой.

Я не выдержу новых ударов. Нет!

Сегодня я чуть не погибла. Меня спас Мейсон, который показался мне ангелом, сошедшим с неба, но только потому, что я переживала сильное эмоциональное потрясение. Даже у спасенного животного возникает что-то вроде симпатии, чувства привязанности к своему спасителю. То же самое произошло и со мной. Минута слабости. Нужно заглушить в себе эти чувства.

Я отвернулась и вышла из машины, намереваясь уйти от Мейсона побыстрее, но не сделала ни шагу. От внезапной боли в ноге я даже схватилась за дверцу. Только сейчас я заметила покраснение и припухлость на лодыжке там, где лиш вре́зался в кожу.

И как я раньше не заметила?

– Что с тобой? – спросил удивленный Мейсон.

– Ничего.

Мой ответ прозвучал слишком сухо, но я не хотела признаваться, что в затруднительном положении.

Только что мысленно я провозгласила эмоциональную независимость от Мейсона – и уже нуждалась в его помощи?

Да, смешно.

Я приехала из края суровых зим и знала не только, как выжить в одиночку в лесу, но и как о себе позаботиться. А потому закинула рюкзак на плечо и с гордым видом пошла к дому. С каждым шагом боль жгла сильнее, и, как бы я ни старалась, не хромать не получалось.

Наверное, я выглядела очень жалко, потому что Мейсон снова позвал:

– Айви!

Но я не отреагировала – добралась-таки до входной двери и вошла в дом.

Его уверенные шаги отдавались эхом позади меня, пока я ковыляла к лестнице. Я сглотнула и подняла глаза, критически оценивая бесконечную последовательность ступенек. Лестница, оказывается, такая длинная…

– Эй!

Оклик Мейсона послужил сигналом для старта, и я сделала первый шаг. От боли в лодыжке я прикусила язык. Я упала бы, если бы Мейсон не подхватил меня за руку выше локтя.

– Можно узнать, что ты делаешь? – резко спросил он.

Я взглянула на Мейсона, и он сильнее сжал руку, как будто хотел притянуть меня к себе.

– Иду в свою комнату.

От футболки Мейсона пахло морской солью, а еще я чувствовала слабый запах его парфюма и силу, исходящую от его широкой груди.

– Идешь в комнату? Ты еле на ногах стоишь, – резко возразил он, как будто упрекал меня в этом. – Что у тебя болит?

Я отвернулась, потому что его близость, его голос наполнили меня чувствами, которые я изо всех сил старалась в себе подавить.

– Лодыжка. – Пришлось переступить через гордость. – Лиш несколько раз сильно потянул меня за ногу.

Я закусила губу. Доволен?

Мейсон молчал. Я только что призналась в своей слабости – и сразу упала духом. Мне вдруг захотелось, чтобы он увидел меня в моем доме, чтобы посмотрел на настоящую меня, на ту, которая бродит с ружьем по высокой траве и любит читать по вечерам при свете камина…

– Почему ты не сказала раньше?

Я упрямо смотрела в сторону и услышала вздох раздражения, но и одновременно сожаления. Затем он подошел ближе.

– Ладно.

Я моргнула. Мейсон поднял меня на руки – и Вселенная перевернулась. У меня перехватило дыхание, я вцепилась в его футболку и не успела даже вздохнуть, как он уже прижал меня к своей мощной груди.

– Не… – У меня перехватило горло.

«Не надо! – хотелось крикнуть ему. – Не надо меня трогать! Только не ты!»

– Молчи, – пробормотал он тихим мягким голосом и начал подниматься по лестнице, а мое мечущееся сердце пыталось понять, что происходит.

Я чувствовала его крепкое тело, спокойную уверенность и надежность его рук. Тепло его тела окутало меня коконом, заглушая любые протесты. Мейсон нес меня на руках в комнату. Мне хотелось вывернуться, убежать от этого парня, который беззастенчиво пробирался в мое сердце, но у меня не было сил.

Шаг за шагом я обдумывала каждое слово, каждый наш поединок… С самого начала было ясно: для меня это проигранная война. Он всегда побеждал. А теперь, когда цель изменилась, когда больше всего на свете мне хотелось завоевать его взгляд или улыбку, у меня не было шансов.

Мне нравились его дерзость, внутренняя сила, то, что он с первой минуты не смотрел на меня с жалостью, не обращался со мной как с куклой, которая вот-вот развалится на части.

Мейсон как будто видел, какая я есть, и не замечал моей боли. И возможно, именно в этом и было мое спасение. Кричать, выпускать пар, распоясываться, давать голос хаосу внутри меня, не становясь при этом себе чужой.

С ним я смогла быть собой. И каким-то образом это все изменило.

Я наморщила лоб, огорченная своим открытием. Лучше, конечно, оттолкнуть его, но вместо этого я прислонила голову к его теплой груди и прикрыла глаза. Ровный стук его сердца коснулся уха. Мне хотелось забраться к нему под кожу, погрузиться в него и слиться с этим звуком. Хотелось пройтись по его мыслям, рассмотреть грани его души, найти место, где обитают преданность и искренность, о которой говорили его друзья. Позволит ли он мне когда-нибудь прикоснуться к своей душе?..

Мир перестал танцевать. Мы остановились. Немного ошеломленная, я вернулась в реальность и увидела свою комнату. Здесь все было без изменений: кровать, шкаф, коробки… Но когда я увидела наше отражение в зеркале, меня как будто окатили холодной водой из ведра.

У Мейсона было потрясенное лицо, его губы приоткрылись. Он смотрел на меня. На ту, которая прижалась к нему так, будто хотела ему принадлежать. На ту, чья рука лежала у него на груди, как будто хотела дотронуться до сердца.

Я выскользнула из его рук и отпрянула, а Мейсон в недоумении смотрел на меня.

– Что с тобой? – Он сделал ко мне шаг, но я отскочила, как обожженная.

– Ничего.

Я видела, как он нахмурился и снова шагнул ко мне, сбитый с толку, и мое сердце взмолилось.

– Не подходи ближе!

Я сказала это вслух и слишком громко. Мейсон остолбенел. В его глазах плескалось смятение. Во мне бурлили неуправляемые эмоции, я боялась, что он все поймет, а значит, станет насмехаться и унижать меня. Я оттолкнула его, потому что не знала другого способа себя защитить. Надеясь, что Мейсон не замечает, как сильно меня трясет, я выпалила:

– Не… не подходи ближе! Мне не нужна твоя помощь.

И сразу пожалела об этих словах, но было поздно.

Словно в замедленной съемке, я видела, как меняется Мейсон. Изумление исчезло с его лица, протянутая ко мне рука медленно опустилась. А глаза… Я смотрела в них и видела обиду и неприязнь – чувства, на которые наталкивалась уже так много раз. Было и что-то еще – скрытое, утонувшее в глубине его красивых радужек. Но я не смогла понять что.

Не говоря ни слова, Мейсон повернулся и ушел. А я осталась стоять посередине комнаты. Но это было не самое худшее. Самое ужасное, что я сказала ему те же самые слова, которые недавно ранили меня саму.

Глава 13

Победители и побежденные

На следующий день я проснулась с температурой. Неудивительно после купания в ледяном океане.

Все дни, которые я провела, выздоравливая, дома, я только и могла думать о Мейсоне. Прокручивала сцену в комнате, когда я отскочила от него и крикнула, чтобы он не подходил ближе. Какая же я глупая!

Он просто пытался мне помочь. С момента, когда я пришла в себя на пляже, он все время был рядом. А что я? Вместо благодарности за помощь в полном ужасе отшатнулась от него, как от маньяка. Я сожалела об ошибке, но не о том, что побудило меня ее совершить.

Я испугалась. Испугалась, что он догадается о моих чувствах, потому что, несмотря на мое отношение к нему, я не забыла, как обстояли дела. Я не забыла ни гнева, ни отвращения, которые всегда вызывала в нем. Я шла по незнакомой лесной тропинке, но пока ни разу не сбилась с пути. Нет, я не позволю живущему в этом лесу зверю завладеть моим сердцем. Оно знало и более страшные испытания, выстояло во льдах и в долгих зимах, победило людские сплетни и одиночество, вынесло смерть папы…

Мейсон мог бы продолжить этот список.

Через несколько дней я вернулась в школу. Боль в лодыжке утихла, но мое тело все еще переживало последствия катастрофы. Джон заметил, что я очень бледная и иногда мне трудно дышать. Потом одышка прошла, и он решил, что это было небольшое осложнение после простуды.

Избегая меня, Мейсон выходил из дома рано утром. Теперь я не боялась, что случайно с ним столкнусь. Он продвинул свою жизнь на шаг дальше от моей, и я, хоть и знала, что все к лучшему, не могла этому радоваться, хотя должна была бы.

– Ну как, уже есть идея? – спросил меня однажды Брингли.

Я болтала ногами, сидя на табурете перед белым холстом, и покусывала губы.

– Пока нет, – ответила я, и на этот раз он не сказал мне никаких слов поддержки.

– Айви, тебе пора начинать. Все уже закончили подготовительные эскизы, а ты еще даже не решила, что будешь рисовать. Время поджимает!

– У меня нет идей, – призналась я, – не могу сосредоточиться на чем-то конкретном.

Это правда, я плавала в бесконечном море вариантов и не могла зацепиться ни за один.

– Ты очень тихий человек… Используй это в качестве отправной точки. Вырази то, что чувствуешь, и я уверен, ты не ошибешься. Покажи другим, что глаз бывает достаточно, чтобы пережить мощное чувство.

С этими словами он оставил меня перед пустым холстом, на который я таращилась целую вечность. Выходя из кабинета после занятия, я спросила себя, почему идея нарисовать покрытую льдом долину больше не казалась мне интересной.

– Айви!

Ко мне метнулась копна медовых волос, и кто-то чуть не сбил меня с ног. Раскрыв руки, я опустила голову и узнала пичужку, которая меня обнимала.

– Ой, я так рада тебя видеть! – прощебетала Карли. – Я хотела навестить тебя, но Мейсон сказал, что у тебя температура и ты даже не можешь встать с постели. – Она посмотрела на меня, продолжая обнимать. – Как ты? В порядке?

– Да, – ответила я, слегка отодвинувшись от нее. – Все отлично.

– Правда?

Я кивнула и заметила сочувствие в ее глазах. Прежде чем я успела что-либо сказать, Карли меня опередила.

– То, что с тобой случилось, это ужасно… – Карли поджала губы, и я очень надеялась, что она не заплачет. – Почему я тебя не отговорила? Если бы я настояла… Ох, Айви, прости меня, я…

– Карли, это был несчастный случай, ты не должна передо мной извиняться.

Она опустила голову, подошла поближе и снова меня обняла, но на этот раз осторожно, нежно, с любовью. Ее жест меня ошеломил.

– Это так ужасно, – прошептала она, как будто боялась произнести фразу вслух, – я думала, что… что…

– Я здесь, – сказала я в ответ на ее мысль и вспомнила видение, а также то, как сильно мне хотелось, чтобы папа взял меня с собой. Может, теперь мы были бы вместе там, в мире, где у него теплые руки и улыбка из моих воспоминаний. –  Я в порядке, Карли. Правда.

Кажется, пичужка мне поверила. Она отстранилась и, проведя рукой по лицу, сказала, что другие девушки спрашивали обо мне.

Оказывается, вся компания испытывала чувство вины из-за того, что со мной произошло. Каждый считал, что, так или иначе, именно он стал причиной моего утопления: Карли – потому что отвезла меня на пляж, Фиона – потому что предложенное ею мороженое вызвало непроходимость кишечника, пока я была в воде, Сэм – потому что утомила меня болтовней, Трэвис – потому что не остановил меня, а Нейт – потому что подкинул идею.

Получается, в инциденте были виноваты все, кроме меня. Абсурд!

– Давай подвезу тебя домой! – предложила Карли, доставая ключи от машины.

Я отказалась.

– Ты уверена? Ну смотри, а то мне нетрудно! Тебе лучше не ходить пешком и вообще не перетруждаться, ведь у тебя недавно была температура… Рискуешь снова заболеть. Я рассказывала тебе о случае, когда Фиона…

В этот момент я перестала слышать Карли. Мое внимание привлекла знакомая фигура, и я подняла глаза. В коридоре, спиной ко мне, стоял Нейт и бурно жестикулировал. Он что-то взволнованно объяснял, но собеседника, похоже, его слова не убеждали.

Прислонившийся к шкафчикам Мейсон слушал его, слегка опустив подбородок и скрестив руки на груди. Лицо его было лишено всякого выражения, но в глазах застыла пугающая суровость.

– Айви, что случилось? – Карли проследила за моим взглядом. – Ой!

– Что происходит?

Она задумчиво почесала щеку.

– Я точно не знаю, но думаю, они обсуждают произошедшее на пляже.

Дела у Нейта в районе шкафчиков складывались не очень хорошо. Не то чтобы Мейсон нападал на него, но я слишком хорошо знала стальную холодность этого взгляда.

– Мейсон злится, – объяснила мне Карли, – Нейт искал его последние пару дней, чтобы объясниться, и вот, похоже, нашел.

– Чушь какая-то! – фыркнула я. – Что он должен объяснить?

Мейсон наклонил голову. Точеные брови придавали ему строгий и мрачный вид, чтобы не сказать непримиримый. Как же трудно не любоваться его лицом!

– Ну он же был с тобой в тот момент…

– Нейт ни в чем не виноват, – повторила я, удивленная и раздраженная тем, что Карли думала не так, как я. – Произошел несчастный случай, если кто и виноват, то только я!

– Но Мейсон его предупредил. Он сказал ему, что ты не умеешь плавать…

– Я умею плавать!

– Да, но не в океане, Айви! – Карли посмотрела на меня сердито. – Не в такой воде, как здесь! Океан сильно отличается от озера, ты разве не заметила? И Томми ему говорил, но Нейт не послушал. Я считаю, что Мейсон имеет полное право злиться. В конце концов, речь идет о тебе.

Речь обо мне? Обо мне? Они это серьезно?

– Знала бы ты, – резко ответила я, не в силах сдержаться, – что с момента моего приезда не было ни дня, чтобы мы с Мейсоном не поругались.

Это уже слишком! Может, в глазах окружающих я и кузина, но мы-то знаем, кто мы и откуда. Мы с Мейсоном не родственники, не друзья. Мы друг другу никто. Мейсон прямо дал мне это понять. С какой стати он докапывается до Нейта?

– Боже мой, Айви! – задыхаясь, воскликнула Карли. – При чем здесь глупые ссоры? Ты чуть не погибла! Мейсон… ты не видела его, пока была без сознания, но он думал, что потерял тебя! Тебе не кажется, что после чего-то подобного все, что было между вами плохого, отходит на второй план?

Я долго смотрела на Карли, осмысливая ее слова, как будто они подсвечивали реальность с неожиданной стороны, которая раньше была от меня скрыта.

Возможно ли, что он… Мог ли он чувствовать то же самое, что и я?

Сердце забилось быстрее. В душе появился проблеск надежды – тонкий луч света, прорезавший тьму. Казалось, все окрасилось этим золотым лучом и обрело невиданный ранее оттенок.

Потрясенный Мейсон смотрел на меня, по нему текли капли.

Мейсон беспокоился, что я могу заболеть.

Мейсон помог мне подняться по лестнице.

Мейсон опустил поднятую руку и посмотрел на меня так, будто… я причинила ему боль.

Мейсон ушел, сжимая кулаки.

Что произошло на пляже, когда я почувствовала, что взрываюсь и превращаюсь в звездный дождь?

Я провела день, сидя над учебниками в своей комнате. Изо всех сил пыталась сосредоточиться на прочитанном, но мысли все время крутились вокруг другого.

Меня затягивало в болото мучительных мыслей, но я сопротивлялась. Однако чем активнее я отмахивалась от вопросов, тем больше я над ними раздумывала. И чем больше я раздумывала, тем сильнее убеждалась, что невозможно не задавать себе вопросы…

«Не все космические корабли поднимаются в небо». Кто сказал эту фразу?

Я часто заморгала. Эти слова предстали перед моими глазами. Альбом лежал на столе, там, где я его оставила в последний раз. Я о нем почти забыла…

Я протянула руку и подвинула его поближе. Посмотрела на свои маленькие, покрытые грязью коленки и подумала, что, наверное, в тот день упала. И все же моя улыбка и сияющие глаза выражали восторженную радость.

Я снова посмотрела на фразу под фотографией, но она не вызвала во мне никакого отклика. Какой смысл писать это под нашей старой фотографией?

Я нахмурилась, и в голове вдруг промелькнула догадка. Ногтем я подцепила уголок полароида и, отрывая от клейкой поверхности, приподняла нижнюю часть и застыла, когда увидела, что под ней: в центре белого листа три вогнутых лепестка образовывали бутон. Я знала, что это такое.

Это была я. Это оставлено для меня.

Я встала, карандаш скатился со стола, мысли путались. Я пристально смотрела на рисунок цветка, ум лихорадочно работал. Я сразу же проверила другую фотографию, ту, что с мамой, затем просмотрела свои рисунки и открытки, ища символ, послание – что угодно, но ничего не нашла. Цветок был только на нашей с папой фотографии. Непонятно…

Что означала эта фраза? Почему она важна?

Зазвонил мобильный. Я долго выуживала его из-под груды учебников, потом ответила, чувствуя, как гудит голова. Я не могла отвести взгляд от папиного лица.

– Привет, у тебя все в порядке? – прозвучал голос Джона, мягкий и знакомый. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – рассеянно ответила я, заверив его, что температуры нет.

Кажется, он был рад это услышать. Джон спросил, как прошел день, и посоветовал немного отдохнуть, чтобы избежать рецидивов.

– Джон, – прервала я его.

– Да?

Я помедлила, прежде чем спросить:

– Фраза «Не все космические корабли поднимаются в небо» тебе о чем-нибудь говорит?

– Хммм… Нет, не думаю.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы папа произносил эту фразу?

– Нет, никогда, – задумчиво пробормотал он, а я приложила запястье ко лбу и закрыла глаза. – А почему ты спрашиваешь?

– Да так просто, из любопытства. Слушай, я могу попользоваться твоим компьютером?

– Конечно. Он в кабинете. Пароль: два, один, ноль, шесть.

– Два, один, ноль, шесть?

– Двадцать первое июня, день рождения Мейсона, – пояснил Джон.

Непонятно почему, но меня поразило, с какой теплотой он произнес эту фразу.

– Спасибо, – пробормотала я.

Потом попрощалась, пожелав плодотворной работы, и отключилась. Взяла фотографию и пошла в его кабинет на первом этаже.

Это была аккуратная и светлая комната с книжными стеллажами и письменным столом. Я села в кресло кремового цвета, разглядывая широкий деревянный стол. Он красиво блестел и был украшен вставками из сланца. Я открыла ноутбук Джона и ввела пароль «2106».

Я довольно долго просидела в интернете. Вообще-то я в этой сфере была чайником. В Канаде при необходимости я пользовалась школьным компьютером. Живя почти на краю света, мы с папой как-то обходились без ноутбука.

Парадоксально, что дочь выдающегося программиста едва умела пользоваться компом. Я никогда не задумывалась об этом, но причина начала проясняться: папа действительно отсек от нас свою прошлую жизнь, сделал так, чтобы ничто о ней не напоминало.

Через час я откинулась на спинку стула. Нулевой результат. Я не нашла ничего, даже смутного упоминания.

Мне попались страницы об астрономии, строительной механике ракет, космических запусках, но на них я не нашла ничего, что имело бы отношение к цитате на фото. Эту фразу никто не произносил. Что папа пытался мне сказать?

Я вышла из кабинета, положив фотографию в карман. По дому гулял приятный сквознячок, и, дойдя до прихожей, я увидела, что входная дверь открыта.

Я нахмурилась, подошла, чтобы ее закрыть, но в этот момент услышала шорох страниц.

Выглянула наружу, и мое сердце замерло. На террасе в кресле сидел Мейсон. В воздухе витал запах жасмина, легкий ветерок ласкал его растрепанные волосы. На коленях у него лежал учебник, рука замерла на развороте, а голова прислонилась к стене. Глаза были закрыты.

Он… спал?

Я чувствовала себя жертвой магического заклинания: ноги стали свинцовыми, но сердце парило в воздухе, подталкивая меня навстречу этому видению.

Наверное, Мейсон очень устал, раз заснул сидя, с открытой книгой на коленях. Я знала, что все свободное время он готовится к поединку в конце месяца. Иногда даже ночью случалось слышать, как он спускался в тренировочную комнату.

Я подошла очень тихо и встала перед ним. Воздух был полон звуков, в лучах полуденного солнца щебетали птицы, но я боялась его разбудить. Я ощущала неловкость, как будто подглядывала или делала что-то постыдное. Однако, наклонившись поближе, я поняла, что не могу лишить себя этого удовольствия – поглядеть на него. Я впервые смотрела на его лицо, как на картину.

В уголке губ у него был маленький шрам – светлая черточка на коже, которой я раньше никогда не замечала. Между бровей были и другие, почти незаметные.

Я не привыкла видеть его таким: чуть опущенные плечи, длинные ресницы, точеные скулы, расслабленное, спокойное лицо… Боже, он прекрасен!

Я чувствовала пульсирующее и непреодолимое влечение, но и уязвимость. Мейсон заставлял мое сердце трепетать. Он лепил его заново и формовал, не прикасаясь к нему.

Он очаровывал меня, не удостаивая взглядом. Он все еще смотрел на меня зверем, но под его кожей пульсировала душа, теплая, как солнце. Иногда мне казалось, что я ее видела. Иногда, когда во сне я возвращалась на тот пляж, я видела ее отражение в его глазах. Иногда мне даже казалось, что я смогу до нее добраться.

Мне захотелось прикоснуться к нему. Легонечко…

Я протянула руку к его лицу – и отдернула, потом снова протянула и затрепетала, как пугливый белый голубь. С опаской, очень нежно я коснулась кончиками пальцев его скулы, кожа была гладкой и теплой.

Ветер шевелил страницы, смешивая запахи цветов в пьянящую смесь. Я вдохнула аромат, испуганная и очарованная этим моментом.

Я ненавидела искусственные парфюмерные запахи и любила запах земли, дерзкий запах леса в летние ночи. Но Мейсон… У меня кружилась голова от аромата, исходившего от его кожи и густых волос.

Я подошла ближе. Сердце колотилось уже где-то в животе, дыхание прерывалось. Его мягкие соблазнительные губы были приоткрыты. Я приблизила к ним свои губы, моя душа напряглась, мое неровное дыхание смешалось с его, медленным и глубоким…

Я вздрогнула и отскочила назад, испугавшись самой себя. Мейсон сдвинул брови.

Я юркнула в дом до того, как он проснулся, и, струсив, убежала в свою комнату.

А если он открыл глаза? А если он увидел меня?

– Дура! – отругала я себя, прижимая ладони к векам.

Какой жалкой я была. Почему я не могу держаться подальше от этого парня? Почему я думаю одно, а делаю другое? Это мне несвойственно. Я знала, как ожесточить свое сердце, я умела им управлять. Меня не так просто свести с ума. И все же я не могла отгородиться от него.

Папа учил меня защищаться от зла и от боли. Однако ни он, ни кто-то другой не объяснили, как защититься от любви.

В тот вечер я не спустилась к ужину. Сидела у себя и доделывала домашнее задание, пытаясь не представлять каждую минуту лицо Мейсона.

Около полуночи в животе заурчало так, что пришлось отложить ручку. Я решила пойти на кухню и что-нибудь съесть. Наверняка добрый Джон оставил мне кусочек мяса или рыбы.

На кухне горел свет, там слышались голоса Джона и Мейсона, и я засомневалась, стоит ли идти туда. А когда я все-таки подошла к двери, то сразу об этом пожалела.

Джон с Мейсоном сидели за неубранным столом, на уже пустых тарелках лежали столовые приборы. Меня удивило, что они до сих пор не ушли с кухни, ведь время уже позднее.

Они сидели рядом друг с другом, чуть подвинув стулья. Мейсон что-то рассказывал, а Джон, развалившись на стуле, смеялся, заливисто смеялся, запрокинув голову, его сверкающие глаза отражали свет люстры. Они меня даже не заметили.

Непонятно почему, но их душевная близость меня задела. Я внезапно почувствовала себя совершенно чужой, как будто до этого момента я не знала о существовании маленькой вселенной, вмещающей только Мейсона и Джона.

Они всегда были такими. Такова их жизнь: теплота, чуткость, взаимопонимание, тесная связь друг с другом. Они были семьей, как мы с папой.

И до сих пор я как будто этого не замечала. Или, может, не хотела замечать из-за того, что чувствовала себя одинокой, из-за того, что цеплялась за Джона, как будто он был только моим. Внезапно все обрело смысл, мне стало понятно, почему Мейсон не хотел опаздывать на обед с Джоном и всегда смотрел отцу в глаза, никогда ему не грубил, улыбался ему, а Джон знал всех его друзей. Мейсон не нападал на меня в присутствии отца, возможно, чтобы не огорчать его.

Когда они меня заметили, я ощутила, как их гармония рушится, подобно прекрасной мелодии, прерванной диссонирующей нотой, – мной.

Увидев меня, Джон сразу перестал смеяться. Когда и Мейсон перевел на меня взгляд, я невольно отступила назад.

– О, Айви, я оставил для тебя ужин в теплой духовке.

Я посмотрела на улыбку крестного и сразу ощутила ком в горле. Я никогда не чувствовала себя так неуместно, как сейчас. Никогда!

– Я… – промямлила я, не глядя на них. Сжала пальцы и заставила себя сглотнуть ком. – Я… я пойду погуляю.

К изумлению Джона, я действительно повернулась, чтобы уйти. Мейсон ограничился тем, что просто посмотрел на меня, но я сделала все, что могла, чтобы не встретиться с ним взглядом.

– Как? – спросил Джон, поднимаясь со стула. – Куда? В это время?

– Да, – ответила я, не оборачиваясь, и в тишине услышала скрип разваливающего на кусочки напряженного момента нашей семейной жизни.

Я прошла через гостиную и, увидев на диване свою кепку, схватила ее и крепко сжала.

– Айви, не забудь, ужин для тебя в духовке! – сказал Джон, идя за мной, и мне стало так плохо, что я поджала губы.

Не ходи за мной. Пожалуйста…

Мне просто хотелось больше никогда им не мешать, не путаться у них под ногами.

– Я потом поем.

Я схватилась за ручку входной двери, но Джон меня удержал.

– Куда ты собралась одна? Уже поздно. На улице темно. Я не хочу…

– Мне просто нужно немного прогуляться, – пробормотала я, но правда была в том, что мне хотелось сойти с дороги, сбежать, не звучать диссонансом. – Я скоро вернусь. Просто пройдусь по нашей улице. Обещаю!

Джон с беспокойством посмотрел на меня, пытаясь понять, прочитать в моих глазах причину такого поведения. Но я ему не позволила. Прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, я повернулась и вышла на террасу. Прошла по подъездной дорожке, через калитку вышла на улицу, освещенную фонарями и бликами лунного неба.

Я брела, казалось, бесконечно долгое время. Медленно шагала в тишине по нашему району, засунув руки в карманы и поплотнее натянув кепку. Ветер проветрил голову, а полумрак принес душе облегчение.

И опять, как это случалось не раз по утрам, когда я шла в школу, у меня возникло смутное ощущение, будто на меня кто-то смотрит. Я огляделась и никого не заметила, что, однако, не успокаивало, напротив, вызвало странную тревогу, поэтому я ускорила шаг и решила вернуться в дом.

Издалека я заметила, что перед нашими воротами кто-то стоит. Нет, не кто-то, а Мейсон. Он поднял голову, и его лицо засияло в свете фонаря, мое дыхание участилось.

Что он здесь делает?

Подходя, я пыталась найти правдоподобный ответ, но бешено колотящееся сердце лишило меня способности ясно мыслить.

Когда я подошла и встала перед ним, его глаза замерцали в темноте и как будто нехотя взглянули на меня.

– Ты заставляешь отца волноваться.

При звуке его грудного голоса по спине пробежала дрожь. Я стиснула челюсти и сжала кулаки, чтобы не оцепенеть, как это частенько со мной случалось в присутствии Мейсона.

– Прошло всего десять минут, – ответила я.

Мне следовало обрадоваться, что Мейсон снова заговорил со мной после того, как я с ним обошлась. И все же, хотя я была бы не прочь обвиться вокруг его икр, как осьминог, у меня хватило достоинства сдержаться.

Я посмотрела на него из-под кепки и увидела, что он хмурится. Просто отлично. Я снова его разозлила. Почему он все время злился?

Я прошла мимо него и потянула на себя калитку, но в последний момент остановилась. Сжимая пальцами металлическую ручку, я все-таки озвучила беспокоившую меня мысль:

– Не надо злиться на Нейта. – Я сделала паузу, затем добавила: – То, что произошло, не его вина.

– С пляжем это никак не связано.

Я повернулась и встретила его пронзительный взгляд.

В свете фонаря губы Мейсона казались бархатистыми, и на одно безумное мгновение я задумалась, что произойдет, если я проведу по ним пальцем.

– И с чем же тогда это связано? – прошептала я тихо, и взгляд Мейсона упал на мой рот.

Сердце дрогнуло.

Он наклонил голову набок, и я увидела, как двигается его освещенный фонарем подбородок, когда он произнес:

– С другим.

Таков был его способ закончить разговор, дать мне понять, что я не должна задавать вопросы. Знакомый прием, но его ответ меня заинтриговал.

– С другим? – переспросила я.

– Похоже, тебя очень интересует все, что касается Нейта.

Я посмотрела на Мейсона в растерянности. В его глазах сверкнул тревожный блестящий огонек, и он шагнул в мою сторону.

– Ты хотела бы, чтобы это был он? – Мейсон шагнул еще ближе. – Ты хотела бы, чтобы тебя спас Нейт?

Я опустила голову в защитном жесте, потому что он снова доминировал, как будто не мог вести себя иначе.

– Так это был ты, – тихо сказала я, – это действительно был ты.

Какое-то чувство промелькнуло в его темных радужках. Я попыталась ухватить его, расшифровать, но он отвернулся прежде, чем я успела.

– О чем вы говорили с Нейтом? – упорствовала я.

– Не твое дело.

Ну вот, опять этот его приемчик: «это тебя не касается», «держись подальше»… Между нами лежала пропасть, и ее ничем не заполнить. Я не была частью его жизни, не принадлежала к его миру, и это никогда не изменится.

– Возможно, я предпочла бы Нейта, – прошептала я, чувствуя, как во мне поднимается обида.

Эта ложь произвела должный эффект: Мейсон мрачно сощурился.

– Да неужели?

– По крайней мере, он последовательный.

– Последовательный? – повторил Мейсон, подходя ближе.

Я задела его самолюбие, и это меня немного взбодрило.

– Да. Он не избегает меня, чтобы затем караулить у дома.

Мейсон возвышался надо мной.

– На меня намекаешь?

– Ты даже не смотришь на меня! – сердито выпалила я, но тут же прикусила язык.

Что, черт возьми, я сейчас сказала?

От испуга пересохло в горле. Но я сразу же перешла в оборону и скорректировала удар:

– Ты старательно избегаешь меня, делаешь вид, что меня не существует. Выбрасываешь из машины посреди улицы, а потом ругаешь Нейта за то, что он подверг меня опасности, как будто тебе до меня есть дело. Как ты это назовешь? – Я выпустила наружу гнев, о котором даже не подозревала. Если бы в ответ я услышала, что он тогда за меня испугался, я не поверила бы, потому что была слишком обижена и расстроена. – Мейсон, эту комедию ты можешь разыгрывать перед твоими друзьями, соседями и даже перед Джоном. Но не передо мной!

– Комедию? – медленно переспросил Мейсон, его глаза сверкнули.

Он стоял так близко, что невозможно было не чувствовать мощный ток его мужской энергии, и на мгновение гнев и влечение смешались во мне в смертельную смесь.

– А что насчет твоей комедии? – прошипел Мейсон, повергая меня в дрожь. – Тебя никогда ничего здесь не интересовало, ты даже не знаешь, как выглядят волны, и вдруг тебе приспичило прыгнуть в океан? Я бы сказал, что непоследовательность – это как раз твоя основная проблема. – Его голос обладал силой внушения, он меня гипнотизировал.

– Ты ошибаешься, – ответила я, стискивая кулаки.

– Не пытайся это отрицать.

– Ты сам сюда пришел. Я просто хотела побыть одна!

Мейсон саркастически усмехнулся.

– Зачем? Разве ты и так всегда не одна?

Выстрел попал точно в цель. Мейсон опять выиграл поединок, лишил меня слов. Досада, которую я пыталась выместить на нем, испарилась, оставив вместо себя пустоту. Я опустила лицо, не зная, что ответить, и увидела, как рука Мейсона напряглась. Его пальцы сжались в кулак, но я знала, что он не солгал.

Это была правда. И все же… я устала. Я больше не могла с ним драться. Не было сил продолжать битву.

Когда Мейсон поднес руку к моему лицу, я закрыла глаза и наклонила голову. Он ухватился за козырек моей кепки и медленно стянул ее. Возможно, он хотел утвердить свое превосходство, но зачем, ведь он только что победил в нашей схватке?

Волосы шелком скользнули по лицу, касаясь опущенных ресниц, щек, шеи. Я почувствовала исходящий от них хвойный запах, когда между нами пролетел ветерок.

Я посмотрела на Мейсона. Но он… он больше не улыбался. Сарказм исчез с его лица. Он смотрел на меня, не шевеля ни единым мускулом, все еще держа руку с кепкой над моей головой. В его глазах промелькнуло что-то, чего я никогда раньше не замечала.

Словно, подумав о чем-то, он признался себе… что не сможет победить.

Мне хотелось бы, чтобы мы поняли друг друга, чтобы могли разговаривать, слышать друг друга, общаться. Но правда такова, что мы для этого не созданы.

Я никогда не дружила со словами. И он не из тех, кто легко открывается. Возможно, однажды мы найдем место встречи или пойдем разными путями, забудем друг друга, как астероиды, которые случайно пересеклись, а потом навсегда разлетелись.

Мы станем старше, а значит, будем еще строптивее, упрямее, сильнее и горделивее. Но Мейсон навсегда останется океаном, плавать в котором я не умею. Он, со своей мятежной душой и акульими глазами, всегда будет пулей в моем сердце. И никогда об этом не узнает.

Глава 14

Цвет слоновой кости

– Они снова над тобой смеялись?

Его голос согревал меня, как огонь в камине. Я вцепилась в его руки, слишком маленькая, чтобы вести себя иначе.

Я не умела заводить друзей. Я была замкнутым и застенчивым ребенком, и только папа мог меня утешить.

– Что на этот раз?

– Мое имя! – через рыдания сказала я. – Они говорят, что оно смешное и плохое. И что я странная, поэтому и имя у меня дурацкое.

– Не плачь, Айви, – сказал он, – дети просто не понимают… Они не знают, какое ты у меня золотце. Ты такая, какая есть, и ты замечательная.

– Неправда! – возражала я тонким голосочком.

Папины слова не в счет, потому что именно он так меня назвал. Это он выбрал для меня имя, когда я родилась.

– Ты говоришь так только потому, что ты мой папа.

Но он прижал меня к себе, и мои звуки рыданий слились с биением его сердца.

Мне хотелось сказать ему, что меня обижают взгляды других детей, что мне грустно, оттого что они не зовут меня играть. Я была молчуньей, но могла научить их всяким интересным играм. Я знала звезды и числовые игры. Я умела улыбаться и смеяться. Эх, если б только на меня не смотрели так насмешливо…

– Нет! Я говорю это, потому что знаю, чего ты стоишь. Ты мой цветок. Мой маленький цветочек цвета слоновой кости…

Я открыла глаза. Вдалеке ревел океан. Не знаю, зачем пришла сюда, под тень этих деревьев. Я наблюдала за водной гладью пустым взглядом, теряясь в далеких воспоминаниях. Я снова думала о папе. Его лицо и добрые глаза – в моих снах они были со мной.

Иногда, когда я прикасалась к нему, тепло его рук казалось настолько реальным, что от волнения я начинала задыхаться и просыпалась. И тогда сердце разрывалось от боли. Я истекала кровью в ночной тишине, одна, металась в постели, пытаясь заглушить невыносимую тоску, которая не оставляла меня и при свете дня, и молилась, чтобы Джон меня не услышал.

– Ты был прав, – пробормотала я, глядя на океан, – он намного больше наших гор…

Я представила, как слышу папин смех. Он всегда смеялся, когда я признавала, что была в чем-то не права. Папа никогда не давал очевидных ответов на мои вопросы. Учил меня размышлять, задаваться вопросами, доброжелательно и спокойно помогал познавать окружающий мир.

– Я скучаю по тебе, – прошептала я, и голос надломился.

Я ненавидела, когда подобное творилось со мной, ведь это только подтверждало реальность произошедшего: его больше нет и никогда не будет, мои воспоминания – единственное, что у меня осталось.

Моя семья была неполной, но настоящей. Чтобы чувствовать это, мне хватало одного родного человека – его теплого взгляда, нежности и доброго сердца или истории, рассказанной вечером, улыбки, совета, ласки. Папа был тем, кто научил меня ходить не только по хвойному лесу, но и по лесу жизни.

Семья – это тот человек, кто отдает тебе свое сердце, чтобы наполнилось любовью твое сердце, а я потеряла его навсегда.

– О! – воскликнула Мириам, когда я вернулась домой. – Добро пожаловать!

Я ответила кивком. Заметив, что я в унылом настроение, она помогла мне снять рюкзак.

Мне казалось, что я ей очень нравлюсь. Я часто замечала, как она разглядывает меня, и, когда я садилась рисовать на террасе, она всегда одаривала меня доброжелательными взглядами.

– Мейсон уже за столом, – сообщила она мне. – Джон оставил и для тебя обед. Разогрей, если остыл.

– Спасибо, – пробормотала я, и она мне улыбнулась.

Я вошла на кухню, чувствуя, что проголодалась, возможно, поэтому мой взгляд сразу упал на курицу, а не на Мейсона.

Настроение у меня было ужасное, но сердце радостно екнуло, когда я его увидела. Присутствие Мейсона всегда вызывало во мне робость, но в то же время приятно волновало. Я медленно подошла к столу, выдвинула стул и села напротив. Мейсон держал кусочек белого мяса, челюсть медленно двигалась, а глаза были устремлены на меня. Когда он облизнул нижнюю губу, у меня перехватило дыхание.

Я схватила с блюда золотистое бедрышко и начала есть, опустив лицо. Я была уверена, что он смотрит на меня. Мне вдруг пришло в голову, что мы впервые сидим за столом вдвоем, без Джона. На сердце вдруг потеплело. Возможно ли, что, несмотря на наши столкновения, что-то изменилось?

– Мейсон! – позвала Мириам несколько напряженным голосом.

Она приблизилась с обеспокоенным лицом, ее пушистые черные волосы рассыпались по плечам.

– Мейсон, к нам кто-то пришел.

– Кто-то?

– Двое мужчин, – сказала она, – двое мужчин… в черных костюмах.

Мейсон нахмурился и вытер рот салфеткой.

– Отца нет дома. Пусть зайдут вечером.

– Они не к мистеру Крейну, – сказала Мириам и перевела взгляд на меня. – Они хотят увидеть Айви.

Наступила тишина.

Мейсон повернулся и посмотрел на меня. Я уткнулась в тарелку, дожевывая кусок курицы.

– Что им нужно? – спросила я, вставая.

– Не знаю, мисс. Они не сказали.

Я вытерла руки салфеткой и вышла из кухни. Добралась до прихожей, где сразу встретилась с парой обращенных на меня взглядов.

Лица у обоих мужчин были серьезными, но это не первое, что я заметила. Прежде всего меня поразили темные костюмы и безупречные галстуки, которые они выставляли напоказ, как визитную карточку. У одного из них были седые волосы, его руки лежали одна на другой в напряженном сдержанном жесте.

– Доброе утро, мисс Нолтон!

Отстраненные, холодные, профессиональные… Даже голос мне показался точно таким же, как тогда. Меня охватило чувство дежавю, и я ощетинилась.

– Простите за вторжение. Мы можем войти?

– Кто вы? – спросила Мириам, стоя позади меня.

Один из них вытащил из кармана пиджака служебное удостоверение и протянул мне.

– Федеральный агент Кларк, мисс Нолтон. Нам нужно с вами поговорить.

Я подняла на него глаза, игнорируя удостоверение. Он не улыбался. Я знала, зачем они пришли. Я слишком хорошо это знала. Свербящее чувство поднималось в сердце, и я боролась с ним каждой клеточкой своего тела, чтобы оно не овладело мной и не унесло в прошлое.

Я повернулась и пошла в глубь дома.

– Сюда!

Оба агента последовали за мной. Мириам что-то пробормотала, но они молча прошли мимо нее.

Я привела их в гостиную. Подождала, пока они сядут, затем подошла к большой двустворчатой двери и, когда потянула ручки на себя, увидела Мейсона.

Стройный, красивый, он стоял посередине холла. Его присутствие, как всегда, взволновало меня. На его вопросительный взгляд я ответила недоуменным пожатием плеч и закрыла дверь, оставшись наедине с этими господами.

– Говорите, пожалуйста, – сказала я за их спинами, – я слушаю.

– Присядьте, будьте любезны, – пригласил меня один из них, показав рукой на кресло.

Я нехотя села. Второй агент поправил галстук и начал говорить:

– Мисс Нолтон, вы знаете, что такое национальная безопасность?

Идиотский вопрос, поэтому я промолчала.

– Речь идет о защите страны от опасностей, которые ставят под угрозу ее независимость и целостность. Под защитой находятся военный блок, территория, социальная сфера и киберсистема. – Он сделал паузу, затем продолжил: – Вы наверняка знаете, что Соединенные Штаты Америки – федеративная республика с самой надежной секретной службой в мире. Задача нашей организации – способствовать сохранению национальных секретов. Наши сотрудники следят за всеми, кто, так или иначе, с ними связан. Мы уверены, что вы осознаете степень своей ответственности и пойдете на сотрудничество в интересах американской нации. Если вы обладаете какой-либо конфиденциальной информацией, сейчас самое время ее сообщить.

Опять те же слова, те же предложения, наполненные терминами, которые означали все и ничего одновременно. Я их уже слышала. Все, как в тот день в больнице.

Меня пронзило болезненное ощущение, и внезапно я почувствовала, что гостиная подо мной проваливается. Под их пристальными взглядами меня поглотила тьма. Физически я все еще была рядом с агентами, в том же положении, но мысленно находилась в другой вселенной, где пахло больницей и лекарствами.

– Айви!

В пространстве больничной палаты – только звук его голоса, слабый, далекий, он терялся в приглушенном свете.

– Держись, – сказал он, запинаясь, – будь стойкой, Айви.

Меня душили слезы. Я зажмурила измученные глаза, чувствуя, как меня изнутри разрывает боль, а я не могу с ней бороться.

– Нет, – прошептала я, уже разлетаясь на осколки.

Я свернулась калачиком рядом, положила руку папе на грудь, пытаясь отдать ему все, что у меня было.

– Все будет хорошо, – сказал он тихо, в то время как каждая клеточка моего тела кричала об обратном и я умирала от мучительной боли. – Обещаю тебе.

Папин лоб был в мелких морщинках.

Мое сердце разрывалось, когда я видела знакомую улыбку, которая никогда не исчезала, если он смотрел на меня.

– Обещаю, Айви, ты не останешься одна.

Я сцепила пальцы в замок. Внутри я вся содрогалась, как планета во время коллапса.

– Мне нечего сказать. Я не знаю ничего, что могло бы вас заинтересовать.

– Мисс Нолтон, послушайте, у нас есть основания полагать, что вы владеете…

Я вскочила.

– Нет, послушайте вы меня. Такие, как вы, уже приходили, прямо в больницу, когда тело моего отца еще не остыло, – плохо сдерживая гнев, произнесла я. – У меня ничего нет, и я не знаю, что вы ищете. Папа ничего мне не оставил.

Два агента ЦРУ уставились на меня цепкими взглядами, как сторожевые псы.

– Если вы скрываете информацию…

– Я не скрываю ничего! – взорвалась я.

Не в моих привычках повышать голос, но ядовитый, разъедающий меня гнев затуманивал разум.

– Думаете, я стала бы прятать какую-то жуткую штуку, разрушившую его жизнь? То, из-за чего его начали преследовать? Да никогда, – прошипела я, прежде чем они успели меня прервать. – Мне все равно, чем эта вещь была для него и что она значит для вас. Я скажу, что она значит для меня: это последняя вещь на свете, которую я взялась бы оберегать и прятать от всех.

– И вы никогда не задумывались о том, куда она делась?

У мужчины был такой возмущенный тон, что я невольно посмотрела на него.

– Всемирно известный инженер-программист разрабатывает кибероружие высочайшего уровня, настоящую технологическую бомбу, способную разрушить целые стратегические инфраструктуры, и вы не задаетесь вопросом, куда оно делось? Не могло же оно взять и раствориться в воздухе? – Он бросил на меня обвиняющий взгляд. – Не лгите!

Это было хуже, чем удар.

«Не лгите, – говорили и сотрудники канадских секретных служб. – Скажите нам правду».

Их не волновало, что отец только что умер, я потеряла его, что боль расколола меня пополам. Их не волновало, что вместе с отцом исчезла и я.

Им нужно было только одно – его изобретение.

– Вам нужна правда? – прошептала я, сжимая трясущиеся пальцы в кулаки. Я медленно подняла на них глаза, в которых наверняка мерцала злость. – Ну у меня есть для вас хорошие новости, господа: страна в безопасности. Вам не о чем беспокоиться. Роберт Нолтон больше не представляет никакой угрозы – программный код умер вместе с ним. А теперь уходите!

Они не двинулись с места. Время, в течение которого они оставались здесь, в красивых костюмах и с устрашающим выражением на лицах, длилось очень долго.

Но когда они наконец поняли, что ничего от меня не добьются, встали.

Кларк холодно посмотрел на меня.

– Если получите какое-нибудь чудесное откровение, – он протянул мне визитку, – свяжитесь с нами.

Я отвернулась, сжав кулаки, и он положил визитку на столик.

– Хорошего дня.

Не отвечая, я прошла впереди них и распахнула дверь гостиной. Потом проследила, как они выходят из дома.

К себе я поднималась с горящими веками, видя перед собой только тьму, которую носила в себе. Я зашла в свою комнату и остановилась.

«Будь стойкой, Айви».

Резким рывком я сбросила учебники со стола, схватилась за волосы, сжимая их до боли, и опустилась на корточки. Я больше не могла это выносить.

Они хотели заполучить написанный папой код, но он умер – умер! – а для них это не имело никакого значения.

Для них код – ценная добыча, а мне хотелось кричать, вопить о том, что я тоже умерла вместе с ним, что мир стал бесцветным с тех пор, как он ушел.

Никто мне не вернет отца. У меня от него осталось только мое имя, из-за которого в детстве я слышала столько насмешек и обидных слов, но которое было для меня самым драгоценным сокровищем, потому что его мне дал папа.

И я защищала его, скрывала его, как умела, чтобы больше никто не мог причинить мне боль, высмеивая меня.

– Кто эти люди?

Я вздрогнула. В дверном проеме возвышалась внушительная фигура Мейсона. Я надеялась, что он не заметил моих слез. Сглотнула, пытаясь затолкать горечь обратно и чувствуя, как она застряла в горле. Не хотелось, чтобы Мейсон увидел меня в таком состоянии.

– Никто, – соврала я.

Не нужно встречаться с ним взглядом, чтобы понять, что он мне не поверил.

– Что они от тебя хотели?

Я стиснула зубы. Конечно же, он заметил, как дрожат мои руки.

– Айви…

– Ничего, – сухо отрезала я, – ничего они не хотели.

Я обошла его и вышла из комнаты. В висках стучало. Я чувствовала острое желание уйти, запереть в себе хаос на ключ, но Мейсон следовал за мной по пятам. Его шаги догоняли меня, когда я сбежала на первый этаж и юркнула в дверь за лестницей, пытаясь спрятаться от него. На последней ступеньке он схватил меня за руку.

– Не ври!

Он не смог бы сказать мне ничего хуже этого, даже если б захотел. Я выдернула руку, которая горела в том месте, где ко мне прикасались его пальцы, и посмотрела на него уничтожающим взглядом.

– Не лезь в это, тебя это не касается!

– Шутишь? Два цэрэушника только что вышли из нашего дома, и, по-твоему, это не должно меня волновать?

– Тебе так трудно мне поверить?

Я была на грани. На меня навалилось слишком много всего: боль, разочарование, испепеляющий гнев. Впервые я почувствовала жгучее желание сделать ему больно. Исцарапать его руками, словами – всем, чем могла.

– Я поняла. Тебя задевает, что ты не в центре внимания, да? Не можешь этого вынести. Привык жить в своем эгоистичном мирке и не знаешь, что происходит за его пределами. Мне даже жаль тебя, – укусила его я. – Может, пора уже прозреть или смириться с тем, что все в жизни устроено иначе?

Его глаза пригвоздили меня к полу.

– Прекрати!

– Да, – продолжала я неустрашимо, – хорошо получать столько внимания, сколько хочешь, никогда ни в чем не нуждаться. Ты смотришь на мир с высоты своей идеальной жизни и считаешь, что все тебе обязаны. Но ты ошибаешься! – Я бросила на него стальной взгляд. – Я тебе ничего не должна.

Если бы только Мейсон почувствовал мою тоску и понял, как сильно я страдаю. Если бы мы с ним были другими, не с израненными душами, он увидел бы, что за моим желанием причинить ему боль скрывается отчаянная потребность избыть всю ту боль, которая раздирала меня изнутри.

Но нет, Мейсон не видел ничего дальше своих ощущений. Мы слишком разные.

Нет! Мы слишком похожи: имеем одинаковые дефекты и, возможно, одинаково хрупки. У нас одни и те же страхи, одни и те же мечты и одни и те же надежды. Как два расположенных слишком близко зеркала, мы с ним отражали друг друга.

– А ты, значит, у нас продвинутая… – В его голосе слышался тихий ропот, вибрирующий, как лава в недрах вулкана.

Я подняла взгляд на Мейсона и увидела, что на его потемневшем лице гневно сверкали глаза. И снова подумала, что моя атака была слишком жестокой, я поступила очень плохо – надавила на незаживающую рану, которую Мейсон старательно скрывал от всех.

– Ты все в этой жизни поняла, да? Ты видишь дальше своего носа. – Он возвышался надо мной, пылая яростью. – Ты окружаешь себя тайнами и влезаешь вместе с ними в жизнь других, но горе тому, кто попытается тебя о чем-нибудь спросить. Знаешь, что я тебе скажу? Меня это достало, – прошипел он свирепо. – Ты всех судишь, а что насчет тебя? Думаешь, ты другая? Лучше остальных? Ты так зациклена на себе, что даже скрываешь свое имя.

Я окаменела. Мейсон прищурился.

– Ты думаешь, я его не знаю? Думаешь, я не знал его всегда? Я знаю о тебе все. Ты слишком сильно беспокоишься о всякой ерунде, над которой можно только посмеяться. – Насмешливое лицо Мейсона было на расстоянии ладони от моего. – У тебя, наверное, тысяча секретов, ведь ты без них не можешь обойтись. Тебе нравится наблюдать, как другие мучаются из-за твоих тайн? Нравится смотреть, как они отчаиваются из-за тебя? Тебе это нравится… О, как же тебе это нравится, да, Айвори?[2]

Пощечина вышла мощной и точной. Волосы Мейсона метнулись в сторону, и в пустой комнате раздался звук, похожий на выстрел.

Моя рука больше не дрожала. Ладонь горела. Мы оба, застыв, молчали. Потом Мейсон, ошеломленный, посмотрел на меня из-под каштановых прядей, и я увидела в его зрачках отражение своих глаз, злых и мрачных.

– Ты ничего не знаешь!

Я должна была сделать это давным-давно. Да что там, сразу, в самом начале, и тогда, возможно, он не пробрался бы через мои трещины и не коснулся бы моего сердца. Я могла бы просто ненавидеть его всем существом, не чувствуя, как его дыхание разрывает мою душу.

Мейсон прищурился. Он с яростью посмотрел на меня, настолько красивый, что глазам было больно. Затем ни с того ни с сего он схватил с ближайшей полки кисть и ткнул ею прямо мне в лицо.

Щетина царапнула щеку, я подскочила, лишь на секунду растерявшись, и схватила первую попавшуюся под руку банку и швырнула ее Мейсону в грудь. Крышка соскочила, и на него вылилась краска.

Началась яростная драка. Мелькали руки, банки, брызги. Я хватала все, что видела, и он делал то же самое. Я успела провести малярным валиком по его наглому рту, прежде чем он меня обезоружил.

Мейсон совал мне в лицо грязную пластиковую крышку, а я схватила большую жестяную банку и надела ему ее на голову: каскадом полилась синяя краска, и мы, поскользнувшись на защитной пленке, упали на заляпанный липким месивом пол.

Мы дрались, как уличные коты, пока Мейсон не вцепился железной хваткой в оба моих запястья и это безумие не прекратилось. Я поняла, задыхаясь, что сижу на нем верхом, мои бедра мокрые, пальцы согнуты, как орлиные когти.

Он во все глаза смотрел на меня, и на мгновение все вокруг исчезло. Его взгляд вобрал в себя мою душу. Я лишилась гнева и ярости. Силы оставили меня опустошенной и беспомощной… Откуда-то выплыла четкая мысль: мы будем и дальше причинять друг другу боль, царапаться и кусаться.

Этот путь вел в тупик: зверь преградил мне дорогу, и поворачивать назад было уже поздно. Я знала закон выживания: столкнувшись с опасностью, ты либо стреляешь, либо умираешь. Я пыталась стрелять, но это было похоже на смерть.

Причиняя ему боль, я страдала, ранить его – все равно что ранить себя. Зверь был сейчас передо мной, глядя в его глаза, я теряла сердце. Как же мне хотелось просто прикоснуться к нему.

– Иногда, чтобы что-то увидеть, нужно больше, чем пара глаз, – прошептала я. При воспоминании об этих словах перехватило горло. – Иногда нужно сердце, умеющее смотреть.

Я хотела бы открыться ему. Признаться в своей уязвимости. Сказать ему, что я испугалась, что в последнее время во мне и правда было много гнева и много боли, слишком много для такого маленького существа, как я.

А на самом деле… мне нравились звезды, и любимого цвета у меня не было, но сейчас я думала, что цвет его глаз нравится мне больше всего.

Я умела кататься на коньках, охотиться, рисовать, когда-то я умела улыбаться, но я потеряла свою радугу – она погасла у меня на глазах, я никогда больше ее не увижу.

Я слезла с Мейсона. Мне показалось, что он меня удерживает.

– Айви, – прошептал он, но я не остановилась.

Мир рушился. Я ушла прежде, чем он увидел мое падение в бездну, потому что иногда любить недостаточно. Иногда требуется мужество быть стойким, а во мне его никогда не было.

Глава 15

Будь стойкой

«Будь стойкой», – впервые папа мне это сказал, когда мне было лет семь.

Дети надо мной смеялись, говорили, что у меня смешное имя, что мой чудаковатый отец слепил меня из снега, поэтому у меня нет мамы.

– Держись, Айви, будь стойкой, – шепотом сказал он, промывая мою ободранную коленку.

Папа просил меня потерпеть, и я стиснула зубы, превозмогая боль.

– В терпении – главная сила человека, – объяснял папа, – она идет прямо от сердца.

Для папы истинное мужество измерялось способностью устоять перед трудностями, не упасть духом.

«Будь стойкой», – шептали его глаза, когда свет исчезал с его лица. Мало что в жизни я ненавидела так сильно, как эти слова.

Доусон – маленький захолустный городок, пустой, как скорлупа желудя. Он был угрюмым и холодным, а его жители и подавно.

Папа на них совсем не похож: со всеми приветлив, звонко смеялся и не жалел улыбок.

Никто не знал, от чего он бежал и кем был на самом деле. Папа имел солнечное сердце и бурное прошлое, но возможно, именно поэтому он казался самой красивой радугой, какую я когда-либо видела.

– Почему они так на тебя смотрят?

– Как «так»?

– Они всегда смотрят на тебя… вот так. Все они.

– Может быть, потому что я красивый.

Я, восьмилетняя девочка, нахмурилась. Протянула руку и потрогала его растянувшийся в улыбке рот. Он был забавным, милым, с вечно красным носом. Но вот красивым?

– Они на нас смотрят, потому что мы красивые?

– Очень красивые, – прошептал папа довольно убедительно.

Я внимательно поглядела на него, и он опять улыбнулся.

– Хочешь сегодня вечером посмотреть на звезды?

Он видел то, чего не видели другие.

В его глазах горел непонятный местным жителям свет, искорка гения, слишком большого для такого маленького городка.

Он знал созвездия, законы чисел, языки, скрытые в зашифрованных последовательностях.

Он научил меня тому, о чем другие дети даже не подозревали, папа был для меня волшебником.

Мне хотелось, чтобы люди поняли, какой он особенный. Но иногда, чтобы что-то увидеть, нужно больше, чем пара глаз. Иногда нужно сердце, умеющее смотреть.

– Что он тебе сказал?

Я отворачивалась, сжимая кулаки.

– Айви, – повторил он, – что он тебе сказал?

– Что ты сумасшедший.

Папа сначала посмотрел на меня, а потом запрокинул голову и… расхохотался. Он был такой молодой и такой веселый. Я удивлялась, почему он жил среди этих хмурых людей?

– И ты веришь, что я сумасшедший?

– Я сказала ему, что ты сильный и умный. Мы играем с числами, и ты много чего знаешь…

– И что сказал маленький Дастин?

– «Только ненормальная скажет, что сумасшедший – умный».

– И поэтому ты его укусила?

– Почему? – спросила я однажды.

Я больше не могла терпеть издевательства других детей. Они называли меня Привидением, Маленьким монстром из снега и костей, Как-Твое-Имя. Я хотела стать невидимкой, чтобы у них не было повода надо мной смеяться.

– Почему ты не дал мне нормальное имя, как у всех?

– Потому что ты не такая, как все. Если в человеке есть что-то особенное, уникальное и редкое, нужно не скрывать это, а подчеркивать.

Папа посмотрел на меня лучистыми глазами.

– У меня есть для тебя подарок.

Он надел мне на шею маленький белый кулон на цепочке, и я смотрела, как он сверкает, пока папа застегивал замочек.

– Он в форме лепестка. Помнишь цветок, который мы видели вчера в лесу? – Папа улыбнулся. – Это подснежник. Он такой же маленький и белый, как и ты. Называется он так потому, что в конце зимы зацветает первым. Подснежник кажется нежным и хрупким, но он единственный, кому удается выбраться из снега раньше всех.

Кулон из слоновой кости сверкнул на моей коже.

– Люди могут смотреть на тебя, Айви, но мало кто из них тебя видит. Иногда глаз не хватает. Никогда не забывай об этом.

Я родилась в суровую зиму. Такой холодной не было последние несколько лет. Позже папа признался, что они с мамой рисковали меня потерять.

И когда я пришла в мир, для папы я была как те маленькие белые цветочки, которые прорастают в весеннем снегу. Как подснежник, который пробивается из-под холодного покрывала земли и бросает вызов зиме.

Я всегда была для него как подснежник, цветок цвета слоновой кости.

– Почему мы никогда не ездим в гости к Джону?

Папа не обернулся. Он продолжал снимать куртку, стоя ко мне спиной.

– Ты хочешь поехать в Калифорнию?

– Он всегда приезжает, – заметила я, – навещает нас каждый год, а мы никогда у него не были. Ни разу.

– Не думал, что ты хочешь туда поехать. А вдруг ты влюбишься в какого-нибудь молодого серфера и решишь там остаться?

Кладя ружье на стол, я недоуменно уставилась на папу. Маленькая девочка внутри меня была настроена весьма скептически.

– Ты правда этого боишься?

– Да нет, я боюсь, что все там станут глазеть на меня.

– Почему это?

– Может, потому что я красивый?

Мы не были похожи на отца и дочь.

Мы были слишком разные: он – экстравертный, как лето; я – молчаливая, как зима.

Я поняла это только со временем. У каждой луны есть солнце, от света которого она сияет. И только папа умел меня развеселить и утешить. Мы не были странными – мы были настоящими.

Папа взял мое одиночество за руку, и, казалось, все сразу наладилось, как будто я начала смотреть на мир его глазами.

В конце концов, ну и что, что у меня нет друзей. Со мной папа, а значит, я никогда не почувствую себя одинокой, вот как я думала.

«Смотри сердцем», – всегда говорил он мне, когда я не видела дальше своего носа.

И я… я старалась так смотреть.

Однажды он упал с лестницы.

До этого у него несколько недель болела спина, и из-за головокружения он шагнул мимо ступеньки. Я нашла его в подвале, сгорбившегося, бледного, в холодном поту.

– Потерял равновесие.

Я приняла это объяснение, не увидела, что скрывается за его словами. Я не хотела этого делать, потому что, хоть и нужно смотреть сердцем, но есть вещи, которые мы предпочитаем не замечать.

– Это от недосыпа. Я плохо сплю, – ответил он, когда я спросила, почему он всегда такой уставший.

Папа понимал вещи, которых я не понимала. Он знал то, чего я не знала. У него было живое воображение, он улавливал суть быстрее других.

Несколько дней спустя я узнала новое слово – «аденокарцинома». А потом другие. Онколог разъяснял, рассказывал, излагал, но я не могла усвоить эти термины: терапевтические процедуры, противоопухолевые методы лечения, интенсивные курсы химиотерапии…

Я неотрывно смотрела на медицинское заключение. Пальцы растопырены на коленях, папина рука на моей.

– Все будет хорошо, – прошептал он.

Он никогда не умел мне врать, и тогда у него тоже плохо получилось.

Больница стала моим вторым домом. Я находилась рядом с папой во время цисплатинсодержащей терапии. Пока препарат вводили в его вены, я смотрела на его тело, прижатое к кровати, и надеялась, что это сработает.

Мне разрешали ночевать в папиной палате. Днем я была в школе, «училась», думая лишь о том, чтобы поскорее вернуться в больницу.

После первого курса химиотерапии я надеялась, что худшее уже позади. Напрасно! Всю ночь папу рвало. Пока медсестры хлопотали вокруг него, я видела, как он дрожит, – так я дрожала в детстве, когда плакала у него на руках.

Вскоре его ноги покрылись синяками. Химиотерапия привела к снижению количества тромбоцитов, а значит, к внутренним кровотечениям. Его кожа становилась тоньше и тоньше. Из-за отеков липучки на сандалиях не застегивались. Я водила его на экскурсию по отделению.

Я носила его голос в ушах, куда бы ни шла, и чем упорнее я старалась держаться, тем настойчивей он говорил мне, что нужно быть сильной. «Держись, Айви», – говорил его голос, накладывая на меня швы, чтобы я не распалась на части.

«Будь стойкой», – повторял он мне. Этими словами стучало сердце, и ночь наполняла мои сны белыми цветами в синюшных пятнах. «Все будет хорошо. Обещаю!» – Но силы его покидали, свет в глазах тускнел. Его энергия иссякала, а тело почти высохло.

Приступы боли по ночам вырывали его из плотного искусственного сна: иногда сильное жжение в животе, иногда жуткое давление за грудиной, которое, казалось, давило на тело, чтобы его сломать.

Его рвало снова и снова, его боль была настолько реальной, что я чувствовала ее под своей кожей.

– Как я хочу, чтобы они перестали так на тебя смотреть, – прошипела я однажды вечером.

В тот день папа испытал адскую боль. Живот настолько раздулся, что пришлось воткнуть ему в брюшину огромную иглу и откачать лишнюю жидкость через катетер.

– Мне не нравится, как они смотрят на тебя… Я не могу этого вынести.

Папа улыбнулся, улыбка была одновременно болезненной и милой.

– Может быть, это потому, что я красивый.

Я не смогла пошутить в ответ.

Целыми прядями у него выпадали волосы, когда-то вьющиеся, густые, каштановые. Его шевелюру я узнавала издалека.

Папу так часто рвало, что от желудочного сока горло покрылось волдырями. Иногда он не мог дышать, и я быстрее медсестер откидывала одеяло и переворачивала его на бок, чтобы он не задохнулся.

«Держись!» – повторял его голос у меня в голове и по ночам выкручивал мне ресницы, чтобы веки оставались открытыми. «Будь стойкой!» – приказывал он мне, лишая чувства голода и жажды.

Папа угасал, и я таяла вместе с ним, мой мир тускнел. Ночь выкрикивала приговор, и ужасная боль разрывала мою душу.

– Помнишь, ты говорила, что хочешь навестить Джона? – Его глаза были двумя просветами страдающего неба. – Это хорошая идея… Калифорния тебе понравится.

– Я не хочу туда ехать, – сказала я, и у меня сжалось горло.

Меня огорчали такие разговоры.

– Это хорошее место. – Папа посмотрел на меня с нежностью. – Я там вырос. Я когда-нибудь рассказывал, что мы с Джоном были соседями? В то время он еще жил в пригороде Сан-Диего. Там небо такое голубое, что кажется, будто плывешь в нем. И отовсюду виден океан. Невероятно красиво.

Не нужен мне никакой океан. Не нужно мне то небо.

Мне нужна была наша жизнь, наш бревенчатый дом, солнце в его глазах. Мне хотелось снова услышать звук его шагов и топот наших грубых ботинок на крыльце – одна пара побольше, другая поменьше.

Я хотела видеть, как он ходит, смеется, ест. Я хотела видеть, как он живет. Остальное меня не волновало.

– Мы поедем вместе, – ответила я, – когда ты выздоровеешь.

Папа посмотрел на меня. Но на этот раз… он не улыбнулся, потому что знал: я тоже никогда не умела врать.

– Айви!

Слабое пиканье аппарата. Я уже привыкла к нему.

– Айви, – повторил папа.

Я подняла голову, показывая миру изможденное лицо. Призрак, Привидение – так меня называли в детстве, возможно, я действительно им стала.

– У меня для тебя кое-что есть. – Папа улыбнулся, и это стоило ему огромных усилий. – Смотри.

Он кивнул на фотоальбом, который держал в руках.

– Хочу, чтобы он был у тебя, – сказал папа, когда я присела рядом. – Давно хотел тебе подарить. Открой, посмотри!

На обложке было мое имя. И в этот момент мое сердце рухнуло, потому что я поняла: он дарил мне его на память как воспоминание о нем.

У меня задрожали руки.

– Ты не можешь, – прошептала я. Дрожь усилилась, я сжала пальцы. – Ты не можешь оставить меня одну.

Внезапно отчаяние, которое я все это время сдерживала, взорвалось во мне, как бомба.

Я встала, охваченная чувством отвращения к жизни. Все внутренности, разум, сердце, душу будто опалило смертельной тоской. Хотелось вытошнить из себя боль, которая сжигала меня изнутри. Я не могла дышать. Слезы жгли глаза. Это было слишком.

– Айви…

– Даже не думай! – крикнула я. – Ты обещал, что останешься со мной, обещал, что все будет хорошо. И что теперь?

Мне было больно, как побитой собаке, но он, кажется, этого не понимал. Я хотела, чтобы он перестал все время улыбаться и увидел мою боль, муки, которые разрывали меня на части. Я хотела сказать ему, что схожу с ума от мысли, что могу потерять его, что я отдала бы ему свое сердце, если бы оно помогло.

– Ты сказал, что мы вместе пойдем на рыбалку, что следующим летом ты отвезешь меня на Аляску! А теперь ты даришь мне альбом. Думаешь, я не понимаю, что это значит?

Реальность обрушилась на меня. Я больше никогда не услышу его смех и не вдохну его запах. Папа никогда не увидит, как я взрослею. К этому я не готова, душа разрывалась от боли, которой, казалось, нет предела.

– Ты сильная. Ты всегда такой была…

– Я не сильная! – прокричала я.

Слезы текли по моим щекам. Я чувствовала себя разбитой, разорванной на части. Я была маленькой, потерянной, неуверенной. Мне так страшно, ведь он оставляет меня одну в этом мире.

– Кто поможет мне справляться с жизнью? Кто поддержит меня? Кто научит меня понимать разницу между добром и злом, если тебя не будет рядом? Кто?

Хотелось вырвать все трубки, которые к нему тянулись с разных сторон. Вот оторвать бы его от больничной койки, освободить от кошмара, взять за руку и утащить прочь от моих страхов.

Без него я не буду прежней.

– Иди сюда…

– Нет! – крикнула я сквозь слезы.

Папа грустно улыбнулся. Он с трудом развел руки для объятия, и рыдания сотрясли мою душу. Я подошла и упала к нему на грудь, как дрожащий лист.

«Будь стойкой!» – прокричал его голос в моей голове, и я уткнулась лицом в его шею.

– Думаешь, я хочу оставить тебя тут без меня? – ласково сказал он. – Думаешь, я когда-нибудь брошу свою маленькую девочку? – Я зажмурилась. – Знаю, что тебе страшно. Знаю, что ты напугана, я тоже. Но иногда в жизни все идет не так, как нам хотелось бы… Помнишь, мы как-то услышали песню по радио, и она нам понравилась? Я потом узнал, как она называется: Always with me. Ты всегда будешь со мной, Айви. И я… я всегда буду с тобой, где бы ты ни была. Хочешь знать, что символизирует подснежник? – Папа закрыл глаза. – Надежду и новую жизнь. Потому что он расцветает, преодолевая трудности. В нем есть сила, которой нет в других цветах, – сила жить. Он один такой, никто на него не похож… Нет никого сильнее моего маленького цветочка цвета слоновой кости.

Я снова зажмурилась, разрываемая тоской.

– Я не смогу без тебя жить. Я не смогу, папа…

– Ты не останешься одна. Обещаю, Айви. О тебе позаботятся. – Он обнял меня так крепко, как мог. – Айви, никогда не забывай, кто ты есть. Всегда слушай свое сердце. И помни, я горжусь своей девочкой. Ты вырастешь и станешь прекрасной женщиной. Стойкой, смелой, как твоя мама. Я в этом уверен.

Казалось, боль достигла пика. Мне так хотелось, чтобы надежда пробилась через нее, как подснежник. Так хотелось отдать ему свое дыхание, свои будущие годы – исцелить своей любовью. Но я не могла. Мне оставалось только «держаться». И на это у меня не было сил.

Папа гладил меня по волосам. Я продолжала обнимать его, казалось, очень долго, пока он не спросил:

– Как там на небе поживают звезды?

Тогда я совершила нечто безумное: помогла ему подняться и отвела его по коридору к запасному выходу.

– Ах!.. – Он вздохнул, и его глаза засияли, отражая тысячи звезд.

Небо в тот вечер было чудесным, но я не отрываясь смотрела на папу.

«Не покидай меня! – кричала ему моя душа. – Не оставляй меня, пожалуйста, останься со мной! Я слишком одинока для этого мира, и, если ты погаснешь, я тоже исчезну.

Я одолжу тебе свои глаза, и еще вот, возьми мое сердце. Обопрись об мою душу, возьми в подарок мои мечты, мой голос – теперь он твой. Возьми всё, но, пожалуйста, не уходи. Я подсчитала удары сердца, их хватит нам на двоих. Не покидай меня, – умоляла я. – Ты мне нужен больше, чем воздух, которым я дышу».

Я закрыла глаза, когда папа прислонил свою голову к моей.

– Ты всегда будешь со мной, – прошептал он.

Я обхватила его руками, и наши сердца обнялись. Снова.

Папа умер через несколько дней. Я была с ним, держала его за руку. Он не отпускал ее до самого конца. Когда его сердце остановилось, мое тоже перестало биться.

– Мне очень жаль, – прошептал кто-то рядом.

Моя душа раскололась надвое, кто-то – не я – кричал внутри меня.

«Будь стойкой», – прозвучало в голове. Тонкая ниточка этого голоса кое-как сшила вместе части меня, но ничего уже не было как прежде, потому что я умерла, оставшись в живых.

– Наши соболезнования, – сказали медсестры, но я уже ничего не слышала.

Мой разум закрывался от мира в своем защитном кожухе. Он запечатывал папу внутри меня, оставляя снаружи больницу, усталость, запах лекарств, вливая в мое сердце анестезию.

Возможно, это сон и я скоро проснусь. Да, я найду его на кухне, готовящего завтрак и насвистывающего песенку, играющую по радио.

Мы вместе поедем на Аляску. Он мне обещал.

– Мисс Нолтон?

В коридоре на стульях сидели двое мужчин. У меня не было сил даже смотреть на них.

– КСРБ, мисс Нолтон. Канадская служба разведки и безопасности. Сожалеем о вашей потере. Извините, но мы хотели бы задать вам несколько вопросов…

«Смотри сердцем», – учил он меня, потому что иногда пары глаз недостаточно. Но мое сердце было разбито, разорвано на части, и оно больше не может видеть. Оно навсегда осталось с папой.

Глава 16

В ответ на «Почему?»

Я помнила его таким: густые волосы, румяные щеки, ярко-голубые глаза. Сидя на полу, прислонившись спиной к кровати, я смотрела на нашу с папой фотографию.

В то время он казался мне гигантом с сильными руками и вечно обветренным носом. Я выросла до его метра семидесяти двух, но не переставала смотреть на него снизу вверх, по крайней мере до последних дней.

Я снова пережила радость того момента, запечатленного на фото, и после сразу пожалела об этом. Мне хотелось сказать этой маленькой девочке, чтобы она не расстраивала его, обнимала его крепче и почаще и не воспринимала как должное ни единой секунды общения с ним.

Опустошенная, я рассматривала альбом. Я нашла символ из трех лепестков, изображающий подснежник. Он был похож на маленький белый перевернутый колокольчик.

Это не просто рисунок, это знак, символ нашей связи, моего имени, всего, что было скрыто и снова выходило на свет.

Он здесь неслучайно. Во всем, что делал папа, всегда была логика. Он научил меня важным вещам с помощью мелких действий, и кулон, который я носила, доказательство этого.

Но что он хотел мне сказать?

Я внимательно изучила оборотную сторону снимка – ничего особенного, старая пленка и цифры серии…

Я пригляделась: некоторые цифры темнее других, как будто их прорисовали. Я внимательно на них посмотрела – и увидела! Мой мир остановился. В мозгу щелкнул замочек, комната с фотографией исчезли, в памяти всплыло далекое, но яркое воспоминание…

Меня, слишком маленькую, не заметили, когда я украдкой заглянула в дверь. Двое мужчин в черных костюмах говорили тихими голосами, их блестящие темные туфли выделялись на нашем шерстяном ковре.

Я не знала, кто они, но и точно не из школы. На бирке, прикрепленной к груди, я увидела надпись «КСРБ». Мы с папой только что играли в числа, поэтому я сразу перевела буквы в цифры: 12, 19, 18 и 2.

– Когда вы приехали сюда восемь лет назад, вы заявили, что у вас его нет.

– Совершенно верно.

Папа, как всегда, выглядел спокойным. На его губах застыла едва заметная вежливая улыбка, но в глазах сияла искра острого, как бритва, ума. На меня он так никогда не смотрел.

– Это все, что вы можете сказать?

– Речь идет о конфиденциальной информации. Надеюсь, господа, канадская разведка не ждет, что я нарушу подписку о неразглашении секретных сведений, касающихся моей страны.

Двое мужчин буравили папу холодными глазами, но он оставался невозмутим.

– Почему сейчас? Вы уже обыскивали дом два года назад…

– При желании вы способны спрятать бомбу в виноградине. – Высокий мужчина раздраженно щелкнул языком. – Инженер вашего уровня знает, как не оказаться застигнутым врасплох. Вы ведь понимаете, о чем я? Некоторые назвали бы его преступником.

– Код уничтожен, – спокойно сказал папа, – я сам об этом позаботился.

– Люди вроде вас не уничтожают свои создания. Для этого вы слишком сентиментальны. – Мужчина бросил на папу пронзительный взгляд. Мне не нравилось, как он с ним разговаривал. – Кто станет уничтожать такую разработку? Нет, правда совсем в другом, и вам она известна. Не зря же вы покинули свою страну, как только смогли. И хорошо здесь обустроились со своей дочкой…

– Моя дочь не имеет к этому никакого отношения. – Папа перестал вежливо улыбаться, в его умных глазах промелькнул испуг. – Она родилась здесь и по закону является гражданкой Канады, как и моя жена.

– А что насчет ваших американских соотечественников?

– О, так вот в чем проблема… – Папа приподнял уголок рта – это не его улыбка, сейчас он усмехался, как злой койот на картинке в моей книжке. – Вы хотите обыскивать Джона Крейна каждый раз, когда он приходит ко мне домой?

– Он часто у вас гостит.

– Он приносит нам яблочный пирог. Нарушает ли это какие-либо протоколы безопасности?

Мужчина рявкнул, как сторожевая собака:

– Не надо разыгрывать комедию! Вы можете спрятаться, как мышь, в самом отдаленном уголке мира, но это ничего не меняет.

– Мистер Нолтон, – сказал другой мужчина уже спокойнее. – Джон Крейн тоже связан с «Тартаром».

– Джон мой друг и не имеет никакого отношения к моей работе.

Высокий мужчина стиснул челюсти и холодно посмотрел на папу.

– Это еще предстоит выяснить.

– Папа?

Мужчины в черных костюмах посмотрели на меня.

Я исподлобья наблюдала за ними из-за двери, прижимая кулачок к груди. Папа увидел меня, и тень исчезла с его лица.

– Все в порядке, дорогая! – Он раскинул руки, и я побежала к нему, чтобы он взял меня на руки. – Эти господа уже уходят.

Последние слова им, кажется, не понравились. Они многозначительно посмотрели на папу, а потом вышли из комнаты. Однако, прежде чем уйти, разгневанный мужчина посмотрел на меня.

Я увидела его снова несколько лет спустя на стуле в больничном коридоре, это он посоветовал мне не лгать.

Я покрепче обхватила папу за шею, пока они уходили по снегу.

– Ну как, ты расшифровала мое сообщение? – спросил он, когда они сели в свою машину и наконец уехали.

Я кивнула.

– И что там написано?

Я порылась в кармане комбинезона и протянула ему бумажный листок с четырьмя цифрами. Затем посмотрела на него и ответила:

– «Айви».

Это воспоминание потрясло меня. Игра с числами. Криптография.

«Он сумасшедший», – говорили о папе. Нет, просто он был не таким, как все, и научил меня вещам, которых никто не понимал. Он утверждал, что все может быть сведено к числам, в том числе буквы алфавита.

Шифрование лежит в основе любого языка программирования. Методов шифрования много, и все они разные. Папа взял для примера закодированное сообщение и доходчивым языком объяснил мне, ребенку, как можно его расшифровать.

Это было очень просто: всего лишь нужно было заменить цифры соответствующими буквами алфавита. Папа сказал, что такое шифрование – слабое, потому что оно интуитивно понятное. Конечно, существовали и более надежные способы, но начать лучше с легкого.

– В этом ключ не используется, – сказал он. – Видишь ли, некоторые системы шифрования имеют ключ, то есть волшебное слово для расшифровки. Когда-нибудь я тебя научу. А этот способ легкий, смотри… Цифра «1» меняется на букву «А», «2» на букву «Б», «3» на «В» и так далее. Давай зашифруем «Айви», например…

– Девять, одиннадцать, три, десять, – прошептала я, выделив из ряда цифр серийного номера снимка прочерченные сильнее. – «Айви»…

Сердце заколотилось. Я наклонилась ближе к альбому и торопливо полистала его. Никаких других надписей я не увидела, но цифры встречались повсюду: на обороте открыток, на маминой фотографии, даже на газетных вырезках с моими рисунками. Я ошибалась, когда думала, что это простые номера серий или что-то в этом роде. Нет, они явно означали нечто большее. Они наверняка были посланием.

Папа был программистом. А если он и правда оставил в альбоме закодированное сообщение, зная, что я смогу его найти и расшифровать? Может, альбом был нужен именно для этого – передать мне важную информацию? Может быть… Может быть…

Я схватила свой скетчбук, открыла его на пустой странице и быстро написала буквы алфавита, пронумеровав каждую.

Потом, листая альбом страница за страницей, выписала в ряд прорисованные цифры и ниже, одну за другой – соответствующие им буквы. Пальцы дрожали.

Я отложила ручку, затаив дыхание, – получилось слово «Держись».

Я сидела неподвижно и смотрела на него. Разочарование было настолько сильным, что у меня даже заболела голова. Мое сердце как будто сжалось и вытолкнуло в вены пугающую, разрушительную эмоцию.

Я схватила альбом и отшвырнула его от себя.

– Нет! – закричала я, чувствуя в этот момент только одно – чудовищную ярость. – Ты сказал, что мы будем вместе, что ничто нас не разлучит! Ты меня обманул!

Меня душили слезы. Я схватила со стола нашу совместную фотографию и тоже отшвырнула ее, умирая при этом от боли.

– Как ты мог оставить меня здесь? Как ты мог меня бросить? У меня был только ты! Обманщик!

Надо было вырвать из сердца его улыбку, его взгляд, наши счастливые дни. Они причиняли слишком много боли, каждое воспоминание было подобно удару ножа.

– Ты должен был остаться со мной! – обвиняла я его сквозь рыдания. – Ты обещал мне, ты должен был остаться со мной! Где ты сейчас? Где ты летаешь, пока я здесь мучаюсь? Обманщик!

Дверь распахнулась. Послышались поспешные шаги. Они приблизились ко мне, рухнувшей на пол и раздираемой мучениями. Я впилась ногтями в ковролин, мир вокруг ходил ходуном.

– Айви!

Голос Джона мягко коснулся меня, как ласковая рука. Моя боль пыталась оттолкнуть этот голос, но сердце его узнало и откликнулось.

– Айви… – повторил он, опускаясь на колени рядом со мной.

Печаль в его голосе стала последним ударом. Я треснула, как лист стекла, и все мои душевные синяки и раны выступили наружу. Я не пошевелилась, когда его рука мягко скользнула по моим плечам.

– Это я, – прошептал Джон, – я здесь…

Я закрыла глаза, и Джон погладил меня по голове, прижимая к себе. Мне хотелось остаться на этом полу навсегда, в уютных объятиях, которые ужасно напоминали мне папины.

– Я… я тоже очень скучаю по нему, – нашел в себе смелость сказать Джон. – Мне его тоже сильно не хватает, Айви.

В голосе Джона я услышала свою боль, но его дыхание рядом с моим действовало как болеутоляющее.

– Мне не хватает его шуток. Остряк, он умудрялся во всем находить смешное. Он с детства был таким… Роберт умел видеть суть вещей… и не боялся трудностей. Иногда я узнаю его в тебе – в твоих жестах, в глазах, когда ты на меня смотришь. Ты очень на него похожа.

Онемевшая, я смотрела в пол, а Джон продолжал говорить:

– Я знаю о федеральных агентах. Мириам рассказала.

Я снова заплакала.

– Могу представить, что ты почувствовала. Айви, мне очень жаль…

– Мне хотелось бы, чтобы ты был рядом со мной, – прервала я его шепотом.

Джон слегка отстранился, чтобы посмотреть на меня, и я зажмурилась.

– Я все время злюсь… во мне столько ненависти. Я больше не понимаю, кто я, будто потеряла себя, – призналась я с болью.

И вдруг я поняла, какая я глупая, – все это время, день за днем, я никогда не оставалась одна – у меня был Джон.

Джон, который искал контакта со мной, Джон, который иногда смотрел на меня так, будто умолял меня сказать ему что-нибудь – что угодно, ведь тогда у него появился бы повод поговорить со мной. Джон, который любил меня как второй отец.

Я почувствовала, как слезы навернулись у меня на глазах, когда он наморщил лоб, тронутый моими словами. Он всегда меня понимал, а я этого не замечала. Если и был в мире человек, который заботился о папе так же сильно, как и я, то это Джон.

– Я здесь. – Его рука поднялась к моему лицу, он поколебался, а потом неловко потрепал меня по щеке. – Я здесь, Айви, и никуда не денусь. Обещаю!

Я опустила голову, и с моего носа упала слезинка. Я сглотнула горький комок, стоявший в горле, затем медленно наклонилась и… обняла его, уткнувшись лицом в рубашку.

Джон сидел неподвижно, пока я вдыхала его чистый запах и прижималась к нему, как ребенок. Джон крепко обнял меня, и я поняла, что он очень давно ждал этого момента.

– Спасибо, Джон, – сказала я, пока он держал меня.

– Знаешь, я очень сильно тебя люблю, – прошептал он взволнованно, – очень сильно…

И тогда я смогла это сказать. Прижавшись к сердцу человека, который ждал меня каждый божий день, я наконец нашла в себе силы ответить:

– Я тоже.

Так мы и сидели сколько-то времени. Положив голову ему на плечо, впервые за долгое время я снова ощутила обволакивающее родительское тепло.

– Джон, я должна тебе кое в чем признаться.

Его дыхание коснулось моего лба, и он спросил:

– Речь о Мейсоне, да?

Я кивнула.

– Мы… не очень хорошо ладим.

Сказать, что мы с Мейсоном «не ладим», все равно что ничего не сказать. Конечно, это было сильным преуменьшением, но Джон обожал сына, поэтому я не осмелилась нарисовать в красках правдивую картину наших взаимоотношений.

– Да, – пробормотал он, – я догадываюсь.

Я оторвалась от его плеча, чтобы посмотреть на него, и Джон вздохнул.

– Мейсон встретил тебя не так, как мне хотелось, несмотря на то что он знает про твою беду… Просто он пока не может справиться с собственными переживаниями. Не уверен даже, справится ли он с ними вообще когда-нибудь…

Джон задумался, словно подыскивал нужные слова, и я почувствовала, что он собирается дать ответы на мои незаданные вопросы. Я не осмеливалась спрашивать об их личной жизни еще и потому, что уважала слова Джона так же, как и его молчание. Вот и сейчас я молча ждала, когда он приоткроет маленькое окошко в свою прошлую жизнь.

– Мать Мейсона, она очень необычный человек. Как и твоя мама, Эвелин училась в Беркли. Там мы с ней и познакомились. Красивая девушка, умная, решительная… и очень амбициозная. Она мечтала сделать головокружительную карьеру, и поверь, для этого у нее было все. Она была блестящей в буквальном смысле. Эдакая сверкающая акула в океане возможностей.

Я слушала Джона молча, не подгоняя и не выспрашивая подробности.

– Когда родился Мейсон, Эвелин уже довольно успешно работала менеджером в известной автомобильной компании. В семейной жизни все было нормально, карьера шла в гору. Однако, будучи человеком проницательным и прозорливым, она все-таки упустила из виду одну деталь: не учла, что ее сын, в отличие от основного продукта ее компании, не машина. – Джон сделал паузу, затем продолжил: – Мейсон не всегда отличался отменным здоровьем. В три года он был хрупким и нежным ребенком, часто болел. Врачи говорили, что в этом возрасте у многих детей слабое здоровье, поэтому волноваться не стоит, при родительской заботе он вырастет сильным и здоровым. Мейсон не был трудным ребенком… Милый, ласковый и веселый. Как любой ребенок, он нуждался в терпеливом отношении, в заботе и любви. Он просто-напросто нуждался в матери, которая подолгу пропадала на работе.

Погрустневший Джон закрыл глаза.

– Когда Мейсону было четыре года, он заболел тяжелой бактериальной инфекцией легких. Когда все только началось, Эвелин сказала, что ничего страшного, учитывая, как легко он простужается, это определенно обычный кашель, который скоро пройдет. Я решил ей поверить, убежденный, что она лучше чувствует своего сына, и не стал звать врача. Когда температура повысилась, Эвелин стала убеждать меня в том, что она спадет, надо только подождать. Дело было в том, что первая госпитализация требовала присутствия обоих родителей, а времени на то, чтобы сидеть в палате с сыном, у нее не было. Помню, через несколько дней я отвез Мейсона в отделение неотложной помощи, потому что ему было трудно дышать. Он пролежал в больнице больше недели, а Эвелин пришлось пропустить важную командировку в Японию. Она рвала и метала, – прошептал Джон. – Кричала на врачей, обвиняла меня в том, что я ей ставлю палки в колеса, не поддерживаю ее и не понимаю, что она становится важным человеком и компания на нее рассчитывает. Впереди у нее безупречная карьера, а Мейсон мешает ей совершить восхождение к успеху. – Джон покачал головой. Его грустные глаза смотрели куда-то в пространство. – Я до сих пор помню, как она ушла. Мейсон схватил ее за юбку и молча плакал. Такой маленький, он пытался удержать маму, как будто его крошечные ручки действительно могли заставить ее остаться с нами. Он умолял не уходить, но она даже не оглянулась.

Я долго смотрела на него, не в силах ничего сказать. Джон впервые рассказал мне о своей бывшей жене. Мне было интересно, почему ее нет, где она живет, какое-то время я даже думала, что их разлучила судьба, жестокая, как смерть, но не угадала.

Как могла эта женщина уйти из семьи? И как вообще можно бросить такого хорошего человека, как Джон?

Недоумевая, я медленно взяла Джона за руку.

– С тех пор я отдавал Мейсону всю мою любовь, все, что у меня было. Я всячески старался отвлечь его, когда он тосковал по матери, успокаивал его, говоря, что нас двоих достаточно. А он… он прильнул ко мне всем своим существом. Можно сказать, мы выросли вместе. Мы всегда были друг для друга семьей.

Выходит, я ничегошеньки не знала о Мейсоне. Я считала его избалованным ребенком, который пренебрежительно относится к родителям. Видела в нем классического высокомерного красавчика, привыкшего купаться во внимании всех и вся.

Но это не так. Мейсон был очень привязан к Джону. А второй родной человек, мама, любви которой он жаждал, отказался от него. От нее он не получил ничего, кроме равнодушия.

– Мейсон тебя очень любит, – прошептала я Джону. – Это видно по тому, как он на тебя смотрит.

Джон мягко улыбнулся.

– Я знаю. Кстати, насчет взгляда! Когда Мейсону было тринадцать, я сказал ему, что встречаюсь с другой женщиной. Видела бы ты, как он на меня посмотрел, как будто я ему нож в спину засадил. Смешной! Теперь, когда он вырос, я знаю, что он хотел бы видеть меня счастливым, но знаю и то, что уход Эвелин его травмировал – такое трудно забыть. Он до сих пор ее не простил. Даже слышать о ней не хочет, сразу бесится. Он ее ненавидит, но больше всего его злит то, что он очень на нее похож – характером, внешностью… Получается, он сам себе напоминает о ней по сто раз на дню.

«Интересно, как ты можешь быть сыном своего отца», – сказала я ему однажды. Только теперь я поняла, как глубоко его ранила. Невольно напомнила Мейсону, что он похож на женщину, которую презирал.

Она бросила его и даже не оглянулась.

– Вот почему он начал заниматься боксом, – сказал Джон в дополнение к истории, – чтобы показать матери, что он может быть сильным, что она ему не нужна и он больше ни для кого не будет обузой. Когда он выиграл первый матч, Эвелин прислала ему в подарок футболку «Чикаго Буллз». О, она всегда ценила победителей. Она непременно посылает Мейсону подарок, когда он побеждает.

Футболка. Его недоуменный взгляд. Ярость, злость и негодование в его голосе.

– Красная футболка? – прошептала я. – Та, что лежала в кладовке в конце коридора?

Джон кивнул.

– Да, там есть коробка, набитая вещами. Вот куда попадают все ее дары.

Я чувствовала себя полной дурой. И как я раньше не догадалась? Кому, как не мне, знать, что самые агрессивные звери всегда самые уязвимые.

– Значит, у вас в доме больше не было женщины? – спросила я.

– Нет, если не считать горничных, женщин больше не было. Ни одна из девушек Мейсона даже ни разу не переночевала у нас. – Я сразу поняла, что он собирается сказать. – После Эвелин ты первая женщина, которая у нас поселилась.

Вот почему Мириам так удивленно посмотрела на меня в первый раз.

Я взглянула на Джона, и правда внезапно стала слишком очевидной. Я надеялась, что ошибаюсь, но догадка вырвалась из меня прежде, чем я успела ее удержать.

– Ты не сказал ему, – пробормотала я, – что я приеду к вам жить… Он не знал.

Последовавшая пауза была ясным подтверждением.

– Не было времени, – виновато признался Джон, – все произошло так быстро… Пойми, я… я давно пообещал Роберту, что не оставлю тебя одну, и я никогда не обсуждал эту тему с Мейсоном. Я просто сказал ему, что ты приедешь к нам, не спросив, согласен ли он. Он ничего не знает о прошлом твоего отца и о том, почему я представил тебя моей племянницей. Это всегда было твоим секретом, вернее, секретом Роберта. Я не хотел, чтобы Мейсон вмешивался.

– Джон, он чувствовал себя преданным, когда ты встречался с другой женщиной! И ты не догадался объяснить ему, почему к тебе приехал жить чужой человек?

– Ты не чужая.

– Тем более, – устало заметила я, – как можно было не обсудить с ним такое важное решение?

Внезапно вспомнился момент, когда я отчитывала Джона за его выдумку с племянницей. Мейсон тогда ушел. И теперь я поняла почему: он злился на отца. Мало того что в его доме жил посторонний человек, так его еще без объяснения причин попросили солгать. И все же, несмотря ни на что, Мейсон сделал это. Просто выполнил просьбу отца – и все. Ничего у него не выяснял, не требовал.

Почему? Ответ только один: любовь и уважение к человеку, который сейчас сидел на полу рядом со мной.

– Я всегда ему все рассказываю, – прошептал он, – но не в этот раз.

Реальность теперь представляла собой яркий шар, сияющий между моими пальцами. Зверь все еще смотрел на меня блестящими глазами, но я уже не находила его испуганным и злым. Нет! Теперь я видела в нем человеческие черты. Неуправляемый и полный недостатков, но искренний.

Я не оправдывала его, помня, через что он заставил меня пройти. И все же, как последняя дурочка, я мечтала о нем, как никогда раньше. Я принимала его изломы и шрамы, тени, наполнявшие его гордое сердце. Мейсон был самым прекрасным существом, какое я когда-либо видела.

– Мне очень жаль, – прошептал Джон, – я хотел бы, чтобы вы с Мейсоном познакомились при других обстоятельствах. Может быть, все пошло бы не так… Может быть, вы бы поладили. – Он посмотрел на меня, наклонив голову набок. – Думаю, он тебе очень понравился бы.

К счастью, я стояла спиной, иначе не удалось бы скрыть выражение своего лица. Мое самое большое желание – сказать Джону, что Мейсон мне нравится, и даже слишком. Порой я врывалась в ванную, втайне надеясь застать его, только что вышедшего из душа и не успевшего одеться. И я жалела, что быстро ушла из подвала, лучше бы я продолжала колошматить по Мейсону, сидя на нем верхом.

Наконец, глядя куда угодно, только не на Джона, я пробормотала уклончиво:

– Ну не знаю.

Хотя, возможно, он был бы этому рад. Возможно, ему хотелось бы знать правду. Не исключено, что однажды я признаюсь ему. Но сейчас не время. Мне пока не хватало смелости. Самое правильное – промолчать.

– Ева?

Тот день начался не лучшим образом.

Брингли подстегивал меня, как лошадь, потому что я до сих пор не придумала, что буду рисовать.

Но вот чего я точно не ожидала, так это увидеть Клементину Уилсон рядом с моим пустым холстом, с улыбкой наизготове.

– Привет, – пропела она, пока я оторопело вставала с табурета. – Извини, что нагрянула без предупреждения. Не знаю, помнишь ли ты, но мы встречались на пляже. Кстати, я Клементина. Рада встрече.

Шелковая лиловая маечка, фиолетовые бриджи, блестящие волосы собраны в высокий хвост – она великолепна. Я со своей неброской «красотой», одетая в обычную футболку и растянутые – но очень удобные! – джинсы, конечно, выглядела довольно блекло рядом с ней.

– Ой, я так рада, что с тобой все в порядке. Боже, даже не представляю, что ты тогда пережила! Крики, паника, ты ушла под воду и больше не выныривала… Просто кошмар! Как хорошо, что с тобой ничего не случилось, Ева.

– На самом деле, я…

– Так, значит, ты кузина Мейсона? – перебила она меня, сложив руки за спиной.

Я моргнула. В глазах Клементины сквозило настороженное любопытство, и я поняла, почему она здесь. Я пристально посмотрела на нее и, закинув рюкзак на плечо, ледяным тоном произнесла:

– Я Айви.

– Ой! – смущенно пробормотала она. – Серьезно? Извини, пожалуйста, я, наверное, неправильно расслышала… Айви – сокращение от Иванны?

– Нет, – сухо бросила я, это прозвучало довольно грубо, но, вместо того чтобы расстроиться, Клементина посмотрела на меня с саркастической искоркой.

– Не обижайся, я не нарочно. – Она снова улыбнулась, приложив руку к груди и похлопав ресницами, что выглядело очень театрально. – В любом случае все ужасно за тебя испугались. Я никогда не видела Мейсона таким… Настоящая драма. Я не знала, что у него есть кузина.

Я тоже.

– А вы с ним… очень близки, да?

В ее глазах горел жадный интерес. Я замерла. Понятно, что она хотела услышать. Клементина хотела получить подтверждение, что я не являюсь препятствием и она с облегчением может снять меня с прицела. Эта красотка сильно хотела услышать «нет», но пока я это осознавала, моя гордость брякнула в ответ:

– Да, очень.

– Правда? – спросила она, теперь пожирая меня глазами. – Тогда непонятно, почему он никогда ничего о тебе не рассказывал.

– Спроси у него, почему, – бросила я вызов, уверенная, что у нее не хватит на это смелости, иначе она не заявилась бы сюда.

Клементина вдруг рассмеялась, продемонстрировав красивые зубы и сверкнув глазами.

– Да ну что ты, я пошутила! Я это уже поняла по тому, как Мейсон кинулся тебя спасать… Может, тебе лучше не заходить в океан, если ты не умеешь плавать?

– Я умею плавать.

– Ну да, конечно… – Клементина оглядела меня с ног до головы. – В любом случае я искала тебя по другой причине. Сегодня я устраиваю вечеринку. Родители уехали на всю неделю и разрешили мне повеселиться. Я приглашаю всех друзей и тебя тоже.

Я вдруг подумала, что, если бы не сказала ей, что мы с Мейсоном близки, она меня не пригласила бы.

– Но завтра школа, – заметила я в замешательстве.

– И что? Только не говори, что в Канаде вы веселитесь только по выходным, как дети, – хихикнула она, прикрыв губы тонкими пальчиками. – Да ладно, не заставляй меня упрашивать тебя.

В этот момент зазвонил ее мобильный телефон.

– Мне нужно бежать, – сказал Клементина, отвечая на звонок. – Буду ждать тебя, ага? Увидимся!

Я смотрела, как прыгает по лопаткам Клементины ее шикарный хвост, пока она выходила из кабинета.

Приглашение меня совсем не радовало. Я нужна Клементине, как прошлогодний снег. Она позвала меня, чтобы угодить Мейсону, это же очевидно.

К тому же что мне предлагалось? Прийти на очередную вечеринку и снова оказаться в компании разнузданных типов, причем добровольно. Я что, с ума сошла?

Да ни за что!

Я вышла из корпуса «В» и направилась к главному зданию. Во мне все кипело от возмущения, поэтому я не сразу посмотрела на парня, который придержал для меня дверь. А когда наконец взглянула на него из-под кепки, то обнаружила перед собой Нейта.

– О, – пробормотал он, – значит, я не ошибся, и это ты.

Он пропустил меня вперед, двигаясь довольно неловко. Нейт отвернулся и от смущения засунул руки в карманы.

– Ты не спешишь?

– Нет, – ответила я более мягким тоном, на мгновение забыв о Клементине.

– Как ты вообще? – спросил он.

– Я в порядке. А ты?

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде я увидела эмоции, которые невозможно было игнорировать. Я не встречала его с того дня на пляже и подозревала, что он меня избегает. Оставалось надеяться, что он не мучился все это время, собираясь с духом, чтобы поговорить со мной.

– Айви, – нервно сглотнул Нейт. – Я…

– Ничего не говори, – опередила его я. – Ты не обязан.

– Мне жаль.

Я посмотрела ему в глаза, покачав головой. Мне не нужны извинения Нейта, он не сделал ничего, за что следовало извиняться. И странно, что только я так думала.

– Я больше не хочу это слышать, – пробормотала я. – Ты не виноват в том, что произошло. Прекращай винить себя.

– Я должен был соображать, что делаю. – Нейт расстроенно закусил губу. – Меня отнесло течением слишком далеко. Я пытался добраться до тебя, но от ледяной воды у меня свело ногу, и я не смог тебе помочь. А когда пришел в себя, тебя уже вытаскивали из воды.

– Ты не должен мне ничего объяснять, Нейт! – Я посмотрела ему прямо в глаза, чтобы он понял, что я говорю искренне. – Это я поступила глупо. Впервые увидела океан и понятия не имела, что это такое, но зачем-то полезла в воду. Знаю, ты не хотел, чтобы со мной что-нибудь случилось.

Нейт опустил голову, словно не зная, верить мне или нет. Я стояла рядом с ним до тех пор, пока наконец не убедилась, что, пусть нехотя, но он со мной согласился.

– Пойдем, – кивнула я в сторону дверей.

Мы двинулись с толпой учеников. Нейт взъерошил волосы и украдкой взглянул на меня.

– Я хотел раньше с тобой поговорить.

– И зря этого не сделал, – спокойно сказала я. – Ты ходил снова на пляж?

– Ага, но без доски.

– Я должна еще вернуть гидрокостюм, – рассеянно заметила я.

– Привет!

Меня толкнули в плечо, и я упала на Нейта.

– Извини, Айви, – крикнул Томми, – бегу домой! Надо подготовиться к вечеринке. Вы во сколько придете? Нейт, Трэвис сказал, что купит пива. Фиона ищет, кто бы ее подбросил, не хочет ехать с Карли. У нас в машине есть место, или пристроить ее к кому-нибудь еще?

Я моргнула, нахмурившись.

Они говорили об этой самой вечеринке?

– Вы идете к Клементине? – спросила я недоверчиво и немного подозрительно.

– Конечно, – ответил Томми. – А кто не идет? Там полгорода соберется. Будет как минимум три школы и колледж. Клементина устраивает сумасшедшие вечеринки! Сегодня вечером я всех фотографирую.

– Ты?

– За это мне полагается много выпивки, и меня не кинут в бассейн. В прошлом году они бросили меня вместе с мобильником. Трэвиса макнули с бумажником, а что сделали с остальными, даже не знаю. Короче, я обезопасился.

Ну и ну! Я повернулась к Нейту, изумленно моргая, хотя чему удивляться.

– Ты тоже идешь?

– Ну да, – с некоторой неуверенностью сказал он, озадаченно глядя на Томми, – как всегда, и тоже несу много пива. Кстати, могу тебя подвезти, если надо.

Спасибо, не надо.

Неужели они не шутили? Или все действительно собирались пойти на эту дурацкую вечеринку? Я постаралась не показать, насколько они меня разочаровали. И решила не объяснять, почему туда не пойду. Смотреть, как Клементина трется возле парня, о котором я мечтала день и ночь, выше моих сил.

И все же дело не только в этом. Я приехала не вчера, но, сколько бы времени ни прошло, я по-прежнему ощущала себя здесь чужой, не могла влиться в новую жизнь. Наверное, я просто упорствовала в своем одиночестве, несмотря на хороших ребят, с которыми познакомилась, несмотря на все, что успела здесь увидеть и пережить.

– Ну тогда до вечера, – сказал нам Томми и убежал.

Мы с Нейтом проводили его взглядом и медленно двинулись следом.

– Все в порядке?

– Абсолютно.

Он улыбнулся очень красивой девушке, а затем опять подозрительно покосился на меня.

– Точно?

– Да. А почему ты спрашиваешь? – Я старалась не показаться резкой.

– Ты так и не сказала, нужно тебя подвезти или нет.

Я собиралась ответить отказом, но слова замерли у меня на губах, потому что в коридоре я заметила знакомый силуэт. Моя душа в очередной раз замерла, очарованная.

Мейсон стоял, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к шкафчику. К моему шкафчику. Сердце заметалось между ребрами.

Окружающий хаос его не касался. Он смотрел куда-то поверх голов, как будто пристально всматриваясь во что-то. Мейсон излучал магнетическое очарование, яркое, как искры фейерверка. Он приподнял голову, и я как будто получила удар под дых – этот парень был убийственно красив.

Мейсон увидел меня и сразу выпрямился, но к тому, что произошло дальше, я не была готова: его глаза вперились в меня и вспыхнули так, что мое сердце за долю секунды успело сделать двойной кувырок вперед и назад.

Я замерла, чувствуя, как по душе разливается чудесный, теплый, бархатистый свет надежды.

«Айви, нам нужно поговорить! Слушай, прости меня, я, кажется, перегнул палку. Меня часто заносит, я легко раздражаюсь. Я ждал тебя, чтобы извиниться…» – уже как будто слышала я слова, но эта сказка длилась недолго.

– Эй, Айви! – Нейт схватил меня за подбородок и повернул к себе. – Ты что, ушла в астрал? – И мило засмеялся.

Обычно я никому не позволяю к себе прикасаться, но Нейт застал меня врасплох. Он игриво наклонился ко мне, и только тогда я пришла в себя: сняла его руку со своего подбородка и вернула ее на место – к его бедру.

Мейсон наблюдал за нами. Свет рассеялся. Я почувствовала это, когда встретилась с его глазами, такими же тусклыми, как планеты, опаленные огнем.

Он посмотрел на Нейта, потом на меня рядом, потом на мою руку, все еще лежавшую на его запястье, и отвернулся. А потом ушел…

«Нет, нет, нет!» – стонало мое сердце.

– О черт, – прошептал Нейт, проследив за моим взглядом.

Я сглотнула и немного отстранилась, пытаясь скрыть от него, как я расстроена. Он напрягся.

– Он все еще на меня злится. Ему не понравилось, что я стою рядом с тобой.

– Не говори ерунды, – пробормотала я, снова направляясь к выходу.

Горло сжималось от горечи и разочарования.

– Это не ерунда… Ты это видела? Ты видела, как он на меня посмотрел?

– Так же, как он всегда смотрит на меня, – ответила я. – Не преувеличивай.

– Я не преувеличиваю. Он сам мне сказал.

– Что?

– Чтобы я к тебе не подходил.

Я резко остановилась и приподняла козырек кепки, чтобы посмотреть Нейту в глаза.

– Что?!

– Ну… – Нейт смутился. – На самом деле он сказал, чтобы я не вел себя как идиот и перестал выпендриваться перед тобой и другими девчонками. Что это в моем духе, и так далее и тому подобное. Еще если вспомнить, как я пьяный приставал к тебе на вечеринке… В общем, я понимаю Мейсона, ты ведь ему сестра.

«Я ему никто!» – быстро подумала я, растерянно глядя на Нейта.

– Он, – пробормотала я, – что еще он тебе…

– Нейт!

В нескольких метрах от нас стояла компания ребят, среди которых был и Трэвис. Он махал нам рукой.

– Сегодня вечером я заеду к тебе, чтобы загрузить пиво, скажи матери, чтобы привязала собаку!

– Лучше уж привязать мою мать, – ответил Нейт, подходя к Трэвису. – Она предупредила: если еще раз тебя увидит, вызовет полицию.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Трэвис. – Эта женщина меня обожает.

– Ты снес ее почтовый ящик, – сказала Сэм, и я удивилась, увидев ее перед нашей школой. – Даже странно, что ты до сих пор не в розыске.

– Ничего странного. Говорю же, она меня обожает! А ящик я сбил совершенно случайно. Поспорил с Нейтом, что, ведя машину, попаду струей в банку из-под кока-колы. И когда повернул к их дому, не вписался… во всех смыслах…

– А ты, Айви? – поморщившись от отвращения, спросила меня Сэм. – С кем ты идешь?

При этих словах от компании отделился длинный хвост из блестящих волос, и передо мной предстала Клементина.

Чур меня!

– О, так, значит, ты придешь! Уверена, тебе будет весело!

– Она не любит вечеринки.

Этот голос… Меня обдало огнем и холодом одновременно. Я замерла, глядя на спину перед собой.

Мейсон посмотрел на меня через плечо.

– Ведь так?

Именно, и мы оба это знали.

– Неужели? – Клементина украдкой взглянула на Мейсона, затем снова посмотрела на меня и искусственно улыбнулась. – Очень жаль! Будет весело. Если передумаешь, приходи!

Казалось, Мейсон только сейчас заметил Клементину. Он посмотрел на нее, и она чуть ли не замурлыкала от удовольствия, улыбнувшись и одарив его томным кошачьим взглядом. Мейсон долго смотрел на нее из-под ресниц. Затем ни за что ни про что подарил ей самую чарующую улыбку из своей коллекции, излучая глазами радостный свет. Я с трудом сохраняла невозмутимость. Мне казалось, будто он ласкал ее взглядом, а Клементина изо всех сил держалась, чтобы не растаять, как воск.

Мейсон посмотрел на меня. Ладони заболели. Я только сейчас поняла, что со всей силы сжала их в кулаки. Глазами я, наверное, метала в Мейсона стрелы. О, он мастерски проводил поединки. Он родился с этим вызывающим взглядом, не иначе, не то что я.

И хотя меня трясло от злости, а Мейсон, казалось, уже был готов считать себя победителем, я знала, что на этот раз я не позволю ему победить. «Не в этот раз!» – поклялась я себе. Поединок еще не закончился. Мы еще побоксируем… по-своему.

Наполненная отчаянной решимостью, отбросив отчужденность, апатию и безразличие, я нашла человека, которого искала, и остановилась перед ним.

– Фиона, – сказал я. – Мне нужна твоя помощь.

Второй раунд!

Глава 17

Кукла

– Вы уверены, что не хотите сначала заехать куда-нибудь пообедать?

– Нет. Жми на газ!

Карли повернула на полной скорости, и мы, как кегли, попадали набок. Я схватилась за спинку переднего сиденья, где Фиона, казалось, пересматривала свои жизненные приоритеты. Она впилась ногтями в рюкзак и не сказала ни слова.

– Объясните мне еще раз, с какой стати мы так несемся? – спросила Сэм, которая, казалось, уже жалела, что пришла к школе поболтать с нами.

Карли проехала на красный, и я решила, что сейчас мне лучше сосредоточиться на чем-нибудь другом, например, что я собиралась сделать. Действительно ли я собиралась это сделать?

– Остановись у ворот, я мигом, – сказала я Карли.

Конечно, я собиралась это сделать. Я выскочила из машины, добралась до входной двери, вошла в дом и не остановилась, даже когда Джон высунул голову из кухни.

– О, Айви вернулась! – объявил он, довольный тем, что я пришла из школы раньше обычного. – Ты голодная? Я приготовил мясной рулет… Эй, ты куда?

– Привет, Джон, – ответила я, направляясь к лестнице.

Я зашла в свою комнату, открыла рюкзак и все, что в нем было, вытряхнула на пол. Потом открыла шкаф и стала запихивать в рюкзак одежду.

В дверях появился Джон.

– Что происходит? – спросил он удивленно.

– Я не буду обедать.

– Как? Почему? – Джон увидел на полу мои коробочки с красками, пастелью, карандашами, кисточками, и его глаза расширились. – Куда ты идешь?

«Иду, чтобы наконец забрать то, что мне принадлежит», – хотела ответить я, не до конца уверенная, шла ли речь о Мейсоне или о победе.

Но если суровые зимы и ружейная охота чему-то меня и научили, так это тому, что выжить без снаряжения невозможно. В Канаде я надела бы войлочные перчатки на руки и теплые сапоги до колен на ноги и взяла бы ружье – такой была бы моя боевая броня. Но в этих краях, к сожалению, приходилось полагаться на что-то другое.

– Я иду на вечеринку.

Джон уронил кухонное полотенце. Он смотрел на меня с открытым ртом.

– Вввечеринка? Ты… идешь на вечеринку?

Я застегнула рюкзак и увидела, как его потрясенный взгляд остановился на кепке, которую я бросила на кровать.

– Да, – ответила я, проходя мимо.

Джон пошел за мной вниз по лестнице с встревоженным видом.

– А где ты поешь? Надо пообедать! И с кем ты идешь? Я…

– С подругами, они ждут меня в машине, – деловито ответила я, уже стоя на пороге. – Я съем что-нибудь у Фионы. Мы сейчас едем к ней домой, будем вместе готовиться к вечеринке.

Джон прошел со мной к воротам и наклонился, чтобы рассмотреть девушек в машине. Фиона сдвинула на лоб красивые солнцезащитные очки и подпиливала ногти, выдувая из жвачки гигантские розовые пузыри.

На лице Джона застыло легкое недоумение. Пока он ничего не сказал, я быстро поцеловала его в щеку, и это, видимо, помогло ему смириться с происходящим. Он посмотрел на меня так, как будто я повзрослела за одну секунду, словно мгновение назад я была детенышем лемура, а затем превратилась в гориллу в балетной пачке.

– Увидимся завтра, – сказала я, прежде чем побежать к машине и махнуть Фионе.

– Газуй, – приказала она, жуя жвачку.

И Карли выполнила приказ.

– Мы могли бы не терять время и не останавливаться у киоска. Тебе так срочно понадобился этот журнал? – раздраженно спросила Сэм.

– Мы с Айви заходим в дом! – объявила Фиона у входной двери, игнорируя вопрос. – А вы съездите за едой.

– Что купить?

– Суши, – ответила она, а затем повернулась ко мне. – Ты такое ешь?

Я часто заморгала.

– Никогда не пробовала.

– Это рулетики с сырой рыбой.

– С лососем?

– Да.

– Тогда отлично.

Сэм с Карли вернулись к машине, а Фиона вставила ключ в замок.

Она вошла, и я без колебаний последовала за ней. Она шла по коридору, как вдруг дверь открылась и к ее ногам кинулся маленький и очень быстрый человечек.

– Фиона! Ты вернулась! – крикнул ребенок нежным голоском. – Посмотрим вместе мультики?

– Привет, маленький монстр! – сказала Фиона, взъерошивая волосы мальчика.

Он счастливо улыбнулся ей, у него не было зуба.

Фиона сорвала полиэтиленовую упаковку с журнала, сняла с обложки игрушечного солдатика и протянула брату. Он схватил игрушку и уставился на нее мечтательными глазами.

– Это Капитан Америка! Ура, ты его нашла!

– Да, это он, – согласилась Фиона, ласково потрепав мальчика за подбородок. Затем она указала на меня большим пальцем. – А это моя подруга. Ты поел?

Мальчик кивнул с гордой и решительной улыбкой.

Я подумала, что должна была скорректировать свое ложное впечатление об этой девушке, ведь раньше, глядя на Фиону, я никогда бы не подумала, что у нее есть младший брат. Мне всегда казалось, что она единственный ребенок в семье, живущей, возможно, в роскошном доме на холме. А на самом деле это был обычный дом с террасой, с игрушками, разбросанными по полу, и ребенком, всегда готовым поиграть.

– Молодец! – Фиона пощекотала брата за шею, и, хихикая, он свернулся у ее ног калачиком. – Познакомься с новым игрушечным солдатиком, Аллен. А мы с Айви идем наверх.

Аллен мне улыбнулся, когда я поднималась за Фионой по лестнице.

– Итак, – сказала она, – для начала скажи мне: это парень?

Я осмотрелась. Это, несомненно, комната Фионы: кровать напоминала пирожное безе, а на полу царил хаос из одежды, обуви, сумок.

– Да.

Я не хотела говорить, кто это, но врать не стала. Мне нужна ее помощь, даже если методы Фионы могли показаться мне жесткими.

Она вздохнула.

– Значит, нам есть над чем поработать. Ты умеешь пользоваться щипцами для завивки ресниц?

– Чем?

– Забудь, – махнула она рукой, – покажи одежду, которую ты принесла.

Я вынула из рюкзака несколько вещей и протянула Фионе.

– Так… Это не пойдет… В этом можно сходить в магазин или погулять с собакой… А это что? – вскрикнула она с отвращением, держа в руках футболку с принтом лося.

– Моя любимая футболка, – ответила я в свою защиту.

– Боже мой! – воскликнула она. – Все намного хуже, чем я думала.

Я обиженно посмотрела на Фиону, и она уперла руки в бока.

– Послушай, хочу уточнить кое-что: какого именно результата ты хочешь добиться?

Я посмотрела ей прямо в лицо, и мысли мои тотчас обратились к сияющему острому взгляду – единственному, способному возбудить во мне чувство любви.

Я сжала кулаки.

– Хочу, чтобы от меня глаз нельзя было отвести.

– Это кошмар какой-то, – услышала я через некоторое время стон Фионы, – что ты делала этими пальцами – шкуру с кроликов снимала?

– Ну…

– Молчи, не отвечай, – оборвала она, занимаясь моими ногтями. – Черт, они все сломаны! И посмотри на эти кутикулы! Даже в самых худших фильмах ужасов…

Я получила шлепок по пальцам.

– Хватит есть огурцы, ты мне мешаешь!

– Я голодная, – возразила я. – Карли практически одна всё съела! К тому же мне кажется, я здесь сижу уже несколько часов.

– Ну мы только начинаем. Ты сама ко мне пришла, так что не мешай. Какой лак хочешь?

– Я его вообще не хочу. Он вонючий, – сказала я. – И на белых листах остаются следы, когда я стираю ластиком…

Я вытаращила глаза, когда Фиона запихнула мне в рот горсть огуречных ломтиков.

– Тогда светлый, – сказала она, вытирая руку.

– Слушай, – прорычала я, – я здесь не для того, чтобы превратиться в куклу. Вся эта ерунда мне ни к чему, я просто хочу произвести впечатление на…

Все повернулись и посмотрели на меня выжидательно.

– На?.. – спросила Фиона, озвучивая общий вопрос.

Было бы забавно сказать им, что все это затеяно ради Мейсона. Да, того самого Мейсона, моего новообретенного кузена, который вообще-то им ни разу не был.

– На парня.

– На парня?

Девушки уставились на меня, и я засунула в рот ломтик огурца, чтобы казаться занятой.

– А этот парень… Ты хочешь, чтобы он заговорил с тобой? Чтобы он ахнул, увидев тебя?

– Чтобы он смотрел на тебя, как на принцессу? – высказала догадку просветлевшая Карли.

– Я хочу, чтобы у него отпала челюсть, – прорычала я, просто чтобы внести ясность. – Хочу услышать, как он грохнется на пол.

Девушки уставились на меня, как три испуганных совы.

Мне хотелось увидеть, как Мейсон остолбенеет, как его пронзительные звериные глаза вылезут из орбит при виде меня, поэтому я не сказала ни слова, когда Фиона снова начала возиться с моими руками.

– Тогда тебе придется довериться мне, – пробормотала она тихо, чтобы ее не услышали Карли с Сэм, которые о чем-то болтали. – Моя цель – помочь тебе, а не переделать тебя. Но сама понимаешь, в мужской футболке и мешковатых джинсах на вечеринке произвести впечатление не получится. Ты можешь оставаться самой собой в любом виде, разве тебе никто никогда этого не говорил?

Я молча посмотрела на Фиону. Я не знала, почему обратилась за помощью именно к ней, когда решила поквитаться с сыном моего крестного, но я не пожалела об этом. Фиона мне представлялась стоящей на высоком пьедестале, до которого мне далеко, но который равнялся с пьедесталом Мейсона и Клементины, – и я ошибалась.

Пока она снимала колпачок с флакона со светло-розовым лаком для ногтей, я задавалась вопросом, хочет ли она, как и я, чтобы кто-то определенный заметил ее в этот вечер.

– Фиона, тебе кто-нибудь нравится?

Она ошеломленно посмотрела на меня, видимо, не ожидала от меня такого вопроса.

– Нет, – просто ответила она, возобновляя кропотливую работу. – Почему ты спрашиваешь?

– Я постоянно вижу тебя с разными парнями, – сказала я веселым голосом, стараясь, чтобы мои слова не прозвучали обидно. – И мне интересно, не потому ли ты с ними встречаешься, что есть какой-то один, особенный, которого ты таким образом пытаешься выкинуть из головы…

– Нет, конечно. – Ее резкий тон выдал волнение. – Здешние парни в основном не умнее морской улитки. Единственное, о чем они думают, когда будет следующий трах или какое масло для загара купить, чтобы мышцы смотрелись рельефнее. Кто мне мог бы понравиться? Сплошные идиоты, похожие на комаров.

Может быть, какой-то идиот, который круче других идиотов…

– И потом, я от них устала, – продолжила она. – Либо они не дают тебе дышать, либо смотрят тебе в рот.

В ее словах я услышала нотки негодования.

Я заметила, что Сэм с Карли куда-то ушли.

– Трэвис спрашивал меня о тебе.

Кисточка с лаком соскользнула с ногтя и испачкала мне палец. Фиона как будто растерялась и посмотрела на меня.

– В тот раз на пляже… Ну ты помнишь.

– Трэвис? – спросила она шепотом, и я кивнула.

Фиона нервно сглотнула и взяла ватку, чтобы стереть с пальца мазок.

– Интересно, чего он хотел?.. – небрежно пробормотала она, но вышло неубедительно.

– Хотел знать, куда ты ушла и что за парень был с тобой, – продолжила я и увидела, что ее глаза чуть-чуть заблестели.

Я представила, как она сейчас скорчит рожицу и махнет рукой от раздражения. Но Фиона… ничего не сделала. Она сидела, опустив голову, и будто бы сосредоточенно занималась моими ногтями. Я получила подтверждение своей догадки.

– Тебе нравится Трэвис, – заключила я.

На самом деле я легко догадалась по поведению Фионы, что она испытывает то же желание быть замеченной, что и я.

У нас с ней души одинакового зеленого цвета надежды, но мой зеленый темнее, с оттенком разочарования, как у цветка, которому суждено сгнить.

– Он безнадежный тупица, – сердито проворчала она. – Он слишком глуп, чтобы понять, что существует еще что-то, кроме надувных кукол и масла для загара.

– Я так не думаю, – спокойно ответила я. – Мне кажется, Трэвис обязательно бы к тебе подошел, если бы ты постоянно не сидела у кого-нибудь на коленях.

– Да ладно… Ему не до меня. На вечеринках он слишком занят выпивкой, не может оторваться от бутылки пива.

– А ты – от очередного парня.

Фиона метнула в меня рассерженный взгляд.

Конечно, я позволила себе сказать лишнее, но она, казалось, поняла по моим глазам, что я вовсе ее не осуждаю. Возможно, я слишком прямолинейна, но я никогда не позволила бы себе критиковать ее.

– Как-то недавно… мы поцеловались, – сказала она тихо, – на обычной вечеринке. Мы выпивали и вовсю флиртовали друг с другом. И это было… это было… – Она закусила губу.

Похоже, это было хорошо.

Я попробовала представить, что происходило бы со мной, если бы передо мной стоял Мейсон, я чувствовала бы его дыхание на моих губах, смотрела на припухшие и бесстыдные губы, а его руки приподнимали бы мои волосы…

Нет, это не просто хорошо, это было бы умопомрачительно.

Фиона покачала головой.

– А на следующий день он ничего не помнил. Подошел ко мне, как всегда, веселый, общался со мной так, как будто ничего и не было. Он спокойно встречался с какой-то девицей, и я даже случайно увидела их за этим делом в машине на парковке… Клоун на пружинке, вот что такое Трэвис.

– Фиона, он этого не помнит, наверное, потому что был слишком пьян.

– Конечно, он был слишком пьян, – сердито согласилась она. – Именно это он с жалобным видом пришел сказать мне несколько недель спустя, когда алкогольные пары выветрились из его башки и он вспомнил, что между нами было. Но этот придурок сильно опоздал! – прорычала Фиона. – К тому времени я начала встречаться с разными парнями и продолжала ужасно на него злиться. Как можно такое забыть? Это же важно, черт побери!

Я не могла ее осуждать. Трэвис, конечно, еще тот балбес, но даже он, наверное, осознавал, что натворил.

– Может, его нужно просто немного подтолкнуть? – робко предположила я и сразу пожалела об этом, когда увидела в глазах Фионы гневное пламя. – В том смысле, что дать ему понять, что чувствуешь…

– Нужно пнуть по его чертовым яйцам, а не подтолкнуть! – прошипела она. – Я не собираюсь его прощать. Он никогда не показывал мне своих чувств.

– Может, потому что у него нет возможности?

Фиона посмотрела на меня возмущенно. Она начала было возражать, но я ее опередила:

– Тебе надо с ним поговорить.

– О чем? О таком не разговаривают. Он должен сам все понять!

– Долго придется ждать. Трэвис не очень шустрый.

– Именно! Тормоз! – резко сказала она.

– Вот поэтому и надо с ним поговорить, – решительно сказала я, глядя на нее, как змея на мангуста.

– И как мне это сделать, по-твоему?

– На время забудь про гордость и выясни все раз и навсегда.

– Легко тебе говорить, горная женщина.

– Успех не гарантирован, но, по крайней мере, отпадут мучительные вопросы.

Наступила тишина. Фиона посмотрела на меня блестящими глазами, полными противоречивых эмоций. Затем отвернулась.

– Тебе, наверное, действительно нравится тот парень, – пробормотала она, – судя по тому, как ты переживаешь за сердечные дела.

Я сделала вид, что рассматриваю накрашенные ногти, и не ответила. Но когда я украдкой взглянула на Фиону, то заметила тень улыбки на ее губах.

– Нет, это я выиграл! – крикнул сердитый голосок. – Мой сильнее!

В комнату ворвались Карли с Алленом.

– Зато мой летает! И стреляет молниями!

– Малыш, битва проиграна, – констатировала Сэм. – Карли, ну почему ты не можешь позволить ребенку хоть раз победить? Ему семь лет!

– Зачем? Пусть учится биться как следует!

– Карли, если ты хочешь поиграть, иди в другую комнату, – строго сказала Фиона. – У нас тут серьезное дело.

– И какое?

– Такое, что Айви нечего надеть. А из моей одежды ей ничего не подойдет по размеру, – сказала Фиона таким трагическим тоном, что я даже испугалась. – Если у меня где-то не завалялось суперское платье, мы в полной… Эй, ты чего?

Я кинулась к рюкзаку и вытряхнула из него то, что там оставалось. Порылась в майках и футболках миссис Ларк, а потом… нашла его.

Видимо, я сунула его в рюкзак в спешке, не заметив как, и теперь…

– Что это такое? – с любопытством спросила Сэм.

Фиона подошла ближе и увидела вещь, которую я держала в руках.

– Супер, – услышала я ее заговорщический шепот, – то, что надо!

– Не дергайся!

Я нахмурилась.

– Сиди спокойно, я сказала!

– Что это такое вообще?

– Иллюминайзер. Ты перестанешь морщиться или нет?

– Я и так вся разукрашенная, уже некуда!

– Ты ничего не понимаешь. Так, теперь тушь. Замри, а то будешь похожа на панду с конъюнктивитом. И хватит дергать подол платья!

Я покосилась на Фиону недобрым взглядом.

– И зачем ты надела мне на шею эту резинку?

– Это колье, чтоб ты знала.

– Мне не нравится. Похоже на ошейник.

– Не выдумывай! Это очень изящная, модная вещица, – ответила Фиона, крася мои ресницы. – Что я могу поделать, если у меня нет подвески в виде головы лося… Почему ты до сих пор не накрасила губы? Я же дала тебе помаду.

– Она липкая, – коротко ответила я.

Фиона схватила меня за подбородок и провела помадой по губам.

– Ну что ты за дурочка, а! – фыркнула она, когда я сжала ее запястье и зыркнула на нее, как собака, на которую надевают намордник. – Только такая чокнутая, как ты, может не осознавать свою привлекательность. Все мечтают о таком гладком личике… Эй, ты с ума сошла? Не смей кусаться!

– Ну как у вас дела, девочки? Закончили? – спросила вошедшая Карли, выглядя ужасно мило в цветочном платье. – Можно посмотреть?

В дверь заглянула и Сэм.

– Я тоже хочу посмотреть на Айви!

– Ладно, – раздраженно согласилась Фиона, отступая в сторону, – любуйтесь.

Наступила долгая тишина.

Когда я решилась посмотреть на реакцию девушек, то увидела, что они смотрят на меня с открытыми ртами.

Даже Аллен, сидевший на полу, теперь смотрел на меня большими, как мандарины, глазами.

– Ну как? – Я сглотнула, встревоженная их видом.

– Офигеть… – пробормотала Сэм, а Карли, казалось, впервые в жизни, не находила слов, чтобы хоть что-то сказать.

«Офигеть» в каком смысле?

Фиона довольно улыбнулась.

– Да… именно.

– А что ты с ней сделала? – спросил Аллен, показывая на меня пальчиком. – Почему она похожа на ангела?

– Черт возьми, Айви! – Карли положила руки на покрасневшие щеки. – Ты потрясающая! Ты… Ты себя видела? Посмотри на себя!

Карли потащила меня к зеркалу. Я чуть не споткнулась. Она встала позади, положив руки мне на талию.

Я подняла взгляд на отражение в зеркале. Пришлось посмотреть себе в глаза, чтобы узнать себя в этой фигуре, завернутой в блестящую ткань.

Тонкие бретели облегающего платья цвета глицинии перекрещивались сзади и доходили до низа спины, оставляя ее открытой. Мягкий вырез подчеркивал нежные изгибы груди, а юбка переливалась на свету, отчего сатин выглядел еще великолепнее. И это еще не все. Впервые городу и миру я показывала свои ноги. Их стройность подчеркивали босоножки Фионы на каблучке и с замысловатым ремешком-застежкой вокруг щиколотки. Ходить в них было непривычно, но они были удобными и очень мне нравились.

И моя кожа… она сияла.

Макияж не скрывал бледный цвет лица, он придавал ему блеск: губы порозовели от помады, а глаза в обрамлении темных ресниц светились, как блики на поверхности замерзшего озера.

– Глазам своим не верю! – пробормотала Карли в восхищении. – Какое чудесное платье…

– Слишком короткое! – протянула я, пытаясь его одернуть.

Для меня все это было слишком. Неловко видеть себя такой, я чувствовала себя незащищенной. Мои любимые бесформенные футболки оверсайз казались безопасным убежищем по сравнению с этим открытым платьем.

– Ты выглядишь потрясающе, как принцесса, – возразила Фиона. – Разве ты сама этого не видишь?

– Все будут надо мной смеяться.

– Будут над тобой смеяться? – переспросила Фиона, выпучив глаза. – Ты с ума сошла? У тебя со зрением все в порядке вообще?

– Тебе так идет этот цвет. Боже, ты потрясающая! – Карли провела рукой по моей ноге, щебеча комплименты. – Кем бы ни был тот загадочный парень, он точно упадет в обморок у твоих ног.

– Если я не упаду первой, – неуверенно ответила я, глядя на босоножки.

Я уже представляла, как спотыкаюсь и врезаюсь носом в пол на глазах у всех.

– С тобой все будет в порядке, – успокоила меня Фиона, затем наклонилась, чтобы поправить ремешки на щиколотках. – А сейчас, – объявила она, глядя мне в глаза, – пойдем и свалим их с ног!

Дом Клементины Уилсон представлял собой великолепный особняк с видом на океан и город. Заехав через кованые ворота, Карли припарковала машину у огромной лужайки.

В воздухе уже разносилась музыка. На обширном переднем дворе было полно машин и людей, вылезающих из внедорожников с открытым верхом.

– Ну что, готова? – спросила меня Фиона так, как будто мы собирались идти в бой.

– Я… – Но с языка не сорвались очередные сомнения по поводу моего внешнего вида, так как позади нас я заметила слишком знакомую машину. Машину Мейсона.

Две девушки, вероятно, уже навеселе, писали помадами номера телефонов на лобовом стекле.

Внезапно я почувствовала, как во мне с новой силой вспыхнула решимость. Я забыла все: неуверенность, стыдливость, даже постоянное желание быть невидимой.

Я пришла, я уже здесь. И на этот раз я не собираюсь сдерживаться.

– Да. Пойдем.

Мы направились в дом.

Томми был прав: здесь собралось по меньше мере полгорода. Я прошла среди людей и, нырнув в толпу, почувствовала на себе взгляды нескольких человек.

– Вы их видите? – громко спросила Фиона, пытаясь перекричать музыку, когда мы переступили порог дома. – Боже, какая роскошь… И куда, черт возьми, пропала Карли?

– Они там! – услышала я голос Сэм.

Трэвис с Нейтом сидели за барной стойкой и от хохота даже привалились друг к другу. Похоже, они здесь уже освоились. Первый согнулся от смеха, а другой громко рыгнул, швырнув в него кубик льда из своего напитка.

Проскользнув через толпу ребят и девушек, собравшихся в гостиной, я подошла к ним.

– Эй, – пробормотала я, оглядываясь по сторонам, и, когда они оба рассеянно повернулись, чтобы посмотреть на меня, задала роковой вопрос, который вертелся на кончике языка:

– Где, черт возьми, Мейсон?

Трэвис чуть не выплюнул свой напиток обратно в стакан. Он уставился на меня во все глаза. Нейт, однако, не пошевелился. Его рот приоткрылся, и он стал похож на ошеломленного человека, который встретился лицом к лицу со смертью и не знал, пожать ей руку или лучше не надо.

– Черт возьми, – выдохнул Трэвис, широко раскинув руки, как будто не видел меня с прошлой жизни. – Айви?

Я посмотрела на них и, отделываясь от дурацкого вопроса, буркнула:

– Да.

– Мамма мия! – в отчаянии воскликнул Трэвис. – Сколько, черт возьми, я выпил?

К нам подошла Карли.

– Привет! Кто-нибудь видел Томми? Снаружи его нет… – Когда она заметила потрясенные лица друзей, в ее глазах появилось лукавое выражение. – Восхищаетесь Айви, да? Она неотразима, скажите?

– На самом деле я использовал бы другие слова… – сказал Трэвис, вытирая подбородок, и Карли двинула ему локтем под ребро.

– Держите свои пошлости при себе. Не дай бог Фиона тебя услышит…

– Кстати, о Фионе, – сказала я, глядя Трэвису прямо в глаза, – она тебя искала, вроде хотела поговорить…

Трэвис, если это возможно, стал еще бледнее.

– С… со мной?

– Да. Пойди поищи ее.

– Ну… я даже не знаю…

– Она пришла одна, – уточнила я, и он тяжело сглотнул.

– Пфуф… – пропыхтел он, оглядываясь по сторонам в поисках Фионы. – Ну… Кхм… Если так, то я пошел.

Он допил коктейль – видимо, чтобы набраться храбрости, – и ушел.

– Фиона правда его искала? – спросил Нейт, пока Карли с кем-то радостно обнималась в знак приветствия.

– Нет, – ответила я, и Нейт опустил голову, краснея и что-то бурча себе под нос.

Мои глаза нашли его сами, как будто притянутые силой его гравитации. Вот он. Мейсон стоял не так уж далеко от меня, но все еще слишком далеко от того места, где мне хотелось, чтобы он был.

Мейсон надел темные брюки и черную футболку, которые ему очень шли. Я обратила внимание, что в его руке нет стаканчика. Его растрепанные волосы и расслабленная поза излучали почти безжалостное очарование. Он стоял, прислонившись к стене, руки свободно опущены. Он так похож на великолепное ночное животное, уверенно чувствующее себя в окружающей среде. Мейсон излучал магнетизм даже в переполненной людьми комнате.

Клементина стояла перед ним в туфлях на высоком каблуке и в платье-футляре, таком облегающем, что оно казалось нарисованным на ней. Она была сногсшибательна, только сумасшедший стал бы это отрицать.

Я видела, как она смеялась, очарованная словами Мейсона, и от этого казалась еще красивее.

Я никогда не завидовала чужой красоте, но сейчас впервые задалась вопросом, каково это – выглядеть такой… яркой и чувственной?

В отличие от Клементины меня нельзя было назвать соблазнительной. В детстве я была угловатой, потом выросла и стала довольно стройной, гибкой девушкой. Я не умела строить глазки, танцевать, ходить на каблуках и вот так, как Клементина, выпячивать грудь.

Но, возможно, в этом и выражалась моя грация – легкая, дерзкая, почти дикая. Интересно, замечал ли Мейсон ее когда-нибудь во мне?

Видел ли он когда-нибудь, хотя бы раз, то существо из снежных краев, которое смотрело на него моими продолговатыми антилопьими глазами?

И вот наконец долгожданный момент настал – Мейсон повернулся и увидел меня.

Глава 18

Mecum

[3]

Его взгляд упал на меня как будто случайно, скользнул по мне и двинулся дальше, а затем вернулся, быстро, как если бы я была видением, чем-то невероятным. Его глаза остановились на мне. И время остановилось.

Ледяное изумление отразилось на его лице. Мейсон смотрел на меня холодным взглядом, его челюсть сжалась. И даже комната, казалось, исчезла, когда я пристально посмотрела на него, как будто на этот раз я была прекрасным и опасным зверем.

«Я здесь!» – рычала каждая клеточка моего тела, повергая охотника в ужас и обездвиживая его. Я увидела, как он дрогнул под моим взглядом – глаза скользнули по блестящей ткани, облегающей мои бедра, по ногам, до тонких щиколоток и босоножек, и снова вверх, по бедрам, по груди, по светлым волосам, ниспадающим на плечи.

Он снова посмотрел мне в глаза туманным взглядом, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Реальность хлестнула по мне хлыстом – наш немой разговор прервался, потому что Клементина что-то спросила у Мейсона.

– Айви!

Фиона проталкивалась сквозь чужие руки с пластиковыми стаканчиками, и кто-то наклонялся, чтобы поглазеть на ее зад. Она подошла ко мне с пивом в руке и фыркнула.

– Наконец-то я тебя нашла. А где Нейт?

– Он был… здесь, – ошеломленно ответила я, понимая, что потеряла его из виду, а потом заметила его в углу бара, смеющегося и наполняющего девичий стакан.

– Спорю, не позже, чем через десять минут он окажется в бассейне.

Я с сомнением покачала головой.

– Ты поговорила с Трэвисом?

Она поморщилась.

– Нет.

– Я отправила его тебя искать. Значит, не нашел?

– Что? Зачем? – Фиона возмущенно посмотрела на меня.

Я выдала Трэвиса с головой: мы обе поняли, что, вместо того чтобы искать ее, он куда-то смылся. Фиона расстроилась еще больше.

– Иди и поговори с ним, – приказала я ей.

– Ни за что!

– Говорите о Трэвисе? – Из-за спины Фионы появилась Карли. – Я могла бы поклясться, что видела его в кладовке у бассейна… О, Айви, – заговорщически подмигнула она мне. – У меня есть друг, который хочет с тобой познакомиться. Вот тот, возле окна.

Я посмотрела в указанном направлении и увидела блондина, наблюдающего за нами. Он улыбнулся мне, но я уже отвела взгляд, как всегда, не зная, как справляться с такими ситуациями.

– Карли, передай ему, что ее сердце отдано другому, – ответила за меня Фиона. – Кстати, Айви, что с челюстью того парня? Она отпала?

– Ой, да, Айви! Он пришел? Ты уже видела того, кто тебе нравится?

Я промолчала, глядя куда-то в сторону. «Нравится» – неправильное слово. Нет, Мейсон мне не нравился – я мечтала о нем, я хотела его так, что даже выразить трудно.

Я желала увидеть, как он упадет к моим ногам, так же сильно, как надеялась, что он утащит меня с собой в бездонную пропасть. Он спокойно жил и дышал, и я ненавидела его за то, какие чувства он во мне вызывал.

Он был ядом. Моим наваждением. Но его образ наполнял мои сны, его смех был музыкой. Я не смогла бы ее наиграть, но она запала мне в сердце, как мелодия чудесной песни.

Не слишком ли глупо надеяться, что он будет рядом? Не слишком ли безумно желать прикоснуться к нему? Прикоснуться, жить, дышать?

Я увидела, как Клементина подошла к нему очень близко, почти вплотную, – и моя душа сжалась. Что, если он ее поцелует прямо сейчас, у меня на глазах? Я отвернулась, чтобы не смотреть в их сторону.

– Можно? Спасибо. – Я выхватила стакан у Фионы и сделала большой глоток, надеясь заглушить эти мысли горьковатым вкусом пива.

– Похоже, ответ тебе не нужен. Правильно, в следующий раз можешь даже не спрашивать, – прокомментировала Фиона.

Я вытерла рот рукой и непонимающе на нее посмотрела.

– Уау, – вмешался мужской голос, – так вот как пьют в Канаде!

По мне шарили глаза коротко стриженного темноволосого парня, которого я никогда раньше не видела. Руки он держал в карманах и довольно игриво на меня смотрел, а девушки так же смотрели на него.

– Надо же как-то согреваться, – осторожно ответила я.

Я не привыкла к тому, чтобы ко мне подходили поболтать незнакомые парни. Я не из тех девушек, кто вселяет в парней уверенность в успехе.

Он посмотрел на меня так, будто ему понравился мой ответ, и слегка улыбнулся.

– И это единственный известный вам способ?

Я поняла его намек и почему-то даже не смутилась. Может, потому, что была не в себе, а может, слишком взвинчена и могла поддержать пошлую тему.

– Да нет, знаем и другие.

Фиона лукаво улыбнулась, а парень наклонил голову набок и спросил:

– Например?

Мой ответ был прерван яркой вспышкой. Я моргнула, ослепленная, и услышала восклицание:

– Йес! Отличный снимок получился!

Томми подошел ближе, и Карли начала упрашивать ее сфотографировать.

– Карли, я уже тебя раз пятьдесят сфотографировал. Ты хуже Клементины, ей-богу.

Она фыркнула, и он посмотрел на меня, барабаня пальцами по объективу.

– Я тебя не узнал издали. Если б Трэвис не сказал мне, что ты – это ты, то я так и гадал бы, кто эта девушка. Он возле бассейна тусуется.

– А, точно, здесь же есть бассейн! – сказал темноволосый парень. – Девчонки, вы любите плавать?

– Конечно! – весело ответила Карли.

– Нет, – сказала Фиона, скрестив руки на груди.

– А ты? – услышала я вопрос.

Я подняла глаза и встретил его игривый взгляд.

– Нет, – медленно ответила я.

Карли погналась за Томми, чтобы заставить его сделать ее пятьдесят первую фотографию, а Фиона исчезла – вероятно, ушла к бассейну.

Парень цокнул языком и пристально посмотрел на меня.

– Жаль.

В этом хаосе мигающих светодиодов остались только мы двое. Он улыбнулся и протянул ко мне руку. Взял пиво из моих пальцев и медленно поднес стакан ко рту, не отрывая от меня взгляда. Позади него, в глубине гостиной, я увидела во вспышке света Мейсона со слегка опущенной головой, тени легли на его идеальные черты. А глаза… глаза казались двумя безднами, и они были нацелены на нас.

Мейсон стоял, скрестив руки на груди, с загадочным выражением лица.

Парень обернулся, заметил Мейсона и встал рядом со мной, рассматривая его.

– Кто он? Твой парень? – В голосе звучала ирония.

– Нет, – сказала я, когда Мейсон посмотрел на нас из-под прядей упавших на лоб волос. Его радужки были темными, как черные бриллианты. Он, наверное, понял, о чем мы говорим, но не отвел глаз.

– Кажется, он тебя ревнует.

Не говори так. Я отвернулась, чтобы случайно не поверить этим словам. Обмануться – все равно что отдать ему свое сердце и смотреть, как он разбивает его на куски.

– Я… я хочу выйти.

Я была в смятении, хотелось куда-нибудь уйти, убежать от грохота музыки и привести в порядок мысли.

– Без проблем, – улыбнулся парень, – пойдем!

Когда я повернулась и пошла к двери, то почувствовала его ладонь у себя на спине.

Мы вышли в холл, а мои мысли все еще были в гостиной.

– Мы могли бы улизнуть из этого хаоса и найти более спокойное место…

Я остановилась, отступила, освобождаясь от его ладони, которая меня раздражала. Разве я разрешала к себе прикасаться?

– Я не хочу, чтобы ты меня сопровождал.

– То есть?

– Я пойду одна, – просто сказала я.

Парень остался в холле, а я нырнула в толпу гостей.

Потом поднялась по лестнице, ища, где бы укрыться от шума. Я оказалась в длинном коридоре с дверями по обеим сторонам. Чем дальше я шла, тем тише становилась музыка, заглушаемая стенами. Дом был огромным.

Наконец найдя ванную, я проскользнула внутрь. Привалилась к двери спиной и глубоко вздохнула. Зеркало вернуло мне мой образ. Я посмотрела на черные ресницы, на чуть-чуть блестевшие от помады губы. Зачем я так нарядилась и накрасилась? Я как размалеванная кукла. Что я пыталась этим доказать? Я хотела дать ему понять, что могу быть такой, какой захочу. Даже одной из них.

Но все не так! Я любила мягкие свитеры, резиновые сапоги, шерстяные гольфы и обожала старую кепку с вышитым лосем.

Я грустно посмотрела на саму себя в отражении, понимая, что поступила глупо. Это была не я. На самом деле мне не нужна победа, мне нужен он.

Я вышла из ванной с опущенной головой и пошла по коридору, собираясь спуститься вниз и найти своих девчонок. Я хотела уехать домой. Может, Карли согласилась бы…

– Это платье тебе идет, – услышала я.

Я подняла голову и увидела того парня, незнакомца из гостиной. Неужели он проследил за мной?

– Что ты здесь делаешь?

– Ты сказала, что не хочешь, чтобы я тебя сопровождал, поэтому я ждал тебя тут.

Он оторвался от стены и медленно подошел ко мне уверенной, почти хищной походкой.

– Кстати, я Крейг. А тебя как зовут? Ты даже не сказала мне свое имя, – прошептал он.

Его взгляд остановился на моих губах.

– Ты прав. Я этого не сделала, – равнодушно-холодно сказала я.

Я надеялась отделаться от него, пустив в ход равнодушие, но не вышло.

Он приподнял уголок рта, как будто его устроил ответ, и пристально посмотрел на меня.

– Могу поспорить, что не все в Канаде такие красивые, как ты…

– Откуда ты знаешь, из какой я страны?

Он пожал плечами.

– Поспрашивал о тебе…

Узнать обо мне, оказывается, так легко? Неужели здесь все всё обо всех знали?

Парень поднял руку и дотронулся пальцами до моих губ. Я испуганно отскочила от него.

– Ты что делаешь?

– А ты как думаешь?

– Разве я разрешала тебе ко мне прикасаться? – От раздражения мой голос зазвучал жестче.

Но чего, черт возьми, он хотел? Я не терплю фамильярного обращения с собой. Развязные парни, тем более незнакомые, меня раздражают.

Я хотела пройти мимо него, но он снова попытался ко мне прикоснуться. Я оттолкнула его руку.

– Прекрати!

– Да ладно, не надо быть такой жесткой. – Он засмеялся. – Я думал, ты хочешь немного развлечься… Твои друзья, наверное, не просто так ушли и оставили тебя одну?

Я сжала кулаки.

– Ты могла бы показать мне, как вы греетесь…

Парень взял меня за подбородок и начал наклонять ко мне лицо, но я толкнула его в грудь, прежде чем он успел приблизиться. Он пошатнулся, застигнутый врасплох, и я быстро пошла по коридору.

– Ты серьезно?

Он засмеялся, видимо, от умиления: Дюймовочка сбила с ног толстого крота.

Когда я услышала его шаги за спиной, мне стало как-то не по себе. Казалось, мой отказ не только его позабавил, но и побудил и дальше донимать меня своими приставаниями.

Он схватился за бретельку, удерживающую платье, и потянул ее на себя. Я уже собиралась обернуться, чтобы дать ему пощечину, как вдруг кто-то высунулся из-за угла и, схватив меня за запястье, потащил на себя.

Я залетела за угол, Крейг – вслед за мной. Он удивленно ойкнул, когда уткнулся в грудь стоявшего перед ним человека, потом поднял голову и уперся в свирепый взгляд.

– Ты… – пробормотал он.

– Убирайся отсюда, – сквозь зубы сказал ему Мейсон, – быстро.

Крейг смотрел на него в нерешительности, но не сдвинулся с места.

– Я же сказал тебе, – повторил Мейсон, шагнув к нему, – чтобы ты убрался.

– А иначе что?

Мейсон резко оттолкнул его – Крейг пошатнулся и ударился об стену. Он удивленно посмотрел на меня, прежде чем снова повернуться к парню-гиганту, стоявшему рядом со мной.

Бросать ему вызов не лучшая идея. Мейсон имел по меньшей мере два преимущества: сильное, натренированное тело и высокий рост, но самая серьезная ошибка Крейга – посмотреть в глаза Мейсона, его взгляд был звериным.

Крейг, кажется, наконец все понял и ушел.

Мейсон взял меня за запястье и потащил по коридору к лестнице. Я семенила за ним, наступая ему на пятки, когда он тянул меня за руку, подгоняя. Я пыталась сбавить шаг, замедлиться, но он усилил хватку, опять потянул – и я в него врезалась.

Это была последняя капля.

– Отпусти меня!

Он отпустил, точнее сказать, отбросил мою руку, словно она жгла его, как раскаленный уголь, и повернулся ко мне.

– В какую игру ты играешь?

Он потемнел от гнева. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо, и сразу захотелось отойти, спрятаться от властной силы, которую излучало его тело.

– Я не играю ни в какие игры.

– Не ври, – сказал он, – даже не пытайся.

Мышцы под черной футболкой напряглись, глаза смотрели враждебно. М-да… не на такой взгляд я надеялась.

Я опустила голову – не хватило смелости посмотреть ему в лицо – и пробормотала:

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Вдруг движение воздуха, расширенные глаза, сильный толчок – я уперлась лопатками в стену. Это случилось так внезапно, что сначала я не поняла, что произошло.

Дыхание перехватило, когда я подняла голову. Опершись об стену, он закрыл меня в клетку из своих рук, его грудь была прямо у моего носа. Я показалась себе ужасно маленькой на фоне этой стены, сжавшаяся перед гигантом, который нависал надо мной.

– Лгунья, – хрипло сказал он.

По телу пробежала горячая волна. Его голос звучал так близко, что, казалось, я расслышала каждый тон, уловила все оттенки его чувственного коварства. Сердце колотилось, коленки дрожали, но я изо всех сил молилась, чтобы он не заметил, что со мной творится.

– Ты заявилась сюда сегодня вечером и сделала это по вполне конкретной причине.

Я сглотнула, выдержав его взгляд. Я как будто размагнитилась, стоя так близко к нему, но все же собралась с силами и ответила:

– Думаю, это тебя не касается.

– Меня касается все, что касается тебя.

Сердце забилось так, что стало даже больно. Что он говорил?

– И с каких это пор? – язвительным тоном спросила я.

Мейсон стиснул челюсти.

– С тех пор как стало невозможно игнорировать тебя.

Я оцепенела. По позвоночнику пробежала дрожь, моя защитная маска дала трещину.

«Мейсон, прекрати!» – кричала каждая клеточка моего тела. Но я еще держалась, сглотнула комок слюны и как можно суровее посмотрела на него.

– Поэтому ты велел Нейту держаться от меня подальше?

Его мышцы как будто чуть напряглись.

«Ага, попала в точку», – подумала я. Мейсон прищурился, как будто не ожидал этого вопроса.

– И при чем здесь Нейт?

– Ты велел ему не приставать ко мне.

– Я сказал, чтобы он не вел себя с тобой как идиот. Есть разница.

– Может, мне нравятся идиоты, – упрямо съязвила я.

Его глаза сузились еще больше.

– Не заносчивые и не наглые, чтоб ты знал.

Я провоцировала его, но меня это не волновало. Вместе с кровью по моим венам бежало безумие.

– А какие еще тебе нравятся? – спросил он изменившимся тоном.

Ответная провокация Мейсона, который хотел окончательно и бесповоротно взять надо мной верх. Запах его парфюма действовал на меня как афродизиак, но я не сломалась.

– Такие, которые не командуют другими и не навязывают свою волю. – Его запах проникал в мои легкие и пьянил. – Открытые, их можно узнать и понять. – Я тонула в его глазах. – Честные, – прошептала я с вызовом, – которые знают, чего хотят, и не боятся своих желаний.

– А ты? Ты знаешь, чего хочешь? – наклонив лицо, выдохнул он в мои губы.

Его агрессия вызвала во мне дрожь, его суровый взгляд поглотил меня, похоже, это конец.

«Тебя, – хотелось крикнуть, несмотря ни на что, – тебя, только тебя!» Но я изо всех сил умоляла, чтобы он не прочитал этот ответ в моих глазах.

Чтобы он не почувствовал, как бьется за ребрами сердце-барабан, которое, казалось, кричало мне: «Закрой глаза, чтобы он не увидел!»

Но возможно, он действительно что-то увидел, потому что в его взгляде закружилось что-то темное, моя кровь закипела.

– Ты тусуешься с моими друзьями, пришла сюда. Ты всегда там, где я, – медленно пробормотал он. – Может, я ошибаюсь, но у меня такое впечатление, что ты хочешь быть со мной.

– С тобой… – Мой шепот потерялся между нами.

Его запах, его тело, его дыхание на моем лице – хоть бы это длилось вечно…

– Со мной… – повторил он, понизив голос, его дыхание обжигало мои губы.

От волнения я провела по ним языком. Его глаза проследили за этим жестом. Я почувствовала, что умираю, когда он приоткрыл пухлые губы, чтобы снова что-то сказать или…

Хотелось прикоснуться к нему. Лицо, руки – все горело, каждое мгновение горело на моих ресницах. Я будто сходила с ума. Я смотрела на Мейсона, не дыша, ни о чем не думая, и как в трансе повторяла: «С тобой…»

Теперь ладони Мейсона больше не опирались на стену. Его рука скользнула вниз, а затем… обвилась вокруг моей талии. Он властно притянул меня к себе.

Голова закружилась, я схватилась за его футболку обеими руками, а он посмотрел на меня серьезными, решительными глазами и хрипло прошептал:

– Со мной…

Я больше ничего не понимала. Сердце стало легким, как перышко. И когда другая его рука скользнула в мои волосы, его сильные пальцы сжали пряди, я на одно безумное мгновение действительно почувствовала, что я с ним…

– Вот он, здесь!

Все рухнуло в секунду. Я перестала чувствовать пол под ногами, когда его дыхание ушло с моих губ.

Мейсон повернулся, и я заметила странное смятение в его темных глазах.

– Это он мне угрожал!

К нам приближались какие-то парни. Впереди шел Крейг.

– Ты! – прокричал кто-то из них. – Что ты сказал нашему другу?

Мейсон медленно расправил плечи, когда они быстрым шагом подошли к нам. Парней было четверо, злых и распаленных алкоголем.

– Думал спрятаться, а?

Они остановились перед нами, излучая враждебную ауру, которую я чувствовала кожей как опасное предупреждение. От страха я вжалась в стену, и в этот момент они меня заметили. В меня вперились их свирепые глаза.

И тут Мейсон медленно поднял руку и уперся ладонью в стену, отгородив меня от них «шлагбаумом», как будто я была чем-то, на что им не следует смотреть.

Парни разозлились еще сильнее.

– Эй, придурок! – сказал один, подходя вплотную к Мейсону. – Извиняйся давай!

Мейсон не шелохнулся. Я думала, что он поддастся на провокацию и даст волю кулакам, ведь он умел драться, но Мейсон повел себя не так, как я ожидала: продолжал стоять неподвижно и смотрел на парней, как будто прочерчивал взглядом границу, которую никто, даже он сам, не должен переступать.

– Чего молчишь? – Крейг насмешливо посмотрел на него. – Испугался моих друзей, что ли?

Спокойствие Мейсона меня пугало. В тот момент я поняла, что эти парни его не знали.

– Эй, засранец, он с тобой разговаривает! Ты глухой, что ли?

– Да он точно обделался!

– А может, он все-таки извинится? – насмешливо сказал другой. – Ему есть что сказать тебе, Крейг.

Я вся похолодела, когда заметила, как у Мейсона напряглась спина, а по скулам заходили желваки.

– Кто-то здесь хочет попросить прощения…

– Перестаньте…

Это был всего лишь шепот, но они на меня посмотрели.

– Перестать? – повторил Крейг, и его приятели рассмеялись.

Он насмешливо посмотрел на меня, как будто обдумывая мои слова.

– Попроси меня еще раз, давай!

Пальцы Мейсона побелели как мел.

Я почувствовала, как в нем поднимается нервная волна, когда Крейг подошел ближе и просюсюкал:

– Ну давай, Айви, детка, попроси меня…

Удар молнии.

Я услышала резкий хруст, а в следующий момент Крейг уже лежал на полу, закрыв обеими руками нос, из которого через пальцы текла кровь.

Потом Мейсон оттолкнул меня в сторону так резко, что я упала. Парни набросились на него со всех сторон.

– Нет! – завопила я. – Нет! Мейсон!

Я смотрела на происходящее, не веря в его реальность. Крики, удары кулаками, ругательства разрывали воздух. В этой потасовке я ничего не могла разобрать. Крики стали злее и громче, парни навалились на Мейсона, и я больше не видела его за их телами.

– Не-е-ет!

В коридоре кто-то закричал, появились Нейт и Трэвис, а за ними несколько ребят. Они бросились к этой груде тел.

– Айви! – Кто-то потянул меня за руку, помогая подняться с пола. – Айви, вставай! Пошли отсюда!

Я не могла пошевелиться. Я застыла, парализованная этим ужасным зрелищем…

– Очнись! – Карли встряхнула меня за плечи.

Ей удалось поднять меня на ноги и утащить вниз по лестнице. Поддерживая за плечи, она вывела меня из дома к своей машине. Я не помнила, как оказалась на переднем сиденье.

Сердце было как свинцовое. Тело двигалось автоматически, само по себе, как будто мне не принадлежало. Мы выехали через освещенные ворота и погрузились в ночную тьму.

Я испытывала шок. Перед глазами прокручивалась одна и та же сцена: Крейг на полу, удары, стиснутые кулаки, четверо против Мейсона, который первый все это начал…

– Айви, – прошептала Карли, – боже мой, что там случилось?

Остекленевшими глазами я смотрела на дорогу, неспособная видеть ничего, кроме драки, которая, как кино, крутилась в голове.

Мейсон, который оттолкнул меня, который пытался меня защитить, который не подпустил их ко мне.

Я ничего не могла сделать. Просто сидела на полу, абсолютно беспомощная, воздух дрожал у меня перед глазами.

– Мне нужно домой.

Я должна была ждать Мейсона там. Мне нужно увидеть его, узнать, как он себя чувствует, чтобы… чтобы…

– Айви, посмотри на себя. Ты вся дрожишь. Тебе нужно прийти в себя. Мы остановимся, купим воды и…

– Я не хочу пить. Я хочу…

– С Мейсоном все в порядке, я в этом уверена. – Карли попыталась меня успокоить, а у самой дрожал голос. – Трэвис с Нейтом их точно от него оттащили. Не переживай, а то мне кажется, ты вот-вот упадешь в обморок. Держись, потому что я не знаю, что тогда мне с тобой делать. Ты очень бледная… Я не оставлю тебя одну в таком состоянии.

Мои протесты не дали результата. Карли остановилась у 7-Eleven, вышла и вернулась с бутылкой холодной воды. Я положила ее на запястья, опустила окно и вдохнула свежий ночной воздух. Потом отпила несколько глотков, чтобы успокоить Карли. Когда мы подъехали к воротам дома, ночь уже окрашивалась в краски рассвета. Я помяла в руке теперь уже пустую бутылку.

– Спасибо!

Карли устало улыбнулась.

– Увидимся завтра… Вернее, уже сегодня, в школе, – ласковым голосом сказала она.

Я вышла, взяв рюкзак, который оставила на заднем сиденье перед вечеринкой, и быстро пошла к дому. Когда я добралась до крыльца, сердце подскочило в груди: во дворе стояла его машина. Он уже вернулся.

Я вбежала в дом. Затаив дыхание, прошла в гостиную, ища его глазами в полумраке. Возможно, он поднялся в свою комнату…

Я замерла на месте. В темноте на диване угадывался его силуэт. Я подошла медленно, как во сне. Это был он.

Мейсон полулежал в неестественной позе, все еще с ключами от машины в руке, неловко положив голову на подлокотник. У него была рассечена бровь, и на скуле виднелся кровоподтек. Он казался очень уставшим, как будто из него ушли все силы.

Сердце сжалось. Он так и заснул, как будто не захотел идти в комнату и сидел здесь, пока не рухнул, ожидая… меня.

И тревогу как рукой сняло. Я представила, как Мейсон сразу же бросился искать меня, как, расталкивая всех, побежал к машине и помчался домой, чтобы найти меня и убедиться, что я в порядке, несмотря на кровь на лице и царапины на руках.

Он не пошел к себе, решив остаться здесь ради меня. Только ради меня. Душа сжалась, готовая расплакаться. Наверное, я давно об этом догадывалась, но боялась себе признаться.

И все окончательно поняла, когда просто смотрела на него, просто слушала его дыхание.

Я села на пол у дивана, прислушалась к своему сердцу и осознала правду раз и навсегда: я влюбилась в человека, для которого мало что значила, влюбилась в этого самого парня, который сейчас спал передо мной, не подозревая, как сильно стремится к нему моя душа.

Я… я безумно влюбилась в Мейсона.

Глава 19

Вторжение

– Папа… что такое любовь?

В ту летнюю ночь ветер ласкал наши лица. Лежа в кузове пикапа, мы молча смотрели на море звезд.

– Любовь – это нечто спонтанное.

– Спонтанное?

– Да. – Папа, казалось, искал слова. – Никто не сможет тебя ей научить. Она нечто естественное, возникающее само собой, например как улыбка. Ты видишь или слышишь что-то забавное и не замечаешь, что губы уже растянулись в улыбке и сияют красотой. Так и любовь. Твое сердце наполнится любимым человеком еще до того, как ты это осознаешь.

– Не понимаю, – простонала я, а папа засмеялся.

– Придет время – поймешь.

Я задумалась над его словами. Вспомнила местных мальчиков и их злые слова… Я бы не влюбилась ни в одного из них. Никогда.

Мне было всего двенадцать лет, но я убежденно заявила:

– Я не влюблюсь.

Папа повернулся и посмотрел на меня с любопытством и нежностью.

– Мда, звучит убедительно.

– А то! Почему я должна отдавать кому-то свое сердце?

Папа сделал губы трубочкой и снова посмотрел на небо. Он всегда складывал губы трубочкой, когда я говорила что-нибудь, что его озадачивало. У меня был упрямый характер, как у цветка, имя которого я носила.

– В том-то и дело, Айви, – мягко сказал он. – Знаешь, когда ты понимаешь, что это действительно любовь? Когда ты не можешь сказать, почему ты любишь этого человека. Ты просто любишь его, и все. Вот тогда-то и становится ясно…

– Что?

Папа закрыл глаза.

– Что твое сердце тебе уже давно не принадлежит…

Далекое воспоминание рассеялось в моей измученной голове.

«Нет», – повторяла я про себя с отчаянием, будто пыталась во что бы то ни стало склеить сияющие осколки моей души.

Я понимала, что мы друг другу никто, что мы никогда не смеялись вместе и ничем не делились. Не было взаимных обещаний, близости, ничего, что нас объединяло.

И все же, вместо того чтобы рухнуть в безнадежность, мое сердце парило в облаках. И путь ему выстилал мощный свет, по силе превосходивший даже звезды.

Я привыкла строить стены между собой и другими. Я держалась ото всех на расстоянии. Однако ему все же удалось добраться до меня. Он проскользнул сквозь трещины и остался там, посреди руин моей души.

Я даже не осознавала, что дышала с ним в одном ритме, когда наконец нашла в себе силы шевельнуться. Моя рука, как будто она мне не принадлежала, потянулась к его лицу…

Я подпрыгнула, когда зазвонил мой мобильный. Рингтон прогремел в тишине, как гром, и Мейсон открыл глаза.

Я отразилась в его темных радужках сидящей на полу, с вытянутой вперед рукой.

– Айви…

Во мне задрожал каждый нерв. Мейсон приподнялся на локте, я убрала руку и отвела глаза. Я боялась того, что он в них прочитает. Я чувствовала себя хрупкой, растерянной и уязвимой.

– Извини… – успела сказать я, достав телефон и крепко сжав его в руке. Потом я встала с пола, надеясь, что он не заметил моего волнения. – Нннадо ответить.

Я вышла на террасу, прикрыла ладонью глаза и глубоко вздохнула, пытаясь унять возбужденное сердце.

– Алло!

– Куда ты, черт возьми, делась? – прокричала Фиона в трубку. – Я на грани сердечного приступа, ты это понимаешь? Ты могла хотя бы предупредить, что уходишь! Тут такое было! Я за тебя волновалась! Думала, где ты, что ты?.. Твой телефон был недоступен.

Я снова приложила к уху отставленный мобильник.

Она волновалась… за меня?

– Извини, пожалуйста, – прохрипела я, не понимая, почему извиняюсь, хотя я и правда не привыкла нести ответственность перед людьми. – Прости, Фиона, я… я уехала домой с Карли.

– Черт! – пробормотала она. – Я думала, что потеряла вас обеих в той бойне… Все сошли с ума! Я даже не поверила, когда мне сказали!

– Ты имеешь в виду…

– …драку! – прокричала она. – Ой, Айви! Мейсон слетел с катушек! Парней пришлось растаскивать по углам. Они здорово измутузили друг друга!

Я почувствовала, что у меня сводит живот. Перед глазами снова возникла эта страшная потасовка.

– Нейт тоже чуть не получил, когда пытался их остановить! Это было ужасно… Мейсон никогда не ввязывается в драки. Он боксер и прекрасно знает, чем это может кончиться… Но я тебе не сказала самое интересное: говорят, это случилось из-за девушки.

Я замерла, а взволнованная Фиона продолжала:

– Ты представляешь? Бред какой-то. Чтобы Мейсон так запросто, с полпинка избил незнакомых парней из-за девушки? Я в это не верю, потому что…

– Фиона, – перебила я, – это была я.

К чему скрывать? Но от мысли, что я имела к этой истории непосредственное отношение, живот скрутило еще сильнее.

– Что?

– Той девушка… была я.

В телефоне повисла тишина. Фиона долго молчала.

– Ты серьезно? – спросила она через некоторое время.

– Да, – ответила я, снова закрывая глаза рукой. – Они… подошли к нам, и Мейсон… он…

– Значит, он подрался из-за тебя, понятно… – Казалось, Фиона собралась с мыслями, ее голос стал спокойнее. – Фух! Я уж подумала, что он свихнулся. Он ведь боксер, знает, что нельзя реагировать на провокации… Короче, Айви, я хочу знать подробности. Я скоро за тобой заеду, расскажешь по дороге в школу…

Но я уже ее не слушала. Мейсон не реагирует на провокации… Я вспомнила его молчание. Напряжение в руке. В тот момент я чувствовала, как он изо всех сил сдерживается, чтобы не вмазать им. Мейсон не пошевелился, даже когда его оскорбили и начали издевательским тоном требовать какие-то извинения.

Он все терпел, пока Крейг не…

– Эй!

Я окаменела, услышав этот голос. Все еще прижимая телефон к уху, я повернулась и обнаружила грудь Мейсона прямо перед собой, в десяти сантиметрах от своего носа.

Я медленно подняла глаза. Мейсон слегка наклонил голову и посмотрел на меня.

– Мы можем поговорить? – спросил он таким миролюбивым тоном, что я чуть не выронила телефон.

Я в шоке уставилась на него.

«Окей», – хотела сказать я, но ничего не вышло. Я смогла только медленно отвести руку от уха, надеясь, что выгляжу не слишком ошарашенной.

Мейсон прислонился к дверному косяку. Он наблюдал за мной с высоты своего немаленького роста, и у себя на лбу я почувствовала его теплый вздох.

– О том, что произошло… – Он покачал головой, подыскивая нужные слова. – Я не должен был так реагировать. Стоило себя контролировать.

Его хрипловатый после сна голос ласкал слух, и меня даже дрожь пробрала.

– Периодически меня что-нибудь выводит из себя, и я бешусь, но… от негативных эмоций я всегда избавляюсь на тренировке, а не в драках… Я не такой.

Я не верила своим ушам. Он действительно говорил мне сейчас то, о чем я думала?

– Я тебя не боялась, – быстро сказала я.

Я боялась за тебя.

Его глаза нашли мои. Я знала, какой он, знала, кто передо мной. Я мало-помалу узнавала его, даже если он, возможно, и не догадывался об этом. Мейсон обладал неистовым сердцем, жгучим, как огонь, и сильным характером, способным изменить мир. Импульсивный, он в суровых условиях бокса нашел способ контролировать вулканическую сторону своей личности, но он не был жестоким. Я таким никогда его и не считала.

– Ты в порядке? – спросил он тихим голосом.

Я кивнула и только сейчас заметила, что Фиона продолжала разговаривать со мной по телефону.

Под его проникновенным взглядом я забыла обо всем на свете. Дыхание участилось, чудесно было чувствовать его так близко от себя. Мейсон чуть наклонился, и все ощущения моего тела потерялись в нем.

– И насчет того, что тогда было…

– Ну же, Айви! – крикнула Фиона. – Скажи мне! У тебя все получилось с тем, кто тебе нравится, или нет?

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабыми шумами мобильного телефона.

Вся похолодев, я увидела, что и Мейсон замер. Склонив голову, с недоговоренной фразой на губах, он смотрел на мой телефон.

В один клик я прервала звонок. Он тут же перевел взгляд на меня, и мне захотелось исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь землю.

– Кто он?

– Что… А?

Его серьезные глаза не оставили мне шанса на спасение. Они заключили мое сердце в клетку, и я внезапно почувствовала себя слабой, обнаженной и незащищенной. Мейсон подошел ближе, его тон был подобен теплому бархату.

– Ты правда хочешь, чтобы это сказал я?

Я сглотнула, отвела взгляд и отошла в сторону, что стало ошибкой: я оказалась прижатой к дверному косяку, когда он спокойным взмахом руки преградил мне путь.

Надо мной возвышалось его исполинское тело, и я покраснела от смущения, подавляя нелепый визг пойманного животного. Я отчаянно искала лазейку для побега, а он подходил все ближе и ближе, пока я не задрожала от паники и желания.

– Парень, который тебе нравится, – прошептал он в мое пылающее ухо, – кто он?

– Никто.

Я невероятная трусиха, самая распоследняя. Я отчаянно влюблена в Мейсона, но у меня не хватает смелости сказать ему об этом.

При мысли о признании я вспоминала детей в школе, которые показывали на меня пальцем и смеялись над тем, какая я нелепая.

Как можно деликатнее я взяла Мейсона за запястье и заставила его пропустить меня. Я направилась на кухню, пытаясь скрыть волнение, но он последовал за мной.

Черт возьми, Фиона, кто тебя дергал за язык?

Я достала из холодильника молоко, схватила чашку Джона и подошла к барной стойке. Я чуть не выронила чашку, когда руки Мейсона уперлись в край мрамора, снова заперев меня по бокам.

В тот момент я начала подозревать, что он все-таки осознавал свою власть надо мной.

– Ответь мне! – В голосе звучал не приказ, а просьба.

Он стоял так близко, что обжигал мне сердце, и я задрожала.

– Зачем? Какое это имеет к тебе отношение? – Я ответила резче, чем хотела. Я чувствовала себя загнанной в угол, затравленной им и своей собственной неуверенностью. – И не говори мне, что это тебя касается, потому что это не так.

– Что, если я скажу тебе… что мне просто интересно?

Я замерла.

Может, это сон, иллюзия? Ну невозможно ведь, чтобы он последние полчаса говорил мне то, что я хотела от него услышать. Его слова слишком хороши, чтобы быть правдой, и поэтому они слишком… слишком неправдоподобные…

Мой мобильный завибрировал.

«Я здесь», – прочитала я СМС.

Фиона. Школа. Машина. Она ждала меня.

– Мне пора идти, – прошептала я.

Мейсон за моей спиной не пошевелился.

Мне хотелось повернуться, чтобы посмотреть на его лицо, посмотреть ему в глаза, убедиться, что я могу поверить его словам, что могу надеяться выжить, не переломать себе все кости, если наивно отдамся на волю чувств.

Но я боялась этого очаровательного и неистового парня – его глаз, рук, сияющей улыбки, заставляющей вибрировать небо.

Я боялась силы Мейсона и необъятности его внутреннего мира, потому что чем больше я окуналась в бездну его глаз, тем больше опасностей подстерегало меня.

Но больше всего я боялась любви, которую чувствовала. Жизнь уже никогда не покажется мне полной без его прикосновений или звука его голоса. Сердце я уже потеряла. И боялась увидеть, как оно снова разобьется.

Опустив голову, я выбралась из его плена, заставив убрать руки со стойки. Поднялась в комнату за учебниками, подобрала рюкзак, который бросила в прихожей, и быстро вышла из дома, убегая от себя.

За воротами в белой машине меня ждала Фиона. Я села рядом с ней и поздоровалась.

– Что такое? – спросила я, заметив, что она, нахмурившись, смотрит в зеркало заднего вида.

– Ничего, – пробормотала она, – кажется, я уже видела эту машину раньше…

– Наверное, на ней ездит кто-то из наших соседей, – задумчиво предположила я.

– Я вспомнила. Вчера она стояла возле моего дома, когда мы выходили…

Тогда я тоже посмотрела в зеркало и ниже по улице, за ветвями деревьев увидела припаркованную темную машину. Я не поняла, что в этом странного.

– Таких машин здесь тысячи.

Фиона покачала головой и надела солнцезащитные очки.

– Наверное, я еще до конца не протрезвела. Ладно, поедем позавтракаем! Мне срочно нужно выпить кофе… не меньше литра.

В то утро последствия от вечеринки Клементины были налицо: повсюду помятые лица со следами бессонной веселенькой ночи.

Я переоделась в машине во вчерашнюю одежду после того, как мы с Фионой позавтракали в кафе. Она рассказала, что вчера ей удалось-таки напасть на след Трэвиса. Она гонялась за ним как сумасшедшая, пока кто-то не решил бросить ее в бассейн. Наш герой убежал, и больше она его не видела.

– Вот трус! – прошипела Фиона, кусая черничный кекс, и возразить на это мне было нечего.

Я шла на физкультуру, думая о Фионе с Трэвисом. Обретут ли эти двое когда-нибудь равновесие? Догонят ли они друг друга, или так продолжится и дальше: она будет преследовать его, а он – убегать?..

Я остановилась у окна в коридоре и заметила кое-что странное: ворота были закрыты. Большие школьные ворота, которые обычно открывались на переменках, действительно заперты…

– Нолтон! – крикнул физрук. – Ты идешь? Поторапливайся!

Я поспешила вниз по лестнице, догоняя остальных.

Сегодня мы занимались физкультурой не на стадионе: темно-лиловое небо грозило ливнем впервые с тех пор, как я приехала в Санта-Барбару.

Я переоделась в спортивную форму, которую мы хранили в раздевалке: черные эластичные шорты и красную футболку с логотипом ревущего медведя, символом школы.

Спортзал представлял собой отдельно стоящее здание и казался монументальным по сравнению с тем, что был в моей старой школе в Канаде. Полированный паркет и широкие трибуны, обрамляющие баскетбольную площадку, производили приятное впечатление. Я еще не побывала ни на одном спортивном соревновании, но представляла, каким грандиозным кажется этот зал, наполненный болельщиками и их криками.

Сегодня здесь необычно много народу, в том числе и старшеклассники из другой параллели. Интересно, почему они пришли? Как раз об этом я и думала, когда вдруг среди них увидела Мейсона. Я сразу спряталась за спинами одноклассников.

Невероятно… Какого черта он здесь делает?

– У ваших коллег пустой час, – рявкнул физрук. – Давайте попробуем провести это утро продуктивно! Льюис, Рамирес, подтяните шорты! Гибсон, ты проснешься наконец? Да что с вами со всеми сегодня!

Мои вялые товарищи изо всех сил пытались взбодриться.

– Поживее! Быстренько сделайте из тех конусов дорожку! Нолтон, ты спишь?

Я вздрогнула, когда физрук назвал мою фамилию. Глядя на меня, он указывал на дверь спортзала.

– Пойди возьми два баскетбольных мяча и принеси их сюда! Быстрее!

Я послушно пошла выполнять приказ. Кладовка со спортивным инвентарем располагалась в коридоре рядом с раздевалками – маленькая, тесная комнатушка с обычным для таких помещений затхлым запахом резины и сырости. Я включила свет, взяла из корзины два мяча и уже шагнула одной ногой в коридор, как вдруг кто-то подскочил и втолкнул меня обратно. Мячи выпали из рук и поскакали по полу.

Я резко вскинула голову, чтобы посмотреть на злоумышленника, который стоял, привалившись спиной к двери.

– Но что… Трэвис? – удивилась я.

– Тссс! – Он поднес палец к губам. – Ты хочешь, чтобы тебя все услышали?

Я недоуменно уставилась на него.

– Что, черт возьми, ты делаешь?

– Мне надо с тобой поговорить. О драке на вечеринке, о бардаке, который случился. Я должен знать, Айви! Ты обязана рассказать мне, что произошло.

– И ты думаешь, что сейчас самое подходящее время? – сердито прошептала я. – Физрук с нас шкуру сдерет!

– Это важно! Ты была там, ты знаешь, как все произошло!

– Трэвис, выпусти меня! – В моем голосе звучала угроза. Я была ниже его ростом, но, если бы пришлось, стукнула бы этого балбеса как следует.

– Нет, пока не расскажешь…

– Сейчас не время!

– Ты единственная, кто знает правду! – жалобно проныл Трэвис. – Мейсон не хочет ничего говорить! А я должен…

Внезапно Трэвис прервался и прижал дверь рукой: кто-то пытался войти.

Физрук!

– Что ты творишь? – испуганно прошипела я, понимая, что его поведение только усугубляет ситуацию, но в этот момент дверь открылась.

Внутрь проскользнул Нейт, и дверь снова захлопнулась под тяжестью Трэвиса.

Я посмотрела на них с изумлением.

– Вы с ума сошли? – с негодованием прошептала я. – Вы хоть представляете, что с нами сделает физрук, если увидит нас здесь?

– Да он вечно на всех орет…

– Вот именно!

– Без паники, ребята! – рявкнул Трэвис. – Мы еще кое-что не выяснили! Если мой лучший друг подрался, то я хочу знать, почему! – Он повернулся ко мне. – И?

– Те парни хотели подраться, – нетерпеливо ответила я, сжимая кулаки от раздражения. – Вот и все объяснение! Они его спровоцировали… и он отреагировал! А теперь выпусти меня!

– Он… отреагировал? – повторил Нейт.

– А что такого? – заметила я. – Вы же знаете, что Мейсон не слабак.

– Да, но его не так-то просто вывести из себя, – сказал Трэвис задумчиво. – Тем более каким-то идиотам!

Я посмотрела на него, нахмурив брови.

– Разве он не дал в нос тому старшекласснику только за то, что он тебя оскорбил?

– Айви, это было один раз, и давным-давно! Но то, что произошло вчера… Он не просто держал удар – он их отдубасил! У Мейсона завтра поединок, причем очень важный. Перед боем он обычно несколько дней подряд тренируется с утра до вечера и настраивается! А тут такое. Понимаешь, о чем я?

Я смутилась.

У Мейсона… поединок? Тот самый, к которому он так усердно готовился?

– Он даже меня в запале ударил, когда мы пытались их разнять, – пробормотал Нейт, и глаза Трэвиса расширились.

– И меня! Вот сюда, в ребро! – Трэвис задрал футболку, и я отшатнулась. – Айви, посмотри, какой синяк! Видишь? Нет? Подойти ближе! Посмотри…

Дверь распахнулась. В каморке наступила такая тишина, что, мне кажется, можно было услышать ругательства, которыми я мысленно осыпала Трэвиса. Так хотелось его пнуть!

И я бы сделала это тут же, если бы не остолбенела при виде физрука, который стоял на пороге и пыхтел, как разъяренный гризли.

Его горящий взгляд упал на обнаженный торс Трэвиса в десяти сантиметрах от моего багрового лица, на мою руку, обхватившую его запястье в тщетной попытке заставить опустить футболку, и на Нейта, державшего меня за другую руку.

– Вы! – язвительно кричал он. – Я отобью у вас охоту закрываться в кладовках! Чем вы здесь занимаетесь?

Он хлопнул папкой об стену, и вена на его шее опасно запульсировала.

– Отстранены от физкультуры! – истерически крикнул он. – Все трое! И дисциплинарное взыскание за неприличное поведение! Марш к директору Муру!

Трэвис наконец-то опустил футболку. Я чувствовала себя такой униженной, что забыла все бранные слова.

Физрук долго на нас кричал, конфисковал мобильные телефоны и отправил прямиком к директору.

Пока мы сидели в приемной, я с ужасом представляла лицо Джона, когда он узнает, что меня наказали за… что там написал физрук?

Я посмотрела на листок с «обвинением». Ах да, «участие в коллективном действии развратного характера». Черт!

– Прости, Айви, – пробормотал Трэвис, и Нейт тоже виновато посмотрел на меня.

Я бросила на них сердитый взгляд и демонстративно отвернулась.

Тишину нарушал лишь легкий шорох бумаг: секретарь за столом перебирала какие-то документы.

– Мэм? – подал голос Трэвис. – Не подскажете, сколько еще нам ждать?

Я метнула в него убийственный взгляд, скрещивая руки на груди.

– Так не терпится побеседовать с директором?

– Нет, просто стул слишком маленький и неудобный. У меня от него зад болит.

Секретарь оторопела от такой непосредственности.

– Директор скоро вас примет. Не волнуйтесь, у вас потом будет достаточно времени, чтобы выполнить все требования администрации.

Она собрала бумаги в стопку и постучала ею по столу. Пока я наблюдала за этой молодой женщиной, кое-что вспомнила.

– Простите, а почему сегодня закрыли ворота?

Она посмотрела на меня с недоумением.

– Что, извините?

– Школьные ворота. Они закрыты.

– Во время уроков ворота всегда закрыты.

– Но ворота учительского гаража тоже опущены.

– Такого не может быть. Они остаются открытыми до конца учебного дня.

Я смущенно опустила голову. Обман зрения? Нет, я уверена, что не ошиблась…

Ожидание в приемной тянулось бесконечно долго. Трэвис снова фыркнул, стул под ним заскрипел, и в этот момент секретарь соизволила взглянуть на настенные часы. Она поднялась из-за стола и подошла к кабинету директора.

Мы сразу встали, когда она постучала в дверь.

– Господин Мур?

Ответа не последовало.

– Господин Мур?

Она нахмурилась и медленно открыла дверь. Мы вытянули шеи, заглядывая в кабинет. В кресле директора не было. Секретарь ошеломленно оглядела пустую комнату. Потом поправила очки на носу и, пройдя мимо нас, решительным шагом направилась в коридор.

– Никуда не уходите, – сказала она, прежде чем отправиться на поиски директора.

«Интересно, – подумала я, – отстранят ли нас от учебы?» Я искренне надеялась, что нет, и, сжимая в руках обвинительный листок, готовилась выслушать длинную нотацию от директора. Казалось, прошла вечность, а секретаря все не было.

Трэвис вздыхал, пыхтел, ходил туда-сюда по приемной. Может, с секретарем тоже что-нибудь случилось?

Я вздохнула, встала со стула и пошла к двери.

– Ты куда? – спросил Трэвис.

– В туалет.

– Ты слышала, что она сказала? – вмешался Нейт. – Мы не должны отсюда уходить.

– Мне надо, – твердо сказала я, не видя в своем поступке ничего страшного. – К тому же вряд ли здесь что-то изменится за время моего отсутствия.

Трэвис кивнул и встал.

– Я тебя провожу.

– Вот уж не надо, спасибо, – усмехнулась я.

– Да ладно тебе. Я хоть разомнусь. Если просижу на этом проклятом стуле еще хоть минуту, у меня будет квадратная задница!

– Хорошо, – сдался Нейт, – но не задерживайтесь! Я не хочу оказаться здесь один, когда секретарь вернется!

Я вышла, следом за мной – Трэвис. Он догнал меня и какое-то время молча шел рядом. Потом, украдкой взглянув на меня, спросил:

– Ты очень на меня сердишься?

– Ты действительно хочешь услышать от меня ответ? – ответила я раздраженно.

– Ну… ты ведь всегда можешь отказаться.

– Из-за тебя теперь вся школа будет думать, что мы устроили оргию в кладовке при спортзале, – процедила я сквозь зубы.

– «Оргия» – слишком громкое слово! Максимум групповуха, но оргия… это сильное преувеличение.

Я резко остановилась посреди коридора и, растопырив пальцы, сделала вид, что сейчас брошусь на него и, как кошка, расцарапаю ему физиономию крашеными розовыми ногтями, когда Трэвис вдруг предостерегающе поднял палец, как будто хотел обратить мое внимание на что-то важное.

– Эй, погоди! Послушай! Ты это слышишь?

Я долго и мрачно смотрела на него. Если он надеялся таким образом спастись…

– Я ничего не слышу! – в конце концов прошипела я.

– Вот! Именно! – театрально прошептал Трэвис. – Не кажется ли тебе странной эта мертвая тишина?

Я посмотрела на него, нахмурившись. Все-таки он балбес.

– Вокруг ни звука, – продолжал он паясничать. – Прислушайся хорошенько…

Шутки шутками, но Трэвис был прав. Ни голосов, ни отдаленного шума, ни звука шагов – вообще ничего. Школа казалась абсолютно пустой.

– Сейчас идут уроки, поэтому так тихо, – сказала я, понимая, что мой довод не очень убедителен.

Пока Трэвис крутил головой, оглядывая коридор, я продолжила свой путь. Мы дошли до женского туалета, и он остался ждать меня снаружи.

– Только давай быстрее! Если секретарша с директором нас здесь застукают, мы точно вылетим из школы.

Прежде чем зайти в туалет, я уколола его укоризненным взглядом и покачала головой. Вот до чего мы дошли! И как вообще я оказалась с ними в одной компании? С Трэвисом, Нейтом, Фионой и всеми остальными? Ведь между нами не было ничего общего. Ни-че-го!

Когда я вышла, Трэвиса в коридоре не было.

– И куда он делся? – раздраженно прошептала я.

Вот сейчас я точно расцарапала бы его наглую физиономию, не раздумывая.

Свет в коридоре вдруг замерцал. Я посмотрела на потолок. Трубчатые светодиодные лампы трепыхали светом, как бабочки крыльями, потом перестали. Мне вдруг стало немного тревожно. «Может быть, – подумала я, оглядывая длинный пустой коридор, – дело в плохой погоде. Возможно, приближался ураган, для Калифорнии это не редкость. Как-то по телевизору я видела, к каким разрушительным последствиям приводит этот сильный ветер. Не хотелось бы такое переживать».

Я снова пошла по коридору.

– Трэвис! – позвала я громким шепотом.

Я долго его искала и не нашла. Завернув за угол, я остановилась, потому что уткнулась в кабинет химии. Праздношатающийся Трэвис не стал бы здесь проходить, чтобы не быть замеченным.

Через прозрачную стену в глубине кабинета я увидела школьную доску и учеников, сидящих за партами спинами ко мне.

Наверное, они писали контрольную, потому что в классе стояла абсолютная тишина.

Хотя… На что они все смотрели?

– Да? – спросила учительница. И она тоже смотрела куда-то вбок.

Только тогда я увидела дверь, и она была открыта. На пороге класса стоял мужчина.

– Могу вам чем-нибудь помочь, господа? – спросила учительница.

Мужчина был не один. Я заметила еще двоих, молчаливо стоявших рядом с первым. Никто из них не ответил на вопрос. Глаза мужчины смотрели на класс хищным взглядом.

– Да… – пробормотал он, – на самом деле можете.

Спокойным тяжелым шагом мужчина вошел в кабинет – крупный, полноватый, в черной куртке и темных брюках, заправленных в военные ботинки. Волосы на висках выбриты, в губах он держал что-то маленькое и периодически двигал массивной челюстью.

– Извините за вторжение. Мы не хотели вас беспокоить, образование – это святое.

Глухой голос умолк, на лице незваного гостя появилась острая улыбка. В таких же острых глазах не было сожаления. Мужчина вынул зубочистку изо рта, и я заметила, что руки у него большие, как булыжники.

– Мы не отнимем у вас много времени. Мы здесь ради одного человека.

– Как бы там ни было, вам лучше дождаться перемены, – ответила учительница, – у нас идет урок.

Он, казалось, даже не слушал ее – вошел и стал прохаживаться перед доской, спокойно изучая окружающую обстановку. Подошвы его ботинок стучали по полу. Учительница смотрела на него возмущенно.

Мужчина остановился перед ее столом, повернулся к классу и сказал:

– Мы с присутствующими здесь господами ищем человека, который учится в этой школе и который присоединился к вам совсем недавно. – Он пытливым взглядом оглядел учеников одного за другим, прежде чем добавить: – Айвори Нолтон. Она среди вас?

Я распахнула глаза. По классу пронесся шепот.

– Мисс Нолтон сегодня нет, – нетерпеливо сказала учительница, но мужчина к ней не обернулся.

Он снова окинул класс цепким взглядом, как будто думал, что я прячусь за одноклассником или под партой, и еще раз повторил:

– Нолтон. Она учится в этом классе?

– Ну довольно! – громко сказала учительница. – Какое право вы имеете приходить сюда и прерывать урок? Это недопустимо! Пожалуйста, имейте в виду, что директор Мур будет немедленно проинформирован! Это школа, а не бюро находок! А теперь выйдите из моего кабинета!

Никто из мужчин не пошевелился. Наконец главный медленно повернулся и посмотрел на нее сверху вниз. Он долго буравил ее взглядом, прежде чем прошипеть, ухмыльнувшись:

– Наверное, я плохо объяснил.

А дальше произошло ужасное: он ударил учительницу по лицу. Пощечина была такой сильной, что она откинулась назад, опрокинула стул и упала на пол.

Все в классе застыли от ужаса. У меня перехватило дыхание. Потом некоторые ученики вскочили на ноги, но достаточно было простого щелчка, и мир снова замер.

Один из мужчин, который стоял в дверях, отодвинул полу куртки и положил руку на рукоять пистолета за поясом.

По классу расползлась тихая, холодная, беспощадная паника. Все застыло в изумленной тишине, прерываемой лишь стонами учительницы.

Главный передернул плечами и снова стал расхаживать вдоль доски. Гулкий стук резиновых подошв, казалось, усиливался тишиной. Потом он снова подошел к учительнице.

– Спрошу еще раз.

Он наотмашь ударил ее по лицу. Ученики закричали, учительница скорчилась на полу, и он толкнул ее сильнее, придавив ее голову к полу. Я слышала, как она всхлипнула, когда он прижал подошву к ее виску.

Он снова принялся мусолить зубочистку, но на этот раз уже не улыбался.

– Канадка, – процедил он сквозь зубы, – где?

Глава 20

Охота

Я оцепенела, тело стало ватным. Холодом обдало барабанные перепонки, страх пульсировал, заглушая сердце, затуманивая чувства. Я медленно отступила. Скрип кроссовок об пол нарушил тишину, и я вздрогнула, но все же сделала еще шаг назад. Паника нарастала, жгла, колотилась в груди…

Я на что-то наткнулась. Сердце подпрыгнуло от ужаса, и я обернулась.

– О, вот ты где! – весело сказал Трэвис. – Я тебя потерял…

Я зажала ему рот рукой, он промычал от удивления. Трэвис споткнулся о мою ногу, когда я потащила его к кладовке. Я толкнула его внутрь и закрыла за нами дверь. Привалилась к ней и поднесла трясущуюся руку ко рту, порывисто дыша и сдувая пряди волос, упавшие на лицо.

Нет!

Нет, нет, нет. Это невозможно, мне все привиделось, ничего этого не было.

Паника не давала дышать. Сердце опрокинулось, кожа покрылась холодным потом. Я не желала верить в происходящее.

Мы в школе, но все это просто кошмарный сон, и я сейчас проснусь.

Одна и та же мысль билась в голове. Я отчаянно пыталась ухватиться за нее, чтобы восстановить потерянное равновесие, обрести ясность. Но тело, как чужое, не слушалось меня, оно излучало ужас – более реальный, чем что-либо еще.

Крик учительницы застрял в моей голове. Лицо этого человека осталось в моих глазах…

Они пришли за мной. Страхи Джона, его кошмар стали реальностью. И я, конечно, знала, что им нужно. Они хотели узнать секрет, который я якобы хранила в глубинах своей памяти.

Все мое нутро сжалось в комок. Я начала хватать ртом воздух и поперхнулась от подступившей тошноты. Невозможно, чтобы они находились здесь, в моей школе… Как они сюда попали? И почему их никто не задержал?

– Айви! – позвал меня напуганный Трэвис, который все это время на меня смотрел. – Что происходит?..

Я снова бросилась к нему, схватил его за шею одной рукой и закрыла ему рот ладонью второй, заглушая слова. Я слишком поздно поняла, что крошечное окошко в кладовке было открыто.

Шаги по гравию.

Я задержала дыхание, и от напряжения застучало в ушах.

– Ее нигде нет, – сказал оглушающе близкий голос, в полуметре от нас промелькнула тень. – Ни в одном классе.

Пальцы повлажнели от пота, и я крепче их сжала. Трэвис смотрел на меня, выпучив глаза, в них пульсировала паника.

– Другие параллели? – спросил кто-то.

– Уже проверил, – ответил еще один голос.

– Тогда спортзал! – приказал мужчина после слабого щелчка. Он говорил по рации.

– Спортзал осмотрели. Пусто.

– В этом корпусе ее тоже нет. Во дворе и на стадионе чисто.

Скрип его обуви разбил мне сердце. Он остановился прямо перед окошком. Нам были видны ноги в темных штанах и… пистолет в кобуре, висевший на поясе.

Трэвиса била мелкая дрожь под моей рукой. Его глаза были прикованы к пистолету.

– Проверьте два других корпуса, – донеслось вместе с помехами из рации. – Кабинеты на верхних этажах, туалеты, учительскую. Мы видели, как она вошла. Она здесь. Найдите ее!

Мужчина что-то ответил, а затем ушел. Шорох его шагов по гравию стих.

Трэвис отстранился от меня. Я бросилась к окошку и закрыла его.

– Кто… Кто это был? – спросил он испуганно.

Мое сердце колотилось, в голове крутились вопросы.

Сколько их? Где они? Как давно они проникли в школу?

– Айви, – позвал меня Трэвис, – что происходит?

– Мне нужен мобильный телефон, – взволнованно перебила его я, и мои губы задрожали. – Дай мне свой телефон, он мне нужен. Срочно нужен, прямо сейчас. Дай!

– Айви, я хочу знать, что происходит!

– Дай мне свой мобильный телефон!

– У меня нет мобильного телефона! – ответил он, пугаясь еще больше. – Физрук у нас их отобрал, ты забыла? Но, черт возьми, ты скажешь мне, что здесь творится, вообще? Айви, у того чувака был пистолет!

Я обхватила голову руками. Нужно было кому-нибудь позвонить. Джону, в полицию, кому-нибудь…

Меня сильно тошнило. Я прислонилась к двери и почувствовала, как скручивает живот. Мне было холодно, виски пульсировали, меня буквально разъедала паника.

Зачем они пришли в школу? Если им нужна только я, то почему они не схватили меня, когда я, например, гуляла по улице одна? Почему здесь? Почему сейчас?

Мы с Трэвисом сидели, запершись в крошечной кладовке, одни и без надежды. Что происходило в других классах? Что эти негодяи делали с остальными?

Все это случилось из-за меня. Все, все из-за меня…

– Они ходят по школе, – с трудом прохрипела я и сглотнула, потому что у меня не было сил даже смотреть на Трэвиса. – Я видела их в кабинете химии… Они напали на миссис Уэлс на глазах у всего класса. Думаю, это из-за них секретарь не вернулась. Наверное, они уже проникли во все корпуса.

Трэвис с застывшим лицом смотрел на меня немигающим взглядом. Мои слова его ошеломили.

– Что? – выдохнул он еле слышно.

– Мы должны вызвать полицию, – сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее. – Надо сообщить властям о том, что здесь происходит. Нам нужен телефон.

Трэвис моргнул, пытаясь все осознать.

– Бред какой-то… – выдохнул он. – Наверное, это чья-то шутка… или какие-нибудь учения… Да, такие иногда устраивают в школах. Думаю, так и есть, Айви, нас просто не предупредили, но…

– Они избили ее до крови! – Мой голос царапался о комок в горле, звучал хрипло. – Я видела все своими глазами. И они вооружены… Они чуть ли не угрожали ученикам пистолетом. И ты тоже слышал, что они сказали: корпуса «А», «В»… Они могут быть где угодно. На шутку или на учения это вряд ли похоже. – Я старалась говорить спокойно и твердо. – Надо позвать на помощь. Нам нужен телефон, мы должны сообщить в полицию.

Трэвис смотрел на меня застывшим взглядом, все еще скованный страхом, как и я. Мы были двумя испуганными животными, забившимися в крошечную нору.

– У нас нет мобильного телефона, – выдохнул он спустя бесконечно долгое время, кажется, начиная выходить из ступора. – Ни у тебя, ни у меня…

– Приемная директора. Там есть телефон. Мы можем позвонить оттуда, но нам придется вернуться.

«Там Нейт!» – с ужасом вспомнила я. Нейт в приемной, и они могут наткнуться на него в любую минуту или, может быть, его уже нашли… Трэвис, похоже, подумал о том же самом. Нервно сглотнув, он посмотрел на меня и кивнул.

Я надеялась увидеть в глазах Трэвиса поддержку или что-то, что дало бы мне силы пошевелиться. Я чувствовала себя парализованной, хотя текшая по моим венам кровь как будто была заряжена электричеством. Я повернулась. Дрожащими пальцами взялась за дверную ручку и нажала на нее. Посмотрев в щель и убедившись, что снаружи никого нет, я медленно открыла дверь. Коридор был пуст.

Я кивнула Трэвису, потом осторожно вышла и прислушалась, готовая при малейшем шуме заскочить обратно в кладовку. Однако снаружи нас встретила тишина. Мы пробирались к приемной буквально по стеночке, вжав голову в плечи. Старались идти как можно медленнее, чтобы не топать по полу, но на последнем отрезке паника взяла верх, и мы побежали как сумасшедшие.

Мы ворвались в приемную и… Нейт был там, именно там, где мы его оставили.

Он посмотрел на нас.

– Где вас носило?

Я не позволила себе ни на секунду расслабиться. Перегнулась через стол, схватила трубку со стационарного телефона и уже потянулась к кнопкам, чтобы набрать номер, как поняла, что не слышу гудков. Я в шоке уставилась на трубку.

– Нет!

Потом приложила ее к щеке и набрала «911», что было совершенно бессмысленно.

Я положила трубку обратно на рычаг и, закусив губу, повернулась к ребятам. Трэвис рассказывал, что произошло, а Нейт неподвижно стоял напротив него, скрестив на груди руки и скептически нахмурив брови.

«В школе террористы», – говорил Трэвис, а я уже шла к кабинету директора. Распахнула дверь и подбежала к столу. Схватила трубку второго стационарного телефона и, затаив дыхание, поднесла ее к уху. Глухая тишина.

– Да что ж такое!

Я рычала от разочарования и злости, когда выходила из кабинета. Трэвис с Нейтом разговаривали уже более оживленно. По коридору я дошла до входной двери и навалилась на нее всем своим весом. Ручки не щелкнули. Они были заблокированы.

Все происходящее казалось кошмаром. Я пыталась просунуть в микроскопический паз между дверными створками дрожащие пальцы. Я царапала, толкала, тянула их на себя, чтобы как-то сдвинуть, не в силах смириться с тем, что я в ловушке. Охваченная отчаянием, я с разбега стала бить по двери плечом, но чем больнее было, тем яснее я понимала, что все бесполезно. Выбраться не получалось.

И все же должен быть способ, другой путь…

Не обращая внимания на боль в плече, я пошла назад, задыхаясь от огорчения. Ребята спорили. Нейт смотрел на друга вытаращенными глазами.

– И ты думаешь, что я тебе поверю, да?

– Черт возьми, Нейт, сейчас я не шучу! Мы с Айви их сами видели. Ты должен мне поверить!

– Запасные выходы, – прервала я их, – где?

– Выходы? – озадаченно переспросил Трэвис.

– Да, где они?

Он обогнал меня, и я побежала за ним. Мы прошли мимо центрального входа и секретариата и пошли по коридору. В этой нереальной тишине было что-то пугающее, тягостное, как будто мы шли по тупиковому лабиринту или по ночному кладбищу. Трэвис остановился перед серой дверью и потянулся к ручке.

– Ты позвонила? – спросил он меня. – Что сказала полиция?

– Телефонная линия не работает. – Я посмотрела ему в глаза и сглотнула. – Они нас изолировали.

Трэвис повернулся и толкнул дверь, но она не поддалась. Тогда он набросился на нее всем телом.

И, глядя на заблокированный запасной выход, я поняла: о чем бы я ни подумала, бандиты уже подумали об этом раньше меня. Все бесполезно. Нас здесь заперли.

– Проклятие! – Трэвис стукнул кулаком по двери.

Они нас найдут, это лишь вопрос времени. Мы не сможем долго прятаться, потому что они не остановятся, пока не доберутся до меня.

– Вы сбрендили?

Мы обернулись. На нас недоуменно смотрел Нейт.

– Хотите, чтобы нас перевели на домашнее обучение? Если директор нас здесь застукает, так и будет!

«Наш директор у них в руках», – хотела сказать я, поняв только сейчас, почему его не было в кабинете.

– Нейт, – пробормотал Трэвис, но тот опередил его и повернулся ко мне.

– Айви, ты с ним заодно? Трэвис тебя охмурил? Слушай, лично я на такие бредни не ведусь! Черт, ты меня удивляешь. Он, понятное дело, клоун, я уже привык к его приколам. Но ты? От тебя не ожидал…

До нас донесся пронзительный крик.

Мы вздрогнули, и я попятилась, чуть не споткнувшись. К нам подбежал Нейт. Мы вжались в углы возле запасного выхода, дрожа от страха и хватаясь друг за друга. Вдалеке что-то с грохотом рухнуло на землю. Потом снова воцарилась могильная тишина, от которой замирало дыхание.

Нейт стоял бледный как полотно. Он тоже почти не дышал, и по тому, как он сжимал мое запястье, я поняла, что ему больше не нужно ничего объяснять.

– Теперь ты понял, что все серьезно? – прошептал Трэвис.

Однако ошарашенный Нейт ничего не ответил, он смотрел прямо перед собой.

– Нам нужно выбираться отсюда, – сказала я, – должен быть способ.

– Через окно в каком-нибудь кабинете? – предположил Трэвис. – Не могли же они оккупировать все классы. Оттуда мы можем…

– Окна выходят на внутренний двор, а не на улицу. И ворота закрыты. Если мы попытаемся пройти через двор, они нас поймают.

– Они правда вооружены? – послышался дрожащий шепот Нейта.

Я кивнула.

– И их много?

– Мы должны что-то сделать, – взволнованно сказал Трэвис, – они не знают, что мы здесь…

– Что-то сделать? – пропищал Нейт. – И что мы можем сделать? У них оружие!

– Ну нельзя же прятаться, как мыши, и ждать, пока нас найдут…

– А быть живой мишенью лучше?

– Трэвис прав, – сказала я, – они не знают, где мы находимся. В отличие от остальных мы можем что-то сделать.

– Не надо строить из себя героев, – прорычал Нейт. – Скажите, как мы сможем передвигаться, если они рассредоточились по всей школе? Мы безоружные! Вы слышали крик только что? Эти ребята не шутят!

– Но нам необязательно оставаться безоружными.

Мы с Нейтом ошарашенно заморгали и повернулись к Трэвису. Он смотрел куда-то вдаль, и выражение лица у него было такое, что при других обстоятельствах я бы сразу убежала в укрытие.

Трэвис… думал. Нет, хуже: он рождал идею.

– Что ты там еще придумал? – спросил Нейт, озвучивая и мои опасения.

– Мы должны найти способ прикрыть наши спины. Если мы хотим действовать, то должны быть в состоянии защитить себя. Следите за моей мыслью?

Защитить себя? И чем?

– Здесь тебе не оружейный склад! – сердито прошептал Нейт. – И это ни хрена не Call of Duty! Чем ты собираешься защищаться? Обеденными столами? А бронежилет слепишь из глины в нашей гончарной мастерской? Трэвис, это школа!

Я облизнула губы, нервничая. Нейт прав: вряд ли мы что-то сможем.

– Мы должны взять ситуацию в свои руки. Вы меня слушаете или нет? Если это правда, что они уже заняли спортзал и другие части школы…

Спортзал… Мейсон!

Я старалась не думать о нем, отгоняла гложущий страх, но в этот момент тоска протянулась ко мне, как рука, и сдавила сердце. Мейсон был там с остальными. Мысль о том, что он в спортзале и его взяли в заложники, разрывала меня на части. А если его ранили?

Я почувствовала жар и холод в груди одновременно. Ну почему я не слушала Джона и не поверила ему? Если что-нибудь случится с его сыном, я…

– Хорошо, – сказала я, сжимая пальцы в кулаки.

Они оба повернулись ко мне, и я подняла лицо.

– Мы тебя слушаем.

Трэвис пару секунд внимательно смотрел на меня, затем кивнул.

– Если они вооружены, то и мы должны быть вооружены.

– Я не вижу поблизости никаких арсеналов, – сказал Нейт сквозь зубы.

– В этом корпусе есть страйк-клуб.

Мы оба удивленно уставились на него.

Страйк? В нашей школе есть такой клуб?

И это план Трэвиса?

– Ты шутишь? Там пневматические винтовки! – воскликнул Нейт, закрыв лицо руками. – Это игрушечные пукалки!

– Не говори ерунды! Если из такой пукалки тебе попадут в голову, окажешься в больнице!

– Трэвис, пули-то пластиковые!

Я нервно наблюдала, как они спорят. Нет, это абсурдная идея. У тех молодчиков настоящие пистолеты, серьезное огнестрельное оружие, и при первой же возможности они его пустят в ход. На что, черт возьми, мы рассчитываем? Что заставим их расступиться перед нами и выйдем из школы? Что они поверят, будто мы вооружены?

У нас не было надежды. Никакой. Разве только… Разве только мы используем другие пули…

Я облизнула губы.

– Кажется, у меня есть идея.

– Вы чокнутые! – цокнул языком Нейт.

Я проигнорировала его и продолжала из-за угла осматривать коридор.

– Они нас засекут. Ох, они нас поймают…

Я бросила на Нейта укоризненный взгляд и вернулась к наблюдению.

– Они нас прикончат. И из-за чего? Только потому, что мы, как дураки, стояли перед этим кабинетом? Кто-нибудь может мне объяснить, что мы здесь делаем? Я думал, у нас есть план!

Нейт, как я поняла, очень плохо справлялся с паникой, хуже, чем я или Трэвис, который довольно быстро вышел из столбняка и теперь адекватно реагировал на выброс адреналина.

– Нашел! – прошептал запыхавшийся Трэвис, выходя на цыпочках из двери школьной столярной мастерской.

Нейт вытаращил глаза на пригоршню больших гвоздей в сложенных лодочкой ладонях Трэвиса.

– Эти не подойдут, – пробормотала я, вынув из кучки несколько гвоздей. – Не поместятся в обойму… А эти вроде нормальные. Попробуем их засунуть.

– О нет, только не говорите мне… – выдохнул побледневший Нейт. – Это и есть ваш план?

– У тебя есть лучше?

– Нам пора двигаться, – прервала их я. – Где хранятся принадлежности для страйкбола?

– На последнем этаже. Раньше они занимались в корпусе «С», но директору Муру не нравилось, что клуб расположился в глубоком тылу. А так как они периодически постреливают у себя в кабинете, он перенес их на два лестничных пролета выше.

Мы на цокольном этаже. Чтобы попасть наверх, надо открыть дверь рядом с запасным выходом и подняться по ступенькам. Преодолеть всего два лестничных пролета так, чтобы нас никто не увидел и не услышал…

– Хорошо. Пошли.

Мне хотелось бы, чтобы эти двое не были такими увальнями. Мы составляли самое необычное трио в мире. Когда Нейт наступил мне на пятку, я чуть не сбила огнетушитель со стены.

– Слушай, соберись уже, долдон! – прошипел Трэвис, оставивший вежливость в другой жизни.

Нейт наклонился вперед, что-то пробурчав в ответ.

– Если начнете снова, я вас прибью, – прошипела я, отталкивая его плечом. – Вперед!

Мы шли, наверное, целую вечность. При малейшем шуме в ужасе замирали на месте. Нейт хватал меня за футболку и тянул к себе – хотел то ли защитить, то ли использовать меня как живой щит.

Наконец мы добрались до цели, все мокрые от пота.

Трэвис жестом велел нам подождать. Затем медленно заглянул за угол, чтобы оценить обстановку на пятачке у запасного выхода. Мы с Нейтом позади него затаили дыхание.

– Все окей. Я бы сказал, путь свобо…

В этот момент послышался страшный шум, и мы отскочили на несколько шагов. Замерли у стены, вжавшись друг в друга и выпучив глаза. Шум доносился из-за закрытой двери кабинета. Мое сердце дрогнуло, когда я представила, что́ эти подонки вытворяли в классе, полном учеников. А я пряталась здесь, снаружи, и мучилась от мысли, что если бы я вышла к бандитам, то, возможно, эта кровавая охота закончилась бы…

Нет, нет, нет… Я дрожала всем телом, прижимаясь к ребятам. Это не решение!

У меня нет того, что искали головорезы. Если они так избили женщину только за то, что она сделала им замечание, то что они сотворили бы со мной?

Я судорожно сглотнула и посмотрела Нейту в глаза.

Наверное, он не стал бы так держаться за меня, если бы знал, что их цель я.

– Пора двигаться, – сказал Трэвис дрогнувшим голосом. – Надо попасть в клуб. Если останемся здесь…

Он не договорил, потому что и так все ясно. Я поджала губы. Трэвис снова посмотрел за угол, прежде чем рвануть к двери, за которой находилась лестница. Я подождала несколько секунд, затем набралась храбрости и последовала за ним.

Цепляясь дрожащими руками за перила, я добралась до второго этажа, где Трэвис схватил меня за руку. Через мгновение появился Нейт и чуть не закричал, когда и его рука оказалась схваченной.

Трэвис показал нам клубную комнату, и с замиранием сердца мы подбежали к ней. Он повернул ручку, но дверь не открылась.

– Черт! – проворчал он и начал биться в нее плечом.

Нейт вцепился в свои волосы.

От Трэвиса было слишком много шума. Слишком много шума!

Под очередным ударом дверь приоткрылась. Казалось, что-то держало ее с другой стороны, но я бросилась на нее, и вместе нам удалось ее приоткрыть.

– Мы это сде… Ой!

Что-то очень быстро промелькнуло возле головы Трэвиса. Он согнулся, прикрывая голову руками.

– Стойте! Не надо! Мы здесь учимся!

Тишину нарушили несколько щелчков.

В глубине кабинета, из-за перевернутого учительского стола торчала пара стволов. Потом из этого укрытия с удивленными лицами вышли трое крепких, хорошо сложенных парней. Они подошли к нам, и Нейт помог им восстановить разрушенную нами импровизированную баррикаду из столов и стульев у двери.

– Как вы сюда попали?

– Мы члены клуба. Закрылись здесь где-то час назад. Непонятно, что происходит…

– А как вам удалось уйти из класса незамеченными? – спросил Трэвис.

– Нас не было в классе, когда все началось, – ответил парень. – Мы ушли покурить без разрешения и услышали крики, а потом наткнулись на людей с пистолетами. Они приказали отдать им все, что было у нас в карманах.

Я цокнула языком от досады: мобильные телефоны. Они лишили нас всякой возможности позвать на помощь.

– Пришлось подчиниться. Нас тоже хотели завести внутрь, схватили нашего друга, но в последнюю минуту нам удалось сбежать. А вы?

– Нас отвели на разговор к директору, мы долго ждали его в приемной, но он так и не появился. Потом мы увидели их в классе, одного во дворе и пришли сюда. Думаю, нам с вами в голову пришла одна и та же идея.

Мы посмотрели друг на друга, охваченные тревогой.

– Но кто они такие? Что им нужно? – тихо спросил парень.

– Не знаем. Но они явно пришли сюда, чтобы устроить весь этот кавардак, – горько покачал головой Трэвис.

– А сколько их? – спросил Нейт.

– Мы видели как минимум восемь. Они проникли во все корпуса, чтобы лучше контролировать школу. И взяли целые классы в заложники.

– Так ведут себя только террористы, – сказал Трэвис. – Никто за пределами школы не знает, что здесь происходит. Они перерезали телефонные провода и, само собой, вырубили электричество в компьютерном классе. Ворота закрыты, так что выйти отсюда нельзя, мы уже попробовали.

Парней шокировали слова Трэвиса, они смотрели на нас и то и дело переглядывались между собой. Один тихо пробормотал:

– Значит, мы в полной заднице.

Трэвис повернулся к нам с Нейтом, потом вытащил из кармана гвозди.

– Не совсем. У нас есть план.

– Где ты их достал? – спросил один из парней, блондин с короткой стрижкой.

– В столярной мастерской. Это идея Айви, – сказал Трэвис, вставляя один за другим гвозди в винтовку.

– Конечно, это не пистолет, но хотя бы что-то.

– Каков ваш план?

– У нас нет телефонов, поэтому мы не можем позвонить в полицию. Но сделать это все равно как-то нужно. Втихаря одолжить у кого-нибудь мобильник не получится: отморозки следят за классами. Единственный способ раздобыть телефон – это попробовать откопать его в комнате находок.

Парни уставились на нас так, как будто Трэвис только что плохо пошутил.

– Что?

– Есть смысл попробовать, – продолжил Трэвис. – В ту комнату относят найденные в школе вещи, поэтому если кто-то посеял телефон, то искать его надо именно в нашем бюро находок. Там столько барахла лежит: какие-то старые вещи, толстовки, наушники, ключи…

– Но разве кто-то теряет мобильный телефон? – нервно спросил парень. – И до этой комнаты надо еще добраться! Как? Если они нас заметят, то начнут стрелять!

– Да ну, вряд ли, – пробормотал Трэвис, удивив даже меня, – максимум загонят в класс к остальным, и все. Вас же они не застрелили тогда? Мы для них не опасны, поэтому зачем им нас убивать?..

– Что-то я сомневаюсь, что они рассуждают так же, как ты, – пробормотал парень, которого доводы Трэвиса совершенно не убедили. – Тогда зачем им пистолеты?

– Они не собираются нападать на школьников.

Все повернулись ко мне.

– По крайней мере, не таким образом.

– С чего ты так решила? – недоверчиво спросил один.

Им нужна только я.

– Они перерезали телефонные провода, – ответила я, сложив руки на груди. – Они нас полностью изолировали. Они хотят, чтобы снаружи школа выглядела совершенно обычно и никто ничего не заподозрил. А звуки выстрелов разлетятся по всему кварталу.

– С чего такая уверенность?

– У пистолетов нет глушителей.

Все удивленно уставились на меня. Я спокойно выдержала их взгляды.

– Нужно попытаться открыть входную дверь, – продолжила я. – Даже если нам удастся дозвониться, полицейские будут долго штурмовать закрытую школу и бандиты могут улизнуть. Надо, чтобы их застали врасплох. Если мы облегчим доступ полиции, они не успеют скрыться.

– Двери закрыты, как и ворота, – продолжил мою мысль Трэвис, – мы вряд ли сможем впустить полицию через главный вход. Но есть учительский гараж.

– Гараж?

– Он расположен далеко от корпусов и выходит прямо на улицу. Ворота в нем опущены, но, если мы их как-нибудь взломаем, полицейские быстро проникнут внутрь через гараж.

Парни обдумывали наши слова.

Понятно, что наш план состоял из сплошных «но» и «если». Вероятность провала настолько велика, что нас объединяла скорее не надежда, а отчаяние.

– Ладно, – осторожно сказал блондин, – мы с вами.

Трэвис натянуто мне улыбнулся, но я не улыбнулась в ответ.

– Отлично. Тогда давайте подумаем, как действовать дальше.

– Сначала надо раздобыть мобильный телефон, – сказал один из парней, – когда вызовем полицейских, придумаем, как помочь им попасть внутрь.

– Нет, – возразил Нейт, – как только мы отсюда выйдем, нас заметят. Если они за нами побегут, мы не сможем добраться до гаража.

– Тогда придется разделиться на две группы, – ответил парень.

Воздух завибрировал от напряжения.

– Ну подумайте сами, другого выхода нет. Мы не сможем быстро двигаться, если будем передвигаться толпой. А если разделимся и одну группу поймают, то у второй останется возможность действовать.

– Что-то мне не очень нравится эта идея… – пробормотал Трэвис, проведя рукой по лицу, но я покачала головой.

– Думаю, он прав, – сказала я, – не разделившись, далеко не уйдем, это точно.

Нас слишком много, мы не сможем остаться незамеченными.

– Хорошо, – сдался Нейт. – Тогда разделимся. Одни доберутся до гаража и попытаются открыть ворота полиции. Вторые добудут мобильник.

– Как разделимся? – спросил парень.

– Неважно, главное, чтобы у каждой группы была винтовка.

– Трое идут в гараж, – сказал блондин, а затем бросил Трэвису свою винтовку. – Я иду за телефоном. Кстати, я Курт.

– Трэвис. Я иду с тобой.

– Нейт! – решительно позвала я. – Иди в гараж.

Я увидела, какой растерянный взгляд он бросил на двух вооруженных парней рядом с ним.

– Как?

– Иди с ними. Я остаюсь с Трэвисом.

– Что? Нет, я тебе помогу! А если они тебя поймают? Я пойду с тобой, я не…

– Лучше помоги ребятам поднять железную ставню, – сказала я, – ты слишком неловкий, и это может нам помешаешь.

– Айви права, Нейт, – поддержал Трэвис, – так лучше. В гараже от тебя будет больше толку. Чтобы взломать замок, нужна сила. Три парня справятся с этим лучше, чем два. Айви там точно не нужна.

Нейт молча посмотрел на нас. Затем, смирившись, кивнул.

– Согласен.

– Тогда решено. Вы спуститесь по лестнице на минус первый этаж, оттуда легче добраться до гаража. А нам придется пройти через здание, чтобы попасть в комнату находок…

Все кивнули в знак согласия, и вдруг неловкая тишина наполнила воздух. Мы всего лишь горстка подростков, вдохновленные сомнительным планом спасения, сжимающие нелепые пневматические винтовки, набитые плотничьими гвоздями. На что мы вообще могли рассчитывать? Разве только на удачу.

Нейт подошел к нам, пока парни прощались.

– Смотри, чтоб тебя не укокошили…

Трэвис нервно похлопал его по плечу, а затем прошептал:

– Ты тоже.

Нейт повернулся ко мне, положил руку мне на голову, и я посмотрела на него, не в силах выдохнуть. Мы втроем минуту постояли так, обнявшись, глядя друг другу в глаза.

– Будь осторожен, Нейт!

Остальные уже разбирали у двери баррикаду из наваленных стульев, и я решила больше не ждать. Набравшись смелости, я сделала шаг вперед и заявила:

– Мне тоже нужна винтовка.

Ребята повернулись ко мне. Нейт с Трэвисом нахмурились.

– Извини, что? – спросил Курт.

– Я тоже хочу винтовку, – повторила я.

Он поднял бровь и посмотрел на мои тонкие руки. На его лице отразилась убежденность в том, что я не смогу не то что стрелять, но даже нести винтовку в руках.

– Об этом не может быть и речи.

– Что, я недостаточно мужественная, по вашим меркам? – Я иронизировала, потому что прекрасно понимала, о чем он думает. Я слишком часто сталкивалась с людскими предрассудками, чтобы не слышать их в подобных фразах.

Курт нахмурился и пристально посмотрел на меня.

– Это М14 EBR. Металлический корпус, стальные шестерни. Очень надежная, самая точная и мощная в своем классе. Отличные характеристики и дальнобойность до пятидесяти метров. А весит она больше трех килограммов. Мне продолжать?

– Я умею стрелять, – решительно заявила я. – Дома я каждый день ходила на охоту. Я могу…

– Охота? – переспросил Курт с саркастической улыбкой. – Мы идем не в уток целиться. У нас всего четыре винтовки, и у него четвертая, – сказал он, кивая на жилистые руки Трэвиса. – Пусть они будут у тех, кто действительно умеет стрелять. Мы из страйкбольного клуба, принцесса, поэтому предлагаю закончить дискуссию.

Я вспыхнула от обиды. Его довод сводился к тому, что я девушка, а значит, по его мнению, не способна справиться с ситуацией.

– В Канаде у меня был винчестер XPR Renegade, – сухо сказала я. – И он весил почти четыре килограмма. Думаешь, я ради забавы прошу у вас винтовку?

– Ой, только не рассказывай… Небось листала какой-нибудь журнальчик об охоте и запомнила название? – Курт усмехнулся. – То, что ты знаешь несколько названий, не означает, что ты знаешь, о чем говоришь.

– Я знаю, о чем говорю! – раздраженно ответила я, делая шаг вперед. – Дай мне винтовку.

– Забудь!

– Дай!

– Я сказал – нет! – сухо отрезал Курт, задвигая меня на место давящим взглядом. – Это не обсуждается.

Я хотела доказать его неправоту, но не смогла. Курт был одним из тех людей, которые приравнивали талант к грубой силе.

Но это не вопрос власти – речь шла о технике, о навыке, о меткости. Это вопрос умения.

– Ты совершаешь ошибку, – предупредила я его, сгорая от гнева.

– Возьму на себя этот риск.

Курт повернулся ко мне спиной, и от обиды я закусила губу. Оставалось надеяться, что, по крайней мере, он знает, что делает.

Мои боевые товарищи стояли в сторонке и удивленно смотрели на меня, затеявшую этот спор. Они молчали, и я подумала, что, возможно, даже они в чем-то разделяли мнение Курта.

Группа Нейта ушла раньше нашей. Он обернулся, прежде чем выйти из кабинета, и впервые за все время я увидела в его глазах что-то вроде решимости.

Затем настала наша очередь. Мы выскользнули за дверь, добрались до лестницы. Школьное бюро находок располагалось на первом этаже в другой стороне здания, рядом с учительским туалетом. Мы присели у стены, и Курт заглянул за угол.

– Может, и нам пройти по нижнему этажу? – тихо прошептал Трэвис.

– Тогда мы окажемся совсем в другой стороне, – ответил Курт. – Придется пройти здесь. Вы пока посидите тут, а я пойду вперед.

Он сжал винтовку и пошел, пригнувшись. Мы, как два олененка за кустом, смотрели на него во все глаза. Услышав призывный шепот Курта, мы последовали за ним.

Оказавшись на первом этаже, я ощутила, как мною снова овладевает страх. Я чувствовала присутствие бандитов, слышала их голоса и шаги за дверями кабинетов… И снова подумала о Мейсоне. Представила его бездонные глаза, и сердце ухнуло в пустоту.

Мы должны справиться. Обязаны. Все в наших руках… Вдруг я натолкнулась на Трэвиса и оторопела. Почему они остановились?

Стук обуви по полу.

Я замерла от ужаса. Зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Здесь кто-то был.

Курт стоял перед нами не шевелясь, точно одеревенел.

– Нет, – где-то близко и четко сказал голос, – там мы уже проверили.

Голос звучал прямо за углом. По спине пробежала дрожь. На фоне помех в рации звучало несколько разных голосов, и я была уверена, что услышала того, главного, который отдавал приказы.

– Найди ее, – кажется, сказал он, – она где-то рядом.

– Есть, – ответил мужчина в коридоре, и мои глаза расширились.

Он шел в нашу сторону. Я часто задышала и попятилась. Паника!

Надо бежать отсюда со всех ног, пока мы еще могли вернуться… Но ребята почему-то оставались на месте. Только когда я к ним присмотрелась, поняла, что они сняли предохранители. Они посмотрели друг на друга, и я увидела, как свой собственный, ужас в их глазах.

Все происходило как при замедленной съемке. Они повернулись в сторону коридора, и я протянула руку. Вырвавшийся из меня крик прозвучал слишком поздно.

– Нет!

Воздух взорвался выстрелами, я услышала грохот падения. Мужчина рухнул на пол, закрыв лицо руками. Над ним со свистом летели гвозди, металлический дождь рикошетом отскакивал от пола и стен, задевая его, разрывая края куртки.

Он выругался и, перекатываясь по полу, ушел из-под «огня», а потом вскочил на ноги. Он побежал в противоположном от нас направлении, а я закричала, вцепившись в волосы руками:

– В ноги! Трэвис, стреляй по ногам!

Мужчина завернул за угол, и гвоздь пробил штукатурку.

Мы себя раскрыли.

Вокруг нас начинался хаос: шаги, крики, распахнутые двери… Я дернула Трэвиса за футболку.

– Бежим! Бежим!

И мы побежали, не помня себя от страха. Наши шаги эхом отдавались по коридору, позади нас поднималась волна голосов. Я бежала, бежала так, как никогда в жизни, – волосы во рту, кровь в горле, боль в щиколотках. Я бежала все быстрее и быстрее, толкая Трэвиса вперед, когда он останавливался, чтобы посмотреть назад. Я не чувствовала своего сердца.

Мы заскочили за угол, скользя по полу, и вдруг в конце коридора увидели то, что искали, – комнату находок. Я согнулась пополам, чтобы отдышаться, и смотрела только на нее, на нашу цель. Мы добрались до заветной двери!

И мы чуть не разбились об нее. Дверь приняла на себя удар наших тел и осталась закрытой. Замок не поддавался, и Курт выстрелил в него гвоздем, который отскочил и упал на пол.

– Грязные маленькие ублюдки.

Я вздрогнула и от страха схватила Трэвиса с Куртом за плечи. Блеснул пистолет.

Взгляд мужчины скользнул по ребятам и нашел меня.

Это был конец.

Наведя на нас дуло пистолета, он улыбнулся.

Пока другие окружали нас, предрешая нашу судьбу, он включил рацию, и последнее, что я услышала, был его грубый голос:

– Найдена.

Потом раздался звук выстрела.

Глава 21

«Тартар»

Еще один лестничный пролет.

Я оступилась, и твердая, как холодный мрамор, рука, державшая меня за плечо, потянула меня вверх. Горловина футболки врезалась в шею.

Я подняла лицо. Ряд спин тянулся до верха, где была открыта дверь. Поток света пропарывал перепуганных, столпившихся учеников.

Мне удалось поймать взгляд Трэвиса. Мы посмотрели друг на друга пару секунд, а потом новый толчок в спину заставил меня шагать дальше.

Когда прозвучал выстрел, я испугалась так, что кровь застыла в жилах. Мы, не дыша, смотрели на направленный на нас пистолет. Но его ствол оставался холодным, немым. Выстрел прозвучал где-то подальше в коридоре.

И в этот момент разразился хаос, загудел яростный улей: приказы, крики, ругань. Бандиты напоминали стаю разъяренных собак.

Видимо, у них что-то пошло не так. Они открывали двери кабинетов одну за другой. Угрожая оружием, приказали ученикам и преподавателям выйти в коридор, вывели всех из корпуса «А» и загнали в «B», который располагается в центре школьного комплекса. Меня вели последней, отдельно от остальных.

Было непонятно, зачем нас сюда привели. Но потом мы поднялись по лестнице, ведущей на крышу, и я поняла, что бандиты просто отступили на более выгодную позицию.

Мы были в самой высокой точке, вдали от дверей, ворот и любых запасных выходов. Никто не смог бы добраться до нас, не будучи замеченным.

– Иди, – прорычал державший меня мужчина.

Я добралась до открытой двери и, получив последний тычок в спину, оказалась под ревущим грозовым небом. Крыша была огромной.

Окруженная парапетом, она простиралась в ширину и в длину в форме гигантской буквы L и вполне могла вместить несколько сотен человек. Всех загнали сюда, даже уборщиков и работников столовой.

Мне показалось, что я увидела светловолосую голову Брингли и, кажется, секретаря директора. Молодчики подгоняли учеников сзади, оттесняя к центру, подальше от фасада здания. Они заставили их встать на колени и поднять руки за голову. Я заметила, что у некоторых старшеклассников на лицах были красные следы от ударов, а руки связаны.

Среди них я увидела и его. Запястья Мейсона были стянуты черной клейкой лентой, его заставили встать на колени. Когда он повернулся и наши глаза встретились, у меня остановилось сердце.

Я смотрела и смотрела в глаза, которые нашли меня в тусклом свете грозового неба, и моя душа горела отчаянным желанием оказаться рядом с Мейсоном. Мне хотелось подбежать к нему, обнять, коснуться лица, но меня резко дернули за руку.

Лицо Мейсона застыло, когда он увидел, как меня потащили на другую сторону крыши. Стараясь не терять меня из виду, он изогнулся и попытался встать, но следивший за ним бандит ударил его по лицу, и это последнее, что я увидела.

Я знала, к кому меня ведут.

Он был там, стоял спиной – огромный мужик, рычащий, как дикое животное.

– Идиот! – проорал он одному из своих людей. – Что, черт возьми, я говорил, а? Не стрелять! Приказ был не стрелять!

– Эти сукины дети напали на меня! – защищался другой.

– Ты говоришь про сопляков в спортзале?

– Они пытались отобрать у меня пистолет, и он случайно выстрелил. Я знаю, какой был приказ!

– Имей в виду, Мак-Картер, – прошипел главный, сердито сплевывая, – если наш план провалится из-за тебя, я оторву тебе голову. Ты меня понял? Чертов придурок, ты же знаешь, что они за ней следят! Если они услышали выстрел, то скоро уже будут здесь, поэтому молись, чтобы этого не произошло.

Другой сплюнул на землю. Я заметила напряжение на их лицах. Казалось, они очень нервничали.

– Мы должны были чисто сработать: забрать девушку и выйти так же, как вошли. Если они узнают, что мы здесь, они перекроют нам пути отхода. Возьми Гривера и Уинсона, и идите проверьте обстановку.

Другой кивнул и ушел.

– Вот она.

Меня подтолкнули вперед.

Я упала к его ногам, ободрав ладони. Когда я подняла лицо, то в ужасе увидела, как ко мне поворачиваются его ботинки.

– Наконец-то!

Его люди отошли и встали в ряд перед заложниками. С такого большого расстояния я не слышала их крики, разносимые ветром.

– Знаешь, как долго мы тебя искали? – спросил главный грубым, хриплым голосом. – Конечно, знаешь, ведь ты пряталась вместе со своими дружками.

Я задрожала. Он опустился передо мной на корточки и наклонил голову.

– И ты прекрасно знаешь, почему мы здесь.

Его лицо казалось высеченным из камня – твердое, квадратное, с двумя острыми зрачками. Я замерла, как маленький зверек, уставившийся на морду хищника.

– Ты знаешь это лучше меня, не правда ли? Это светопреставление – в твою честь. Я пришел сюда только ради тебя. Теперь ты должна отдать мне то, что я хочу.

Я попыталась уйти от его взгляда, но он схватил меня за плечо.

– Где он?

Я посмотрела на него с ужасом. Он сжал мое плечо сильнее, в его глазах промелькнула ярость.

– Я знаю, что он у тебя. Других вариантов нет. Давай скажи мне, где «Тартар»?

Это слово было моим приговором, стигмой на моем теле. Это то, чего хотели все. Тайна, которая исковеркала отцу жизнь.

Я хотела бы избавиться от нее, снять с себя, выбросить, как мусор, и забыть о ней навсегда.

Мне хотелось бы иметь ответ. Но у меня его не было.

Главный, увидев, что я молчу, медленно вынул зубочистку изо рта.

– Может быть, тебе не совсем понятна моя просьба?

Он дал мне сильную пощечину, как будто ударил кнутом по мозгу. Голова стукнулась об пол, в глазах помутилось, боль резко усилилась.

Я рухнула, но он схватил меня за футболку и подтянул к себе, как тряпичную куклу.

– У меня мало терпения.

По сравнению со мной он был горой, его сила пугала.

Я лихорадочно схватилась за его огромную руку, когда она сомкнулась у меня на шее. Мои испуганные глаза вперились в его острые зрачки, и на его грубом лице отразилось что-то вроде умиления.

– Знаменитый инженер Нолтон, – прошептал он, – пионер в мире технологий… Он спрятался, да? Прямо как ты. Но смотрите, какая неожиданность: недавно в газете появилась крошечная заметка об американском инженере, который умер в Канаде. – Он провел по моей тонкой шее большим пальцем, как будто примеривался, в каком месте ее сломать, и едва заметно улыбнулся. – О, догадаться было очень легко. Кто еще это мог быть, как не великий Роберт Нолтон? Мы сразу тебя нашли. Как только узнали о тебе – его маленькой дочке, переехавшей в США. И вот мы встретились.

Он сильнее сжал мою шею, его взгляд стал жестоким. Мне было страшно, глаза чуть не вылезли из орбит. Я судорожно скребла его руку, пытаясь освободиться. У меня дрожали колени, к лицу прилила кровь.

– Знаешь, сколько мне пришлось ждать подходящего момента? – прохрипел он. – Ох, за тобой так следят. Правительство сразу приставило к тебе своих сторожевых псов. Они крутятся возле тебя с первого гребаного дня со смерти твоего отца. Тебе было весело гулять под их защитой, да? Никто не мог тебя тронуть… – Он зло улыбнулся.

Я смотрела на него через слезы, через вспышки боли.

– Но в школе, посреди бела дня… Кто бы мог такое представить? Никто. И они не могли. Они следят за каждым твоим шагом, смотрят, как ты сюда входишь, но они никогда не подумали бы, что кто-то зайдет внутрь и устроит такое веселье. Правда?

Он внезапно отпустил меня, и я стала судорожно хватать ртом воздух. Закашлялась, сотрясаемая спазмами и позывами к рвоте, и прижала дрожащие ладони к горлу. С губ капала слюна, голова раскалывалась, но смысл его слов все-таки до меня дошел.

Они следили за мной? Кто? Федералы? ЦРУ меня всегда защищало?

– Ты знаешь, где он.

– Нет… – Я тяжело дышала.

– Говори, – проревел он, – или я заставлю тебя говорить.

Он схватил меня за волосы. Я стиснула зубы и от боли зажмурила глаза, когда он поднял меня.

– Куда он его спрятал?

– Я не знаю! Я не…

Я вцепилась в его руку, но он изо всех сил тряхнул меня, так что я закричала. Минуты, когда он тянул меня за волосы, показались вечностью. Он как будто сдирал кожу с моего черепа.

Когда он наконец отпустил меня, я упала. Разбила коленки о бетонную поверхность крыши, и от удара из моих легких вышел весь воздух.

– Глупая соплячка, – прошипел он.

Не знаю, как я нашла в себе силы пошевелиться, но я попыталась отползти. Он схватил меня за лодыжку и притянул обратно.

Мне хотелось исчезнуть. Хотелось перемотать время назад, вернуться в ту жизнь, когда папа был еще рядом, и спросить его: «Почему?»

Почему он свалил на меня это бремя? Почему человек, который был для меня всем, вынес мне такой жестокий приговор?

«Тартар!» – кричал мир. Хотелось просто-напросто оглохнуть, чтобы это не слышать.

И когда главарь пихнул меня ногой в живот, я поняла, что единственный способ спастись – это дать ему ответ, которого у меня не было.

– Ты мне скажешь! – яростно прорычал он.

Слеза скатилась по лицу. Я посмотрела на него снизу, беспомощная, придавленная. Он показался мне чудовищем, которое по размеру больше океана, неба и бури. Его окружала тьма, и я ничего не могла ей противопоставить. Он опустился на одно колено и дернул меня за руку. Когда он достал зубочистку, которую до этого положил обратно в рот, я вздрогнула.

– П… Пожалуйста…

– Знаешь, почему его так назвали, милая? – спросил он ни с того ни с сего. – Твой дорогой папочка рассказал тебе?

Он просунул кончик зубочистки под ноготь моего безымянного пальца и продолжил:

– У каждого кода есть имя. Говорящее. В древних мифах Тартаром называли черную бездну в недрах Земли. Именно там Зевс запер титанов. Распахнуть врата Тартара означало выпустить на поверхность самые отвратительные ужасы. А теперь представь, что у тебя есть ключ от этих врат. Представь, что на твоей ладони умещается сила, способная управлять миром.

Я слушала его, чувствуя, как во мне нарастает тревога.

– И знаешь, что отделяет меня от этой силы?

Я покачала головой, отказываясь слышать известный мне ответ, но он все равно сказал:

– Ты.

– Нет…

Он надавил на зубочистку со всей своей яростью. Я закричала. Деревянная игла впилась в мою живую плоть, разрывая ее. Я зарыдала, лихорадочно извиваясь, но он крутанул зубочистку под моим ногтем, и я чуть не потеряла сознание от боли.

– Я не знаю! – кричала я, судорожно царапая пол и обдирая кожу на пальцах.

Он ткнул зубочистку глубже, и из моего горла вырвалось отчаяние.

– Я отдала его им! – закричала я в агонии. – Агентам! Это правда… Я им его отдала!

Он остановился.

С моих губ сорвался влажный всхлип. Я ощущала себя лишь массой дрожащих мышц, измученных нечеловеческим напряжением. Мое дыхание стало прерывистым, все тело покрылось холодным потом и поэтому казалось грязным. Он наклонился и пристально посмотрел на меня, в его глазах сгустилась ярость.

– Ты врешь, – прошептал он.

Я смотрела на него расширенными от ужаса глазами.

– Ты им его не отдавала. Иначе мы знали бы. Эти шелудивые псы удивительно легко допускают утечку информации, когда им приходится защищать какого-нибудь рядового гражданина… Они слили бы новость о том, что «Тартар» наконец-то оказался в их руках. – Он посмотрел на меня с холодной злобой. – И ты больше не являешься целью.

Он резко выдернул зубочистку. Боль горячей иглой пронзила руку, и по ладони потекла кровь. Он схватил меня за футболку.

– Ты думаешь, что можешь надо мной смеяться? – Он прижал мою голову к полу и впился ногтями в щеку. – Думаешь, что можешь мне врать?

Я чуяла едкий запах пыли и дрожала при мысли о том, что он со мной сделает.

Но он не хотел меня мучить. Нет! Он хотел открыть меня, как раковину, полную тайн, и разорвать меня на части.

– Я выбью из тебя нужный ответ.

Он резко отпустил меня и встал. Я снова задышала, издавая короткие хрипы, скорчившись на полу. И почувствовала облегчение, когда услышала его удаляющиеся тяжелые шаги. Он шел к своим шестеркам.

Хотя нет! Он шел к старшеклассникам.

– Он живет с тобой, верно?

Этот монстр схватил Мейсона. Мое сердце остановилось, когда он оттащил его от остальных и силой заставил опуститься на колени рядом со мной.

– Ты ведь хорошо его знаешь, да?

Он схватил Мейсона за волосы и рывком поднял его голову. Злые глаза Мейсона сверкнули, и ужас поглотил все.

– Нет!

Чудовище вытащило пистолет.

– Нет!

Я вскочила на ноги и бросилась вперед, но один из бандитов перехватил меня. Я отчаянно билась и брыкалась.

«Мейсон, нет!» – кричало мое сердце.

Вожак ударил Мейсона прикладом пистолета, и я закричала.

– Нет!

Я пиналась изо всех сил, волосы упали мне на лицо. Мейсон получил еще один удар.

– Я не знаю! – кричала я в отчаянии. – У меня его нет! У меня никогда его не было! Он мне его не оставил!

Мне хотелось дотянуться до Мейсона, обнять его и защитить. Я хотела спасти его, дать убить себя вместо него и положить конец этим мучениям. Но я была вынуждена смотреть, как они разбивают на куски нас обоих, истерзанных и беспомощных. С каждым ударом я сгибалась вместе с ним. С каждым ударом я все сильнее чувствовала его боль, и это было невыносимо.

– Я не знаю! – надрывно кричала я.

Мейсон старался на меня не смотреть. Наверное, он не хотел, чтобы я смотрела на него. Меня душили слезы.

– Прошу вас! Пожалуйста! Это правда! Это правда!

Внезапно все остановилось. Монстр с зубочисткой как будто переводил дух. И я тоже остановилась, мое сердце замерло, воздух вокруг дрожал от боли. Он повернулся ко мне, но я смотрела только на Мейсона.

Он был в полубессознательном состоянии, тяжело дышал, наклонился в сторону, вот-вот готовый упасть. И в этот момент я поняла, что в этой ситуации было кое-что более несправедливое, чем мои мучения из-за программного кода папы, – страдания Мейсона из-за того, к чему он не имел ни малейшего отношения.

Монстр посмотрел на меня с ненавистью.

– Пожалуй, хватит!

Он зарядил пистолет, и земля ушла у меня из-под ног, сердце стало ватным, когда он запрокинул голову Мейсона.

– Нет…

– Не сомневайся, – прорычал он, – я снесу ему голову. Слышишь меня?

– Нет! – закричала я сквозь слезы. – Говорю вам, я ничего не знаю!

Он сильнее сжал волосы Мейсона своей ручищей.

– Это правда! Я клянусь!

– Раз…

– Нет! – Я брыкалась и билась так сильно, как только могла, от крика пересохло горло. Лицо Мейсона исчезло, и ужас сдавил мою душу. – Я клянусь!

– Два…

И оглушительное отчаяние вырвало меня из самой себя – на мгновение я как будто оглохла и ослепла. Он приставил пистолет к виску Мейсона, и я закричала так громко, как не кричала никогда в жизни. Со слезами и страхом, который я испытывала только тогда, когда папа умер на моих глазах.

С протянутыми к нему руками и изнывающей по нему душой – и весь мир кричал, весь мой мир…

Вдруг раздался резкий удар распахнувшейся двери, и на крышу вбежал кто-то из захватчиков.

– Они здесь!

Два слова – их оказалось достаточно, чтобы перевернуть ситуацию.

– Что? – рявкнул монстр с зубочисткой.

– Они здесь! Полиция, спецназ! Они ворвались внутрь!

– Это невозможно! – крикнул он сердито. – Мы закрыли все входы! Они не смогут за такое короткое время…

– Они уже в школе! – истеричным тоном ответил другой. – Они прошли через гараж! Они уже близко!

Меня внезапно отпустили, и я упала на пол. Прикусила щеку зубами и почувствовала вкус крови на языке. Тело меня не слушалось, но мне все же удалось поднять лицо навстречу проблеску надежды.

Нейт! Нейт это сделал!

Я услышала громкие встревоженные голоса, крики страха и ужаса. Хаос поглотил их, как огонь.

«Они уже близко!» – перелетало от одного к другому, и напряжение среди бандитов возрастало, пока не переросло в злобу.

– Надо было поймать ее на улице, когда она гуляла одна! – крикнул кто-то.

– Они за ней следили! Мы бы с ней и ста метров не прошли! – ответил главный.

– Мы и сейчас их не пройдем!

– Я не сяду в тюрьму! Вы меня слышали?

Некоторые отступили, заволновались, и главный рассердился.

– Не сметь! – прогремел он, резко отталкивая Мейсона, потом перешагнул через него и двинулся к своим людям. – Никто ничего не делает без моего приказа! Я ясно выразился?

Раздался выстрел в воздух. Я видела, как волнение на их напряженных лицах переросло в панику.

– Всем оставаться на месте! – взревел главный. – Никчемные ублюдки! У нас есть заложники, поэтому нас не тронут!

– Я не хочу, чтобы меня убили! – крикнул один. – Изначально план был другой!

– Плана больше нет! Он полетел к черту, когда Мак-Картер выстрелил! Всем оставаться здесь! Никто никуда не уходит!

– Я не дам себя убить!

– Я сказал…

– Я не дам себя убить из-за нее!

Бандиты начали уходить с крыши, наплевав на приказ. Они лихорадочно оглядывались, и я поняла, что правоохранительные силы города уже очень близко и скоро ворвутся сюда со всех сторон.

Вдалеке прозвучал еще один выстрел. Главный с зубочисткой выругался, видя, как его люди, толкая друг друга, побежали к пожарной лестнице.

– Девчонка! – проревел он, хватая двух беглецов за руку. – Возьмите девчонку!

Но, похоже, никто не хотел задерживаться из-за меня. Они бросились вниз сломя голову, а я попыталась отползти.

Главный бросился ко мне с криком:

– Стоять!

Он обхватил меня руками и поднял в воздух. Я брыкалась и кричала, когда он понес меня к лестнице.

Вокруг была страшная суматоха: крики, голоса, хлопающие двери, шаги полицейских по зданию. Во дворе послышались выстрелы – видимо, подельники этого монстра с зубочисткой отстреливались, чтобы не попасться в руки полиции.

Я брыкалась, пыталась освободиться, но, когда поняла, что это бесполезно, вонзила зубы в его руку.

Он встряхнул меня и сунул пистолет мне под ребра.

– Я говорил тебе не…

Монстр не договорил, потому что в этом момент в него кто-то врезался.

Все трое мы упали на пол, пистолет отлетел в сторону. Я так сильно стукнулась грудью, что не сразу смогла сделать вдох. Рядом лежал тот, кто с разбегу набросился на главного.

Я встретилась взглядом с Мейсоном. На виске у него был порез и кровоподтеки на скулах, но радужки сияли ярко. Он сжал обеими руками мою ладонь. Я потянулась к нему, но монстр схватил меня за голень.

Я попыталась лягнуть его вслепую. Он потащил меня животом по полу, и я зажмурилась, молясь, чтобы Мейсон меня не подвел. Я изо всех сил держалась за его связанные запястья, но пальцы были скользкие от крови и пота…

Потом к нам на помощь подбежали другие ребята. Они навалились на нас кучей, и монстр наконец-то отпустил меня, и я оказалась лежащей сверху на Мейсоне.

Я почувствовала его дыхание у себя на лбу. Мы посмотрели друг другу в глаза, и моя душа обвилась вокруг него шелковой лентой.

Потом я долго возилась со скотчем на его запястьях, а он терпеливо сидел, склонив голову и касаясь подбородком моих волос.

Позади меня главный кричал, как дикое животное. Он яростно сопротивлялся, скидывая с себя школьников, а когда наконец вырвался, распихивая толпу, бросился вниз по лестнице.

Я смотрела, как это чудовище исчезает с моих глаз, и испытала облегчение. Металлический скрежет смешивался с шумом в коридорах, с далекими криками полицейских.

Мне удалось освободить Мейсона от клейкой ленты. Он начал растирать покрасневшие запястья, а я сразу же вскочила и пробралась сквозь толпу к парапету на крыше.

Внизу был ад. Улицу за школьным забором заполонили полицейские машины и фургоны с тонированными стеклами. По футбольному полю беспорядочно бегали бандиты и стреляли, пытаясь убежать. Монстр тоже.

Двое полицейских что-то кричали ему, но ничто не могло его остановить – на всех парах он несся к забору.

Хотя нет, не к забору. Он нацелился на дальний угол поля, где школа выходила не на дорогу, а граничила с частным домом. С той стороны не было полицейских машин.

– Он уходит! – крикнул кто-то.

Я медленно сжала измученные пальцы в кулак. И снова увидела эту беспощадную, жестокую улыбку, не сходившую с его грубого лица, пока он меня мучил. И что-то вспыхнуло во мне, жаркое, как пламя.

Боль, страх, тревога и беспомощность слились воедино и охватили меня, как пламя. В следующую секунду я почувствовала, будто горячая кровь затвердела, как остывший металл, в моих венах.

Я повернулась и стала пробираться сквозь толпу, когда вдруг заметила Трэвиса с винтовкой за плечом. Он помогал нескольким парням избавиться от клейкой ленты на руках. Все они от удивления пооткрывали рты, когда я подошла и стянула с Трэвиса винтовку.

– Айви! Ты что задумала? Айви!

Некоторые на всякий случай отошли в сторонку, другие смотрели на меня, как на ненормальную.

Распихивая локтями зевак, я пошла вперед, твердая как сталь, и на глазах у всей школы перелезла через парапет.

Над крышей сразу полетели испуганные крики и визг.

Я встала на карниз, слыша крики и чувствуя за спиной людей, которые тянули руки, чтобы затащить меня обратно. В следующую секунду я уже отставила одну ногу назад для упора.

Ураганный ветер вздыбил мои волосы, сгрудившиеся у парапета умоляли меня вернуться, а я, быстро приложив приклад к плечу, прицелилась и нажала на спусковой крючок.

Глава 22

Так, как падает снег

«Канадка выстрелила в террориста!» – шепоток преследовал меня в коридорах и на лестнице – повсюду, где встречались ошарашенные школьники в спасательных одеялах. Они указывали на меня пальцем и шептали мое имя.

– Это была самооборона.

В кабинете директора, наверное, еще никогда не было так многолюдно. Сидя в кресле перед столом, я слушала спор между капитаном полиции, агентом Кларком, Джоном и директором.

– К сожалению, это нельзя считать самообороной, так как серьезной непосредственной опасности не было…

– Не было серьезной и непосредственной опасности? – недоуменно переспросил Джон.

Он прибежал в школу и не отходил от меня ни на шаг, крепко держал за плечи, как будто боялся, что я в любой момент могу отмочить что-нибудь еще. Он примчался, как только узнал о нападении на школу. Вид у него был очень встревоженный, даже руки подрагивали.

– Детей взяли в заложники, им угрожали, в том числе и оружием, беспорядочно стреляли. По-вашему, это не опасная ситуация? – недоумевал Джон.

– И тем не менее не было острой необходимости стрелять.

– Вы так считаете?

– Девочка несовершеннолетняя, – заявил капитан. – Я считаю законным желание полиции понять динамику произошедшего. Она все-таки стреляла в человека.

– В преступника! – уточнил Джон.

– Она выстрелила в него столярным гвоздем, – медленно, по словам проговорил капитан. Он пристально посмотрел на меня. – Ведь так?

– Пластиковый шарик его не остановил бы, – уклончиво ответила я.

– Значит, ты этого не отрицаешь.

Медсестра перевязала мой безымянный палец, но боль, которая пульсировала во всей руке, придала мне уверенности, когда я ответила:

– Они избили нескольких старшеклассников. Я видела, как тот, самый главный, ударил учительницу по лицу, и она упала. У нее из носа пошла кровь, она кричала от боли, а он начал пинать ее ногами. Извините, капитан, но меня учили, что в агрессивных животных надо стрелять.

Джон ободряюще похлопал меня по руке. Я прикусила губу, но не опустила голову.

Капитан полиции продолжал внимательно изучать меня строгими глазами.

– Ты попала ему в крестообразную связку левого колена.

– Я знаю.

Да, после этого он не смог бежать. Сразу рухнул на травку как подкошенный, и у полицейских было достаточно времени, чтобы до него добраться.

Даже с большого расстояния я увидела, как, упав, он посмотрел вверх, туда, где стояла я с винтовкой у бедра, со вздыбленными волосами, которые издали, наверное, казались белым ореолом, холодным обручем вокруг головы. Этакая школьная Немезида. Он кричал, рычал, проклинал меня, но его вопли потонули в громе грозы. Потом его, ковыляющего, увели.

– Вы раньше когда-нибудь пользовались оружием?

– Не на американской земле, – сказал Джон, защищая меня.

– Не отвечайте за девушку, – сухо сказал капитан, – я не с вами разговариваю.

– Мисс Нолтон не представляет никакой угрозы для общества.

Все взгляды обратились к стоявшему у двери агенту Кларку, на лице которого, как обычно, было холодное непроницаемое выражение.

– С момента прибытия в нашу страну она находится под пристальным наблюдением спецслужб. ЦРУ ручается за ее благонадежность. Сегодняшнее прискорбное событие явилось следствием ее нежелания поделиться с нами некоторой информацией.

– Я ничего не скрывала, – огрызнулась я, – а сказала вам все как есть.

– В любом случае, – продолжил Кларк, – преступная группа, ответственная за случившееся, арестована. Семьями школьников и репортерами произошедшее должно расцениваться как теракт против школы.

– Но это неслыханно! – возразил капитан. – Эта девушка представляет опасность для себя и окружающих! Все должны знать…

– Напоминаю, что дело «Тартар» относится к разряду секретных, капитан, – понизив голос, сказал Кларк. – Раскрытие любой информации о нем посторонним лицам приравнивается к государственной измене. Обеспечивать национальную безопасность и секретность – моя работа, а не ваша. Вам достаточно просто знать, что мисс Нолтон не представляет никакой угрозы.

– Узнать это от вас? – бросил вызов капитан.

– От правительства США, которое я здесь представляю, – холодно заявил Кларк.

Капитан смотрел сердито. Казалось, он собирался что-то возразить, но благоразумно решил этого не делать.

Агент Кларк перевел взгляд на меня и сказал:

– Мисс Нолтон, вы можете идти. ЦРУ хотело бы задать вам несколько вопросов, но поговорить можно и позже у вас дома. Агенты вас проводят.

Джон не отходил от меня, даже когда я встала. Вытянув шею, как сидящий на яйцах кондор, он настороженным взглядом по очереди посмотрел на всех присутствующих: на расстроенного капитана полиции, на встревоженного директора, который ни слова не сказал против меня, и, наконец, на невозмутимого Кларка, замыкающего круг «опасных» для меня лиц.

Только когда я взяла его за руку и крепко ее сжала, кажется, он понял, что никто из них не собирается нападать на меня, по крайней мере в ближайшее время.

Он кивнул и пошел к выходу впереди меня. Я задержалась у двери.

– Значит, вы всегда за мной следили?

Кларк оставался бесстрастным. Нас никто не слышал: директор и капитан полиции были слишком заняты спором друг с другом.

– С первой минуты.

– Тогда не понимаю, почему вы сразу к нам не пришли? Зачем было ждать столько времени?

– Мы думали, что Роберт Нолтон оставил «Тартар» на родине и, приехав сюда, вы захотите его найти. – Кларк повернулся и посмотрел на меня. – Но все оказалось не так.

Получается, они следили за мной с самого начала, ожидая, что я приведу их к «Тартару». В нужный момент они отобрали бы его у меня и объявили собственностью государства.

Но я не пошла искать папину программу, и тогда они заявились к нам в дом, чтобы потребовать ее у меня.

Это их черную машину видела Фиона. Значит, не зря мне казалось, что за мной кто-то следит. Они никогда не теряли меня из виду.

– Если вы наблюдали за мной двадцать четыре часа в сутки, тогда как могло случиться все это? – спросила я, намекая на серьезность произошедшего.

– Наша цель – выяснить, где находится код, поэтому мы ограничились наружным наблюдением, вели вас до школы и никогда не входили в здание. И мы не увидели ничего подозрительного в том, что во двор школы заехал фургон фирмы по обслуживанию футбольных полей.

Я вспомнила, как в первое утро вышла на улицу: восход солнца, аккуратно причесанный мужчина на пробежке… Теперь понятно, почему у него был такой хмурый взгляд и совсем не потное лицо…

– Они знали расписание и что где располагается, перерезали телефонный кабель, – заметила я. – У них были пистолеты без глушителей. Зачем носить с собой оружие, если знаешь, что не сможешь им воспользоваться?

– Вы слишком хорошего мнения об умственных способностях этих преступников, мисс Нолтон, – сказал Кларк. – Большинство атак такого типа происходит вследствие неопытности и неправильного планирования, – сказал он. – Преступники склонны недооценивать ситуацию, особенно если к ней имеют отношение несовершеннолетние.

Я удивленно посмотрела на него. Мысль о том, что такие ужасные нападения происходят в этой стране не так уж редко, меня немного напугала. Кларк, казалось, понял, о чем я подумала, и его взгляд слегка смягчился.

– Мы проведем тщательную проверку и сделаем все, чтобы подобное не повторилось. Можете быть уверены.

Я решила поверить его словам и устало кивнула. Руки и ноги болели, голова была горячей и тяжелой, палец ныл. Я чувствовала себя вконец обессиленной.

– Айви!

Я повернулась на голос. В коридоре стояла Карли, и не одна. Рядом были Нейт, Трэвис, Томми и Фиона, все перепачканные в пыли. Их сильно потрясло случившееся, с лиц ребят еще не сошла тревога.

Карли подбежала ко мне.

– О Айви! – прошептала она, кто-то еще склонился над нами.

Это был Трэвис. Он обнял нас, окутав своим теплом, как одеялом.

– Вы молодцы, – сказала я дрожащим голосом.

Фиона сжала мою руку.

– Если бы не Нейт, мы бы до сих пор маялись на крыше, – сказал Трэвис. – Он крутой чувак.

Нейт смущенно, но не без гордости улыбнулся. По сравнению с нами он выглядел довольно бодро.

– На улице все-таки кто-то услышал первый выстрел и вызвал полицию. В общем, когда мы открыли гараж, полицейские уже были там. И они вошли!

– Герои!

– Хвалю тебя, дружище Нейт!

Трэвис похлопал его по плечу, и все начали выспрашивать подробности. Я стояла между ними молча, и впервые за все это время я… почувствовала умиротворение, как будто только что не пережила самое худшее, а снаружи не было полицейских машин и репортеров, выходящих в прямой эфир. На душе у меня вдруг стало очень спокойно.

Мы просто стояли тут все вместе, и это было нормально… Так естественно чувствовать на шее руки Карли, видеть, как Нейт жестикулирует, рассказывая о своем подвиге в красках, а Томми зачарованно его слушает; вздрагивать от громких восклицаний шумного Трэвиса; смотреть на Фиону, которая опять на что-то жаловалась, но не отпускала мою руку.

И когда я чуть приподняла голову и посмотрела прямо перед собой, увиденное показалось мне необыкновенно прекрасным, преисполненным надежды и света.

В коридоре стоял Мейсон с растрепанными волосами, из-под спасательного одеяла выглядывала рваная пыльная футболка. Его обнимал Джон. Эта сцена наполнила мое сердце теплым светом. Я не могла оторвать от них глаз.

Вдруг Мейсон обернулся и посмотрел прямо на меня. Душу обдало жаром. Будет ли безумием подбежать к нему и обнять его? Прижаться к нему и надеяться почувствовать, как меня обнимают его руки.

Сегодня я посмотрела смерти в глаза, ощутила на своей коже ее близкое дыхание. И все же в его присутствии я превращалась в маленькую, растерявшуюся от своих чувств девочку, слишком влюбленную, чтобы чувствовать себя уверенно.

– Айви!

Шепот Карли вернул меня в реальность. Она смотрела на меня с искренним беспокойством.

– А что все-таки случилось? Почему тот человек хотел утащить тебя с собой?

– Мисс Нолтон стала жертвой ужасного недоразумения, – сказал голос.

Мы все обернулись на агента Кларка.

– Целью теракта было похищение дочери известного бизнесмена из Эссекса. За нее хотели потребовать выкуп. Преступники, должно быть, подумали, что под именем мисс Нолтон скрывается нужная им девушка, которая тоже только недавно переехала в США из-за границы. К счастью, мы вмешались прежде, чем случилось худшее. Больше нечего бояться.

Ложь. Гора лжи!

Однако моих друзей это липовое объяснение, похоже, устроило. Они ничего толком не увидели и не услышали: помешали расстояние и предгрозовой ветер.

И возможно, это к лучшему.

– Всем необходимо поскорее пойти домой, – продолжил Кларк. – Родители наверняка беспокоятся. И вам тоже, мистер Крейн.

Джон очнулся.

– Да, конечно. Ребята, если кого-то нужно подвезти, то я готов. Айви!

– Мы с Айви поедем в моей машине.

Я посмотрела на Мейсона. Он взглянул на меня, словно спрашивая, согласна ли я, и от этого немого вопроса у меня в груди стало тепло. Я кивнула.

– Хорошо, – согласился Джон.

Все вместе мы пошли к выходу. Только теперь я почувствовала, насколько устала. На руках и на ногах будто висели гири, ободранные колени саднили, мышцы одеревенели.

У школы собрались родители и любопытные, полицейские и машины «Скорой помощи» еще не разъехались. Шел дождь. Я была слишком измотана, чтобы обращать на все это внимание.

Я шагнула под ливень, стараясь удержаться на ногах, как вдруг почувствовала спиной что-то теплое – это Мейсон накинул на меня свое спасательное одеяло. Машинально, не глядя, он натянул его мне на голову, и моя душа тоже как будто согрелась.

– Я… – растерянно пробормотала я, видя, как его волосы за секунду стали мокрыми. Мои щеки горели, было трудно дышать. Непонятно, что со мной происходит. Я чувствовала себя обесточенной, тело словно отключилось от источника энергии.

Дойдя до машины, я упала на пассажирское сиденье. Машинально потянула на себя лямку ремня безопасности и попыталась пристегнуться, но от боли в пальце рука плохо слушалась. Я несколько раз потыкала наобум, пока рядом с моей не появилась рука Мейсона и не вставила пряжку. Я с облегчением откинулась на спинку сиденья, ощущая всем телом его присутствие рядом.

– Мейсон, – прошептала я тихо.

Веки закрывались сами собой, но я все-таки нашла силы вытолкать слова, прежде чем они растаяли:

– Я никогда… никогда не хотела подвергать тебя опасности… Если бы с тобой что-нибудь случилось, я бы…

Сознание затуманивалось, я проваливалась в темноту. И прежде чем следом отключилось тело, я, кажется, что-то почувствовала. Рука коснулась моих волос, лаская.

– Айви…

Голос Джона пощекотал мне мозг. Я с трудом открыла глаза. Ошеломленная, я наконец сфокусировала взгляд на открытой дверце машины и увидела руку Мейсона на моем плече.

– Айви, ты приехала домой!

Он отстегнул ремень безопасности и помог мне выбраться из машины, прихватив мой рюкзак. Я повернулась к Мейсону, но увидела только свое отражение в окне: он поехал в гараж.

– Скоро придут из ЦРУ, – сказал Джон, под руку ведя меня в дом. – Хочешь чего-нибудь попить? Ты голодная? Ты ничего не ела с утра. Осторожно, ступенька…

– Джон…

– Надо выпить сладкого чаю. Сейчас тебе нужен сахар. Тебя очень бегло осмотрели… Рука болит? Надо бы вызвать врача.

– Джон, – прервала его я, – мне жаль, что я не прислушалась к твоим словам.

Он остановился и удивленно посмотрел на меня, а я продолжила:

– Ты был прав с самого начала. Ты много раз меня предупреждал… Я должна была тебя услышать. Если бы я это сделала, возможно…

– Айви, ты не могла предотвратить то, что сегодня произошло, – пробормотал он, сжимая мое плечо. – Ты слышала, что сказал Кларк про наружное наблюдение. Агенты не заходили в школу. Они постоянно за тобой следили, но не для того чтобы обеспечивать твою безопасность, как ты сама понимаешь. Если бы они думали, что тебе грозит реальная опасность, они работали бы у нас садовниками. – Джон медленно покачал головой. – Я уже начал думать, что у меня паранойя, уже пожалел, что сочинил всю эту легенду про приехавшую издалека племянницу. И вдруг – бац! – вот оно, случилось.

– Ты был прав, – прошептала я.

Джон нахмурился и крепко меня обнял, и тогда я поняла, какой страх он испытал, когда ему позвонили на работу и сообщили про меня.

– Мы найдем способ тебя обезопасить, – услышала я.

Знакомый запах табака вперемешку с парфюмом наполнил легкие, и я медленно закрыла глаза.

Папа, я в порядке… Я не одна. Нет, я больше не одна. Но мне хотелось бы, чтобы ты был здесь и сказал мне, что не надо ничего бояться, что наступит день, когда я наконец смогу довериться жизни и не собирать волю в кулак, чтобы не рухнуть в пропасть отчаяния.

Папа, мир хочет заполучить твой «Тартар». А я хотела бы сказать миру, что ты был гораздо больше, чем инженер-программист. Ты был светом моих дней, радостью, которую не выразить словами. Ты стал для меня самой добротой и нежностью. Я помню каждое созвездие, которое ты мне показал. И неважно, сколько пройдет дней и лет без тебя, мы с Джоном ждем тебя здесь.

Я посмотрела Джону в глаза, и он растрогался еще больше. Наверное, я выглядела как трубочист из сказки: футболка, лицо, руки – в пыли, волосы – в полном беспорядке.

– Мне нужно позвонить на работу. Я уехал, никого не предупредив. У холодильника лежит аптечка, если вдруг понадобится…

Я кивнула, и он мягко улыбнулся.

– Быстро позвоню и вернусь.

Джон ушел в кабинет, а я поплелась на кухню, нашла на столе белую сумочку-аптечку, взяла ее в руки, рассмотрела без единой мысли в голове, потом сунула ее под мышку и пошла наверх.

С трудом поднявшись по лестнице, я заметила, что дверь комнаты в глубине коридора открыта. Впервые такое видела. Я медленно подошла и встала в дверном проеме.

Мейсон сидел на краю кровати, опустив голову и растирая запястья. Он был великолепен. Интересно, почему я не заметила этого при первой же встрече…

Мейсон был самым красивым парнем, какого я когда-либо видела: атлетическое тело, точеные черты лица, полные губы… Он из тех красавцев, которых, раз увидев, невозможно забыть, потому что их красота неистовая, по силе она как землетрясение или буря, против нее не устоять. В его красоте было очарование непредсказуемой судьбы. Из-за нее я потеряла сердце.

Мейсон поднял голову, и его глаза в очередной раз взяли меня в плен. Если б было можно, я часами глядела бы в них, рассматривая мельчайшие оттенки чувств.

Я стиснула аптечку здоровой рукой и переступила порог комнаты. Подошла к нему поближе, поколебавшись, положила аптечку на прикроватную тумбочку. Мейсон заметил этот жест и снова посмотрел на меня.

Так много хотелось ему сказать. О том, что я очень сожалею о случившемся. Из-за меня он мог пострадать, если не хуже. Его связали, избили, над ним издевались, к его голове приставляли дуло пистолета…

Я хотела сказать ему, что это все из-за меня. Но теперь он и сам это знал. Я чувствовала вину за его синяки, тревогу и боль. Если у него были причины презирать меня до теракта, то даже страшно представить, как он относится ко мне сейчас.

Я повернулась, готовая снова убежать и проклясть себя за то, в чем никогда бы не смогла ему признаться, готовая исчезнуть с его глаз навеки, так и не набравшись смелости все сказать ему.

– Прости меня.

Мои ноги словно приклеились к полу. Я онемела и даже забыла, как дышать. Не знаю, через сколько секунд или минут я обернулась к нему.

– За что? – спросила я.

Мейсон поднял лицо. «Ты знаешь, за что», – казалось, говорили его глаза. Интересно, в какой именно момент я научилась читать, что в них написано? Они всегда были для меня непроницаемыми, словно не хотели, чтобы их коснулся мой взгляд.

– За все, – произнес он своим глубоким спокойным голосом, – за то, что не принял тебя.

Я стояла, замерев, как будто боялась разбить вдребезги этот хрустальный момент. Даже мое сердце притихло.

Мейсон опустил голову, и этот жест потряс меня еще больше.

– Я злился. Очень злился. На тебя, на себя, на отца. На него особенно. – Он провел рукой по каштановым волосам. – Нас всегда было только двое. Он… – Мейсон глубоко вздохнул, как будто собираясь с силами, чтобы закончить фразу. – Он всегда был для меня всем. – Мейсон стиснул челюсти, положил руку на колено. – У меня не было матери, бабушки и дедушки, с которыми можно проводить время, зато у меня был он.

Я уже знала их печальную семейную историю, поэтому его отчаянная, ревнивая привязанность к Джону была мне понятна.

– Периодически папа уезжал, – продолжил Мейсон, – он оставлял меня на попечение соседа, садился в самолет и улетал. А когда возвращался, рассказывал мне о своем путешествии, о твоем отце, о Канаде, о снеге… – Мейсон сделал паузу. – И о тебе.

Мое сердце забилось быстрее.

– Я вырос на этих историях. – Мужественный, чудесный голос Мейсона попадал прямиком мне в душу. – Место, где вы жили, было похоже на сказочный мир, на стеклянный шар с заколдованным городом внутри. И я… я хотел увидеть его своими глазами, мечтал познакомиться с людьми, о которых он мне рассказывал и которые ему очень дороги. Даже я, ребенок, это понимал. И каждый раз, когда я просил его взять меня с собой, он говорил, что я еще слишком маленький для таких путешествий. Мол, дорога долгая и утомительная, лучше подождать, пока я подрасту. – Мейсон покачал головой, глядя в сторону. – С годами ничего не изменилось. Из своих путешествий он привозил мне улыбку и истории о небе, в котором можно увидеть тысячи звезд. Но он никогда не брал меня с собой. Он предпочитал оставлять меня здесь, а я… я не понимал почему. Почему он оставлял меня дома? И почему вас это никогда не беспокоило?

Мейсон приподнял брови, наклонил голову.

– В общем, я ничего не понимал, – произнес он грустным тоном, – и в конце концов перестал спрашивать, могу ли тоже поехать. И когда он недавно рассказал мне, что случилось с твоим отцом, я не мог посочувствовать тебе и ему, хотя видел, как он горюет, я злился. – Мейсон прищурился, словно эти эмоции все еще причиняли ему боль. – Ведь он так и не дал мне возможности встретиться с ним, а теперь было слишком поздно. Я никогда не познакомлюсь с его лучшим другом, о котором уже столько знаю. С человеком, которого он любил, как брата.

Мейсон сглотнул, нервно сжал челюсти. Другую руку он тоже положил на колено, его широкие ладони висели в воздухе.

– А потом, – продолжил он хриплым тоном, – он сказал, что ты к нам приедешь. Ничего не объяснил, просто поставил перед фактом. Он снова отодвинул меня в сторону. Потом ты приехала, и это меня окончательно разозлило… – В глазах Мейсона отразилась горечь. – Ты до этого ни разу к нам не приезжала и вдруг заявилась. Ты каждый день ходила у меня перед носом туда-сюда, и тебе не было никакого дела до нашей с отцом жизни, до наших с ним отношений, вообще ни до чего, что не касалось твоего мирка. Увидев тебя в нашем доме, я мог думать только о том, что не хочу, чтобы ты здесь находилась. Меня бесило, что все сложилось именно так и я не могу на это повлиять. Я не мог смириться с тем, что в нашу с отцом семью кто-то пришел и опять отодвинул меня.

Я стояла неподвижно. Мейсон впервые разговаривал со мной по-человечески. Я всегда считала его замкнутым и своенравным, грубым и недоверчивым. Я злилась на него за то, что он не мог и не хотел понять, что я чувствую.

Но в этом я мало чем от него отличалась. Я никогда не пыталась поставить себя на его место, не стремилась понять его чувства. До приезда я не помнила, что он существует!

Я посмотрела на Мейсона так, будто увидела его впервые.

– Для меня переезд тоже стал неожиданностью, – прошептала я.

Я никогда не хотела вторгаться в его жизнь. Никогда. Мы оба чувствовали себя отрезанными от наших миров, пусть и по разным причинам.

– Я знаю, что это значит – когда рядом больше никого нет, – с трудом выговорила я. – И для меня мой папа…

О нет!

Я сглотнула, часто заморгала. Боль пыталась взять надо мной верх, но я боролась с ней. Нельзя плакать! Только не здесь.

Я чувствовала на себе взгляд Мейсона, его осторожное дыхание и его присутствие, пылающее в комнате, как астероид.

– Я думаю, Джон хотел тебя защитить, – хрипло сказала я. – Он боялся, что знакомство с нами… может как-то тебе навредить в жизни.

Внезапно я тоже почувствовала необходимость снести свои заградительные стены. Разобрать их по кирпичику и наконец показаться Мейсону. Он имел право знать, почему к его голове приставили пистолет. И я… я больше не хотела лгать.

– Мой отец, – с горечью начала я, отводя взгляд, – до Канады, до моего рождения он был инженером-программистом. Гениальный человек, с незаурядным умом. Правительство почти сразу на него нацелилось. Ему пообещали предоставить все условия для работы и профинансировать исследования. Он согласился. Папе было всего двадцать два, – продолжила я, – но его разработки в области интеллектуального программирования были впечатляющими. Ему поручили создать то, что могло бы предотвратить утечку правительственных данных, то есть разработать программное обеспечение для защиты конфиденциальной информации.

Я остановилась, подыскивая нужные слова. Палец пульсировал, но боль меня не отвлекала.

– Он сотрудничал с правительством, – прошептала я, – потратил на этот проект годы, но в итоге ситуация вышла из-под его контроля. Исследования привели папу к разработке уникального программного кода под названием «Тартар». Это компьютерный вирус, самый мощный из когда-либо созданных.

Мне стало грустно, я закрыла глаза. Попыталась достать из памяти то, что знала и что запрятала очень глубоко, – я занавесила эту часть его жизни от самой себя покрывалом из света, усыпанным бутончиками подснежника.

– «Тартар» повреждал любой файл. Он атаковал и овладевал любыми операционными системами, и остановить его было невозможно. Это не просто вирус, это нечто большее. С помощью интеллектуальных технологий мой отец заложил в него способность мутировать. Прятаться, даже адаптироваться.

– Адаптироваться?

– Искусственный интеллект, – тихо пояснила я. – Папа занимался им много лет. Как и многие другие, делал экспериментальные попытки поставить информационные технологии на службу человеку.

Я колебалась, прежде чем продолжить.

– Когда о программе узнали, разразилась буря. Газеты называли его «оружием будущего», плодом прогрессивной цивилизации, но правительство наложило запрет на распространение этой новости, отнеся код к государственной тайне, и в случае разглашения пригрозило моему отцу обвинением в измене родине. «Тартар» был способен проникнуть в любую систему наблюдения, даже самую совершенную в мире. – Мой голос от волнения стал тонким. – Пентагон, базы данных «Зоны 51»[4], коды авторизации ядерных боеголовок – ничто больше не было в безопасности.

Я сжала пальцы и сглотнула комок в горле. Рассказ давался мне непросто, потому что я знала, чего папе все это стоило. Я как будто выдергивала из себя один за другим маленькие острые шипы.

– Мой отец не был хакером. Ему и без спецслужб стало понятно, что, попав не в те руки, его изобретение может превратиться в опасный инструмент. Конечно, правительство не хотело, чтобы код оказался в чужих руках… Оно само хотело им владеть. – Я покачала головой. – Оружие, которое контролировало все остальные средства уничтожения, даже оружие массового поражения, его нельзя было потерять. – Я прервалась, пытаясь успокоиться. – Мир не был готов к «Тартару», и мой отец это знал. И прежде чем они смогли отобрать у него программный код, он его уничтожил. Или где-то надежно спрятал, как считают некоторые. С тех пор код стал ассоциироваться с именем моего отца.

Наконец я замолчала и почувствовала странную легкость в груди. После того как я рассказала Мейсону историю папы, мне хотелось не плакать, а… глубоко дышать.

Я посмотрела на Мейсона после долгого молчания. Его ясные глаза ни на секунду не переставали за мной наблюдать. И я задалась вопросом, был ли на свете кто-то прекраснее, чем он, так внимательно слушающий меня.

Я опустила голову, чтобы скрыть, насколько сильно меня взволновал его взгляд.

– Спецслужбы думают, что папа оставил его мне, что, возможно, он спрятал код где-то здесь, чтобы я, когда придет время, могла его отыскать в потайном месте. И точно так же думали те подонки… – Я закусила губу, отводя взгляд.

Воспоминания о сегодняшнем дне все еще горели на моей коже.

– Папа хотел продолжать работу, – призналась я, уверенная в этих словах, – но он специально уехал подальше, чтобы было меньше соблазна вернуться. Ему хотелось встретиться с тобой, я это знаю.

Я сглотнула, и боль в горле напомнила о железных пальцах монстра у меня на шее. Я пощупала шею, гадая, оставил ли он на мне следы.

– Больно?

Мейсон протянул руку к моему лицу. Я вздрогнула, застигнутая врасплох, задела аптечку, и она упала. Из нее выкатилась пара бинтов, и из бутылочки вылилось дезинфицирующее средство.

– Ой!

Я быстро наклонилась и подняла бутылочку. Ну почему, когда он рядом, я становлюсь такой неуклюжей?

– Извини, я…

Его рука все еще висела в воздухе. Я почувствовала на себе его взгляд, когда он осторожно опустил ее, как будто боялся, что я снова вздрогну.

Он медленно наклонился и открыл нижний ящик тумбочки. Достал пачку салфеток, чтобы протереть ими пол, но, когда он собирался его закрыть, что-то привлекло мое внимание.

Я затаила дыхание. Невероятно! Из-под старого школьного ежегодника выглядывал уголок пожелтевшей бумаги. Листок как листок, его можно и не заметить под кучей брелоков для ключей, зарядных устройств и наушников. Но у края листа виднелась вытянутая кривоватая буква «и»…

Я опустилась на колени, осторожно приподняла ежегодник, потянула листок за краешек и вытащила его весь. Я смотрела на него, от удивления открыв рот, мои пальцы еле заметно подрагивали.

«Я передал Мейсону твой рисунок, – вспомнился голос Джона. – Он очень любит медведей. Не представляешь, как он был счастлив».

Под рисунком в углу стояла моя кривая подпись – Айви. Держа в руке свой пожелтевший детский рисунок, я подняла на Мейсона удивленные глаза.

– Ты хранишь его?

Все это время, все эти годы… И сейчас, когда он сделал все, чтобы держать меня подальше от своего мира.

– Почему? – выдохнула я.

Мейсон наклонил лицо, чтобы рассмотреть рисунок, и прядь темных волос скользнула по его бровям. Я смотрела на Мейсона и почему-то вспомнила его детскую фотографию, где он стоит с боксерскими перчатками на шее.

– Он мой, – просто сказал Мейсон, и его голос звучал искренне. – Он мне очень нравился.

И в этот момент я поняла, что Мейсон знал меня всегда. С тех самых пор, когда я была всего лишь именем на бумаге, маленькой белокожей девочкой из рассказов его отца, живущей под небом, в котором можно увидеть тысячи звезд.

Мысли разлетелись в разные стороны. Душа наполнилась светом. Все перевернулось с ног на голову, когда я поняла, что в тот момент, когда я переступила порог их дома, Мейсон первые секунды видел во мне ту самую девочку, о которой ему рассказывал Джон.

Мейсон, который сидел напротив меня за обеденным столом, который проходил мимо меня по лестнице, который смотрел, как я рисую на террасе, и думал, что мне до сих пор нравится рисовать, так же как и в детстве.

Мейсон, который видел, как я хожу босиком, который разгадал смысл моего имени, Мейсон, который все это время хранил мой рисунок в своей тумбочке.

Я смотрела на медведя, унесенная во вращающуюся вселенную эмоций, чувств и сияющих желаний. Видимо, сейчас нужно сказать что-то умное, глубокое и уместное.

– Он ужасный! – сказала я, глядя на своего бесформенного медведя.

Проклятие!

Но медведь был и правда жалкий, если не сказать уродливый. А в детстве я считала этот рисунок шедевром.

Последовало долгое молчание, во время которого мне хотелось провалиться сквозь пол.

Затем, совершенно неожиданно, Мейсон рассмеялся. Его мягкий хрипловатый смех рассеял напряжение. Я неподвижно стояла на коленях, держа рисунок в опущенной руке. Мейсон хохотал, его глаза сияли, грудь подрагивала под футболкой. Он прекрасен даже со школьной пылью на лице!

Его смех нежно ласкал мой слух, ложился шелком на мои барабанные перепонки, складывался в мелодию, которая смешивалась с моей кровью.

Я любовалась им и чувствовала, как дрожит моя душа. Я привыкла, что Мейсон показывал мне только худшее в себе, и теперь, когда он постепенно открывался, позволял увидеть себя настоящего, я больше не различала контуров своих чувств к нему – у них не было границ.

Меня охватила бесконечная сверкающая радость, настолько мягкая и теплая, что даже не верилось, что я способна такое испытывать. Сердце вдруг наполнилось жизнью, и впервые с момента приезда в Калифорнию я улыбнулась. Улыбнулась Мейсону, его смеху, счастью смотреть на него такого.

Моя улыбка была папиной: она играла всеми цветами, розовели щеки, сияли глаза. Я не сразу поняла, что Мейсон перестал смеяться.

Все морщинки и складочки исчезли с его лица, разгладились, оно как будто замерло. Его взгляд остановился на моих губах.

Мейсон никогда раньше так на меня не смотрел – изумленно и недоверчиво, в его глазах сейчас как будто пересоздавалась целая вселенная и возникало новое понимание себя.

В следующий момент он приблизился. Движение воздуха, тень надо мной. Я подняла голову, и его губы прикоснулись к моим губам, его ресницы коснулись моей щеки. Под его натиском я обомлела, распахнула глаза.

Спазм пронзил живот, я оторвалась со всхлипом, рисунок выскользнул из моих пальцев. Потрясенная, я посмотрела на Мейсона, часто дыша. Кровь стучала в висках, щеки покраснели, а бедра дрожали.

Мейсон был моим отражением: он так же смятенно смотрел на меня и порывисто дышал, как будто я забрала у него весь кислород.

Мир пульсировал. Мы были прикованы друг к другу, напряжение сковало воздух, наши взгляды слились…

Мейсон снова меня поцеловал, и огонь побежал по венам, по телу пробежала дрожь, и какое-то мгновение я слышала только горячечный стук моего недоверчивого сердца.

Его рот был горячим бархатом, мягкой, настойчивой лаской, которая выстилала стены моей души. Я замерла, стараясь не упасть в обморок. Мне казалось, что я почти теряю сознание, настолько сильным оказалось потрясение. Наверное, я вся светилась от вспыхивающих во мне звезд, по венам неслась бурлящая кровь. Меня наполнил его аромат. Что происходит?!

Я почувствовала, как его пальцы нырнули в мои волосы. И когда он снова прижал свои жаркие губы к моим, я окончательно потеряла рассудок.

Мейсон целовал меня, и я задыхалась. Казалось, я готова растечься у его ног лужицей меда.

Что он со мной сделал?! Я умираю.

Его горячее дыхание ласкало мою кожу, распаляло губы, оно было сладким ядом. От влажных звуков нашего поцелуя кружилась голова, в животе горело.

Я протянула руку и коснулась его. Я никогда никого не целовала, даже не знала, как это делать, но старалась отвечать, как велели мне чувства. Неуверенно и дрожа, я нежно отзывалась губами на движения его губ и не боялась от них оторваться, чтобы набрать в легкие воздуха и снова к ним вернуться. Сердце колотилось, руки дрожали, кружилась голова.

Мои пальцы неуверенно скользнули по его плечам. Я сжала кулаки, почувствовав его напряженные мышцы под ладонями.

Его плечи были теплыми, упругими и в то же время мягкими.

Голова закружилась от восторга, от возможности прикоснуться к нему. Я запустила руки в его волосы и прижалась к нему. Мейсон порывисто дышал мне в губы. Мой порыв опьянил нас обоих. Он сильнее стиснул мои волосы, и его горячий язык встретился с моим, и я снова подумала, что умираю.

Колени подогнулись, и я упала назад, прижавшись лопатками к полу. Мейсон теперь был надо мной, его мускулистая грудь прижималась ко мне, его сердце билось напротив моего – более идеального расположения не представить.

Мне хотелось, чтобы Мейсон понял, как много он для меня значит. Я дрожала и горела от его прикосновений. Мне хотелось сказать, что я люблю его и не знаю, в какой момент он проник в мою душу и там остался.

Я влюбилась в него так, как падает снег – тихо, нежно, беззвучно. Незаметно для самой себя. А когда я это поняла, с сердцем уже ничего нельзя было поделать.

Мне хотелось, чтобы он почувствовал, как каждая клеточка моего тела кричит: «Целуй меня еще и еще! Прижимай меня к себе сильно-сильно и никогда не отпускай…»

– Айви!

В коридоре звук шагов. Голос Джона. Мои глаза расширились.

Недолго думая, я впилась пальцами в плечи Мейсона, резко оттолкнула его и, вскакивая с пола, услышала его разочарованный стон.

Когда Джон появился на пороге комнаты, он обнаружил, что его сын сидит в изножье кровати и нервно ерошит волосы.

Я стояла в дальнем углу, повернувшись лицом к стене.

– Айви, приехали агенты… – начал Джон, потом посмотрел на нас и спросил: – Все в порядке?

Я невольно ссутулилась.

– Да, – сказала, точнее, прохрипела я и, покашляв, добавила: – Я сейчас спущусь…

Джон постоял в нерешительности и кивнул.

– Тогда я их пока впущу. Буду ждать тебя.

Несколько озадаченный, он вышел из комнаты, в которой повисла тишина.

Я стряхнула с одежды несуществующую пыль и направилась к двери, опустив голову. Я не хотела делать вид, будто ничего не произошло, но от смущения вела себя глупо. Мне вдруг стало стыдно за то, как жадно я вцепилась в него. Он заметил?

– Подожди.

Его рука обвилась вокруг моего запястья, удерживая меня, я остановилась.

– Завтра у меня поединок.

Сердце бешено заколотилось. Боксерский поединок?

– Отец ни одного не пропускает…

– Ты сможешь его провести? – спросила я удивленным шепотом.

После того, что сегодня произошло? После того, через что ему пришлось пройти…

Я медленно повернулась, посмотрела на его рассеченную бровь и синяк на скуле, но взгляд Мейсона не дрогнул.

– Для меня это важно.

Я смотрела на него с любовью, по телу бежали мурашки.

– Я подумал, может, и ты захочешь… – Он провел большим пальцем по моему запястью. – Захочешь прийти посмотреть?

Я была уверена, что он чувствует учащенный пульс под моей тонкой кожей. Мейсон приглашал меня. Приглашал принять участие в его жизни.

Я смотрела на него с колотящимся сердцем. Конечно, захочу. Да, да, да, тысячу раз да!

– Хорошо, – смогла только пробормотать я, не понимая, на каком сейчас свете.

Мейсон внимательно посмотрел на меня, как будто был счастлив или удивлен и в то же время хотел быть уверенным.

– Хорошо… – тихо повторил он то же слово, и я утонула в его голосе.

Смогу ли я когда-нибудь спокойно реагировать на него, а не таять каждый раз? Наступит ли когда-нибудь момент, когда я не почувствую покалывания на коже или этих искр в крови, оказавшись рядом с ним?

И когда его пальцы разжались… я окончательно осознала, что́ сейчас произошло: Мейсон предложил мне стать частью их с Джоном жизни.

Глава 23

Из плоти и ветра

– Ты в порядке?

Я заморгала. Джон, сидевший за столом напротив, смотрел на меня с тревогой.

Я проснулась очень поздно. Поужинав, поднялась к себе, свалилась в кровать и сразу уснула. После всего произошедшего жизненно необходимо отключиться от реальности. Я боялась, что мне приснится бандит с зубочисткой и весь тот кошмар, но, к счастью, мое измученное сознание провалилось в плотный, тяжелый, чернильно-черный мрак.

– Да, – ответила я, немного смутившись.

В целом, если не считать слабой боли в мышцах и костях, я чувствовала себя отдохнувшей.

– Как твой палец? – спросил он.

Я посмотрела на повязку и затянула ее потуже.

– Еще побаливает, но терпимо.

Джон протянул через стол руку и погладил меня по голове, потом подвинул поближе стакан свежего молока. Теперь он всегда покупал мое любимое. Я поблагодарила его и отпила глоток.

– Вы с Мейсоном… поссорились?

Я не ожидала такого вопроса, поэтому удивленно посмотрел на Джона. Поколебавшись, он сказал:

– Ну… Когда я вчера пришел тебя позвать, у меня сложилось впечатление, что вы поспорили.

Я чувствовала, как разгораются мои щеки, смущаясь, отвела глаза и уткнулась в стакан.

Все-таки мне не до конца в это верилось. Мы с Мейсоном поцеловались. Это было похоже на сон, из тех настолько ярких и явственных, которые долго не забываются. Но наш поцелуй случился наяву.

Мейсон, его руки, острое и трепетное прикосновение его губ, удивление и мука – при одном воспоминании по телу пробегала дрожь…

– Мы не спорили, – сказала я тихо, опустив голову.

– Нет? – спросил Джон, обеспокоенно глядя на меня. – А у Мейсона было такое расстроенное лицо…

Молоко чуть не полилось мимо рта.

– Нет, – сглотнула я, ловя на подбородке белую каплю, – просто мы кое-что прояснили, и все.

Джон поднял брови, его яркие радужки засветились любопытством.

– Прояснили?

– Ага.

– И что, если не секрет?

Мне захотелось сползти со стула под стол и незаметно улизнуть с кухни, но так как поступить подобным образом не представлялось возможным, я уставилась на корову, которая подмигивала мне с этикетки на бутылке.

Как-то неудобно сказать Джону, что мы с его сыном прошли путь от взаимных оскорблений и ненависти к поцелую и объятиям на полу его комнаты.

По крайней мере, я надеялась, что мое лукавство не отразилось на лице, когда я дала ему более приемлемое объяснение:

– Я рассказала ему о папе, о «Тартаре», о прошлом… – Я сделала паузу и, понизив голос, добавила: – Я знаю, что ты хранил папин секрет и не хотел, чтобы Мейсон был в курсе истории с кодом. Но мне кажется, он должен знать правду.

Джон внимательно меня слушал, а я смотрела на его доброе лицо и думала, как ценно для меня общение с ним. Я всегда считала Джона хорошим родителем. И тому была масса подтверждений.

– Эта правда принадлежала только вам, – спокойно сказал он, – и поделиться ею могли только вы. Я знаю, в детстве Мейсон на меня за это обижался. Но теперь, возможно, он поймет, почему я молчал. – Взгляд Джона вдруг смягчился, и он улыбнулся. – На самом деле я рад, что ты обо всем ему рассказала. А то я испугался, что между вами опять что-то произошло.

Он покачал головой и встал. Взял с комода маленькую белую картонную коробку и снова сел.

– Что это? – спросила я, когда он протянул ее мне.

– Подарок для тебя.

Я бросила на Джона удивленный взгляд, а он кивком попросил поскорее открыть ее, что я и сделала, вытащив картонный язычок из прорези.

Внутри лежало что-то белое и гладкое – чашка. Я вынула ее и повертела в руках, любуясь, как она мерцает на полуденном солнце. Чашка была простая, без рисунка.

Я посмотрела на Джона.

– Теперь не буду хватать твою, – согласилась я. – Спасибо, Джон!

– Благодари не меня. – Он улыбнулся, а я нахмурилась. – Ее купил Мейсон.

Чашка чуть не выпала у меня из рук, и я невольно прижала ее к груди.

– Мейсон?

– Она здесь с позавчерашнего дня. Думаю, он хотел, чтобы ты сама ее нашла. Я собирался тебе намекнуть, но ты убежала на вечеринку.

Я вспомнила, как два дня назад мы с Нейтом шли по коридору. Я снова увидела Мейсона, прислонившегося к моему шкафчику. Он смотрел на меня, словно извиняясь. Он уже купил эту чашку, возможно, чтобы ею сказать мне то, что не мог признать вслух…

Я смотрела на молочно-белую гладкую чашку и не находила слов, чтобы выразить свои чувства. Я поднесла ее ко рту, имитируя глоток, и Джон рассмеялся. Неужели мой жест был таким смешным? Я вопросительно посмотрела на него. Затем, словно что-то мне подсказало, я перевернула чашку вверх дном.

Оказалось, не вся чашка была белой. На дне имелся рисунок: остренький звериный носик с черно-белым мехом под тонкими усами. На меня смотрела морда енота!

Несколько часов спустя я сидела в своей комнате, погрузившись в одиночество. Была суббота, Мейсон тренировался в спортзале.

Я сказала Джону, что хочу побыть одна, но правда заключалась в том, что я не могла перестать думать о вчерашнем дне, о том моменте, когда Мейсон предложил мне стать частью важного события в его жизни.

«И для тебя там найдется место». Он это хотел мне сказать? Вдруг я заметила что-то в углу, у коробки. Я подошла поближе, а когда поняла, что это, остановилась. Потом неохотно наклонилась и подняла с пола папин альбом. Он лежал там с тех пор, как я швырнула его в приступе гнева. Жаль, что плотные страницы немного погнулись. Я открыла его и стала листать.

Интересно, знал ли папа, что его прошлое рано или поздно меня настигнет? Мне хотелось верить, что у него была веская причина учить меня терпеть боль. Он никогда не учил меня ее отрицать – именно что терпеть. Мириться с ней и принимать, потому что есть вещи, которые мы не можем изменить. Истинная сила не в твердости, а в том, чтобы сгибаться, не ломаясь. Именно это он всегда пытался мне сказать.

Я погладила альбом и полистала его, снова найдя наше фото с секретиком, и заметила, что в одном месте от двустороннего скотча, к которому был прикреплен полароид, не отклеена защитная пленка, и она чуть отошла на уголке.

Я нахмурилась, подцепила пленку кончиком указательного пальца и медленно ее сняла. Стук сердца на мгновение оглушил меня. На полоске было всего одно слово: «ключ». И оно вмиг всё изменило.

– Не получается, – сказала я капризным тоном маленькой девочки.

В глубине комнаты потрескивал камин. Был самый обычный вечер, но листок бумаги передо мной казался необычным, непонятным. Ради развлечения я расшифровала много папиных посланий, но это оказалось каким-то особенным.

– Не получается, потому что ты не использовала ключ.

– Я не понимаю, где мне его взять, этот ключ. Мне больше нравится секретный язык, которому ты научил меня, когда я была еще маленькой.

Папа приподнял уголок рта.

– Конечно, ведь он намного проще. А в этом случае тебе придется использовать число. Видишь? Его называют криптографическим ключом. Только с его помощью можно расшифровать послание.

Он объяснял мне все мягким и терпеливым тоном. Хоть я и любила гулять на свежем воздухе и целыми днями пропадать где-нибудь в лесу, вечером, попивая горячий шоколад, мы сидели за столом и папа открывал мне двери в совершенно новую вселенную. Его рассказы меня очаровывали. Знания делали его в моих глазах особенным человеком. Казалось, они принадлежали далекому миру, гладкому и металлическому, как одна из тех ракет, бросающих вызов звездам.

– Это слишком сложно.

– Совсем нет, – сказал он тихим голосом. – Смотри: ключ – число 5. Значит, для расшифровки сообщения нужно сдвигать буквы на пять позиций правее. Буква «А» заменяется на «Д», буква «Б» – на «Е»…

«Понятно, – подумала я, – но в чем смысл всего этого? Разве не было бы веселее шифровать сообщения, как раньше?»

– Этот способ слишком… технологический, – недовольно пробормотала я, потому что любила простые приемы, а над таким шифром надо долго сидеть.

Папа рассмеялся, и я провела рукой по его щетине на щеке.

– Почему ты смеешься? Не смейся! – строго сказала я.

– Потому что это шифр Цезаря, – ответил папа, перехватив мою руку. – Один из старейших в мире. Технологическим его вряд ли можно назвать…

Папины глаза светились весельем, и я отвернулась от него, обиженная.

Мне больше нравилось слушать, как выслеживать зверей в лесу.

– Зачем ты меня этому учишь? – спросила я, переворачивая лист бумаги.

Не услышав ответа, я посмотрела на него. У папы был задумчивый и слегка напряженный взгляд.

– Потому что смысл вещей меняется в зависимости от того, как мы на них смотрим, – сказал он тоном, который я запомнила навсегда. – Ключ к непонятной фразе меняет всё, Айви. Помни об этом.

Ключ меняет всё.

Я зажала ладонью рот и задрожала от потрясения.

Этого не может быть!

Я бросилась к столу и стала искать свой блокнот. Случайно спихнула на пол картонную коробку с разными мелочами и не стала их собирать. Порылась в стопке учебников и тетрадей и наконец его нашла. Начала лихорадочно перелистывать страницы, не заботясь о том, что мну их.

«Держись» – вот что было скрыто в тех числах. Я думала, что разгадала папино послание, но сомнение в этом поселило в моей груди странную ноющую надежду.

Как я раньше не заметила этого слова? Почему была такой невнимательной?

Я села на пол, дрожащими руками положив рядом альбом и блокнот.

Слово «ключ» выделялось на белой строчке, и под ним был символ цветка. «Подснежник» – вот ключ.

Я почувствовала, как сильно забилось сердце. Я могла ошибиться, неверно истолковать то, что хотел мне сказать отец. Если подсказка – «подснежник», то ключ – число 10, потому что столько букв в этом слове. А если «цветок», тогда ключ – 6.

Я постаралась сконцентрироваться и рассуждать здраво. Можно сделать несколько попыток. Если я ошибусь с ключом, то не смогу правильно расшифровать сообщение.

Я взглянула на символ и попытался посмотреть на него папиными глазами.

Это был не просто подснежник, не просто цветок, он содержал в себе очень важный смысл…

Это была я.

Я смотрела на страницу не дыша. Ум сосредоточился на этой загадке, остальное отошло в сторону. Я подумала, что это Айвори, но решила, что 6 – неправильное число. Папа никогда меня так не называл.

Следующий вариант – «Айви», четыре буквы. Да, ключом было число 4. Я взяла ручку дрожащими пальцами и начала писать. Буква за буквой я расшифровывала слово «Держись».

Я не спешила, чтобы не ошибиться. Каждая буква важна, от нее зависел результат. Я не знала, правильно ли поступаю, но не могла не следовать своему охотничьему чутью.

Закончив, я положила ручку на пол и взяла блокнот. Перед моими глазами ничего не говорящий ряд букв: Ж З У Й Л Ф Я.

Я смотрела на них так, словно хотела оторвать от бумаги, покрутить в руках, рассмотреть получше, чтобы наконец понять их смысл.

Возможно, они располагались в произвольном порядке и их надо было собрать… В голове возникло еще больше вопросов, и я начала сомневаться в себе.

Что, если ключ не 4? Я допустила ошибку? Возможно, это просто самообман.

– Чем занимаешься?

Я вздрогнула от испуга. Сердце подпрыгнуло к горлу, и я быстро повернулась к двери.

На пороге комнаты стояла Фиона. На плече у нее висела сумка, ее светлые волосы с медным отливом были убраны назад. Я закрыла скетчбук, немного пришла в себя и встала с пола.

– Фиона! Извини, я не слышала звонка в дверь.

– Твой дядя меня впустил, – сказала она, глядя на альбом на полу, а затем на мое растерянное лицо. – Я зашла узнать, как ты.

Я поджала губы, потому что ее ответ смутил меня еще больше. Она приехала… чтобы узнать, в порядке ли я?

– И чем ты занимаешься? – спросила она.

– Ничем. – Я опустила голову и сжала блокнот в руках.

От пережитого у меня еще шумело в голове, но я старалась держаться с Фионой как можно непринужденнее. Я подобрала альбом с пола и положил его и блокнот на стол, пытаясь привести в порядок мысли. «Надо поговорить о шифре с Джоном. Может, все это бред, а может, и нет, но он наверняка подскажет, что делать».

– Я помню, что у Мейсона сегодня поединок, – сказала Фиона, входя.

Она огляделась вокруг, сканируя окружающую обстановку, затем ее взгляд упал на меня. Я знала, что выгляжу не очень хорошо. У меня был синяк на виске и красные пятна на шее, не говоря уже о забинтованном безымянном пальце, который я то и дело нервно теребила.

И все же… я не могла не думать, что Мейсон поцеловал меня именно такую, как будто улыбка была самым привлекательным во мне.

– Да, – ответила я, отворачивая лицо. – Ты пойдешь?

Она покачала головой и положила сумку на кровать.

– На мой взгляд, это слишком жестокий вид спорта. А вот кто точно пойдет, так это Трэвис, он ни одной встречи еще не пропустил.

Я прочистила горло и, не зная зачем, сказала:

– Я тоже пойду.

Мне показалось, что Фиона почувствовала мое смущение, потому что в ее глазах промелькнула тень досады.

– Да?

Я удивленно посмотрела на нее, не понимая значения этого взгляда, но, прежде чем успела ответить, Фиона повернулась ко мне спиной. Она склонилась над своей огромной сумкой и сделала вид, будто что-то в ней ищет. Ее голос звучал наигранно весело.

– Ты пойдешь туда из-за парня, который тебе нравится?

Я спокойно наблюдала за этой сценой.

– Фиона, – сказала я не без упрека в голосе, – ты ведь не думаешь, что это Трэвис?

Она покраснела, раздосадованная.

– Конечно, нет. – И высокомерно пожала плечами, но от меня не ускользнул оттенок неуверенности в ее гордом взгляде. – Хотя так можно подумать. Он общается с тобой больше, чем со мной. Вас даже наказывают за одно и то же…

– Это произошло по чистой глупости, – сказала я. – И кстати, если бы не это, вчера все могло сложиться по-другому.

– Я знаю.

– Значит, ты поэтому здесь?

Фиона замерла. Я подумала, что сейчас увижу, что она смеется и признается в нелепой ревности, но вместо этого она повернулась ко мне с гневным выражением на лице.

– Знаешь, иногда ты кажешься мне такой ограниченной! – выдала Фиона ни с того ни с сего, и я часто заморгала, не зная, что сказать. – Я пришла потому, что вчера какие-то сумасшедшие хотели тебя похитить. Неужели ты не понимаешь?!

Фиона бросила на меня укоризненный взгляд, и только тогда я поняла: она меня отчитывала.

– Я боялась за тебя! Мы все боялись! Иногда мне кажется, что я разговариваю с кем-то с другой планеты. Общаться с тобой – это все равно что пытаться расколоть ледяной шар руками, – раздраженно сказала она. – Ты упрямая и замкнутая. А твоя одежда? Ты прячешься под ней, как будто не хочешь, чтобы тебя видели… Ты делаешь это нарочно или ты действительно настолько слепа?

Я смотрела на Фиону, онемев. Она подошла ближе.

– Ты не допускаешь мысли, что кто-то просто хочет быть твоим другом? Что люди смотрят на тебя не потому, что ты нелепая и странная? Может, все-таки попробуешь не отгораживаться от окружающих?

Глубоко потрясенная, я отвернулась.

– Я…

– Что?

От огорчения я вся сжалась внутри.

Взгляд Фионы упал на какие-то старые фотографии. Они вылетели из коробки, которую я случайно опрокинула. На них была я – одна, как всегда, на фоне заснеженных долин и гор в тумане. На школьной групповой фотографии никто не улыбался рядом со мной. Я ненавидела этот снимок, но он почему-то оказался среди других: кто-то из моих одноклассников потянул меня за волосы, пока учительница не видела.

Именно в этот момент Фиона, казалось, все про меня поняла. Ее разгневанный взгляд смягчился, но голос все еще пронзал воздух высокими нотами.

– Прежде чем сомневаться в себе, убедись, что вокруг тебя не придурки.

Она закусила губу и повернулась ко мне. Мы обе теперь стояли напротив друг друга, как две бродячие кошки, которые только что поцапались.

– Прости, – сказал Фиона через некоторое время тихим голосом, – меня все еще трясет от вчерашнего дня, и…

Я хотела сказать ей, что веду себя так не нарочно. Я не со зла всех отталкиваю и действительно плохо лажу с людьми. У меня было мало привязанностей в жизни, так что Фиона права, сказав, что я упрямая и замкнутая. Вообще непонятно, как я умудрилась влюбиться.

– Спасибо, что зашла, – поблагодарила я, пытаясь заставить свое отшельническое сердце немного поговорить.

Фиона фыркнула, поправляя прядь волос, и я поняла, что за ее несколько жесткими манерами скрывалось теплое чувство, которое она не могла открыто выразить.

– Ну-ка садись давай.

Она усадила меня на край кровати, достала из своей сумки небольшую косметичку, из нее – корректор и начала замазывать синяк на моем виске, осторожно похлопывая по нему пальцем. У этого кремообразного вещества был сладкий запах, возможно, немного искусственный, но, как ни странно, он меня не раздражал.

– Где ты научилась стрелять?

Я взглянула на Фиону, которая сосредоточенно занималась своим делом, между ее темными бровями появилась морщинка.

– В Канаде.

– Ты хочешь сказать, что тебя кто-то научил?

– У меня есть лицензия.

Фиона замерла и посмотрела на меня, удивленно раскрыв глаза.

– В каком смысле?

– В Канаде можно получать такие разрешения с двенадцати лет.

– С двенадцати? – недоверчиво переспросила Фиона.

Я смотрела на нее спокойно и открыто, и моя невозмутимость шокировала ее еще больше.

– Ты шутишь, что ли?

– Нет, – ответила я спокойно. – Для этого достаточно получить согласие родителей и пройти государственные курсы безопасности.

– Это… это ужас какой-то, – пробормотала Фиона.

Я молча за ней наблюдала, так как знала, что явилась из мира, который здесь мало кто себе представлял.

– У нас там есть семьи, которые живут охотой и рыбалкой, – все-таки пояснила я. – Летом мы рубим дрова, чтобы они просохли и были готовы к зиме, используем снег при консервировании мяса и рыбы. У нас там другой образ жизни, совсем непохожий на здешний.

Фиона долго смотрела на меня, осмысливая услышанное. Казалось, она размышляла об этом, даже когда снова медленно наклонилась ко мне, чтобы продолжить процедуру.

– В двенадцать я еще играла в куклы, – пробормотала она. Затем, словно движимая каким-то любопытством, она спросила: – А что это за место?

– Какое?

– Канада. Какая она?

На сердце вдруг потеплело, и я посмотрела в окно, подыскивая верные слова для ответа.

– Ну… – Я кашлянула, разволновавшись. – Канада большая. Летом она покрывается цветами, и поэтому воздух пахнет очень вкусно. Горы тянутся до горизонта, а небо такое огромное, что кружится голова. Когда приближается гроза, облака становятся темно-желтыми, и все заливает какой-то волшебный, странный свет, какого в другое время не бывает. А зимой ночи горят огнями, и кажется, будто гуляешь среди звезд. Можно даже увидеть северное сияние! – добавила я с восхищением. – Небо нарезается на ленты, и это как… как музыка. Красочная и мощная мелодия, которая разносится в воздухе и царит над миром. От такого зрелища дрожат ноги.

Я не сразу поняла, что Фиона уже закончила и просто сидит и смотрит на меня.

Пожав плечами, я смущенно опустила лицо и принялась теребить забинтованный палец. Не хотелось, чтобы Фиона заметила мерцающий блеск в моих глазах и увидела во мне плененного зверя, увезенного из родных краев.

Но внутри меня все еще шумели грозы и свистел ветер. Я еще помнила запахи и мягкость снега под пальцами. Во мне еще был жив лесной дух, который витал среди гор и отдыхал по вечерам под покровом звезд. Я хранила в памяти звуки, запахи и краски родной земли, они жили во мне.

– Похоже, там очень красиво, – сказала Фиона мечтательно.

Да, хотела я прошептать, но промолчала.

Может, потому, что не обо всем следует говорить вслух. Что-то живет в наших глазах, звучит в наших голосах, наполняет жизнью наши сердца.

Когда Джон рассказал мне, что Мейсон серьезно занимается боксом, я даже не предполагала, что за поединками наблюдает так много зрителей.

Мы добрались до места проведения соревнования и оказались в полутемном зале с овальной площадкой в центре, окруженной ступенчатыми рядами сидений. В центре площадки на возвышении располагался хорошо освещенный ринг. От гула голосов воздух в зале, казалось, наэлектризовывался.

– Пойду куплю себе чего-нибудь попить, – сообщил Джон. – Тебе принести?

Я отказалась, и он пообещал скоро вернуться. Я огляделась, приподняв козырек кепки, чтобы лучше видеть: много молодежи, семейные пары, некоторые даже пришли с детьми.

– Айви!

Я увидела мускулистые плечи Трэвиса, пробирающегося ко мне, он улыбнулся и сел рядом. Казалось, он рад меня здесь видеть.

– Классно, что ты пришла! Ты первый раз на боксе?

Я кивнула, и он вытянул шею, чтобы посмотреть на сиденья по другую сторону от меня.

– Ты одна?

– С Джоном, – ответила я, но по выражению глаз Трэвиса было понятно, что он хотел услышать другой ответ. – Фиона не придет, – добавила я.

Трэвис втянул шею.

– Да я не из-за Фионы, просто так спрашиваю…

Я сделала вид, что поверила ему, по крайней мере, на секунду.

– А могла бы прийти, ведь у нее сейчас никого нет, – бросила я.

Трэвис украдкой взглянул на меня, а я уставилась прямо на него и с нажимом произнесла:

– Я просто так говорю.

– Понятно, – пробормотал он, как ребенок-переросток.

Однако мне показалось, что настроение у него заметно улучшилось.

Через несколько секунд свет над рингом погас. По одну сторону от меня Трэвис тянул шею, чтобы не пропустить появление рефери и Мейсона; по другую – вернувшийся Джон шумно потягивал напиток из большого улыбающегося пластикового енота. А между ними сидела я с таким же стаканом в руке.

Черт, я же сказала, что ничего не хочу!

Я раздраженно покосилась на крестного, а он радостно мне улыбнулся.

– Они появятся с минуты на минуту, – сообщил нам Трэвис.

Я наблюдала за суетой возле дверей раздевалки и вдруг почувствовала странное беспокойство.

Я вспомнила синяки и ссадины на лице Мейсона и драку в доме у Клементины. И все равно он готов выйти на ринг, чтобы получить еще порцию ударов.

– Ему же будет больно, – прошептала я, не справившись с тревогой. – Почему он все не отменил?

Трэвис услышал меня и усмехнулся.

– Слово «отменить» как-то не приходит ему в голову. – Он оперся локтями на колени и посмотрел на ринг долгим взглядом. – Мейсон еще никогда не пропускал ни одной встречи. Даже когда ему больно, даже если у него температура, он всегда выходит на ринг. В таких случаях чаще всего он, конечно, проигрывал и здорово получал, а на следующий день пропускал школу, потому что валялся больной. Но он всегда выкладывался по максимуму.

Трэвис покачал головой, как будто такое поведение Мейсона и возмущало, и забавляло его.

– Ты знаешь, как Джон наказывал Мейсона в детстве? Не пускал его на тренировки. Звонил тренеру и сообщал, что Мейсон отдохнет недельку, и у тех двоих начиналась истерика. Можешь себе представить, да? Чтобы поддерживать хорошую форму, Мейсону нельзя было пропускать ни одной тренировки. В общем, Джон знал, как приструнить этого шалуна.

Я украдкой взглянула на Джона, который продолжал пить газировку из трубочки. Невозможно было представить, что он мог ругать маленького Мейсона и наказывать его.

– Ты ходишь на все его соревнования? – спросила я, поворачиваясь к Трэвису.

– Ну да. Остальные тоже время от времени бывают, но думаю, сегодня не придут. Еще не отошли от шока. Карли обычно приходит с младшим братом Фионы. Мейсон радуется. – Трэвис одарил меня полуулыбкой. – А теперь и ты здесь.

Я заправила прядь за ухо, чувствуя, как у меня горят щеки. Я была здесь с его отцом и лучшим другом. От смешанного чувства восторга и страха сводило живот.

– О, вот и они!

Публика взорвалась криками. К освещенному рингу по коридорчику между рядами двигались две фигуры: парень в желтом халате и его тренер. Размеры парня меня напугали: высокий, массивного телосложения, с мускулистыми широкими плечами. Он взошел на ринг под аплодисменты зрителей. Вскоре появился Мейсон.

Сердце подпрыгнуло у меня в груди. Капюшон халата был поднят, и в тени шелка его темные глаза сияли, как звезды. Он шел, гордо выпрямившись, излучая спокойствие и непринужденность, а тренер, обняв его за плечи, что-то шептал ему на ухо. Мейсон вышел на ринг с противоположного угла.

Рефери, опираясь на канаты, разговаривал с кем-то у подножия ринга. Соперник снял халат, и когда Мейсон сделал то же самое, напряжение во мне возросло.

Ткань соскользнула с его плеч, свет заливал мускулистый торс, рисуя на нем шедевр из изгибов. Его грудные мышцы были развитыми, правильной формы, а тело казалось созданным на заказ, как идеальная машина. Притягательный и мужественный – красивый человек-колосс со взрывной энергией.

Мейсон тряхнул каштановыми волосами, и, наблюдая, как его мышцы ходят под кожей, я подумала, что вчера чувствовала их под своими ладонями.

– Ах, что бы я сделала с Мейсоном Крейном…

Девушка, сидевшая передо мной, шутливо пихнула подругу. Они хихикали, болтая ногами, а когда Мейсон вставил капу, они отпустили такой пошлый комментарий по поводу его рта, что я сдавила стакан.

– Спокойно, Айви, – сказал Трэвис, заметив, что мой енот выпучил глаза. – Не стоит волноваться. Мейсон классно бьется.

Я закусила губу и снова посмотрела на ринг. Голос из рупора сообщил весовые категории и информацию о тренерах, после чего рефери переместился в центр и объявил о начале поединка.

Когда оба заняли позицию, в зале воцарилась тишина. Я поерзала на сиденье и приготовился смотреть первый в своей жизни боксерский поединок. Воздух был наполнен предвкушением, электричеством, взглядами, волнением и ожиданием… Прозвучал гонг, и боксеры ринулись в бой.

Трэвис был прав, Мейсон действительно классно боксировал. Выверенное прицеливание, быстрые, пружинистые выпады. Удар рождался в напряженных ногах, поднимался вверх, вбирал силу всего тела и находил выход через руку. Результат для соперника был сокрушительным.

Я сидела замерев. Мейсон забрал первый раунд, а вот второй сложился не так успешно: сопернику удалось пробить его защиту и ударить по лицу. От боли он сильно стиснул зубы, а я смотрела на него ни жива ни мертва. Порез на брови открылся, Мейсон вытирал кровь запястьем, пока его тренер что-то ему кричал. Он внимательно посмотрел на него и кивнул, прежде чем снова повернуться к рефери.

Объявили о начале последнего раунда. Они двинулись к центру ринга. Дыхание у обоих было прерывистым, торсы блестели от пота. Пока они занимали свои позиции, Мейсон неотрывно смотрел на противника, как будто вбирая в себя каждую его черточку, отмечая мельчайшие изменения в лице. Когда Мейсон опустил подбородок, я заметила пугающую вспышку в его суровых глазах.

Прозвенел гонг.

Соперник набросился на него, и Мейсон закрылся в защите. Он получил серию ударов, но внезапно увернулся от последнего и, как молния, нанес ответный удар в живот.

Теперь противник закрывался, а Мейсон продолжал бить все сильнее и сильнее, как автомат. Жесткая напористость и сосредоточенность превратились в сокрушительную мощь: партнер попытался защититься, но Мейсон зашел сбоку и ударил его в челюсть.

Последствия удара были ужасными: голова соперника откинулась в сторону, капа вылетела изо рта вместе с брызгами слюны. Он закатил глаза, и от удара его тела о мат весь зал подскочил. Я подпрыгнула, когда Трэвис обхватил голову руками и закричал:

– Черт! Это нокдаун!

– Что такое нокдаун? – спросила я, когда рефери начал отсчитывать секунды.

Рядом со мной Джон жадно пил через соломинку, не отрывая взгляда от ринга.

– Это когда боксера сбивают с ног! – нетерпеливо объяснил Трэвис. – Если он не встанет через десять секунд, бой окончен! Пять… четыре… три… два…

От удара гонга зал взорвался.

Трэвис с Джоном вскочили на ноги, и усиленный микрофоном голос произнес: «Нокаут!»

Мейсон вынул капу, а побагровевший тренер от радости ритмично вскидывал вверх кулаки. Рефери поднял руку Мейсона вверх, объявляя о его победе, и мое сердце затрепетало в груди как сумасшедшее.

Я тоже встала с сиденья и наблюдала за Мейсоном в этом буйстве. Мне казалось, я всегда представляла его таким – среди огней красочной вселенной, в центре мира, где он был на своем месте и прекрасно смотрелся. Мейсон выглядел счастливым, хотя плечи еще не расслабились, разгоряченные мышцы на груди подрагивали. Его глаза блуждали по зрителям, пока не нашли нас: Джон поднял свой стакан, а я спрятала свой.

Взгляд Мейсона смягчился, когда он посмотрел на отца, и иронично сверкнул, перепрыгнув на скачущего Трэвиса, наконец, он соскользнул на меня.

Я стояла среди многочисленных зрителей, в кепке козырьком назад, сжимая в пальцах помятый картонный стакан, и в моих глазах, я уверена, можно было заметить мерцающую пульсацию сердца.

И когда при взгляде на меня лицо Мейсона разгладилось и просветлело, он сделал глубокий вдох-выдох – и мое сердце стало невесомым.

Меня вдруг окутал чудесный чистый свет, тот самый свет, который в эту минуту сиял в его великолепных глазах. Он долетел до меня и покрыл, как золотая эмаль.

Я больше не была лишней. Его взгляд как будто утвердил меня на том месте, где я и хотела быть: между его отцом и лучшим другом. Я наконец-то вписалась в эту красочную картину из крепких слов и жарких человеческих страстей.

Я могла начать все сначала, снова могла улыбаться. Я могла обрести счастье. И даже если мое сердце будет каждый день умирать от боли, под взглядом Мейсона оно исцелится, наполнится жизнью, прорастет цветочными полями, откуда можно любоваться небом.

В этот момент, впервые после смерти папы, я подумала, что сумею начать новую жизнь.

Для меня здесь тоже нашлось место…

Тренер обнял Мейсона, и он весело рассмеялся.

– Какой бой, скажи? – начал Трэвис. – А что, если и мне заняться боксом, а? Как думаешь, Айви? У меня бы получилось… Посмотри, какая силища. – Он напряг бицепсы, приняв позу бодибилдера. – Бах одной, бах другой! – Трэвис бил воздух. – Правый хук, левый… еще правый…

– Ну как, тебе понравилось? – спросил меня Джон, пока Трэвис дурачился.

– Мейсон молодец, – ответила я. – Похоже, бокс – его страсть.

– Да уж, – пробормотал Джон, наблюдая, как Мейсон спускается с ринга и исчезает в раздевалке. – Я вчера пытался его отговорить, но какое там… Кровь из носу, но надо быть здесь. – Он улыбнулся, а в следующий момент выпрямился и хлопнул по коленям. – Ну а теперь неплохо было бы отпраздновать победу вкусной пиццей. Трэвис, ты с нами?

– Само собой! – ответил тот весело. – Сейчас обзвоню ребят, позову на пирушку!

– Отличная идея, – сказал Джон, посмотрев на часы. – Нужно предупредить Мейсона… – Он повернулся ко мне. – Скажешь ему, ладно?

Улыбка, которую Джон мне подарил, говорила о том, что он очень рад нашим хорошим отношениям.

– Окей…

– Салют, Нейт! – прогремел Трэвис в телефон. – Представь себе, этот балбес сегодня опять победил! Зови всех, отмечаем в «Чиччо пицце»!

– «Чиччо пицца»? – переспросил Джон. – Нет-нет, лучше в «Ре проволоне».

Трэвис закатил глаза.

– Но в «Чиччо пицце» корочки делают со шпиком!

– В «Ре проволоне» вкусные сырные палочки.

– А в «Чиччо пицце» нет? Они там обалденные!

Пока Джон с Трэвисом спорили, какая пиццерия достойнее, я решила сходить и рассказать о наших планах Мейсону.

Я пробралась сквозь толпу и направился туда, где, как я видела, был вход в раздевалки. Я нырнула за занавеску и пошла по темному коридору на свет, просачивающийся через приоткрытую дверь.

Все-таки неудобно его беспокоить. Может быть, Мейсон обсуждал с тренером что-нибудь важное…

– Ты блестяще провел бой.

Я замерла. Это явно не голос тренера. Подойдя к двери, я заглянула в широкую щель: шкафчики блестели в свете потолочных ламп. На скамье в центре комнатки лежала спортивная сумка Мейсона, но не это привлекло мое внимание – на столе у стены в короткой маечке до пупка сидела Клементина. Она болтала загорелыми ногами, ее длинные волосы рассыпались по плечам.

Я почувствовала, как натянулись мои нервы. Что она здесь делает?

– Не думал, что тебя интересуют подобные вещи.

Мейсон уже переоделся в белую футболку и стоял к ней спиной, складывая полотенце.

– Еще как интересуют! Мой отец владеет спортивным клубом, которому принадлежит эта арена. – Браслет на ее запястье звякнул, когда она скрестила ноги. – Ты удивлен?

– Не особо, – вяло пробормотал Мейсон. – Что меня действительно удивляет, так это твое присутствие.

Клементина кокетливо поморщила носик.

– Ну у дочери хозяина клуба должны же быть какие-то привилегии, верно? Мне можно нарушать некоторые правила…

– Например, заходить в раздевалки к спортсменам, – саркастически заметил Мейсон.

Клементина промолчала. Ее взгляд скользнул по мощной фигуре Мейсона, остановился на его сильных пальцах, сжимающих полотенце, и заблестел искорками.

Я почувствовала, как что-то перевернулось внутри меня, когда она тихим голосом сказала:

– Определенно.

Мейсон медленно повернулся к ней. Клементина спрыгнула со стола и двинулась к нему плавными шагами. Пирсинг засиял на ее пупке.

– На самом деле, конечно, не к любым спортсменам. Меня интересует только один, – прошептала девушка, – но он постоянно ускользает от меня…

Она встала напротив Мейсона. Комок в горле мешал мне глотать. Голодный взгляд Клементины упал на его торс и замер, как будто чарующая близость к нему отобрала у нее способность двигаться, думать, дышать.

– Со мной все ясно, – выдохнула она обреченно. – Ты давно про меня все понял, но так ничего и не предпринял. Ни разу…

Ее подбородок слегка подрагивал под молчаливым взглядом Мейсона. Клементина осторожно положила свою руку ему на грудь. Ее тонкие красивые пальцы провели по ткани футболки, ее голос уже звенел.

– Если тебе нужна помощь, ты можешь на меня рассчитывать. У папы много знакомств. Если понадобится найти спонсора или лучшего в городе тренера, или решить какую-то проблему… Все, что хочешь!

Мейсон смотрел на нее из-под ресниц, выражение его лица оставалось непроницаемым. Клементина вздохнула и перевела взгляд на его губы.

Затем второй рукой она нашла его ладонь и скользнула по ней пальцами. Мейсон перехватил их и сжал, и я увидела, как он наклонился к Клементине.

Он приблизил лицо к ее лицу, его губы почти касались щеки.

– Мне кое-что нужно, – прошептал он ей на ухо, – но ты точно не сможешь мне с этим помочь.

Он отпустил ее руку и отошел.

У меня свело живот, когда Мейсон начал снимать бинты с костяшек пальцев. Клементина резко отшатнулась.

– И это все, что ты можешь сказать? – с обидой в голосе спросила она.

– Нет, – сухо ответил Мейсон, не оборачиваясь, – не забудь закрыть за собой дверь, когда выйдешь.

Никогда прежде я так не восхищалась его дерзким, независимым характером. Мейсон мог быть очень прямым, когда хотел, уж я-то знала.

Я увидела, что у Клементины задрожали руки.

– Тебя так сильно напрягает мое присутствие? – спросила она, разъяренная и обиженная одновременно.

– Наоборот. Меня оно не волнует так, как, наверное, должно. – Мейсон ритмично подвигал пальцами и повернулся к Клементине, добавив более мягким голосом: – Я уже все сказал тебе на вечеринке. Думал, ты поняла.

Я не могла оторвать глаз от его широкой спины. Я была слишком счастлива, чтобы сделать это. Вчера во мне цветком расцвела надежда, и теперь я жила ею.

И все же я перевела взгляд на Клементину, уверенная, что она сдастся. Но я ошиблась. Из ее глаз изливались едкие чувства. Утонченная девушка с театральными жестами и интонациями куда-то исчезла. На Мейсона смотрела разгневанная, дрожащая всем телом фурия, готовая разразиться проклятиями.

– О, конечно, я поняла… – прошипела она сквозь зубы. – Все из-за нее, да?

Клементина была похожа на прекрасного злого демона. Она сжала кулаки, и Мейсон слегка вздернул подбородок.

– Не знаю, о ком ты говоришь.

– Не прикидывайся! – выкрикнула Клементина. – Я не дура и все вижу. С тех пор как приехала эта девушка… эта канадка, ты меня игнорируешь!

Слово «канадка» Клементина как будто с омерзением выплюнула. В ее голосе звучала болезненная ревность. Но странно, ведь Мейсон всегда вел себя с ней сдержанно и никогда не давал повода на что-то надеяться. Впервые я увидела Клементину без маски, в ее истинном образе. Ее притязания на Мейсона питались иллюзиями – горьким ядом, которым она сама себя травила.

– Ты думаешь, я слепая? Может быть, другие на это купились, но я – нет. Я видела, – прошипела она, – видела, как ты на нее смотришь. Думаешь, я не заметила, как ты смотришь на нее в школе, когда она уходит? А тогда на пляже? Ты рычал на всех, чтобы даже не дышали рядом с ней! Думаешь, я не знаю, что она не твоя кузина?

Мне в грудь будто воткнулся ледяной шип. Я заметила, как под футболкой у Мейсона напряглась спина.

– Да, – прошептала Клементина с мстительной радостью, – я не поверила в это ни на секунду. У твоей матери нет сестер. И канадке есть что скрывать, не так ли? Она вся лживая насквозь. Всем наврала про себя! Это ведь за ней вчера охотились в школе? Полицейские могут говорить нам, что хотят, но я-то понимаю, в чем дело. И ты знаешь, сколько времени мне нужно, чтобы рассказать о ней газетам. – Клементина язвительно улыбнулась, сверкнув злыми глазами. – Если все узнают, что это произошло из-за нее, представляешь, что начнется? Могу поспорить, ее съедят живьем, разорвут на куски. О, мне очень интересно, как ты будешь смотреть на нее после этого. Будешь ли по-прежнему бегать за ней, как на вечеринке, или наконец поймешь, что эта девица – мерзкая, отвратительная шлюха, которая…

Раздался сильный грохот. Клементина вздрогнула и в испуге отступила на шаг.

Рука, резко ударившая по шкафчику, излучала суровую, безжалостную силу. Пальцы разжались и снова медленно сжались в кулак.

– Ты должна оставить ее в покое, – глухим голосом, чуть ли не угрожающе процедил сквозь зубы Мейсон.

Клементина была ошарашена такой реакцией. Она прищурилась и, дрожа от ненависти, исходившей из каждой поры кожи, прошипела:

– Значит, так оно и есть! Ты действительно в нее…

– Да мне плевать на нее!

Я зажала себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Слова Мейсона, как хлыст, ударили меня по лицу.

Он обернулся – пугающе огромный, сильный, властный, жесткий – и посмотрел на Клементину взглядом, в котором горела ярость.

– Хочешь правду? Скажу, – произнес он с искренним отвращением. – С того момента, как она вошла в мой дом, я мечтал только об одном – чтобы она поскорее исчезла. Она, ее вещи и все, что она присвоила себе без разрешения. Думаешь, что-то изменилось? Думаешь, я к ней привязался? Единственное, что я чувствую, когда ее вижу, – это жалость. Если я и терплю ее рядом, то только ради отца, не хочу с ним ссориться. Пытаюсь жить так, как мы жили раньше. Но я ее не выношу. Меня все в ней бесит. И если ты думаешь, что это не так, то ты действительно ни черта не понимаешь.

«Он врет, – отчаянно шептало мое сердце. – На самом деле все не так…»

– Ты говоришь так только для того, чтобы ее защитить, – заикаясь, пробормотала Клементина.

– Защитить ее? – Мейсон усмехнулся, и его жестокий сарказм был острее ножа. – Я притворился, что сблизился с ней, просто чтобы вернуть то, что мне принадлежит. Я сделал вид, что принял ее, потому что не мог поступить иначе. Ты правда думаешь, что она меня волнует? Я жду не дождусь дня, когда она наконец уберется туда, откуда пришла, и мы с отцом заживем как прежде. Но я не хочу, чтобы у отца из-за нее были какие-то проблемы, поэтому, пожалуйста, не трогай мою семью.

– И ты ждешь, что я тебе поверю? – прошептала Клементина, тем не менее несколько сбитая с толку брезгливым выражением на лице Мейсона. – Ты правда считаешь, что этого достаточно, чтобы я передумала?

При этих словах лицо Мейсона потемнело. Это было что-то впечатляющее: его радужки стали безднами, темными вместилищами первобытного гнева. От него повеяло неистовой злобой, так что даже воздух в раздевалке стал душным. Он медленно подошел к Клементине и сказал:

– Ты как она… Как моя мать. Меня тошнит от твоего чудовищного эгоизма. – Мейсон так грозно возвышался над Клементиной, что она отступила. – Мне плевать, чему ты веришь или не веришь. Но если я узнаю, что ты сделала хоть что-то, чтобы навредить моей семье… – Гнев в его глазах заставил бы любого содрогнуться. – Ты быстро поймешь, что совершила большую ошибку. Короче, держись от нее подальше. Она мне безразлична не меньше, чем ты. Я просто жду того счастливого дня, когда наконец увижу, как она собирает вещички и возвращается туда, откуда притащилась. Теперь тебе ясно? – спросил Мейсон. – Я не хочу, чтобы она была здесь. Никогда этого не хотел и не захочу.

Я сделала шаг назад, почувствовав то же, что и всегда: пустоту в груди, холод, тьму в застывших глазах. Мир вокруг вибрировал, затуманивался, погружался во мрак. Тьма поглотила меня, словно пасть огромного монстра. Отняла у меня решимость, силу, жизнь. Отобрала у меня все. Мне больно до слез.

Отвращение на лице Мейсона, его ярость, его отречение сдавили меня со всех сторон, и я, кажется, сломалась. Нет, я больше не смогу выносить его взгляд.

Я закрыла глаза, представив, как буду и дальше жить, зажатая между криками и пощечинами, между словами, полными ненависти… Терпеть холодность его взглядов снова и снова…

«Нет, – кричала душа, – пожалуйста, нет, остановись!»

«Терпи!» – кричала мне боль, мое вечное наказание.

Но нет, не в этот раз. Я не хотела больше терпеть.

Я почувствовала, как моим телом овладевает некая разрушительная сила и забирает из меня все силы. Мое тело, мое дыхание мне больше не принадлежали.

Я нашла запасной выход, толкнула дверь, и надо мной открылось небо. Я подняла голову, держась за дверь. Сопротивляясь тьме, я отчаянно хотела почувствовать себя частью чего-то. Здесь я больше не хотела находиться. У меня здесь ничего нет и никогда не было.

Я должна была понять это с самого начала. Там, где был отец, только там и есть мой дом. Мой настоящий дом.

Я отпустила ручку двери и, не чувствуя ног, побежала. Я бежала, не осмеливаясь оглянуться назад, как в детстве, когда спешила попасть прямиком в папины объятия.

И пока мир вокруг меня рушился, засыпая ледяной крошкой мое сердце, я поняла, что не должна была покидать то единственное место, которому всегда принадлежала, – мою землю, мое истинное место: Канаду.

Глава 24

Hiraeth

[5]

Я никогда не была легкомысленной, не совершала ничего безумного, бессмысленного, безрассудного. Я всегда предпочитала уходить в себя, а не убегать – такой я родилась.

Интересно, насколько я изменилась после смерти папы? Узнал бы он свою дочь в угрюмой девушке с серым лицом, которая сейчас смотрела на мир через мутное окно автобуса?

Я домчалась до дома Джона, кажется, за секунду. Смутно помню тот момент. Лестница, мои руки хватают рюкзак и кидают в него несколько вещей: документы, кое-какую одежду, скетчбук и все имеющиеся деньги, бутылку воды и папин альбом.

Я ничего не чувствовала. Даже когда оставляла наспех нацарапанную записку на кухонном столе. И когда села в первый попавшийся автобус, отправлявшийся во Фресно[6].

Я снова была той куклой, сшитой из разных лоскутов, сидящей с соцработницей за столиком в кафе.

Только теперь я поняла, насколько далеко находится мой дом. Мне пришлось проехать на пяти автобусах и поезде, только чтобы добраться до канадской границы.

Пару раз я ночевала на железнодорожных станциях. Однако от этапа к этапу моего странствия ветер становился все свежее и резче, и по ночам я чувствовала, как он кусает меня за лодыжки, когда я лежала, свернувшись калачиком, на металлических скамейках остановок.

Среди смутных воспоминаний о первых часах – бесчисленные звонки от Джона. И сообщения, сначала недоуменные, потом все более тревожные, они наваливались друг на друга, съедая заряд батареи.

Сердце терзалось чувством вины, я представляла его ищущий меня повсюду взгляд, представляла отчаяние не нашедших меня глаз. Боль разъедала меня, и я успела отправить ему только короткое, жалкое сообщение: «Я в порядке», прежде чем мобильник разрядился.

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой опустошенной. При пересечении границы возникла проблема. Автобус остановился, пограничники начали проверять документы пассажиров, очередь дошла и до меня.

– Несовершеннолетние не должны путешествовать одни, – сказал мужчина в форме, строго глядя на меня.

Меня выпроводили из автобуса и заперли в офисе, где офицер проверил мое удостоверение личности. Он также попросил у меня паспорт и, рассматривая цепкими глазами страницу, где было указано мое гражданство, стал спрашивать, куда я еду и с какой целью.

Я объяснила, что просто еду домой.

– Несовершеннолетние не должны путешествовать одни, – повторил он, проверяя визу и прочие выездные документы, выданные канадскими властями.

Я родилась и выросла в Канаде, я не иностранка, просто возвращалась в свою страну. К тому моменту я была в пути уже более тридцати часов. Пришлось долго убеждать офицера и еще двоих, пришедших к нему на подмогу, что мои документы в порядке. В конце концов после всех расспросов и уточнений меня пропустили.

Потребовалось еще два дня, чтобы добраться до далекой земли Юкон. Время между автобусами я проводила, скрючившись в три погибели на сиденьях в залах ожидания, натянув на голову капюшон толстовки и надвинув на лицо кепку. Глядя на бездомных на остановках, я, хотя мне этого не хотелось, чувствовала себя похожей на них.

Но все изменилось, когда перед глазами возник столь знакомый мне пейзаж. Чем дальше на север я продвигалась, тем зеленее становились леса. Капли дождя блестели на ветвях, как бутылочные осколки на свету. И шар солнца сиял на склонах между белыми облаками и снежными горами. Это моя Канада!

Наконец-то я дома.

Воздух щипал кожу. У воздуха был запах, тот самый. В лицо ударил внезапный порыв ветра, и я прикрыла глаза, глубоко вздохнув: наполнила легкие этим ветром и поняла, как сильно я по нему скучала. Я действительно вернулась.

Идя по улице, я слушала, как земля хрустит под ногами. Всю дорогу к дому меня не покидало ощущение, что я двигаюсь, как сломанная марионетка, волоча за собой оборванные нити, на конце каждой из них было сожаление. Но, продвигаясь по дороге в окружении гор, знакомых мне с рождения, я чувствовала, что здесь, среди них, я смогу исцелиться. Лучшего лекарства мне не найти.

Я подняла глаза. Дорога раздваивалась, извиваясь в снегу, как лента. И я шагнула на заветную тропинку из моих воспоминаний.

Ничего не изменилось. Вот поленница, накрытый брезентом пикап, ржавый почтовый ящик. А чуть дальше, на фоне лиственничного леса, бревенчатый домик, аккуратный, целехонький – такой, каким я его и оставила.

На мгновение я потеряла чувство реальности. Я вернулась в то время, когда приходила из школы и через окно с улицы видела нашу гостиную. В духовке пеклось печенье, и по дому витал аромат имбиря.

И папа как будто был там, стоял ко мне спиной. Только что нарубил дров, рукава свитера закатаны до локтей, и пар от дыхания делал его еще более реальным, чем когда-либо. Делал его живым… У меня перехватило дыхание.

За окном промелькнула тень. Напрасная надежда лихорадочно забилась в моем сердце. Я побежала к дому, несколько раз споткнувшись на гравиевой дорожке. Рюкзак хлопнул меня по спине, когда я достала связку ключей и, взлетев на крыльцо, вставила нужный в замок.

Я распахнула дверь и замерла на пороге.

Он обернулся, стоя у плиты. Кудри были, как всегда, растрепаны, а глаза сверкали улыбкой, когда он сказал: «С возвращением, Айви».

В полумраке гостиной мелькнул пушистый хвост – енот шмыгнул мимо дивана и протиснулся в дыру в разбитом окне. Я стояла в дверях, окруженная тишиной.

Надо же, на мгновение я действительно поверила, что найду его здесь.

Я медленно обернулась и посмотрела на доски крыльца, на которых виднелись следы только моих ног. Его здесь не было.

Ветер дул сквозь мрамор надгробий, неся запах земли и снега. Вокруг меня снова царила тишина. Кулон покалывал кожу под свитером, пока я смотрела на белую плиту, чтобы напомнить, что он тут, никуда не делся. Что папа когда-то был рядом со мной.

Не безумие разрывало мне грудь: даже если мир продолжал жить своими заботами, существовала жизнь, в которой папа был со мной.

У меня не хватило смелости прикоснуться к плите. Мне казалось, что если я это сделаю, то распадусь на куски. Я, хрупкая и никчемная, просто стояла, глядя на папу среди подснежников, которые я ему принесла.

Я хотела показать ему, какая я сильная, ведь именно такой он меня считал. Но снова видела его в прошлом, когда была маленькой слабой девочкой.

Он тогда сказал мне: «Смотри сердцем», и у меня задрожали веки, душу охватила невыносимая тоска. Он наклонился ко мне, и я рухнула перед ним на колени. Он взял меня за руку, и я смяла кепку в руках, мой лоб покрылся бороздками морщин.

Я хотела сказать ему, что я здесь, рядом с ним, что я пыталась двигаться дальше, но все кричало о его отсутствии: ветер, облака, каждое мое воспоминание.

Какой глупой я была! Дом только там, где был он. Но папа умер, и Канада для меня поблекла, у нее теперь другие краски. Ничто уже никогда не будет прежним. Пустота, которая во мне образовалась, слишком велика, чтобы ее заполнить бревенчатым домом.

Я рыдала, скрючившись у надгробия, думая о том, что папа всегда будет моим солнцем, моей звездой во мраке.

Меня разбудил пожилой смотритель кладбища.

– Простудишься. Лучше бы тебе пойти домой, – сказал он, положив руку мне на плечо.

Я вздрогнула, устремив на него глаза, наверняка красные, опухшие. Он грустно посмотрел на меня и спросил, не нужна ли мне какая-нибудь помощь. Я быстро встала и отряхнула одежду, слишком огорченная, чтобы ответить, а потом ушла.

Было холодно, губы потрескались, а на щеках осталась соль от слез. Доски крыльца заскрипели под ногами. Я, как сомнамбула, вошла в дом, бросила на пол рюкзак.

В доме все было так, как я оставила. Только пыль появилась на полу. Диваны закрыты белыми простынями, через окна проникал тусклый свет облачного дня. Зайдя в свою комнату, я увидела на кровати голый матрас в пластиковом чехле, постояла и посмотрела на него, а потом подобрала рюкзак и пошла в папину комнату.

Каждый уголок, каждый предмет мебели в доме был до боли знаком, но мои уютные воспоминания не находили подтверждения в реальности. На всем здесь лежал серый отпечаток запустения и сиротства.

Что я собиралась делать? Жить здесь одна? Вернуться к своей жизни, как будто ничего не изменилось?

Я оглядела пустой дом. И снова увидела, как мы сидим за столом с чашками горячего шоколада и при теплом свете камина и пишем послания на листочках.

Меня вдруг охватила решимость. Я сжала пальцы, как делала в детстве в минуты жгучего упрямства. Сняла кепку и бросила ее на кровать. Затем завязала волосы резинкой и приступила к работе. Сначала спустилась в подвал, нашла щиток, включила электричество и водяной насос, затем занялась дровяной колонкой: положила в топку два больших полена, а когда огонь разгорелся, закрыла дверцу и вернулась наверх.

Сдернула с мебели простыни и открыла окна, чтобы разогнать застоялый воздух. Потом начала уборку: подмела пол, вытерла пыль в камине, на кухне и в гостиной. То же самое сделала и в остальных комнатах. На все про все ушло несколько часов, и, закончив, я остановилась, чтобы посмотреть на результат.

Передо мной открылась гостиная, теперь теплая и наполненная светом. По левую сторону – большая, идеально чистая варочная панель и дубовый остров в деревенском стиле, благодаря которому в кухне очень уютно. Справа – кожаный диван с журнальным столиком и мягкий красный шерстяной ковер, создававший приятный контраст с темным деревом гостиной. И большой каменный камин – главное украшение этой простой приятной комнаты.

Свечи и рамки с фотографиями дополняли общую картину, воссоздавая приветливую, домашнюю атмосферу из моих воспоминаний.

Теперь все было как обычно.

Я пошла в ванную и разделась. Когда из душа полилась холодная вода, я стиснула зубы и встала под струю. Колонке потребуется некоторое время, чтобы выполнить свою работу. Я смыла с себя грязь многодневного путешествия, пот и пыль и вышла из ванной приободренная.

Надела теплую фуфайку, мягкий жемчужно-серый свитер с рукавами-фонариками и тренировочные штаны. Натянула куртку, сапоги до колен и, выйдя на крыльцо, надела тканевые обрезанные перчатки.

Небо было серебряным покрывалом. Брызги застывшего снега побелили землю и верхушки деревьев.

Я стянула брезент с пикапа и попытался завести машину. Аккумулятор капризничал. На морозе такое часто случалось, и я помнила, где лежит зарядка с клеммами, но через несколько минут пикап все-таки завелся.

Я поехала в город за покупками. От папы мне остались кое-какие деньги, на первое время хватит, но потом я должна буду найти способ зарабатывать себе на жизнь. В магазине некоторые люди смотрели на меня, шепча себе под нос, спрашивая, действительно ли это дочь Нолтона, но я надвинула кепку на лицо и ни на кого не смотрела.

Когда я вернулась, дом поприветствовал меня нежным теплом. Я убрала в холодильник молоко и остальные продукты и в этот момент вспомнила о мобильном телефоне.

Немного подзарядившись, он ожил и выдал каскад уведомлений. Кроме Джона, мне безрезультатно звонили Карли, Фиона и нескольких неизвестных абонентов.

Я закусила губу и отправила Джону сообщение. Рано или поздно мне придется с ним поговорить. Но сейчас я не могла оставить его в тревожном неведении. Я совершила ошибку, уехав без объяснений, и меня мучило раскаяние. Я написала, что со мной все в порядке, что он ни в чем не виноват, ведь он старался сделать мою жизнь комфортной и счастливой, он – последний человек в мире, которому мне хотелось бы причинить боль. Оставалось только надеяться, что он поверит в мою искренность.

Через несколько минут, сидя за столом у окна и чистя ружье, я думала, простит ли меня Джон, как вдруг внезапный шум заставил меня поднять голову.

Не ослышалась ли я?.. Однако вскоре мне показалось, что среди тихих звуков леса я уловила какой-то хруст. Возможно, мой знакомый енот все еще крутился возле дома. Я вздохнула и пообещала себе не оставлять мусор во дворе, иначе этот нахаленок никогда не уйдет.

Я вернулась к делу: провела тряпочкой по стволу и перевернула ружье другой стороной.

Послышался громкий удар в дверь, и я подпрыгнула.

Это было так неожиданно, что тряпочка выпала у меня из рук, а я так и осталась сидеть с вытаращенными глазами и дергающимися пальцами на ружье. Когда я услышала удар снова, сердце ушло в пятки.

Собравшись с духом, я отодвинула стул и встала. То ли снаружи был двухметровый енот, то ли глупый медведь пытался пролезть в дом.

Я взяла в руки ружье, но в этот момент дверь распахнулась.

Вместе с холодным дуновением в дом ворвался запах леса. Моему ошарашенному взгляду предстала внушительная фигура человека в шарфе, натянутом на нос, с рюкзаком, в шерстяной шапке, брюках карго, черной куртке и паре армейских ботинок. Он вошел в дверь тяжелыми шагами.

Когда я встретилась с его глазами, мое сердце остановилось. Пол закачался под ногами, а язык прилип к нёбу. Это невозможно!

– Мейсон? – прошептала я недоверчиво.

От потрясения я не могла пошевелиться. Что происходит? Нет, это немыслимо.

Я в Юконе, у себя дома, в сотнях километров от него… Это видение – самое отчаянное и самое чарующее, какое я только могла себе представить.

Мейсон медленно оглядел незнакомую обстановку, затем размотал шарф.

Я увидела поцелуй мороза на его скулах, покрасневшие от горного воздуха губы. И я почувствовала, будто отрываюсь от самой себя.

Он реальный!

Я не нафантазировала себе его – Мейсон тут, в Канаде, прямо у меня на пороге. И когда он наконец остановил на мне взгляд, я окончательно убедилась, что передо мной Мейсон из плоти и крови.

– Что ты здесь… как ты нашел… – пробормотала я.

Он покосился на чучело куницы над камином. В тот момент, когда он решил заговорить, звук его голоса развеял все мои сомнения.

– Ты забрала с собой все свои документы, – начал он с ходу, без церемоний. – Паспорт с визой и другие бумажки. Понятно, для чего они нужны. Да и куда еще ты могла уехать?

Он со мной не поздоровался, не сказал ничего, кроме этих слов, как будто для него было совершенно нормально заявиться ко мне и стоять громадой в моем доме.

Какой-то сюр…

Жертва собственного замешательства, я растеряла все слова, онемела. В голове был полный сумбур, тело оцепенело, казалось чужим.

– Что… Зачем ты приехал? – наконец нашла я подходящие к ситуации слова.

Мейсон посмотрел на меня так пристально и решительно, что душа моя под его взглядом как будто встрепенулась.

– По-моему, это очевидно. Я приехал забрать тебя домой.

Секунду я стояла неподвижно, как будто он в меня выстрелил и я вот-вот осяду на пол.

Но в следующий момент в моих жилах вспыхнула злость, и я задрожала, но на этот раз не от изумления.

И это говорит Мейсон?!

Воспоминания засвербели под кожей, обожгли желудок, и я посмотрела на него раскаленным добела взглядом.

– Я дома.

Опустив голову, я ринулась мимо него к двери, но Мейсон схватил меня за руку выше локтя.

– И куда ты идешь? – спросил он, возвышаясь надо мной, но я выдернула руку и полоснула его сердитым взглядом.

– Тебе лучше вернуться. Приезжать сюда было бесполезно, ты зря потратил время.

– Кажется, я чего-то не понимаю, – раздраженно сказал Мейсон, наклонился ко мне, и в его остром взгляде промелькнули все оттенки досады. – Знаешь, как ты напугала моего отца? Ты исчезла, ничего не сказав. Мы несколько часов тебя искали, пока случайно не наткнулись на записку! Имеем мы право узнать, что, черт возьми, с тобой творится?

Я крепче сжала ружье. Мейсон замер. Он стиснул челюсти, посмотрел на мою руку, потом снова на меня, упрямую и непреклонную.

– Я там, где хочу быть. Джон зря тебя сюда прислал. Ты точно не тот, кто может убедить меня вернуться, – прошипела я, жалея о своих словах больше, чем мне бы хотелось. – К тому же разве не об этом ты мечтал? – Что-то сверкнуло в глазах Мейсона, и я сощурилась, выплескивая на него всю свою злость: – Ты хотел вернуть себе прежнюю жизнь. Мечтал избавиться от меня. Что ж, поздравляю, Мейсон, – заключила я, – все получилось.

Чтобы пройти, я сильно толкнула его плечом. Надеялась сбить его с ног, сделать ему больно, но единственным человеком, кто здесь рухнул, была я, от удара об землю пошедшая трещинами и рискующая вот-вот рассыпаться.

Я закусила губу, перекинула ремень ружья через плечо и сжала кулаки. Клочки души, которые он мне оставил, пульсировали, как умирающие звезды.

– Уходи, – сухо сказала я, не обернувшись, – не хочу видеть тебя здесь, когда вернусь.

Я пошла в сторону леса, решив раз и навсегда оставить позади все связанное с Мейсоном и не поддаваться искушению оглянуться. Надежда сделала меня хрупкой. Любовь уничтожила мое сердце.

Я наконец кое-что поняла: умереть можно по разным причинам, их тысячи. Что-то убивают снаружи, что-то – изнутри. Но есть только одно орудие смерти, на котором высечено твое имя, и оно бьется в груди у другого человека.

Глава 25

Со мной навсегда

Мейсон меня не послушал. Он не только не убрался восвояси, но еще и пошел за мной в лес. Хрустел ветками у меня за спиной. Однако держался на безопасном расстоянии, как будто я была опасным зверем. Я, а не он. Вскоре мы дошли до опушки.

Я уверенно продвигалась среди опаленных холодом стеблей высокой травы, а когда нашла удобную позицию, оторвала кончик у сорняка и растерла его между пальцами в крошки, вдохнула их прелый запах. Проверила, в какую сторону дует ветер, и стала ждать.

Прошло довольно много времени, прежде чем в отдалении я заметила какое-то движение. Из травы вылетела пара гусей, и, не мешкая ни секунды, я дважды выстрелила. Эхо отразилось от гор, спугнув далекие стаи.

Легким движением я открыла патронник, и пустые гильзы упали на землю. Пока я подбирала их и прятала в сумку, поднялся ветер.

Земля как будто приветствовала меня, а воздух обнимал за плечи. Моя душа выкована этим небом, закалена этим ветром, и ничто не могло разорвать нашу связь.

В затылке появилось странное ощущение, и, положив дуло ружья на плечо, я обернулась, придерживая волосы, развеваемые ветром.

Мейсон стоял под деревьями, тень от ветвей гуляла по его лицу. Его глаза были устремлены на меня.

«Это Мейсон», – шептало мое сердце. Я вспомнила, как сильно мне когда-то хотелось, чтобы он увидел меня такой, чтобы узнал меня настоящую…

Подавив предательский жар в груди, я отвела взгляд. Нет, я больше не позволю ему сделать меня слабой. Ни за что!

Завершив дело, я закинула ружье и сумку с добычей на плечо и двинулась обратно через лес. У дома погрузила гусей в кузов пикапа, уверенная, что у меня наконец появилась возможность отвязаться от этого соглядатая.

Я так думала, пока Мейсон не плюхнулся рядом.

Он забрался в машину как ни в чем не бывало, словно я его пригласила. Захлопнул дверцу с видом человека, который не допускает и мысли, что его могут отсюда попросить.

Я схватилась за руль, пытаясь справиться с возмущением. Так хотелось выругаться и выгнать его, но я знала, что нет лучше способа избавиться от Мейсона, чем ледяное безразличие.

Мейсон не выносил, когда его игнорировали, это его бесило. Он должен постоянно находиться в центре внимания, эта потребность была частью его властной и гордой натуры.

Извини, Мейсон, не до тебя: все внимание – на дорогу.

Я включила передачу и поехала, хмурая как туча. Однако сосредоточиться на дороге оказалось сложнее, чем я думала.

Мейсон обладал удивительной способностью вкусно пахнуть, даже будучи одетым в сто одежек, и мне пришлось опустить окно, чтобы холодным воздухом перешибить его сногсшибательный парфюм.

Он откашлялся, чтобы сказать мне что-нибудь неприятное по этому поводу, но машина вдруг случайно наехала на кочку, и он ударился головой об потолок.

Мейсон свирепо посмотрел на меня, а я уже высматривала другие подходящие неровности на дороги.

В городе я припарковалась у мясной лавки и вышла, громко хлопнув дверью. У него хватило наглости сделать то же самое.

Я вошла, положила гусей на прилавок и подождала, пока хозяин со мной расплатится. Уходя, пересчитала купюры и сунула их в карман.

– И долго ты собираешься играть со мной в молчанку?

Это было сказано довольно нервным тоном.

«Пока не умру», – подумала я, открывая дверцу пикапа. Но в этот момент из-за моего плеча протянулась его рука и ухватилась за дверцу.

– Я хотел бы знать, как долго ты будешь притворяться, что меня не существует.

– Пока ты не уйдешь, – ответила я, пытаясь высвободить дверцу.

Но Мейсон ее не отпустил. Он стоял сзади, прижимая меня всем телом.

– Повернись.

Я почувствовала себя скованной по рукам и ногам невидимой силой – силой, которая исходила от него, только когда он стоял ко мне очень близко. Я сжала ключ так сильно, что подумала, сломаю. Его уверенный хриплый голос опять пробрался ко мне в душу.

– Айви, – повторил он, – повернись.

– Я уже все сказала, – прошипела я, стараясь не дрожать. – Тебе лучше уехать. Нам не о чем разговаривать.

– Неужели? – мрачно прорычал он мне в ухо.

Чтобы покончить с этим разговором, я оттолкнула Мейсона плечом и, не зная, куда еще бежать, направилась прямиком в паб «У Джо».

Там, еще на пороге, меня окатило волной теплого воздуха, в нос ударил резкий знакомый запах солода, дерева и старой кожи.

Стены здесь были увешаны вывесками и многочисленными охотничьими трофеями, а также фотографиями, рекламными листовками и плакатами конца девятнадцатого века, восхваляющими годы, когда Доусон-Сити был центром золотой лихорадки. Над баром красовалась огромная голова оленя. И разговоры посетителей сопровождались неизменным шипением пивной башни.

Ничего не изменилось.

– Айви!

Я обернулась на голос и обнаружила перед собой пару любопытных глаз.

– Не могу поверить! Это действительно ты?

Я была не в Калифорния, а дома, и здесь все друг друга знали.

Менди уже давно работала у Джо. Она была на несколько лет старше меня, поэтому мы не пересекались в школе, но в те редкие моменты, когда я с ней разговаривала, она всегда была очень дружелюбной.

Я вспомнила, что, когда мы заходили сюда, папа всегда советовал мне подружиться с Менди, потому что она была доброй и не по годам рассудительной, не в пример другим девочкам.

– Джо сказал мне, что видел тебя сегодня, – начала она, сжимая в руке поднос. – Но, черт возьми, этот косоглазый старик безумнее оленя! Я думала, он шутит!

Какое там, у старика Джона всегда был глаз-ватерпас, но я ограничилась кивком в знак согласия. Менди, похоже, такой ответ устроил.

– Обалдеть! – воскликнула она. – Я не думала, что увижу тебя снова в наших краях… Ты мне всегда нравилась! Кстати, ты надолго? Когда уезжаешь? Могу предложить тебе что-нибудь…

Слова замерли на ее губах. Менди часто заморгала, ее глаза расширились, а на щеках нарисовались две красные шишечки.

Мне не нужно было слышать дверной колокольчик, чтобы понять: в паб вошел Мейсон.

Он, видимо, подошел ближе, потому что Менди прижала поднос к груди и приподняла подбородок, ее глаза смотрели поверх моей головы.

– Привет! – чирикнула она. – Добро пожаловать! Эм… Столик?

Я покосилась на Мейсона. Лицо у него было скучающее. Он обвел стены с чучелами медленным хмурым взглядом и наконец соизволил посмотреть на Менди. Пряди волос выбились из-под шапки и касались его подбородка.

Когда он остановилась позади меня, Менди встрепенулась, словно вышла из гипноза.

– А… Погодите-ка… Вы вместе?

Я вжала голову в плечи и украдкой взглянула на Мейсона, а Менди хлопнула себя по лбу и сказала:

– Извините, что я сразу не сообразила! – Она улыбнулась и разгладила складки фартука. – О, черт! Пожалуйста, проходите! Почему бы вам не съесть чего-нибудь? Я уверена, вы еще не ужинали. Сегодня у нас фасолевый суп, но если вы хотели бы вкусный стейк, то вчера Джо раздобыл отличного медведя!

Я не очень ясно видела выражение лица Мейсона, но по тому, как скривились его губы и раздувались ноздри, догадалась, что его переполняет отвращение, презрение и возмущение одновременно.

– Вы можете пока присесть, если хотите, – пригласила нас Менди, и Мейсон с видом человека, который предпочел бы выстрелить себе в ногу, отвернулся от меня и неохотно пошел к столику.

Я поплелась за ним, но Менди придержала меня за локоть.

– Черт возьми, Айви, – заговорщически заговорила она. – Кто это?

Этого вопроса следовало ожидать. Новые лица в Доусоне испокон веку возбуждают в жителях любопытство, не говоря уже о гостях города с такой внешностью, как у Мейсона.

Что я должна была ответить? Друг? Ну нет! Знакомый? Тоже вряд ли…

Высокомерный сынок моего крестного, на которого я ужасно злилась, и моя злость могла сравниться, наверное, только с таким же безумным иррациональным желанием увидеть, как он падает ниц у моих ног и умоляет меня родить от него кучу белокурых детей?

– Это Мейсон, – только и сказала я, не в силах найти более подходящего определения, хотя, в принципе, ответ был исчерпывающий.

– Какой аппетитный кусок телятины… – присвистнула Менди, уперев руку в бок. – Впервые вижу такого в наших краях. Значит, это правда, что говорят о калифорнийцах, да? Если они все там такие, то…

«Нет, они не такие», – раздался шепот у меня в голове, и я взглянула на Мейсона.

Он снял шапку, тряхнул головой, и я невольно загляделась на его плечи, проследила за тем, как двигалась его рука, когда он провел ею по густым волосам, приоткрыв полные губы.

Живот свело.

– Поздравляю, Айви! – Менди подмигнула и похлопала меня по плечу, и я густо покраснела.

Я собиралась что-то пробормотать в ответ, но она меня опередила:

– Смена обстановки пошла тебе на пользу! Я очень рада за тебя. Знаешь… – Ее улыбка померкла, а глаза погрустнели. – После того что случилось с Робертом… Кстати, я тогда не успела сказать тебе, как мне жаль… – Она замялась, все так же по-доброму глядя на меня. – Твой отец был хорошим человеком.

– Да… – Я вздохнула, отводя взгляд. – Спасибо, Менди. – Я подняла уголки губ, пытаясь улыбнуться, но вышло плохо.

В ответ Менди подарила мне нежную улыбку.

Интересно, папа был бы счастлив, увидев, что я так много разговариваю? Может, он спрятал бы улыбку за пивными усами, сидя в баре. Он посмеивался надо мной из-за того, как я пристально смотрела на людей, даже когда они говорили со мной о пустяках, а я ему возражала: мол, это он виноват, что я такими глазами смотрю вокруг. Виноват папа, который многому учил меня и побуждал смотреть на мир так же внимательно, как и он сам…

– Что? – очнулась я.

– Я говорю, он смотрит на тебя, – прошептала Менди. – Этот твой Мейсон, он смотрит на тебя. Может, тебе лучше пойти к нему?

Мейсон оперся локтем на стол и задумчиво тер подбородок. Он отвернулся, когда я поймала его взгляд.

Я оробела, но Менди одобрительно подтолкнула меня в спину и ушла, даже не дав возможности объяснить, что тот стервозный красивый парень, сидящий в глубине зала, чей угодно, только не мой.

Всего несколько минут назад я велела ему исчезнуть, а сейчас подошла, бросила ключи от пикапа на столик и села напротив.

Расстегнула молнию на куртке и начала ее снимать, случайно задев человека за столиком позади меня.

– Черт! – проворчал он. – Поаккуратнее нельзя?..

Я сразу узнала этот голос, закрыла глаза и взмолилась, чтобы я ошиблась и это оказался другой человек.

– Ни хрена себе! – услышала я позади себя. – Нолтон? Ты? Здесь?

В этот момент я пожалела, что Мейсон тоже здесь.

– Парни, гляньте, кто там сидит! – прогорланил Дастин. – Сосулька Нолтон снова в овечьем загоне!

Его дружки засмеялись и засвистели, высоко оценивая шутку. Я раздумала снимать куртку. Дастин уже поднялся со своего места и встал у нашего столика.

– Кто б мог подумать, а? Сосулька! Приехала и не здороваешься?

Дастин был одним из самых ярких персонажей в моих воспоминаниях. В детстве он был толстый, с кривой улыбкой на губах и любил доводить меня до слез. Ему нравилось меня мучить, и он всегда находил новые способы измываться надо мной, постоянно высмеивал мое имя. Из-за него я не раз жалела, что оно у меня такое странное.

Теперь он был размером с быка и прыщавый. Я знала, что он встречался с официанткой из соседнего городка: в школе он хвастался, что занимался с ней сексом на заднем сиденье фургона, в котором приезжал к ней на свидание.

– А чё ты вернулась? Я думал, ты с концами, – усмехнулся он. – Куда ты уезжала? Во Флориду?

Парни из его компании похихикивали, и, ободренный, Дастин наклонился ближе, внимательно меня изучая.

– А чё ты такая незагорелая? Знаешь, мы с ребятами поспорили. Они сказали, что если выставить твою руку на солнце, то она сгорит за пятнадцать минут. А я считаю, меньше чем за десять. Если ты здесь, может, проведем тест?

Он потянулся, чтобы дотронуться до моих волос, и я отшатнулась. Дастину, кажется, это показалось забавным.

– Ну чё ты опять делаешь такое лицо? Это же шутка. Почему ты не можешь хоть раз посмеяться? Давай, улыбнись мне, Айвори. Покажи все тридцать два зуба… Давай! И ты можешь смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю, не бойся, – ухмыльнулся Дастин, наклоняясь ближе. – Это очень грубо с твоей стороны, тебе не кажется? Когда старик Роберт был…

Резкий скрип стула по полу. В первую секунду я видела только силуэт на фоне неонового света вывески – показалось даже, что за спиной разворачиваются светящиеся крылья, этакий ангел-мститель с затемненным ликом.

Мейсон стоял в полный рост, распрямив плечи, и только тогда Дастин его заметил. Он повернул голову и встретил, мягко говоря, осуждающий взгляд. Радужки Мейсона потемнели, пальцы сжались в кулаки. Над нашими столиками тревожно зазвенела тишина.

– Мейсон, – тихо сказала я, испугавшись, как бы не разразилась буря.

На его челюсти дрогнул мускул. Его глаза воткнулись в мои, как ледяные дротики. Они смотрели на меня сурово, как будто просьба в моем голосе была невыносима даже для него. Затем он резко перекинул взгляд на Дастина.

Мейсон протянул руку и взял со стола ключи от пикапа. Потом отпихнул стул, и Дастин чуть не подпрыгнул. Наконец Мейсон метнул в него прожигающий взгляд и прошел мимо, снимая с бедолаги наброшенную на него тень.

Я смотрела на пустое место, где Мейсон сидел всего минуту назад, а когда услышала дверной колокольчик, медленно встала.

– Пока, Дастин, – сказала я бесцветно, проходя мимо него.

К нему еще не вернулся дар речи, поэтому ответа не последовало. Я чувствовала, как его приятели провожают меня взглядами до двери.

На улице холод обжег щеки. Мейсон с нахмуренным лицом и скрещенными руками стоял, прислонившись к пикапу, и казался очень сердитым. Он сердился на меня.

Из-за своего взрывного характера Мейсон часто импульсивно реагировал на какие-то вещи, он сам мне в этом признавался, однако сейчас причина его нервозности была явно в чем-то другом.

Он обошел машину и сел на водительское место. Завел мотор, пока я открывала дверь и, не смея посмотреть на него, садилась рядом.

Всю дорогу мы молчали. Я смотрела в окно на облака и горы вдалеке, на фиолетовую полоску заката, залившего долину сюрреалистическим светом.

Мейсон остановил пикап перед домом, а затем выключил двигатель. Долгое время мы просидели не шевелясь, окруженные тишиной леса.

– Почему ты ему не ответила?

В его голосе я услышала нотки разочарования. Его друзья не раз говорили мне, что Мейсон не реагирует на подстрекательства, он игнорирует их как человек, осознающий свою силу и физическое превосходство. Но когда мы оказывались вместе, он по какой-то причине не мог с собой справиться.

– Я не отвечаю тем, кто пытается меня спровоцировать, – пробормотала я, отстегивая ремень, – в отличие от тебя.

Его пальцы дрогнули на руле.

– Я отвечаю, потому что ты не умеешь себя защищать.

Что?

– Я очень хорошо умею защищаться. – Я повернулась к нему, прищурив глаза. – То, что я никому не угрожаю кулаками, не означает, что я не могу за себя постоять. Но в любом случае в твоей защите я не нуждаюсь.

Я вышла из пикапа, хлопнув дверью. Как он может так думать, если видел меня с ружьем, если знает, что тогда на крыше я ни на секунду не замешкалась!

А всего годом ранее, когда Дастин подошел слишком близко к моему дому, просто чтобы подразнить, выстрелом из ружья я сбила с его головы кепку.

Я умею защищаться!

Меня не пугали ни мальчишки в нашем городе, ни взгляды, которые они на меня бросали. Я выросла на суровой земле, моя кожа была броней под стать этим горам.

Если и существовал на свете человек, способный по-настоящему меня напугать, единственный способный уничтожить меня, даже не прикоснувшись, то прямо в этот момент он выходил из машины.

– Эй! – позвал он меня.

Я взяла из кузова ружье и направилась к крыльцу, но Мейсон схватил меня за руку прежде, чем я успела сделать хотя бы несколько шагов.

– Ты остановишься или нет?

Я попыталась его оттолкнуть, но рядом с ним я всегда чувствовала себя слабой, ошеломленной, как будто моя душа капитулировала в его присутствии. Мейсон заставил меня отступить и прижал к деревянным перилам.

Я уперлась рукой ему в грудь, отвергая чувство принадлежности к нему, которое он мне невольно внушал. Оно проникло в мои плоть и кровь, и осколки сердца грозили снова собраться, чтобы снова разлететься на части.

– Ну хватит уже! – Мейсон посмотрел на меня сверху вниз, пригвождая к земле своими темными радужками. – Я проделал весь этот путь… Я проделал весь этот путь до Канады ради тебя, а ты только и делаешь, что на меня рычишь.

– Отпусти меня, – хрипло произнесла я, упираясь рукой в его грудь.

– Нет, – резко сказал Мейсон, – я проехал сотни километров, чтобы забрать тебя отсюда. Ты не отвечала на звонки. Я искал этот дом весь день, а потом нашел тебя здесь, живущую своей жизнью как ни в чем не бывало, – резко прошипел он. – И теперь, когда я наконец тебя нашел, ты даже не желаешь со мной говорить. Я хочу объяснений, Айви. И я хочу их прямо сейчас.

По телу пробежала дрожь. Я не сводила взгляда со своих пальцев, не в силах смотреть ему в глаза.

– Нечего объяснять, – выдавила я из себя, – просто я вернулась туда, где должна была быть всегда.

Я уперлась сильнее ему в грудь, чтобы он понял: я хочу, чтобы он ушел. Мое сердце вместо крови качало нечто, похожее на яд, из-за которого мне хотелось причинить боль ему, оттолкнуть этого парня, заставившего меня столько страдать.

– Может, теперь ты будешь гордиться собой. Помнишь, что ты сказал, когда я к вам приехала? «На твоем месте я не разбирал бы чемоданы». У тебя снова есть твой дом, твоя прежняя жизнь. Миссия выполнена, Мейсон. Я наконец-то убралась с твоего пути.

– Посмотри на меня.

Дрожь пробежала по спине. Зачем он терзает мою душу.

Я стиснула зубы, и Мейсон усилил хватку.

– Посмотри на меня! – выкрикнул он с мукой в голосе, это меня потрясло, и я подчинилась.

Я пристально посмотрела на него, чувствуя себя уязвимой и сознавая, что не смогу противостоять властной силе его взгляда.

Но впервые я увидела в его глазах что-то другое – скрытую боль, безмолвное, раскаленное страдание, пульсирующее, как сердце.

– Хочешь знать, что я почувствовал, – прошептал он, – когда увидел, что тебя нет? Хочешь знать, что я почувствовал?

Внезапно что-то сверкнуло в воздухе.

Я увидела, как злость проступает в чертах его лица. И в тот же момент мне на нос опустилась крупная снежинка. Мейсон смотрел, как она тает, и его свирепый взгляд сменился растерянным.

Мы стояли неподвижно, пока на нас медленно опускалась тишина. Воздух рассыпался на миллион белых хлопьев. Танцующие спирали окутали нас, как заклинание, останавливая время и наше дыхание. Мы сцепили наши взгляды в замок, окруженные тихим волшебством и не имея возможности поступить иначе.

Теперь на его лице больше не было злости. Она исчезла.

Мейсон никогда не видел снега. Он только мечтал об этом. И теперь, когда снежинки кружил вокруг него и он мог полюбоваться этим чарующим волшебством, мое сердце дрогнуло, потому что он смотрел только на меня.

Во время этого действа природы он смотрел только на меня. В мире, увидеть который он мечтал в детстве, который он так часто себе представлял, он смотрел только на меня.

Снег моей земли сиял на моей коже, и Мейсон потерялся в моем взгляде, он смотрел на меня так, словно он был небом, а я – его рассветом. Словно я родилась с этими хлопьями в волосах, с инеем между ресницами, неся на себе чистоту льда.

И когда на моих губах растаяла снежинка, он поднял руку и стер зиму с моего лица.

Моя решимость тоже начала таять, я вдруг почувствовала, как сильно все это время мне не хватало его прикосновений.

Сердце таяло, а душа тянулась к нему. Его дыхание было на моих губах; пульс колотился в горле, и… Меня охватил ужас, я с силой оттолкнула его.

Мейсон отступил. Он смотрел на меня, задыхаясь, и я поняла, что тоже задыхаюсь.

В груди билось испуганное сердце. Нет. Не надо снова. Ты уже все у меня забрал. И сердце тоже.

Я повернулась к нему спиной и быстро поднялась по трем деревянным ступеням крыльца. Открыла дверь и почувствовала, как его присутствие наполнило дом, когда он вошел вслед за мной.

– Айви!

– Одеяла в комоде. Сегодня ты можешь переночевать здесь.

Я оставила ружье возле вешалки и сняла куртку.

– Если ты голодный, то в кухонном шкафу найдешь печенье, хлеб и арахисовое масло. В холодильнике тоже что-то есть. Бери, что хочешь.

Я ушла в папину комнату и заперлась там. В груди бушевала буря, которая не давала мне покоя. Я прижалась к деревянной двери, прерывисто дыша. Моя броня трещала по швам. Я не могла ему противостоять.

Он снова пробирался в меня, найдя место, где у меня образовалась трещина. В тишине мне показалось, что я услышала приближающиеся шаги. Они остановились по ту сторону двери, и что-то мягко скользнуло по ее деревянной поверхности.

Достаточно только открыть. Достаточно только впустить его снова. И тогда он забрал бы мое сердце, не спрашивая разрешения, и тогда я смогла бы прекратить эту борьбу. Достаточно покинуть эту комнату. Но тогда… у меня уже не было бы сил оглядываться назад.

Мне всегда нравилось здесь отдыхать. В папиной комнате я чувствовала себя в безопасности. Я любила спать в мягком свитере и шерстяных гольфах, укутавшись в пуховое одеяло. Такое прекрасное, знакомое ощущение.

Однако на следующее утро я проснулась с колотящимся сердцем и смятением в душе.

Дверь комнаты все время звала меня. Она преследовала меня даже во сне, открывая передо мной пороги, через которые я не могла переступить из трусости.

Я села на край кровати и провела рукой по волосам. Подтянула кремовые гольфы, которые за ночь съехали на щиколотки, и вздохнула, прежде чем выйти из комнаты.

Я прошла по небольшому коридору, отделявшему спальни от гостиной, и остановилась на пороге.

Гостиную заливал яркий свет. Он казался почти молочным и врывался в окна вместе с ослепительным пейзажем: снаружи, застилая все вокруг, бесшумно падали крупные снежинки.

Мейсон стоял, облокотившись на кухонный остров, и смотрел на улицу. На нем был папин свитер. Я совсем забыла о разбитом окне возле камина. Наверное, свитер лежал в комоде вместе с одеялами.

Я любовалась Мейсоном и чувствовала, как в моей груди распускается горячий цветок, щекоча меня своими маленькими корешками.

Синий цвет красиво смотрелся на его загорелой коже, создавал гармоничный и интригующий контраст. Мне всегда нравился этот свитер, и видеть его на Мейсоне было особенно приятно.

В этот момент он повернулся. Его взгляд скользнул по моим растрепанным волосам, по светлому свитеру, закрывающему бедра, и, наконец, по мягким гольфам.

У Мейсона на шее натянулась жилка, когда он наклонил голову и его глаза с жадностью впились в меня.

В этот момент я увидела, что он держит в руке, и приподняла брови. Я медленно двинулась к нему, продолжая цепко держать его взгляд своим взглядом. Я шла к нему бесшумными шагами, пока наконец не остановилась на расстоянии ладони от его красивого тела. Тогда я подняла руку и, пристально глядя на него, сообщила:

– Это мое.

Я взяла чашку из его пальцев, и Мейсон лукаво сощурился, когда я поднесла ее к губам под его раскаленным взглядом.

Он обжег меня, когда я повернулась и пошла обратно в папину комнату. Там я переоделась в теплую фуфайку, мягкий синий джемпер с большими пуговицами, немного великоватый в плечах, и узкие шерстяные брюки. Надела ботинки и перфорированные перчатки, затем пошла к двери и взяла ружье.

– У меня скоро самолет.

Я остановилась. Его голос проник глубоко в мою грудь.

– Это тот же рейс, которым ты прилетела в Калифорнию.

Через несколько мгновений я услышала его шаги. Они звали меня за собой, и я ненавидела их за это. Они очаровывали мое сердце и склоняли его на свою сторону.

– Я знаю, что это не та жизнь, какую ты хочешь для себя.

– Ты ничего не знаешь о том, чего я действительно хочу, – прошептала я.

Я внезапно почувствовала себя беззащитной, как будто он мог видеть меня насквозь.

– Тогда скажи мне, что я ошибаюсь.

Я не понимала, что происходит. Моя душа как будто знала, что он говорит правду.

Мейсон подошел ближе.

– Ты знаешь, что это так.

– Какого ответа ты от меня ждешь? – не оборачиваясь, с обидой в голосе сказала я. – Что именно ты хочешь услышать? Тебе больше не нужно притворяться, Мейсон. В этом нет смысла.

Я нашла в себе силы продолжить идти, куда собиралась. Открыла дверь, испытывая отчаянную потребность выбраться отсюда, и ахнула, когда Мейсон схватил меня за локоть. Он захлопнул дверь и притянул меня к себе, сжигая нервное напряжение.

– Притворяться? – повторил он язвительным тоном. – Думаешь, я проделал весь этот путь, чтобы притворяться?

Я выдержала его яростный взгляд, и мой молчаливый ответ вызвал в нем изумление и растерянность. Что-то произошло, что-то, чего я никогда не видела: в его радужках закружились свинцовые крапинки и погасили яростный огонь. В следующий миг его пальцы разжались.

– С меня хватит. – Его низкий и напряженный голос медленно срывался с губ. – Я терпел твои секреты. Я согласился представлять тебя всем своей кузиной. Я мирился с тем, что ты бродишь по дому в футболках, которые мне хотелось бы видеть по утрам на полу в своей комнате… Но позволять тебе говорить мне, что я должен чувствовать, – прошипел он, – нет, я не могу.

Потрясенная, я смотрела, как он поворачивается ко мне спиной, уходит в гостиную и поднимает лежавший у стены рюкзак.

Что он такое сейчас сказал?

У меня перехватило дыхание, и сердце упало, когда Мейсон начал раздеваться, стоя ко мне спиной. Я смотрела на его обнаженный торс, на широкие плечи, на рельефные мышцы спины.

Меня охватила паника. Я прижала к себе ружье, лихорадочно оглядываясь по сторонам.

Что делать… наставить ружье на Мейсона? Нет, нет! О чем, черт возьми, я думаю? С ума сошла?

– Что ты делаешь? – нервно прохрипела я.

– Переодеваюсь, – ответил Мейсон, доставая из рюкзака чистую рубашку. – Я не собираюсь оставаться здесь и делать вид, что верю, будто ты создана для этого места.

Я поймала себя на том, что смотрю на него не дыша.

– Я…

– О да, ты любишь судить людей, – сердито усмехнулся он, поворачиваясь ко мне, – быстро и плохо… Хочешь знать, в чем твоя проблема? Единственное, что ты умеешь делать, – это убегать. Ты ведь все время убегаешь, да, Айви? Такой вот у тебя способ справляться с трудностями. А больше ты ничего не умеешь.

Я посмотрела на него так, будто он дал мне пощечину. Частичка меня, самая одинокая, самая хрупкая, жалкая крупица моей души, шептала, что это правда.

Мейсон наклонил лицо, и в его жестком взгляде засиял свет, способный опрокинуть небо. В следующую секунду он бросил рубашку на пол и пошел ко мне так медленно угрожающе, что мое сердце не раз вздрогнуло.

– Почему бы тебе не признать это?

– Что?

– Что ты в меня влюблена. Что испытываешь ко мне что-то. Ведь так? – Мейсон беспощадно смотрел на меня из-под бровей. – Айви, твое сердце дрожит. Не отрицай.

Прозвучало как выстрел. Я смотрела на него неверящими глазами и чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног.

Мейсон остановился передо мной, и я исчезла под тяжестью его взгляда.

Он знал. Он понял. Убежать уже не получится. Моя защита рухнула, с меня слетели гордость и упрямство. Я стояла одетая только в свою душу, а обломки доспехов валялись у ног.

– Да, – прошептала я, – это правда.

Я смотрела на него безоружная, больше не в силах сражаться. Я только что призналась в том, в чем, как мне казалось, у меня никогда не хватило бы смелости признаться.

Я могла убежать от него, от его взгляда. Убежать из его мира и его прикосновений. Но я не могла убежать от чувства к нему, и мы оба это знали.

– Ты доволен? Ты победил, Мейсон, – глухо сказала я. – Наконец-то… ты победил.

В его глазах я увидела незнакомое чувство, родившееся в тот момент, когда я призналась, что не смогу разорвать свою с ним связь, так как не знаю, из чего она сделана, от чего к чему тянется, как устроена.

– Я не считаюсь победителем, пока не верну тебя домой.

Что-то во мне дрогнуло при этих словах, поток воспоминаний буквально оглушил. От жжения веки увлажнились, и Мейсон замер, не понимая, что со мной происходит. Я посмотрела ему прямо в лицо и сердито выдала:

– Значит, привезешь меня Джону как трофей? А заодно и из жалости?

– Что…

– Что я говорю? Ты это хочешь знать? – Я оттолкнула Мейсона, уже ничего не видя от слез. – Я все слышала! Я слышала, что ты сказал Клементине, слышала каждое слово. Достаточно было соединить те твои слова с твоими поступками, чтобы наконец понять: для меня там никогда не было места!

– Ты… – прошептал Мейсон, в его взгляде промелькнула догадка, и он подошел ближе. – Ты поэтому уехала? Так вот почему ты убежала! Айви, то, что я сказал…

– Мне неинтересно.

– Послушай меня…

– Нет!

Я попятилась, когда Мейсон двинулся ко мне, и прижалась к оконному стеклу. Обхватила голову руками, не желая ничего слушать.

– Тебе все-таки придется меня послушать!

В его голосе звучала боль, и это меня поразило.

– Нельзя войти в жизнь других людей, а потом выйти из нее как ни в чем не бывало. Ты не можешь перевернуть чужую жизнь и так просто исчезнуть. Не можешь!

И снова эта его боль – резкая, едкая, как яд, которая при звуке моего имени изливалась из его темных глаз.

– Я сказал ей все это, потому что она хотела это от меня услышать. Она хотела отомстить мне через тебя, поэтому мне пришлось убедить ее, что мне на тебя плевать. Ты тогда только что прошла через ад, и я хотел… – Мейсон стиснул челюсти и отстранился от меня, как будто заставляя себя произнести следующие слова: – Я хотел тебя защитить.

Я смотрела на него с комом в горле, сердце трепетало. И моя душа вздрогнула, когда он сказал:

– Отец не посылал меня к тебе. Я приехал сам, потому что хочу, чтобы ты вернулась.

– Я никогда не была тебе нужна, – тихо выдохнула я.

Мейсон измученно покачал головой и встал рядом со мной у окна. Он прислонился лбом к стеклу, и я показалась сама себе очень маленькой, глядя на него снизу вверх.

– Теперь ты мне нужна… – прошептал он, глядя мне в глаза.

Прошептал так, будто хотел удержать меня при себе, будто большего и не просил – без гордости, без иронии, не притворяясь, что мы не любим друг друга до смерти.

Больше не убегая, а оставаясь самими собой, просто нами, несовершенными и немного неправильными, но настоящими.

Мои глаза задержались на обнаженных плечах Мейсона, потом скользнули к его лицу. Я выдержала его взгляд, а он взял меня за запястье, осторожно вынул из моей руки ружье и прислонил его к стене.

Затем Мейсон потянул за липучку на моей перчатке. Я смотрела на него, когда он медленно ее снял, освободив мою белую ладонь. Он посмотрел на нее из-под ресниц, а затем сделал то же самое с другой рукой.

Я сняла с себя доспехи. Все до единого – без злости и напряжения.

И когда я наконец снова подняла лицо, то поняла, что никогда не чувствовала себя более обнаженной, даже когда надела атласное платье, подаренное соседкой. Даже когда он увидел меня в ванне, прикрытую одной только пеной.

Он сжимал мои руки, и в его глазах я прочитала свои слова: «Я никогда не была тебе нужна».

– Ты мне нужна, – сказал он серьезным голосом. – Нужна с тех пор, как на пляже я увидел тебя на песке, жадно хватающую воздух; с тех пор как заметил, что ты часто смотришь на небо и ищешь звезды, даже зная, что в городе их не видно; с тех пор как полюбил смотреть, как ты рисуешь, а потом улыбаешься, потому что такая редкая улыбка, как твоя, светит лишь немногим; с тех пор как ты впервые мне помогла, а я не смог сказать тебе спасибо. Ты мне нужна.

Мейсон положил мои руки себе на грудь. Жар от напряженных грудных мышц разлился по моим венам. Дрожь пробежала по пальцам, но он крепко держал их, прижимая к коже. Я чувствовала его сердце и слышала, как оно бьется.

Я смотрела на его лицо так, как будто рождена, чтобы прикасаться к нему, на то мне и даны руки, и мои пальцы специально созданы такими, чтобы было удобно переплетать их с его пальцами, губы – чтобы чувствовать его, глаза – чтобы смотреть на него и побуждать его смотреть на меня.

И когда я протянула ладони, медленно раскрывая их у него на груди, я почувствовала, как в его теле возникает дрожь.

Мейсон сжал мои запястья. На склоненном надо мной лице я увидела его глаза, взирающие на меня с горящим ожиданием. Мои пальцы медленно скользнули по его теплой коже и добрались до чувствительного места на шее.

Я ласкала его кончиками пальцев и слышала, как глубоко он дышит. Реакция его чувственного тела меня потрясла.

Мейсон прошептал хриплым и решительным тоном:

– Я хочу, чтобы ты была со мной.

«Я тоже!» – кричали мои руки, обвивая его шею. «Я тоже!», – отчаянно кричала моя душа.

Я встала на цыпочки, и Мейсон прижал свои губы к моим. Ошеломительный поцелуй…

Он дотрагивался до моей души – и делал ее светлее и теплее. Он рассыпал цветы посреди моей темной зимы, и я спрашивала себя, не это ли и есть любовь – расцветать в сердце другого человека.

Расцветать своими недостатками и желать друг друга, несмотря ни на что, несмотря на то что два этих человека настолько разные, что они не могут обняться, не поцарапав друг друга.

Мейсон запустил пальцы в мои волосы и откинул мою голову назад, прижимая меня к своей груди. Я сходила с ума от его тепла, от его мужественной надежной силы и от его властности в этот момент.

Мейсон хотел меня, даже если я не вписывалась в его жизнь. Он хотел, чтобы я была такой, какая я есть, и я чувствовала, как каждая клеточка во мне дрожит от неверия.

«Так нарисуй меня, как Канаду, сделай меня своим полярным сиянием, будь горой, где я смогу найти убежище. Подари мне дыхание лиственничного леса и возьми все, что я могу тебе дать… У меня в душе так много всего, во мне еще так много чувств, и я не хочу отдавать их никому, кроме тебя.

Тебе. Только тебе, если ты хочешь».

Я сказала ему это руками, губами и сердцем. И когда Мейсон поднял меня над полом, моя душа воспарила.

Я обвила его ногами, сгорая от прилива страсти. Я прижалась к нему, но он отстранился. Я вздохнула и посмотрела ему в глаза, хрупкая и растерянная.

– Айви, я здесь не для того, чтобы остаться. – Он скользнул взглядом по моим растрепанным волосам и опухшим от поцелуев губам. – Я здесь, чтобы вернуть тебя.

Мейсон осторожно опустил меня на пол, и я внезапно почувствовала себя потерянной.

Я поняла, что он пытался мне сказать. Он скоро уйдет. То, что может сейчас произойти между нами, не изменит момента, когда я увижу, как он выходит за порог и исчезает навсегда. От этого расставание станет еще более душераздирающим.

Он обнял мою голову и прижался лбом к моему лбу.

– Поедем домой, Айви, – прошептал он. – Поедем домой, и я обещаю, ты об этом не пожалеешь.

Я смотрела на него. Руки у меня теперь свободно висели вдоль тела. Внутри меня сломанная шестеренка замедлила биение сердце. Где-то был перегоревший провод, какая-то неисправность, которая удерживала меня здесь, в этом доме, в непреодолимой пустоте.

Его руки соскользнули с моей головы. Мейсон уловил замешательство в моих глазах и снова выпрямился. Он молча отошел, подобрал с пола рубашку и, прежде чем надеть, минуту смотрел на нее.

– Для тебя тоже есть билет, – пробормотал он, одеваясь, – он твой, если ты этого хочешь.

Потом он понял, что забыл шапку в машине, и, возможно, чтобы дать мне немного времени, пошел за ней.

Я осталась одна. Оглядела дом, в котором выросла. Фотографии. Отметки на дверном косяке, где папа отмечал мой рост. Все это принадлежало прошлой жизни – жизни, которой больше не существовало и от которой я не могла отказаться. Она привязана к моей душе и подпитывалась памятью о нем. В той жизни он был живой.

У камина, в этом кресле, за столом и за окном – он был везде, куда бы я ни посмотрела, и не имело значения, что я не видела его во плоти, я все еще могла слышать его шепот: «Держись!»

Я поморгала, протерла глаза, уверенная, что ошиблась, но эти слова не исчезли. Они так и остались написанными черно-белыми буквами прямо перед моими глазами.

Я медленно подошла к холодильнику, по коже побежали мурашки.

На дверце висел мой старый рисунок. Неуверенными пальцами я провела по надписи, сделанной тонким маркером, которую никогда не замечала. Нет, ее на рисунке никогда не было.

Я посмотрела на буквы и узнала дрожащий папин почерк. Он написал это до того, как попал в больницу? Я сглотнула и снова посмотрела на рисунок, пришпиленный магнитами.

Он всегда был там, как я себя помнила. Я нарисовала его, когда мне было лет пять: я, папа и позади нас большое заснеженное дерево.

Я помнила тот день. Он не был похож на другие. В тот день мы с папой…

Я покачала головой, развернулась и, как сумасшедшая, побежала в комнату за рюкзаком. Вынула оттуда альбом и скетчбук, вернулась и раскрыла их на кухонной стойке.

Взяла в руки фотографию, с которой все началось: мы с папой обнимаемся на опушке леса. Снимок был сделан в тот же день, когда нарисован рисунок. Я посмотрела на свои грязные коленки, и во мне снова ожили воспоминания, только на этот раз яркие и четкие.

Я не упала. Я стояла коленками на земле.

С колотящимся сердцем я подошла к обрамленной карте в коридоре. Я знала это место, оно было недалеко от дома – к юго-западу от пунктирной дороги, недалеко от маршрута выживания, названного в честь знаменитого пионера Джонатана Блая.

Возможно ли, что…

От волнения я обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Буквы. Последовательность символов. Я потянулась за блокнотом, и предположение превратилось в уверенность: Ж З У Й Л Ф Я.

Мы с папой давали шутливые названия некоторым любимым тропинкам и местам в лесу. Одну полянку мы по-тарабарски называли Жуз-Фляй.

Я посмотрела на буквы и попятилась. Сердце колотилось между ребрами, я в спешке повернулась, схватила ружье и выбежала через заднюю дверь.

Я бросилась бежать через лес. Снег ослеплял меня. Ботинки промокли, я несколько раз чуть не упала, но не остановилась. С горящими от холода легкими бросилась через кусты, замедлила шаг, чтобы сориентироваться, и снова побежала изо всех сил.

Невозможно. Этого не могло быть…

Я резко остановилась. В этом уголке леса деревья редели, и над ними возвышалась величественная ель. Она была именно такой, какой я ее запомнила: красноватая кора и длинные внушительные ветви, доходившие до неба.

Я подбежала к ней, бросила ружье на снежный ковер, присела на корточки у основания ствола и принялась лихорадочно рыть землю руками.

Пальцы быстро потеряли чувствительность. На мне не было ни куртки, ни перчаток, только свитер, но я продолжала разгребать и откидывать в сторону грунт.

Они должны были быть там. Должны были…

Мои ногти уткнулись в деревянную дощечку. Я с волнением смахнула землю с крышки небольшого сундучка и отряхнула землю с боков. Все это время у меня перед глазами стоял образ папы.

«Заглянем в него снова через много лет, – сказал его голос в моих воспоминаниях. Я посмотрела на него снизу, слишком маленькая, чтобы полностью понять смысл происходящего. – Однажды мы откроем сундучок и посмотрим, что туда положили. Такие послания в будущее называют…»

– …капсулами времени, – прошептала я и подняла крышку.

В сундучке блестели два металлических цилиндра. Я смотрела на них, затаив дыхание. Я смутно помнила, что положила в капсулу. Оказалось, деревянную фигурку лося и рисунок, сделанный фломастером.

Я коснулась холодного цилиндра, похожего на стаканчик для игры в кости. Я взяла его и повертела в руках, понимая, что он совсем не похож на мой. Нет… Мой был из необработанной стали с откручивающейся крышкой, а папин – идеально гладкий, полированный, из нержавеющего материала. У цилиндра не было крышки. Только почти невидимая бороздка, разрезавшая его пополам.

– Папа, что лежит в твоей капсуле времени?

Я попыталась открыть цилиндр. Тянула корпус в разные стороны, царапала ногтями, но тщетно. Я смотрела на него, не в силах понять, но в следующий момент… вдоль бороздки я заметила небольшую инкрустацию.

Колени задрожали. На металлической поверхности был выгравирован малюсенький цветок: три лепестка с крошечным желобком в центре.

Я смотрела на цветок не дыша. И новое озарение потрясло меня в тишине леса. Губы задрожали, я посмотрела на свою грудь.

Папин кулон – самое важное напоминание, которое у меня осталось о нем. Он сам надел его на меня, и я никогда его не снимала.

Я достала из-под ворота цветок из слоновой кости, зажала его в пальцах… и, словно ощущая в своем жесте папино присутствие, воткнула кулон в бороздку.

Послышалось жужжание, и герметичная крышка поднялась. И он был там. Он всегда находился там – маленький сегмент, вмонтированный в сталь.

Власть над миром в моих руках.

– Папа, а что это?

Наконец он повернулся ко мне.

– Не скажу. Секрет! – сказал он, подмигнув мне, и, как всегда, когда так делал, стал похож на проказника.

Он взял у меня из рук мою капсулу и положил обе в открытый сундучок.

– Однажды я тебе расскажу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Я улыбнулась, меня веселила эта игра.

– А что будет, когда мы их откроем?

Папа как будто искал для меня нужные слова.

– Мы найдем вещи такими, какими их оставили. Мы увидим, что за много лет они ничуточки не изменились. Значит, мы победим время.

Я не могла понять, шутит ли папа или говорит серьезно, но смотрела на него зачарованно. В папе всегда было какое-то волшебство. Я видела похожее зимними ночами в небе, переливающемся чудесными красками.

Металлические цилиндры, которые должны были застыть во времени, мне что-то напомнили.

– Они похожи на космические корабли.

Искорка любопытства сверкнула в его глазах.

– Космические корабли?

– Да, – сказала я восторженно. – Они как те, которые летают в космос, только наши не летают. Наши другие. Верно, папа? Но ничего, они все равно красивые. – Я посмотрела ему в глаза и улыбнулась. – Не все космические корабли поднимаются в небо.

Реальность дрожала, как от землетрясения.

Кто сказал эту фразу?

– Я, – прошептала я тихим голосом, – это сказала я.

События того дня расположились в правильном порядке. Фрагменты сложились в пазл. Наконец-то я увидела всю картину и смогла понять смысл произошедшего.

Папа написал фразу про космические корабли, чтобы привлечь мое внимание, побудить меня задаться этим вопросом. Это не было ни подсказкой, ни загадкой.

Фраза – оставленный след. А папа учил меня распознавать следы животных на тропах, и след привел меня к цели.

Вот почему код никто так и не нашел. Вот почему они считали, что папа его уничтожил. Он спрятал «Тартар» в Канаде, в месте, которое могла найти только я. Он доверил это мне, оставив маленькие подсказки, понимая, что если кто-то и сможет их расшифровать, то только я.

Только я.

Меня охватило мощное радостное чувство, на душе стало очень тепло. И когда я увидела надпись, выгравированную на внутренней стороне крышки, которую никто, кроме меня, не мог прочитать, я почувствовала, что сломанная шестеренка в моем сердце снова заработала.

Мне больше не нужно его искать и стремиться ощутить его присутствие, чтобы быть к нему ближе.

Он сам мне все сказал. Как будто он был здесь и прочитал мне шепотом написанное на металле: «С тобой навсегда».

Мои глаза горели от слез, и сердце утонуло в слезах вместе с этими словами.

Значит, то, что он мне сказал, правда. Ключ к каждой фразе меняет все. Он скрыл в тех числах на фотографии два значения. Противоположные, но дополняющие друг друга.

«Держись, Айви, я всегда с тобой».

Я прижала цилиндр к груди. Воспоминания о папе успокоили меня, обласкали, а затем исчезли во мне.

И, услышав, как падает снег, мне захотелось сказать ему, что я наконец кое-что поняла.

Это луне нужно солнце, без него она не сможет сиять. И именно любовь, которую мы отдаем другим, делает нас теми, кто мы есть.

Тогда я хотела бы сиять любовью, которая длится вечно, которая победит время и выйдет за пределы созвездий, ведь есть волшебство, которое не только сияет в небе, а остается рядом с нами, учит нас жить на этой земле и освещает наш путь.

Оно берет нас за руку и никогда не умирает в наших сердцах.

Через несколько минут «Тартар» закрылся под давлением моих пальцев. Холод пронзал насквозь. Кончики пальцев горели и пульсировали, и я вернулась в реальность.

Мейсон!

Я закинула ружье за спину и побежала обратно, желая поскорее присоединиться к нему. Мне хотелось поговорить с ним, обнять его, рассказать о своей находке. Это правда: папа оставил код мне.

Теперь я больше не чувствовала себя прикованной к прошлому, хотя навсегда сохраню его в себе.

Я была готова сказать Мейсону «да» и начать все сначала. В его карих глазах я видела будущее.

Наконец я добралась до дома. Я отдышалась, привалившись к дереву, добралась до задней двери и вошла в гостиную.

Она была пуста.

– Мейсон? – позвала я.

В доме стояла тишина. Я обошла комнаты, надеясь найти его, но они тоже оказались пусты. Мой тревожный взгляд упал на входную дверь. Его рюкзака нигде не было.

Острая боль между ребер пронзила меня, как кинжал. Я представила, как он вернулся и не нашел меня. Представила, как он искал меня, ждал, смотрел разочарованно. И подумал, что, возможно, моим ответом был снова побег.

– Нет, – прошептала я, тоска наполнила меня.

Я оставила цилиндр на столе, бросилась за дверь и побежала по грунтовой дороге. Поскользнулась. Снег ослепил меня, мороз обжигал легкие.

Сердце билось в горле, когда я выбежала на шоссе. Было ужасно холодно, но я стиснула зубы и увидела его.

Он ушел уже очень далеко, его фигура казалась едва заметным пятнышком на фоне дорожного полотна.

– Мейсон! – прокричала я что было сил, и крик эхом разнесся по белому снегу, кажется, унося с собой мою душу.

– Мейсон! – попробовала я еще раз, надеясь, что он меня услышит.

Я кричала до боли в горле, но это бесполезно.

Тогда я побежала обратно так быстро, как только могла, и села в пикап. Я повернула ключ зажигания, но аккумулятор опять капризничал.

– Ну давай! – просила я машину.

Шел слишком сильный снег, чтобы пытаться подзарядить батарею.

Я вышла, захлопнула дверцу и снова пошла по своим следам. Я сжимала ружье в онемевших пальцах, расстроенная и замерзшая.

Я уже не смогу его догнать. Как ни смешно, но я всегда таким его и видела – повернувшимся ко мне спиной и уходящим прочь.

«Посмотри на меня, – молила каждая клеточка моего тела. – Посмотри на меня, пожалуйста, хотя бы в этот раз посмотри на меня, потому что я поняла кое-что важное».

Дом – это не конкретное место, он не в Калифорнии и не в Канаде. Дом был в отражении его глаз, в аромате его кожи, во впадинке между ключицами и в промежутках между пальцами. В его улыбке, недостатках и неизлечимой гордости.

Дом был там, где было его сердце, и я наконец его нашла.

«Посмотри на меня, – кричала каждая частичка меня, – я здесь!»

В груди горело. Я стиснула челюсти и прищурилась. Быстрым движением прижала приклад к бедру и направила ружье вверх.

Прогремел выстрел. Он прозвучал намного громче моего голоса и разбудил снежное царство, подняв птиц в небо.

Мейсон остановился и некоторое время стоял неподвижно, а потом повернулся ко мне.

Легкий ветерок щекотал кожу. Закат окрасил воздух, принеся с собой крики чаек.

Я позвонила в дверь. Мои грязные ботинки контрастно выделялись на чистом полу террасы. Ручка щелкнула, и я сняла кепку и зажала ее в кулаке.

Когда дверь открылась, я посмотрела на дорогое мне лицо и улыбнулась.

– Привет, Джон!

Глава 26

Рисунок судьбы

– Айви!

Я оглянулась. Воздух вокруг меня потрескивал от болтовни. Улыбаясь, ко мне подошел Джон.

– Извини за опоздание, не знал, что на входе будет такая очередь.

– Ты не опоздал, – успокоила его я, сидя на табурете в кепке, надетой задом наперед.

Казалось, Джон почувствовал облегчение.

Ярмарочный павильон был огромен. У стендов толпился народ, а на высоких белых стенах гордо висели школьные растяжки.

Джон посмотрел на проходящих мимо людей.

– А где твой учитель мистер Брингли?

– Он пошел посмотреть на конкурентов.

Внезапно взгляд Джона остановился на точке позади меня.

– Это она? – спросил он, но вопрос был лишним.

Прямо позади меня висела большая картина, прикрепленная к одной из панелей нашего стенда. К холстам были прицеплены бумажки с именами авторов, и Джон подошел к ним поближе, чтобы лучше рассмотреть.

Я слезла с табурета и пристроилась рядом, когда он остановился перед большой картиной. Помимо нас ею любовались еще несколько человек, видимо, пытающихся понять значение образов.

Вдалеке открывалась широкая долина с лесами и блестящими озерами. Стаи птиц летели на фоне синевато-лиловых облаков, а маленькие белые цветы на затененной земле сливались в ковер из лепестков. Цвета были контрастные, пейзаж утопал в темном рассвете, больше похожем на солнечное затмение.

На среднем плане появлялся яркий, ясный, сияющий свет. Он вырывался из облаков вместо солнечного луча и имел форму светящейся руки. Он излучал силу и золотил верхушки деревьев, привнося жизнь во всю эту тьму.

Джон улыбнулся гордо и задумчиво. Его глаза остановились на руке, наполненной теплом, силой и смыслом.

– Думаю, твоему отцу… Роберту это понравилось бы.

Я запечатлела в своем сердце взволнованное выражение на лице Джона.

– Это не папа, – объяснила я, – это ты, Джон.

Он замер и моргнул, продолжая смотреть на холст.

– В смысле? – Джон удивленно посмотрел на меня, когда я взяла его руку в свою.

– Это ты, – повторила я твердо, – ты вывел меня из тьмы.

Джон был той протянутой рукой, которая взяла меня. Он был светом, который меня спас. Он никогда не отказывался от меня. Даже когда боль отдалила меня от всего мира.

Джон стал моим рассветом, моей надеждой на новую жизнь, и я наконец нашла способ сказать ему об этом.

Поблагодарить за то, что он взял меня к себе и впустил в свою жизнь, не прося ничего взамен. И когда я увидела, как выражение его лица медленно смягчается, я поняла, что до него дошла моя благодарность.

Джон обнял меня и притянул к себе, и я приникла щекой к его плечу, вдыхая знакомый запах его духов.

– Извини, что я сбежала, – прошептала я.

Джон притянул меня к себе, и этот его жест словно починил что-то сломанное во мне. Я почувствовала, как в душе один за другим раскрываются бутоны цветов, и этому не было конца. Лед растаял.

Мы молчали, снова вместе глядя на холст, и уже не нужны были слова.

– Я хотел бы ошибиться, – пробормотал Джон через некоторое время, – но думаю, что он пришел к тебе.

Я в замешательстве проследила за его взглядом и заметила в толпе знакомую фигуру. Теперь стало понятно, почему голос Джона звучал настороженно. Я взглянула на него, и он кивнул. Тогда я высвободилась из его объятий и, поправив кепку, пошла навстречу гостю в другой конец зала.

Агента Кларка было несложно заметить среди разноцветных воздушных шаров и бегающих детей: в строгом черном костюме он был похож на сотрудника похоронного бюро.

Я встала рядом с ним перед картиной, на которую он внимательно смотрел. Кларк не обернулся, но он точно меня ждал.

– Кажется, вы не удивлены моему приходу.

– Как раз наоборот, – спокойно возразила я, – я не ожидала встретить вас здесь.

После случившегося ЦРУ допросило всех, кто работал в нашей школе. С учителем информатики беседовали несколько часов, после того как я рассказала Кларку о случае возле его кабинета. В итоге Фицджеральд оказался вне подозрений.

Бандиты были схвачены, история закончилась, тем не менее агент Кларк не исчез с моего горизонта.

– Я думала, что вопрос закрыт.

Он наклонился к картине, будто бы с интересом ее рассматривая.

– У американского правительства другое мнение на сей счет.

Непонятно, что еще нужно было от меня американским властям после того, как они получили от меня то, что хотели. Департамент национальной безопасности теперь должен быть доволен.

– Я передала вам «Тартар», – напомнила я.

– Но без ключа.

– Разве ваши инженеры не могут его открыть?

– Капсула защищена ключом безопасности, без него мы не можем получить доступ к коду, – пояснил он. – При механическом вскрытии содержимое капсулы уничтожится. Наши специалисты изучили цилиндр и пришли к выводу, что его внутренняя структура предназначена для хранения вируса. Но мы не можем его оттуда вытащить.

И никогда не сможете.

Я не раз задавалась вопросом, почему папа его не уничтожил. Этот код разрушил его жизнь, но папа так и не смог избавиться от своего изобретения. Он осознавал его значимость. Знал, какой хаос может спровоцировать эта программа, и, несмотря ни на что, решил его спрятать.

Может быть, потому, что некоторые вещи больше нас, они выходят за рамки нашего понимания. Они означают что-то, что мы не в состоянии осмыслить. Из какой бы материи они ни состояли, чему бы ни служили, они становятся для нас очень ценными, уникальными.

Когда я взяла капсулу в руки, мне захотелось вернуть ее туда, где я ее нашла, скрыть от мира, навсегда оставить под землей в самом сердце Канады.

Но это не избавило бы меня от проблем. Правительство не прекратило бы меня преследовать. После происшествия в школе никто не мог гарантировать мне, что я буду в безопасности. Появились бы другие бандиты, меня не оставили бы в покое.

А потом я вспомнила, что сказал человек с зубочисткой: если бы я передала код цэрэушникам, он и подобные ему узнали бы об этом.

Конечно, узнали бы. С целью утвердить свой авторитет ЦРУ распространило бы информацию о том, что «Тартар» попал к ним в руки, а значит, я выходила из этой опасной игры.

Кларк наконец отвел взгляд от холста и обернулся.

– Мы его достанем.

Я пристально посмотрела на него.

Ошибаетесь. Никогда не достанете, потому что его там нет. Он лежит в герметичном цилиндре в тысячах километров отсюда, похороненный среди елей, в чаще самого обычного леса, каких очень много на земле.

Он в безопасности, внутри моей капсулы времени, и вы никогда его не найдете.

– Что ты делаешь? – спросил меня Мейсон, когда я открыла цилиндр и вынула оттуда «Тартар», а на его место положила вырезанного из дерева лося, которого сделал для меня папа.

– Отдаю им творение рук моего отца, – ответила я, закрывая цилиндр.

Они никогда не смогут его открыть и заполучить. Никто его не найдет.

Я посмотрела в лицо Кларку, выдерживая его взгляд.

– Это все?

Он посмотрел на меня с неприязнью. Должно быть, надеялся выудить из меня какую-нибудь подсказку, но я оказалась верна себе.

– Я пришел сообщить, что вам больше не придется беспокоиться об участии в этом деле Клементины Уилсон. Наше ведомство предупредило ее об ответственности за разглашение любой информации о случившемся. Мисс Уилсон не будет нарушать протоколы конфиденциальности.

Я кивнула, принимая это к сведению. Я не видела Клементину со дня поединка. Слышала, будто после нападения отец решил перевести ее в частную школу. В любом случае хорошо, что эта красавица не будет трепать нам нервы.

– Всего доброго.

Я смотрела, как он уходит. Когда его черный костюм исчез в толпе, я сжала в ладони кулон из слоновой кости. Я не раскрою свой секрет. Он останется со мной навсегда.

Я повернулась и пошла по ряду между стендов, то и дело чувствуя на себе взгляды школьников, которые пришли на ярмарку с родителями и младшими братьями и сестрами. Они указывали на меня пальцем и шептались. Но на этот раз все было иначе.

– Это она, та самая канадка, – шептали они, а малыши смотрели на меня со страхом и восхищением. – Это она застрелила террориста.

– Выпустила ему кишки, – шептались они между собой, и каждый раз версия событий менялась.

– Попала ему прямо в глаз!

– Однажды она убила гризли из рогатки. Мне парень из старшего класса сказал.

И теперь они не отводили взгляд, когда я оборачивалась, а выпрямлялись и махали мне рукой.

Я поздоровалась с парой ребятишек в скособоченных кепках, которые смутились и снова принялись шептаться, посверкивая глазами.

Внезапно сзади на меня кто-то налетел и оттолкнул в сторону. Когда я обернулась, то увидела перед собой целующуюся парочку.

– Трэвис?

Он закатил глаза и оттолкнул приклеенную к нему девушку.

Фиона смотрела на него обиженно, а Трэвис выглядел смущенным.

– Она напрыгнула на меня, – сказал он, как будто оправдываясь и пряча руки, которые несколько секунд назад страстно обнимали Фиону.

– Что? – возмущенно крикнула она. – Но ты засунул язык мне в рот!

– И ты против этого не возражала! – Он покраснел. – Просто я оказывал первую помощь, думал, ты подавилась попкорном.

– Каким попкорном? Я ничего не ела!

– Поверь мне, Айви, – заверил меня Трэвис тоном мученика, – в этой ситуации я жертва.

Тут Фиона решила, что Трэвис действительно должен стать жертвой, но убийства: она начала колошматить по нему кулачками, а он закрывался от ее ударов мускулистыми руками.

– Ты урод без яиц, вот ты кто!

– Ай! Фиона! Не царапайся! Ой!

– Я тебе покажу, жертва!

– Да ладно, детка, я пошутил… А-а-ай!

Он согнулся под ее разъяренными тумаками, а позади меня кто-то засмеялся.

– Ну дают! Они снова за свое.

Я обернулась и увидела приближающихся Томми и Нейта.

– Думаю, мы должны вмешаться, – сказала я, видя, что Фиона не собирается прекращать избивать парня, в которого влюблена.

– Не переживай, они всегда так развлекаются. Сейчас заключат перемирие.

В этот момент вокруг меня обвились две тонких руки. Карли заглянула мне в лицо и улыбнулась.

– Привет!

Идущая позади нее Сэм тоже улыбнулась и спросила:

– Ну и? Где великий шедевр?

– Необязательно было приходить всем, – смущенно пробормотала я, – не на что там смотреть…

– Ничего себе. Ты целую неделю рисовала с утра до поздней ночи, – возразила Сэм, – и думала, что мы пропустим твой дебют?

– Айви скромничает, – сказал Нейт, и я бросила на него раздраженный взгляд, – но мы не могли не прийти, ведь мы сделали ставки.

– Ставки?

– Ага, Трэвис нас подбил, – ответил Томми.

– Я, точнее, мы все, кроме Трэвиса, поставили на то, что ты нарисовала пейзаж. Наверняка что-то огромное, ведь ты рисовала больше недели. Что-то, что может выразить твой свободный дух.

– А на что поставил Трэвис?

– Он считает, что ты нарисовала лося.

Они рассмеялись как сумасшедшие.

Я посмотрела на них немного раздраженно, а Томми украдкой нас сфотографировал. Он увековечил нас всех четверых: я отталкиваю руку Нейта, Карли обнимает меня и улыбается в камеру, а Сэм наклоняется вперед с широко открытым ртом.

Знакомый голос заставил меня обернуться: к нам шел Джон, попивая из жестяной банки газировку и болтая с Мейсоном.

Сердце охватила горячая радость. Так было всегда, когда я его видела. Мейсон встретился со мной взглядом, и я невольно расслабила плечи и почувствовала, как Карли ласково обнимает меня, довольная, что я наконец подобрела.

– Судьи осмотрели почти все работы! – объявил Джон. – Скоро объявят победителя. Что… вытворяет Трэвис?

В этот момент Трэвис, собравшись с духом, обхватил лицо Фионы ладонями и впился губами в ее губы.

Я думала, ему конец, но нет, Фиона с небывалой страстью ответила на поцелуй. Проходящие мимо дети с отвращением высунули языки.

– А, понятно, – сказал Джон.

Прошло сколько-то минут, прежде чем они решили, что могут разрешить себе вдохнуть воздуха. Они вынырнули друг из друга, и вид у них при этом был торжествующий.

– И вообще, ты меня первый поцеловал, – сказала Фиона, взяв Трэвиса за руку и потащив к нам.

– Итак, что нас ждет? – начал Трэвис, хлопнув Мейсона по плечу. – Айви, надеюсь, ты в последний момент не решила нарисовать меня. Я намерен сорвать крупный куш.

Я нахмурилась и сказала строго:

– Пожалуйста, перестань говорить всем, что я убиваю гризли из рогатки.

Трэвис невинно захлопал ресницами.

– Кто, я?

– Да, ты, – буркнула я, вспомнив, как застукала его, рассказывающего обо мне небылицы компании восхищенных первогодков. – Люди думают обо мне неизвестно что.

– Я правда не понимаю, о чем ты говоришь…

Ну да, конечно.

– Кажется, нам пора идти, – вмешался Джон, взглянув на наручные часы. – Вот-вот начнется церемония награждения.

Остальные кивнули, и Карли, отпуская меня из объятий, встрепенулась, как птичка. Фиона мельком мне улыбнулась, и ее глаза удивительно ярко засияли, когда она взяла Трэвиса под руку.

Вот интересно, успел ли Брингли обойти стенды других школ. Взгляд у него был напряженный.

«Не волнуйся, Коди! – сказал он, похлопывая по плечу парня из нашей студии и подбадривая больше себя, потому что Коди держался абсолютно невозмутимо. – Не принимай все слишком близко к сердцу! Это обычная художественная выставка-ярмарка, каких еще будет миллион! Да и какое значение в конечном итоге имеют престиж, слава, прижизненное признание? Никакого! Мы здесь с благотворительными целями». И нервно рассмеялся.

Карли потянула меня за руку.

– Пойдем!

– Минутку!

Я почувствовала, как на мое плечо легла мужская рука, я в замешательстве посмотрела на Мейсона, который громко сказал:

– Есть еще одна важная вещь.

– Мы опаздываем! – напомнила Карли. – Что бы это ни было, оно может подождать!

– Нет, – пробормотал он, – это не может больше ждать.

Затем он наклонился ко мне и поцеловал на глазах у всех.

Единственное, что я услышала в наступившей тишине, – это приглушенный звук падения моей кепки на пол, а следом – звон упавшей туда же банки с недопитой газировкой Джона.

Было нелегко объяснить всем, что я не двоюродная сестра Мейсона. Теперь, когда вопрос с «Тартаром» закрыт, больше не имело смысла ломать комедию.

Говорил Мейсон. Все слушали его, не перебивая, с открытыми ртами, со странным румянцем на лице. Он не упомянул ни о моем отце, ни о вирусе, сказал лишь, что на то имелась серьезная причина, меня нужно было защитить от неприятностей. Я слушала его, не вмешиваясь. Поддержка Мейсона казалась мне водой из горного источника. Я прислонилась к нему, радуясь, что наконец-то больше не должна ничего скрывать от ребят.

Никто не двинулся с места. Казалось, они бесконечно долго стояли и смотрели на нас, слишком потрясенные, чтобы как-то отреагировать.

Затем произошел взрыв: вопросы, возгласы, удивленные глаза. Фиона посмотрела на меня, прищурившись, и прошептала:

– Значит, это он тот парень, который тебе нравился, да?

Пораженная Сэм трясла головой, а Трэвис, все это время смотревший на нас, раздув ноздри, расхохотался так сильно, что чуть не грохнулся на пол.

Он подобрал мою кепку и нахлобучил ее на голову своему лучшему другу. Мейсон стоял, скрестив на груди руки, с озадаченным выражением лица, пока Трэвис скакал вокруг него и скандировал фразу о том, что его друган всех отправил в нокаут.

А Нейт смотрел на Мейсона с восхищением, как будто внезапно понял тайну вселенной.

И тут произошло еще кое-что, кое-что невероятное.

Нет, потрясающее!

Меня буквально парализовало, когда ведущий назвал нашу школу, а следом – мое имя.

Я, которая в своей жизни не выигрывала ничего, кроме приза за меткую стрельбу по мишеням на сельской ярмарке, не могла в это поверить.

Ребятам потребовалось немало усилий, чтобы затащить меня в конференц-зал.

– Подождите, – бормотала я, – вы уверены, что…

Они завели меня по лестнице на подиум под всеобщие аплодисменты.

Сияющий Брингли взял меня за руку и повел к судьям. Он махал залу, улыбался учителям, которые отвечали ему сдержанными улыбками. Директор ярмарки вложил мне в руку диплом, и я почувствовала, как у меня горят щеки, когда мы встали сфотографироваться на фоне моей картины с привешенной к ней синей наградной розеткой: Брингли, пунцовый от радости, и я, такая же красная, закрывшаяся дипломом по глаза.

– А ты не хотела участвовать! – воскликнул Брингли, гордо похлопывая меня по плечу. – Я в тебя всегда верил! Не возражаешь, если я сфотографируюсь с дипломом?

В итоге я сама его сфотографировала. В одной руке он держал награду, а другой пожимал руку директора. Брингли сиял так, будто только что получил Нобелевскую премию.

Однажды он сказал мне: «Покажи зрителю, сколько красоты ты находишь там, где другие ничего не видят».

И я сделала это – показала свой родной край, его цветы, озера, горы и дышащее свободой небо.

Но главное – в своей картине я выразила надежду. Действительно верно, что сила некоторых вещей заключается в их величайшей красоте.

Домой мы вернулись очень поздно.

Мою комнату заливал розовый свет: небо было похоже на акварель, а океан на горизонте сверкал, как шкатулка с драгоценностями.

Я остановилась в дверях и поблуждала по комнате взглядом. У стены больше не громоздились коробки. Не осталось никаких «но» и «если» в пластиковых пакетах. В углу на мольберте стоял холст, полный красок, а у окна висело несколько карандашных набросков.

Над кроватью красовался вымпел с канадским флагом, а с комода мне улыбалась наша с папой фотография.

Здесь были моя обувь и одежда, мои книги на полках и мой игрушечный лось, которого Мириам каждый раз после уборки клала спать на подушку.

Теперь комната была моей. Окончательно и бесповоротно.

Я осторожно поставила диплом на комод и прислонила его к стене. Провела пальцами по стеклу, и меня охватило редкое невероятное чувство, которое я не смогла бы описать словами. Где бы он ни был, я была уверена, что папа сейчас улыбался.

– У тебя здесь холодрыга.

Я обернулась на звук этого голоса.

Мейсон вошел, взглянув на кондиционер и слегка скривив верхнюю губу. Непонятно почему, но мне начинало нравиться раздраженное выражение его лица.

– Как думаешь, твой отец недоволен? – спросила я, когда он подошел.

Джон так до сих пор ничего и не сказал. Я-то надеялась, что он обрадуется, узнав о нас с Мейсоном. Когда мы помирились, я увидела в глазах Джона искреннюю радость, как будто он почувствовал, что отныне наша жизнь станет только улучшаться.

Однако по его потрясенному лицу я поняла, что, взяв меня с собой, он неосознанно принял на себя ответственность и обязанности отца. Все, даже негласные и неписаные, как, например, обязанность отпихнуть любого, кто положит на меня глаз. Наверное, он сильно расстроился, когда понял, что тот, кого следовало пнуть, его сын.

– Отец справится. – Мейсон рассеянно рассматривал диплом. – Просто он такого от нас не ожидал.

«Никто этого не ожидал, – промелькнуло у меня в голове, пока Мейсон пристально смотрел мне в глаза, – даже мы с тобой…»

Мейсон склонил голову. Розовый закат опалил его лицо, превратив радужки в две слюдяные линзы.

Он поднял руку, медленно снял с меня кепку и положил ее на стол. Он смотрел внимательно и ничего не говорил. Я стояла неподвижно и ждала момента, когда он дотронется до меня. От уверенного прикосновения его пальцев к моей щеке по спине пробежала дрожь. Я позволила ему гладить мое лицо, ласкать его с нежностью, которая, казалось, несвойственна таким сильным рукам.

– Ты больше не убегаешь, – пробормотал Мейсон, – ведь так?

– Ты скажи мне, – прошептала я.

– Нет, ты мне скажи.

Мейсон обхватил мое лицо ладонями, его дыхание смешалось с моим. Я наслаждалась его близостью.

– Я хочу услышать, как ты это сама скажешь.

– Я никуда не ухожу, – выдохнула я, глядя ему в глаза.

Эти слова разошлись по извилистым тропинкам его души.

Я еще многого не знала о Мейсоне. Внутри его радужек еще столько непознанных вселенных. И мне хотелось изведать их, все до единой.

Я искала это чувство среди людей, высматривала в их глазах, а нашла внутри себя.

Теперь мне хотелось лишь одного – переживать это чувство всем своим существом.

Я встала на цыпочки, и Мейсон наклонился, чтобы меня поцеловать.

Мы росли, не зная друг друга. Мы жили в двух далеких мирах.

Но возможно, бывает такая связь, которая не зависит от времени и пространства. Она преодолевает любые барьеры и создает совершенно особенный рисунок судьбы.

Такой, как у нас с Мейсоном.

Глава 27

С самого начала

Я ненавидела больницы. Надеялась больше не почувствовать этот запах. Удушающая тошнота и чувство беспомощности напомнили мне о том времени, когда я потеряла все.

Наши шаги эхом разнесло по коридору, и я снова почувствовала себя потерянной и одинокой.

Мы шли быстро, почти бежали. Сердце колотилось, руки вспотели, рядом слышалось учащенное дыхание Мейсона. От беспокойства я не могла ни о чем думать, разум затуманился.

Наконец мы притормозили у двери в палату. Я распахнула ее, и нам открылась комната, полная света. Джон был там, в кровати.

– Эй, – сказал он, немного смущенный.

Я не могла дышать. Судорожно осматривала Джона, разглядывая каждый сантиметр его лица. Оно у него было спокойное и светлое, волосы причесаны. На запястье… повязка?

– Я же говорил вам, что со мной все в порядке, – пробормотал он виноватым голосом, заметив, как мы испуганы.

«Я упал, и меня отвезли в больницу», – говорилось в его эсэмэске. В тот момент я почувствовала, что умираю. Из сердца поднялись ужасные воспоминания. И запаниковала не только я одна: впервые на лице Мейсона я увидела муку, столь же глубокую, как и моя собственная.

– Что с тобой случилось? – хрипло спросил Мейсон.

– Коллега уронил какие-то бумаги. Я поскользнулся на них и приземлился на запястье, чуток ударившись головой, – объяснил Джон.

Я молчала, но не могла удержаться от того, чтобы не разглядывать его с жадным вниманием. И еще раз отметила, что глаза у него ясные, вид ухоженный, свежевыстиранная рубашка подчеркивала теплый цвет лица.

Ничего страшного не случилось, он в порядке. Джон в порядке.

Из моей груди вырвался прерывистой вздох облегчения. Я почувствовала, что Мейсон тоже расслабился, озноб напряжения прошел.

– Простите, что заставил вас волноваться.

Джон снова виновато улыбнулся и коснулся руки сына, стоявшего у койки. А когда он встретился с моими измученными глазами, солнечный луч протянулся от него ко мне, моментально согревая.

И тут я увидела, что в палате мы не одни. Сидевшая рядом с кроватью Джона женщина, словно магнит, притянула наши взгляды к себе и удерживала, как будто только их и ждала.

– Какого черта она здесь делает? – раздалось шипение, от которого я вздрогнула.

При звуке этого полного ненависти голоса по коже у меня побежали мурашки. Я повернулась к Мейсону и увидела в его глазах ледяную злобу.

Это были не те глаза, которые я знала. Они изливали темный, неистовый гнев, собиравшийся в расщелинах его души, в которые никто никогда не мог заглянуть.

Я сразу поняла, что это та самая женщина, память о которой до сих пор хранили стены дома Крейнов.

– Я пришла обсудить кое-какие дела с твоим отцом, – спокойно ответила она.

У нее был низкий, приятный голос, источавший роковое обаяние.

Больше всего меня поразила ее внешность. Красота Эвелин была утонченной, загадочной и чувственной – я никогда в жизни не встречала таких ярких женщин. Гордая осанка говорила о ее самоуверенности.

– Я узнала, что отца привезли сюда, и предложила ему помощь.

– Нам ничего от тебя не нужно, – перебил ее Мейсон ядовитым тоном.

Эвелин приподняла уголки губ.

– Я слышала, ты выиграл последний поединок. Ты получил мой подарок?

– Можешь приклеить его себе…

– Мейсон, – прошептал Джон.

Эвелин медленно щелкнула языком, устремив веселые глаза на моего крестного.

– Надо помыть ему рот с мылом!

Мейсон дернулся от возмущения, и отец крепче сжал его руку.

На Джона обрушился беззвучный поток жгучего негодования: сын смотрел на него гневно, и я чувствовала, какие огромные усилия прилагал Джон, чтобы погасить в нем яростный порыв. Мейсон мог одной левой схватить свою мать и вышвырнуть ее из палаты. У него хватило бы и сил, и желания.

И снова проявилась их глубокая связь: Джон был не просто его отцом, он был всем для своего сына.

От Эвелин не ускользнула эта сцена. Я видела, как ее холодные глаза смотрели на обоих, и в ее взгляде было что-то, чего я не могла понять. Уязвленное самолюбие? Зависть? Ревность? Привязанность к сыну, которого она сама выбросила из своей жизни, но который, несмотря ни на что, оставался ее ребенком. Нет, в ее взгляде не было ничего от материнского чувства – скорее, она проиграла поединок, и натура победителя не могла с этим смириться.

– Пожалуйста, подожди снаружи, – пробормотала она.

– Я не собираюсь нигде ждать, – ответил Мейсон, едва сдерживая гнев.

Он схватил меня за руку, чтобы увести из палаты, и только тогда его мать всмотрелась в мое лицо под козырьком кепки.

– Кэндис, – прошептала она.

Я остолбенела, а Эвелин продолжала задумчиво на меня смотреть.

– Ты дочь Роберта.

– Пошли, – сквозь зубы сказал Мейсон, потянув меня к двери.

Мейсона раздражало, что его мать разговаривала со мной, потому что он не мог выносить ни малейшего ее вмешательства в свою жизнь.

Я старалась не отставать, только обернулась от двери и увидела, как Эвелин встала и направилась в нашу сторону. Она была высокой, гибкой, как пантера, с пухлыми губами и темными волосами, обрамлявшими ее прекрасное лицо. Мейсон многое от нее взял.

– Вы знали моего отца? – спросила я.

– Я знала твою мать. О, ты очень на нее похожа.

– Тебе необязательно с ней разговаривать! – Мейсон подошел к матери вплотную и словно плюнул этими словами ей в лицо.

Я знала, что ему больно ее видеть, знала, что он хотел вычеркнуть ее из своей жизни и страдал, оттого что не мог этого сделать. Сколько раз он смотрелся в зеркало и видел в себе ее!

– Ты хочешь лишить ее права говорить со мной? – Мать смотрела на него с иронией. – Какой ты, оказывается, собственник, Мейсон. Кто ты для этой девушки?

– Неважно, тебе этого все равно не понять.

Мы уже были в коридоре, и медсестра наблюдала за нами со своего поста. Эвелин заметила это, и ее глаза скользнули по мне с неожиданным любопытством.

– Я знала ее родителей. Может быть, она хочет остаться здесь и поговорить со мной. Ты этого не допускаешь, Мейсон?

Он стиснул челюсти, затем посмотрел на меня сверху вниз. Как мне ни хотелось огорчать Мейсона, но его мать права. Я никогда не встречала никого, кроме Джона, кто знал бы маму и папу, и мое замешательство было равносильно положительному ответу.

– Мейсон… – попыталась я остановить его, но он отпустил мою руку и пошел по коридору, не оборачиваясь.

Ощущая пустоту в груди, я смотрела, как он исчезает из моего поля зрения.

– Кто бы мог подумать, – пробормотала Эвелин, – дочь Кэндис и мой сын…

Я повернулась к ней. Ее глаза внимательно изучали каждую черточку моего лица. У нее был голодный взгляд из тех, что могут поймать в ловушку.

– Откуда вы ее знали? – осторожно спросила я.

– Мы жили в одной комнате в университетском общежитии. Она была самой бесшабашной девчонкой в кампусе, – улыбнулась Эвелин, приоткрыв красивые губы.

– Вы были подругами?

Эвелин как будто задумалась.

– В некотором смысле. Время от времени мы выходили погулять вместе. Именно благодаря ей я и познакомилась с Джоном. Когда Кэндис начала встречаться с Робертом, наша с ним встреча была уже неизбежна.

Я посмотрела на нее с удивлением. Джон и Эвелин познакомились благодаря моим родителям?

– Сходство невероятное, – прокомментировала она, продолжая есть меня глазами. – На мгновение мне показалось, что передо мной молодая Кэндис.

– Какой она была?

Я закусила губу. Эвелин заметила, как дрогнул мой голос, и понимающе закивала головой.

– Ты ничего не помнишь, да? – спросила она приглушенным тоном.

Ответ был написан на моем лице. Однако я не опустила глаза, что ей, казалось, понравилось.

– Я знала, что она мечтает вернуться домой, – начала Эвелин. – Она увешала стены заснеженными пейзажами родной страны… На мой взгляд, довольно унылыми, но она уверяла, что я просто не понимаю этой красоты. Кэндис была странной девушкой, но возможно, именно поэтому необычайно обаятельной. От нее веяло чистотой. С тех пор как она переехала в Канаду с твоим отцом, я больше никогда ее не видела.

«Ты похожа на нее больше, чем думаешь», – сказал мне однажды папа. Мне казалось, он имел в виду только внешний вид, но это было не так.

Услышав сейчас о маме, я испытала странное ощущение – как будто бы вспомнила ее.

– Я слышала о Роберте. Мне жаль. Какая утрата. Имея такой ум, он мог бы совершить столько великих дел. – Эвелин покачала головой, встряхивая густыми волосами. – Уничтожить такое важное открытие… Какое безумие! Ему следовало продать его кому-нибудь по хорошей цене, – добавила она с ноткой зависти, как будто желала оказаться на его месте. – Прославился бы и жил припеваючи как один из величайших изобретателей. Весь мир лежал бы у его ног, а он решил от этого отказаться. – Эвелин улыбнулась и стала похожа на красивую акулу. – Жизнь парадоксальна, не так ли? Порой мы отвергаем реальность и находим в этом своего рода утешение. Роберт достиг бы невероятных высот в своем деле, если бы не убедил себя в том, что ошибся. Как мой сын. Он не может вынести того, что так сильно на меня похож, и даже не осознает, что он моя копия во всем.

Эвелин иронично хихикнула, довольная этими словами.

– Вы ошибаетесь, – сказала я спокойным голосом, – трудно представить себе более разных людей.

Наступила тишина. Она долго меня изучала, и что-то изменилось в ее взгляде.

– Я должна себя поправить, – медленно сказала она, – ты такая же проницательная, как твой отец. Смотреть тебе в глаза – все равно что смотреть ему в глаза.

Я смерила ее серьезным взглядом, прежде чем повернуться и уйти.

Такие люди, как Эвелин, не способны проникать в суть вещей, они скользят по поверхности и думают, что все понимают. И в этом как раз их самая большая ошибка.

Когда вечером я вернулась домой, машина Мейсона уже стояла в гараже.

Я сняла кепку и сандалии и подошла к его комнате. Тихо постучала, прежде чем войти.

Комната была окутана тьмой. Я подошла на цыпочках к кровати. Мейсон лежал ко мне спиной, и я уже знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он не обернется.

Стараясь не шуметь, я села на матрас. Помедлила, затем погладила его по волосам. Хотелось успокоить его, найти дорожку к его сердцу. В такие деликатные моменты я всегда чувствовала себя несуразной, недостаточно чувствительной и все же решила попробовать.

– Неважно, что у вас общего, важно, что вас отличает. – Я подыскивала нужные слова. – Вы можете быть похожими, но у тебя есть сердце, которого у нее никогда не будет. И в этом огромная разница между вами. – Я перебирала его мягкие пряди. – Знаешь, что меня в тебе больше всего поразило? – прошептала я, впервые выражая столь сокровенную мысль. – Верность. Твоя преданность друзьям, Джону и людям, которых ты любишь. Ты не похож на нее. Вот чего ты не видишь.

Мейсон лежал так же неподвижно.

Мне хотелось бы, чтобы мои слова попали ему прямиком в душу, но, похоже, таких у меня не нашлось.

Я убрала руку, удрученная своей ограниченностью. Медленно подвинулась к краю, и кровать скрипнула.

Однако в следующий момент мои руки обхватили Мейсона. Я легла позади него и прижалась щекой к его спине, обнимая его со всей нежностью, какую не могла выразить словами.

Быть собой не значит не найти путь друг к другу. Мы такие, какие есть. Именно это и делает нас настоящими.

Со временем я поняла, что дело не в сходстве, а в желании соединиться с другим человеком, несмотря на разность характеров и мироощущений.

Я проснулась от крика чаек. Сквозь оконные ставни пробивался утренний свет. Я сонно поморгала, осматриваясь.

Неужели я тут и уснула? В комнате Мейсона?

В этот момент я осознала, в каком положении нахожусь.

В другой истории это была бы девушка, которая проснулась в кольце сильных рук, прижатая к груди молодого человека, который обнимал ее всю ночь.

Но то в другой, а в моей девушка вцепилась в молодого человека, который по-прежнему лежал, повернувшись к ней спиной.

Щеки запылали, я напряглась. Неужели я обнимала его всю ночь? Боже мой! А вдруг он посчитает меня навязчивой? А вдруг он стеснялся пошевелиться?

Я посмотрела на манящий изгиб его шеи и после секундного колебания зарылась носом в ложбинку за его ухом и вдохнула его чудесный запах.

Легкие наполнились возбуждающим ароматом, и по дыханию Мейсона я поняла, что он проснулся.

Я покраснела от смущения, хорошо, что он этого не увидел.

– Расскажи мне о своем отце, – услышала я его шепот.

От этой просьбы я слегка оторопела. Потом положила голову на подушку, подбирая слова.

– Он… сильно отличался от Джона, – начала я, не зная точно, что Мейсон хотел услышать. – Он был эксцентричным и немного неуклюжим. Он так и не научился правильно повязывать шарф, один конец всегда болтался чуть ли не у земли. Он любил криптографию и все связанное с языками программирования и информационными технологиями. Он был очень умный, и у него была неподражаемая улыбка. Папа умер от рака желудка.

Я сглотнула, не зная, что еще сказать. У меня плохо получалось рисовать людей голосом, только руками. Мне всегда было трудно выражать себя словами, и я завидовала тем, кто, напротив, легко говорил о своих чувствах. Мейсон шевельнулся, его ладонь скользнула по моей, и сердце замерло, когда мы переплели пальцы.

– В его глазах светилось солнце, – выдохнула я. Мой голос стал тоньше. – Здешнее солнце – жаркое, сильное и яркое. Он видел весь мир в этом свете. Он часто говорил мне: «Смотри сердцем». Наверное, он хотел, чтобы я проникала в суть вещей, любила их такими, какие они есть, видела их по-настоящему. Он это умел.

– И как, у тебя получается? – спросил Мейсон.

Я приоткрыла губы и посмотрела на него.

– Возможно.

Через мгновение зашуршала простыня, Мейсон повернулся, и я наконец встретилась взглядом с его темными глазами. Он оказался всего в нескольких сантиметрах от моего лица, теплый, сонный и соблазнительный.

От его близости у меня перехватило дыхание. Я почувствовала внезапное желание поцеловать его, зарыться пальцами в эти спутанные волосы и тесно-тесно прижаться к нему. Мейсон посмотрел на мои глаза и губы, вызывая внутри меня желание, которое захлестнуло меня жаркой волной.

Потом он поцеловал меня. Медленно. Мои губы мягко открылись под его натиском, позволяя ему спокойно попробовать меня на вкус. Его горячий язык превратил мои чувства в раскаленный поток, лишив возможности дышать.

Мейсон потрясающе целовался. Он двигал губами с уверенностью и чувственностью, так что во мне закипала кровь, и в то же время я робела. Мне хотелось бы доставить ему больше удовольствия, но, когда он прикасался ко мне, мои нервы трепетали, а мышцы таяли, как мед.

Я замирала и снова дышала, пока влажный звук нашего поцелуя уносил меня дальше в океан невероятных ощущений.

Мейсон провел по моим бедрам своими большими ладонями, и я изогнулась. Я была постыдно чувствительна.

– Мейсон… – прошептала я, задыхаясь.

Он ухватился за петли для ремня на джинсах и притянул меня к себе. Я утонула в его огненной ауре, когда он с силой прижал меня к своему телу, как будто хотел завладеть мною полностью.

Сердце, казалось, вот-вот взорвется. Мы никогда раньше так не соприкасались. Это меня взволновало и испугало одновременно. Я горела от его электричества.

– Хочу тебя почувствовать, – пробормотал Мейсон, прижимаясь губами к моему уху. – Хочу к тебе прикоснуться.

Его хриплый и возбужденный голос вибрировал в моем теле, пока у меня не перехватило дыхание.

Возможно, до сих пор он сдерживался, возможно, под его суровой, властной внешностью скрывался ненасытный и страстный темперамент, предназначенный только для меня. От этой мысли мне захотелось кричать.

Я почувствовала его пальцы на застежке джинсов. Я невольно сжала ткань его футболки, и он наклонился и прижался к моей шее, лизнул чувствительную в этом месте кожу и сладострастно прикусил ее. Я задрожала, сердце забилось еще быстрее, и странное онемение растеклось по животу.

Я сходила с ума. Он впервые был со мной таким. Сводила с ума сама мысль о том, что он прикасается ко мне. Я не могла справиться с сумасшедшим ощущением, которое терзало мое тело, оно было слишком сильным. Как будто я боролась с огнем и обнаружила, что он горит у меня внутри.

Джинсы соскользнули с моих ног, и я затаила дыхание.

Мейсон освободил мои лодыжки, и я почувствовала себя обнаженной, хотя я была в футболке и закрывалась простыней. От стеснения я свела колени, но Мейсон, похоже, не был с этим согласен: он сжал мои бедра и обвил ими себя, глубоко дыша.

Эмоции разрывали меня. Я почувствовала, как он трется об мою кожу тканью брюк, и сердце подскочило в груди.

Неужели он не в курсе, что делает со мной? Разве он не понимал, что прикосновением доводит меня до экстаза, поджигает вздохом или подчиняет взглядом?

В его руках была я вся, даже моя душа. И он не боялся ею владеть.

Когда его язык снова скользнул мне в рот, я взорвалась. Я запустила руки в его волосы и отвечала ему с отчаянным неистовством. Я пылала. Никогда раньше я не испытывала таких пронзительных ощущений.

Его пальцы пробежали от лодыжек к ягодицам и властно их сжали. У меня закружилась голова, сердце заколотилось в горле. Мне не хотелось так задыхаться, но Мейсон продолжал дразнить мое тело, как будто ему нравилось слышать мои прерывистые вздохи.

Внезапно он прижался ко мне всем телом, и я снова выгнулась. А потом распласталась под ним и почувствовала, как он возбужден. Он стонал, и я прикусила его опухшие губы, кажется, теряя сознание.

Решительным жестом он схватил меня за бедро и перекатился вместе со мной в сторону. Я обнаружила, что сижу на нем верхом в одном нижнем белье. От твердости, которую я почувствовала между бедрами, у меня перехватило дыхание.

Мои щеки горели, Мейсон обхватил мою голову руками и впился в губы, подавляя потрясение.

Это я возбудила его. Это сделала с ним я, а не кто-то из местных великолепных девушек. Не Клементина с ее убийственным телом и соблазнительной раскованностью, которая сводила парней с ума. Я! Мейсон хотел меня, только меня. Он хотел, чтобы я прикасалась к нему, целовала и обнимала его.

Он никогда никого не приводил в этот дом надолго, тем более на ночь, потому что это интимное пространство предназначалось только для его семьи и всего, что ему дорого.

Я ворвалась в его закрытый мир. Но именно он вернул меня, когда я ушла.

Мы принадлежали друг другу – сумасшедшим, непонятным, странным образом, но это было так.

– Тоже хочу тебя чувствовать, – призналась я тихим голосом.

И обхватила его лицо руками, он посмотрел на меня. Я увидела в его глазах огонь, жадную требовательность. Он не первый раз так на меня смотрел. Я видела такой взгляд, когда мы ссорились, кричали друг на друга, когда я бросала ему молчаливый упрек. Наконец я поняла природу этого явления – его глаза кричали мое имя.

Наши губы снова слились. Я расслабилась, отдалась горячей волне ощущений и самозабвенно целовала Мейсона.

Он, казалось, удивился моему страстному порыву и сильнее сжал мои бедра, а я прижалась к нему всем телом. Я целовала его до тех пор, пока у него не перехватило дыхание и он ответил на поцелуй с тем же жаром, который горел во мне.

Мы терялись, утопали друг в друге, пока шаги и голос не заставили нас оторваться друг от друга.

– Мейсон? Ты проснулся?

Мы разомкнули объятия и откатились на разные стороны кровати, а через мгновение дверь открылась.

– Я хотел поговорить с тобой о вчерашнем…

Джон замер, когда увидел меня. Он буквально окаменел. Я сжимала простыню, закрывающую мои ноги, и надеялась, что румянец меня не выдаст. Он перевел взгляд с меня на сына, и тут же комнату наполнила напряженная неловкость.

– Айви, тебе лучше спать в своей комнате, – сказал Джон, и подтекст этой фразы смутил всех троих.

Мейсон отвернулся, Джон сглотнул, а я побагровела от стыда. Это, пожалуй, самая неловкая ситуация в моей жизни.

– Конечно, – пролепетала я.

– Мы ничего с ней не делаем, – сказал Мейсон, досадливо приподняв бровь, и кровь прилила к моей голове.

Ничего?

– Я знаю, – хрипло сказал Джон, но, похоже, он вообще ничего не знал. – Просто… мне еще надо к этому привыкнуть.

Я молилась, чтобы простыня хорошо нас прикрывала, иначе это ничего будет трудно не заметить.

– Ну, Айви… я видел, как она росла. А ты, ты мой сын, так что… – Джон снова сглотнул, и чувство неловкости и стыда только усилилось.

Я хотела ему сказать, что его сын брал все, что хотел, даже без его согласия. Жизнь в окружении друзей, которые появлялись, когда и где хотели, да и жизнь в доме с заботливым вездесущим Джоном не позволяла нам уединиться. Но Мейсон определенно был не из тех, кого это могло остановить.

Нам нужно было набраться терпения, дать Джону время. В глубине души я знала, что его радовала мысль о том, что мы с Мейсоном вместе. Его смущало только, насколько мы можем быть близки.

– Давай вставай! – Джон мило мне улыбнулся. – Я приготовлю тебе завтрак.

Я не шевельнулась, и он вопросительно посмотрел на меня.

– Айви?

– Сейчас приду, – ответила я, пытаясь скрыть панику под своим обычным бесстрастным тоном, ведь я была в нижнем белье, а скомканные джинсы валялись где-то под простыней. – Я спущусь прямо сейчас.

Джон нерешительно посмотрел на нас. Я пыталась дать ему понять, что мы не собираемся набрасываться друг на друга, как только он уйдет, и он, похоже, решил мне поверить, потому что неохотно повернулся и направился вниз по лестнице.

Я скинула простыню, нашла джинсы и быстро надела. Одеваясь, я почувствовала на себе взгляд Мейсона, а когда обернулась, обнаружила, что он сидит, обхватив голову.

– Мейсон, насчет твоей матери…

– Я слышал, что ты вчера сказала, – перебил он меня, – каждое слово.

Я решила не продолжать, только протянула руку и провела пальцами по его щеке. Я становилась более раскованной в жестах, и Мейсон это тоже заметил.

Его глаза многое мне говорили, и я мягко улыбнулась в ответ. Он сказал, что ему нравится моя улыбка – редкая, которая светит немногим.

И, видя, с каким чувством Мейсон смотрит на меня, я поняла, что, возможно, этот разговор действительно состоялся.

После школы мы должны были собраться у Карли. Сэм подвезла меня на своем скутере домой, куда я забежала только для того, чтобы переодеться во что-нибудь более удобное: Карли жила недалеко от пляжа, и ехать к ней в длинных брюках было не лучшей идеей.

Я надела подаренные Фионой темные джинсовые шорты – из магазина винтажной одежды ее кузины. Когда она их увидела, то сразу подумала обо мне и о том, что, по ее мнению, они в моем стиле. Качественно сшитые, с кожаной эмблемой, украшенной филигранной вышивкой, неношеные и непорванные, простые, с отворотами, они мне очень нравились.

Я порылась в вещах миссис Ларк и надела белую блузку без рукавов, собранную на талии и с завязками на воротничке. В ней наверняка будет прохладно и легко. Я взяла рюкзак, надела кепку и вышла к воротам ждать, пока за мной приедет Сэм.

На почтовом ящике был поднят флажок.

Джон утром забрал почту, поэтому я подошла, чтобы посмотреть, что внутри. Там оказалось письмо для меня, с надписью: «От Эвелин».

Чего еще хотела эта женщина?

Я вскрыла конверт, вынула листочек и прочитала короткую фразу, убирая с лица волосы, которые трепал ветер.

«Думаю, это должно быть у тебя»…

– Молодец, ты уже здесь!

Я вздрогнула. Сэм остановила скутер прямо передо мной, и я убрала конверт в рюкзак.

Сэм улыбнулась из-под красного шлема.

– Не то что Фиона, ее надо часами ждать.

Она усмехнулась и вручила мне второй шлем, который я быстро надела.

Я обхватила ее за бока, и мы поехали. Я чувствовала себя спокойно, потому что Сэм не была безрассудной и понимала, что за рулем шутки плохи.

Мы добрались до места назначения в три часа дня. Карли открыла дверь и, как всегда, одарила нас сияющей, воодушевленной улыбкой.

– Привет!

Мы вошли в ее дом, отделанный светлым деревом, с большими окнами и белыми шторами, которые колыхал ветерок, дувший с пляжа. Я познакомилась с ее родителями, дружной парой, владевшей сетью спортивных магазинов на набережной. Представляясь, я старалась скрыть неловкость, но они улыбнулись мне так приветливо, что я вдруг ощутила какое-то странное чувство. Я видела, как они смеялись, как прикасались друг к другу, как с радостными восклицаниями встретили пришедшую Фиону. Их единодушие усилило во мне то первое неожиданное впечатление.

– Айви! – Карли положила руку мне на плечо. – Все в порядке?

– Да, – выдохнула я, и она наклонилась ко мне с обеспокоенной улыбкой.

– Ты уверена? Выглядишь грустной.

Я отвела взгляд от ее родителей и попыталась прогнать чувство, которое пеленой опустилось на мое сердце.

– Все в порядке.

И быстро пошла за девушками на задний двор в небольшую беседку на песке. Мы устроились на подушках, Карли принесла поднос со сладостями и соком.

Ветер нас тоже приветствовал. Фиона рассказала, что Трэвис свозил их с Алленом в луна-парк, и я поняла, что никогда не видела ее более счастливой. Она продолжала жаловаться на него и на жизнь, но в ее глазах появилось что-то прекрасное, чего раньше в них не было.

– А я на этой неделе сходила на разведку в колледж, – сказала Сэм. – Скоро выпускной, времени осталось не так уж и много… – Она взяла с подноса пончик и повернулась к Карли: – А ты что делала?

Карли пожала плечами.

– Ничего особенного. Присматривала за детьми Томпсонов. Помогала родителям в магазине… Ах, да! Томми сказал мне, что я ему нравлюсь.

Я подавилась соком.

– Что? – промычала Сэм, дожевывая пончик.

– Он попытался меня поцеловать.

Мы уставились на нее, вытаращив глаза.

– И ты нам так, между прочим, об этом рассказываешь? – упрекнула Фиона обиженно. – Что ты ему ответила?

Карли снова пожала плечами.

– Сказала, что вижу в нем друга. Что еще я могла сказать?

– Ты… – Фиона побледнела. – Ты его зафрендзонила?

Я нахмурилась, услышав незнакомое слово.

– Ну а что такого, ведь мы с ним правда друзья.

– Карли, этот бедный парень крутится вокруг тебя уже много лет! Он даже согласился быть фотографом на вечеринке Уилсон, чтобы ты могла сняться в каких захочешь позах и ракурсах! Неужели ты никогда не замечала, как он на тебя смотрит?

Она скрестила руки.

– Томми мне как брат. Я его люблю. Он всегда рядом, когда мне нужен!

– И? Ты принимаешь это как должное, – констатировала Фиона, указывая на нее пальцем. – Ты привыкла, что Томми всегда с тобой, вы тусуетесь с ним как друзья, но ты не замечаешь, что постоянно ищешь этого парня, если его нет рядом! Откуда ты знаешь, что это просто дружба?

– Я поняла бы, если это было что-то другое, – уверенно заявила Карли.

– Ты хочешь сказать, что, если бы он встречался с другой девушкой, тебя это не беспокоило бы?

Карли часто заморгала, застыла на подушках, и я впервые за все время нашего знакомства увидела тень неуверенности на ее жизнерадостном лице.

– Она об этом никогда не задумывалась, – подытожила Сэм, и Карли угрюмо на нее посмотрела.

– А если и так, то что?

– Тогда следовало бы! – вмешалась Фиона. – Однажды ты можешь пожалеть, что не подумала об этом. К тому же Томми заслуживает нормального ответа. Ты не должна оставлять его в подвешенном состоянии!

Карли опустила голову, теребя край подушки. Ее волосы медового цвета развевались на ветру, пока она размышляла над этими словами.

Я знала, что Томми для нее важен. В ее несколько детском поведении я увидела не отказ, а страх.

– Айви, а ты что думаешь? – спросила она меня, не поднимая лица.

Я посмотрела на нее и высказала свои мысли:

– Думаю, ты боишься.

Карли подняла на меня растерянные глаза.

– Ты не уверена в том, что говоришь, и ты побаиваешься серьезно думать об этом. Представить себе такую ситуацию означает смириться с возможностью потерять Томми. А ты этого не хочешь.

Фиона одобрительно причмокнула губами, толкнув меня плечом.

Карли обдумывала наши слова. Мы еще немного поговорили о них с Томми, и она молча слушала нас, пока на ее лице не появился проблеск веселости.

– В любом случае спасибо, – сказала она мне через час, когда мы прощались. – Я… я попробую подумать о том, что ты мне сказала.

Я кивнула, и Карли посмотрела мне в глаза.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Я ответила, что все хорошо, но на самом деле я думала о конверте Эвелин и о том, что прочитала в записке. Карли, кажется, почувствовала мое замешательство, но я попрощалась с ней прежде, чем она успела спросить меня о чем-нибудь еще.

Мне нужно было побыть одной, этого требовала та часть меня, которая находила успокоение в одиночестве. Я вспомнила место, куда Джон водил меня есть корн-доги, там было прекрасно.

Я пошла вверх по дороге и добралась до площадки, откуда виден океан. Телефон здесь не ловил, и это усиливало ощущение покоя. Я села на стол для пикника и вынула из рюкзака конверт. Внутри лежал картонный прямоугольник – открытка от мамы с папой. Они сделали ее из своей фотографии, потому что на ней они стояли вдвоем перед нашим домом. Улыбающийся папа с обветренным носом и мальчишеским лицом. Мама держит его под руку и показывает знак «V». Они очень молоды, наверное, только что переехали.

На обороте фотографии было несколько строк, написанных наверняка маминым почерком:

Ну, что я тебе говорила? Посмотри, какой снег! Повесь это на холодильник и увидишь, что Джон больше не будет жаловаться на жару…

P. S. Я решила, пусть Роберт выберет имя для дочки. И теперь вот думаю, стоит ли мне волноваться?

До скорой встречи, Кэндис.

Я хотела бы рассказать родителям, что со мной произошло, но не смогу.

Я обрела новую жизнь – смирилась с тем, что мой папа никогда не вернется. Но смотреть на своих родителей и понимать, что я всегда буду видеть их только здесь, на этой фотографии, невыносимо тяжело.

Иногда мне казалось, что я не справлюсь. Иногда, осознавая, что в мире больше нет родного мне сердца, я чувствовала, что проваливаюсь в бездну.

Я возвращалась к боли. Неважно, приходила ли она ко мне или я сама шла к ней. Так или иначе, нам всегда удавалось найти друг друга.

Я вернулась домой неприлично поздно. Время ужина давно прошло, но я знала, что Джон задержится в офисе: важная сделка с иностранным клиентом. Я вошла молча, позволив тьме окутать меня.

Сняла с плеч рюкзак и направилась к лестнице, но, миновав гостиную, остановилась. В углу горел торшер, слабо освещая кого-то сидящего в кресле. От испуга у меня забилось сердце, но я сразу успокоилась, когда узнала любимое лицо.

Что Мейсон тут делает?

– Где ты была? – спросил он странным тоном, который я не могла расшифровать.

– Ты меня напугал, – призналась я тихо, входя в гостиную.

Его забота, пусть и выраженная в грубой форме, вызвала во меня легкий трепет, но, похоже, его это не волновало. Он смотрел на меня глазами, темными, как пропасти, застывшими и мерцающими одновременно.

Этого взгляда было достаточно, чтобы я поняла: что-то не так.

– Звонила Карли, – медленно произнес он, – она сказала, что ты была у нее в гостях и вид у тебя странный… Твой телефон все время был недоступен.

В его тоне звучала холодность, пугающая отстраненность. Я вдруг подумала, что именно так проявляется чувство покинутости – в возведении стены, за которой можно скрыть боль.

Я опустила глаза и сжала конверт, который все еще держала между пальцами.

– Извини, – сказала я, не глядя на него, – мне нужно было побыть одной.

Лицо Мейсона оставалось непроницаемым. Он, конечно же, обиделся, ведь я заставила его волноваться. Понятно, откуда взялся этот взгляд: я в очередной раз поступила эгоистично, не приняв во внимание мысли и чувства тех, кто рядом.

– Я думал, ты снова ушла.

Я подняла лицо. Эти слова попали в больную точку, и я вдруг обессилела, стала хрупкой. Я судорожно вздохнула. Мне захотелось нырнуть в его объятия. Хотелось прижаться к нему, потеряться в его запахе и забыть обо всем. Именно рядом с ним я чувствовала себя дома.

Я сделала шаг вперед, но в глазах Мейсона промелькнуло незнакомое, непреклонное чувство, которое отталкивало меня, не позволяло к нему приблизиться.

Мейсон увидел конверт в моей руке с надписью «От Эвелин» и заснеженную фотографию в другой. Он встал и направился к двери. Я оторопело смотрела, как он проходит мимо меня.

Мне хотелось бы сказать, что я уже знаю его и понимаю, что происходит, но я солгала бы. В его сердце все еще оставались препятствия, о которые я постоянно спотыкалась.

– Мейсон…

– Если тебе нужно это сделать, сделай.

Он остановился посреди холла. Его стройная фигура выделялась на фоне лунного света, я видела, как его плечи опустились, а кулаки сжались.

– Сделать что?

– Если ты собираешься уйти, не жди. Просто сделай это.

Я смотрела на него замерев. Даже мое сердце остановилось.

– Что ты такое говоришь?

Я заметила, как подрагивали его руки. Он пошел к лестнице.

Едва сдерживая досаду, я дотянулась до него и попыталась удержать.

– Мейсон, что это значит? Что ты хочешь этим сказать? Хоть объясни мне, что…

– Я влюбляюсь в тебя! – выпалил он, поворачиваясь так резко, что я даже вздрогнула; в его глазах сияли ярость и пронзительное отчаяние. – Ты получила все, но если ты не хочешь оставаться здесь, тогда иди и не жди, пока пройдет время. Сделай это сейчас. Потому что такими темпами я дойду до того, что не смогу смотреть, как ты уходишь, и тогда будет слишком поздно, – прорычал он. – Тогда я не смогу этого вынести… ты не сможешь уйти.

Я смотрела на Мейсона, и он стиснул зубы. Потом повернулся и унес с собой всю свою ярость, оставив меня с мятущимся сердцем, ошеломленную и шокированную этими словами.

Осознав смысл услышанного, я вышла из ступора – побежала за ним и крепко обняла. Мои руки обхватили его широкую грудь, и прекрасный колосс остановился. Я чувствовала биение его ворчливого сердца, но и радость от слияния с моим.

Я крепко стиснула его руками, потому что больше не боялась это делать.

– Я никогда не хотела получить все. Я всегда хотела только тебя.

Мы молодые, упрямые и неспособные справляться со своими чувствами. Мы не умели спокойно с ними жить. И все же хотели друг друга.

– Найти себя среди похожих людей – сложно. Но найти себя в самом непохожем на тебя человеке – это невероятно.

Я закрыла глаза и попыталась собраться с духом и выразить словами мир, который он сотворил во мне.

– Когда я впервые увидела тебя, ты напомнил мне о доме, – сказала я. – Хотела бы я сказать тебе, почему, но сама не знаю. Ты напомнил мне о том, чего мне не хватало больше всего на свете. И с того момента я больше не могла от тебя отгородиться. – Своим голосом я ласкала его сердце, я не хотела снова убегать. – Я влюблялась в тебя, – прошептала я, – медленно, но неумолимо, забыв про другие чувства. Я никуда не уйду, Мейсон…

Я стояла, прижавшись к его спине, вбирая в себя тепло его тела. Было непонятно, удалось ли мне рассказать, насколько я к нему привязана, но через бесконечно долгую минуту Мейсон обернулся.

Я посмотрела на него у подножия лестницы, и мне показалось, будто я снова влюбилась. Эмоции взяли надо мной верх, и я закрыла глаза, давая почувствовать ему свою уязвимость.

– Ты научишься быть терпеливым? – спросила я. – Будешь мне доверять? Мне всегда будет нужно личное пространство и время. Когда я захочу побыть одна, ты поймешь меня и останешься рядом?

Мейсон смотрел на меня очень внимательно, будто хотел запечатлеть в памяти черты моего лица.

Он мог бы сказать «да», прошептать так же, как это делал его взгляд. Он мог бы ответить: «Всегда и во всем». Однако он решил меня поцеловать.

Он сделал это потому, что, даже если мы никогда не умели обращаться со словами, теперь мы жили друг в друге.

И пусть в мире больше не было родного мне сердца, сердцебиение, которое объединяло нас с Мейсоном, звучало гармоничной музыкой – яркой, как огонь, нежной, как снег, только нашей и ничьей больше.

Я обняла Мейсона, позволяя ему поднять меня на руки. Обвила его ногами, давая понять, что всецело и полностью принадлежу ему. Мейсон прижал меня к себе так крепко, что я не могла дышать, и я знала, что он тоже принадлежит мне без остатка.

Я теряла голову от его губ, его аромата, от взрывной страсти, которая воспламеняла нас каждый раз, когда мы были вместе. Мне хотелось продолжать проникать в его мысли, гореть в его груди, лепить его душу, создавая шедевр. Я хотела, чтобы он больше никогда меня не отпускал, потому что единственное, чего я хотела, это войти в его сердце.

– Я хочу остаться с тобой, – шептала я, словно молитву. – Больше не отпускай меня. Не отпускай меня, Мейсон!

Я почувствовала, как часто забилось его сердце, когда он наклонился, чтобы снова поцеловать меня. Жгучий поцелуй опалил меня, как пламя, и я сжала ноги, чувствуя, как его пах вжимается в мои бедра.

Я едва дышала под его прикосновениями, но в следующий момент его футболка упала на пол – я сняла ее, не заметив как. Я ласково провела руками по его горячей груди, обвилась вокруг нее всем своим существом, едва замечая, что мы поднимаемся по лестнице. Прежде чем я успела это осознать, мы дошли до его комнаты, и моя футболка слетела на пол.

Я дрожала, дыша в унисон с ним. Мейсон мягко прикусил мою нижнюю губу, усиливая ощущения, сотрясавшие мою душу. Он целовал и сосал ее, пока его пальцы нащупывали и расстегивали застежку бюстгальтера.

Меня охватило смятение. Надо сказать ему, чтобы он не торопился, выбрал темп помедленнее, потому что руки и ноги меня не слушались, в горле пульсировало, тело бросало то в жар, то в холод. Но я не могла. Я хотела прикоснуться к нему, пьянеть от его дыхания, дрожать в его объятиях.

Хотела по-настоящему почувствовать его.

Мейсон снял лямки и бросил бюстгальтер на пол, пробежав пальцами вдоль моих позвонков до шеи. Его пальцы обжигали меня, а шероховатые ладони как будто царапали кожу, вызывая потрясающие ощущения.

Интересно, не показалась ли я ему слишком худой и жесткой на ощупь? Может, он предпочитает более пышных девушек? А если ему не понравится мое тело?

Неуверенность съедала меня заживо, но Мейсон запустил руку в мои волосы и поцеловал в изгиб шеи, как будто сходил с ума.

Меня будто ударило током. Я задержала дыхание и окунулась в его шелковистый, чувственный аромат, чувствуя, что он опьянен мною так же, как и я им.

«Я влюбляюсь в тебя» – вспомнились его слова, и душа возликовала, захотелось плакать от счастья.

Он хотел меня не потому, что я была идеальной. Он хотел меня такую, какая я есть, потому что я искала звезды на небе и у меня улыбка, которая сияет немногим.

Да, я гордая, упрямая и молчаливая, но я единственная девушка, которая вошла в его сердце.

И когда он прижал меня к себе, положив руки на мои лопатки, как на белые крылья, я поняла, что принадлежу ему всей душой.

«Я люблю тебя, – мысленно сказала я, зарываясь пальцами в его волосы. – Я любила тебя еще до того, как поняла, что это значит».

Я поцеловала его грудь слева, повыше соска, там, где было сердце, и Мейсон вздрогнул. Мне нравились реакции его тела, нравилось чувствовать, как оно мне отвечает: порывисто, чувственно и правдиво.

Я оказалась на кровати, Мейсон возвышался надо мной. Я тяжело дышала, когда он скользнул между моих ног и прижал меня к матрасу, страстно целуя.

Его грудь прижалась к моим обнаженным грудям, и я боялась потерять сознание от этого пугающего и возбуждающего ощущения. Было чудесно, но и страшно.

Мейсон расстегнул мои шорты, приподнял меня и стянул их, затем проделал то же самое со своими джинсами. Я замерла при виде его тела, которое предстало передо мной. Горло сжалось, сердце ухнуло вниз при виде захватывающего зрелища.

Я напряглась, когда его взгляд скользнул по мне сверху вниз и остановился на трусиках. Я внезапно почувствовал себя незащищенной, хрупкой, несовершенной. Впервые мне захотелось, чтобы он на меня не смотрел.

– Я…

Не в силах выдержать его жгучий взгляд, я лихорадочно нащупывала простыню. Мейсон понял мои намерения, перехватил мою руку, и я поймала себя на том, что дерусь, как дура, за кусок ткани, но Мейсон подтянул меня под себя и прижал мои запястья у меня над головой.

Я испуганно смотрела на него, дрожа, как маленькая птичка, попавшая в ловушку.

– Ты все это время закрывалась, – прошептал он голосом, который растопил меня. – Ты всегда пряталась под безразмерной одеждой. Я хочу тебя увидеть.

Его глубокий мужественный голос вырвал из меня влажный вздох. Он не заставлял меня, а просил, но моя неуверенность все равно побеждала. От неловкости и смущения я отвернула лицо в сторону. Застенчивость – неотъемлемая часть меня.

Конечно, я вела себя глупо. Наверное, любая девушка на моем месте радовалась бы оттого, что Мейсон ею восхищается. Но даже в такой интимный момент я не могла быть никем, кроме как самой собой.

Он наклонил голову, рассматривая меня. Я чувствовала на себе его взгляд, но продолжала смотреть в сторону. Его безжалостно пристальный взгляд был медленной, пульсирующей прелюдией к прикосновению, потому что в следующий момент я почувствовала его теплую ладонь на животе.

Я затаила дыхание. Кожу покалывало, сердце забилось быстрее.

Мейсон медленно ласкал меня рукой, вслушиваясь в молчаливые реакции моего тела. Мир свелся к этому единственному прикосновению, плавному, спокойному, но от этого не менее решительному. Подушечками пальцев он скользил по моей коже к груди, пробежав по ребрам и вызывая во мне мурашки.

Боже мой!

Мне было стыдно за возбуждение, вызванное во мне таким легким прикосновением. Чувства дрожали, раскрываясь, как налившиеся бутоны. Его дыхание было землетрясением, а пальцы пронизывали меня электрическими разрядами скрытого, еле сдерживаемого желания.

Смущенная своей чувствительностью, я заставила себя лежать неподвижно, пока Мейсон продолжал исследовать меня, продлевая это медленное безумие.

Он провел рукой по изгибу моей груди, и по животу пробежала дрожь. Я напряглась, пытаясь справиться с этими ощущениями, но тело кричало о них.

Мои закинутые за голову руки слегка онемели, соски набухли и стояли торчком. Мне казалось, что я схожу с ума, когда он прикасался к ним своей жесткой рукой. Он потер большим пальцем это сверхчувствительное место, и я не выдержала, выгнулась так сильно, что не смогла дышать.

Кожа как будто наэлектризовалась. Я больше не могла сдерживать ощущения, мне было и жарко, и холодно одновременно, хотелось сжать ноги, обхватив его колено, и извиваться. Я уже задыхалась, а он продолжал дразнить меня все настойчивее, рассылая напряженные импульсы по всему моему телу.

У меня вырвался стон. Я прижалась лбом к его руке, и мои глаза метнулись к нему. Я смотрела на него, чуть отвернув лицо, и дрожала от эмоций, которые только он мог во мне вызвать.

Мейсон любовался мной, как будто никогда еще я не была такой красивой.

Он взял меня за подбородок и сунул кончик большого пальца между моими влажными, приоткрытыми губами. Мейсон делал со мной все, что хотел. Другой рукой он продолжал ласкать грудь, и я закрыла глаза. Я была ошеломлена, я задыхалась. И больше ничего не понимала. Я чувствовала Мейсона всем телом, он как будто проник в мою плоть, отпечатался на мне, как ожог.

Не успела я об этом подумать, как его язык ворвался в мой полуоткрытый рот, горячий и податливый. Его поцелуй оглушил меня. Затем Мейсон раздвинул мои бедра и протиснулся между моих ног.

Я распахнула глаза, почувствовав в промежности твердую выпуклость, упирающуюся в ткань моих трусов; огненная волна пронеслась от живота через грудь к горлу. Я простонала, мое дыхание сбилось, а Мейсон глубоко вздохнул, наслаждаясь этим интимным контактом.

У меня закружилась голова. Ему нравилось мое влажное дыхание и содрогания моего напряженного тела, горячая мягкость, которую он чувствовал там, внизу, и податливость моих дрожащих бедер. Ему нравилось, что я под ним.

Как долго он ждал этого момента? Сколько раз во время наших ссор он представлял, как отнимет у меня этот воинственный взгляд и заставит меня гореть и трепетать в его объятиях?

При одной этой мысли я вздрогнула.

Тело к телу, он впечатался в меня, мял меня собой, как будто придавал мне нужную форму. Выпуклость под его боксерами была настолько твердой и массивной, что мне хотелось умереть. Мейсон был большим и сильным, поэтому я почувствовала себя совершенно ошеломленной, когда он возобновил поцелуи и начал волнообразно толкаться в низ моего живота.

Щеки у меня горели. Я схватила его за плечи трясущимися руками, проведя ими по упругим мышцам его спины. Дыхание перехватывало под напором его губ и языка. От его ритмичных толчков и трения внизу живота как будто собиралась и пульсировала энергия.

Мейсон провел рукой по моим волосам, другой рукой прижимая мое бедро, чтобы усилить соприкосновение между нами. Я горела внутри, каждый нерв вибрировал и молил о пощаде.

Внезапно с моих губ сорвался тихий вздох. Он отстранился и впился своими припухшими губами в мою грудь. Я застонала, потрясенная.

Он сказал, что хочет почувствовать меня, прикоснуться ко мне, но так недолго довести меня до сердечного приступа.

– Мейсон… – выдохнула я.

Он облизал розовую ареолу и захватил губами сосок – я вонзила ногти в его спину.

Мне хотелось чуть ли не оттолкнуть его, такими сильными были ощущения, которые изматывали меня изнутри. Мне казалось, что я мечусь в горячечном бреду. Я уже не отличала верх от низа, душу от тела. Для меня это слишком сильное переживание. Слишком.

Дрожь пробежала по спине, и Мейсон стал толкаться об меня быстрее, продолжая жадно пожирать меня. Он покусывал и облизывал, сосал и целовал, давая мне почувствовать страсть, с которой он хотел двигаться внутри меня.

– Подожди… – выдохнула я, дрожа.

Пульсация между бедрами становилась все сильнее. В животе тем сильнее нарастал тягучий зуд, чем ритмичнее Мейсон вбивался в центр между моих ног, вызывая непроизвольные спазмы. Он попадал в чувствительную точку, и при каждом ударе мне казалось, что она взорвется и засияет, а потом снова взорвется и засияет.

Я попыталась остановить его, но он схватил меня за волосы и откинул голову назад, заставляя мой рот широко открыться в мучительном экстазе.

Я больше не могла… Я сходила с ума…

Мышцы напряглись во всем теле. Я выгнула таз, когда горячая волна от ног поднялась к животу, лишая меня дыхания, и трепетное удовольствие взорвалось в каждом моем нерве, наполнив меня неудержимой силой. Сердце подпрыгнуло к горлу, и я бы закричала, если бы в моих легких был воздух. Невероятное ощущение, всепоглощающее.

Бедра подрагивали, зрение и сознание затуманились.

Обессиленная, я рухнула на матрас. Стены комнаты плавали вокруг меня. Чувствительное горячее место между ног еще пульсировало. И только тогда я нашла глаза Мейсона. Запыхавшаяся, я смотрела на него и не могла сказать ни слова, потому что потеряла дар речи.

У меня был… О боже!

Я закрыла лицо руками.

– Не смотри на меня, – смущенно пробормотала я.

– Почему? – спросил Мейсон шутливым тоном.

– Потому что, – ответила я, как ребенок.

Мейсон наклонил голову, и я почувствовала, как его глаза скользнули по моему телу, прежде чем он хрипло пробормотал:

– Тебе не нравится… заниматься этим со мной?

Я выглянула из-под локтей и увидела над своим лицом этот бесстыжий рот, который только что вытворял со мной всякие безумные вещи. Я легонько оттолкнула рукой его лицо, и он рассмеялся.

Боже, я ненавидела этот чудесный смех.

– Ты не можешь просить меня не смотреть на тебя, – нежно прошептал он, снова вытягивая мои руки за головой и лаская пальцами запястья. Чертовски сексуально понизив голос, добавил: – Это было бы слишком жестоко.

Я непроизвольно сжала колени, прижимая их к его бедрам. Его возбуждение вызывало во мне странную панику. Я, которая всегда старалась избегать физического контакта с людьми, не могла перестать бояться и желать, чтобы он ко мне прикоснулся.

– Я не умею… Не умею к тебе прикасаться.

Я это сказала вслух?

Я прикусила язык и сглотнула, когда Мейсон встретился со мной взглядом.

Он пристально посмотрел на меня, но в глубине его радужек я не увидела никакого напряжения, только спокойствие.

– Ты не должна, если не хочешь.

«Хочу!» – кричала самая влюбленная часть меня. Слова застряли у меня в горле, я не смогла их выговорить. Я никогда ни к кому не испытывала ничего подобного. Сейчас я не узнавала себя, настолько хрупкой я была, обуреваемая желаниями, которых боялась… Я посмотрела Мейсону в глаза, надеясь, что он поймет меня и без слов. Поймет, что он единственный, к кому я хочу прикасаться, что никого другого никогда не будет.

Я хочу его и только его, потому что его имя выгравировано на моем сердце, а некоторые метки остаются с нами навсегда.

Я робко положила руку ему на бедро. Лицо Мейсона было надо мной, его рука упиралась в матрас рядом с моей головой. Мейсон внимательно разглядывал мои глаза, когда, осмелев, мои пальцы скользнули к центру его желания.

Я поколебалась, затем начала легонько поглаживать «камень» под тонкой тканью его боксеров. Сердце колотилось, я не понимала, что делаю. Мне было ужасно неловко, но я пристально смотрела в лицо Мейсону и не останавливалась. Я ласкала его осторожными пальцами, ища в его лице что-то, что позволило бы мне понять, правильно ли я поступаю. Мейсон не издал ни звука, но, когда я опустила руку ниже, в его глазах будто бы поднялся шторм.

Я продолжала ласкать его осторожно и медленно, опасаясь, что причиню ему вред.

Внезапно он остановил мою руку. Его пульсирующий взгляд поглотил меня, и напряженность этого момента отражали удары моего сердца, становившиеся все короче, все сильнее…

Затем он завел мою руку под резинку боксеров. Я поджала пальцы ног и приоткрыла губы, когда почувствовала, как там жарко. Я положила холодные кончики пальцев на его возбужденный член, и Мейсон вздрогнул. Он медленно дышал, дыхание его вибрировало в груди, а цвет радужек стал таким ярким и пронзительным, что я в них тонула.

Я медленно провела по члену рукой и почувствовала его по-настоящему. Он был бархатистый, твердый и мощный, но… гладкий… Я слегка сжала его, и мышцы на груди Мейсона напряглись.

Я смотрела в его влажные глаза, потемневшие и полные желания. Я дрожала от сильных ощущений, от биения сердца, которым я бы никогда ни с кем не поделилась. Дрожала от невероятного чувства, у которого не было границ, – от любви.

Другую руку я запустила в его волосы и притянула его к себе для долгого поцелуя. Я ласкала его, пока он срывал с меня трусики так порывисто, что резинка впилась мне в кожу.

Избавившись от последних ограничений, наши тела сплелись. Мы хотели друг друга так, как никогда не хотели, или, вернее, так, как хотели друг друга с самого начала. Наши сердцебиения смешались и сотворили великий хаос, в моей душе плескались океаны с кораллами и морскими звездами, в ней сверкали полярные сияния и великолепные бездны.

Я смотрела, как Мейсон вскрывает серебристую упаковку маленького квадратика, и тяжело дышала, у меня кружилась голова. От волнения я прикрыла глаза и сцепила руки у него на шее, а он взял меня за бедра и слегка приподнял, и только в этот момент мы посмотрели друг другу в глаза.

Прерывистое дыхание, разгоряченные тела, утонувшие друг в друге, сосредоточенные взгляды. Мейсон прижал одну руку к изголовью кровати, нависая надо мной всем своим могучим телом, а я осталась там, под ним, вцепившись в его плечи, и моя душа переплелась с его душой, ярко отражающейся в моих глазах. Я была готова отдать ему ее всю без остатка.

Не отрывая от меня взгляда, он медленно вошел в меня. Я сдержала стон. Тяжело задышала, напряглась, покрылась испариной. Мышцы задрожали, от острой боли я стиснула зубы, но на этот раз я не отвела глаз, не пряталась за руками, не отвернулась.

Я осталась с ним сердцем и духом, прикованная к его движениям.

И когда мы наконец стали одним целым, когда мы с Мейсоном наконец объединили наши тела и души, я почувствовала, как мою тьму наполняет свет, изгоняя тоску и одиночество. Я хотела быть полной только им, только тем, что мы сотворили вместе.

Я обхватила руками его лицо и снова запечатлела его в своем сердце, запечатлела его губы, пронизанные той любовью, которая проникла в меня, как те цветы, которые раскалывают снежный наст и изо всех сил тянутся к свету, расцветая в своей великолепной силе, удивляя мир нежной красотой.

Пусть мы были разными и не всегда могли понять друг друга. Красивая мозаика состоит из отдельных, не связанных между собой фрагментов. Возможно, мы такие же – беспорядочные, с изломами, но соединенные сердцем и душой с самого начала.

Эпилог

Четыре месяца спустя

Над дверью прозвенел колокольчик.

Пряный запах солода и тихая музыка. Паб «У Джо» был верен себе: разливное пиво на стойке, неоновые вывески, болтовня людей за столиками.

Ко мне подошел неуклюжий щенок, лизнул мою ногу, я недоуменно посмотрела на него, не видя рядом хозяина.

– Айви!

Удивленная Менди тепло мне улыбнулась. Она подошла, сияющая радостью так же, как и в прошлый раз. Ее пылающие волосы были собраны в небрежный пучок, а туго завязанный черный фартук подчеркивал пышные формы.

– Как приятно тебя видеть!

– Привет, Менди! – откликнулась я.

На мне были белая майка в рубчик, джинсовые шорты, армейские ботинки и всегдашняя кепка, но, судя по взгляду девушки, ее что-то во мне поразило.

– Какими судьбами ты здесь? – спросила Менди. – Приехала на лето?

– На несколько дней, – ответила я, поправляя козырек, – пока погода хорошая…

Щенок залаял, требуя моего внимания. Он вилял хвостом, затем почесал ухо и завалился на бочок.

– Чья это собачка? – спросила я, наблюдая, как песик встает на лапки и убегает под столик.

– Джо.

– Джо?! Я думала, он не любит собак. Разве не он всегда ворчал, когда кто-то приходил сюда с собакой?

Она вздохнула с улыбкой.

– Что тут скажешь? Сердце, как снег… Он нашел песика на дороге, и оно растаяло, как эскимо! Он хочет назвать его Малыш Джо. Какая богатая фантазия, да?

Мы обменялись многозначительными взглядами, и Менди покачала головой. Потом посмотрела на меня внимательнее.

– Ты отрастила волосы, – заметила она, – тебе идут длинные.

– Эй! – прорычал недовольный голос. – Где мое пиво?

Сидевший у стойки посетитель обернулся.

Я не удивилась, увидев рябое лицо Дастина. Он бросил на Менди угрюмый взгляд. Было нетрудно предположить, что он часто сюда заглядывал: как я слышала, он пару раз провалил экзамены и ему уже исполнилось девятнадцать лет, так что теперь доступ к алкоголю был открыт.

– Нолтон, – хрипло пробормотал он, рассматривая меня, на его лице появилась ироническая гримаса. – Снова дома? Чё, и во Флориде не сложилось…

– Заткнись, Дастин! – прикрикнула Менди, положив руку на бедро. – Лучше заплати за пиво, ты уже два выпил! – Она раздраженно фыркнула и повернулась к нему спиной, снова обратившись ко мне: – Значит, на несколько дней? Ты приехала одна?

– На самом деле…

– Вау, крутое место!

В дверь вошел Трэвис, его глаза сияли, как у ребенка. За ним стояли Нейт с Фионой и с интересом оглядывали паб.

– … я с друзьями, – смущенно закончила я фразу, указывая на ребят.

– На стене висит ледоруб, – пробормотал Нейт.

– Аутентично, – прокомментировала Фиона, поднимая солнцезащитные очки. – О боже, это… мертвая голова?

– Чего вы не подождали меня в машине? – пробормотала я, но меня вежливо проигнорировали.

Менди с любопытством посмотрела на моих шумных загорелых спутников, Дастин тоже уставился на нас округлившимися глазами.

– Они остановятся у тебя? – спросила Менди.

– Ага, – протянула я, наблюдая, как Фиона фотографирует Трэвиса с чучелом сурка. – Мы зашли купить газировки и…

– Айви, – сказал подошедший Нейт, – ребята попросили раздобыть им чего-нибудь вкусненького.

И только тогда он заметил Менди – и остановился. Она с таким же любопытством посмотрела на этого долговязого парня, а потом улыбнулась, на ее лице заиграли веснушки. Нейт разрумянился, и Менди, похоже, это показалось очень милым.

– Может, хотите пообедать?

– О, это мысль! – Нейт продемонстрировал нахальную улыбочку. – И что у вас тут можно попробовать из вкусного?

Я пихнула Нейта локтем, отчего он подпрыгнул. Он потер бок и обиженно посмотрел на меня. Я снова повернулась к Менди.

– Мы сегодня идем на озеро. Хочешь к нам присоединиться?

Она удивленно посмотрела на меня, потому что в жизни не ждала от меня никаких приглашений. И ее улыбка говорила о том, насколько это приятный для нее сюрприз.

– Конечно, спасибо…

Она глянула на Нейта, прежде чем пойти к холодильнику и достать для нас напитки.

– Перестань смотреть на нее, как пьяный лосось, – посоветовала я ему. – На Менди это не действует.

Нейт зыркнул на меня немного обиженно, затем перевел взгляд на рыжеволосую Менди, суетящуюся за стойкой. Именно он принял у нее из рук напитки и чипсы и смущенно ей улыбнулся.

– Ты! – раздался вдруг громкий возглас.

Я повернулась и увидела Фиону, уставившую указательный палец на Дастина. – Это ты! Тот самый нахальный недоумок!

Как-то я рассказала ей о Дастине, и Фиона, наверное, узнала лохматую шевелюру и круглое, как блин, лицо по фотографии, которую она видела в тот день на полу моей комнаты.

– Так это твой фургон там стоит? Ты припарковался по-уродски!

Дастин смотрел на нее как на сумасшедшую.

– Какого черта…

– Эй, какие-то проблемы? – прогремел Трэвис нарочито грозным и поэтому смешным голосом.

Трэвис был не из храброго десятка, но Дастин этого не знал, поэтому он побледнел, увидев, как на него движется груда мускулов. Мне пришлось очень постараться, чтобы не захохотать.

– Пойдемте, – сказала я мягким голосом, вытаскивая друзей из паба.

Я не видела выражения лица моего бывшего одноклассника, но была уверена, что оно дорогого стоило.

Трэвис сел назад, мы заняли три передних сиденья и поехали обратно. Я остановила пикап перед домом, а затем мы пошли к озеру, где нас ждали остальные.

Перед нашими глазами предстало необъятное пространство: вдали виднелись силуэты зеленых гор, одетых по-летнему, как прекрасные дамы, бирюзовая вода сверкала в солнечном свете, тысячи цветов покрывали долину ароматным пологом. Потрясающий вид.

– А-а-ай! – закричал Томми, потеряв равновесие, и шлепнулся в воду вместе с удочкой.

– О боже! – охнула Карли, бросаясь ему на помощь. – Ты в порядке?

– Один ноль в пользу форели! – поддразнила Сэм, сложив руки конусом.

Трэвис скинул джинсы и, хохоча, тоже сиганул в озеро. А когда Томми вылез на берег, он начал плескать в него водой из ведра. Однако рядом был не только Томми – он случайно окатил и Фиону с головы до ног. От возмущения она открыла рот, по щекам у нее потекла тушь. Она смотрела на Трэвиса, сгорая от убийственного напряжения.

– Ну что ты за идиот! – крикнула она, подняв кулачок. – Сейчас ты у меня получишь! И сразу поумнеешь! Вылезай давай! Чего смеешься? Что в этом, черт возьми, смешного? А, Трэвис?

Она продолжала возмущаться, пока их голоса не приглушили всплески воды.

– А где Мейсон? – спросила я, оглядываясь вокруг.

– Разговаривает по телефону с Джоном, – ответила Сэм, указывая на фигуру вдалеке возле деревьев.

Я смотрела на него и чувствовала, как на душе становится спокойно. Я слушала смех друзей, шум листвы, шорох воды по мелкой гальке. Я слушала диссонансное смешение звуков и задавалась вопросом, а не состоит ли счастье именно из этого – из нюансов и оттенков света и контрастов, хаоса и любви?

Карли накинула плед на плечи Томми. Она смеялась, когда он чихал, его волосы прилипли к голове, как листья салата. Они еще не пара, но уже не просто друзья. Возможно, со временем они оба поймут, что у них особый взгляд друг на друга, причем таким он был с самого начала.

Я поправила кепку и объявила:

– Схожу ненадолго в дом, надо разобраться кое с какими делами.

Карли обернулась.

– Я помогу!

– Нет, не надо, – успокоила я ее. – Оставайся, наслаждайся отдыхом. Лучше проследи за тем, чтобы Томми не сломал удочку.

Заверив всех, что помощь мне не нужна, я вернулась в дом. Проверила колонку, чтобы не было перебоев с горячей водой, принесла еще дров, убрала на кухне и в гостиной. Хозяйственные дела не тяготили меня, наоборот, подняли настроение.

Закончив с этим, я вынула из рюкзака рамку с фотографией и поставила ее над камином, рядом с папиными фотографиями.

Снимок был сделан 21 июня во время празднования восемнадцатилетия Мейсона на пляже: я, он и Джон обнимались на берегу океана. Мне нравилась эта фотография. Между двумя залитыми солнцем загорелыми калифорнийцами я была как снежинка. И все-таки через нас троих тянулась невидимая золотая нить, нас объединяла неведомая сила, заставлявшая наши глаза сиять одинаково ярко.

Мне восемнадцать исполнится зимой. Это будет первый день рождения, который мы отметим вместе, первый из многих других.

Легкий ветерок дул из открытой двери. На крыльце, облокотившись на деревянные перила, стоял Мейсон, рукава его темно-зеленой рубашки были закатаны, ветер нежно трепал его каштановые волосы.

– Что ты здесь делаешь?

Он повернулся и увидел меня в дверях. Каждый раз во встрече наших глаз в душе вспыхивало что-то такое, что никогда не перестанет меня удивлять.

– Тебя жду.

Два простых слова. Кому-то они показались бы банальными, но для меня они были нежнее любой ласки.

– Почему не зашел?

Мейсон промолчал. Он смотрел на меня очень спокойно, и его глаза как будто говорили: «Думал, тебе нужно немного времени для себя».

Я улыбнулась. Мейсон учился понимать меня, уважать мои потребности и желания, даже самые необычные, те, которые мало кто мог понять. Как ни странно, он был очень терпелив.

Я подошла, и, пока он следил за мной взглядом, я несколько минут рассматривала его, наклонив голову.

– Что такое? – шутливым тоном спросил он.

– Ты выше меня, – просто заметила я, пробежав взглядом по его длинным ногам, четко очерченным линиям рук и спины.

Мейсон приподнял бровь, и я провела рукой по его мягким волосам, откидывая их назад. Мы наслаждались молодостью, предвкушали счастливые перемены, взрослели вместе, и это было прекрасно.

– Не завидуй!

Я поджала губы, якобы обидевшись, и он рассмеялся. Мейсон смеялся еще и потому, что я призналась ему, что его могучая фигура поначалу меня страшно раздражала. Еще бы, ведь он дерзко и самодовольно смотрел на меня сверху вниз, нависал надо мной, как птица над букашкой, и мне не раз хотелось хорошенько его пнуть.

– Что сказал Джон? – спросила я, гладя его по руке.

– Передает тебе привет и просит нас быть поаккуратнее.

– Беспокоится из-за того, что мы здесь одни?

– Наверняка, но он рад, что я с тобой. Велел от тебя не отходить.

– Выходит, я в надежных руках, – сказала я и подмигнула.

Мы оба знали, что это значит. Джон больше не врывался в наши комнаты, не бросал на нас настороженные взгляды. Однажды, совсем недавно, он увидел нас в саду: я положила ноги на Мейсона, держа в руках скетчбук и карандаш, Мейсон смеялся, пока я рисовала его портрет. Я заметила Джона. Его взгляд не нуждался в словах. Он не просто привык видеть нас вместе – он был от этого счастлив.

Я почувствовала легкость в груди и переплела свои пальцы с пальцами Мейсона. Он посмотрел мне в глаза, и в моей душе зацвели цветы. Между нами установилось странное сообщничество, выраженное во взглядах, прикосновениях и молчании, наполненных смыслом.

– Хочу тебе кое-что показать, – прошептала я.

На землю уже опускались сумерки. Свет приобрел карамельный оттенок, отчего воздух казался волшебным. Мейсон выпрямился, в его серьезных глазах читалось любопытство, и я медленно потянула его за руку, увлекая за собой.

Я закрыла дверь, взяла холщовую сумку из дровяного сарая и повела Мейсона в сторону леса. Мы довольно долго шли по тропинке между деревьями, пронизанными розовым закатом, погрузившись в звуки природы, пока перед нами не открылась поляна. По земле и по камням стелился мягкий ковер из мха, теплые лучи пробивались сквозь ветви, золотя воздух и сверкающую, как жемчуг, траву, еще влажную от дождя. Мы замерли, очарованные.

– Что мы здесь делаем? – спросил Мейсон, оглядываясь.

Я жестом попросила его подождать, приложила палец к губам. Природа требует от человека терпения и наблюдательности, ее нельзя торопить. Я поняла это со временем, постепенно научившись видеть чудеса, которыми она со мной делилась. Нужно тихо-тихо ждать и вслушиваться в лес.

И вдруг… это произошло.

Мейсон обернулся, услышав хруст. Из-за деревьев появилось громадное молчаливое существо и двинулось по мшистому ковру в нашу сторону.

Я почувствовала, как Мейсон напрягся, но я схватила его за запястье и нежно удержала на месте. Длинные ноги остановились, и лось поднял голову, взметнув вверх огромные рога, залитые светом косых розовых лучей, отчего этот гигант казался еще более величественным.

Он потянул ноздрями воздух, и я представила, каково это – увидеть его впервые, ощутить его присутствие рядом с собой.

Мейсон показал мне свой мир, теперь мне хотелось показать ему свой.

– Он приходит сюда уже много лет, – прошептала я, чтобы не напугать лося, – на закате.

Лось – воплощение первозданной силы природы – двигался медленно.

– Олени слишком пугливые, чтобы приближаться к людям, но лоси…

Великан повернул к нам морду.

Я неторопливо сняла с плеча холщовую сумку, полную зерна, и положила ее на землю открытой. Лось медленно двинулся к нам, и Мейсон обернулся.

– Что ты делаешь?

– Отступи на шаг, – попросила я.

Важно, чтобы лось не чувствовал угрозы. Мейсон должен осознать необычность ситуации, но прежде всего я давала ему понять, что за всеми моими действиями стоит опыт.

– Мы к ним не приближаемся, – объяснила я тихим голосом, – никогда. Мы даем им возможность уйти и отступаем, когда с ними сталкиваемся. Они очень мощные, и в случае опасности могут стать агрессивными. Вот почему важно уважать их пространство.

Лось подошел ко мне, чуть опустив морду.

– Однажды зимой много лет назад мы с папой нашли его маленького на этой поляне. Его ранили браконьеры. Мы вызвали службу спасения животных, его вылечили, а когда выпустили обратно в лес, он стал сюда приходить каждый божий день.

Лось осторожно подошел и понюхал меня. Я тихо вздохнула и замерла, чтобы он понял, что мы не представляем угрозы. Он знал меня уже много лет, и это единственная причина, по которой я позволила ему приблизиться. Затем лось сунул морду в сумку. Это был взрослый самец ростом более двух метров.

– Вот почему я так люблю свою кепку, – сказала я с нежностью, – папа подарил мне ее после первой встречи с этим красавцем.

Мейсон молча слушал, наблюдая за животным. Я тайком рассматривала его лицо, пытаясь угадать, о чем он думает.

– Не представлял, что они такие большие, – прошептал калифорниец.

Оттого что Мейсон был здесь, в месте, которое знали только мы с папой, во мне пробудилось какое-то очень глубокое и безграничное чувство.

– Дай мне руку.

– Что? – спросил он, и в его голосе я уловила напряжение.

Я сдержала улыбку. Он боялся?

– Сделай это, – сказала я тихо.

Мейсон пристально посмотрел на меня, совершенно не склонный слушаться. Мне пришлось дотронуться до его запястья и найти пальцами его пальцы.

– Доверься мне.

Я медленно потянула его за руку и размеренными шагами приблизилась к животному. Лось продолжал есть. Плавно, без резких движений я подняла руку Мейсона и поднесла ее к его бархатистым рогам.

Я почувствовала, как его застывшие пальцы смягчились и медленно расправились. Мейсон стоял неподвижно, в то время как под кончиками его пальцев происходило маленькое чудо. Я держала свою руку на его руке, касавшейся мягкого, теплого пуха, чувствующей, как это огромное существо колышется, живет и дышит.

В следующий момент Мейсон улыбнулся, потом повернулся и посмотрел на меня, и радость вспыхнула в моем сердце. Меня наполнило яркое и сильное чувство.

Я всегда мечтала увидеть Мейсона в своем мире. Хотела, чтобы он полюбил то, что любила я, чтобы тоже посмотрел на эту красоту.

Я боялась, что этого не случится, но нет – вот оно, мгновение, украденное у времени, в двух взглядах, сияющих в сумерках.

Мы вместе сейчас переживали сокровенное чувство – любовь к моей земле. И не существовало более проникновенного способа почувствовать себя любимыми.

Я не знала, что готовило нам будущее. Не знала, какие трудности встанут на нашем пути и с чем нам придется столкнуться. Но я знала, что мы со всем справимся вместе, наполненные мечтами и надеждами.

Просто оставаясь самими собой.

Мы вернулись к озеру, когда стемнело. Менди и все остальные встретили нас овациями. Ребята уже разложили на траве пледы и подушки. Ночь открыла для нас свой магический театр: звезды рассыпались по темному небосводу, словно алмазы.

Мы с Мейсоном лежали в кузове пикапа, вдыхая аромат ночных цветов и глядя на небо, которое я когда-то полюбила на всю жизнь.

В этой полной счастья тишине я закрыла глаза и подумала, что сейчас у меня есть абсолютно все и большего мне не надо.

– Я тебя люблю.

Еле слышный шепот.

Я медленно открыла глаза и повернула голову. Профиль Мейсона, озаренный тусклым светом звезд, был обращен вверх. Он так долго смотрел в небо, что на мгновение я подумала, что ослышалась.

– Что? – пробормотала я.

Его пальцы нащупали мою ладонь. Когда он повернулся, его темные, удивительные глаза были единственным источником света для моей души. Я смотрела, как они светятся в темноте, и прочитала в них слова, которые давно мечтала услышать.

– Я увидел тебя сердцем, – пробормотал он, – теперь ты не можешь уйти.

Мейсон прикоснулся губами к моей руке. Он поцеловал ее уверенно и нежно, с чувством, от которого, кажется, даже задрожала земля.

Глаза защипало. Звезды исчезли в тумане слез, и я… я улыбнулась.

Я улыбнулась всей душой, покрытой трещинками и вмещающей столько странностей. Я улыбнулась, наполненная любовью, которую получила от дорогих мне людей.

И возможно, именно это и есть чувство жизни – чудо под названием надежда.

Я погладила Мейсона по лицу. Он встревожился, увидев мои слезы, но я дала ему понять, что волноваться не стоит. Это просто мое снежное сердце растаяло ради него.

Мы выросли, не зная друг друга, но будем вместе взрослеть – неторопливо, в своем ритме и темпе. И никогда не остановимся.

Каждое мгновение каждого дня нашей новой жизни мы, упорные и неугомонные, будем это делать так, как падает снег.

Слова благодарности

Ну вот мы и добрались до финала…

Когда несколько лет назад в моем компьютере родилась история Айви и Мейсона, я не думала, что однажды буду писать эти строки.

Те, кто следит за моим творчеством, знают, что «Так, как падает снег» – первый написанный мною роман. Эта книга вышла после «Творца слез», но в ней звучит голос более молодой девушки, которая смеется с другой беззаботностью, плачет, а потом снова улыбается так, как свойственно плакать и смеяться одной лишь юности.

В моей манере рассказывать истории с тех пор многое изменилось, однако взаимоотношения и происхождение этих героев привели меня к решению ничего не менять, оставить все как есть, разве что попытаться полнее раскрыть сюжетный потенциал книги. Я стремилась сохранить ее искренность, выразить через мироощущение замкнутой и молчаливой семнадцатилетней девушки, у которой в душе так много всего.

Хочу поблагодарить моего редактора Иларию Креши, которая день и ночь работала над этим проектом и была рядом на протяжении всего путешествия. Ее постоянная поддержка бесценна.

И снова благодарю Франческу и Марко за публикацию романа, за то, что они сопровождали меня на всех этапах пути, оказывая поддержку.

Я благодарю моих дорогих подруг, моих единомышленниц, шедших со мной рука об руку, кто тихо и терпеливо, как луна, а кто ярко, как солнце. Благодарю всю свою семью, особенно отца, который передал мне любовь к природе и незагрязненным пространствам со всей их красотой, видной тем, кто умеет смотреть.

Думаете, я про кого-то забыла?

Нет, ни в коем случае…

Я всегда оставляю своих читателей на конец, как лакомый кусочек десерта, который откладываю в сторонку, чтобы потом оценить его по достоинству.

Я обращаюсь ко всем читателям, как к новым, так и к старым. Обращаюсь к тем, кто уже давно прочитал эту историю, и к тем, кто открыл ее для себя впервые.

К тем, кто познакомился со мной благодаря светлым, как лед, глазам Айви, и к тем, кто узнал меня, заглянув в жемчужные глаза Ники.

Я обращаюсь ко всем вам и благодарю за теплое отношение ко мне и моим героям в течение всех этих лет.

Я ни на миг не переставала ощущать вашу любовь и поддержку, особенно в трудные моменты неуверенности и неопределенности.

Надеюсь, я смогла донести до вас идею о том, что страдать – это нормально. Плакать – это так же нормально, как и дышать. Я всегда считала, что сила заключается не в физической мощи, а в том, чтобы каждый день принимать маленькие и большие сражения.

Тогда давайте попробуем!

Поборемся, подышим, поплачем, а потом снова посмеемся.

Посмотрим на мир сердцем. Оно сделано из снега, но, если ему позволить, оно растает.

Мы совершаем ошибки и спотыкаемся – и это нормально. Никто не говорил, что будет легко.

Главное – не останавливаться. Продолжим путь маленькими шагами. И будем двигаться вперед непреклонно – так, как падает снег, потому что, даже если кажется, что все восстало против нас, всегда есть что-то, ради чего стоит побороться.

Если подснежнику цвета слоновой кости это удается, почему не получится у нас?

Спасибо!

Примечания

1

От англ. Poison Ivy («Ядовитый Плющ») – имя героини комикса.

2

От англ. ivory – здесь: цвет слоновой кости.

3

Со мной (лат.).

4

«Зона 51» (англ.: Area 51) – общепринятое название строго засекреченного объекта Военно-воздушных сил США в штате Невада.

5

Hiraeth – слово из валлийского языка, означающее ностальгию в широком смысле: тоска по дому, времени, эпохе или человеку и даже по тому, чего, возможно, больше не существует.

6

Фресно – город в Калифорнии.

Content

Эрин Дум
Заклинатель снега

Пролог

Глава 1 Канадка

Глава 2 Там, где нет тебя

Глава 3 Компромисс

Глава 4 Невыносимое сосуществование

Глава 5 Вечеринка

Глава 6 Туз в рукаве

Глава 7 О чем не говорят глаза

Глава 8 Под кожей

Глава 9 На прицеле

Глава 10 Пляж

Глава 11 Черный хаос

Глава 12 Прочь с глаз

Глава 13 Победители и побежденные

Глава 14 Цвет слоновой кости

Глава 15 Будь стойкой

Глава 16 В ответ на «Почему?»

Глава 17 Кукла

Глава 18 Mecum

Глава 19 Вторжение

Глава 20 Охота

Глава 21 «Тартар»

Глава 22 Так, как падает снег

Глава 23 Из плоти и ветра

Глава 24 Hiraeth

Глава 25 Со мной навсегда

Глава 26 Рисунок судьбы

Глава 27 С самого начала

Эпилог

Слова благодарности

Примечания