Кирилл Барский

Вы не подскажете дорогу к сердцу?

© К. Барский, текст, иллюстрации, 2023

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», оформление, 2023

Все права защищены.

* * *

Кирилл Михайлович Барский (род. в 1964 г.) – выпускник МГИМО, с 1989 года служит в Министерстве иностранных дел, более десяти лет посвятил работе устного переводчика китайского языка, участвуя в российско-китайских переговорах на высшем уровне. Работал в посольстве нашей страны в Китае, в Постоянном представительстве России при ООН в Нью-Йорке, в российской дипмиссии в Индонезии. В течение нескольких лет был Послом по особым поручениям МИД России, Послом России в Таиланде, занимал пост Специального представителя Президента РФ по делам Шанхайской организации сотрудничества. Имеет ранг Чрезвычайного и Полномочного Посла. Кирилл Барский – кандидат исторических наук, его перу принадлежат многочисленные статьи о культуре, внутренней и внешней политике Поднебесной.

Значительное место в деятельности Кирилла Барского отведено литературному творчеству и искусству графики. В разные годы выходили сборники его рассказов и стихов «Душистые горы», «Хрустальные воды» и «Бумажные цветы», совсем недавно был выпущен альбом «Иероглифы в образах». Автор надеется, что его новая книга станет для читателя «компасом, который поможет найти дорогу к сердцу».

Предисловие

«Вы не подскажете, как мне найти дорогу к сердцу?» Какой странный вопрос! Особенно если представить себе, что с этим вопросом человек обращается к встретившимся ему незнакомым людям.

Но разве не так мы живем? Меняя места проживания и работы, пытаемся понять, в каком обществе, в каком коллективе сердцу становится спокойно, где от отношений между людьми на душе уют. В результате длительных поисков обретаем круг друзей, с которыми хорошо. Настойчиво разыскиваем среди тысяч окружающих родственную душу – своего мужчину или одну-единственную любимую.

Разумеется, мы не ищем дорогу к сердцу в буквальном смысле, не вопрошаем вслух. Но думаем ведь! Беседуем сами с собой. Улавливаем флюиды. Полагаемся на интуицию. Как осьминог щупальцами, органами чувств прокладываем путь к сердцу другого человека.

Об этом – рассказы, очерки, размышления, путевые заметки, сказки и стихи в новом литературном сборнике Кирилла Барского. Они о любви, о дружбе, о вере в чудо, о добрых делах и о хороших людях. О трудностях, с которыми сталкивается человек, и о том, как их преодолевать. О смысле жизни. Герои автора тоже ищут, находят, теряют и снова находят, борются, терпят поражения, но в конце концов побеждают.

Быть может, эта проза и эти стихи станут для читателя компасом, который поможет найти дорогу к сердцу.

Дорога петляет по Руси

У бабушки в деревне

Летнее утро. Село Лемешки. Отдергиваю занавеску. За маленьким окошком деревянного дома – освещенная солнцем церковь. Она наполовину развалилась, колокольня стоит без шпиля. Бабушка говорит, что церковь наша была построена помещиком Степаном Феофилатьевым в стародавние времена, еще при Петре Первом. Наверное, развалилась она как раз из-за того, что такая старая. Это моя версия. Мне восемь лет.

Обзор мне закрывают листья разросшейся в палисаднике сирени. Сегодня они висят неподвижно, и это важнее всего. Значит, будет хороший жаркий день, и можно бежать на речку купаться. Надо скорее вставать!

Бабушка уже на ногах. Ведь бабушкино утро начинается в пять утра. Надо воду с колодца принести. Переловить в кухне мух (их почему-то всегда очень много!). Накормить кур (их десять, я знаю каждую в лицо). Растопить печку, поставить печься пироги с мясом и гречневую кашу в чугунке, сверху на плиту – щи в кастрюле. Накопать в огороде картошки, прополоть грядки, снять поспевшие огурцы, подвязать помидоры, а в саду – собрать в бидон малину и черную смородину, да еще яблоки упавшие подобрать.

Мне трудно себе представить, что посередине нашего сада когда-то стоял деревянный сруб – баня, а рядом с ней большой дощатый сарай. Что под сараем был глубокий – в два человеческих роста! – просторный подпол, куда спускались по крутой лестнице. А рядом, по рассказам бабушки, находился ле́дник – ударение мне было велено ставить на первый слог. Это, оказывается, наполненный льдом погреб. Такой хитрый холодильник, который изобрели еще тогда, когда люди не знали, что такое электричество. Зимой мужики с пацанами запрягали в сани лошадь, ехали на Клязьму, выпиливали из панциря замерзшей реки огромные ледяные глыбы, везли домой и укладывали внутрь ледника. А потом хранили всё, что могло испортиться. Я был поражен: лед не таял в этой «морозилке» до самого лета!

* * *

Бабушка зовет завтракать. Печка истоплена, пироги испеклись. Ура! Есть среди них мои любимые «пустые» – со сливочным маслом и сахарным песком внутри, мое главное лакомство. Обнимаю и целую бабушку: «Вот, баушка, спасибо!!!»

Пьем чай. На чашке написано «Боголюбово». К чаю на столе – малиновое и клубничное варенье из чулана. Кажется, что в чулане у бабушки – неисчерпаемые запасы заготовленных в прежние годы банок с компотами, вареньями и соленьями. Привычка запасать продукты – из голодных лет.

Про голод и про холод бабушка рассказывает часто. Вспоминает об этом постоянно, особенно за едой. Как-то естественно, чуть помрачнев, переходит на эту тему снова и снова.

– Голод свирепствовал во время войны, Кирюшенька, но хуже всего было после войны. Когда съели всё, что было припасено, стали отправлять детей в поле собирать зерна ржи и пшеницы, оставшиеся после уборки урожая. Делали хлеб.

– Сами?

– Да, сами мололи зерна и из муки хлеб пекли. Хлеб получался плохой, часто во рту оказывались солома и ость, она больно кололась.

– А что такое ость?

– Это у пшеницы такие щетинки на колоске, видел? Длинные, жесткие. Сходим в поле, я тебе покажу… Но зато удавалось хоть как-то накормить детей и не помереть самим. Это осенью. А зимой и весной совсем тяжко. Пойдем выкапывать из земли картошку, а картошка-то полугнилая. Варили картофельные очистки, остатки вялой капусты. Летом еще хорошо, можно было что-то выращивать в подсобном хозяйстве, ходить в лес по грибы да по ягоды. А весной вот голодали…

Бабушка вздыхает. Я, никогда не знавший, что значит «голодать» или «недоедать», слушаю, удивляюсь. Мотаю на ус, но понять не могу.

Только мы закончим завтракать, как от калитки почтальонша кричит:

– Григорьевна, ты, чай, дома? Али в огороде?

Почтальонша – худая женщина с быстрыми движениями и «окающим» говором – приносит письма и газету «Сельская жизнь». Бабушка выходит в палисадник и долго с ней о чем-то беседует.

Письмоносец в деревне – важный человек. Почтальоны разносят не только газеты-журналы, письма-телеграммы, но еще и доставляют старикам пенсию. Поэтому в определенные дни их ждут с особым нетерпением и встречают с особой радостью. А еще почтальон приносит устные новости.

Пришло письмо от брата Володи из Куйбышева. А может быть от племянника Миши из Горького. Бабушка садится на стул и читает письмо вслух. Читает и вспоминает. Бабушка была тогда еще не Барская, а Зиновьева, и жили они на другом конце села. Семья у Зиновьевых была большая, и хозяйство у ее отца, Григория Ивановича, тоже было большое: пасека, фруктовый сад, за кладбищем – гумно.

– Баушка, а что такое гумно?

– Это сарай такой большой, где хлеб хранили. Там же молотили зерно: снопы обивали об огромное бревно, зернышки с них и осыпались. А мы, девчонки, играли – на бревно это босиком запрыгивали, кто от одного конца до другого пройдет по бревну и не свалится. А бревно-то скользкое…

Сено в гумне тоже хранили. Но сначала сено надо было скосить, а пшеницу – сжать.

– Комбайнами, как в колхозе?

– Нет, Кирюшенька, не было тогда ни комбайнов, ни тракторов, ни колхозов. Это же до революции было. Жали серпами, а косили косами. Я тоже жала, иной раз по ноге серпом заденешь – кровь, больно. Серп острый.

– Так ты же говорила, что Григорий Иванович медом торговал? Значит, он был богатым? Зачем тогда самим хлеб убирать?

– У папы все работали – и дети тоже.

– А ты косить ходила?

– Ходила. Но косить – это всё-таки дело мужское. Тут сила нужна. Выйдут мужики в луга и косят. А девушки сено граблями сгребают и скирдуют. Потом опять раскидываем. Сено за пару недель на солнце высохнет, мы его на телеги и в гумно, а там – вилами на сеновал.

– Я тоже хочу косить. Научишь?

– Вот папа твой в отпуск приедет, он и научит. Миша ведь у меня всё умеет: и косить, и мастерить, и корзины плести.

В палисадник заваливает ватага друзей: «Айда купаться!»

– Баушка, можно мы с мальчишками на речку?

– Только далеко не заплывай! И с высокого берега не ныряй! Слышишь?

Я уже не слышу. Мы уже несемся на великах через луга, а впереди над морем зелени маяком высится величественная церковь Покрова и серебристой змейкой сверкает Нерль.

* * *

Обед. Бабушка не строгая, добрая, но распорядок дня у нее железный. «Контрольное время – два и семь». Это означает, что где бы я ни находился и какой бы увлекательной ни была игра, ровно в 14.00 я должен вернуться домой пообедать. Это отличает меня от остальных сверстников, которые, как мне кажется, пользуются неограниченной свободой. Но я уже начинаю понимать, что это не так, потому что то и дело слышу: «Я сейчас не могу выйти – надо сено на задах ворошить…», «Мы всей семьей до обеда в саду вишню обрываем…». Но и к моему графику ребята относятся с пониманием: все знают, что моя бабушка когда-то была учительницей.

А началось всё в середине 20-х годов. После окончания Владимирского педагогического училища бабушка была по распределению направлена на работу в дальнее село Брутово – сейчас оно относится к Суздальскому району. Преподавала она в младших классах. За тридцать километров пешком ходила – утром туда, вечером обратно. Рассказывала мне: иногда погода ненастная, да и сил уже нет – так останавливалась на ночлег во Владимире у брата Кости, ему как раз после революции выделили две комнаты в подвале Успенского собора.

А в 30-е бабушка добилась перевода на работу поближе к дому и стала учительствовать в родном селе Лемешки, где освободилось место в начальной школе.

– Снова и снова мне снится этот сон, – говорит бабушка. – Будто из Владимирского облоно приезжает проверяющий в нашу школу и сразу ко мне в класс. Мне велено проводить показательный урок. А я не подготовилась! В ужасе просыпаюсь и понимаю, что это всё не наяву.

Бабушка качает головой. Задумчиво смотрит куда-то вдаль, словно пытаясь что-то разглядеть сквозь матовое стекло времени. Морщинка на лбу становится глубже обычного…

Потом напряженное выражение лица исчезает, и на губах появляется улыбка.

– Вот видишь, Кирюшенька! И учителя тоже иногда должны сдавать экзамены!

Сколько раз жизнь экзаменовала мою Анну Григорьевну!

* * *

Бабушка просит меня сходить с ней на ручей прополоскать белье. Я не в восторге – у меня куча дел, свои мальчишеские игры и планы. Но я понимаю, что бабушке надо помогать. Кроме того, поход на ручей – это тоже приключение, и там меня ждет какая-то интересная игра, которую я придумываю сам.

Мы ставим тяжеленную корзину с постиранным постельным бельем на багажник моего зеленого «Орленка». Я толкаю велик, управляя рулем, а бабушка идет сзади, придерживая поклажу. Ручей находится на Нижней улице, за железной дорогой. Идем «под горку», и от меня зависит, чтобы колеса велосипеда не неслись слишком быстро: что есть мочи придерживаю свою технику, не даю ей разогнаться.

Мне не скучно, потому что по пути бабушка мне что-то рассказывает, развлекает всякими историями. Многие из них запомнились. Да и как тут не запомнишь? Особенно про лемешенскую школу во время войны.

– Трудно было в войну, – рассказывает бабушка. – Главная забота – не как выучить детей, а как их не простудить. Как школу протопить. Где и как добыть дрова. В классе холодно, ученики сидят за партами в телогрейках, шапках и варежках. Чернила в чернильницах замерзают. Тетрадок нет: ребята пишут диктанты и решают примеры на полях старых газет. Но занятия в школе не прекращались ни на один день. Только на каникулы.

Пока я играю в морских разбойников, бабушка полощет огромные пододеяльники и простыни в студеной проточной воде. Только иногда подзывает меня, чтобы я помог ей сложить белые паруса моего пиратского брига обратно в корзину.

Едем домой. Теперь на меня возложена еще более важная миссия – велосипед с корзиной на багажнике надо толкать в гору. Но вот мы наконец-то и дома. Я, понятное дело, моментально убегаю к друзьям, а у бабушки еще много дел: надо белье развесить, ужин приготовить, и хорошо бы до темноты успеть на кладбище сходить, прибраться на могилке дедушки Сережи. Его уже тридцать лет как нет.

* * *

Вечереет. Солнце медленно краснеет и садится куда-то за село Добрынское. После девяти пастух погонит с лугов стадо. Я люблю это зрелище и никогда его не пропускаю. Забираюсь на развалины старой церкви и оттуда наблюдаю. Сначала издалека доносится мычание коров и блеяние овец – они чувствуют дом и радуются скорому возвращению в стойло. Затем в конце Верхней улицы показываются могучие животные и идут в моем направлении. Стадо большое, голов пятьдесят, не меньше. Хозяйки встречают своих буренок у ворот.

Особый объект любования – бородатый пастух. Ищу пастуха глазами среди его рогатых подопечных. В длинном зипуне, в стоптанных кирзачах, с перекинутым через плечо кнутом, бесконечный хвост которого волочится по пыльной траве. Зависть всех деревенских мальчишек.

Хоровое мычание наполняет обычно молчаливые сельские улицы. Мне нравится слушать эту забавную перекличку, которую устраивают люди и животные. Старушки выкликивают своих:

– Зорька! Зорька! А ну давай домой!

– Березка! Березка! Хорошая моя, ну всё, нагулялась, пошли спать.

И коровы отвечают им добродушными вздохами. Многие безошибочно следуют знакомым маршрутом и без лишних напоминаний отправляются прямиком в хлев.

Но вот скотина разошлась по домам, и всё снова стихает. Тишина летнего вечера в деревне – это что-то необыкновенное! В воздухе покой, и на душе тоже.

Берем два эмалированных бидона и неспешно идем с бабушкой за парным молоком. Хозяйка, у которой мы покупаем молоко, наперед знает, кто к ней придет, в котором часу, сколько молока возьмет. А покупатели – почти всегда одни и те же – наперед знают, что цена за литр молока сегодня будет такая же, как вчера. Так устроен этот, на первый взгляд, примитивный копеечный бизнес, за которым стоит огромный труд.

С бабушкой все здороваются, останавливаются, заговаривают. Чувствуется, что для односельчан она – человек какой-то особенный, меня прямо-таки распирает от гордости. Еще бы: половина деревни – бывшие бабушкины ученики. И теперь кто ей яблок из своего сада принесет, кто предложит бесплатно дрова поколоть. А кто просто доброе слово скажет…

* * *

Я засыпаю в доме самым последним. Давно уже спит намаявшаяся за день бабушка. Безмятежно дрыхнет у нее в ногах кот Рыжик. Десятый сон видит примостившаяся возле печки трехцветная кошка Магатка. Спят куры в курятнике. Поскрипывает-похрапывает старый деревянный дом.

Я лежу на большой кровати, утопая в доисторической пуховой перине. Я думаю о завтрашнем дне, мне интересно представлять, каким он будет, когда наступит, чтобы с головой броситься в него, в этот непременно счастливый новый день. Мне интересно жить. И оттого, что наш дом стоит прямо рядом с деревенским кладбищем, мне совсем не страшно.

О сегодняшних бабушкиных рассказах я тоже вспоминаю, но в моем сознании они пока не занимают слишком большого места. Мне спокойно и хорошо. Мягкая тяжесть огромного одеяла постепенно увлекает меня в царство Морфея, где уставшего от беготни и обилия впечатлений отрока уже ждут увлекательные мальчишеские сны.

Деревня с высоты детского полета

В растворе июльского зноя

Деревня размякла, как мозг,

Ажурное царство резное,

Бревенчатых изб симбиоз.

На страже стоит колокольня —

Села островерхий маяк,

А рядышком дремлет спокойно

Старушка-церквушка моя.

Покой нарушая бестактно

Садовых заборов глухих,

Ворчит на окраине трактор

И песни поют петухи.

Окрестности – как на ладони.

Видать далеко-далеко!

Несет в трехлитровом бидоне

Хозяйка домой молоко.

Мелькнет у колодца рубаха,

О цепь громыхает ведро.

На звук отзовется собака,

Хозяина чуя нутром.

Мальчишки собрались на речку,

В руках надувные круги.

Соседи с утра топят печку —

Затеяли печь пироги.

Застыв в карауле почетном,

Шары золотые цветут.

С цветами две женщины в черном

На кладбище молча идут.

Хорош урожай в огороде,

Огурчиков россыпь густа.

И бабушка – вечно в работе —

Малину срывает с куста.

Котяра по имени Рыжик

Крадется заросшей тропой,

А я восседаю на крыше,

Обнявшись с кирпичной трубой.

Целую, Серж

(письма влюбленного деда)

Несмотря на все невзгоды, выпавшие на долю этой семьи, – бедность, тяжелый труд, война, послевоенные лишения – бабушке каким-то чудом удалось сохранить письма своего Сережи, Сергея Михайловича Барского.

Молодой мой дед, простой парень, душа шумных юношеских компаний, заводила и остряк, любитель выпить, деревенский балагур, в душе он был настоящим поэтом. Это очень странно – в посланиях к бабушке Сергей, не имевший высшего образования, изъяснялся, как истинный аристократ, демонстрируя прекрасное знание русского языка, начитанность и недюжинный литературный талант.

У деда был невероятно красивый почерк. Но когда он писал, пытаясь угнаться за своим порывистым сердцем, или когда его обуревал гнев, буквы срывались в галоп, и изящество вязи мгновенно исчезало. «…Всё из-за моего бешенства и неуравновешенности…»

А письма своей возлюбленной он подписывал щеголевато, на французский манер – «Серж».

Они поженились в 1928 году. Сержу было 24, а его избраннице – 22. В октябре 1929-го у них родилась Рая, а через пять лет – Миша, мой отец.

Но до этого, судя по переписке, Серж и Аня несколько лет встречались. Бурный роман сопровождался счастливыми свиданиями и горестными расставаниями. Сколько страсти, нежности и сколько ревности, ярости вырывается из потускневших от времени, написанных пером синих чернильных строчек!

«Ведь вот, Анёк, теперь мне кажется, что это письмо совершенно не следовало бы посылать. Столько желчи в нем, что я боюсь за тебя и за твое настроение. Ну, пусть будет, что будет. Я пишу то, что переживаю, но на самом деле думаю, что лучше, не скрывая, открытыми глазами смотреть на мир. Надеюсь, что ты и я уверились друг в друге, остальное неважно.

А всё-таки больно, больно в груди. Не знаю, что и делать. Сердце щемит. Жалко, что кроме тебя некому рассеять эту боль, а ты далеко.

Ну прости меня за это письмо, в дальнейшем исправлюсь.

Твой Серж» (9 марта 1927 года)

«Докуриваю вторую пачку и кончаю, уж три часа.»

«Кажется, 2 мая, часов двенадцать или два ночи. Москва – это уж наверняка. Целую несчетно раз. Засим твой Серж»

Клялся любимой, что не будет поддавать, что перестал ходить в компании друзей-собутыльников.

«Я уж давно на них на всех рукой махнул. Деньги в кармане целее. Да и вина не столько выпьешь (кстати, с Рождества ничего не вкушал. Наверно, до Масленицы продержусь).

Целую, Серж» (19 февраля 1927 года)

«Здорово, родная! Добрый день, Анёк! Анюша, дорогая роднуленька, чего же ты молчишь столько времени? Уж не видно что-то таких ласковых названий, как “солнышко мое красное”, “сокол мой ясный”…

Ах, как хочется видеть тебя, созерцать твою фигуру и знать, что вот хоть одна меня любит так, как и я ее! Хоть одна думает в унисон со мною…

Не бойся: соперниц нет и не будет…

И уж не знаю, как дождусь твоего прихода. Думаю, что не вытерплю. Приеду на следующее воскресенье. Хоть на денек, да чтоб увидать тебя. Пиши скорее согласие, а не получу, так и без него приеду. Ругайся, как хочешь.

Твой Серж. Пока целую заочно.» (29 января 1928 года)

В своих письмах к Анечке Зиновьевой Сергей Михалыч Барский вывел магическую «математическую» формулу: А. З. + С. Б. = А. Б. и С. Б.

«Не мучь меня, А. З. Неизмеримо больше мучаешь меня ты.

Ну а теперь – теперь до свидания, моя несбывшаяся надежда, моя единственная в жизни мечта. Не забывай, что моей формулой до сих пор еще является: АЗ + СБ =АБ и СБ.»

«Сколько раз тебя поцеловать? Ну хоть до каникул раз… 1.000.000.000. Довольно? Или мало?

Ну, пиши, и будь здорова. Моя прежняя формула изобличает мое постоянство.

Серж Б.

+

Аня Б.-З.

—–

С., А., Б.»

(27 декабря 1927 года)

«Я не знал и не видал еще подлинной чистоты. Кругом ощущал только грязь, распущенность, преобладание физических отношений над высшими понятиями и желаниями. Только ты можешь дать мне образец подлинной, незапятнанной и незахватанной чистоты. Ведь так хочется вылезти из этой житейской трясины и получить желаемый идеал, преклониться перед ним, обоготворить его. Пусть это называется на теперешнем языке мещанством, пусть это будет идеализм. Но всё-таки мы еще люди, а людям вообще свойственно стремиться к чему-то высшему, недосягаемому. Иначе люди назывались бы не людьми, а просто двуногими млекопитающими. Отрицать наличие такого желания – значит отрицать духовный мир человека. И вот в тебе я нашел этот идеал…» (февраль или март 1927 года)

«А еще бы ты лучше побывала в Лемешке. Благодать-то какая у нас пошла! Пташки мелкие поют, соловьи все голоса покрывают. Так теплым тихим вечером, под рокот ручья (знаешь, там, около казармы?) и под урчанье лягушек (еще не квакают – грому не было) так, знаешь, приятно посидеть и подумать. Словно кто душу боговым маслом мажет…

Ты знаешь, никак должно не дождусь тебя. Истомился весь. Прямо аж не вытерпеть. Ты уж скорее поворачивайся!

Целую тебя несчетное количество раз. А приеду, тогда добавлю натурой. Серж» (14 мая 1928 года)

«Вчера вечером, перед сном, на балкон к нам залетела маленькая птичка вроде соловья и забилась под мою кровать. Я был так лирически настроен, что подумал: уж не твоя ли тоска прилетела ко мне на крыльях и забилась в уголок, уж не ты ли думаешь обо мне так крепко, что получила способность посылать весть о себе за тысячи верст?»

* * *

Простой парнишка, крестьянский сын, владимирский самородок. Магнетически привлекательный, небольшого роста красавец, знатный кавалер, подбоченившийся пижон с папиросой в уголке рта смотрит на меня с редких пожелтевших карточек. Самоучка, мечтатель, поэтическая душа, доморощенный певец русских просторов, живший в тяжелейшие годы войн, революций, голода, смены вех и ориентиров, но веривший в новую жизнь и строивший ее. Серж – это дед мой, который никогда не был старым.

Он умер молодым, и именно таким его запомнили фотографии и письма. Он сильно болел, и болезнь его одолела. Было это зимой.

Жил он шумно, а умер тихо. И гроб три дня тихо стоял на обеденном столе посреди комнаты в маленьком деревенском доме. И похороны были холодными и тихими.

Теперь над его могилой растет жасмин, и весной воздух вокруг напоен пьянящим ароматом цветов. А рядом его Анечка, пережившая своего Сержа на долгих 45 лет.

«Аня, дорогая, ты знаешь, – писал больной туберкулезом Сергей Михалыч в сентябре 1936 года из Алупки, из санатория ВЦСПС, – почему-то теперешняя наша переписка напоминает время нашей молодости, когда мы с тобой также подолгу не виделись и когда ты называла меня “солнышком”. Я чувствую, что как мне, так и тебе солнце светит вовсю только тогда, когда мы вместе. А ведь этого-то мы и не замечали и узнали только сейчас как следует. Так пусть эта зарядка останется в нашей памяти долго-долго…»

Без пять одиннадцать

«Без пять одиннадцать» – так ответят вам на владимирщине, если вы спросите у коренного жителя, который час.

А восемь веков тому назад в этих же самых местах говорили совсем по-другому.

– Яко ж доброзрачен храм сей еси! – воскликнул князь Андрей [1], глядя с высокого берега Клязьмы на восхитительную церковь Покрова, построенную по его приказу посреди простиравшихся внизу заливных лугов. – Поистине велик Богъ крестеянескъ, и чюдна, Господи, дела твоя! Благословен Иисус Христос, иже възлюбиша Русьскую землю и просветиша ю крещеньем святым! Несть бо на земли такаго вида ли благолепия такоя [2].

Помолчав немного, он тяжело вздохнул:

– Упокой, Господи, душу раба твоего Изяслава Андреевича [3].

С этими словами князь медленно и чинно наложил на себя крестное знамение. Стоявшие за его спиной бояре тоже начали боязливо креститься.

– Когда Серебряные ворота [4] достроены будут? – строго спросил князь, обращаясь к боярину Кучке, который не отходил от сюзерена ни на шаг и подобострастно заглядывал ему в глаза. – Уже третий год пошел, как я камень краеугольный заложил.

– К Покрову закончим, истинный крест, закончим.

– Чтобы к Всемилостивому Спасу [5] всё готово было. Слышишь?

– Будет, будет готово, воля твоя, государь.

– А что в Москве? Как крепость строится? Какие из Суздаля вести? Когда Рождественскую церковь в порядок приведешь?

– Приведу, великий князь, скоро приведу.

– А еще давно хотел спросить я тебя, боярин. Из какого камушка белого ты себе такие палаты выстроил, а? Уж не от владимирских ли храмов камень использовал?

– Что ты, князь, что ты! Упаси Господи! На свои деньги купил, на свои. Мастеров владимирских пригласил, это да. Но за работу с ними рассчитался до последней ногаты [6], всё честь по чести.

– То-то же! Ты смотри у меня, Петр Степанович, на дыбу вздерну, хоть ты мне и шурин. Я твою натуру вороватую насквозь вижу.

– Обижаешь, великий князь, никогда за мной ничего такого не водилось. Верой и правдой тебе служу.

– Верой и правдой, говоришь? А зодчие вон ропщут: камень, песок не вовремя подвозят, яиц не хватает [7].

– Заминка вышла, государь. Чужеземец, которого ты строительством управлять призвал, что-то дьяку думному молвил, а он, дурак, не разобрался. Но я всё исправлю, не вели казнить, всё исправлю.

– Ко мне послы половецкие, гости киевские челом бить просятся, а ты, сказывают, не пускаешь, мзду с них требуешь.

– Так это, княже, для твоего же блага. Покой твой охраняю, не позволяю тебя попусту от дела отрывать.

– Ты это дело брось, Петр, не вздумай впредь своевольничать. Дружина моя жалуется, плохо, мол, кормишь-поишь. Митрополит давеча приходил, спрашивает, почему княжеская десятина церкви исправно не перечисляется. Торговый люд недоволен, налог незаконный берешь. Купцам приезжим не даешь без платы ладьи свои разгружать.

– Наветы это всё, великий князь, это недруги на меня наговаривают.

– Гнать вас всех в шею надо, казнокрады ненасытные. В монастырь Валаамский заточить, дабы знали, как княжеской воле перечить да государство разворовывать.

Князь круто развернулся и пошел обратно к своей резиденции. Бояре шапки с голов поснимали, согнулись в три погибели и, пропустив его вперед, засеменили следом.

Вечером старшие Кучковичи тайно собрались в палатах Петра Степановича, сына убиенного князем Юрием боярина Степана Ивановича Кучки. Речь держал хозяин дома.

– Великий князь наш возгордился, передних мужей [8] ни в грош не ставит, вече не созывает. Один править хочет, при помощи милостников [9].

– Доколе же терпеть нам издевательства Мономашичей? – вмешался его брат Яким. – Отца погубили, теперь и нас хотят извести!

– Ну, ничего, княже! Долгорукий уже принял смерть справедливую. Придет и твой черед. Будет и на нашей улице праздник…

Через несколько дней заговорщики под покровом ночи ворвались в ложницу Андрея Юрьевича и зверски убили его. Палаты княжеские наутро разграбили, соратников князя, его верных дружинников и преданных слуг казнили. А затем, как водится, схлестнулись в ожесточенной схватке за княжеский стол.

Много с той поры бед и горя выпало на долю этой благословенной стороны. Страшное нашествие Батыя. Резня и сожжение Владимира в 1238 году. Двести с лишним лет монгольского владычества. Многочисленные восстания против завоевателей, потопленные в крови. Доблестно сражались владимирские рати на Куликовом поле, но через два года город и его окрестности были разорены войсками хана Тохтамыша. В 1445 году вновь пришла беда – край был опустошен казанскими татарами под предводительством Улу-Мухамеда.

Не прошли мимо Владимиро-Суздальской земли и события Смутного времени. В 1609, а затем вновь в 1615 году она была поругана и разграблена полчищами оккупантов во главе с литовским авантюристом Лисовским, который поддержал Тушинского вора. А еще были голод, болезни, пожары. Всё было.

Была привычная патриархальная жизнь – тяжелый крестьянский быт и светлые церковные праздники, человеческие беды и радости. В нашем роду не было знатных дворян или богачей, министров или героев. Были, конечно, среди дедушек и бабушек, прадедушек и прабабушек, прапрадедушек и прапрабабушек люди очень способные, талантливые, можно даже сказать – необыкновенные. Но они не стали великими, про них не написаны книги. Зато были добрыми работящими людьми, которые вырастили хороших детей, потом внуков, потом правнуков.

Барские вышли из крепостных крестьян маленького села Лемешки, с незапамятных времен раскинувшегося на холме под Владимиром, напротив церкви Покрова на Нерли. Там до сих пор стоит старый дом моих предков, которому больше ста лет. После отмены крепостного права Василий Никифорович Барский получил свободу и надел земли, на котором работали он сам, его жена и дети, Михаил и Варвара. Но жили они бедно. Тогда Михаил Васильевич решил поехать в Москву и устроился там работать, занялся ремонтом квартир. Летом работал в поле, а на зиму вместе с друзьями подавался на заработки в город, и так каждый год. Семья накопила денег и построила хороший большой дом – тот самый.

Еще одна линия родословной со стороны отца – Зиновьевы. Это была большая семья родом из Дмитрова. Григорий Иванович был преуспевающим купцом. В конце XIX века он переехал во Владимирскую губернию, стал торговать зерном, ягодами, медом. У него была пасека и огромный сад. Но сам он при этом не лежал на печи, а с утра до вечера работал.

У Григория Ивановича было восемь детей: семь мальчиков – Саша, Петя, Костя, Митя, Володя (еще двое умерли совсем маленькими) – и девочка Анечка. Вот она-то и является моей бабушкой. Анна Григорьевна вышла замуж за Сергея Михайловича Барского и стала Барской.

Об одном из бабушкиных братьев следует рассказать особо. Петр Григорьевич Зиновьев с детства хорошо рисовал, и его отправили в Москву в художественное училище. Его учителем был знаменитый русский художник Константин Алексеевич Коровин. Он рекомендовал направить талантливого паренька учиться в Германию, но началась Первая мировая война, и командировку отменили. Петр Григорьевич вернулся во Владимир, сильно бедствовал, вскоре заболел тяжелой болезнью и в возрасте 26 лет умер. Картины его пропали, но несколько всё же сохранилось. В том числе портрет девочки с кошкой. Девочка на этом портрете – моя бабушка, Петина любимая сестричка Анечка.

Всё изменилось, когда пришла новая власть. Люди впервые ощутили себя свободными, научились жить без царя и без барина, объединились в артели и колхозы. У детей появилась возможность учиться, получить образование и работать по специальности. Сергей Михайлович выучился на бухгалтера и пошел работать на железную дорогу. «Моя железочка» – так любовно называл ее он. Анна Григорьевна окончила во Владимире учительский техникум и была распределена в одну из сельских школ под Суздалем. На работу ходила из Владимира пешком, но учила малышей с удовольствием.

То было время иконоборчества. Лемешенскую церковь закрыли, иконы растащили. Кровельное железо с купола и колокольни содрали – хозяйственные мужички покрыли им свои худые избы. Но вот ведь какое дело: столько лет прозябали рядом с поруганным храмом, ничего толком взамен не придумали, а он, даже полуразрушенный, раздетый, обезглавленный, всё равно оставался эпицентром сельской системы координат. Сейчас начата реставрация. В народе поговаривают: пока церковь не восстановят, новой жизни не видать.

Потом было раскулачивание. Жили Зиновьевы, конечно, позажиточней, чем другие, имели большой дом, землю, амбары для хранения товара. Но Григорий Иванович всегда помогал беднякам, давал им в долг деньги, лошадей, инструменты, часто прощал долги. За это в деревне его все любили. Дом у деда Григория, конечно, отняли – там оборудовали детский сад, – имущества лишили, но когда стали на сельском сходе решать вопрос о высылке кулаков в Сибирь, мужики за него вступились и постановили оставить в деревне. Так он и жил до конца дней своих у зятя в Барском доме. Еще лет десять прожил. Думаю, тяжело у него было на душе все эти годы.

И пришла война. И почти все мужчины лемешенские ушли на фронт. Бабушкиного брата Митю забрали в июле, а уже осенью пришла похоронка – погиб при обороне Москвы. Осиротела деревня. Одни бабы, старики да ребята малые остались. И надо было жить, и кормить детей, и вести хозяйство, и заготавливать дрова, и работать в колхозе. И самим не помереть.

Бабушка работала учительницей начальных классов в деревенской школе. Во время войны школы снабжались плохо, учебников на всех не хватало, а тетради вскоре и вовсе закончились – писать школьникам приходилось на полях старых газет. В холодную погоду в классах сидели в верхней одежде, чернила замерзали в чернильницах, но школа продолжала работать. Главной заботой было хоть как-нибудь протопить школу, чтобы дети не заболели.

Люди помогали друг другу. У дедушки Сережи был друг Костя. Его убило на фронте. Дома осталась жена с пятью ребятами на руках. Бабушка посодействовала тому, чтобы ее приняли на работу в школу уборщицей. И всю войну, и после войны поддерживала, как могла. Минуло семь десятилетий, а мы, внуки и правнуки двух семейств, сплоченных общей кручиной, дружим до сих пор.

И была изнурительная работа, выпавшая на долю оставшихся в тылу. Дед, как железнодорожник, имел бронь, да к тому же был болен туберкулезом. Он был веселым человеком, всегда шутил так, что все вокруг хохотали. А сам при этом никогда не смеялся, отчего становилось еще смешнее. Когда началась война, Сергей Михайлович был назначен главным бухгалтером Владимирской железной дороги. По ней с утра до ночи шли эшелоны. На фронт с востока везли танки и пушки, с фронта на восток отправляли раненых, эвакуировали предприятия. Работа была тяжелая, ответственность огромная. Дед, по рассказам, порой не покидал рабочего места круглые сутки – если удавалось поспать, то прямо в конторе, на столе. Какое уж там лечение? От болезни, недоедания и усталости в 1943-м он умер. А было ему всего-то 39 лет!

Конец войны не стал концом беды. Не пришли домой фронтовики, которых так ждали. Ждали, как какого-то спасения, а они не пришли. Зато пришли разруха и голод. Захлестнул разгул преступности. Обокрала денежная реформа.

Но расцвел Владимир. Несмотря на все невзгоды, наперекор всем бедам. Заработал на полную мощность Владимирский химзавод и завод «Автоприбор», построенные еще до войны. Запустили Владимирский тракторный, который был спроектирован в 1943 году как танковый завод. Открыли завод «Электроприбор». И пошли работать на эти предприятия дети моих дядьев и теток, отцы моих деревенских друзей. И стали строить жилье, и Доброе село стало Добросельской улицей, и похорошел город.

И возродилась слава Владимира как города воинов и зодчих, где княжил когда-то Александр Невский и творил Андрей Рублев. И добавилась к ней слава города машиностроителей. Эти три стороны и воплотили авторы памятника в честь 850-летия Владимира, что стоит в центре города. На нем фигуры воина, строителя и рабочего.

Поднялась вслед за столицей и вся область. В Коврове наладили оружейное производство, в Муроме стали делать тепловозы, в Кольчугино – выпускать электрокабель. Заиграл новыми гранями дореволюционный Гусевской хрустальный завод.

Окрепли, разрослись колхозы и совхозы. Председателем одного из таких хозяйств, в которое входило село Лемешки, был дед моего приятеля. Кстати, его дом был возведен на фундаменте прежнего дома Зиновьевых – и место хорошее, и земля плодородная, и сад большой. Нам, пацанам, иногда удавалось упросить строгого деда взять нас с собой покататься на председательской «Волге», когда тот объезжал свои владения.

Так что во Владимирской области 70-х годов кое-что мне довелось понаблюдать. Жили не скажу что богато, в роскоши не купались. И бабушка, всю жизнь и в самые тяжелые годы работавшая не покладая рук, тихо жаловалась внуку на маленькую пенсию. Но жили, скажу я вам по совести, неплохо. И из года в год всё лучше и лучше. И в городе, и в деревне. Это – сущая правда.

И был обвал. Распад. Развал. Расхват и раздрай. И встали заводы. И расползлись по швам колхозы. И попали в жадные лапы активы. И прибрали к рукам рынки пришлые хозяева. А местные запили пуще прежнего, принялись растаскивать то, что когда-то было общим, и копать колодцы каждый в своем огороде. Вместе со всей страной повидавшая на своем веку Владимиро-Суздальская Русь опять погрузилась в топкое болото смуты и беспросветья.

Ничего. Выберемся. Еще чуть-чуть. На владимирских летописных часах еще только «без пять одиннадцать». Еще пять минут истории, и начнется новое будущее. Потому что всегда были, есть и будут люди, которым не всё равно. На них и держится Русская земля.

* * *

– Господи, какая же красота! – воскликнул обычно неэмоциональный губернатор, взглянув с боголюбовского обрыва на ангельский силуэт Покрова на Нерли. – Кажется, будто и нет на земле другого такого зрелища и красоты такой!

Толпившийся вокруг первого лица «партхозактив» стал с воодушевлением поддакивать.

– Только кто же это разрешил садовые участки так близко к памятнику истории строить? Вы сами поглядите, что делается. Наступают на нашу «жемчужину», как фашисты под Ельней. Скоро все луга оккупируют! Куда смотрите?

– Всё по закону, Юрий Андреевич, всё по закону, – затараторил первый зам. – Выделяем участки для нужд трудящихся, в соответствии, так сказать, с заслугами, в порядке очереди. Владимирцам, как говорится, тоже ведь отдыхать надо, восстанавливаться, так сказать, после трудовой вахты.

– А у Вас, Степан Петрович, у самого-то где дача? Уж не тот ли средневековый замок на краю садового товарищества? – И губернатор указал на зловещие очертания трехэтажного особняка с островерхими башенками, выпиравшими из-за бастиона краснокирпичной ограды.

– Ну что Вы, Юрий Андреевич, это, должно быть, деловые круги, а мы-то скромно…

– Да, надо порядок наводить. Совсем вы, братцы, здесь обленились, обнаглели, распустились. Ладно, возвращаемся в администрацию. В три совещание. Кстати, который час? – спросил губернатор, бросив взгляд на старомодные наручные часы фирмы «Полет». – Мои «золотые», кажется, остановились.

– Без пять одиннадцать, – скороговоркой выпалил первый зам и подобострастно заглянул ему в глаза.

Ужик

Дорога в школу занимала у Миши не меньше часа – до соседнего поселка четыре с лишним километра. Идти нужно было по краю леса. Зимой холодно, метель в лицо. Утром выходишь из дома – на дворе еще не рассвело. На ногах теплые, но неуклюжие валенки, шагать в них неудобно. Миша приспособился ездить в школу на лыжах. Другое дело – весной или осенью, но и они нечасто балуют нас теплыми погожими деньками.

До школы по крестьянским меркам, кажется, рукой подать, а в плохую погоду попробуй эти четыре версты пройди! Каждый день мальчик проделывал этот путь дважды – туда и обратно.

Время после войны было тяжелое, голодное. Особенно в деревнях, где за военные годы иссякли все запасы. Не только есть, но и сеять и сажать было нечего. Люди недоедали. Чувство голода было постоянным спутником человека. Больше всех страдали дети.

Взрослые крутились как могли: готовили еду из старых картофельных очисток, мололи остатки собранного в поле зерна и пекли грубые лепешки. Летом выручал лес: дичь, грибы, ягоды. Что-то удавалось вырастить на огороде. Несколько семей вскладчину держали корову – кормилицу и спасительницу русской деревни. Так и жили: натуральным хозяйством, на подножном корму. Детишкам, конечно, отдавали самое лучшее. И всё равно ребятня бегала тощая, полуголодная.

В школе Миша успевал хорошо. Учил всё назубок, тщательно готовил домашние задания, на уроках работал активно. Особо нравились ему естественные науки: природа влекла к себе какой-то необъяснимой силой. Занудой он при этом никогда не был. Играл со всеми вместе. Конечно, и хулиганил тоже: надувал через соломинку лягушек и пугал девчонок мохнатыми жужелицами. Но и помогал – учителям, ребятам из класса, если надо было в чем-то подсобить, что-то смастерить, куда-то сбегать. Матери помогал в первую очередь, жалел ее. Она во время войны мужа потеряла, а Миша с сестрой остались без отца. Маме Мишиной одной с двумя детьми непросто приходилось.

Когда наступала весна, дорога от дома до школы переставала быть трудной и зябкой. Под лучами распаляющегося солнца быстро просыпалась лесная жизнь. А что может быть интереснее для мальчугана, чем наблюдать за растительным и животным миром? Прочесывать неспеша эти лес и луг, принимать их щедрые дары, гладить стволы деревьев, любоваться полевыми цветами, бродить в высоких травах…

Ходить в школу по весне становилось веселее. Снег сошел, земля подсохла. По логике вещей, на дорогу уже не надо было тратить столько времени. Но у Миши всё было наоборот. Путь домой после уроков занимал теперь уже не час, а все два. Ведь в лесу его ожидало столько увлекательного!

С раннего детства присматриваясь к метаморфозам окружающего мира, Миша выработал в себе привычку подмечать характерные черточки леса и его обитателей, стараться понять законы, управлявшие этим царством. Будто осязая любовь этого маленького естествоиспытателя, лес тоже полюбил его, стал доверять ему свои тайны. Мало-помалу Мише открылись удивительные вещи: как пробивается сквозь земную твердь слабенький и нежный росток, как распускаются, наплевав на холода, подснежники и ландыши, как лопаются на деревьях почки, беременные своими сочно-зелеными чадами, как, вторя друг другу, распеваются окрыленные весной птицы. Книжки поведали парнишке, как и почему происходит то, что он видел и слышал в природе. Из них он узнал названия растений и животных средней полосы.

Лес стал Мишиным лучшим другом. Очутившись на лесных тропках, он чувствовал себя в своей стихии. Деревья и птицы, мхи и насекомые, ягоды и пресмыкающиеся – о них он знал больше многих взрослых. Знал, что белые грибы следует искать возле больших муравейников и пижонистых мухоморов, а лисички растут в сосняках не поодиночке, а многодетными семьями. Легко отличал опасную гадюку от безобидного ужа, лекарственные растения – от бесполезных сорняков, несъедобную волчью ягоду – от приятной на вкус кисленькой костяники. По голосам растворившихся в листве пернатых распознавал, кто и о чем поет, и сам особым свистом перекликался с певцами. Умел плести из ивовых прутьев корзины и делать свистульки из липы. Ходил по лесным зарослям и зыбким болотцам без компаса и карты, не боясь заблудиться. Это был его мир, его живые детские игрушки.

* * *

Однажды произошла с Мишей такая история. В их сельскую школу прислали по распределению нового преподавателя ботаники и зоологии – Валентину Сергеевну, молодую городскую женщину, на вид совсем еще девчонку. Учительница оценила Мишины знания, выделяла ученика, ставила в пример: вот, мол, как надо любить и изучать родную природу. Но сама она вела уроки скучно – всё по учебнику.

В те весенние деньки по зоологии школьники проходили земноводных и гадов. Вроде и тема интересная, а на уроках одно и то же: такой-то – к доске, пересказывай параграф такой-то. Объяснения у Валентины Сергеевны получались какие-то сухие, казенные, невнятные. Без изюминки. Вопросов из класса она не любила.

От этого еще сильнее хотелось гулять. После долгой голодной зимы все мечты были связаны с привольным и сытым летом, когда на столе, быть может, появятся щи из свежей капусты и жареная картошка с грибами. Да только дети есть дети – что теперешние, что того, военного поколения: душа рвалась носиться по всей деревне в догонялки, собирать березовый сок, играть в ножички, гонять в футбол и бегать на заливные луга – смотреть, как неохотно, но покорно отступает Клязьма, успокоившаяся после приступа бурного половодья.

Накануне Валентина Сергеевна предупредила, что завтра будет новая тема – «Ядовитые и неядовитые змеи», и наказала всем прочитать соответствующий параграф. По дороге в школу Миша углядел на опушке леса, в еще не густой траве маленького ужика. Он ловко поймал малыша за хвост и засунул себе за пазуху. Ужонок сначала щекотно вертелся, рассчитывая найти какую-нибудь щелочку и выбраться из своего капкана, а потом, отчаявшись, прикинулся мертвым – инстинкт! Вскоре мальчик почувствовал, как тот пригрелся у него на животе и заснул.

Начался урок. Валентина Сергеевна была верна себе. Слово в слово повторяя написанное в учебнике, она вещала:

– Уж обыкновенный, дети, относится к семейству ужеобразных. Он имеет характерную окраску: на туловище ниже головы с обеих сторон расположены желтые пятнышки. Ареал обитания этой рептилии – европейская часть нашей страны, Южный Урал и южные районы Сибири. Уж – неядовитая змея: для человека он совершенно неопасен. Уж хорошо приручается и переносит неволю. Известны даже случаи одомашнивания ужей. Так что если в лесу или в поле вы встретите змею с желтыми ушками, не бойтесь ее, дети. Миша, может быть, ты что-нибудь добавишь? – предложила учительница.

– Валентина Сергеевна, я хотел показать, как выглядит живой уж, – и вытащил из-за пазухи своего нового знакомого. Держа змееныша за кончик хвоста, он гордо поднял его над головой, чтобы видно было и учителю, и классу.

А дальше было вот что. Вместо того, чтобы похвалить парня, учительница вскочила на стул и как завизжит! Вся сжалась и верещит не своим голосом:

– Убери немедленно! Убери сейчас же эту гадость!

Миша был обескуражен.

– Но ведь Вы же сами рассказывали, что ужи не кусаются.

– Вон из класса! Вон! – истошно завопила Валентина Сергеевна, продолжая биться в истерике.

Миша недоумевал: он не считал себя виноватым. Спрашивается – в чем? В том, что принес в класс наглядное пособие? Или в том, что учительница зоологии сама никогда эту живую зоологию в глаза не видела и в руках не держала? Мальчик засунул ужонка обратно за ворот рубашки и молча вышел за дверь. В уголках глаз горчила обида.

* * *

Я согласен с писателем Даниилом Граниным, что детство и есть главная часть жизни, основной возраст человека. Рискну сказать больше: всё самое важное происходит с человеком именно в детстве. Происходит нечто сокровенное, о чем мы, взрослые, можем только догадываться.

Присмотритесь, как играют наши дети. Они разговаривают со своими игрушками – куклами, машинками, резиновыми пупсами, косматыми медведями и львами. Разговаривают с ними, как с людьми. Беседуют с неодушевленными предметами – цветами, травами, деревьями, не говоря уже о домашних питомцах. Причем безо всяких там шуток, на полном серьезе. Мы этого не делаем. Почему? Потому что считаем глупым, не видим в этом смысла? Или потому, что утратили такую способность?

А малыши не просто разговаривают, озвучивают героев своих игр, разыгрывают «по ролям» различные сценки. Они шепчутся о чем-то с кем-то. У них с этими видимыми и невидимыми собеседниками какие-то свои отношения, какие-то секреты. И в своем придуманном мире они абсолютно счастливы. Он принадлежит только им, в нем царит немыслимая свобода, из которой не хочется уходить. Оттого-то и обедать их порой не дозовешься.

Мне даже кажется, что дети с жителями своей детской страны тайком от нас о чем-то договариваются. О чем? Никто не знает.

И что же дальше? А дальше дети, как и мы в свое время, перестают быть детьми и забывают тайны своего детства. Точно так же, как мы не помним свое детство. Вернее, не так – не помним то важное, что там происходило. В лучшем случае в памяти мелькнут отдельные картинки. Но это фасад, внешний вид, а не то, что внутри, за ширмой.

Всё это очень странно. А что если в детские годы они, мы, все люди на свете, пребывая в космосе ребяческой вселенной, действительно обладали третьим глазом? Знали другие способы контактов с окружающим миром? Владели какими-то неявленными языками? Что если там и впрямь возникали какие-то союзы и достигались какие-то договоренности? Означает это только одно: уговор, коли он был, может и исполниться. А где, когда и как – этого нам знать не велено…

Миша прожил жизнь городского человека. Хотя теперь я понимаю, что по-настоящему в своей тарелке он ощущал себя только в деревне. И похоронить себя завещал в родном захолустье, где старый бревенчатый дом, посаженная им береза, полуразвалившаяся церковь, уходящая в поля ухабистая колея, река, луга, лес. Стоит ли объяснять, почему?

Но многое объяснить по-прежнему невозможно. Гуляя по лесу, я испытываю странное чувство: будто он идет рядом. Идет – как всегда, молчит. Найдет благородный гриб – непременно засвистит: дескать, подойди, посмотри, что у меня тут. А заплутаем – выведет на большую дорогу, тут уж можно не сомневаться.

Я тоже полюбил лес. Здесь, в краю моих предков, дышится легко, и хорошо становится на душе. Следую памятными тропинками, встречаю знакомые ориентиры, определяю по приметам – народным и нашим семейным – грибные места. Это его тропки, его места, его подсказки…

Лес поредел, виден его край, там начинается поле, за ним – село. Выхожу на опушку. Традиционный привал на солнечном пригорке. Мы здесь на исходе лесной прогулки всегда отдыхали. Ноги гудят, но гудят приятно, а мимолетный перекур наливает их новой силой. С особым смаком доедаются остатки «сухого пайка», допивается с донышка термоса сладкий чай. Самое время полюбоваться собранным урожаем грибов – это ли не счастье?

Только захотел я присесть на пенек – смотрю, а в траве лежит себе, спит, пригрелся, маленький такой, тоненький, как ниточка, ужик. Блестящая черная спинка, миниатюрная головка, вокруг шейки застегнут аккуратный желтый воротничок. Словно крохотная бабочка-лимонница присела перевести дух. Или словно приклеенные к змеиной коже листочки из цветной бумаги. Или два желтых почтовых конверта, висящие на шее.

От ужа я оказался настолько близко, что любая другая змея тотчас бы заметила опасность, дернулась бы, встрепенулась. Одно молниеносное движение – и нет ее. А этот не испугался, как лежал, так и остался дрыхнуть на солнышке.

– Что это? Кто это? Почему не уполз? Что хотел этим сказать? Ужик?! – осенило меня вдруг. Как будто током шандарахнуло. – Не может быть!

И тут я подумал: а может в этом и состоял тайный Мишин уговор с родной природой?

Ужик ты мой милый, посланец иных миров, дорогой мой почтальон! Спасибо тебе за весточку. Ты знаешь сам, что бы я хотел передать туда, откуда ты явился. Что любим и помним. Помним и любим. Сделай это, пожалуйста, не сочти за труд. Отвези отправителю сего желтого конвертика письмо моей памяти – этот коротенький рассказ.

Быть христианином

Я не считаю, что могу авторитетно высказываться на эту тему. С библейских времен и до наших дней по земле прошли и живут среди нас миллионы людей, которые не только знают ответ на этот вопрос, но и своим примером, своей жизнью, своим духовным подвигом и простыми делами убедительно поведали о том, что значит – «быть христианином».

Но все мы так или иначе, вслух или про себя, даже чаще про себя, формулируем это для себя самих. Мы, простые люди – не святые, не подвижники, не герои, – мы ведь тоже стремимся найти собственную формулу гармонии со своей душой и с окружающим миром. И как-то находим ее – не обязательно облекая в слова или выстраивая в какую-то умную теорию. Даже не факт, что мы делаем всё абсолютно правильно, что во всём следуем канонам, живем по-христиански. Но если мы стараемся, не притворяемся, а на самом деле пробуем, пытаемся быть лучше, то это уже поступок настоящего христианина. Не настоящий – он и не старается вовсе, а так.

Я не знаю ответа на этот вопрос, но скажу, как чувствую. И тут тоже, наверное, не сделаю открытия. Главное – это вера в Бога, вера в Любовь, вера в Добро. Казалось бы, так просто! Просто говорить, делать трудно. Вот тут и проходит «линия фронта», поле сражения в той войне, которая происходит внутри человека христианской веры. Борьбы между «быть» или «не быть» настоящим христианином.

Еще хочу сказать, что для начала надо просто быть честным, порядочным, добрым человеком. В этом плане православным, как мне кажется, проще, чем другим христианам, потому что этим и многим другим ценностям нас учит не только вера, но и глубоко укоренившиеся понятия народной жизни. Такие естественные для нас категории, как совесть, справедливость, правда, искренность, участие, бескорыстие, широта русской души, скромность, вежливость, уважение к старшим. А дружба, которую большинство из нас почитают как самое главное сокровище, – то, что ни при каких обстоятельствах нельзя предать? А семья, в которой человек на Руси всегда видел и источник силы, и смысл жизни?

Нас этому учили родители, воспитатели в детском саду, учителя в начальной школе – а ведь они не обязательно были верующими людьми! Просто ценности, которые мы впитываем, что называется, «с молоком матери», во многом оказываются созвучными высшим христианским добродетелям. И это не случайно. Наша православная цивилизация – плоть от плоти сермяжная правда русской жизни. Или, может быть, наоборот – это наша «русскость» веками формировалась под сильнейшим влиянием христианства. Думаю, справедливо и то, и другое.

Быть христианином – значит не требовать от других, а думать о других и делать для других. Отдавать и дарить, не прося ничего взамен. Уметь жертвовать, действовать, если надо, себе в убыток. Быть способным сочувствовать, сопереживать, сострадать. Не быть равнодушным, пропускать через себя чужую боль. Спокойно и достойно нести свой крест. Совмещать в себе смирение с чувством собственного достоинства.

Доказать важность этих истин для христианина, для православного человека не составляет большого труда, если проанализировать, что мы больше всего не любим, не приемлем в жизни и в современном мире особенно. Это как раз то, что противоположно простым, но дорогим сердцу каждого верующего ценностям: ложь, предательство, лицемерие, злоба и ненависть, жестокость, черствость, эгоизм, жадность, зависть, безразличие, вседозволенность. Мы этого ни себе, ни своим детям никогда не пожелаем. Осуждаем эти качества в других, никогда не потерпим, никогда с этим не смиримся. Спросите себя сами – а почему? Нас кто-то заставляет? Нет. Потому что эти пороки человечества противны нашей душе. Мы так жить не хотим.

А как хотим? Хотим по совести, как полагается. Вот это, наверное, и называется «быть христианином».

Свечи

Церковные свечи – нереченные речи. Свечи светят, свечи слепят и в то же время дарят прозрение, открывая третий глаз. Свечи надсаживают сердце памятью о вечной разлуке. Но они и соединяют разлученных. Свечи лечат и учат. Свечи говорят и слушают, внимают, вбирают и транслируют дальше.

Ставлю свечи. Я полюбил ставить свечи, мне нравится само это действо. В какой бы храм ни заходил, свечи ставлю, как правило, у одной и той же иконы Святителя Николая Чудотворца – у нас в деревне его всегда по-свойски величали Николой Угодником. С этим святым у меня издавна сложились особые отношения. Чем дольше смотрю на его лик, тем больше нахожу в нем отцовских черт. А может быть он похож одновременно на всех отцов, на всех дедушек, на всех мужчин, на всех стариков – родственников и чужих людей, далеких предков и еще недавно живых учителей, старших товарищей, замечательных мужиков, на всех, кто нам дорог даже там, за горизонтом.

Каждый раз покупаю две свечки и стараюсь поставить их как можно ближе к образу. Как будто так будет слышнее моя молитва.

Одну свечку за упокой душ усопших, вторую – за здравие живущих. Придумал себе такой ритуал: сначала зажигаю ту, что за упокой, следом – от нее – другую. Исполняю этот обряд с удовольствием. В тот момент, когда фитиль второй свечи медленно, словно в борьбе, пересекая черту между «не было» и «есть», занимается несмелым пламенем, думаю о том, что это родители мои даруют мне мою жизнь. Они – мне, я – от них. От этой мысли мне становится хорошо. Глупо? Может быть. Но какая разница? Мне хорошо, и этого довольно, чтобы продолжать делать это снова и снова.

Пламя свечки родительской дрожит, колеблется, чуть не падает. Но потом восстает снова. Сколько им пришлось перенести! Как выжили в войну, как голодали после войны, но при этом школу окончили с медалями! Как мучительно пробивались в жизни – без блата, без отцов, без поддержки, даже без толкового совета. В какой бедности начинали совместное житье-бытье, как трудно поднимали детей. Как вкалывали, боролись, боялись, болели… Нет, это не беды прошлые завывают над свечой. Это, наверное, горькие обиды, это резкие слова мои заставляют огонь трепетать. Спорил с отцом, отстаивая принципы. Защищая свою молодую семью, сражался с мамой, пытался воспитывать. До конца дней не оставлял надежды заставить ее поверить в людей, в добро. Теперь я знаю: это мои поступки наперекор, это прегрешения мои вольные и невольные свечку родительскую задувают. Это холод непонимания ее гасит.

Отец любил, когда я ходил с ним в гараж. Там протекала значительная часть жизни. И «Жигулями» своими – а тогда, в начале 70-х, одиннадцатая модель была редкостью! – и гаражом в убогом кооперативе папа очень гордился, и возиться там для него было огромным удовольствием. Но еще большим удовольствием было возиться в гараже вместе с сыном. Да хотя бы просто, как он выражался, «прогуляться до гаража». Гараж был далеко, полчаса пёхом. Отец уговаривал: «Пойдем, заяц, до гаража прогуляемся!» А я ему в ответ: «Да ну, па, меня ребята на улицу играть зовут». Он ничего не скажет, только я-то знаю – обидится. Поэтому я нет-нет, да и схожу с ним. Часто ходил.

Не сердитесь, мои родные, простите меня! Успокойтесь, порадуйтесь хорошему, поживите, наконец, без страхов и печалей. И еще хочу, папа и мама, чтобы вы снова любили друг друга. Как тогда, в 1957-м, когда только познакомились, когда голову потеряли от неожиданно свалившейся любви, когда минуты считали до часа свидания. Гори, свечка малая, во имя той любви великой.

Иногда бывает так, что вторая свечка никак не хочет разгораться, а то и вообще с первого раза гаснет. Повторяю попытку. Вижу в этом знак – вот так и я начался не сразу. Наверное, с моим зачатием, с моим рождением были какие-то проблемы. Или не с появлением на свет, а с ростом, развитием, становлением. Не знаю, было ли это, но скорее всего было.

Едва ли найдется младенец, который не болел, над которым не склонялись бы с тревогой отец и мать, места себе не находили в больничном коридоре. Нет такого ребенка, который не падал, не получал травмы, не попадал в передряги, с которым не случались разные неприятные истории, у которого всё-всё получалось. И у меня в раннем детстве тоже наверняка не всё было гладко. О многом я даже не догадываюсь – отец с матерью не говорили. Но о чем-то знаю точно. И не из домашней изустной летописи, а из, так сказать, «неофициальных источников». Например, кто-то из посвященных в семейные тайны мне по секрету рассказал, что в первые месяцы моей жизни родители по каким-то признакам засомневались в моей полноценности. Якобы думали, что сынишка обречен на отставание в умственном развитии, и надежд особых не питали. Не потому ли та свечка, что «за здравие», иногда разгорается так долго и мучительно? Или ставишь ее в подсвечник, а она накреняется, отказывается стоять ровно, как бы воспроизводя твое собственное прошлое – не поэтому ли?

Чтобы вторая свеча держалась крепче, подношу нижнюю ее часть к родительскому огоньку. Воск подтаивает, начинает капать, иной раз прямо на пламя. Хочешь растопить воск с торца получше, а в результате по неосторожности гасишь первую, родительскую свечу. Я сначала расстраивался, а потом вывел для себя логику. Это тоже воспоминание или напоминание о том, как тяжело дети даются своим родителям. Досаждают непослушанием, обижают невниманием, «убивают» грубостью, черствостью, эгоизмом, бездушием. Сами утверждаются, а родной огонек тушат, заливают своим воском. Вот какую придумал небылицу. Хотя как знать…

Слежу, чтобы свечи не гасли. Разговариваю с ними, а они со мной. Когда свечка догорает, иногда происходят странные вещи: уже и воск весь растаял, остался один огарок, один безжизненный черный фитилек, а он все горит, не гаснет. Откуда берет он силы, непонятно.

Держу свечку в руке. Воск капнет на руку, обожжет. Но это хорошо. Свеча должна приносить не только радость, но и пробуждать, пусть даже болью. Пробуждать от спячки, от привычки, от рутины, от бытовой замыленности глаз и чувств. Пусть останется след, даже ожог – дольше будешь помнить, как всё это было. Они – мне, я – от них. И если что-то было не так, то горячий воск – самая невинная из возможностей сказать «простите».

Пока идет служба, я то и дело поглядываю на две своих свечки перед иконой Николы Угодника. Стоят они, как по стойке «смирно», ровненько, параллельно, горят спокойно, в унисон. Это тоже хорошо. Вот так и будем дальше гореть, идти по жизни: они – там, я – здесь. Стоять рядом и поглядывать друг на друга. Я знаю, что пока я помню, думаю о своих ушедших, молюсь за них, они тоже не устанут думать обо мне, поддерживать меня, молиться за здравие своего не во всем достойного ребенка.

Их молитва сильнее. Ведь мне до святителя Николая иной раз и не докричаться, а им достаточно даже шепотом сказать, потому что он рядом.

Нереченные у свечей речи, а слышны они.

Цветы – как люди

Цветы – они ведь как люди. На юге – яркие, экспансивные, на севере – спокойные, сдержанные. На западе – модные, изысканные, на востоке – загадочные, исполненные тонкой эстетики.

Такого разнообразия цветов, как в тропиках, нашим суровым северным краям и не снилось. Каких красок и форм только не встретишь в странах Азии, Африки и Латинской Америки! Но вот выжить в холодном климате им непросто. Заметьте, что и гости из южных стран тоже мерзнут у нас при нулевой температуре, а рассказы о наших крещенских морозах внушают их жителям ужас. Зато северным цветам ничего не страшно. Как и северянам.

И всё же цветам привычнее там, где они родились. Даже если за выживание приходится вести отчаянную борьбу. Но сколько гордости и достоинства в освободившемся от зимнего плена подснежнике! Или в одуванчике, пробившемся сквозь толщу асфальта! Кстати, тропическая растительность, несмотря на кажущееся изобилие, тоже пребывает в постоянной борьбе – за место под солнцем, за кусочек земли, за каплю воды, за глоток прохлады. При этом, между нами, многие растения беззастенчиво паразитируют на себе подобных. То и дело видишь – какой прекрасный цветок! А потом приглядишься: ба, да он иждевенец, тунеядец, прихлебатель, пристроился на стволе какого-нибудь деревца и питается его соками.

Цветы то бодрствуют, то спят. Они, как люди, зависят от света. Строят свою жизнь по солнцу. Цветы словно разговаривают с ним. В наших широтах подсолнухи, будто по команде, медленно поворачивают свои круглолицые головки вслед за движением светила по небу. В знойных тропиках многие красавцы и красавицы раскрываются лишь под вечер, когда спадает жара. Они «тусуются» всю ночь напролет, выставляя свои прелести напоказ, а с восходом солнца предусмотрительно складывают чувственные лепестки в панцирь бутона. Разве не похоже на то, как устроен человек? Среди нас есть совы и жаворонки, кому-то отлично работается в светлое время суток, а для кого-то жизнь начинается только с наступлением темноты.

Цветы меняют цвет. Так же, как люди, оказываются разными в разных обстоятельствах. Сумерки подкрашивают розовые бугенвилии густой фуксией, да так, что они начинают казаться фиолетовыми. Ночь добавляет в цветки плюмерии или магнолии белизну. Они почти светятся! На темно-зеленом фоне желтое кажется более желтым, чем на бледно-салатовом.

Цветы субтильны, хрупки и легки. Но сила этих нежных созданий поражает. Вот водяные лилии. Из подводного корневища тонкой стрелой устремляется к поверхности воды стебелек, увенчанный плотной луковицей. Он уже показался над водной гладью, он уже планирует раскрыться, чтобы продемонстрировать миру свои очаровательные белые, розоватые или сиреневые перышки. Жизнь цветка коротка, но грустить не стоит. Опусти руку под воду, и можешь нащупать новорожденный бутончик, только что взявший старт и спешащий на смену своей старшей сестрице. Он еще совсем мал, но чувствуете, какая несокрушимая в нем скрыта мощь?

У цветов свои законы. И свои причуды. Есть общие правила, но многие, похоже, руководствуются лишь собственной логикой, живут своей, только им одним понятной жизнью. Это особенно заметно в тропиках, где орхидеи, например, цветут, когда хотят и сколько хотят, распускаются и облетают вне плана. Да разве только орхидеи! Наблюдал один странный куст, который ни с того ни с сего покрылся одновременно соцветиями красных, лимонных и оранжевых крестиков.

Впрочем, чего еще можно ожидать от флоры, привыкшей к виду жухлых пожелтевших листьев на фоне изумрудно-сочной молодой зелени. Здесь листопад – ежедневное зрелище. И каждое время года – весна. Здесь жизнь и смерть, цветение и увядание не сменяют друг друга, а существуют параллельно. Одно переходит в другое. Вечный круговорот.

Но этот монотонный ход событий полон неожиданностей. Возьмите, к примеру, лотосы. Пруд день за днем празднично украшают кипенно-белые зубчатые колесики. Как юные балерины в воздушных оборчатых пачках, они, кажется, вот-вот закружатся в фуэте на округлых подмостках малахитовых листьев. И вдруг в одно прекрасное утро посреди этого моря снежных огоньков откуда ни возьмись появляется десант лотосов-чужаков кричаще-розового окраса. Это как если бы на балетную сцену неожиданно высыпали цыгане. Проходит день, и на месте одной цветастой «шестеренки» появляются две. Проходит другой, а их уже четыре! И колония множится, радуя глаз своей необузданной красотой.

Да-а… Наши голубенькие незабудки себе такого не позволяют. Наши-то колокольчики полевые поскромнее будут…

Славянка

Ну что, славянка – ромашка в поле,

Глядишь открытым девичьим взглядом?

Твоей кручине, твоей крамоле

Дивятся розы из-за ограды.

Живет ромашка в стране бескрайней,

Где зимы зябки и звуки зыбки,

Рябины алой закат румяней,

Лоскутно-яркий живой язык и

Чудной культуры святое буйство,

Грехи и вера души широкой,

Важней расчета шестое чувство

И вся в ухабах лежит дорога,

Где свет от славы и след от смуты,

Но часто правят порок и жадность,

Где нет пророка средь тысяч мудрых,

Но есть общенья простая радость.

За нашу удаль и бесшабашность

Славян не любят в иных пределах.

Им непонятно, а значит, страшно.

Им очень надо нас переделать.

В басах «Прощанья славянки» слышу,

В глазах печальной ромашки вижу,

Как подступает волной щемящей

Любовь к России – царевне спящей.

И почему-то, хоть это странно,

Не манят лоском другие страны,

И в мягком сердце густеет твердость.

Что это – горесть? А может, гордость

За ту, что взглядом открытым смотрит

И вопрошает, как могут те, кто

Друг друга раза целуют по три,

Терпеть, что бедность, что пошлы тексты,

Что каждый гений, а вместе гибнем,

Что всё мы знаем, но что-то ищем,

Что совесть пряча, сидим мы сиднем,

А после плачем на пепелище.

Ромашку косят, и мнут, и сушат

Цветок нехитрый, славянку-душу.

А ей не страшно, она не вянет,

Как сущность ваша, мои славяне!

Ромашка в поле, душа-славянка.

Какая сила! Какая воля!

Без песни будни, без смысла пьянка

И Куликово поле…

Ангел-мучитель

«Пошел к черту!» – рявкнул Олег Олегович. Помощник инстинктивно втянул голову в плечи, как если бы его сейчас собирались бить, сгреб в охапку бумаги и, врубив заднюю скорость, скрылся за дверью кабинета.

Олег Олегович Скротум, или О. О., как его уважительно и с некоторой опаской называли в офисе, с утра был не в духе. Ему нездоровилось, и на этом фоне всё казалось омерзительным. Погода, природа, работа – всё. Мельтешащие перед глазами сотрудники. Богатое убранство кабинета. Солидность возглавляемой им фирмы. Проект договора, который только что занесли. Ну а этот подхалимистый Игорь Дмитрич, которым он обычно бывал весьма доволен, в это утро предстал перед ним просто последней скотиной. Особенно эта шакалья улыбочка, этот заискивающий взгляд. И как только земля носит такого вот гаденыша, а?

Олег Олегович невольно удивился этому вопросу, так как сам год назад привел его в свою компанию – преданней Дмитрича не найти, думал он тогда, у меня глаз наметан! Но сегодняшнюю вспышку гнева О. О. страшно хотелось свалить на своего помощника, как будто от этого ему должно было полегчать.

В висках опять заработал пресс. Словно кто-то с силой сдавил внутримозговое пространство. Словно сантехник всем своим весом подналег на вантуз, снова пытаясь пробить образовавшийся засор. «Чтоб он сдох!» – заскрежетал зубами Олег Олегович, думая в этот момент скорее не конкретно о прохвосте из приемной, а про весь людской род сразу. «Надо принять анальгин, нурофен или что там еще, и как можно скорее, иначе хана», – мелькнуло в его чугунной от боли голове.

Рука потянулась к селектору. Секретарша Кристина не подавала признаков жизни. Да и странно было бы ожидать от девушки появления в офисе в 9.00, но О. О. счел необходимым мысленно присвоить ей несколько нелицеприятных эпитетов. Машинально нажалась следующая кнопка. Под ней был приклеен бумажный прямоугольник с надписью «Игорь», и гендиректор уже пожалел о том, что наорал на услужливого «шнурка».

Да он тут вообще ни при чем! Просто давление. Или недосып. Или невоздержанность в напитках. А оттого, что психанул, только еще хуже стало. И Олегу Олеговичу почему-то вдруг пришел на память эпизод из книжки Лазаря Лагина «Старик Хоттабыч». Помните, там толстого противного мальчишку, ябеду и злопыхателя, джинн наказал собачьим лаем, который вырывался у него изо рта всякий раз, когда он хотел сказать что-нибудь гадкое?

Толстокожий Дмитрич без тени обиды принес начальнику таблетку и стакан воды. Закрыв глаза, О. О. постарался представить себе нечто приятное, помечтать о чем-то, пока не подействует лекарство. Но ничего, кроме шаманского заклинания, чтобы скорее прошел этот чертов спазм, выдумать он так и не смог. А боль и впрямь через несколько минут отпустила, без следа растворившись где-то в извилинах головного мозга.

Олег Олегович повеселел и моментально обо всём забыл – и про старика Хоттабыча, и про незаменимого слизняка Дмитрича, и про то, что любому человеку, даже самому состоятельному и благополучному, вдруг ни с того ни с сего может сделаться худо.

* * *

Олег Олегович Скротум был как раз тем самым состоятельным и благополучным человеком, с которым ничто и никогда не может случиться. Бизнес процветал, всё было схвачено, везде были свои люди. Роскошная квартира в центре, загородный дом-крепость, эффектная жена, еще более эффектная любовница, оборотистый сын-репортер, любимый ротвейлер… Но чтобы вся эта отстроенная и отлаженная жизнь шла так, как надо, приходилось постоянно крутиться. Придумывать разные схемы, давать взятки, откупаться от бандитов, врать жене. И еще этот с кровью отвоеванный у нашей неустроенности блаженный покой почему-то всё время нарушали разные нештатные ситуации или непрошенные гости. В этом смысле начавшееся так неудачно утро не предвещало ничего хорошего. Хотя настроен О. О. был, как обычно, позитивно и агрессивно. Надо всегда быть в форме.

В селекторе возникла Кристина:

– Олег Олегович, на проводе ваш сын.

– А-а, это ты, лоботряс? Ну, как дела? Чем живет нынче желтая пресса?

– Здорово, батя! Пресса-то борется за правду, а ей пытаются рот заткнуть.

– Случилось что? Давай выкладывай. Я же тебя, гаденыша, знаю: ты так просто никогда не позвонишь.

– Да ладно тебе, батя. Тут видишь, какое дело… В суд на меня подали. За клевету.

– Ну и правильно сделали. Ты же в своих писульках врешь, как сивый мерин.

– Бать, ты не понимаешь. Это же специфика жанра. Иначе читать никто не будет.

– Ладно, ладно, я пошутил. Не дрейфь! Отмажу тебя. Позвоню кому следует. Но чтобы в последний раз!

О. О. повесил трубку, но сделал это как-то неловко, и трубка упала на пол. Раздобревший в последние годы гендиректор неуклюже потянулся за ней, и правый бок вдруг пронзила резкая, как ножевой удар, проникающая насквозь боль. «Вот-те раз… – подумал он, согнувшись пополам. – Только этого сейчас не хватало. Сейчас, когда конкуренты только и ждут, когда я дам слабину или сделаю неправильный ход».

Парацетамол? Но-шпа? Сколько можно глотать таблетки? И что вообще происходит? О. О. в скрюченном состоянии доплелся до дивана, на котором он обычно, вальяжно развалившись, принимал посетителей, и прилег. «Сейчас всё пройдет. Просто полежу, и всё пройдет. Это почки. Песок. Камни. Надо будет заняться…»

Минут через десять боль действительно притупилась. Самое время было возвращаться к делам.

* * *

Вошел интеллигентный с виду Богомолов с проектной документацией.

– Что у тебя, мой сахарный? – Всех подчиненных Олег Олегович фамильярно величал то «сладкими», то «сахарными» – если, конечно, не входил в раж и не поносил их последними словами; самым невинным из них было прозвище «гаденыш».

– Трубы.

– Что трубы? Ты их на стройку завез?

– Мы тут, Олег Олегович, изучили характеристики предложенной продукции, посмотрели схему подводки к объекту, разводки по квартирам, образцы посмотрели…

Богомолов уже собирался было разворачивать перед гендиректором какие-то чертежи и таблицы, как его остановили слова, от которых инженеру-технологу стало не по себе:

– У тебя что, плохо со слухом? Я же сказал – брать трубы у Прощелыгина, завозить на объект и начинать монтировать. Или я должен три раза повторять? – И взмахом волосатой руки О. О. смел бумаги со стола.

– Так ведь… – замямлил Богомолов, поднимая чертежи с пола, – …трубы-то некондиционные. – И, набравшись смелости, добавил: – Сплошной брак! Они же все полопаются. В первую же зиму!

– А тебя это волнует? Слушай, ты где работаешь? В «защите прав потребителей»? Я тебе за что деньги плачу? – Распаляясь, Олег Олегович даже начал привставать из-за стола, опираясь на него могучими кулаками. Вид его был грозен.

Не успела дверь захлопнуться за оплеванным технологом, как у гендиректора вдруг начало стрелять в ухе, да так, что каждый выстрел отдавался даже в самых дальних уголках головы. Такого с ним никогда раньше не бывало. Плотная «ушная канонада» продолжалась еще какое-то время, постепенно уступив место отдельным, но всё еще болезненным «артиллерийским залпам». Однако и в «контуженном» состоянии Олег Олегович не прекращал работать.

* * *

Разговор с прорабом О. О. начал с тирады, которую здесь лучше не приводить. Вместо «здрасьте».

– Виноват. Исправлюсь. Только это какой-то бунт настоящий. Они объявили забастовку! – не обидевшись, доложил тот с досадой.

– Кто они?

– Строители-узбеки.

– Какую еще забастовку? Ты в своем уме или нет?

– Натуральную, Олег Олегович. Они требуют, чтобы им немедленно выплатили обещанное. Петицию накатали, профсоюзом пугают. Шумят, говорят, что будут жаловаться президенту. Работать отказываются!

– Жаловаться? Пусть пожалуются в миграционную службу! Там их быстренько возьмут в оборот. Посидят с недельку в накопителе и на родину поедут. Под конвоем. С билетом в один конец. Они ведь у нас, если я не ошибаюсь, нелегалы?

– Вот они и бузят! Не хотят, мол, быть нелегалами. Оформляйте нас, говорят, как положено.

Рот гендиректора скривился в некрасивой гримасе – не то от злости, не то от боли: видно, опять прострелило левое ухо. Он даже не закричал, как это обычно с ним бывало, а по-змеиному зашипел:

– Слушай сюда, прораб. Со стройплощадки никого не выпускать. Обедом не кормить. Туалеты заколотить гвоздями. Теплушки запереть. Пока не образумятся. Время пошло!

– А как быть с этой, как ее… петицией?

– Засунь ее себе знаешь куда! – взорвался О. О. – Паспорта не отдавать! Деньги не платить! Самых разговорчивых переписать! Приеду с командой крепких ребят-волкодавов, они у меня вмиг забудут идеалы профсоюзного движения. Всё, сладкий мой! Всё!

О. О. что было сил шарахнул кулаком по столу. От этого удара павшаяся под руку баночка со скрепками разлетелась вдребезги, а скрепки дождем рассыпались по столу. Странное дело, но вместе с ними разбилось на мелкие осколки и изображение прораба, уже попятившегося к выходу. Картинка в глазах у генерального словно покрылась тысячами мельчайших черточек, придавших всему, что находилось перед ним, вид потрескавшегося зеркала.

«Как будто специально все сегодня норовят вывести меня из себя! – причитал в мыслях Олег Олегович, оставшись один. – Ну ничего, сейчас всё уляжется, вот тогда и посмотрим, чья возьмет!»

* * *

Кристина просунула в дверь свою аккуратненькую белокурую головку. О. О. знал, что внутри этой головы не было практически ничего, но это с лихвой компенсировали трехсантиметровые чарующие ресницы и ярко-красный чувственный рот. Не говоря уже о формах, от одного вида которых гендиректор забывал обо всём на свете.

– К вам гость, – нежным голоском объявила Кристина. – Говорит, что он ваш школьный друг.

– Он разве записывался? У меня в графике никаких гостей не значится. Вот моду взяли! Тут вам не общественная приемная! Не-ет, пора наконец навести порядок. Где Дмитрич? Где охрана? А ты куда смотришь?

– Он говорит, что вы с ним знакомы с детства, а пришел он по личному вопросу.

– Что за ерунда? По какому такому личному? Как фамилия?

– Добролюбов. Анатолий.

– Не знаю я никакого Добролюбова. Так этому гаденышу и скажи. Обознался, скажи. Перепутал. Пусть убирается к дьяволу.

О. О., конечно же, вспомнил Тольку, с которым просидел за одной партой все восемь лет школы, пока не ушел в ПТУ. Он слышал о том, что у Толяна в последнее время плохи дела, что кредиторы поставили его на счетчик и что, испробовав всё что можно, теперь он разыскивает старых друзей в надежде одолжить деньги. Крупную сумму.

Генеральный поморщился и выкинул славного, но невезучего однокашника Толю Добролюбова из головы, как он обычно делал с проблемами, которые мешали ему жить и работать. Как у него это получалось, неизвестно. Но этот талант он развил в себе почти до совершенства. Правда, сегодня операция забывания прошла не так гладко, как всегда. Перед глазами вдруг опять поплыли радужные круги, и Олегу Олеговичу пришлось посидеть минут пять с захлопнутыми наглухо веками, прежде чем он смог вернуться к своим важным делам.

* * *

В углу за столиком гендиректора строительной фирмы поджидал мрачного вида субъект с бритым наголо квадратным черепом.

– Здорово, Сковородкин!

– Тише… Я же просил. Что за фамильярность? Я уважаемый человек, меня здесь многие знают, моя деловая репутация и положение в обществе…

– Ладно, кончай фуфло толкать. Я к тебе по делу.

– Что опять?

– Не опять, а снова. Выселяем из центра старичков. Видишь ли, несправедливо получается: занимают огромные квартиры в престижных сталинских домах, а у самих на оплату коммуналки не хватает. И съезжать не хотят. Ни себе, ни людям. Элитное жилье должно служить народу! Бабки у этого самого народа водятся, а значит – жилплощадь надо освобождать. Короче, давай им пообещаем квартиры в твоем долгострое.

– Что ты, Червонец? Нет-нет, это невозможно. С этим домом у меня кое-какие проблемы, там конь не валялся. До приемки и вселения, как до Луны.

– Ну вот и хорошо! Пока дом достроится, старички уже с копыт долой. Стало быть, никому ничего давать не придется.

– Погоди, а где же они всё это время жить будут, пенсионеры эти твои?

– Это уже моя забота. Я дело говорю, Сковородкин. В долгу не останусь, ты меня знаешь.

– Я же просил… Скротум. Олег Олегович Скротум.

– Не кипятись. Ну что, по рукам?

О. О. помолчал, прикидывая что-то в уме.

– Какова моя доля? – Тон изменился на сугубо деловой.

– Вот это другой разговор. По лимону за каждую двушку.

– Не уважаешь, Червонец. Дело-то подсудное!

– Можно подумать, что бизнес свой ты ведешь в полном согласии с законом. Добро, о цене сговоримся. Так ты не против?

Гендиректор огляделся вокруг, проверяя, не слышит ли кто их беседы. И надо же так повернуться, что поясницу вдруг парализовал страшный приступ радикулита. Он едва не вскрикнул от боли.

– По глазам вижу, что не против, – радостно ухмыльнулся бритоголовый. – Вот что, мне валить надо. Приходи в субботу в баню, там все спокойно перетрем. Ну, бывай, как там тебя теперь звать-величать – Скромный? Скрытный? Скорбный? Никак не могу запомнить.

Жутковатый собеседник ушел, оставив Олега Олеговича наедине со своей одеревеневшей поясницей. «Нет, так много работать нельзя. Совсем себя загнал». Он заказал стакан виски. Выпил залпом.

В машину забрался с трудом. Расположился на заднем сидении полулежа, так было еще более или менее терпимо. Но, на счастье гендиректора, когда водитель подруливал к офису, боль уже прошла. Слава Богу!

* * *

Много, слишком много дел у руководителя такой серьезной бизнес-структуры, какой была компания Олега Олеговича. Дела, дела. Проблемы, заботы – просто голова пухнет. На лице генерального директора проступила раздраженная усталость, когда он поднял глаза на вошедшего начальника финансового отдела Дебитова. Его мрачная физиономия и само появление в кабинете О. О. не предвещали ничего хорошего.

«Опять, гаденыш, с каким-то говном приперся», – подумал О. О., но вымучил из себя некую полуулыбку с полушуткой:

– Ну что, мой мармеладовый, какие романсы распевают нынче наши финансы?

Дебитов совмещал свою должность «финдиректора» с обязанностями главного бухгалтера фирмы. На этом настоял О. О. – «чтобы всё было в одних руках». Угрюмый Дебитов редко заходил к начальнику, предпочитая ровными штабелями раскладывать свои поленницы цифр на бумаге. Точно так же, в письменном виде, финансист получал от шефа инструкции, порой весьма сомнительного свойства. Самые деликатные – в запечатанных конвертах.

Бесхребетная исполнительность и безропотная покорность Дебитова, помноженные на профессионализм в деле бухгалтерского манипуляторства, служили тем самым идеальным сочетанием качеств, которое позволяло Олегу Олеговичу ловко проворачивать свои делишки и при этом чувствовать себя в полной безопасности. Но если Дебитов просил его принять, это означало одно: что-то было не так.

– У них документы. Дело пахнет керосином.

– И у нас документы, – парировал Олег Олегович. – А в них написано: строительство остановить. Экологи против. Вот пусть дольщики с ними и разбираются.

– Да, но тогда они хотят назад свои деньги.

– А денег им, сахарный мой, не видать как своих ушей!

В этот момент слева в груди что-то остро кольнуло. Потом еще. И еще. Стихло. Остался только дискомфорт, как будто на сердце повесили тяжелую гирю. Она тянула грудную клетку вниз и мешала дышать.

– А экологи не дрогнут? – с робкой надеждой в голосе спросил главбух.

В этот момент ему показалось, что О. О., как ретивый конь, сейчас встанет на дыбы и растопчет своими копытами несчастного Дебитова.

Но «конь» замер, как владимирский тяжеловоз. Рука схватилась за сердце. Прошло, наверное, секунд десять, прежде чем последовал ответ – на удивление спокойный, без надрыва:

– За те «фантики», которыми мы с этими экологами поделились, они в случае чего пойдут и сами отравят всю местность зарином. Иди, мой сладкий, иди. И дольщиков отправь куда следует.

«Мустанг» взмахнул свободным «копытом», указывая вдаль. Другим он тем временем продолжал бороться с гирей, что висела под пиджаком слева и не давала «арабскому скакуну» ни покоя, ни былой уверенности в себе.

* * *

– Едем сегодня вечером ко мне на дачу, – похотливо замурлыкал О. О., наклонившись к самому ушку уткнувшейся в компьютер Кристины. На экране широким веером расположился очередной пасьянс.

– Вы совсем обалдели, Олег Олегович. Ведь сегодня вечером обещали штормовое предупреждение. И потом… – она сделала невинные глазки —…это так неожиданно… Я даже не знаю…

– Чего ты не знаешь, глазированная моя? Ну чего ты не знаешь? Сходим в сауну, попаримся, понежимся в бассейне, выпьем «Шампанского». А потом я тебе такой шторм устрою шестибалльный!

– Ой, да что вы такое говорите, Олег Олегович, – продолжала ломаться Кристина. – Прямо в краску меня вогнали.

– Да уж тебя, соблазнительницу такую, вгонишь! Ну ладно, не сегодня – завтра. Сегодня я и сам что-то немного не в форме. Но завтра, плюшечка моя маковая, никаких отговорок!

– Тише, Олег Олегович, а то кто-нибудь возьмет и настучит вашей жене. Я подумаю, – лукаво обронила Кристина. Вильнув бедрами, она элегантно выскользнула из приемной, оставив на предложение босса однозначный ответ в виде недвусмысленного, без полутонов, удушающего аромата ее зазывных духов.

* * *

В Департамент строительства О. О. поехал один. Сам сел за руль внедорожника. Машины, как и собаки, часто бывают похожими на своих хозяев. Хамовато-туповатый вездеход с недобрым взглядом фар и свирепым оскалом радиатора очень напоминал монстровидного Олега Олеговича. А в потоке машин он и вовсе походил на какого-то тираннозавра посреди мирно пасущихся травоядных рептилий.

По дороге гендиректор привычно подрезал пару ничтожных легковушек. Поворачивая налево из правого ряда к зданию администрации, он на несколько секунд, нисколько не смущаясь, перекрыл всё движение. На последовавшее за этим недомогание в районе желудка О. О., довольный своей выходкой, особого внимания не обратил. Он, видно, уже смирился с тем, что сегодня просто день такой – то здесь кольнет, то там заноет. Гнусный день. Тем более надо на ком-то отыграться – да хоть на этих жалких частниках. Запрудили улицы города своими дерьмовыми «Жигулями»…

– Доброго здоровьица! – деланно просиял О. О., входя в начальственный кабинет.

– А-а, Олег Олегович, давненько, давненько не виделись. Что-то не жалуешь ты меня, не заходишь…

– Так ведь к вам, Петр Глебыч, не пробьешься. Оно и понятно – заняты государевыми делами. Не то что мы, грешные.

– Ну-ну, полно тебе, для старых друзей мои двери всегда открыты. А тебе тем паче давно следовало прийти, рассказать о своих успехах в бизнесе, радостью поделиться. Слышал, скоро новый дом сдаешь.

– Каюсь, Петр Глебыч, каюсь, затянул с визитом. Выплату налогов просрочил…

И О. О. ловким движением, как бы невзначай поставил портфель, с которым он вошел, под монументальный дубовый стол директора строительного департамента. Тот сделал вид, что ничего не заметил, но широкая улыбка, всё это время не сходившая с его упитанного лица, стала еще теплее.

– Налоги, дорогой друг, надо платить вовремя. Таков закон! Финансовая дисциплина превыше всего! Чем могу помочь? Какие есть проблемы?

– Нет-нет, Петр Глебыч, – залебезил О. О. – Всё в порядке, со всем справляемся. На расстоянии чувствуем вашу дружескую поддержку.

– Ну, тогда трудитесь дальше. Желаю удачи!

Выйдя из мэрии окрыленным, генеральный так размечтался, что, спускаясь с лестницы, неудачно подвернул ногу. Пришлось даже немножко похромать. Потом – ничего. Вроде обошлось.

Но в машине Олега Олеговича вдруг охватило необъяснимое беспокойство. И погода, как назло, начала портиться. Еще пять минут назад светило солнце, а тут поднялся ветер, да такой шквалистый, что даже под броней джипа О. О. интуитивно съежился и приподнял воротник. И двигатель запустил не сразу. Он сидел в каком-то оцепенении, прислушиваясь не то к надвигавшейся буре, не то к накатившим откуда ни возьмись отвратительным позывам рвоты. У гендиректора внезапно закружилась голова, его замутило и затошнило. На лбу выступила испарина.

Тут произошло нечто необычное. Олег Олегович вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть. Как будто кто-то сидит на месте пассажира. Он боязливо скосил взгляд вправо. Соседнее сиденье пустовало. Но ощущение чьего-то присутствия от этого не прошло.

В эту самую минуту на мобильный телефон позвонили.

– Беда, Олег Олегович. На объекте кран упал.

– Что?! – Это было не восклицание, а сдавленный хрип. – Выезжаю. Сейчас буду.

Джип рванул с места, рассекая своей звериной мордой струи хлынувшего с неба ливня.

* * *

Когда О. О. на жуткой скорости влетел на стройплощадку, уже окончательно стемнело, а буря была в разгаре. Злополучная новостройка, озаряемая вспышками молнии, больше походила на съемочную площадку какого-то остросюжетного фильма. Глазам гендиректора предстала сюрреальная картина, достойная кисти Сальвадора Дали. Посреди двора, как поверженный Голиаф, на боку лежал строительный кран. Его надломленная стрела уткнулась в развалины погребенного под ее тяжестью недостроенного дома. Оторванная башня валялась поодаль. По всей этой зловещей декорации наотмашь хлестал проливной дождь. Вокруг не было ни души.

Мокрый с головы до пят, О. О. заковылял в сторону крана, прихрамывая на больную стопу. Он не совсем понимал, куда идет и что собирается делать. Но он шел и шел, не разбирая дороги, заплетаясь в месиве разбухшей грязи. Ноги сами несли его вперед. В какой-то момент хозяин стройки сделал неверный шаг, поскользнулся и упал. Падая, он – вот ужас! – зацепился рукой за провисший кабель высокого напряжения. Раздался оглушительный треск, посыпались искры.

– О-о-о!!!

О. О. взвыл от боли. Он судорожно прижал к животу черную обугленную руку и согнулся, словно его перерезали посередине туловища. Попытался встать, но потерял равновесие и скатился в узкую глубокую траншею, вырытую для прокладки коммуникаций. В небесах на это ответили новой вспышкой молнии. Словно бесстрастный мастер по свету включил на мгновение мощный прожектор, чтобы показать зрителю всю трагичность случившегося.

Раненый открыл глаза. На него спокойно смотрел маленький лопоухий мальчик с небесно-голубым взглядом. В этом детском облике любой внимательный наблюдатель опознал бы будущего Олега Олеговича. Таким он, наверное, запечатлен на старых школьных фотографиях.

В этом взгляде не было ни гнева, ни осуждения, но не было в нем и жалости. И сострадания. Быть может, лишь недовольство, что всё так вышло. Но от этого взор становился еще более строгим и неотвратимым. Даже жестоким. В детских ручонках парнишка крепко сжимал окровавленные клещи – страшное орудие пыток.

– Ну здравствуй, Олег. Вот мы и встретились. Ты не узнал меня? Я – твой ангел.

– Так это ты мучил меня всё это время? Мучил вместо того, чтобы хранить меня? За что? – взмолился О. О. – И сейчас ты опять… опять делаешь мне больно?

– Я хотел, чтобы ты одумался, – тихо ответил мальчик. – Я долго просил тебя об этом. Я берег тебя, защищал тебя и продолжал уговаривать. Я снова и снова выгораживал тебя, скрывая от Бога твои грехи. Я отводил от тебя беду и сызнова принимался умолять, убеждать. Но у меня ничего не получилось. И тогда я стал подавать тебе другие сигналы. Я стал наказывать тебя за каждый проступок. Как ты мог не услышать меня? Как ты мог так меня подвести?

– Тебя? Да кто ты такой после этого? Гаденыш! Щенок! Я ненавижу тебя! Я проклинаю тебя! Какая же ты мразь! Да я сейчас тебя просто уничтожу!

Превозмогая боль, О. О. из последних сил вытянул вперед обезображенную руку, пытаясь схватить мальчишку за шиворот. Но только загреб воздух: ангела-мучителя рядом уже не было.

Кто-то снова чиркнул в небе огромной зажигалкой, напоследок осветившей апокалиптический хаос стройплощадки. Кривляка-молния наглухо застегнула небосвод, и захлебнувшуюся в потоках воды землю окутала тьма. Гомерическим хохотом грянул заключительный аккорд грома. Дали занавес.

Бонусные мили

Не ветшай, моя нить.

Пригодится для рубища.

Мне б пора оценить

Не любимых, а любящих…

Автора не могу вспомнить

Покупаю билет на самолет. Из окошка, как из иллюминатора, высовывается милая девушка.

– Хочу вас поздравить: вам полагаются бонусные мили.

– ?

– Они будут накапливаться на специальной карте клиента нашей авиакомпании, которую я вам сейчас оформлю.

– Неужели так много летаю?

– Да нет, я бы не сказала.

– А за что тогда? За какие такие заслуги? – улыбаюсь.

– За любовь. Вас любили или вас любят. В нашей авиакомпании теперь новая система: тем, кого любят, причитается премия.

– Интересное дело! Спасибо, конечно, получать подарки всегда приятно. Только, простите… – Я даже несколько растерялся.

– У вас какой-то вопрос?

– А… как ваша авиакомпания узнаёт, кого любят, а кого нет?

– Новейшая компьютерная программа. Технология, основанная на обработке огромного количества персональных данных, получаемых из многочисленных источников. Наше ноу-хау.

– Ну, хорошо, – меня продолжало распирать любопытство. – Допустим, вы всё про всех знаете, хотя вопрос, надо сказать, касается частной жизни и даже… – Я пытался подыскать нужные слова. – Я хотел сказать, не только отношений, но и внутреннего состояния. Любишь или не любишь, любит или не любит – это ведь так…

– Неоднозначно? – помогла девушка в иллюминаторе. Ей, в отличие от меня, похоже, всё было предельно ясно.

– Именно! А кому сколько бонусных миль начисляется?

– Кого больше любят, у того и больше бонусов.

– Фантастика какая-то! – не унимался я. – А вам-то, вашей авиакомпании это зачем надо?

– Меняем мир к лучшему. И заодно повышаем качественный состав наших пассажиров.

* * *

Ехал домой с билетом на самолет и новой бонусной карточкой, а сам всё думал – что это за новая система такая? Мысли в голове путались. Недоумение сменялось то радостью, то тревогой. Вдруг это какой-то «лохотрон»? Или просто розыгрыш? Но на каждом витке работы мысли возвращалась радость. В какой-то момент она безраздельно овладела мной. Теперь я думал только про любовь…

Узенькая комната, во всю комнату – кровать. Полумрак. Мы самые близкие друг для друга люди. Ты утешаешь. Ты подпеваешь. Ты скажешь. Ты ляжешь. Ты укроешь. Ты настроишь. Ты услышишь. И нет тебя ближе. Ты будишь. Ты шутишь. Да, конечно, это любовь, что это может быть еще?

Другой дом, и ты – другая. Ты дышишь. Ты пишешь. Ты провожаешь. Ты всё это продолжаешь. Я был горяч, я был незрел, а ты – не по годам мудра. Я не с тобой, я постарел, но ты желаешь мне добра. И это, видимо, тоже любовь.

Простенькая гостиница. Какая-то другая планета, на которой живешь ты. Ты ожидаешь. Ты оживаешь. Ты зажигаешь. Ты заряжаешь. Я говорю. Я себя корю. Я себя дарю. Боготворю. Ты сокрушаешься. Ты соглашаешься. Ты смеешься. Ты сдаешься. Ты просыпаешься. Ты прикасаешься. Ты улыбаешься. Ты удивляешься. Что же это такое, если не счастье?

Необжитая квартира. Свежий ремонт. Повсюду громоздятся торосы коробок. Какие-то вещи, гладильная доска. Ты гладишь. Ты плачешь. Ты варишь. Ты веришь. Ты ворчишь. Ты молчишь. Ты ворожишь. Ты дорожишь. То ревешь, то зовешь. То терзаешь, то спасаешь. То колдуешь, то лютуешь. То на газ жмешь, то века ждешь. То со мной рвешь, то лишь мной живешь…

Вечер в дорогом ресторане. Ты сияешь. Ты пленяешь. Ты приглашаешь. Меня окружаешь. Меня разрушаешь. Меня возвышаешь и низвергаешь тут же. Ты голову кружишь, одним лишь взглядом обезоружишь. Ты любишь, дружишь. Но это уже не ты.

Летняя дача. Пришли друзья. Ты вяжешь. Что скажешь? Конечно, ты всех уважишь. Всех очаруешь. Ты ведь тепло даруешь! Ты вертишься. Не сердишься. Гостей принимаешь. На стол накрываешь. Ты верный товарищ. Пристроишь. Накормишь. Сама покорность. Ты – моя гордость. Или это опять не ты?

Наш старый дом, нас приехали навестить взрослые дети. А я смотрю на тебя и не верю, что это ты. Ты подметаешь. Ты напеваешь. Ты понимаешь. Ты обнимаешь. «Ты такая сейчас хорошая, я хочу тебя знать такою…»

Большой особняк с потрескивающим камином. Кто ты? Ты танцуешь. Ты ликуешь. Ты воркуешь. Ты целуешь. Я уйду – ты тоскуешь. Скажи, за что мне эта радость?

Залитая солнцем спальня. Ты ходишь. Ты холишь. Ты хочешь, чтобы я вставал. А я сплю. Я люблю. Я хочу спать и знать, что всё это будет со мной опять. А ты опять шутишь. Опять меня будишь. И я точно знаю: ты – будешь!

* * *

Годы пронеслись в многочисленных делах и заботах. Перемещаясь в пространстве по воздуху, я по инерции предъявлял свою необычную бонусную карту, но долгое время не удосуживался заглянуть за ее пластиковый фасад. Каково же было мое удивление, когда в один прекрасный день я случайно обнаружил, что призовых километров за прошедший период заметно прибавилось, но на перелеты они не списывались. Просто лежали там аккуратненько, заботливо аккумулировались, терпеливо накапливались, ожидая своей очереди. Своего часа.

И тут я задумался: а чего, собственно, ждет администратор этой странной карты с бонусными милями в награду за любовь? И в какой путь он меня готовит? К какому это путешествию мне понадобятся дополнительные резервы? Куда и когда мне предстоит отправиться? Загадочная, прямо скажу, история. Но с годами я, кажется, начал ее понимать.

И чур не халтурить!

Я не обязан Вас любить. Больше того: Вы можете даже быть мне неприятны. Но Вы – часть моей жизни, моей личной истории. Вы были в моем прошлом, вошли туда, пусть даже мимолетно, случайно, хотя бы мельком прошмыгнули. Перебежали через дорогу, по которой я брел, проживая свою жизнь. Где-то невзначай пересеклись со мной, перебросились парой ничего не значащих фраз, по воле провидения сидели за одним столом, ехали в одном купе, смотрели один спектакль… Но Вы всё равно – уже свидетель. Даже нет – соучастник моей биографии.

Вы ничего не делали или делали что-то, о чем мне не хотелось бы вспоминать, но стали персонажем моей кинохроники, моим невольным соавтором. Друг, сделавший подлость, девушка, сказавшая мне «нет», сослуживец, оказавшийся гадом, начальник-самодур, попортивший мне немало крови… Зачем вы мне, вы, тени из прошлого? Вы, люди, которых я уже никогда – и, пожалуй, слава Богу – никогда больше не увижу? А память, мерзкая брюзга, будто нарочно, будто назло всё выводит на экран подсознания ваши образы, всё прокручивает в моем мозгу связанные с вами эпизоды. Куда от вас деваться? Что с вами делать? Выставить вон?

Нет, выходит, что вы мне необходимы. С вашей помощью я подтверждаю самому себе правдивость того, что случилось со мной. Реминисценциями о вас, как говорят ученые дядьки, легитимирую сам себя: раз там был этот хмырь, значит и я, запомнивший его, тоже там был, значит, это всё правда. Да и как по-другому докажешь, что прошедшее – это не вымысел, а реальность, просто исчезнувшая?

Есть в этих дневных кошмарах и некая сатисфакция. Я прошел через вас, не сломался и пошел дальше. И вот я здесь, в отличие от некоторых.

А уж если вы попали в копилку моих ненаписанных мемуаров как дорогая вещица или милый сердцу артефакт, забились в заповедный уголок памяти как объект любования или источник положительных эмоций, тогда берегитесь! Драгоценности должны работать на своего хозяина – радовать глаз, украшать, согревать, скрашивать одиночество, вызывать светлые ассоциации, навевать приятные мысли о былом. Я буду вас беспокоить, использовать, эксплуатировать. Буду вытаскивать вас на свет Божий, заставлять ишачить на меня, требовать, чтобы вы, когда-то ставшие виновником моего счастья, снова и снова вырабатывали для меня энергию, обеспечивали свет, давали тепло.

А то что же это получается? Сыграли роль в моей жизни и, надо признать, изрядно деформировали ее, искривили траекторию моего движения, спутали заданный ход событий, забрались, понимаете ли, в душу, а теперь хотите втихаря оттуда слинять? Ну уж нет, дудки! Вспоминайтесь мне, будьте так любезны! И чур не халтурить! Любишь, как говорится, кататься, люби и саночки возить.

А шашлыки в доисторические времена были?

Они сидели возле огня, уже прилично выпившие, но не настолько, чтобы нести всякую чушь. Наоборот, оба находились в том удивительном блаженном состоянии, когда хочется и можется говорить нечто сокровенное. Когда так и тянет безответственно философствовать, бесконтрольно разглагольствовать, беспечно рассуждать о высоком и вечном. В такие минуты любому кажется, что стоит лишь открыть рот, как из него сами собой начнут изрекаться истины.

– Вот ты говоришь, что ничего не было, да?.. Одни только динозавры рыскали по долинам и по взгорьям да жрали друг друга почем зря…

Широков «освежил» пластиковые стаканы, выполнявшие в этот вечер почетную миссию винных бокалов – проверенный дачно-походный вариант. И хотя над столом уже нависли густые, как деготь, сумерки, рука «виночерпия» не дрогнула: не пролив ни капли, хозяин дачи разделил остатки спиртного поровну. Вот это глазомер!

Бесшумно чокнувшись, спорщики выпили.

– А я тебе, друг сердечный, – закусив, многозначительно продолжал Широков, – такую вещь скажу: многое и тогда было.

– Ну что, например? – поинтересовался Причепливый. – Нет, ты, пожалуйста, голубчик, конкретизируй!

Воодушевленный «допингом», он был готов возражать всему, что бы ни говорил Широков.

– Пожалуйста! – парировал тот. – Природа, брат, – это величайшая сила совершенного разума. Она всё предусмотрела, всё спланировала! Всё было заложено еще тогда, когда вообще никакой цивилизацией и не пахло. Вот возьми, к примеру, материнскую любовь. Как бы выжили рептилии, если мамаши-динозаврихи не любили и не оберегали бы своих детенышей?

– Инстинкт! – безапелляционно отрезал Причепливый. – Программа. Механический код. Материнская забота – да, была, но в ней не было сердечного тепла. Там, в том мире, был только инстинкт.

– Нет, ну вы на него посмотрите! Да, живые существа подчинялись внутреннему зову, но именно он заставлял их проявлять свои лучшие качества. Жажда жизни развивала волю. Стадное чувство вырабатывало стремление защищать слабых, держаться вместе. Дикие звери – и Дарвин это подтверждает! – помогали друг другу, демонстрировали невиданную храбрость. А потребность в коммуникации? Она тоже была. Сначала невербальное общение, потом отдельные звуки. Потом целые языки зверей и птиц. Которые, кстати, человек до сих пор понять не может. Разве не так?

Широков был в ударе. Красноречие так и рвалось из него наружу. Как артист, он быстро входил в образ. В этот момент оратор ощущал себя то ли благородной доисторической рептилией, то ли самой матерью-природой.

Широков прикурил от оплывшей на скатерть свечки. Вспыхнувший на кончике сигареты фонарик осветил его круглое, открытое лицо. Он и впрямь, в буквальном смысле, был человеком широким – крупный, фактурный мужчина с могучими руками, толстой шеей и большим животом. Его внешний облик, который органично дополняли густой бас и неторопливая манера говорить, излучал характерное для ветеринаров добродушие.

– Ну прямо! – воскликнул Причепливый. – Я, конечно, при этом не присутствовал, но могу с уверенностью заявить: были только голод, боль и страх. Только жара и холод. Только болезни и страдание. Не жажда жизни, а банальная борьба за выживание! Жестокость, ужас – вот что было… Дикие желания и сплошное смертоубийство. Храбрость была, но в ней не было мужества. В звуках не было гармонии. Не было любви, дружбы, верности. Не было совести, сострадания, жалости, умения прощать. Не было привязанности, чувства дома, понимания ценности семьи, родины. Не было самоотречения, самопожертвования, милосердия, веры. Всё лучшее в этом мире создал сам человек! И никакая природа тут ни при чем. Я тебе больше скажу: многое из того, чего достиг человек, он сделал не благодаря природе, а вопреки ей.

– «Всё сделал человек!» – пафосно передразнил Широков, выпустив длинную струйку дыма. Получилась почти театральная пауза. – Но этот же самый человек наделал за свою историю столько такого, что даже страшно подумать. Ни одному динозавру и в голову не пришло бы с таким остервенением, с таким сладострастием и упорством уничтожать себе подобных!

– Ты передергиваешь, старина. Подменяешь понятия. Мы преодолели в себе зверей – вот что самое главное! Величайшее достижение всемирной истории как раз и состоит в торжестве гуманизма. В том, что мы ввели и утвердили на всей планете правила цивилизованного поведения. Или вам, господин Широков, не нравится находиться под защитой правового государства? Не по душе вам, что ли, верховенство закона? Что между собой государства теперь решают вопросы – как это по телеку говорят? – в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций? Да пойми же ты наконец, что это великое благо: человечество перестало жить по законам джунглей. Заменило кулачное право, право сильного международном правом. То есть, другими словами, сказало «нет» законам природы.

– Правде, братец, надо смотреть в глаза, – вздохнул Широков. – Войны-то не прекратились. Конфликтов-то становится всё больше. Всё больше насилия. А ты – человек, человек… Нормы эти твои международные сплошь и рядом беспардонно нарушаются. Каждый божий день гибнут и страдают люди, дети. Жизнь человеческая, как и в темные времена первобытно-общинного строя, по-прежнему ничего не стоит!

– Тебя послушать, Широков, так выходит, что мы в пещерном веке живем. Из-за куска мяса или по навету шамана друг друга убить готовы. Человечество совершило настоящий скачок в будущее, воплотив давнишнюю мечту просветителей всех времен – отменило пытки, объявило войну насилию. Людям запретили делать то, чем они с упоением занимались всё время, пока живет на земле человек, – мучить, истязать друг друга, издеваться друг над другом. Измываться над себе подобными. Обижать человека запретили! Наказывать за правонарушения – да, но не травмировать физически и не унижать человеческое достоинство.

– То-то я смотрю, в тюрьмах сегодня – небывалый аншлаг. Воспитываем нового человека?

– На Западе в тюрьме сидеть – одно удовольствие, и мы к этому тоже рано или поздно придем. Гуманное отношение к любому человеку, пусть даже он и оступился, совершил преступление. Смертная казнь почти повсеместно отменена, потому что нет ничего важнее и ценнее жизни. Вот что, Лёшенька, отличает нас от наших предков. Небо и земля! В этом смысле мы – небожители!

Широкову показалось, что над головой Причепливого засиял нимб. Он насадил на вилку соленый огурец и многозначительно поднял свой пластиковый стакан. Оказалось, что спиртное где-то под столом еще осталось. Разлили. Собеседник почин поддержал.

– Жестокость и насилие, старина, в цивилизованном обществе караются законом, – продолжал Причепливый. – Даже жену свою, Василису Евлампьевну, эту святую женщину, я теперь пальцем тронуть не могу! Культ женщины – как долго мы к этому шли. Раньше чуть что – ведьмами объявляли, на кострах сжигали, за людей не считали. А теперь – пожалуйста!

Из дверей дачи появилась супруга Широкова – Валя, молодая полноватая женщина с русой косой и ясными голубыми глазами. Она была удивительно похожа на своего мужа, как сестра порой бывает похожа на брата, только в «женским исполнении». В руках у хозяйки была здоровенная кастрюля с замаринованным мясом.

– Мальчики, угли остывают, пора ставить шашлыки, – напомнила она, достав из пакета шампуры, как охапку стрел из колчана. Чтобы не мешать умной беседе, женщина деликатно удалилась.

– Полно тебе: женщину как продолжательницу рода и хранительницу очага оберегали всегда и везде. Я даже не про матриархат сейчас говорю. За женщину мужики сражались, кровь проливали, жизни не жалели. А что на кухне держали, так это из соображений безопасности.

При этих словах Широков проводил благоговейным взглядом удаляющуюся плавной походкой богатую Валину фигуру.

– Потребительское, утилитарное отношение! – опять не согласился Причепливый. – Всё было исключительно в угоду мужским нуждам и прихотям: хочу – люблю, хочу – боем бью. Теперь этому положен конец. Женщина не только свободна и равноправна, но и задает тон инертному обществу, где некогда командовали мужчины. Причем фору тетки нам дают по всем направлениям – от политики до компьютеров. Так нам, кстати, охломонам, и надо!

– Ну, это ты, дружище, хватил. Если дело и дальше так пойдет, то скоро мужики начнут за свои права, как женщины в конце XIX века, бороться, на улицы с транспарантами выходить. Так что достижение-то оно конечно достижение, но прогресс или регресс – это с какой стороны посмотреть. Ой, чует мое сердце, эти попытки переделать природу до добра не доведут…

– А как же быть с техническим прогрессом? – вспыхнул неугомонный оппонент Широкова. – Или ты считаешь, что лучше, как встарь, на ослах гарцевать?

Причепливый, преуспевающий агент по недвижимости, из старообрядцев, был горазд выпить и поспорить. Мыслей в его тощей лысеющей голове и без того было много (и как они там только помещались?), а с каждой выпитой стопкой их число только прибавлялось.

– Мы ездим, плаваем, летаем! – воскликнул этот певец современной цивилизации. – Теперь это так легко! Наши предки обзавидовались бы, узнав про то, как стремительно человек преодолевает огромные расстояния. Не страдая при этом от длительных переездов, а получая удовольствие от них. Сегодня в нашем распоряжении комфортные автомобили, скоростные поезда, океанские лайнеры, самолеты с бизнес-классом. За нас копают, строят, детали штампуют умные машины, а человеку остается только управлять ими, сидя за пультом или из уютного офиса.

– Да, но знаешь ли ты, Лёва, что сотни тысяч людей в наш космический век по-прежнему на своих двоих ходят по диким горам и безводным пустыням? Целые деревни, целые племена таборами кочуют с места на место в поисках лучшей жизни. Засухи, наводнения, голод, болезни, войны, угроза истребления заставляют этих невинных изгоев рода человеческого мигрировать, становиться беженцами, ютиться в палаточных лагерях. Питаться чем попало. Испытывать невиданные лишения. Вот ты говоришь – машины… А люди в бедных развивающихся странах до сих пор вручную копают. Как во времена строительства египетских пирамид, таскают на своем горбу тяжеленные грузы. В передаче показывали: женщины переносят поклажу на головах! Маленькие пацанята подрабатывают носильщиками!

– Ну да, еще не все достигли уровня передовых постиндустриальных стран. Хотя мобильные телефоны и интернет уже, по-моему, есть в каждом горном ауле и даже на необитаемых островах, – не сдавался Причепливый. – Весь шарик наш земной опутан паутиной информационных потоков. Новости поступают к нам ежесекундно, в любой момент мы можем получить и отправить любую информацию. Мы на связи со всей планетой, огромный мир съежился до одного малюсенького айфона. А почему? Да потому, что мы познали самую суть вещей. Мы постигли, как устроен мир, – вот что важно! И тебе, человеку с высшим образованием, мне приходится объяснять такие прописные истины…

– Оттого, что мир у нас как на ладони, нам кажется, что мы им управляем. А на самом деле что? Иллюзия! Мироздание так и не открыло человечеству своих глубинных тайн. Природа человеку так и не покорилась. Он как был, так и остался игрушкой в руках судьбы. Что, скажешь – не так?

Мы знаем теперь гораздо больше, а понимаем гораздо меньше. От изобилия информации перестаем разбираться даже в элементарных вещах. Разучились делать всё сами. Вот я смотрю иногда на своих пациентов – собак, кошек, и мне начинает казаться, что они в жизни соображают лучше, чем я, – в сердцах заявил Широков.

– Вот это откровение!

– Да-да, я не шучу. Мы утратили способность чувствовать, радоваться жизни, отдыхать, удивляться. Беззаветно любить, в конце концов!

– А тебя не удивляет и не радует, что мы мясо для шашлыков достали из холодильника, а не притащили в зубах с охоты? – съехидничал Причепливый. – Газовая или электрическая плита, микроволновка, электрочайник, кофе-машина, миксер с блендером нынче в каждом доме. А у кого-то есть скороварка, пароварка, рисоварка, кухонный комбайн, хлебопечка и Бог знает что еще…

– Брось! Половина человечества электричеством-то не пользуется! Люди лампочек обыкновенных в своих хибарах не имеют! Миллионы по-прежнему готовят в примитивных печках, а то и прямо на костре. А что уж говорить про качество продуктов! Воду пьют грязную прямо из лужи!

– Вода теперь в бутылках продается, чистейшая! В наших домах вода – хоть холодная, хоть горячая. Зимой – паровое отопление, летом – вентиляторы и кондиционеры…

Понимая, что доктора можно одолеть только его же оружием – темой здоровья, хитрец решил «зайти с фланга» и, приобняв Широкова за плечо, вкрадчиво завел такой разговор:

– Вот ты, Лёшенька, врач. По идее ты должен был бы первым восславить достижения медицины. Ведь если подумать, это едва ли не главное, что произошло с нами, с человеками, за десятки миллионов лет. С тех пор как человек появился на этой земле. Мы перестали умирать от болезней! Еще каких-нибудь сто лет тому назад доктора не могли спасти беднягу пациента от простой хворобы, а сегодня могут справиться с ужаснейшими болезнями. Побеждают смерть. Причем в таких сражениях, когда, казалось бы, всё на ее стороне. С того света вытаскивают! И это делают такие люди, как ты!

– Да знаю, знаю, не хуже тебя знаю, – растаял Широков. Льстивое заявление Причепливого пришлось ему явно по душе. – И уверен, что если не мы, то наши дети еще увидят такую революцию в области лечения болезней, какой до сих пор не было в истории. Люди приблизятся к тайне вечной жизни! Найдут эликсир бессмертия, о котором мечтали древние мудрецы, в поисках которого сгинули орды завоевателей и толпы паломников, над которым во все времена и во всех странах бились артели алхимиков. Хорошо это или плохо – другое дело, большой философский вопрос. Но по-житейски – ни с чем не сравнимое счастье: жить и не умирать.

– Вот, вот оно! – с готовностью подхватил Причепливый. – Человек перестанет бояться случайной смерти! Перестанет умирать оттого, что просто заболел или повредил себе что-нибудь. Наконец-то мы с тобой, Лёша, не расходимся во взглядах. Мы, брат, – высшие существа во Вселенной, вне всякого сомнения.

Они снова выпили (интересно, откуда в разгар застолья берется алкоголь, который вроде бы уже закончился?).

– Ты подожди радоваться, дружище, – осадил приятеля Широков, предложив последовать его примеру и закусить маринованным подосиновиком. – Подожди ликовать. Ты хоть представляешь себе, сколько человеческих жизней это «высшее существо» каждый день холодно отправляет в преисподнюю? Сколько детей умирает от голода и болезней в нищих странах? Сколько народу выкашивают эпидемии? Сколько матерей гибнет при родах? Вот мы с тобой тут сидим, а люди продолжают убивать друг друга. За что? За обладание. Нет, не золотом, не нефтью! – едой, водой, пригодными местами обитания, скотом, пастбищами. И это происходит на наших глазах сегодня, в XXI столетии! Как подумаешь, волком выть хочется. Ей-Богу, лучше снова стать неандертальцем, чем осознавать весь ужас того, что творится вокруг.

– Не об этом надо думать, – запротестовал широковский оппонент, – а о том, как распространить всё, чего мы с таким трудом добились, на тех, кто еще не пользуется благами цивилизации. На всех этих несчастных, необустроенных, обездоленных. Но не отказываться от самих благ! Это было бы безумием, предательством, преступлением против титанов мысли, которые жизни положили на то, чтобы вывести род человеческий из мрака первобытного существования.

– А может ну их, эти достижения, Лёва? Ты посмотри на человека – не с моральной, с физической точки зрения! Ну что это такое? – Широков бросил критический взгляд на свое выпирающее пузо.

– А чем тебе не нравится современный человек? Ну, мы с тобой, может быть, далеки от идеала, а в целом… Нынешним профессиональным спортсменам древнегреческие олимпийцы, думаю, поставили бы много «лайков». Какие ребята чудеса на мировых чемпионатах творят! А повальное увлечение здоровым образом жизни? Оно просто повергло бы наших предков в такой шок, от которого они долго бы не оправились. Человек и впрямь приблизился к эталону силы и красоты.

– Ты в этом уверен? Я лично – нет. Что сделал человек? Просто взял и приспособил мир под себя. Окружил себя всем необходимым. Как сказал герой одного фильма, «обложил себя ватой». Правильное питание, фитнес, аэробика… А ты взгляни на среднестатистического человека! Тюфяк, слабак, рохля! Букет болезней. Лишний вес. Иммунитет ни к черту. Дунь на него – сразу загнется. Да, кое в чем за время эволюции человек действительно преуспел. Чем-то природа его, безусловно, отметила, чем-то особенным наделила. А чего-то, наоборот, по сравнению с другими живыми существами, напрочь лишила.

– Ты еще скажи, что в наказание за грехи, – сострил Причепливый.

– Может и так. Но посуди сам: в наше время человек абсолютно беззащитен. Он рождается без шерсти и не защищен от холода. Младенец целиком зависит от матери и в первый период жизни вообще ни на что не годен. Добывать себе пропитание не способен. Где там вступить в борьбу за жизнь? Он даже от опасности укрыться не может! Когтей у человека нет, зубы появляются поздно, да и что это за зубы? Можно ли этими зубами рвать на куски сырое мясо? А человеческий желудок? Да наши желудок с кишечником не в состоянии переварить самую невинную тухлятину, чуть что – сразу расстройство! А дальше? Человек растет, но не становится сильнее. Не мужает, не матереет, не укрепляет сопротивляемость напастям, не оттачивает навыки охоты, а только утрачивает былые задатки. С годами он начинает болеть, а в старости и вовсе не может себя прокормить и умирает абсолютно немощным. Разве в естественных условиях такое существо смогло бы выжить?

Причепливый не нашелся, что ответить. Да и мысль за время спора делала такие резкие повороты, что уследить за её зигзагообразной траекторией захмелевшим друзьям было уже непросто. Речь собеседников начала становиться всё менее членораздельной, а разговор приобрел совсем неуправляемый характер.

– И всё-таки я утверждаю, – не унимался Причепливый, – что именно зна-а-а-ания и тех-ни-че-ский про-гресс – да! – позволили человечеству обрести подлинную свободу.

– Увы, увы, увы, – возразил заплетающимся языком Широков, – с техницссским прогрессом человек свою изначальную свободу окончательно-то и потерял… Потерял, Лёвушка, навсегда!

– Вот здесь ты совершенно прав. Дай я тебя поцелую… Мы сами лишаем себя свободы. Свободы выбора – ей же мешает элементарная косность! Заскорузлые привычки! Не то что пятый айфон – кое-кто до сих пор кнопочными уродцами продолжает пользоваться!

– Опята от поганок отличить не могут! А подосиновики в лесах вообще перевелись!

– Водка в свободной продаже, не по талонам, как на закате советской власти! А они не ценят, им всё мало!

– Водка – вся палёная!

– Колбаса докторская – сплошная бумага!

– В столбик считать разучились! Э-э-эххх…

– Магазины позакрывались все, кругом одна интернет-торговля! Жратву, покупки на дом привозят! Не успел заказать, уже «дзынь-дзынь» – звонят в дверь! Принимайте товар!

– А эти ток-шоу? Бред какой-то!

– А поля? А реки? А леса?

– А водка?

– А колбаса?

– А шашлыки? Мяса нормального не найдешь! Рагу динозавра!

– И пожарить-то толком не могут! Питекантропы, и те вкуснее готовили!

– Водку – стыдно сказать! – на 3D-принтерах начали производить…

– А мясо – из колбасы!

– Мясо из колбасы! – и оба залились гомерическим смехом, да так искренне, так дурашливо и так наивно, как умеют смеяться только дети и нетрезвые люди… В эти секунды они были, наверное, самыми свободными и счастливыми людьми во Вселенной.

– Мясо… – вдруг в задумчивости произнес ветеринар. – Мясо? А что у нас с мясом?

На несколько мгновений спорщики замолчали. Видимо, вспомнили про шашлыки. Или чтобы перевести дыхание и продолжить дискуссию с новой силой. Над дачей, погрузившейся на дно черной летней ночи, повисла тишина.

В этот момент из темноты, словно русалка, выплыла прекрасная Валя Широкова и подсела к столу.

– Вот интересно, – загадочно спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно, – а шашлыки в доисторические времена были?

Опешив от такого вопроса, Широков и Причепливый взглядами питекантропов уставились сначала на хозяйку, а потом друг на друга. Шашлыки их, должно быть, уже давно превратились в первобытные угольки…

Дорога ведет на запад

Отзывчивые люди

Как-то раз поутру я привычно направлялся на службу, с трудом продираясь сквозь плотные пробки, столь характерные для улиц Нью-Йорка в эти часы. Как, впрочем, и во все остальные. Мой путь по обыкновению пролегал через Гарлем. Собственно, через этот район на северной границе Манхэттена пролегают все маршруты, берущие начало в Бронксе, Ривердейле, Вестчестере, Йонкерсе и прочих частях мегаполиса и обширных пригородах, расположенных на материке. Безуспешно пытаясь прорваться по крайней левой полосе, я черепашьим шагом двигался вместе с мрачным автомобильным стадом.

Вдруг через открытое окно я услышал обращенный ко мне с тротуара возглас темнокожего гражданина:

– Эй, приятель, у тебя, по-моему, что-то неладное с колесом!

Я, надо признаться, занервничал – только этого мне еще не хватало.

– А что именно? – поинтересовался я.

– Должно быть, подцепил на дороге гвоздь или что-нибудь в этом роде, – предположил мой доброжелатель. – Да ты сам посмотри!

Я не выдержал и тут же прижался к бровке мостовой. Внешний осмотр ничего не дал – гвоздя в резине не было. Я уже собирался плюнуть на всё и поехать дальше, как тут из-за спины нарисовался тот же самый негр, у которого, как видно, в это утро не было срочных дел:

– Садись обратно за руль, сейчас я тебе покажу, что я имел в виду.

Выполняя его команды (а что если и вправду гвоздь?), я развернул передние колеса, сдвинулся чуть вперед, затем снова сдал немного назад. Всё это время мой новый знакомый, склонившись к самому колесу, высматривал злосчастный гвоздь.

– Вот он! – раздался наконец его торжествующий крик. – Можешь полюбоваться!

Моим глазам предстала печальная картина: в самой середине покрышки торчал здоровенный железный штырь. Было ясно, что без услуг шиномонтажной мастерской здесь не обойтись. Я сразу начал прикидывать, что мне делать дальше. Но мои размышления прервал всё тот же глазастый прохожий, заприметивший в колесе посторонний предмет.

– С этой штуковиной далеко не уедешь. Но тебе, парень, крупно повезло. Я мастер по шиноремонту, у меня и инструменты с собой – как раз шел на работу. Не дрейфь, я тебе помогу.

Поверить своему счастью оказалось очень просто, хотя чувство неправдоподобности всей этой ситуации первые несколько мгновений не покидало меня. Еще минуту назад я был на грани отчаяния, а теперь картина совершенно изменилась. Я имел шанс даже приехать вовремя на работу! Под ложечкой екнуло сладкое ощущение надежды.

А ниспосланный мне Господом автослесарь уже вовсю колдовал над моим невезучим колесом. Не без усилия вытащив плоскогубцами штырь из резиновой толщи, он уверенными движениями профессионала затолкал в дырку пару специальных коротких жгутов, пропитанных маслом и смазанных клеем.

– Давно в Америке? – поинтересовался он (то ли дипломатические номера, то ли акцент однозначно выдавали во мне иностранца).

– Да где-то год с небольшим, – ответил я. Разговор как-то не вязался, и я, чувствуя себя обязанным радушному парню, решил поддержать его.

– Ну и как, нравится? – спросил афроамериканец, ловко латая место злополучного прокола.

– Здесь здорово! – Мне не очень нравилась Америка, но я решил соврать, чтобы польстить собеседнику.

– Точно, – с живостью согласился работяга. – Знаешь, я тоже поездил по свету – был и в Европе, и в Германии, и за морями (по одному этому перечислению можно было без труда догадаться, что парень фантазирует на ходу). А ты сам-то откуда будешь? Из России? Нет, вот в России бывать не приходилось. А так знаешь, что я тебе скажу? У Америки есть один большо-о-о-о-й плюс: здесь больше свободы!

Основательно утрамбовав заглушку, «посланец неба» обрезал концы жгутов, и дело в шляпе: вулканизация закончена. Правда, штырь, который я хотел было взять на память, негр почему-то положил в свою сумку с инструментами.

Моей благодарности не было предела. Но, помня о том, что американцы – народ деловой, решил все же полюбопытствовать, не должен ли я чего моему доброму ангелу.

– Сущий пустяк. С тебя 65 долларов.

У меня глаза вылезли из орбит – не от жадности, а от неожиданности. Но я не подал виду, только спросил, из чего же складывается эта сумма.

– 25 – материал, 25 – работа, плюс налог, ну и мне что-то должно остаться – эти же деньги придется отдать боссу. Видишь, я из-за тебя на работу уже опоздал, а у нас с этим делом строго!

Ссылки на Венскую конвенцию о дипломатических сношениях, в соответствии с которой дипломаты освобождаются от уплаты налогов в стране пребывания, в данном контексте показались мне не совсем уместными, и я молча отсчитал названную моим благодетелем сумму.

Уже трогаясь с места, через опущенное боковое стекло я услышал, как мой спаситель бросил мне на прощание:

– Запомни, парень: в Америке тоже есть добрые люди, готовые прийти на выручку!

Прошло несколько дней, и я пересказал эту удивительную историю одному своему приятелю, давно обосновавшемуся в Штатах. От него-то я и узнал, что стал жертвой известного гарлемского трюка. Суть его проста. «Фокусник», разбирающийся не только в автоделе, но и в психологии, высматривает в крайнем левом ряду «лоха» и берет его на испуг новостью о проколотом колесе. Если тот «клюнул», иллюзионист, желая помочь водителю увидеть в резине посторонний предмет, заставляет его лимузин сделать несколько движений вперед и назад и в это время незаметно подкладывает под колесо свой фирменный гвоздь. Таким образом хозяин автомобиля, словно под гипнозом выполняя указания «случайного прохожего», сам наезжает на острие. Теперь он в ловушке. Остается самая малость – получить гонорар.

Мне не жалко шестидесяти пяти долларов. За такую науку можно заплатить и больше. Зато теперь я точно знаю, что в Америке больше свободы, чем в других краях, и что здесь тоже есть добрые, отзывчивые люди, всегда готовые прийти на выручку.

Политкорректность

Разговор за ланчем складывался деловой. Пили газировку. Мой собеседник из Евросоюза был серьезен и сосредоточен.

– Мы ценим ваши заявления о приверженности правам человека, но ущемление интересов ЛГБТ в демократическом государстве недопустимо!

– Если вы имеете в виду агрессивных гомиков, то у нас, знаете ли, это не очень принято…

– Вы хотели сказать – активное позиционирование индивидов нетрадиционной ориентации?

– Нет, я хотел сказать то, что сказал.

– Но мы осведомлены о случаях преследования этих людей со стороны отдельных чиновников.

– Не обращайте внимания: идиотов везде хватает.

– В смысле – людей альтернативно одаренных?

– Ну, если вам так угодно… Что же касается других групп населения, то здесь, я полагаю, у вас не может быть претензий. Скажем, обеспечение прав инвалидов.

– В смысле – лиц с физическими затруднениями? Да, ваша Паралимпиада произвела в целом благоприятное впечатление. Но Сочи – это «потемкинская деревня». А как насчет прав человека у женщин?

– А что женщины? Да мы их на руках носим! Но место женщины на кухне. Шутка, конечно.

– А! Шутка – в смысле небольшой текст юмористического содержания? Понятно. Но с точки зрения гендерного равенства звучит неполиткорректно. Не всё благополучно в России и с правами несапиентных спутников человека.

– Чего-чего? Это в смысле всякой домашней живности, что ли?

– Ну, если вам так угодно…

– Помилуйте, но и у вас есть проблемы с правами человека. И посерьезнее, чем право хомячка на получение удовольствия. Почему, например, по улицам ваших городов свободно маршируют уроды со свастикой?

– А, это вы, видимо, про лиц с нестандартным отношением к духовному наследию Третьего рейха?

– Ну, это уж слишком! За такое можно и…

– Мне, кажется, пора! – мой визави суетливо засобирался. – Гарсон, счет! – манерно приказал он.

Подошел официант. Собеседник достал калькулятор, высчитал половину суммы и чаевые, которые наскреб мелочью. Расплатившись вскладчину, мы распрощались. С делаными улыбками на лицах лживо заверили друг друга, что остались в полном восторге от состоявшейся беседы.

* * *

Вечер я провел в компании старого приятеля-грека. Выпив изрядное количество «Метаксы», он вдруг выпалил в сердцах:

– Господи, если бы ты знал, как меня достала эта политкорректность! Эта слащавая вежливость, за которой стоит холодный расчет. Кругом одно лицемерие! А на деле всем правят интересы, прикрываемые правильными словами. – Остановить моего друга было уже невозможно. – А это менторство? Это всезнайство? И кого они учат жить – великую эллинскую цивилизацию! Но не надо путать демагогию с демократией! Евростандарт – это не демократия, которую подарили Европе Платон с Аристотелем!

– Вот за что я тебя уважаю! – От «Метаксы» язык немного заплетался, но мысль формулировалась четче, чем обычно.

– А я… А я тебя просто люблю! Как брата!

– Спасибо, дорогой! Ну что – на посошок? Официант, принесите мне счет, пожалуйста! – попросил я.

– Неужели ты думаешь, что я позволю тебе заплатить? Ты – мой гость! И потом, это же греческая таверна.

– Таверна, может быть, и греческая, а инициатива встретиться была моя. Это факт! А факты – вещь упрямая.

– Да у нас, у греков, вообще можно ни за что не платить. Здесь все свои! – настаивал приятель.

– Слушай, ты ставишь меня в неловкое положение. Ведь надо же соблюдать какую-никакую… политкорректность!

Сказав это, я сам удивился неожиданному повороту в своей аргументации. Но грек строго посмотрел на меня и парировал не менее сильным тезисом:

– А давай выпьем еще!

Одиночество на Пятой авеню

Вновь спускаюсь вниз по Пятой авеню,

Будто ссыльный, по этапу я иду.

Я ни в чем тебя, родная, не виню.

Я выгуливаю здесь свою беду.

Я выгуливаю здесь свою тоску,

Как собачку, что свихнулась взаперти, —

Вдруг отпустит затемнение в мозгу

И пройдет клаустрофобия квартир.

Мне прохожие в глаза здесь не глядят

И походкой независимой идут —

Не идут, а к цели выбранной летят,

Волоча на поводке свою беду.

Не снимают никогда улыбку с лиц

И заказывают блюда из меню,

А собачка из-под столика скулит

Одиночеством на Пятой авеню.

С ними горе не разделишь пополам,

Но поделена на всех одна беда,

И у каждого невидимо мала,

И прохожему заметна не всегда.

Я достоинство породы оценю,

Про себя собаководу подмигнув.

Вновь веду гулять по Пятой авеню

Я собачку неприметную одну.

Это странно, потому что никогда

Не держали мы ни рыбок, ни свинью,

Ни козу, ни попугая, ни кота

Вдалеке от этой Пятой авеню.

Не скажу, что мне не нравится Нью-Йорк —

Чудо-город, современный Вавилон.

Только стал безумно близок мне и дорог

Городок, где был я так в тебя влюблен.

Мой питомец засиделся без меня:

Прогуляюсь с ним по Пятой авеню,

Наше счастье от беды в душе храня…

Я ни в чем тебя, родная, не виню.

Приговор

– Подсудимый, встаньте! – приказала судья не терпящим возражений тоном. Подсудимый послушно встал (хотя первоначально не собирался этого делать), как будто окрик из президиума был электрическим импульсом, за доли секунды домчавшимся до него по невидимым проводам и ужалившим все нервные окончания сразу.

– Именем Закона в соответствии с единственной статьей Поголовного Кодекса за совершенные в своей жизни прегрешения вы приговариваетесь к трем годам лишения свободы любить, кого хочется, дружить, с кем хочется, заниматься, чем хочется, жить, где хочется и быть счастливым… – В этом месте судья сделала многозначительную паузу, давая Подсудимому возможность до конца вникнуть в смысл заключительного обвинения. – К трем годам лишения свободы с конфискацией всего самого дорогого. В качестве места отбытия наказания определить колонию для совершенно бездушных строгого режима. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Судья сняла с глаз повязку. Сощурившись от непривычного после мрака высшей справедливости банального свечения «лампочки Ильича», поправила слегка деформированный «перманент». Это была женщина между сорока и шестьюдесятью, с неприметной внешностью и бабьим телосложением – обычная и вместе с тем очень характерная дама. «На улице встретил бы – и головы не повернул», – подумал Подсудимый, а теперь ему вдруг почудилось, что он уже видел где-то этот расплывшийся овал. Точно, это именно она в тот памятный день произнесла торжественно-безразличным, но всё столь же сурово-безапелляционным голосом, зычным эхом завибрировавшим под сводами просторного ЗАГСа: «Объявляю вас мужем и женой!»

– Объявляю заседание закрытым! – взвизгнул тот же голос.

– The meeting is adjourned, – продублировал в наушниках английский синхронный переводчик. В зале сразу стало шумно: задвигались кресла, засуетились люди, засветились облегченные улыбки, через толщу сплетающихся в неразличимый гомон реплик пробивались вспышки громкого смеха. Все потянулись к выходу.

Засобирался и Президиум. Судья аккуратно уложила в специальную картонную коробочку – ну совсем как из-под елочных игрушек – свой рабочий реквизит: бутафорский меч и большие аптекарские весы, которые минуту назад помогали ей вершить правосудие. После чего достала из-под стола две наполненные продуктами хозяйственные сумки и исчезла за дверью с надписью «Служебный вход».

Подсудимого тоже попросили очистить помещение и даже указали направление движения. Оглушительный звон зачитанных слов, гул разбредающейся аудитории, не вполне вежливые команды конвоиров – всё это сливалось в голове Подсудимого в гармонию никогда не грешившего против правды «хрипящего баритона»: «За меня невеста отрыдает честно, за меня ребята отдадут долги…»

В душе Подсудимого не было злобы – ни на «самый гуманный суд в мире», ни на эту желчную от климакса фемину с «перманентом» – в конце концов, решение было вынесено не им и не ею, а спущено свыше. Можно было бы попробовать подать апелляцию, написать Президенту, обратиться в Европейский суд по правам человека в Страсбурге, в Комитет по правам человека в Женеве, наконец. Но Подсудимый как никто другой знал, что там занимаются людскими делами по-людски. Разве в их власти изменить этот вердикт? Жаловаться в его случае было некому и не на кого. Да и ни к чему. «К чему повторять всё то, что вчера было спето? Я буду один, и я буду бродить до утра, опять провожать уходящее лето», – убеждал Подсудимого внутренний голос тем неподражаемым, слегка в нос, гласом Пророка. Слова множились и повторялись: «Лето-лето-лето-следом-следом-следом-Лета-Лета-Лета-нет-да-нет-да-нет-да-да-да-да…» «Вчера еще не было лету конца: оно, как и мы, умирать не умеет…»

Нет, шагая по шоссе Энтузиастов, он не мечтал о возвращении. Не алкал возмездия. И не призывал к себе раскаяние. Им владело разве что сожаление по поводу того, что отменили «вышку». Неужели ждать без надежды лучше? Если бы мерой пресечения тетка с гипюровым кашне поперек лица избрала, скажем, смертную казнь через повешение – так хоть можно было бы на мгновение представить себя декабристом Александром Пестелем или пиратом Фрэнсисом Дрейком. Нет, вовсе не оттого, что нутро Подсудимого тротиловым зарядом разрывала неукротимая ненависть, выругался он чуть громче, чем того требовала ситуация.

– А за козла ответишь! Будешь знать, как нарушать международное право! – серьезно, как с трибуны Генеральной Ассамблеи, предупредил угрюмый сокамерник. Где-то Подсудимый уже видел эту квадратную ряху. Похоже, что это было то же самое, с позволения сказать, лицо, что когда-то давно в пугающей тиши своего чиновного кабинета равнодушно-снисходительно, издевательски-насмешливо и с чувством собственного безмерного превосходства сообщило ему, что помочь в его деле ничем не может: «Сами виноваты, не оставляйте свою собственность без присмотра. А у меня – вы же видите – у самого ничего нет: только вот казенные бумага да ручка. Так что ступайте с Богом!» Подсудимому сразу почему-то неудержимо захотелось встать и провалиться сквозь землю.

– Встать! Страшный суд идет! – раздался громогласный вопль из глубины гулкого коридора. Сосед по палате успокоил:

– Это буйный. Вчера привезли. – И полушепотом, заговорщически, добавил: – Говорят, бывший сотрудник правоохранительных органов!..

Мимо дверного проема санитары проволокли «новенького», тщетно пытавшегося освободиться от узлов смирительной рубахи. Подсудимый узнал его: высокий, худощавый, на вид года этак тридцать три, темные на прямой пробор длинные волосы, модные усы и бородка, вытянутый бледный лик с правильными чертами и огромными говорящими глазами. О, этот безумный взгляд! Его невозможно забыть. «Генеральный Секретарь ООН», – благоговейно пролепетал Подсудимый, не веря своему счастью…

С полуслова

Поп-корн стайкой тараканов рассыпался по полу.

– Простите ради Бога! – взмолился Джейк. – Какая досада!

– Ничего страшного, – успокоила незнакомца Джейн. – Пустяки.

– Не волнуйтесь, я всё соберу.

– Спасибо, я сама. Правда, не стоит беспокоиться.

– Не сердитесь на меня. Всему виной моя неловкость.

– Да нет же, это я во всём виновата. Под ноги надо смотреть. А то размечталась…

– Я, знаете ли, тоже задумался, вот и налетел на вас. Шел-шел и задумался о том, что…

– Что вокруг Лас-Вегас, всё так неописуемо красиво, а ты…

– А ты одинок, невесел и без гроша в кармане…

– И хочется…

– Вы не поверите, но у меня точно такое же желание. Вот если бы…

– И я об этом всё время думаю. Какое сказочное Рождество! Какой сказочный город! Но чтобы быть в нем счастливым…

– Нужно совсем немного. Например, белый «Ягуар» – кабриолет…

– Или хотя бы сотня долларов, чтобы сыграть на них в казино…

– Или десятка, чтобы перехватить что-нибудь в «Кей-Эф-Си»…

– Или волшебная палочка. О, я бы много отдала, чтобы снова стать…

– Стать ребенком? И получить от Санта-Клауса красный чулок, набитый леденцами?

– И грецкими орехами…

– Да, верно, орехами и еще яблоками…

– И чтобы папа с мамой были живы и повели меня на рождественскую ярмарку…

– И чтобы под звуки «Джингл беллз» мы остановились у витрины…

– Ювелирного магазина. И я буду долго-долго смотреть на этот завораживающий блеск, затаив дыхание…

* * *

Джейн вошла в ювелирную лавку. Джейк вошел следом, но остановился у другой витрины. Девушка нависла над побрякушками, укрытыми пуленепробиваемым стеклом. Попросила достать несколько золотых колечек с бриллиантами, долго вертела их в руках. Примеряла сережки, крутилась перед зеркалом, справляясь о том, что думает об этом молоденькая темнокожая продавщица. Та стала увлеченно давать советы, предлагать всё новые и новые модели, подбирала к ним кулоны. Спустя пять минут они уже щебетали, как две закадычные подружки.

Вдруг случилось неожиданное. Оживленная покупательница вдруг замолчала, помрачнела, тихо застонала, сжала ладонями виски – было видно, что ей нездоровится – и… грохнулась без сознания на пол. Сумочка, шарфик, зеркало с прилавка и разложенные на нем ювелирные изделия вслед за бедняжкой Джейн, как крупные градины, попадали на кафельную плитку. Вид и стук рухнувшего тела повергли продавцов и покупателей в ступор. Неужели инсульт? Такая молодая и красивая! Или просто обморок?

Первым к Джейн подлетел Джейк. Настоящий Бэтмэн! Склонившись над девушкой, он попытался привести ее в чувство. Тряс за плечи, лупил по щекам, потом зачем-то принялся делать искусственное дыхание. В тот момент, когда полы пиджака Джейка полностью закрыли несчастную, Джейн очнулась, слегка приоткрыв глаза, сгребла рассыпавшуюся ювелирку и едва заметным движением сунула всё это богатство в его внутренний карман.

Тем временем вокруг уже суетились люди. Кто-то набрал «911». Среди посетителей лавки оказался доктор, который отодвинул Джейка в сторону и стал оказывать больной первую помощь. Ну что ж, пусть лучше этим займется профессионал! Сделав вид, что спешит на выход встречать «скорую», отстраненный от дел Бэтмэн выскользнул из магазина и скрылся в толпе. Через несколько секунд вбежали санитары, бесцеремонно расталкивая зевак. За ними широким шагом проследовал суровый врач. Бестолковая суета прекратилась, шум стих. Девушку положили на «каталку».

– Драгоценности! Мои драгоценности! – вдруг закричала не своим голосом продавщица. – Это она! Держите ее! Она украла драгоценности!

В дверях, звеня наручниками, появилась пара упитанных полицейских.

– Обыщите ее! – верещала обезумевшая негритянка, прорываясь сквозь плотное людское кольцо к носилкам. Копы переглянулись, приказали покупателям расступиться и принялись обшаривать пациентку. Возмущенного врача неотложки никто не слушал. Стражи порядка ощупали Джейн с ног до головы, выпотрошили ее сумочку, внимательно осмотрели «каталку» – всё безрезультатно. Продавщица потеряла дар речи. Врач бросил осуждающий взгляд на участников этой отвратительной сцены обыска и велел санитарам катить пострадавшую к машине.

* * *

Полночь застала Джейка и Джейн за стойкой нетрезвого многоголосого паба. Даже чудовищное задымление – впору было второй раз за день звонить «911»! – не могло скрыть счастливых улыбок на их лицах.

– Двойной «Чивас Роял Салют», пожалуйста!

– А мне…

– И «Секс на пляже» для моей дамы!

– Надо же, ты опять угадал. Предлагаю…

– Да, давай выпьем за успех!

– И за…

– И за тебя…

– И за…

– Конечно! За это мы должны обязательно выпить! С Рождеством!

Необитаемый материк

Изможденная злая ночь. Листва.

Ветер кого-то крепко материт.

Осажденный форт одиночества.

Необитаемый материк.

Необъятнейший и вширь, и в длину,

Великий материк – Америка.

Нахожусь в материковом плену.

Не сбежишь – ты сам померяй-ка!

Потерпев кораблекрушение

На бриге с редким названьем «Судьба»,

Заброшен сюда в нарушение

Закона нептуновых забав.

Коротающий в заточении

Робинзоновские истерики,

Я не ослеплен золочением

Хваленой вашей Америки!

Обезлюдевший, обездушенный,

Обезбоженный, черт его дери,

Этот размерами недюжинный

Необитаемый материк.

Бойницы витрин, домов частокол

И еды вокруг вроде множество.

Цивилизация – лишь часть оков.

Осажденный форт одиночества.

В календаре обведено число.

Скудная мысль вновь что-то мастерит.

Осажденный форт одиночества.

Необитаемый материк.

Испытание тонометром

Когда на меня упал шкаф с книгами (я пытался втиснуть на верхнюю полку еще один увесистый томик, а дистрофичная конструкция не выдержала и рухнула), мне сразу вспомнилось несколько похожих ситуаций. Лежал я под горой интереснейших книжек и обломками ДСПэшных полок, окровавленный их острыми краями, и перебирал в памяти забавные эпизоды из прошлого…

Вспомнил, как встречали отряд кораблей Тихоокеанского флота, и на приеме в честь российских военных моряков, который давали хозяева, случился казус. Всех пригласили занимать свои места за накрытыми столами, и капитан танкера «Борис Бутома», сопровождавшего наши эсминцы, присел на приготовленный для него стул. Стул явно не был рассчитан на крупных русских мужчин. Не успел главнокомандующий ВМС принимающего государства сказать «Дорогие гости…», как ножки хлипкого стула подломились под могучим телом «морского волка» (я бы даже сказал – «морского медведя») …

Помню еще случай на концерте симфонической музыки. Всё было хорошо, пока вдруг не накренилась тяжелая арфа. Изящная арфистка к такому повороту событий готова не была. Женщина, конечно, пыталась совладать с вышедшим из-под контроля инструментом, но напрасно: гигантский треугольник с грохотом завалился на ничего не подозревавший оркестр. Прибило нескольких музыкантов.

Да мало ли всего было?

Я, конечно, слышал байки про то, как один упитанный пациент застрял в раструбе магнитно-резонансного томографа. Как другой, самостоятельно отправившись на процедуры и заблудившись, провел несколько часов в подземных лабиринтах большой клиники. Как третьему прописали снотворное и по ошибке дали перед отбоем одновременно со слабительным. Причем все трое после стресса, который им пришлось пережить, стали чувствовать себя гораздо лучше!

Одному моему приятелю очень помогли физические нагрузки, которым он каждодневно подвергался, очищая припаркованную возле больницы иномарку от снега и занося на ночь в палату двадцатикилограммовый аккумулятор, чтобы тот не разрядился от мороза. Так постепенно и поправился.

Я также читал рассказ Михаила Зощенко «История болезни» про злоключения новенького пациента в неблагополучном стационаре, где на стене висел плакат «Выдача трупов с 3-х до 4-х», где мешковатые комплекты белья имели больничное клеймо на самом видном месте, «унижая человеческое достоинство», а в обмывочном пункте плавала какая-то старушка. Там, кстати, всё заканчивается благополучно.

И вот теперь, травмировавшись в неравной борьбе с книжным шкафом, я вновь осознал, как много неожиданностей подстерегает человека на жизненном пути. Однако того, что подобное произойдет со мной в стерильных условиях элитной больницы, я, разумеется, и предположить не мог!

* * *

Палата напоминала отсек космического корабля. Все ее стены были увешаны разными медицинскими приборами и аксессуарами на специальных кронштейнах. Здесь были и электронный градусник, и баллон с кислородом, и канистры с физраствором, и аптечка, и коробка с резиновыми перчатками, и другая коробка с одноразовыми масками, и рулоны салфеток, и жидкость для мытья рук над умывальником. На крючках тут и там красовались разноцветные халаты и больничные робы – носи не хочу! С потолка на проводах свисали чудеса техники – переговорное устройство для связи с дежурной медсестрой, красная кнопка экстренного вызова врача, пульты управления – кондиционером, телевизором, больничной койкой и еще Бог знает чем.

Особое место занимал продвинутый прибор для измерения давления, именуемый в науке тонометром. Из соображений удобства он располагался над изголовьем кровати, покоясь в глубоком ложе приделанного к стенке держателя.

Больница находилась в Лондоне, а потому контингент был интернациональный. Как пелось в старой советской песне, «дети разных народов» – пакистанцы, индийцы, африканцы, филиппинцы, арабы… Все они были внимательны ко мне, милые и заботливые девушки и ребята. Да-да, как раз парни, к моему немалому удивлению, составляли среди младшего медперсонала большинство.

Особенно я подружился с Луангвой, медбратом из Замбии. Добросердечный такой увалень. Он мне сразу приглянулся своей открытостью и простодушием. В этом деревенском парне было что-то свойское – если бы не смуглая физиономия с крупными губами в пол-лица, ну точно наш сибиряк откуда-нибудь из-под Абакана.

Пока Луангва перестилал постель, наводил в палате порядок и ставил уколы, он говорил. Говорил без умолку. Создавалось впечатление, что это входит в прейскурант услуг клиники. Но вещал темнокожий медбрат исключительно по собственной инициативе. А рассказы между тем были потрясающие – заслушаешься!

Себя Луангва называл беженцем. Рассказывал про всякие ужасы и мытарства, которые ему довелось испытать (странно, мне всё время казалось, что Замбия в большой семье африканских стран – одна из наиболее благополучных!). Однако, как выяснилось по ходу долгих повествований Луангвы об истории его переезда в Великобританию, этот хитрован был типичным искателем лучшей жизни. Но не будем за это его осуждать!

В рассказах «замбийского народного баснописца» Луангвы радовало то, что все они начинались драматически, а заканчивались оптимистически. Сам главный герой, он же автор, в финале представал счастливейшим человеком на земле – без пяти минут британским подданным, свободным европейцем, уважаемым членом общества, хозяином жизни. У него есть отличная работа, достойное жалование, широкие связи, блестящие перспективы. А скоро он еще и всю семью свою в Англию перевезет…

Иногда Луангва задавал какие-то вопросы, превращавшие монолог в диалог, но делал он это скорее «для галочки», а то нескромно как-то получалось. Или для того, чтобы собеседник не заснул. Словом, моя роль в наших беседах была сугубо эпизодической, но меня это вполне устраивало – частые посещения врачей и персонала поначалу вызывали искренний восторг, но затем стали утомлять.

Дело в том, что каждые два часа «медбратва» или медички-сестрички с улыбкой вламывались в мою палату, убеждались в том, что я еще трепыхаюсь, и начинали шуровать. Вставляли в ухо градусник и определяли температуру тела. Надевали на палец прищепку и регистрировали пульс. Опоясывали меня тугой манжетой и замеряли давление. Привозили на тележке портативный электрокардиограф и снимали ритмы сердца. Что-то обязательно вкалывали и оставляли на тумбочке гору таблеток. Каждый день та же канитель, только лица разные, и их было интересно изучать. Беседы отвлекали от скверного самочувствия и неприятных мыслей.

Как раз была смена Луангвы. В этот памятный день он был особенно разговорчив – видимо, его что-то волновало, надо было выговориться. И во мне, ослабевшем от болезни и прикованном, как Прометей к скале, капельницей к койке, замбиец нашел благодарного беззащитного слушателя.

Температура оказалась нормальной, но пульс был слабенький. Непорядок! Настал черед измерения давления, а для этих целей в распоряжении Луангвы был большой надкроватный тонометр.

Стал африканец одной рукой вытаскивать массивный черный прибор из его уютного ложа, а другой поправлять тянувшийся за ним витой шнур. Вдруг какое-то неловкое движение, и тонометр падает мне прямо на темечко. От неожиданности я даже не почувствовал боли – настолько странным мне показалось получить удар судьбы оттуда, откуда я его меньше всего ждал. Я с удивлением посмотрел на Луангву, а он с ужасом посмотрел на меня. Из пробитого скальпа вовсю хлестала темная венозная кровь.

В палате поднялась жуткая суета. На крик Луангвы сбежалось всё отделение. Пользы от этого не было никакой, потому что одним количеством оказывающих помощь остановить кровотечение невозможно. Наоборот, чрезмерное число советчиков только усиливало неразбериху.

Самое главное – в отделении нашем не оказалось элементарных марлевого бинта и ваты. Распахнули все аптечки в моей и соседних палатах, перерыли весь склад медикаментов – ничего похожего.

– У нас современная больница, где давно уже пользуются эластичными бинтами, – робко заметила старшая медсестра.

Кто-то предложил поискать перевязочные материалы в хирургическом отделении. Одна из сестричек тут же исчезла, но легче от этого не стало.

Между тем на голову мне водрузили полотенце со льдом, на счастье, оказавшемся в холодильнике. Чувствовалось, что опыта оказания первой помощи при травмах у местных ребят не было никакого. Полотенце быстро наполнилось кровью, а лед кубик за кубиком, обжигая спину, быстро соскользнул мне за шиворот.

Луангва чуть не плакал. Он не переставая просил у меня прощения и умолял не жаловаться администрации, а то он потеряет работу. Особенно сильным аргументом в устах представителя свободного мира был тезис о том, что Советский Союз всегда был на стороне африканских народов, и сейчас я тоже должен встать на его защиту, если угнетаемого Луангву вдруг захотят выгнать на улицу. Мне стало жалко парня, и я, превозмогая боль, как мог, успокаивал его: дело, мол, житейское, ну подумаешь – тонометром по голове?

Принесли йод (видимо, это было единственное, что смогли найти в хирургическом отделении). Кто-то стал обильно поливать меня, как овощ на грядке. Результат не заставил себя долго ждать. За болевым шоком последовало ощущение дикой рези в глазах: это йод струями стекал с моей несчастной макушки на лоб и лицо.

Прямо над ухом у меня заорали:

– Срочно промойте ему глаза!

Эта несложная, но почему-то не задавшаяся операция, смешавшая капли йода в моих очах с каплями физраствора, видимо, и стала последней каплей, переполнившей чашу терпения. Впечатлений для одного больничного утра было более чем достаточно. От всего происходящего мне стало нехорошо, образы поплыли, и меня стало клонить куда-то вбок.

Увидев, что я теряю сознание, Луангва запаниковал пуще прежнего и не придумал ничего лучше, чем срочно измерить мне давление. С криком «Мы его теряем!» медбрат бросился к висевшему на стене тонометру, но вытащил его из гнезда-держателя как-то неловко. Еще одно неуклюжее движение, тяжелый аппарат выскользнул из трясущихся рук и с глухим стуком снова опустился на мою голову…

* * *

Мне снилось, что я лечу в каком-то космолете. За иллюминатором мелькали звезды, а у меня перед глазами, сменяя друг друга, медленно проплывали улыбающиеся лица врачей и медперсонала.

– Счастливого пути! Скорейшего выздоровления! – задорно, как пионерки, кричали мне медички-сестрички.

– Поздравляю! Ты с честью выдержал испытание тонометром! – нараспев тянул медбрат Луангва.

– Счастливо оставаться! – отвечал я в закрепленный на шлеме микрофон. – Удачи вашим будущим пациентам!

* * *

Я очнулся от тревожного забытья, ни свет ни заря разбуженный ласковым голосом медсестры:

– Good morning! Blood pressure!

– Blood pressure? Только не это!!! – взмолился я.

Забинтованная голова напомнила, кто я, где я и что со мной произошло. Но в этот же самый момент я понял: раз уж мне суждено было выдержать испытание тонометром, то теперь я точно выживу. Так и случилось.

Редкостное ч…о

Вы правда думаете, что оно существует? Верите фразам типа «в интересах всего человечества», «проблемы, с которыми сталкивается человечество», «прогрессивное человечество»? О’кей.

Вот вам маленькая зарисовка. Интернет-кафе. За столиком три молодых человека. У каждого в руках по «гаджету». Рядом с кофейными чашками лежат мобильные телефоны. Юноши неотрывно смотрят в мониторы и нервно манипулируют клавиатурами.

Молодой человек А. Видел фотки, которые Е. выложила на свой пост?

Молодой человек Б. Нет.

Мобильный телефон А. Буль-буль.

Молодой человек А. Зацени. Полный отстой.

Молодой человек В. А я ставлю ей «лайк».

Мобильный телефон Б. Буль.

Молодой человек А. И я.

Молодой человек Б. Ха-ха.

Мобильный телефон В. Буль.

Молодой человек А. Новый смартфон?

Молодой человек В. Xperia Sola. Четырехдюймовый экран, разрешение 850х480 пикселей. Имеет «на борту» двухъядерный процессор с тактовой частотой в 1 гигагерц. Работает на базе андроида 2.3.

Молодой человек Б. А память?

Молодой человек В. 8 гигабайт.

Молодой человек А. Старье. Надо брать Google Nexus 5.

Молодой человек Б. Угу. Как у Г.

Молодой человек А. Ну да, ведь это же твой лучший друг!

Молодой человек Б. Вовсе нет. С вами гораздо интереснее.

Мобильный телефон А. Буль-буль.

Мобильный телефон Б. Буль-буль.

Мобильный телефон В. Буль.

Шахтеры возвращаются со смены.

– Если бы не эта тормознутая стопорная и п…с стволовой, мы бы давно уже свой тормозок наворачивали!

– Завтра возьмем стволового в забой – сразу образумится!

– Ты лучше не забудь взять с собой медвежонка, поддиру и набор ключей. Чтобы потом по всему штреку комсомольца с геббельсом не искать.

– И барана для шпуров.

– Надо будет мальчика вырубить и расстрелять его в рамы, чтобы хапуга могла нормально пройти.

– Отдыхай! Всё сделаем в лучшем виде, даже шубина не напугаем. А стволовой всё равно п…с!

Два интеллектуала беседуют на выставке современного искусства.

– Мыслить по-другому и навязывать свой способ мышления тем, кто привык выдавать компиляцию за стратагему, а топорный пиар – за креативную потестарную имагологию. Вот что это такое!

– Концептуальное искусство перцептивно, коллега! Функции концепции и перцепции противоречат друг другу. Применение сложных базовых элементов как имманентной части произведения лишь нарушает единство целого.

– Да, но повторное использование простой формы сужает рамки художественного образа.

– Но оно же позволяет сконцентрировать мысль на упорядоченности. Упорядоченность становится целью, в то время как форма оказывается средством. Вы меня понимаете?

– А по-моему это просто мазня!

На пороге частного дома, окраина города Сакраменто, штат Калифорния, США.

– Как мы были рады вашему приезду!

– Спасибо за гостеприимство. Нам тоже было очень приятно.

– Для нас ваш визит – это настоящий праздник! У вас замечательная семья. И такая очаровательная девочка. Ну просто чудо!

– Не провожайте нас, на улице прохладно.

– А где ваша машина?

– Не волнуйтесь, она припаркована совсем недалеко, на углу улицы.

– Счастливого пути! И будьте внимательны на дороге!

– Не беспокойтесь за нас. Счастливо!

…

– Полиция? От дома номер 666 по Вашингтон-стрит только что отъехал белый «Бьюик», номерной знак 64 КМ 8044, движется по 5-й федеральной автотрассе в сторону Лос-Анджелеса. Водитель машины пьян, прошу немедленно задержать его. Он представляет угрозу для безопасности дорожного движения и нарушает законодательство Калифорнии. Гнать таких надо из Соединенных Штатов!

Два биржевых брокера завтракают в ресторане.

– Видел, как вели себя вчера фьючерсы? Сначала вроде ничего – нейтральная боковая динамика под уровнем сопротивления 112500. Но самое интересное началось вечером. Акции вдруг полетели вниз!

– Не спорю, картинка подпорчена, но не трагично. Фьючерс остановился в районе уровня 107000, а это соответствует 50 % коррекции по Фибоначчи к недавней волне роста. Поэтому сегодня главная задача быков – удержаться выше этого значения.

– Если обвал продолжится, то удержать рынок будет очень сложно. Появится риск импульсного скачка вниз к новым минимумам.

– Да, старик, сегодня надо будет последить за движением в районе 107000. Думаю, что при появлении признаков отскока от него или ложного пробоя можно даже будет пробовать играть от лонга со стопом ниже локального минимума.

Интернет-мошенник и честный труженик. Родители и взрослые дети. Офисный клерк и сельский комбайнер. Бандит и поэт. Индийский аскет и любитель сладкой жизни. Футбольный хулиган и книголюб-интеллигент. Трудоголик и геймер. Горький пьяница и монах, проводящий дни в искренних молитвах. «Шестидесятник» и юноша поколения «Пепси». Немецкий бюргер и китайский крестьянин. Страдающий от безделья владелец виллы на средиземноморском побережье и мать-одиночка, вкалывающая на трех работах, чтобы накормить своих детей. Спортсмен, стремящийся к будущим рекордам, и обитатель дома престарелых, живущий в мире воспоминаний. Изможденная женщина из лагеря беженцев в Африке и гламурная парижская модель. Исламский радикал и европейский либерал. Тот, кто жжет кнопки в лифтах, и тот, кто жертвует на лечение тяжелобольных малышей. Тот, кто набивает карманы, продавая поддельные лекарства, и тот, кто отдает последние деньги, чтобы эти лекарства купить. Тот, кто качает права, не имея на то никаких моральных прав, и тот, кто, заслуживая большего, смиренно несет свой крест.

Ну и скажите мне на милость: что у них общего? Какое там человечество? О чем вы? Бог с вами! Этим людям, повстречайся они, даже не о чем поговорить друг с другом!

Да что они, жители разных планет, если даже соотечественники, даже люди одной национальности, одной веры, одного образовательного уровня, одной профессии или одной крови зачастую не могут найти общий язык. Как будто слеплены из разного теста.

А нам всё-таки хочется верить в сказку о любви принцессы Одри Хэпбёрн и журналиста Грегори Пека из «Римских каникул», в родственные души домушника и почтенного гражданина из одноименного рассказа О’Генри, в доброе разбойничье братство «Великолепной семерки» Юла Бриннера. И в прогрессивное человечество, хотя его, судя по всему, просто не существует. Ни прогрессивного, ни реакционного. Никакого вообще.

“Humankind” – «разряд гуманоидов». Особей с однотипными характеристиками и свойствами. С этим не поспоришь. Но стоит поразмышлять чуть дальше – и человечество куда-то ускользает, единство исчезает, растворяется в тысячах и тысячах «особостей».

Храни вас Господь, люди мира! Вы такие разные, но все вы люди. Хотя у вас настолько несхожие нужды и интересы, мысли и песни, что мне порой становится не по себе: неужели всё это – мои сородичи, соплеменники? Что же объединяет вас в «человечество»? Или за этим расхожим термином ничего не стоит? Или стоит, но что-то другое?

Для меня человечество – это сообщество. Сообщество человеков. Причем не обязательно многочисленное. Этакая человечья стая. Или даже пара. Или несколько родственных по духу индивидов, составляющих друг для друга ближний, почти домашний круг. Человечество – это не количество лиц, но непременно качество личностей. Личностей, понимающих и поддерживающих друг друга. С общими идеалами и ценностями.

В слове «человечество» мне слышится «величество». В нем зашифрованы слова «вече» и «чело». То есть собрание лбов, умных голов. Это нечто большее, чем просто одинокий человек. Человечество – это хороший человек, возведенный в какую-то степень. Пока что оно таковым не является, но должно быть.

Человечество – не купечество. Не чиновничество и не жречество. Не рвачество и не ребячество. Человечество – это отечество, землячество. Товарищество, братство, родство.

Словом, человечество – явление редкостное. Судить о нем трудно, а что-либо утверждать – самонадеянно. Но одно я знаю точно. Создавать человечество надо вокруг себя.

* * *

«Мы, приятель, с тобой не знакомы…»

Мы, приятель, с тобой не знакомы,

Разминувшись на тысячу лет,

Но живем по одним мы законам,

О любви сочиняя сонет.

Твои спутники – сбруя и стремя,

А мои – руль и газа педаль,

Но мы оба с тобой – менестрели.

Нам дорога – бескрайняя даль.

Наши перья писать не устанут,

И покоя не знает душа,

Воспевая прекрасную даму

И высокому чувству служа.

Не дано нам с тобой повстречаться,

О любви друг для друга попеть.

Будут песни у нас отличаться,

Стих – рисунок различный иметь.

Будут звуки гитар непохожи,

Не сойтись нашим двум языкам,

Но поем мы примерно о том же,

Так же кровь приливает к щекам,

С той же страстью, до слез, до экстаза,

И предела фантазии нет.

Это странно, как прочно я связан

С парнем, жившим за тысячу лет.

Перемены на западном фронте

Под нудным дождем с прибалтийским акцентом,

Устав от промозглых небес гримас,

Жду твердо обещанных Гидрометцентром

Улыбчиво-теплых воздушных масс.

Геройски воюю на западном фронте,

С холодным циклоном веду я бой.

«Короткое русское лето не троньте!» —

Кричу я, Россию прикрыв собой.

Идет подкрепление с юго-востока,

Да где-то обозы застряли, знать…

Противника кавалерийским наскоком,

Без сильной поддержки, боюсь, не взять!

И что же? Свинцовая рать атмосферы,

Увидев решимость и мощь мою,

Рассеялась вдруг под воздействием веры…

А я табачок, как солдат, смолю.

Три ветра

Какая там новая мода

В неверные дали влечет?

Была, есть и будет работа

Мужчине щитом и мечом.

С упорством, порою упрямством

К цели заветнейшей лезть.

О, восхождения рабство,

Тяжелый и радостный крест!

Как в бурю гавань спокойствия,

Любимой женщины руки.

Кажется, что Удовольствие —

Имя твоей подруги.

Кажется, тискать и баловать —

Проще не может быть…

Дудки! Любить – это вкалывать!

Трудное дело – любить.

Гусарством легким и красочным

Вам беспардонно врут.

Джентльменом, да просто порядочным

Человеком быть – тяжкий труд.

И «жить» означает «бороться».

Но лучше не «против», а «за».

Дело. Любовь. Благородство.

Три ветра в моих парусах.

«Снесли какой-то дом…»

Снесли какой-то дом…

Сожгли какой-то том…

И всё, что было в нем,

Исчезло навсегда.

Бульдозер срыл тайник…

На свалке сгнил дневник…

И всё, что было в них,

Пропало без следа.

И стоило ль труда,

Чтоб это всё создать?

Потрачены года,

Чтоб сгинуть в никуда!

Нет-нет! Ведь дело в том,

Что был какой-то том,

Что был какой-то дом,

И счастье жило в нем.

Был стол и много книг,

И кто-то вел дневник,

Писал о ней, о них,

И имя целовал…

И прятал в тайнике

Не понятый никем

Подвижник и эстет

Крамольные слова…

И был большой успех,

И был веселый смех,

И праздник был для всех,

И творческий заряд…

А значит – быть домам

И дневников томам!

Пусть впереди туман,

Но было всё не зря.

«Аэропорты и вокзалы…»

Аэропорты и вокзалы,

Куда приводят все пути,

Символизируют начало,

Когда еще всё впереди.

Я снова в зале ожиданья

Тайком ловлю сиянье глаз:

Он возвратился из скитанья,

Она с ним крепко обнялась,

И эта искренность улыбок

И неподдельность первых слов

Сулят прощение ошибок

И отпущение грехов.

Навстречу всем сходящим с рейса

Летит встречающих тепло,

И от него приятно греться,

Хоть не к тебе оно текло.

И столько радости на лицах

Совсем чужих тебе людей,

Что хочется за них молиться,

Чтоб никогда не быть беде.

Аэропорты и вокзалы,

Как к счастью маленький шажок,

Символизируют начало,

Когда еще всё хорошо.

Будьте добры!

– Добрый день! – говорим.

– Доброго здоровья! – слышим в ответ.

– Пора ехать.

– В добрый час!

– Ну что, вроде обо всём договорились?

– Добро! Так тому и быть.

Быть. Конечно, быть! Правда, бывает и по-другому.

Диалог на повышенных тонах:

– Убирайтесь-ка вы, добры молодцы, отсюда подобру-поздорову! А не то вам несдобровать…

Крик из подворотни:

– Спасите, люди добрые! Убивают!

Жена – мужу:

– Ну ты и раздобрел! Это всё пиво твое. Уже ни в одни брюки не влезаешь, боров ты здоровенный!

Но нет худа без добра. Со всех сторон, даже из темных углов, на нас льются энергетические потоки, положительно заряженные правильными словами. А от добра добра, как говорится, не ищут.

Толковый словарь:

добродушный, доброжелательный, добропорядочный, добросовестный, добродетельный, добротный.

Кириллица:

«д» – «добро».

Девушка в магазине:

– Будьте так добры, покажите мне эту косметичку!

Мэр города:

– Добро пожаловать, гости дорогие! Рад видеть вас в добром здравии!

Диагноз:

доброкачественное новообразование.

Иосиф Бродский:

И быть над землей закатам,

И быть над землей рассветам.

Удобрить ее солдатам.

Одобрить ее поэтам.

Географический атлас:

г. Добрунь (Брянская область)

г. Добринка (Липецкая область)

г. Добринка (Пермский край)

Русские былины:

И поехал Добрыня Никитич к горе высокой, где скрывался Змей Горыныч…

Радио:

Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пройдем, если нужно

Открывать молодые пути…

Телевидение:

Главы государств договорились развивать между двумя странами добрососедские дружественные отношения.

Реклама:

Только у нас вы можете быстро получить одобрение льготного кредита на любую сумму.

Брат – сестренке:

– Что же теперь делать? Как же нам маму задобрить, чтобы она не ругалась?

Справочник «Цветоводство»:

Для улучшения жизни цветов необходимы органические удобрения и стимуляторы роста.

Ну как в такой добросердечной стране можно быть недобрым человеком? Хочу, чтобы здесь чаще можно было услышать такой диалог:

– Спасибо тебе, добрая девочка, за твою доброту!

– Не за что, дедуля! У меня этого добра навалом.

Нежность

В глаза не бросается вроде,

Не злит, не нудит о своем,

Но нежность разлита в природе,

И ею весь мир напоен.

Среди, близко, около, между

Летает, как сладостный дым.

И знаете? Свойственна нежность

Бывает вещам неживым.

Две книжки сложились влюбленно.

Две щетки сомкнули уста.

Телами сплетясь, как питоны,

Счастливые спят провода.

Касанием нежности хрупким

Прижавшись друг к дружке щекой,

Лежат телефонные трубки,

Олицетворяя покой.

Поэта и девушку-нимфу

Они одевали вчера,

А ночью заснули в обнимку

На полочке их свитера.

И плюнув на строгие нравы,

Ласкают друг друга в ночи

Обнявшиеся, как жирафы,

Бутылки для сбора мочи.

О дефиците красок

Когда

художнику

не хватает

красок,

Он вроде бы

может

купить их

за деньги —

В соседнем

художест-

венном

салоне

Взять несколько

тюбиков

для дела

и впрок.

Но век

полотна его

будет

краток.

В какой-то

районной

библио-

теке,

А может быть

и

в сумасшедшем

доме

Картину

повесят

на ржавый

крючок.

Когда

писателю

не хватает

красок,

Он может

в словарь

совершенно

бесплатно

Залезть

и найти

подходящее

слово

Плюс выписать

несколько

так,

про запас.

Но если он

пишет

без нервных

встрясок,

Пусть даже

красиво

и очень

складно,

Без ангельской

музы

и демона

злого,

Никого

не зацепит

его

рассказ.

Кило

или пара

тротиловых

шашек,

Отлитых

автором

из собственной

плазмы,

Хороший

взрыватель

на тоненьких

нервах

Да искорка

чуткой

ранимой

души —

Вот всё,

что нужно

для черствых

наших,

Огрубевших

в боях,

погрязших

в соблазнах

Душ, всё же

способных

еще

сдетонировать

Фонтаном

из слез,

очень честных

и больших.

Глаголы

Главным глаголом для многих людей

Является слово «владеть».

Им не терпится чем-то владеть

И от этого чувства балдеть.

Владеть – значит право иметь

Сверху вниз на других глядеть.

Вожделеют они получать,

Всё на пользу себе обращать,

Покупать, обретать, улучать,

Сытно жить и других поучать.

Им желанна возможность влиять,

Нагибать, принуждать, заставлять

Перед ними хвостами вилять,

Ублажать, развлекать, забавлять.

Есть и те, кто хотят подчинять,

Управлять, осуждать, обвинять,

Куролесить, шпынять, очернять,

Безответную боль причинять.

Унижать. Обижать.

Лопать. Хапать. Стяжать.

Материть. Поливать.

И на всех, и на всё плевать.

Глаголы-уколы,

Глаголы-оковы,

Зубцы, частоколы.

И что в них такого,

Что ими пестрит лексикон?

Иные глаголы,

Иные опоры

Неслышным упреком,

Беззвучным укором…

Нам эти глаголы

Знакомы со школы.

И что в них такого?

Но лечим мы словом,

Глаголом, строкою, стихом.

За несчастных усердно молиться.

Черным хлебом с голодным делиться.

Ради ближнего чем-нибудь жертвовать.

По местам по святым путешествовать.

Очищать свою душу смирением.

Очищать свое тело терпением.

Отдавать, поступаться, одаривать.

По душам в тишине разговаривать.

Сострадать, утешать, просвещаться,

Исповедоваться, причащаться.

Искупать прегрешения, каяться.

Жить по совести, как полагается.

Когда выбираешь «иметь» или «быть»

На перекрестках судьбы,

Когда все стремятся урвать, добыть,

Когда человек забыт,

В мире горя, слёз и обид,

Неправды, грязи и битв

Главным глаголом должно быть

Немодное слово «любить».

Роскошь молчания

Ну разве не роскошь – просто молчать?

Мечтать и что-то под нос мычать.

Лимон кинуть в чай

И чтиво начать,

Погрузиться в чтенье

На целый час,

Куда-то с героями книги мчать,

Кого-то любить, спасать, выручать,

Мудрые мысли в уме подмечать,

Удовольствие получать.

Или что-то чинить, изучать «матчасть»,

Или сидеть, на гитаре бренчать,

Или ручкой черкать силуэт скрипача,

В себя углубившись, ища и ворча,

Нахмурившись, губы поджав подчас,

Но не болтать, конечно – молчать,

Пока не пробьет твой час.

Ну разве не счастье – просто молчать,

Тихо любуясь клинком меча,

Шедевром разыгранного мяча,

Оттенком зари кумача?

Ну разве не нужно уметь молчать,

Чтоб словом негодным, галденьем галчат

Молчание не омрачать?

Молчать, чтобы слышать,

Как птицы кричат,

Часы и сердца стучат.

Себе в суете не давать мельчать,

От истинной вещи, чей дух величав,

Подделку уметь отличать.

Молчать, когда не надо спешить,

Когда лучше сесть и не мельтешить,

Побыть одному в тиши.

Спешить – это вовсе не значит «жить»!

А что, кстати, значит «жить»?

Есть время свое

Говорить, вещать,

Когда надо спрашивать и отвечать.

И драться, себя не щадя, защищать,

Когда позовет нас труба трубача,

И смерть спокойно встречать.

Но пока не погасла жизни свеча,

Иногда хорошо молчать.

Дорога возвращает в детство

My dear диа

Людоед устал от долгой погони. Он присел отдохнуть как раз на ту самую скалу, под которой спрятались мальчики. Присел да и заснул. Заснул Людоед и принялся так ужасно храпеть, что скала задрожала, а дети помертвели от страха.

Но Мальчик-с-пальчик не растерялся. Он велел братьям, пока Людоед спит, бежать скорей домой, а о нем не беспокоиться. Братья послушались его, выбрались из пещеры и пустились со всех ног.

А Мальчик-с-пальчик подкрался к Людоеду и попытался тихонько стащить с него сапоги-скороходы, чтобы надеть их. Тянуть пришлось изо всех сил – ведь мальчик был очень маленьким! И вот, пятясь назад, он, как назло, споткнулся, упал и повис на шпоре левого сапога. Почувствовав, что кто-то хочет снять с него обувь, Людоед тотчас проснулся. На краю обрыва он увидел Мальчика-с-пальчика и всё понял.

Людоед дико зарычал от злости. Он вытянул вперед свою огромную волосатую руку. С каждой секундой его толстые безобразные пальцы подползали всё ближе и ближе. Еще чуть-чуть, и злодей схватит бедного мальчугана… Выход был один – прыгать вниз.

Но, на счастье, обрыв скалы оказался… обрывом пленки диафильма. Будучи очень старой, она зацепилась за колесико фильмоскопа и треснула. Мрачный кадр на экране сменился белым полем. А Мальчик-с-пальчик кубарем покатился с порвавшейся пленки вниз и очутился в темной комнате рядом с диапроектором.

Аппарат был ужасно горячим, и Мальчик-с-пальчик чуть не обжегся о его стенку. Отпрянув от фильмоскопа, он сорвался со стола и упал в стоявшее рядом мягкое кресло. Только теперь он почувствовал себя в безопасности и немного успокоился. Ведь Людоед остался там, внутри проектора…

Теперь мне кажется, что всё свое детство я провел в этих фантастических путешествиях из обычной советской действительности в параллельную реальность и обратно. Первые книжки издательства «ДетГИз», виниловые грампластинки с разноцветными кружками в середине, бархатные альбомы со старыми семейными фотографиями. И, конечно, диафильмы.

Вновь мысленно проезжаю по тому самому виртуальному маршруту. Пункт отправления – вечер, зима, хрущевка, наша маленькая квартира, вся семья в сборе, папа приглашает детей смотреть сказку, вынимает из шкафа фильмоскоп.

Далее – по всем пунктам. Остановка за остановкой.

Белая простыня на стене. Это экран. Крепится при помощи булавок. Мама ругается – опять порвете обои.

На столе черная волшебная коробка – фильмоскоп. Источник радости, интереса, знаний, страхов и еще много чего. Когда фильмоскоп выводит из темноты на экран образы других миров, он кажется Машиной Времени. Восхитительной и опасной одновременно, трогать эту штуковину нельзя. А днем я его не боюсь, запросто играю, как будто это автомобиль или паровоз.

Из кладовки достается и открывается заветный ящичек. В нем круглые баночки с диафильмами. Они источают кисловатый химический запах, который хочется нюхать снова и снова. Какую ленту будем смотреть сегодня?

В комнате гаснет свет. Из круглого окошечка вылетает волшебный луч. Условный рефлекс: сейчас всё начнется. Мы уже в другом измерении.

Луч светит мимо экрана. Да еще и криво. Под ножки фильмоскопа подкладываются книги. Теперь всё выровнялось, и прямоугольник света точно ложится на лоно простыни. Пауза. Папа колдует над фильмоскопом. Малыши сидят, замерев. По-моему, мы даже не дышим.

Свернувшаяся в клубок пленка, как змея, заползает внутрь проектора. И тут же спускается на экран огромной темной тенью. Сначала – какая-то серая пустота, вся испещренная точками и царапинами. Потом кадр с загадочными цифрами. Что они означают, непонятно, а спросить невозможно.

И вот, наконец, яркие цветные квадратики – желтый, зеленый, синий, красный, а справа еще три – коричневый, серый и белый. Заставка с надписью «Диафильм». Детское сердечко уходит в пятки от предвкушения сказки.

– Шарль Перро. «Мальчик-с-пальчик»! – Папа медленно «листает» страницы и читает титры. Прочитав, на несколько секунд замолкает. Кадр надо подержать подольше, чтобы все успели рассмотреть картинку.

Характерное поскрипывание колесика, пропускающего пленку через фильмоскоп. Голос за кадром. Заплатка в углу простыни. Вот, пожалуй, и всё, что напоминает о той станции, с которой мы отправились в путь. Ничего в этот момент не существует, кроме сказки, героями которой мы теперь тоже являемся.

Самый ненавистный момент – когда злорадно, предательски, откуда-то с потолка на экран вылезает надпись «Конец фильма». Сейчас включится свет, и волшебство разрушится. Это означает возвращение из параллельной реальности. Но, к счастью, ненадолго. До следующего сеанса.

Как я был ниспровергнут

Ниспровергнут я был многажды. И всякий раз это происходило по-своему, по-особенному, нестандартно. Для этого всегда выбирались особые средства, неповторяющиеся ситуации и формы. Специально подгадывалось время, выискивались места, создавались условия. И всё ради одной цели – сделать падение как можно более чувствительным, чтобы горше были слезы от обиды и боли, чтобы труднее было подняться.

Жизнь шла, а подножки не кончались. Истребление меня настойчиво продолжалось. Кому-то непременно нужно было доказать, что я ноль, никто, и убить волю к тому, чтобы пытаться утверждать обратное. А еще лучше – и вовсе уничтожить, если получится.

Вот маленький человек. Много ли ему надо? Довести до отчаяния – пара пустяков. Разрушить наивную детскую иллюзию о добром мире вокруг него – раз плюнуть.

Мы отдыхали с мамой на Черноморском побережье Кавказа. Мне было лет шесть, море я видел впервые. А оказалось оно таким ласковым и соленым, и погода стояла такая вожделенно-жаркая, что этот шумный и грязноватый профсоюзный курорт был для меня сущим раем. И ерунда, что в самолете меня стошнило, а в первый же день я сгорел на солнце. И не беда, что в зоопарке я не на шутку испугался медвежонка, который потянулся ко мне своей когтистой лапой, выклянчивая сладкое.

Всё было хорошо, пока я не заболел дизентерией. Меня положили в местную больницу, в изолятор для инфекционных больных. Одного. Одежду у меня отняли, так как нескончаемый понос делал ее абсолютно бесполезной.

Конечно, мама ухаживала за мной, но остаться ночевать в моей палате ей не разрешали. Строгие в наших больницах порядки. Днем же у нее были дела, и она надолго уходила.

Есть я ничего не мог. Играть не хотел. И очень скучал. Мне было по-настоящему худо. Тогда я залез на окошко и стал высматривать. Вдруг мне показалось, что приближавшаяся к больнице женщина – это мама, так она была на нее похожа. От радости я вмиг соскочил с подоконника и рванул из палаты. В коридоре никого не было, на вахте перед входом тоже, и я беспрепятственно выбежал на улицу.

Уже на крыльце я понял, что это не моя мама, но когда попытался открыть дверь, чтобы вернуться в свою палату, обнаружил, что она не открывается. Я, конечно, ослаб за время болезни, и тяжелая створка могла не поддаться мне, но всё равно это было несколько странно. И только тут я осознал, что стою на пороге стационара абсолютно голенький. Проходившие мимо люди показывали на меня пальцем, некоторые отпускали шуточки. Я попробовал дернуть ручку еще раз, но дверь отказывалась открываться.

Мое внимание вдруг привлекло мельтешение в одном из окон больницы. Посмотрев туда, я увидел за стеклом довольные лица смеющихся медсестер. И догадался: это они заперли входную дверь изнутри, чтобы проучить меня, чтобы впредь неповадно было. Не убегай из больницы, не убегай без спроса, будешь теперь знать!

Пожалуй, это был первый случай ниспровержения меня, который я запомнил. И падать-то было неоткуда, никакого пьедестала, ничего, кроме ростков чувства собственного достоинства. Но падение от этого не было менее болезненным.

Помню, всё помню. То как будто бы забываю за давностью лет, то вспоминаю опять.

Помню, как на новогоднем утреннике в первом классе учительница втолкнула меня в круг детей и велела плясать вприсядку, мол, в знак благодарности за подарки Деда Мороза, а я не посмел ослушаться, хотя танцевать вприсядку не умел и до отвращения не хотел.

Помню, как деревенские мальчишки уговорили меня на спор сходить с ними ночью на кладбище, и хотя мы условились, что будем, что бы ни случилось, держаться вместе, вдруг один за другим исчезли, ради шутки оставив меня одного.

Помню бойкот, который просто так, ни за что, объявили мне лучшие школьные друзья. Они не разговаривали со мной несколько дней, а я бесился и переживал, ощутив себя тотально и несправедливо преданным и брошенным.

Помню злую соседскую собаку, которая не давала мне прохода и, едва завидев, кидалась на меня с диким лаем, оскалив пасть. Не желая показаться трусом в глазах девочки, жившей в этом самом соседнем доме, я всё равно каждый раз упорно шел через двор под ее окнами, а внутри всё дрожало от страха.

Помню, как дворовые хулиганы подстерегли нашу хоккейную компанию после очередного вечернего похода на каток и отобрали у моего приятеля нашу общую гордость – фирменную клюшку «КОНО», пластиковую, с загнутым крюком, которую отец привез ему из командировки в Чехословакию.

Помню, когда увидел свою первую любовь с другим парнем, увидел, как они целовались в кустах, как она его обнимала.

Помню «банан» на экзамене по истории, выставленный мне в зачетку – мне, старательному, но слегка загулявшему отличнику, в то время как остальная группа сдала на «4» и «5».

Помню историю про популярную рок-композицию, которую в молодежной компании меня, как видного знатока английского языка, кто-то из девчонок попросил перевести. Я с апломбом брякнул что-то наобум, после чего из угла комнаты поднялся не знакомый мне зануда и заявил, что песня совсем не о том, и дал правильный перевод.

Помню, как потерял служебный документ – подписал письмо у большого начальника и на радостях либо в суматохе положил его куда-то, а отправить забыл, за что и получил по полной программе.

Помню, как получил по зубам от водителя крутого «джипа», откровенного бандюги. Ему, видите ли, не понравилось, что я, совершая обгон и уходя от лобового столкновения со встречной машиной, немного его подрезал.

Помню свое неудачное выступление на 60-летнем юбилее одной организации. Когда я по неопытности для красного словца назвал ее «пожилой леди в расцвете сил», присутствовавшие в зале дамы зашикали, а ведущий заметил, что истинные джентльмены с таким заявлением вряд ли согласятся. Я был готов сгореть от стыда.

Помню все ссоры, скандалы, кризисы, горькие незаслуженные обвинения, совершенные в запальчивости недостойные поступки и допущенные обидные грубости. Помню ложь, предательство и измены близких мне людей. Помню леденящий душу холод страшных известий.

И сколько же таких отвратительных эпизодов набирается за одну только человеческую жизнь! А ведь список черных дней, неприятных переживаний, моментов, о которых не хочется вспоминать, у каждого свой. Никто не готов его обнародовать. Зачем? Но всё это – открытые, незаживающие раны. Вот мы и ходим с ними.

Помню ли я, что испытывал в те проклятые секунды? Стыд. Страх. Стресс. Гнев. Грех. Крах. Край. Грусть. Злость. Досаду. Обиду. Беду. Чувствовал, что я полностью, окончательно ниспровергнут. Испытывал ужасную боль. И с годами она не проходит. Куда ее девать? Может быть, не хранить в себе, а один раз и навсегда выговориться, как на исповеди?

Мне долго не давала покоя мысль: кому же всё это надо. Сначала обещать золотые горы, манить соблазнами, задаривать подарками. Потом испытывать препятствиями, ломать игру, портить праздники. Затем, по-садистски, постепенно, по кусочкам лишать всего, что тебе дорого, – юной беззаботности, радости увлечений, свободного досуга, искренней любви, теплых дружеских встреч, родителей, здоровья, любимой работы, стимулов жить и наконец – самой жизни. Кто за всем этим стоит?

Так я мучился, пока однажды меня не осенило: это Время. Это оно, бессердечное, бесчувственное, бессмысленное, неустанно преследовало меня все эти годы, стремясь убрать с дороги, ниспровергнуть оттуда, где я мешал ему своими тупыми, железными, запрограммированными на движение ножищами идти вперед.

Но приходит срок, и наступает сатисфакция. Настает долгожданный день справедливого суда. Момент триумфа – как момент истины. Бьет час расплаты. Возможность расквитаться сразу за всё. Взять реванш за все поражения и унижения. Блаженный миг, когда удача на твоей стороне, когда надо действовать. Тот редкий шанс, то уникальное стечение обстоятельств, когда всё вдруг переворачивается с ног на голову и превращается в свою противоположность. Когда Время сдувается и теряет силу. Не способное больше ни своевольничать, ни сопротивляться, оно беспомощно сдается на милость победителя. Ты проиграло, расчетливое Время. Ты перехитрило само себя. Ты ниспровергнуто!

Стих бой курантов. Страна вступила в Новый год. Народ возрадовался, отхлебнул «Шампанского» и набросился на оливье. Мои же мысли в эту минуту заняты другим. Твердым шагом я направляюсь к календарям. К тем, что развешаны по стенам – в комнатах, в прихожей. На двери туалета постер с японской красавицей – тоже не что иное, как страница с надписью «December». Календарь есть в моем ежедневнике, который я носил в портфеле весь прошлый год. И старомодный отрывной висит на кухне. А глянцевые календарики размером с игральные карты – с логотипами компаний и ресторанов, рекламой товаров – этих вообще не сосчитать. Они разбросаны по шкафам и полкам, мозолят глаза на журнальном столике, торчат из карманов одежды.

Настенные календари. Грозные хранители Времени. Сейчас трусливо застыли они в немом ожидании своей участи. Обреченно поникли, свисают с эшафотов последними, уже отжившими свое декабрьскими страницами. Вот она, моя маленькая безгрешная месть. Я срываю бумажные останки со стен и рву их. Комкаю их. Сворачиваю в трубочки. Складываю вдвое и вчетверо. И в мусор. И гейшу туда же. Отрывной с кухни – тоже в помойку.

Прочь! Вон отсюда! Смерть палачам, этим приторно-ровным, надменно-безупречным рядам и колонкам цифр и дней недели! Смерть лютым надзирателям, которые еще вчера с изуверским наслаждением прогоняли меня «сквозь строй»! Смерть бесчеловечным распорядкам и графикам, которые еще вчера властно распоряжались мной, моими часами и минутами, моей жизнью. Всё! Хватит! Выдираю листы из «органайзера» – и в урну. Сметаю со стола кем-то подаренный год назад настольный календарик. С силой швыряю на пол всю эту сувенирную россыпь размером «6 на 4» – ваша карта бита! Ну что, а? Крыть-то нечем?

Чуть не забыл – календарь в мобильном телефоне. Ах, да, о нем уже позаботился встроенный компьютер. Холодно перелистнул электронную таблицу, и нет ее. Стала историей.

Как пустые разбитые склянки песочных часов, валяются под ногами безжизненные календари моего прошедшего Времени. Оно умерло, поплатившись за свою жестокость. А я, многократно ниспровергнутый, оплеванный и освистанный, еще, даст Бог, поднимусь с колен.

День космонавтики

Отец работал на ЦКБМ – огромном «почтовом ящике», как называют у нас закрытые предприятия оборонного профиля. ЦКБМ – это Центральное конструкторское бюро машиностроения. Оно и по сей день располагается в небольшом уютном городке Реутове на окраине Москвы, где жила наша семья.

Поскольку завод был секретным, то и дома говорить о том, чем занимаются родители, кем они работают, что делают, было не принято. Ни рассказывать, ни спрашивать. «Инженеры» – и всё. Поэтому я, будучи ребенком, долгое время не знал о содержании «космической» профессии отца практически ничего. Понимал, что его работа каким-то образом связана с космосом, но не более того.

Постепенно занавес приоткрывался. Например, хорошо помню, что еще до школы любил шарить в ящиках отцовского письменного стола и с удивлением и восхищением рассматривать семейные альбомы с фотографиями, где папа еще студент МАИ. Где рядом с ним почему-то известные всей стране космонавты Волынов и Кубасов. Где он в летном отряде – то на земле перед вылетом, в комбинезоне и с парашютом за спиной, то в воздухе – голова торчит из кабины тренировочного Як-40. Любил изучать коллективные снимки с коллегами по работе, красивые патенты на изобретения – их было много, не меньше дюжины, глянцевые почетные грамоты и самое интересное – правительственные награды, орден и две медали. До меня доходило, что всё это неспроста. О том, что отец был ведущим конструктором, соратником знаменитого академика В. Н. Челомея, изобретателем советских космических ракет, мне было тогда невдомек.

Во втором или третьем классе на 12 апреля был запланирован тематический классный час, и учительница обратилась ко мне с просьбой привести на урок отца, чтобы он рассказал ребятам про космос: «Он же разбирается в этом лучше, чем кто бы то ни было другой!» (в маленьком Реутове, где полгорода работало на ЦКБМ, все, как в деревне, друг о друге всё знали). Я, честно говоря, не поверил, но, вернувшись домой, папе всё передал. Он на удивление быстро согласился.

По мере того, как приближался праздничный день, мое волнение росло. Как он будет выступать перед всеми? Что будет рассказывать? А вдруг он что-то забудет или собьется? А вдруг кто-нибудь из мальчишек задаст ему вопрос, а он не сможет ответить? Мою наивную голову переполняли тревожные мысли…

Наступил день 12 апреля. Папа пришел в класс нарядный, в костюме и галстуке, такой интеллигентный и важный (разве мог я тогда понять, что он был еще совсем молодым человеком – не больше сорока!). Пришел не с пустыми руками, а принес с собой красочный фотоальбом (взял у кого-то из сослуживцев, дома у нас такого не было), повествовавший об основных этапах освоения космоса. Все ребята во время классного часа его по очереди с интересом листали. Еще поразил аудиторию, достав из кармана тюбики с космической едой (видимо, специально для этого случая попросил у друзей из отряда космонавтов).

Рассказывал он просто и увлекательно. На вопросы отвечал легко, как будто заранее знал, о чем его собираются спросить. Врезалось в память, как объяснял кому-то из «почемучек», почему скафандр у космонавта оранжевого цвета. Не только, говорит, скафандр, но и обшивка спускаемого аппарата. Черный, серый, синий или зеленый – ты поди попробуй разгляди его с вертолета посреди бескрайней степи или, того хуже, в густых лесных зарослях, если космонавты, не приведи Бог, приземлятся не там, где запланировано! Всем всё сразу ясно стало. Помню, сижу довольный, как будто это не папа, а я так здорово и со знанием дела вещаю.

И еще запомнилось навсегда чувство гордости, которое я испытал в этот день. Как же мне завидовали мои одноклассники!

Отца уже давно нет, а дело его живет, и память о нем живет. Потому что есть дети и внуки. И потому что сконструированные им ракеты до сих пор гордо взмывают в черное космическое небо ослепительным праздничным фейерверком. Для меня это – салют в его честь.

Находка

Когда родители отдали девочку в секцию тенниса, ей не было и семи лет. Даже самая легкая ракетка была для нее тяжела. И возить первоклашку на тренировки надо было через весь город. А в группе было столько мелюзги, что за всё занятие едва удавалось минут десять повозиться с мячом. К тому же мячик у девочки был всего один, да и тот – старый и лысый. Но ей так хотелось играть, что все эти мелочи не имели для нее ровным счетом никакого значения.

О девочкином мячике надо рассказать особо. Он был некрасивый, полустертый, грязно-серого цвета, но прыгал еще неплохо. И пусть кто-нибудь после этого заикнется, что на ленинградской фабрике резиновых изделий «Красный треугольник» производили некачественную продукцию! Мячи были что надо! Жаль вот только, что похвастаться ими в ту пору мог не каждый любитель этого вида спорта: дефицит не обошел стороной и советский теннис…

Своим мячом, который подарил девочке ее первый тренер Владимир Николаевич, она очень дорожила. Юной теннисистке, конечно же, хотелось, чтобы ее мячик сиял ослепительно белым светом, как те мячи, которыми играли на счет взрослые парни и девчата. И чтобы на нем была приятная на ощупь мягкая и теплая «растительность». Девочке иногда доводилось держать в руках новенькие мячики: когда у старших ребят они улетали с корта, начинающим вменялось в обязанность бегать за ними и возвращать в игру. Но тот «старичок» был ее собственным мячиком, и для девочки он был милее и важнее, чем все другие, даже самые свеженькие и чистенькие. Возможно, она любила его даже больше, чем своих кукол и плюшевого медведя.

* * *

Когда я вижу, как на тренировках в больших и красивых теннисных клубах, на кортах с ароматным тартановым покрытием, нарядной шелковистой сеткой и просторными «забегами», в гулких кондиционированных спортзалах с высоченными потолками тренер выносит проволочную корзину, доверху наполненную, словно цыплячьим выводком, желтыми мячиками, и набрасывает их своим бесталанным ученикам, а те имеют наглость лениво ползать и небрежно отбивать, сердце у меня обливается кровью.

Говорят, что великий Роналдиньо по прозвищу «волшебник», мальчик из бедной семьи, вырос в печально знаменитых бразильских «фавелах» и в детстве гонял в футбол босиком. А гениальный Джими Хендрикс купил свою первую акустическую гитару на 5 долларов…

* * *

Стенка, которая служила девочке «спарринг-партнером» тем летом, что ее семья проводила в черноморском поселке, представляла собой кусок изгороди, сколоченной из горизонтальных деревянных досок. То ли от старости, то ли из-за нерадивости плотника висели доски неровно, отчего теннисный мячик отскакивал от них непредсказуемым образом. Девочку это раздражало, но она не сдавалась, продолжала упорно сражаться с противной стенкой и стремилась во что бы то ни стало победить ее. Скажу больше: коварство дощатой соперницы пробуждало в начинающей теннисистке спортивный азарт и даже злость. Неправильную траекторию полета она принимала, как вызов. Добежать до такого мяча и отразить его становилось и целью тренировки, и источником радости.

Но справиться со стенкой удавалось не всегда. Удар тогда был неуверенным, ракетка – тяжелой, ноги – слабенькими, а любимый старый мячик, честно говоря, не блистал высоким отскоком.

Случалось и такое: мяч после неудачного «форхэнда» или «бэкхэнда» улетал выше стенки и скрывался за забором, отделявшим стадион от небольшого парка, заросшего субтропическими кустарниками. Тогда малышке приходилось пролезать сквозь дырку в заборе и рыскать под кустами и деревьями. Через некоторое время девочка находила свой мяч и возвращалась на спортплощадку.

И вот однажды, после того как мячик в очередной раз описал над стенкой непреднамеренную дугу и плюхнулся в заросли за оградой, поиски затянулись. Лысого «старичка» нигде не было. Девочка без устали искала его, заглядывала под каждый куст, ворошила палкой траву, даже аукала. Всё напрасно. Мячик появляться отказывался и на зов хозяйки не откликался.

Уже начало смеркаться. На глазах у девочки навернулись слезы. Потеря казалась невосполнимой.

Но в жизни порой происходят необъяснимые вещи. Это был тот самый случай. Серый, вытертый, лысый мячик производства ленинградской фабрики резиновых изделий «Красный треугольник» так и не нашелся. Зато совершенно неожиданно из густой крапивы своим желто-электрическим глазом девочке подмигнул новехонький, крепенький, мохнатенький иностранный теннисный мячик. У страдалицы перехватило дыхание. Такой красоты она не видела никогда. Девочка не верила своему счастью. Наверное, именно в этот миг начался ее головокружительный взлет к вершине спортивной славы.

* * *

Из своего первого серебряного кубка Уимблдона девочка, в отличие от других чемпионов и чемпионок, не пила «Шампанское». Вернувшись вечером после эпической победы в свой гостиничный номер, она наполнила вожделенную чашу старыми теннисными мячами и улыбнулась.

* * *

Там, где когда-то был небольшой черноморский поселок, теперь громоздились роскошные виллы, благоухали клумбы и били фонтаны. Вдоль витрин бутиков проносились навороченные тачки и сновали люди: респектабельные взрослые спешили по делам, молодежь тусовалась, не отрываясь от планшетов, дети маневрировали на скейтах. И никому не приходило в голову поднять глаза к небу и увидеть, как над бульваром раскинулась крона огромного дерева, сплошь усеянного шарообразными плодами. Это были тугие и ворсистые желтые теннисные мячики.

Вы, конечно, догадались, что необычное дерево выросло на том самом месте, где много лет тому назад пропал серый и лысый резиновый мяч. «Старичок», которым так дорожила девочка.

Вечерело, и вдоль тротуара зажглись округлые огни уличных фонарей. Это удивительно, но каждый фонарный столб венчал увеличенный в размерах теннисный мячик с тонкими линиями S-образных перепонок. Изнутри они сияли бледно-лимонным свечением. Над мостовыми вспыхнули гирлянды из огненно-рыжих шариков. На панелях светофоров попеременно загорались большие мячи – красно-оранжевый, желтый и салатовый. Даже полная луна блестела на небе спортивным снарядом – ни дать ни взять золотистый теннисный мяч. Но никто этого не замечал. Просто не обращал никакого внимания.

А что сталось со стенкой? А вот что. Сельского стадиона, куда ходила играть у стенки девочка, нынче нет – на его месте городская площадь. Доисторической дощатой стенки для начинающих теннисистов тоже нет, ее заменил циклопических размеров рекламный щит. На нем красуется надпись: «McDonald’s. Шэр. Лайк. Кот. I’m Loving It!»

Школа № 2

Высокие колонны. Поэтов барельефы.

Торжественные сборы. Напутствия слова.

Мне радостно и страшно. Стою последним слева.

Мой первый день знакомства со школой номер два.

Родителей волненье. Построенные классы.

Левкой и гладиолус – сентябрьские цветы.

Учительница-мама. Ее узнаешь сразу:

Она одна спокойна средь общей суеты.

Свой выводок галдящий Мария Николавна,

Как добрая наседка, цыплят к себе зовет.

Рассадит нас за парты. Расскажет нам о главном.

Так ярко начинался наш первый школьный год.

Ты рад, что октябренок. В значке кудрявый Ленин.

Мы на него похожи, наверно, не во всём.

Новехонький учебник и в ссадинах колени.

То слезы, то победы из школы мы несем.

Еще один День знаний. Простые флоксы с дачи.

Ромашки полевые. С участка георгин.

Как веники, мальчишки свои букеты тащат —

От бабушек подарки внучатам дорогим.

А галстук пионерский опять не отутюжен.

А фартуки девчонок, как крылья ангелят.

О возраст переходный! Зачем он только нужен?

И вновь на переменке неосторожный взгляд.

Дежурили по классу. Потом совет отряда.

К какому ветерану еще сходить домой?

Да разве это важно, когда товарищ рядом?

Ты с другом – хоть на полюс! За друга ты – горой!

Внеклассная работа. Статья для стенгазеты.

За семь копеек коржик. В подвале – школьный тир.

Герои-пионеры. Концерт ко Дню Победы.

Ковбои и индейцы. Огромный детский мир.

Училка заболела! У Сашки день рожденья!

В художественном классе, как водится, аншлаг.

Есть время для гулянья! Есть время для безделья!

А та, о ком вздыхаешь, вновь без тебя ушла.

Портреты и знамена. Шары и транспаранты.

У каждого в петлицах бумажные цветы.

Беспечные колонны. Шальные демонстранты.

Вот шарик кто-то лопнул – конечно же, не ты!

Прощаясь перед летом, ты счастлив: год окончен!

Свобода от уроков и от учителей,

«Домашек» и контрольных, и делай всё, что хочешь!

Но август на исходе, и думаешь о ней.

И снова «Здравствуй, школа!». В руках живые астры.

Так все повырастали, что прямо не узнать!

Стоит, как перед храмом, толпа ребячьей паствы,

Готовая на службу идти сюда опять.

Гвоздики, каллы, розы, тюльпаны, хризантемы

Немного постаревшим своим учителям.

Три месяца каникул. Бесчисленные темы.

Как хорошо вернуться, соскучившись, к делам!

От школы выступаешь в райкоме комсомола.

Пахнуло взрослой жизнью, но на дворе весна.

На школьном стадионе – феерия футбола,

Покуда мячик виден, играешь допоздна.

Свиданья у подъезда, сбегания с уроков.

Записочки и взгляды. Сомненья и мечты.

Часами ожиданье у милого порога,

Чтобы своей Джульетте преподнести цветы.

Не выдаст школа тайны негромких разговоров,

Угроз и откровений, признаний и обид.

Еще научит школа мириться после ссоры,

Как сильным быть и добрым, как жить и как любить.

На сцене школьный ВИА. В субботу дискотека,

А в голове – «Дип пёпл», «Машина» и Парнас.

Как будто бастионы инъяза и физтеха

Не следующим летом и вовсе не про нас…

Мы после выпускного сюда приходим мало.

Хотя подспудно тянет сказать любви слова:

«Моя вторая школа… Моя вторая мама…

Реутовская школа номер два».

Цветная бумага

Вот просто листок обычной цветной бумаги.

Вот руки, вот ножницы, мысли цветные вот.

О сколько же нужно выдумки и отваги,

Чтоб сделать что-нибудь дельное из него!

Минуту назад здесь просто была бумага.

Был стол, был я, был шум в голове чумной.

И вот уже разноцветная спит собака

В цветастой будке на лужайке цветной.

Реальную жизнь не заменишь цветной бумагой,

И жить черно-белым надо сейчас и здесь,

Но всё же это такое великое благо,

Что цвет, бумага и мысли на свете есть.

Я по цветочному шагаю лугу

Я по цветочному шагаю лугу,

Бескрайнему, как для мальчишки – время.

Откуда может знать он, что разлуку

Готовим с этим лугом мы, старея?

Я по душистому шагаю полю

И упиваюсь широтой простора,

Где не стреножена пока что воля

И горе встретится еще не скоро.

Через плечо – одна пастушья сумка,

И незабудки к памяти нестроги…

Глазею я на линии рисунка

Потрескавшейся графики дороги.

Всегда любовь гадает мне ромашка

И салютует ярко-желтый лютик.

В пути питаюсь розовою «кашкой»

И щавелем на лопуховом блюде.

Здесь поутру разбудит колокольчик

И ветерком обдует одуванчик.

Прогонит сон травинки тонкой кончик,

Склонившейся на мой живой «диванчик».

Так я шагал, вокруг кипело лето,

Но по бокам меня теснили реки —

Наверно, Рубикон, а может Лета:

Соединиться надо им навеки.

И понял я, что бесконечно-длинный

Мой луг, мой мир мелодий и растений

На деле оказался просто клином,

Зажатым между руслами течений.

Всё кончилось утесом, и открылась

Мне, как на карте, как на топоснимке,

Житейской географии унылость —

Та, что скрывалась в изумрудной дымке.

Одна из рек, вся в омутах и бродах,

Спешила, спотыкалась, извивалась,

Терзаясь в муках творческих и родах,

И, как известно, Жизнью называлась.

Текла другая гордо, одиноко,

Приемля снисходительно и нежно

В свою стерильность мутный шквал притока

И называлась Вечностью, конечно.

Я вновь по чудному шагаю краю,

И травяной ковер щекочет пятки.

Я, как мальчишка, с Вечностью играю.

Не знаю только, в жмурки или в прятки…

Пучок мимозы

Когда много лет спустя где-то в благословенных субтропиках я впервые увидел, как в природе цветет мимоза, удивлению моему не было предела. Передо мной стояло огромное дерево, необъятная крона которого, как ярко-лимонным огнем, была охвачена пламенем буйного цветения. Издалека даже казалось, что это не цветы, а листва такая, яркая и густая. Ничто не намекало на крошечные пушистые шарики, из которых, собственно, и состояли эти цветущие кущи. Просто желтое дерево, и всё. Очень красивое, пышное, нарядное в своем весеннем одеянии. Но могучий «баобаб» и нежные «цыплята» на трогательных букетиках мимозы из ранней юности – это были очень разные вещи, которые никак не хотели соединяться в моей голове.

А виной всему – история, связанная с веточкой мимозы. Ей уже почти полвека. Вспомнилась она мне и тогда, под сенью древовидной мимозы, вспоминается и теперь. Как минимум раз в году, в первые мартовские деньки.

При советской власти купить цветы женщинам на 8 марта, как и сейчас, считалось для мужчин делом обязательным. Хорошая такая сложилась у нас в стране традиция. Но то ли по причине всеобщего дефицита, то ли с целью дополнительного испытания «сильной половины» на прочность накануне Международного женского дня, цветы к празднику было не достать. То есть они завозились в цветочные магазины и палатки, но очень «точечно» и в таких мизерных количествах, что за ними тут же выстраивались километровые очереди. Очереди состояли почти сплошь из мужчин – взрослых дядек, молодых крепких парней, юношей, мальчишек. Дедушки – и те стояли.

Стояли подолгу, часами. Стояли мужественно, не оставляя рубежей, не сдавая позиций. Ни шагу назад. Только вперед, только к заветной цели. Враг будет разбит, победа будет за нами. Как на фронте.

Впечатление атмосферы боя и военных тягот усиливал командовавший боевыми действиями «генерал Мороз». Начало марта в наших краях ведь не самое теплое время. Это на календаре и на душе весна, а на градуснике-то минус! А под ногами – слежавшийся снег и лед. Но стояли насмерть.

Одна из цветочных палаток располагалась в конце улицы 25-го Октября (теперь ей возвращено старое название – Никольская), ближе к площади Дзержинского (по-нынешнему Лубянской), напротив «Детского мира». Я любил эту «стекляшку» за то, что там, какой бы длинной ни была очередь, в конце концов ты гарантированно становился обладателем желанного букета – маленького за рубль, большого за трешку (по тем временам немалые деньги!). Какое это было счастье! Но счастье надо было завоевать в борьбе. Не завоеванное счастье – и не счастье вовсе.

Мне было четырнадцать, и я был влюблен. Она жила в соседнем доме и училась со мной в одном классе. Преподнести девочке, которая мне нравилась, веточку мимозы для меня означало практически то же, что и объясниться ей в любви. Поэтому 7 марта сразу после уроков я сел на метро и рванул на «Площадь Ногина».

Очередь была немереной. Начиналась она с улицы Куйбышева – там сейчас храм и памятник, и называется она по-другому. Люди стояли молча, переминаясь с ноги на ногу.

«Как я люблю первые весенние цветы!» – говорила как-то раз мне она. Конечно, я доставлю ей эту радость – первый принесу первые весенние цветы. Я! И только я! Она посмотрит на меня своими невероятными глазами, и в них будет столько благодарности и любви, что я умру на месте от блаженства.

Люди потянулись домой с работы, в сторону метро. Наверное, это были те, кто отпросились пораньше – в поликлинику или на родительское собрание. Или те, кого послали в местную командировку. У входа в станцию «Площадь революции» начал толпиться народ. Но и оттуда, из выхода прохожие повалили валом. Очередь за спиной удлинилась, а впереди меня осталась, как и была – ни конца, ни края. Первым замерз нос. Невидимые иголочки бодро взялись покалывать щеки.

«Вчера ты ни разу не позвонил. Что, были более важные дела? А-а… Понятно! Значит, просто ни разу не подумал…» – Её острые, как циркуль, слова ранили меня в самое сердце. Как она могла такое сказать? Да я только и делаю целые дни, что думаю о ней. Но поднять трубку и набрать ее номер – это же настоящая пытка. Что я ей скажу? С чего начну разговор? О чем спрошу? Как притвориться, что мне не стоит никаких усилий непринужденно болтать с ней на разные темы, в то время как губы от смущения становятся как каменные, а язык не слушается? Как собрать и превратить в слова путающиеся от чувств мысли? Как не проговориться, что я не могу жить без нее?

Смеркалось. Я продвинулся до угла 25-го Октября. Отсюда уже была видна заветная палатка, из которой далеким и теплым огнем электрической лампочки светила надежда. Пальцы ног начали терять чувствительность. Эх, надо было нацепить валенки и поддеть две пары шерстяных носков. Какие валенки? Тоже мне, городской ухажер! В возвышавшемся вдалеке здании КГБ зажглись окна. Казалось, что именно его громада, как плотина, удерживала порядок и обеспечивала покой огромной страны.

«А ты мог бы совершить настоящий мужской поступок?» – Вопрос застал меня врасплох, да так и остался без ответа. Проклятая стеснительность! Ведь она могла подумать, что я трус. Что не способен на подвиг. Слова мало стоят! Слова – мертвое скопище букв. Лучший способ – взять и сделать. Пусть я замерзну, отморожу уши, заболею воспалением легких, но я куплю букет мимозы и докажу ей, что я не тот, за кого она меня принимает!

Окончательно стемнело. Дошел до «Художественного салона». Осталось еще метров сто. Только бы не кончились цветы! Только бы не кончились! Ноги вконец закоченели. Онемело лицо. Всё тело от головы до пят пронизывал жгучий холод. Я стал пританцовывать на месте. Смотрю, соседи по очереди тоже оживились: просят друг у друга закурить, две копеечки позвонить из автомата. Кто-то прыгает, кто-то боксирует с невидимым противником. Прежде молчаливые и хмурые, мужики вдруг разговорились. То ли от мороза, то ли от предчувствия скорой победы.

«Любовь – это не то, о чем пишут в книжках, – говорила она. – Это совершенно другое!» Да, она тысячу раз права, и я знаю, что такое любовь. Моя любовь – настоящая, не книжная, не придуманная. Вот и сейчас я ощущаю это каждой клеточкой своего существа, каждым биением своего сердца, каждым импульсом своего мозга, каждой частичкой своего леденеющего тела…

Праздники остались позади. Воспоминание о подаренной мимозе и сокровенной записке, вложенной внутрь букета, согревало душу и вызывало к жизни самые смелые мечты.

Страна вернулась к трудовым будням. Родители пошли на работу, у меня возобновились занятия в школе. После уроков – то комсомольские дела, то теннис, то английский с репетитором. Вечером – домашние задания, изредка – кино.

Не скажу, чтобы я сильно помогал по дому – тинейджеры не особо берут в голову вопросы домашнего хозяйства. И так, видимо, было и будет во все времена. Но у нас в семье за мной издавна закрепились две-три «общественные нагрузки»: покупать хлеб с молоком, убираться в своей комнате, мыть посуду и выбрасывать мусор. Раньше мусоропроводы в жилых домах были редкостью, одноразовых пластиковых мешков для мусора не производили. Всё, что выкидывалось, жильцы относили на помойки в ведрах. Занятие не самое приятное, но необходимое.

То, о чем я хочу рассказать, может быть, и не заслуживает отдельного повествования, но для меня случившееся стало мощным душевным потрясением. Как бы смешно это ни звучало, но трагедия разыгралась на помойке через день-другой после восьмимартовских гуляний.

В своих мечтах я добрел до мусоросборника, который располагался неподалеку от дома, и уже собирался было опустошить свое ведро, как что-то необычное привлекло мое внимание. Взгляд остановился на вершине «монблана», вздымавшегося над переполненным контейнером. У меня перехватило дыхание: в нагромождении пищевых отходов, в смраде нечистот, в груде выброшенных букетов, в густоте увядших желтых цветков и засохших зеленых листьев я отчетливо увидел свернутую в трубочку записку. Свою записку! Ошибки быть не могло.

Я понял всё. Кровь хлынула к голове. Наступило затмение. От злости я замахнулся ведром с мусором и, что было силы, опрокинул его прямо на несчастный пучок мимозы.

Ноги плохо слушались, когда я не видящими ничего вокруг себя глазами «на автопилоте» держал курс в направлении дома. Мысли с трудом пытались что-то объяснить, но тут же рассыпались, ослепленные новой вспышкой ненависти. Уже потом, закрывшись в комнате, в совершенной темноте, в убийственном одиночестве, зажимая кулаком рот, чтобы не закричать, стиснув в объятиях мокрую от слез подушку, я повторял: «Так тебе и надо! Так и надо! На! Получи!»

Но ночь научила меня другому.

– Ты просто не знаешь, – сказала она тихо, – просто ты чего-то не знаешь.

– Чего не знаю? – спросил я.

– Не знаешь, что музыка предназначена тому, у кого есть слух. А живопись – тому, у кого есть вкус.

– А любовь кому?

– А любовь – тому, у кого есть сердце. Сердцу, которое не любит, слова любви ни к чему. Вот они и не были прочитаны. Они сбежали. Решили: лучше уж в помойку, чем туда, где их не оценят и не поймут. Потому что слова любви – они живые.

– Живые?

– Да, живые и всесильные.

– А мимоза?

– А мимоза – просто пучок соломы.

Смятение

Ее душа была в смятении,

И всё не клеилось с утра.

Работалось без настроения,

И кто с вопросом или мнением

К ней обращался тем не менее,

Потом был сам уже не рад.

Казалось странным поведение

Ее подружкам в этот день.

«Случилось что?» – они жалеть ее.

Она им: «Просто невезение!»

И небо серое, осеннее

Над головой ее, как тень.

И не приносит облегчения

Ни музыка, ни анекдот.

В кафешке на пересечении

Вершинина и Ополчения

Она для мыслей отвлечения

Взяла коктейль и бутерброд.

Но и в уютном заведении

На сердце было нелегко.

А рядом – что за совпадение! —

Студент с лэптопом на коленях ел

И, оторвав глаза от чтения,

Ей улыбнулся широко.

И от улыбки той рассеянной

Ей стало очень хорошо.

И, видно, было в ней спасение,

Раз безотчетное веселье к ней

Пришло, как солнышко весеннее,

И в миг минор ее прошел.

Сошло с души обледенение,

И мир стал добрым и простым:

Мороженое – объедение,

И голова полна не тем ее,

Жаль только вот, что, как видение,

Студента след уже простыл.

Кто был он – ангел? Провидение?

Какая, впрочем, разница?

Но вот какое наблюдение:

Как часто глаз чужих свечение

Нам дарит душ объединение

И силы с жизнью справиться.

Немного о рыцарских доблестях

Окно плацкартного вагона, мерно покачиваясь, открывало взору сменяющие друг друга живописные картинки южнорусских пейзажей: желто-зеленые кукурузные и подсолнуховые заросли, расстеленные до самого горизонта сжатые поля, аккуратные белостенные поселки, покой которых оберегали шеренги гренадерских кипарисов.

Но двух пассажиров поезда, соседей по купе, «картинная галерея» эта, похоже, не слишком занимала. Он говорил, а она слушала. Хотя, казалось бы, чем мог так увлечь взрослую девушку-студентку «пятнадцатилетний капитан»? Что было такого в его наполовину придуманных историях о прекрасных тропических островах, добрых и наивных туземцах, непроходимых джунглях, бригантинах и каравеллах, морских волках, суровых штормах и высоких широтах?

За окном вновь сменили декорации, поставили новое освещение: над поездом опускалась быстрая на расправу с дневной синевой, неотвратимая и загадочная южная ночь. Это означало, что впереди – Новороссийск, а рано утром объявят Сочи.

Навьюченные поклажей, возбужденные пассажиры стали протискиваться к выходу и выплескиваться на перрон, где их встречали дородные хохлушки с раками по рублю и кавказские ребята с богатым ассортиментом импортных сигарет и солнечных очков. Его походный рюкзак легко взлетел на плечо. Она ехала дальше. Оставалось сказать «пока», и как будто бы не было ни этой странной встречи, ни этого бесконечного ночного разговора. Но что значит «пока» для случайных попутчиков?

– А знаешь, – сказала она неожиданно, – ты очень хороший человек.

Через минуту ее поезд уже спешил в сторону Сухуми. Занимался отличный, жаркий и безоблачный новый день.

* * *

Стояла торжественная морозная ночь. Но в подъезде было тепло и как-то безмятежно. Заканчивалась четверть, в школу теперь надо было идти только в понедельник. Приближался Новый год, придавая происходящему волшебство завораживающей сказки. Какой она будет?

Они просто сбежали с вечеринки у друзей и слонялись по улицам, пока не окоченели. Их приютил этот незнакомый подъезд, где за лифтами не было ни чисто, ни благоуханно. Но они спрятались здесь от целого мира, и от этого им было хорошо. Просто они были вдвоем и принадлежали друг другу. И никогда до сих пор дыхание мальчишки, юноши, мужчины не ощущалось так близко от ее лица. И удивительно, что этот чужой, посторонний человек был ее парнем. Так что их губы просто не могли не встретиться в ту сказочную ночь.

Каким влажным и пьянящим был этот первый в ее жизни поцелуй! Голова кружилась, но уста отказывались разъединяться. И часы прикидывались минутами, а минуты притворялись мгновениями. И жизнь наполнялась новым, таинственным, не ведомым ранее смыслом.

– Как я хочу раствориться в тебе навсегда… на всю жизнь… навеки… – лишь успевала повторить она, пока его ненасытная любовь снова не обволакивала ее губы желанным анестетиком.

– А разве мы только что не коснулись вечности? – отвечал он сквозь прерывистое дыхание. – Вечности, не знающей ни начала, ни конца, ни рождения, ни смерти. Мы уже заглянули туда, понимаешь? Туда, где мы одни на свете. Там-то нам и суждено остаться. Нам – таким, какие мы есть. Ни хорошим, ни плохим, а влюбленным друг в друга. И есть ли такая сила, которая была бы способна вернуть нас обратно?

* * *

«Свет в городе давным-давно погас!

Ты танцуешь рок-н-ролл со мною в первый раз!»

Дикий визг и истошные вопли сделали практически нереальное – почти заглушили на несколько мгновений саму Агузарову, многократно усиленную дискотечными динамиками. До дрожи в коленях знакомый бит не заставил ждать реакции публики. «Пипл» был в нужной кондиции: танцпол тут же заполнился наэлектризованным до предела студенческим сбродом. Началось нечто!

Он схватил ее за руку и втащил за собой в самую гущу событий. Трясущаяся в экстазе людская масса должна была по идее смять непрошеных гостей, но через несколько секунд все глаза расступившихся рокенрольщиков уже смотрели только в одну сторону.

О, что это была за пара! Высокий, статный, невозмутимый, он вел ее так, будто лишь один на целой планете знал, что ей нужно. Двигаясь легко, прогибаясь всем телом, сливаясь с бешеным ритмом, он умудрялся еще и галантно ухаживать за ней в танце. Он крутил ее, как хотел – то обнимал, страстно притягивая к себе, то грубо отталкивал от себя с весьма правдоподобным безразличием. И она покорно подчинялась всем его прихотям и приказам. И громко стонала от страха и наслаждения, мотаясь в его ловких руках «от Москвы до Ленинграда и обратно до Москвы».

К столику подлетели запыхавшиеся и потные. Все места были уже кем-то заняты. Тогда она прижала его к стенке, беззастенчиво запустила руки под его насквозь промокшую рубашку и обвила ими широкую спину.

– Теперь будешь танцевать только со мной!

* * *

Люди, люди, люди. Толпы людей. Визитки, рекламные проспекты.

– Приятно было познакомиться!

– Наша компания будет рада видеть вас среди своих клиентов!

Лица, лица, лица. Рукопожатия, фотографирование, деланые улыбки.

– Нет, вы обязательно должны посетить наше предприятие. Вот образцы продукции – возьмите их с собой, они помогут вам лучше сориентироваться в том, что мы производим.

Голоса наплывают друг на друга, громоздятся в «этажерки» теряющих смысл звуков, сливаются в один монотонный гул. Этот бессмысленный гул называется «выставкой-ярмаркой».

– Давай уйдем отсюда! – Она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. В них читалось нечто большее, чем просто усталость.

– Можно вашу визитку? Мне бы хотелось поподробнее узнать о сфере ваших интересов, – китайский фирмач был явно очарован и настроен на продолжение контакта с эффектной бизнес-вумэн из России.

Он сделал вид, что не заметил этого необычного свечения ее глаз.

– А что если ты тихо, по-английски, исчезнешь, а я останусь здесь, буду тебя прикрывать. Ну, там, говорить всякие банальности – так сказать, «от имени и по поручению президента компании»…

– Не пойдет! Ты мой переводчик, и должен постоянно находиться при мне.

– Прошу вас, – не унимался потенциальный партнер, настойчиво предлагая себя. – Запишите, пожалуйста, мои координаты. Это прямой – можете звонить в любое время…

– Извините, но у меня с собой нет ни ручки, ни блокнота, – попыталась было отбиться она.

– Воспользуйтесь моими, – нашелся китаец.

– Тогда, – она вновь обратилась к своему сопровождающему, – тебе придется поработать еще и писарем.

Она взяла у навязчивого собеседника листок, положила его себе на плечо и попросила переводчика записать телефон. Картина была довольно эксцентричной: роскошная дама стояла посреди многолюдного зала, опершись руками на выставочный стенд и чуть накренившись вперед. В это время личный помощник и толмач, улегшись на упругие ягодицы главы фирмы, водил карандашом по прижатому к ее спине клочку бумаги. А она, ничуть не смущаясь, в полоборота головы – так, чтобы услышал только он, – чувственно прошептала:

– Вот так бы и стояла всю жизнь, не дыша от счастья…

* * *

Стекла машины от их яростной любви запотели настолько, что снаружи полуголые фигуры внутри салона были абсолютно не видны. И хотя автомобиль, как оказалось, ему пришлось припарковать в довольно людном месте, никто из прохожих не обращал на него ни малейшего внимания.

Сил ехать дальше не было никаких. Своими неугомонными ласками – опасная игра: разве можно отвлекать водителя во время движения? – она распалила в нем такую страсть, что перед глазами всё поплыло, а ноги перестали слушаться, путая газ и тормоз. Затем она и вовсе осмелела, деловито принявшись расстегивать молнию на его брюках…

Но теперь всё стихло и улеглось. Вслед за ним она юрко перебралась с заднего сиденья вперед и, натянув обратно всё, что за ненадобностью было снято, приводила в порядок растрепавшиеся волнистые волосы.

– Пора ехать. Уже поздно. – Поворот ключа в замке зажигания подтвердил решительность его намерений.

– Завтра встретимся?

– Нет, завтра не смогу. Утром прилетает жена. Ты же сама всё понимаешь. Мы говорили об этом много раз и вроде обо всём договорились.

– Да, конечно, конечно. А тебе было хорошо со мной?

– Безумно. Разве ты этого не почувствовала?

Вдруг она бросилась прямо на руль, уткнулась лицом в его грудь и разрыдалась. Да так безутешно, что успокоить ее было невозможно и пять, и десять минут. Ключ зажигания вернулся в исходное положение.

– Я не хочу терять тебя, слышишь? – как заведенная, в истерике повторяла она. – Почему я должна терять тебя? Я не могу тебя потерять!

Чтобы отпотели стекла, он на полную врубил кондиционер. Не помогло. Пришлось открыть окна, за которыми ночь между делом уже собралась превращаться в утро.

Он довез ее до дома. Всю дорогу молчали. Не вымолвили ни словечка. И только прощаясь, она уже совсем другим, каким-то мирным и даже самоуверенным тоном, произнесла:

– Тебя невозможно потерять. Ты со мной, вот здесь, – и кончик ее пальца игриво описал круг в том месте, где под кофточкой должен был прятаться ее левый сосок. – И ничего ты с этим не поделаешь! Позвони, когда соскучишься. Спокойной ночи, мой любимый!

* * *

Фотоаппараты защелкали затворами, ослепляя неприятными, но неизбежными для таких моментов вспышками. Было ясно, что презентация близится к завершению. Автору оставалось подписать книги особо жаждущим «урвать» томик с дарственной надписью.

Получив свой экземпляр, она на несколько секунд задержалась у стола с почти уже растаявшей, как айсберг под весенними лучами, стопкой книг.

– Я представляю издательство, сотрудничество с которым должно было бы вас заинтересовать. Могли бы мы поговорить тет-а-тет? Если не возражаете, я буду ждать вас в кафе внизу.

Сотрудница издательства была столь же хороша собой, сколь и умна. Она оказалась русской. В уже немолодой «оболочке», как в сокровенном сосуде, плескалось, переливалось, теплилось что-то призывное. Тонкий двусмысленный взгляд, красивое породистое лицо, потрясающая в своей зрелости манящая фигура. Интуиция, натренированная на женщинах за минувшие годы, безошибочно подсказала ему, что банальным обменом любезностями дело тут не ограничится.

Обстановка в кафе при «Азиатском обществе» как нельзя лучше располагала к общению. По сути, это была часть расположенного в фойе большого книжного магазина, с полок которого массивными гроздьями «свисала» востоковедческая литература. Говорить здесь, в окружении древних фолиантов, свитков, скульптур и благовоний, можно было, казалось, только о Востоке.

– Мне очень понравилась ваша книга, – без предисловий начала она. – В стиле Джонатана Спенса, только еще более изысканная. Вьющаяся «поросль» истории, вплетенная в архитектуру уединенной беседки поэта и философа. Смысл цепляется за смысл, одна веточка навесным мостом соединяется с другой, произросшей веками раньше. Но все лианы при этом – от одного общего корня…

– Вы описали мой труд в таких красках, что о лучшей рекламе нельзя и мечтать. Жаль, что во время презентации вас не было рядом со мной на подиуме.

– Я хотела бы предложить вам новый проект. Вашу монографию надо переделать. Отказаться от академичности. Написать вместо серьезной работы исторический роман. Или скорее исторический романс: добавить лирики, обрамить прозу стихами, расцветить иллюстрациями. Найти спонсоров и издать большим тиражом, сопроводив «дистрибьюшн» мощной рекламной кампанией. Уверяю, что нас с вами ждет оглушительный успех!

– Нас с вами?

Весь вечер они пили в соседнем баре. Всю ночь в ее уютной квартирке он пел ей песни под гитару и читал свои стихи.

– Они у тебя замечательные – умные и нежные. Как ты сам, – заплетающимся языком твердила она, прильнув к нему всем своим пышным раскаленным телом под шелковой простыней.

* * *

Со сцены провожали овацией. Весь зал встал. Не хотели отпускать. Требовали исполнить что-нибудь «на бис». Дарили благодарное зрительское тепло – цветы, конфеты, улыбки, аплодисменты. Любовь в чистом виде.

Цветы и подарки пришлось оставить на рояле – благо, их было кому отвезти в гостиницу. Иначе пробраться сквозь море поклонников было бы просто невозможно. Да и к чему цветы? Кумира публики куда лучше украшали ее оголенные плечи и стройная спина над струящимся по красной ковровой дорожке дорогим вечерним платьем.

Уже в машине, когда канонада аплодисментов была позади, и лишь шум их волн, как из большой морской раковины, накатами мерцал в голове этаким блаженно-хмельным фоновым сопровождением, она прервала молчание.

– Сегодня ты был неотразим!

Он не отреагировал. Думал о чем-то своем. Тогда она крепко обняла его, прильнула влажными горячими губами к самому его уху и с грудным придыханием томно прошептала:

– Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты шикарный мужчина? Что ты лучший из мужчин? Но главное – даже не это. Главное – это то, что ты мой!

* * *

Вокруг толпились люди. Их пришло довольно много. Но было тихо. Если бы не шелест листвы кладбищенских берез, наверное, здесь и сейчас царило бы абсолютное безмолвие. Прибывшие на скорбную церемонию друг с другом не беседовали. Каждый знал каждого, но вступать в диалог не стремился. Нарядный гроб с именитым покойником их не объединил. Повисла тягостная минута.

Только команда распорядителя вывела собравшихся из состояния оцепенения: «Ну давайте, товарищи, будем прощаться…»

Языки развязались. Слово стали брать один за другим – и близкие, и далекие, и свои, и чужие. Выступали по-разному – кто буднично, кто с претензией на вдохновенность.

От оратора к оратору пафос нарастал. Дошла очередь до ухоженной дамы аристократической наружности и артистической красоты, над которой к тому же качественно поработал элитный визажист. Ее траурный костюм был продуман до мелочей. Изысканность сквозила и в шляпке с черной вуалью, и в величественных манерах, и в специально подобранных словах:

– Какой это был человек! Какой талант! А какая душа! Но в эту минуту, в этот тягостный для всех нас день я не могу не сказать и о другом. Некоторые позволяют себе присваивать право судить о моем бывшем муже. Судить безапелляционно, как будто что-то о нем знают. Так вот. Никто не знал его так, как знала его я. И никого он не любил сильнее меня!

Была там еще одна женщина. Она молчала. Только плакала. Плакала, не переставая. О каких его достоинствах и недостатках вспоминала она в этот миг? Какие рыцарские доблести перебирала? Какие прокручивала в голове горькие эпизоды?

Нет, не об этом скорбела ее душа. Не про то пульсировала непоправимая кручина в ее висках. Не потому комком у горла застряло надорвавшееся сердце. Не оттого катились из глаз, не в силах остановиться, крупные и неподдельные слезы. Она плакала просто о нем. О прекрасном и скверном, об искреннем и лживом, о хорошем и плохом. Он был и вдруг исчез. Перестал быть, и всё. И в этом, пожалуй, состоял единственный неоспоримый повод для слез.

Права китайская мудрость: «Знающий не говорит, говорящий не знает». Потому-то и не проронила она ни слова. Спасибо ей.

Яблочно-золотая антилопа

Год выдался особенно урожайным. Столько яблок созрело в садах! Груш! Много было сливы, смородины, крыжовника, малины. Вишню с черешней даже рачительные хозяева не успевали убирать, большую часть птицы склевали. Все наварили варенья, накрутили компотов. На зиму настоящие дачники запаслись основательно, только об этом все тем летом и говорили.

Но последняя клубника сошла еще в начале июля, с малиной садоводы управились к августу. Дольше висели на кустах другие ягоды, но и их время кончилось. Наступил сентябрь – сезон осенних яблок. Не просто сезон – настоящее наваждение, нашествие, оккупация. Не успела сойти спелая лавина белого налива, как приусадебные хозяйства замело мельбой, запорошило антоновкой, заштриховало штрифелем. Такого яблочного изобилия наша средняя полоса не помнила уже давно.

На дачу всю вторую половину лета никто не ездил. Так получилось. Но в сентябре не то совесть проснулась, не то зависть заела. Может быть, и не проснулась бы и не заела, если бы не зудение домашних да переполненные восторгами россказни друзей. Всё, короче, перемешалось, забило голову искушением и однажды утром проросло трудным решением ехать. Да, ехать, и всё тут.

Легко сказать – ехать! Как? Когда? Дел в выходные полно, а с наступлением осени их стало еще больше, чем летом. Если в ленивом августе время выкроить никак не удавалось, то уж теперь и подавно. Ехать – легко сказать!

Выход нашелся как-то сам собой. Нежданно-негаданно на работе отменилась пара встреч, и я, недолго думая, взял отгул. Насобирал по углам разных котомок и сумок, отыскал на балконе несколько пустых плетеных корзин и даже два дощатых ящика из-под овощей, запихал эту тару в багажник машины и рванул на дачу. С самого утра. В будний день.

Дом ждал меня. И сад ждал. В их молчании таилась какая-то детская обида. Так обижаются мальчишки, которые, отправившись в пионерский лагерь, хотят выглядеть самостоятельными, а в душе мечтают, чтобы папа с мамой приехали их навестить, привезли что-нибудь вкусненькое. А вечно занятые родители всё не приезжают. Ко всем ребятам уже приехали, а к нему нет. Это очень обидно. И даже когда уже вот она, долгожданная встреча, и счастье до краев, он всё равно немножко дуется на своих черствых и равнодушных предков.

То, что предстало моему взору за калиткой, ведущей в сад, с трудом поддается описанию. Вся земля была заботливо укутана теплым разноцветным пледом из яблок. Над этим гигантским покрывалом склонялись отяжелевшие ветки яблонь, то и дело ронявшие свое увесистое богатство. Будто неугомонная швея добавляла к распластанной пестроте изделия еще один, а потом еще один лоскуток.

Яблоки лежали под деревьями, на грядках, на дорожках, на крыше беседки. Пора было приступать к работе. Сначала, обвешанный своими мешками, авоськами и прочими емкостями, я старался передвигаться по саду осторожно, выискивая на земле не занятые яблоками просветы. Отвоевывать земную твердь оказалось непросто. Эквилибристика меня здорово утомила. И вообще моя задача – дело делать, а не балет танцевать. А между тем сумка за сумкой, корзина за корзиной, пакет за пакетом наполнялись, а яблок не становилось меньше.

Вскоре излишнюю деликатность я вынужден был отбросить в сторону. Да, урожай приходилось самым циничным образом попирать ногами, втаптывать его в землю, гулять по нему, как по паркету. Яблоки хрустели под моими ботинками, отчего воздух, и без того насыщенно-фруктовый, наполнялся новыми ароматами. Я стал невольно прислушиваться: на мои шаги яблоки отвечали то упругим скрипом, то скользким хлюпаньем. Между ними и мною завязывался разговор. Казалось, что население сада истомилось в молчании и одиночестве. Разночинному растительному обществу хотелось пообщаться. И я своим круглым собеседникам в этом не мог отказать. «Ну, что ж, давайте поговорим».

Стало жарко. Я сбросил с себя куртку. «Подумать только! Ведь они не просто приглашают меня к диалогу. Они вызывают меня на бой! Собирай, мол, нас – мы к твоим услугам! Посоревнуемся, кто кого!» Я огляделся по сторонам. Меня окружала несметная рать, многотысячное войско. В этой любезно брошенной мне перчатке было большое лукавство: яблоки прекрасно понимали, что в этом поединке я обречен.

«Так нечестно, – сказал я. – Вас много, а я один». Еще две сумки улеглись в багажник. И два ящика тоже. Следующая порция проследовала уже на заднее сиденье. Машина была утрамбована до отказа.

Окончательно выбившись из сил, я поставил посреди сада старенький шезлонг и в изнеможении уселся в него. Как же хорошо! Отдыхать, теперь только отдыхать. Бог с ним, с урожаем. Сколько собрал, столько собрал. Не для того же я здесь, чтобы рекорды устанавливать! Одеревеневшая спина и натруженные ноги начали постепенно оживать, а одновременно вернулась и способность видеть, слышать и чувствовать.

На меня глядело остывающее солнце, столь милостиво подарившее миру погожий денек. Может быть, один из последних в этом году. Солнце явно напрашивалось на комплимент: «Ну что? Порадовало я тебя сегодня?»

Уставшее светило зевнуло. Его стало клонить ко сну, к горизонту. Небесный электрик запустил волшебную светомузыку. Желтый свет – внимание! Как на светофоре. Еще пять минут, и на диск будто бы плеснули рыжеватого колера. А вот и плавно включился красный сигнал – стоп, пора закругляться.

Но сад и не собирался укладываться спать. От низких солнечных стрел он, наоборот, весь засветился. Это загорелись разбросанные повсюду яблоки. Зажглись «лампочки» и на яблоневых ветках. Их золото с алыми прожилками отражало закатные лучи, с благодарностью принимая этот долгий прощальный поцелуй уходящего лета.

В бликах заходящего солнца яблоки сделались оранжевыми. Мне почудилось на миг, что это не яблоки, а апельсины, которые бросил в воду идущий на расстрел испанский поэт Гарсиа Лорка. О чем думал он в этот момент? И что чувствовали в этот момент его земляки-апельсины? Они ведь были последними, кому он сказал: «Люблю». Я вспомнил понравившиеся мне еще в детстве строки Николая Асеева:

Шел он гордо, срывая в пути апельсины

И бросая с размаху в пруды и трясины.

Те плоды под луною в воде золотели

И на дно не спускались, и тонуть не хотели.

Будто с неба срывал и кидал он планеты.

Так всегда перед смертью поступают поэты.

У меня перед глазами тоже расстилалась целая вселенная из маленьких планет и их спутников, комет и астероидов. От их бесконечности голова пошла кругом. Подобно астронавту, я медленно летел через межзвездное пространство, мимо бесчисленных космических тел, и всеми своими датчиками ощущал себя абсолютно невесомым и неприкаянным.

Вечерело, стало смеркаться. Вслед за солнцем начал гаснуть и свет от тускнеющих яблочных фонариков. В окружавшей меня осени воцарилась звенящая тишина. Прерывалась она лишь изредка – гулким стуком падающих яблок. Если на землю – один звук, на густую плодовую подстилку – другой, на жестяную крышу дома – некоторые яблони вымахали даже выше нее! – третий. Получалась вроде как перекличка. Обменяются яблоки двумя-тремя короткими репликами – и снова тишина.

Шезлонг открывал великолепный обзор. Я словно восседал на троне в окружении своих верных слуг – плодовых деревьев – и несметных сокровищ – яблочных слитков и драгоценностей. Постепенно мне стали мерещиться новые картины. Одна фантазия сменяла другую, переходя в настоящие галлюцинации. Яблоки представлялись мне то россыпями цыплячьих теннисных мячиков на тартановой зелени теннисного корта, то пирамидами поблескивающих елочных шаров за пару дней до Нового года – где-нибудь за стеклом нарядно украшенной витрины магазина «Детский мир». То мне вдруг стало казаться, что я в лодке посреди озера. Гладь его спокойна, на озере полный штиль. А по берегам – красивейшие пейзажи: горы и острова, долины и отмели.

Вдруг откуда ни возьмись налетел порыв резкого ветра. Яблоки посыпались с веток длинной автоматной очередью, наперебой барабаня какую-то беспокойную морзянку по спинам своих уже десантировавшихся собратьев. Гул прокатился по всему саду, и я с изумлением увидел, как в сгустившихся сумерках вдоль забора проскакала Золотая антилопа. Красивыми и сильными ногами чеканила она каждый шаг, выбрасывая из-под копыт гроздья крупных самородков и щедро одаривая меня ими…

* * *

Ближе к зиме на даче обосновались бомжи. Об этом мне поведали соседи. Видимо, для обогрева или еще по какой причине непрошеные гости-хозяева разводили костры прямо в комнатах, на полу. Под Новый год дача сгорела.

Зима выдалась в тот год лютая. С садом случилась беда: все яблони померзли и зачахли. Яблок на них больше не было никогда.

Снежная ночь

Ночь из окна, из окна зима, снег, ветер – метель. Вьюга. Грудное дыхание, приглушенный, сдавленный гул, посвистывающее гудение. Темно кругом – и здесь, в окне, и там, где ненастье. Ни одного прохожего, ни человека, ни зверя, ни души. И только в свете фонарей различимы стремительные волны пурги, сбивающие друг друга, мириады несущихся в никуда колючих снежинок. Неровно, как всё в жизни, стремительно, как страсть, яростно и неудержимо, как взрыв, мгновенно, как вспышка памяти. Отчаянно бьются нелепыми голыми ветками деревья – беспомощно раскачивающиеся, несчастные, живые. Белый снег в черной ночи. Бледно-сиреневое от снега чернильное небо. Стерты границы, размыты пределы горизонта, открыты двери в темноту. Как шлюзы в бездну. Наш двор, наш сквер, такой знакомый, привычный, понятный днем, четко очерченный и разлинованный, вдруг поплыл, помутнел, почернел, очертенился. Оскалился. Ощетинился. Осатанел. Словно затаившийся монстр, дождался своего часа и распахнул объятия потусторонним силам. Наполнился чьим-то незримым присутствием. И сразу Пушкин: «Мчатся бесы рой за роем…» Жутко. Душа сжимается от неотвратимости тьмы. Бесконечность начинается совсем близко, вот она, за занавесом косых струй снегопада. Но снег, он идет и идет. Он пронзает космическую пропасть. Заштриховывает ее. Перечит ей. Отвергает, отрицает ее. Лети, коли, рази, перечеркивай! Борись, трудись! Выбеливай добела антрацитовую безысходность! Ты один это можешь, и больше никто! Пусть даже через водоворот метели. Жертвуя собой. Ценой головокружительного падения. Путем свержения основ. И вдруг будто человек за стеной снежного бурана, его силуэт или таинственный мираж. И сразу перед глазами Блок, «Двенадцать», смятение, смута. Но где новый мир? Где желанное явление Христа? Только боль и страдание – и в окне, и в жизни. Только холод и гибель – даже для тех, кто по эту сторону окна. Без света, без музыки, без надежды – протяжная, монотонная, заунывная мелодия ночной непогоды. Порывы вьюги гонят по тротуару непрочитанные газеты, пригибают к земле обезумевшие кусты, прижимают к мостовой робкую поземку, сокрушают всё на свете. Даже тусклые полосы фонарного света сбивают они с прямого пути. Кажется, сейчас погаснет и сам фонарь. И луна понемногу начинает чахнуть, уже почти не видна. Как слепой глаз чудовища за пеленой небесной мути. Казалось бы, в квартире тепло и тихо, а ты-то там. Там – и телом, и душой. Смотришь и не можешь оторваться. А там ужас. Там – колдовская оргия. Там – вакханалия зимы. Шабаш стихии. Дьявольские шутки Снежной Королевы. Там всё метет и метет, крутит и крутит. До рези в глазах. До звона в барабанных перепонках. И нет этому конца и края. Непролазная темень, неистовая буря. Стискивает сердце. Леденеет кровь. Стынет мысль. Ничего не понятно. Все так шатко и сурово. Мир.

По хайвэю через страну сказок

Сказка о каменном сердце

Случилась эта история давным-давно. Так давно, что и не помнит никто. Не помнят, а из уст в уста передают. От отца к сыну, от матери к дочери, и так уже много веков подряд. Странно, да?

* * *

В одном королевстве жил да был королевич по имени Брин-Эйн [10], и было у него каменное сердце. Он никогда не звонил своим маме и папе, чтобы спросить, как у них дела, или предупредить, что задерживается. Он не навещал бабушку, хотя она была одинокой женщиной и часто болела. Он не переживал за своих друзей, когда те попадали в трудные ситуации. О домашних питомцах, обитавших в его замке, Брин-Эйн не заботился. Когда однажды от теплового удара умерла всеобщая любимица Ушастая Шиншилла, он даже не всплакнул на ее могилке. На всех вокруг королевич смотрел свысока, считая это проявлением мужественности и крутизны.

Как-то раз на балу повстречал юноша прекрасную принцессу. Лица ее он, к сожалению, не видел – оно было скрыто черным шелковым платком, но новая знакомая сказала, что она вообще-то очень красивая. Тогда Брин-Эйн тотчас же влюбился в нее.

Во время исполнения рок-н-рола молодые люди разговорились. Выяснилось, что принцессу зовут Ула [11] и что живет она в соседнем квартале, за Высоким Холмом, за Темным Лесом и за Глубокой Рекой. Юная красавица оставила королевичу номер своего мобильного телефона и адрес электронной почты, а когда часы пробили полночь, сразу засобиралась – мол, родители волноваться будут, – села на разъездного Транспортного Дракона и домой улетела.

* * *

На следующий день Брин-Эйн, сам не свой от любви, не дожидаясь приглашения, отправился за Высокий Холм, за Темный Лес и за Глубокую Реку к принцессе в гости. Маршрут к замку Улы навигатор вычислил. Следуя его командам, Серый Волк, в свободное время подрабатывавший таксистом, быстро домчал королевича до места назначения.

Чтобы сразить Улу наповал и добиться ее любви, задумал Брин-Эйн чем-то удивить девушку. Для начала решил он сделать принцессе подарок дорогой (все девчонки любят, когда им дарят украшения или вещи модные!). В Темном Лесу устроил он на лис охоту: повсюду капканы расставил, ловушки и мины противопехотные. Через час он уже был у ворот замка, и когда Ула с балкона выглянула, бросил к ногам ее сто лисьих хвостов.

Увы, не обрадовало это принцессу – ведь в своем королевстве была она председателем Общества по охране животных! Закричала она сверху:

– Какой же ты черствый, Брин-Эйн! Нет в тебе ни капли жалости. У тебя каменное сердце!

Опечалился королевич и решил потрясти даму сердца своей силой богатырской. С Высокого Холма стащил он валун огромный и перекрыл им Глубокую Реку. Вышла река из берегов и затопила всю округу. Образовалось топкое болото, и зверюшкам пришлось спасаться на резиновых лодках.

Опять не восхитилась Ула удалью королевича. Закричала она сверху:

– Ты совсем не думаешь о последствиях того, что делаешь, Брин-Эйн! Теперь по твоей вине все животные страдают, а тебе хоть бы хны. У тебя каменное сердце!

Еще больше опечалился юноша и решил изумить девушку меткостью стрельбы из лука – по этому виду многоборья он был кандидатом в мастера спорта. Первой же стрелой попал Брин-Эйн в оленя изящного, залюбовавшегося на опушке Темного Леса прелестью принцессы Улы.

Но и это не произвело должного впечатления. Закричала она сверху:

– Какой же ты грубый и беспощадный, Брин-Эйн! Чуждо тебе умение красоту ценить. У тебя каменное сердце!

Совсем пригорюнился королевич и решил поразить привередливую хозяйку замка своей фантазией. При помощи подручных средств и колдовства (как-то раз безработный чародей за небольшую плату показал ему пару фокусов) он построил напротив башню высотой с два небоскреба «Эмпайр Стейт Билдинг» и шириной с три Саяно-Шушенские гидроэлектростанции. Башня закрыла собой солнце. Стало от этого вокруг замка темно и холодно, всходы на полях погибли, а динозавры вымерли.

Не обрадовалась изобретательности королевича Ула. Закричала она сверху:

– Ты равнодушный, Брин-Эйн! Разве ты способен думать о других? У тебя каменное сердце!

Между тем вечерело. Вконец расстроился наш бедный воздыхатель и решил ради своей возлюбленной сделать так, чтобы ночью стало светло, как днем. Тогда он с быстротой молнии вокруг Темного Леса обежал и запалил его. Зарево от пожара до самого неба поднялось и осветило окрестности. Пожар был такой сильный, что только бригада МЧС смогла его потушить, но лишь через месяц, да и то после недели дождей проливных.

Вместо того, чтобы тут же с королевичем под венец пойти, совсем разгневалась Ула. Закричала она сверху:

– Ты изверг, Брин-Эйн! Не можешь отличить добро от зла. У тебя каменное сердце!

«Брин! – не сдержавшись, воскликнул наш ухажер неудачливый (надо сказать, что в его королевстве подростки частенько использовали это дурацкое слово-сорняк, но вам, ребята, ни в коем случае не надо брать с них пример!). Он недоумевал: – Брин! А каким же должно быть сердце героя, если не каменным – твердым, волевым и отважным?»

Повесил королевич голову, оседлал свой «Харлей Дэвидсон» – слуги, чувствуя неладное, заранее подогнали эту любимую игрушку Брин-Эйна, чтобы он, увидев ее, немного успокоился. Сел он на мотоцикл и покатил домой. Непривычно для себя медленно и тихо, то есть со скоростью 100 километров в час и диким оглушительным ревом, доехал отвергнутый юноша до своего замка и заснул тяжелым сном.

* * *

Утром Быстроногий Почтовый Червяк принес королевичу письмо от Улы. Тут следует заметить, что была Ула не только красавицей, но и большой умницей. Вот что написала в своем послании принцесса:

«Не обижайся, Брин-Эйн. Сразу видно, что ты хороший парень. Но я не смогу выйти замуж за человека бесчувственного и жестокосердного.

Однако всё может измениться, если ты выполнишь мою волю. Принеси мне то, что раньше было камнем с каменным сердцем, но из любви и сострадания пожертвовало собой во имя других и превратилось в такое, о чем и подумать было нельзя. И тогда узнаешь ты, как каменное сердце может стать добрым, а я выйду за тебя замуж.

Желаю удачи! Ула»

Прочитал это письмо Брин-Эйн и опечалился пуще прежнего. Удрученный таким невыполнимым заданием, отправился он на вершину Высокой Горы, где в тайной пещере жила старая колдунья по имени Эслинн [12].

Вошел королевич в пещеру, а там темно и страшно. Смотрит – сидит в дальнем углу бабушка-старушка и из инвалидного кресла по телевизору утренние новости смотрит. У нее были косматые седые волосы, сморщенное лицо и зловещий крючковатый нос. Одета она была в лохмотья, на груди висели странные амулеты, а вокруг шеи был обмотан шарф из травы, листьев, сухих цветов, прутьев и соломы. Вид колдуньи наводил ужас.

– Ну, здравствуй, здравствуй, молодой человек. Зачем явился?

– Помощи твоей просить. Принцесса Ула говорит, что у меня каменное сердце. Как мне быть, скажи?

– Ладно, помогу тебе, – ответила бабуся. – Но взамен ты должен пообещать, что поможешь оформить мне визу в одно царство-государство дальнее. Пригласил меня туда знакомый волшебник на Всемирный съезд колдунов, а царь-государь, подлая душонка, препятствует.

– Всё для тебя сделаю, только помоги! – взмолился Брин-Эйн.

– Знаю я, как твоему горю помочь, отыскать камень, – полушепотом промолвила пенсионерка. – Наделю я тебя способностью разговаривать с камнями, чтобы познал ты свойства неживого. Научу языку зверей, птиц и растений, чтобы смог понять ты сущность живого. Наконец, укажу тебе я путь в такие места, где увидишь ты, как неживое становится живым, а живое – подобным человеку. И как даже каменное сердце может стать любящим, чутким и добрым.

Встала Эслинн из своей инвалидной коляски, встряхнула в воздухе травяным шарфом и пробурчала себе под нос страшное заклинание. Закружилась у Брин-Эйна голова, зашумело в ушах, и вдруг открылось ему то, чего не видел и не слышал он раньше. Всё вокруг огласилось шепотом, стонами, скрипом, свистом и рычанием. Это сама природа говорила с ним.

В этот момент из углов пещеры встали какие-то тени, и по команде Эслинн у ног ее очутились Желудь, Рыба, Орел, Змея, Ромашка и Собака. Все огромные, в человеческий рост, и выглядят, как люди, а когда говорят, то всё понятно.

– Это спутники твои, – представила их старушка. – Они будут сопровождать тебя, а по дороге приоткроют тебе тайны фауны и флоры. Все они – воплощения различных добродетелей, и тебе предстоит познакомиться с ними. Но есть и у них свои недостатки. Ты должен научиться их прощать и помочь им исправиться. Дойти до цели тебе будут мешать камнепад, цунами, ураган, зной палящий и хищники кровожадные. Но вместе с моими помощниками одолеешь ты все преграды. Теперь – в дорогу! А мне обедать пора.

Эслинн села обратно в кресло-каталку (оказалось это кресло с моторчиком), ловко развернулась на месте, нажала на газ и скрылась в темноте длинного тоннеля.

Вышел Брин-Эйн из пещеры, присел на камень, призадумался. Знать, обманула его колдунья, рассуждал он. Неужели эти чудища бестолковые смогут помочь ему найти то, во что превратился тот самый заветный камень?

* * *

– Ну что, с чего начнем? – спросил своих новых друзей королевич.

– Пойдем в Горы Заоблачные, – предложил Желудь. – Мы ищем сердце превращенное каменное, а где же еще искать его, как не в горах?

И компания тронулась в путь.

– Я, как все понимают, – воплощение твердости, несгибаемости и бесстрашия, – хвастался по дороге Желудь. – Мы, дубы, повсюду растем, могучими вырастаем и сильными, ни жара, ни холод нам нипочем. Следовательно, самый твердый камень добыть только я тебе подсобить смогу.

Долго ли, коротко ли, забрались они высоко в горы. Видят – скважина бездонная. Спустились туда, факелы зажгли. Королевич предупредил своих спутников, что в штольне надо тишину соблюдать и осторожность, не шуметь и камнями не кидаться. Но не послушал его упрямый Желудь. Говорил он громко, смело в стороны куски горной породы разбрасывал. А как увидел в расщелине алмаз здоровенный, от радости такой победный клич издал, что с потолка вниз камни посыпались. Схватил Брин-Эйн алмаз, и все бросились бежать прочь из шахты.

Едва не погибли они под страшным дождем каменным. Выбравшись наружу, услышал королевич за спиной чудовищный грохот, от которого земля ходуном заходила. Это в старой штольне обвал случился.

Брин-Эйн был вне себя от злости на Желудя, который своим безрассудством чуть всё дело не испортил. Хотел он уже было с упрямцем расправиться, но потом пожалел его, взяв обещание – впредь никогда не упорствовать в неправоте, не своевольничать и думать прежде, чем делать.

Вызвал Брин-Эйн Широкофюзеляжную Почтовую Муху и ценной бандеролью алмаз Уле послал. В ответ пришло SMS-сообщение: «Не угадал. Осталось пять попыток».

* * *

– Давайте к Морю Синему отправимся, – сказала Рыба. – Там, сказывают, камень есть солнечный, самый мягкий на всём белом свете.

Сказано – сделано. По дороге Рыба о себе поведала:

– Меня все немой да бессловесной считают. А я на самом деле – воплощение общительности, мягкости и гибкости, обо всём могу договориться. Вот и с морем договорюсь, чтобы оно нам камень этот солнечный подарило.

Пришли они к Морю Синему, сели в лодку и поплыли. А Рыба в глубину нырнула. Через пять минут она сигнал подает условный – ныряй, мол, Брин-Эйн, в глубину, получай дар моря. Нырнул королевич, видит – Рыба ему среди кораллов камень показывает – желтый, прозрачный, как будто кусочек солнца застывший. Янтарь называется. Зажал юноша камень в руке и наружу вынырнул.

Оказавшись снова в лодке, приказал Брин-Эйн к берегу грести. Рыба сказала, что следом поплывет. Вот они уже у цели, к высадке готовятся, обернулись, а Рыбы позади лодки не видно. Оказалось, что по пути назад сварливая Рыба с морем поругалась. Рассердилось море, подняло над собой гигантскую волну-цунами, и цунами за лодкой по пятам идет. Брин-Эйн и его команда на весла налегли, быстро берега достигли, из лодки выпрыгнули. А водяная стена уже им на пятки наступает, вот-вот захлестнет.

– Бегите на вершину холма и влезайте на деревья! – приказал юноша. Всю его свиту как ветром сдуло. Быстрее всех Рыба припустила. Да и королевич не оплошал, проявил недюжинные спринтерские качества.

Яростно обрушилась цунами на побережье, сметая всё на своем пути. Но следопыты были уже в безопасности: забрались на верхушки росших на холме столетних вязов, и цунами до них не добралась.

Схлынула вода, успокоилось Синее Море. Королевич со своими помощниками с деревьев спустились и давай Рыбу мутузить. Брин-Эйн так разгневался, что уже был готов ее мечом пронзить, но потом простил. Однако заставил он виновницу случившегося пообещать, что она прекратит свою болтовню и бесконечные споры, которые только к ссорам да конфликтам приводят. Рыбе деваться некуда – обещала.

Тут рядом на их удачу почтовое отделение оказалось. Оформил Брин-Эйн бумаги необходимые и экспресс-мейлом янтарь Уле отправил. Понеслась с ценным грузом Шустрая Почтовая Черепаха. Не прошло и получаса, как пришла королевичу эсэмэска: «Опять не угадал. Осталось четыре попытки».

* * *

– Что делать будем, советчики вы мои липовые? – грозно взглянул на притихших спутников Брин-Эйн.

– Поведу я тебя, королевич, к Вулкану Потухшему, – сказал Орел. – Попробуем найти там камень красоты неописуемой. Это про него, наверное, принцесса говорила. Потому что трудно поверить в то, что кристаллы минеральные в такое чудо превратиться могут.

Путь неблизкий, Орел по дороге себя рекламирует:

– Я, как ты видишь, воплощение гордости, свободы и красоты. Оттого и камень самый красивый мы без труда найдем.

Дошли до вулкана, в кратер заглянули, а там – россыпи камней драгоценных, один краше другого. Но самый необычный из них – изумруд, просто глаз не оторвать. Слетал Орел на дно кратера, схватил клювом изумруд и стал над путниками кружить да приговаривать:

– Любуйтесь на меня! Какой красавец! – а камень лучами зелеными в клюве сияет.

В этот момент нежданно-негаданно ураган налетел. Брин-Эйн и остальные за край кратера ухватились, еле держатся. Тут сверху на них на бедных Орел как свалится, они чуть со склона не покатились. Побушевал ураган, покуражился и убрался восвояси. Как путешественники живы остались, одному Богу ведомо.

Внутри у Брин-Эйна всё клокочет. Устроил он Орлу разбор полетов. Оказалось, что гордая птица считала выше своего достоинства регулярно занятия в летной школе посещать, отчего имел Орел плохую успеваемость. Летать он толком не научился и частенько вынужден был совершать аварийную посадку.

Едва не угодив из-за самоуверенного Орла в пропасть, Брин-Эйн уже хотел было распотрошить его, как бройлерную курицу, но потом сжалился над ним. При этом строго-настрого запретил королевич Орлу кичиться своей внешностью и талантами, велел ему быть скромным и усердным, а для начала еще раз пройти курс высшего пилотажа. Тот грустно голову повесил, но поклялся, что исправится, перестанет бахвалиться и выучится хорошо летать.

Попросил Брин-Эйн Могучую Почтовую Тлю отнести изумруд Уле. Ответа долго ждать не пришлось. Телефон мобильный знакомую мелодию пропиликал – значит, от Улы SMS-сообщение пришло. Оно гласило: «Снова не угадал. Осталось три попытки».

* * *

– А не отправиться ли нам, Брин-Эйн, в Пустыню Каменистую? – спросила Змея. – Покажу я тебе камень самый на свете простой и полезный.

Воспрянул Брин-Эйн духом, пошел вслед за Змеей. Та ему по пути свои достоинства описывает.

– Я, – говорит, – воплощение мудрости, практичности и приземленности. Кому как не мне такой камень отыскать, чтобы простотой и распространенностью своей людям служил? Наверняка Ула именно его в виду имела.

Видят скитальцы наши – посреди пустыни карьер широкий, а в нем камни, как стеклышки, на солнце играют. Спустился Брин-Эйн в карьер, поднял самый большой из камней и говорит:

– Да это же кварц! И простой, и чудной, и в разных делах нужный.

Вручил он кусок чистейшего кварца Добродушному Почтовому Скорпиону, а сам думает – как он его Уле повезет? Камень-то вдвое больше письмоносца. Ничего, взвалил на себя Скорпион поклажу, хвостом к спине прижал и побежал, только пятки засверкали.

А друзья пока привал сделали. Не успели они сухой паек съесть, как к королевичу уже эсэмэска летит: «Увы, опять не угадал. Осталось две попытки».

– Делать нечего, – сказал Брин-Эйн со вздохом. – Надо обратно идти. Ну, веди нас, Змея!

– Положись во всём на меня, хозяин, – успокоила его та. – Я всё знаю, недаром мудростью своей знаменита.

Целый день блуждали они по Пустыне Каменистой. Палящий зной их чуть было до обморока не довел. Укрывшись в тени большого камня, схватил королевич Змею за горло и серьезно так спросил ее, долго ли им еще идти. Тут рептилия была вынуждена признаться, что заблудилась.

Только техника помогла изможденным путникам избежать гибели. Определив при помощи системы ГЛОНАСС свое местонахождение, Брин-Эйн в компьютер задание ввел – к дому дорогу проложить. Вскоре их геологическая партия выбралась из пустыни безжизненной. Юноша так разозлился на забывчивую Змею, что уже приготовился содрать с нее шкуру, но в последний момент одумался. Жалко ему стало подколодную, и даровал он ей прощение. Но наказал впредь быть организованной, не уповать только на интуицию, а больше читать, изучать, узнавать и всегда носить с собой карту и компас.

– Иначе в следующий раз, – предупредил Брин-Эйн, – точно с тебя шкуру сдеру!

* * *

Совсем муторно на душе у королевича стало. Где теперь превращенный камень искать?

– Давайте сойдем, соратники мои, в Долину Зеленую, – предложила Ромашка. – Я там одно место знаю, где камень есть самый чистый и белый, белее и чище не сыскать. Я и сама – воплощение чистоты, юности и искренности, и к чистому камню меня как магнитом притягивает.

Привела их Ромашка в сердце долины, где два крутых склона на две отвесные стены похожи. А стены все белые-пребелые, как побелкой побеленные, и сделаны они из гладкого мрамора. Солнце в мраморе отражается, аж глаза слепит. Отколол Брин-Эйн кусок мрамора, подержал его в руках, смотрит – не нарадуется.

– Это уж точно он! Вроде камень, а вроде и не камень, сахар какой-то. А какие дворцы из него получаются, какие скульптуры – заглядение одно, людям от него и польза, и наслаждение.

Вызвалась Ромашка сама мрамор домой нести. Но Ромашка эта оказалась замарашка. Считая, что она и так хорошенькая, никогда большеглазая не умывалась, не причесывалась и зубы не чистила. Ходила она всё время в одних и тех же нестиранных джинсах и футболке старой.

Вот и сейчас по дороге обратно Ромашка с ног до головы в грязи выпачкалась. Ладно бы только выпачкалась, она еще и мрамор умудрилась в какую-то вонючую лужу липкую уронить. Как ни пытался Брин-Эйн камень отмыть-оттереть, ничего у него не вышло. А вдруг Ула не примет их находку, даже если загадка правильно разгадана? В такую ярость пришел от этого королевич, что готов был растоптать цветок нерадивый, да только сердце – не камень. Пожалел он девчонку ветреную. Но поставил Ромашке условие: отныне быть опрятной и аккуратной, следить за своей внешностью и одеждой, а также правила личной гигиены соблюдать.

Мрамор же пришлось отправлять Уле как есть. Для этого был нанят Малотоннажный Почтовый Бегемот. Он быстро оформил посылку заказную, копытом штемпель на нее поставил, закинул суму переметную себе за спину и легкой рысцой к замку Улы поскакал.

Тем временем двинулась процессия дальше, к Глубокой Реке, где уже ждала их двухмоторная яхта Капитана Пеликана из агентства по обслуживанию VIP-клиентов.

Впереди уже река показалась, когда от Улы очередное сообщение пришло: «Опять осечка. Только одна, последняя попытка осталась».

От эсэмэски этой впал королевич в полное отчаяние.

– Всё кончено, – произнес он вслух. – Теперь Ула никогда не станет моей женой!

Только сгустившаяся темнота отвлекла юношу от этих невеселых мыслей. Солнце уже село, и надо было о ночлеге подумать. Пока Брин-Эйн на берегу реки туристскую палатку ставил, Желудь с Ромашкой хвороста набрали, Змея с Орлом костер развели, а Рыба уху душистую приготовила. Поужинав, легли они спать, а Собаке королевич поручил их стоянку охранять.

Собака, воплощение бескорыстия, простодушия и верности, была к тому же очень доверчивой. Ночью она разговорилась о том о сем с Крокодилом Хитрым и подпустила его к палатке так близко, что он чуть не съел всю их славную разведгруппу. Слава Богу, Брин-Эйн вовремя проснулся, выхватил меч и отрубил голову злодею зубастому.

Виноватую во всём Собаку он тоже хотел было в куски изрубить, да сжалился над ней. Но взял с нее честное собачье слово, что она никогда больше не будет чужих дяденек в дом пускать и с незнакомцами беседовать.

* * *

Прошла ночь, наступило утро. Сел королевич с товарищами в яхту, и к полудню прибыли они к замку Улы.

Неуверенной походкой вошел Брин-Эйн в дубовые ворота. Принцесса вышла ему навстречу и сразу пригласила к столу. Напекла она с утра вкусных пирожков румяных и компот ягодный сварила (я не говорил вам, что была Ула не только красавица и умница, но и большая мастерица и рукодельница?). Угощение пришлось усталым странникам по душе, и они вмиг съели и выпили всё, что было на столе.

Только Брин-Эйн ничего не ел и не пил. Был он мрачнее тучи.

– Не выполнил я твою волю, Ула, – сдавленным голосом выговорил он. – Не увенчались мои поиски успехом: не смог отыскать я превращенный камень. Посылал тебе я разные каменья драгоценные и минералы причудливые, да всё не то оказалось. А в этот раз мне и принести тебе нечего. Вот разве что возьми в качестве сувенира горсть речного песка. Посмотри, какой он красивый! Мелкий, как соль, мягкий, как пух, и теплый, как рукавички.

И королевич протянул принцессе атласный мешочек с песком, который собрал он на берегу реки.

Приняла Ула мешочек, развязала его, высыпала песок на стол и рассказала Брин-Эйну такую легенду:

«В одной горной стране кругом были одни горы. Скалы возвышались прямо над морем, а высокие пики и глубокие обрывы простирались вдаль, насколько хватало глаз.

Ничего не росло на камнях тех голых. Люди здесь жили бедно и постоянно голодали. Целыми днями слонялись несчастные жители этой страны по каменистым тропам, надеясь поймать какую-нибудь птицу, найти несколько случайно занесенных ветром зерен или собрать чудом проросшие между гранитных плит колоски.

Дома здесь были холодные и темные, а главное – непрочные. Стоило произойти землетрясению или подняться буре, как они рушились, и многие погибали под их обломками. Крутые перевалы затрудняли передвижение, и всю жизнь проводили люди в своих убогих селениях. Взрослые тужили да горевали, а детишки все время плакали.

Долго смотрел камень горный на эти мучения. Наконец даже каменное сердце его не выдержало, сжалось от сострадания, и рассыпался камень на мелкие песчинки.

То-то обрадовались люди! Начали они делать из песка бетон и дома строить крепкие и удобные. Научились они изготавливать из песка стекло. Стекла вставляли в окна, отчего в жилищах светло и хорошо стало. Из стекла получались у них теперь и кувшины, и зеркала. Песком додумались укреплять они дороги, проложенные между гор, а когда изобрели, как производить из песка плитку, стали выкладывать ею тротуары и полы в помещениях. Песок помогал очищать воду и тушить огонь, если вдруг случался пожар. Без песка не было бы у людей ни наждачной бумаги, ни песочных часов, ни детских песочниц, где можно интересно играть и готовить хорошенькие куличики. А на песчаных пляжах ребята с тех пор строят распрекрасные башни и замки, а взрослые нежатся, загорая на солнышке.

Вот так помог суровый камень бедным людям. Но сам он никогда больше не смог вернуть себе прежнее обличье. Мелкими песчинками своими густо устлал он землю, покрыл берега морей и рек, а где-то поглубже закопался, погрузившись в вечный спокойный сон…»

Так растроган был Брин-Эйн рассказом Улы, что слезы навернулись у него на глазах.

– Так вот что такое доброе каменное сердце! – радостно воскликнул он.

– Ты выполнил мою волю, Брин-Эйн. Ты принес мне то, что раньше было камнем, но из любви и сострадания пожертвовало собой во имя других и превратилось в то, о чем и подумать было нельзя.

– Будь моей женой, Ула! – страстно попросил королевич. – Предлагаю тебе свою твердую руку и доброе сердце!

– Я согласна, – ответила принцесса и сняла с лица черный шелковый платок. Какая же красивая она была!

* * *

Тут же и свадьбу сыграли. Расписали их в ЗАГСе без очереди (директором там служил визирь жившего по соседству султана). В брачном контракте напечатали, что не будет Брин-Эйн без надобности твердый нрав свой проявлять, а Ула – скандалить без повода.

Свадьба удалась на славу – не свадьба это была, а пир на весь мир. С тамадой, конкурсами веселыми и дискотекой до утра. Были там родители жениха и невесты и все-все их родственники, в том числе и бабушка Брин-Эйна. Кстати, она и была тамадой. Заводная оказалась старушка, всю ночь зажигала. На почетных местах сидели Желудь, Рыба, Орел, Змея, Ромашка и Собака. Пригласили Эслинн, но она не смогла прийти – находилась в это время в загранкомандировке на Всемирном съезде колдунов.

Поженились Брин-Эйн и Ула, народились у них детки малые, а как выросли дети, и внуки пошли. Жили они вместе сто лет в любви, согласии и взаимной заботе. А потом закупорились в пробирки, родились вновь, и всё сначала началось.

Говорящая рыба

(сказка для тех, кто уже знает, что такое инфузория-туфелька и артезианская скважина)

В одном дивном краю был Лотосовый пруд. Вся его поверхность находилась во власти лотосов и лилий. Цветы и листья завораживали.

Небесной красоты бутоны, спрессованные в тугие луковицы, гордо поднимались из воды на своих стрелообразных стеблях. На рассвете они в считанные минуты торжественно раскрывались навстречу светилу, да так, что почти выворачивались наизнанку. Взрослые цветы украшали гладь пруда идеально ровными солнышками с симметричными лучами. Белые, розовые и фуксиевые факелы «горели» над маслянистой поверхностью вперемежку, их всполохи вырывались наружу повсюду. Желтые пестики лотосов торчали из соцветий, как наполовину очищенные бананы или как конусы фруктового мороженого внутри не до конца развернутой упаковки.

Лилии были меньше по размеру, но не уступали лотосам в красоте. Их лепестки окаймляли сердцевину тоненькой бахромой. Наряду с чисто белыми экземплярами попадались и пестренькие, и бледно-сиреневые, и даже ярко-фиолетовые создания.

«Второй этаж» надводного царства составляли лотосовые листья. Они высились подобно знаменам на длинных флагштоках. Иному наблюдателю лопухи лотосов могли показаться собранными после застолья огромными кубками, бокалами и рюмками на высоких ножках. Кому-то – позеленевшими от времени граммофонными трубами. А обладателям самой буйной фантазии – слоновьими ушами.

Если по мне, то листья эти больше были похожи на полевые колокольчики, разросшиеся до гигантских размеров. У них ведь точно такие же по форме чашечки! Или же на спутниковые антенны. Или на опахала слуг возле трона индийского раджи. Или, на худой конец, на мутантов сыроежек из радиоактивного леса.

Те, что лежали на своих стойках горизонтально, напоминали блюдца, вращающиеся на шпагах китайского акробата. Те, что висели вертикально, больше походили на детские вертушки, приводимые в движение потоками ветра, или на диски циркулярной пилы «болгарки». Лотосовые листья были настолько прочны, что с одного на другой могли, словно легкие пчелки, порхать довольно упитанные птицы. Они были на сто процентов уверены в своих «аэродромах» и время от времени смело садились на их плотные края для краткого отдыха. В эти секунды птицы даже раскачивались на гибких стебельках лотосов, и я не видел, чтобы они хоть однажды переломились.

Если какой-то из лотосов отцветал, он оставлял после себя скромную полукруглой формы коробочку с плодами. Но при виде вчерашнего цветка сердце не наполнялось печалью, так как рядом из-под воды этаким перископом уже вздымался новый, удалой, полный сил и будущей красоты, устремленный ввысь юный бутон. А из коробочек выглядывали многоглазые кругляшки семян, которым уже очень скоро суждено было стать корнями, стеблями, завязями и новыми цветами. Лотосовый пруд был воплощением бесконечности жизни.

В то время как одни листья будто парили над прудом, другие были распластаны по поверхности воды, образуя большие семейства. Листья по-семейному жались друг к дружке. Некоторые без стеснения ложились на соседей «внахлест», смахивая на резиновые коврики на полу игровой комнаты в детском саду. Самые большие из них, с приподнятыми ажурными краями, представляли собой настоящие подносы, блюда или тарелки – так они были ровны и велики. После дождя или рано поутру капли воды лежали на них, словно крупные морские жемчужины, рассыпанные ювелиром на обозрение покупателей. Они были точь-в-точь как круглые стеклянные пуговицы, какие я видел в ателье у знакомого портного.

А надо всем этим многоярусным многообразием с берега нависали заросли бананов. Их листья – продолговатые «каллиграфические свитки» – в солнечный день горели ярко-зеленым светом, как тончайшие стекла витражей.

Лиственная колония заполонила весь пруд. Просветы воды кое-где всё же встречались, но они, будто вуалью, были затянуты шелковистой изумрудной ряской. Этот маленький замкнутый мир оставлял впечатление абсолютного покоя и неподвижности, хотя на самом деле в каждое мгновение жил, рос, развивался и менялся. Так Лотосовый пруд обустроил свою жизнь, и был этим, судя по всему, очень доволен.

Жаль, что внешняя идиллия омрачалась поведением местного населения. Дело в том, что обитатели пруда не дружили между собой и постоянно кусались. Только размечтается в камышах какая-нибудь Малявка-Пиявка, тут как тут Тритон Харитон хвать ее своими зубищами! Проплывает мимо Крапчатого Краба какая-нибудь Душечка-Лягушечка, он – цап ее клешней! Лишь бы укусить. А зачем? Для чего? И сам не знает. Так у них издавна повелось.

«Токэй!» – крякнет с чердака большая ящерица Старушка Токэй.

«Сабай! Сабай!» – отзовется с вершины баньянового дерева неприметная Кукушка Сабай.

Расквакаются лягушки. Застрекочут цикады. В окрестных зарослях заголосят птицы. Начнется еще одно радостное утро.

И только в Лотосовом пруду продолжали вредничать рыбы, пресмыкающиеся, земноводные и насекомые. Даже простейшие инфузории – и те старались тяпнуть друг друга, да побольнее, и, чуть что, так и норовили пнуть зазевавшуюся амебу каблуком своей туфельки. А уж если кто-то из здешних граждан попадал в беду, ни единая живая душа не приходила, точнее, не приплывала ему на помощь.

Только одна маленькая рыбка не обижала своих братьев-сестер и проявляла уважение к взрослым. Она жила на дне водоема, в густых джунглях водорослей, где всегда царил полумрак. У рыбки был крошечный фонарик, которым она освещала пространство вокруг себя и с удовольствием показывала всем дорогу сквозь дебри подводных растений. За это ее прозвали Рыба с Фонариком. Жители Лотосового пруда каждый раз радовались свету, что дарил ее фонарик. Но когда благодаря спасительному лучу счастливчики выбирались из темного водорослевого лабиринта, вместо «спасибо» они по привычке кусали Рыбу с Фонариком и уплывали восвояси. Рыба вздыхала и продолжала светить во все стороны.

Рыба с Фонариком была доброй и отзывчивой. Одна беда – рыба не умела говорить. Другими словами, молчала как рыба, тогда как все ее сородичи щебетали без умолка. А наша только беззвучно раскрывала рот.

И вот однажды в тот дивный край пришла засуха. Жара стояла такая, что лотосы закрылись и спрятали свои луковичные головки под воду. Бананы на берегу пожелтели. Трава выгорела. Дождей не было уже несколько месяцев, и Лотосовый пруд начал мелеть. С каждым днем воды в нем становилось всё меньше и меньше. Казалось, еще немного, и пруд высохнет совсем.

– Что же делать? – вопила Фишка-Воришка.

– Как же быть? – недоумевала Задумчивая Жаба.

– Я боюсь! – всхлипывал Жадный Жабенок.

– Это безобразие! – возмущался Ротан-Горлопан.

– Мрак! – кричали Светлячки-Маячки.

– Ужас! – шипел Змееныш Семёныч.

Но при этом никто из них ничего не делал. Они даже не пытались что-то предпринять.

Из-за недостатка влаги отцвели цветы. Замолкли птицы, потому что у них пересохло в горле. Жуки перестали жужжать, так как забарахлили их жужжательные моторчики – накрылась система охлаждения. Пауки прекратили плести паутину из-за проблем со слюноотделением.

Известная модница Белка Стрелка выставила на продажу свою новенькую меховую шубку. Хищная Виверра Вера поклялась в случае спасения стать вегетарианкой. Ленивая Куропатка Клеопатра начала брать уроки летания, чтобы отправиться вместе со стаей гусей на север.

С крылышек Бабочки-Мамочки обсыпалась пыльца – оказалось, что это была некачественная косметика. На лапках у ящериц отлипли присоски китайского производства. Домик Улитки Ульяны так раскалился, что ей пришлось установить в нем кондиционер.

– Окэй! – пыталась успокоить всех Старушка Токэй, но ей и самой было безумно жарко. Правда, в отличие от многих других животных, она могла регулировать температуру своего тела и установила внутренний градусник на минус. Вскоре ее чешуйки покрылись инеем, и все решили, что это сумка-холодильник.

– Мы погибли! – бился в истерике Варан Баран.

– Мы пропали! – кричала Бесхребетная Креветка.

«Надо найти источник воды!» – подумала про себя Рыба с Фонариком. И принялась за дело. Рыба работала, не покладая плавников. Она разгребала ил, переворачивала камушки и старые раковины, заглядывала под коряги, косила водоросли, выворачивала корневища лотосов.

В одном уголке пруда Рыба почувствовала, что из-под песка тоненькой струйкой выбиваются пузырьки воздуха. Может быть, это и есть желанный ключ? Она принялась зарываться в дно и наткнулась на что-то твердое. Вот оно! Камень, под которым притаился волшебный источник! Но в этот момент «камень» вдруг зашевелился, и из густой озерной жижи показалась недовольная физиономия Крапчатого Краба – это он спал тут в своей берлоге и во сне пускал пузыри.

Рыба с Фонариком обшарила все уголки Лотосового пруда, но так ничего и не нашла. И тут она вспомнила про своих друзей с дальнего берега. Крот-Рудокоп и Зойка-Землеройка – вот кто поможет вырыть глубокий колодец и докопаться до воды! Но одним им не справиться.

– Давайте искать родничок вместе! – хлопая глазами, предложила Рыба обитателям Лотосового пруда. Они были доведены до отчаяния, поэтому впервые в жизни прислушались к ее совету. Рыба не умела говорить, но она так отчаянно жестикулировала плавниками и хвостом, что все поняли всё без лишних слов.

Пока Крот и Землеройка рыли ход снаружи, раки, крабы, рыбы и жабы стали копать изнутри пруда. Одни работали экскаваторами, другие вывозили песок подальше от колодца. А Рыба умело руководила земляными работами, освещая темное дно своим ярким фонариком.

– Эгей! – подбадривала их Старушка Токэй.

– Давай, копай! – кричала не своим голосом Кукушка Сабай.

Вы, конечно, думаете, что ничего у них не получилось, что Лотосовый пруд высох, и всё живое в нем исчезло? Как бы не так! В какой-то момент со дна вырытого бригадой котлована, откуда-то из-под земли, с неведомых глубин, из артезианской скважины вдруг забил мощный фонтан воды. Счастью спасенных животных не было конца!

А когда эйфория прошла, обитатели Лотосового пруда окружили Рыбу с Фонариком. Некоторое время они висели вокруг нее в недоумении. Рыба тоже не могла понять, что происходит. И тут Вредная Черепаха сказала:

– Рыба, а Рыба, ты ничего не замечаешь?

– Что? – спросила Рыба.

– Так, ничего особенного. Не будь я Вредная Черепаха, если бы не замечала что-нибудь у других водоплавающих.

– И что же ты заметила, Вредная Черепаха?

– А то, что ты научилась говорить!

И тут все сразу поняли, чему они так сильно удивились и почему они окружили Рыбу с Фонариком и некоторое время висели вокруг нее в недоумении. И тогда все жильцы, не сговариваясь, вдруг хором запели:

Рыба, Рыба, Рыба, Рыба говорящая,

Рыба, Рыба, Рыба, Рыба работящая!

Рыба, Рыба, Рыба, Рыба говорящая,

Говорим тебе «Спасибо!» настоящее!

А под вечер над поверхностью Лотосового пруда расцвел необыкновенно большой и неописуемо красивый белый цветок лотоса.

Зая, Зоя и морковный сок

(сказка)

В одном лесу жили-были Зая и Зоя. Как вы, наверное, уже догадались, Зая и Зоя были зайцами. А не медведями или росомахами.

Зая, кстати, это заяц-мальчик, если кому-то непонятно. А какой заяц Зоя, можно не уточнять – и так ясно!

Зайчата жили неподалеку друг от друга, вместе росли, играли в догонялки и чехарду. Больше всего на свете они любили морковь (если, конечно, не считать капусту). Однажды зайки попробовали морковный сок и поняли, что вкуснее напитка не сыщешь на всей планете.

Когда Зая и Зоя повзрослели, они задумались: почему в их норках не принято каждый день пить морковный сок? И в других домах тоже? Им пришла в голову мысль: вот было бы здорово, если можно было бы напоить морковным соком всё заячье племя! Почему бы не наладить его производство в промышленных масштабах?

Но для начала надо было убедить всех зайцев, что морковный сок – это мечта любого ушастого зверька. Что он лучше, чем «Кока-кола» или «Фанта», чем кофе и тем более пиво (никогда не пейте эту гадость, ребята!). Тогда Зая, у которого был дар поэта, сочинил про морковный сок стишки и развесил их на деревьях в виде рекламы.

Морковный сок! Морковный сок!

Полезней он медовых сот,

Вкусней, чем сахарный песок,

И слаще, чем халвы кусок.

Сок натуральный из моркови

Бодрит с утра сильней, чем кофе.

Устал за день и мышцы ноют?

Сок быстро силы восстановит!

Стаканчик сока на обед

Вас защитит от многих бед!

По части витаминов он —

Непревзойденный чемпион!

В нем тьма питательных веществ.

Вот вирус был – и вдруг исчез!

Сок – главное из всех богатств.

С ним проживешь и без лекарств!

Пусть по утрам морковный сок

Пьет весь наш маленький лесок.

Он укрепит иммунитет

У взрослых зайцев и детей.

Заинтересовались серые новым продуктом и стали спрашивать:

– А где же этот морковный сок взять?

– Скоро будет, не волнуйтесь, – уверенно ответил Зая. – Вот только надо морковку сначала вырастить. Но это проще простого!

Зая был большой хвастун и задавака. Зато он тут же сочинил новые, очень даже убедительные куплеты.

Морковку высадим на грядках,

Польем из лейки для порядка,

Ворон прогоним и жуков,

Убережем от сорняков.

Вершков заколосятся всходы,

В земле созреют корнеплоды.

О, как же жутко обожаем

Все мы уборку урожая!

Для сбора выросшей моркови

Мы не забудем приготовить

Мешки, тележки и корзинки,

Котомки, сумки и носилки.

Мы ум проявим и смекалку,

Построим соковыжималку

И вас порадуем особым

Оранжевым морковным соком!

– А что мы будем с этим соком делать? – стали спрашивать зайцы. – Хотя он и приятный на вкус, нам столько сока сразу не выпить.

– Откроем плодоовощной комбинат, – включилась в разговор Зоя. – Создадим свою торговую фирму и назовем ее «Зая, Зоя и компания». И будем снабжать нашим соком всю округу!

– Да-да! – подхватил Зая. – И начнется у нас новая, счастливая жизнь!

Морковный сок, морковный сок

Нальем в кувшин и в туесок,

Наполним банки и бидоны,

Наделаем пакетов тонны,

В них сок мы будем разливать

И всем зверюшкам продавать.

Мечтаешь стать высоким?

Дружи с морковным соком!

Сказано – сделано. За работу! Но поддерживать новый проект боязливые русаки не спешили, а стали наблюдать – что у Заи с Зоей получится. Так всегда бывает.

Ну что ж? Пришлось ребятам делать всё самим.

Чтобы работа шла веселее, решили Зая и Зоя соревноваться – у кого морковка лучше вырастет. Задираться начал Зайка – он ведь, как мы теперь знаем, был известный хвастунишка.

– Я тебя в два счета победю! То есть побежу, то есть побежду, ну, в общем, одержу над тобой победу, – заявил Зая.

– Это мы еще посмотрим, – хмыкнула Зоя.

Сперва надо было распахать широкую поляну, землю под грядки разрыхлить. Зая пригласил для этой работы землеройку и крота. Всего одна неделя потребовалась им, чтобы выполнить всю работу.

А Зоечка договорилась с дядюшкой лосем. У него рога огромные, как целый плуг. Он ими в землю уперся и как пошел пахать, за один день всё поле осилил!

Увидел это Зая, насупился. Ладно, думает, еще поглядим, кто из нас круче!

Настало время морковные семена сеять. Зая позвал знакомого волка, который всю зиму за ним бегал, да так и не поймал, и тот подписал с зайцем соглашение о мире и дружбе. Волк вдоль борозды идет, хвостом виляет, семена с подноса сметает и по сторонам разбрасывает – и быстро, и равномерно.

Зоя решила эту проблему по-другому: она из соседнего зоопарка верблюда позвала. Ведь все знают, что верблюды – большие мастера плеваться. Наберет верблюд в рот семян и шагает по поляне, семенами поплевывает, по грядкам рассеивает, как верблюды одни только и умеют.

Взошла морковочка – и у Заи, и у Зои ботва хорошо колосится. Но на Зоиной половине поля зелень всё-таки более пушистая и высокая.

Пришел срок морковь поливать, чтобы росла лучше. Для полива Зая выписал из заповедника пеликана. У пеликана под клювом зоб – здоровенный такой кожаный мешок. Зоб у пеликана вместо сумки, чтобы рыбу туда было удобно складывать. Он воду в свой большой зоб набирает, над поляной летит и ее вниз сбрасывает, распыляет над морковкиными зарослями – ну прямо как самолет-амфибия Бе-200!

Зойка пошла по другому пути. Она из городского цирка слона ученого пригласила. Слон-то – он вон какой гигантский! Сам – как поливальная машина, а хобот – как шланг. Он в два счета грядки своим хоботом оросил. Опять у Зоечки всё лучше выходит.

Созрела морковь. Вышли наши овощеводы на поляну урожай собирать. Тянут Зая и Зоя за зеленые хвостики, выдергивают из земли рыжие корнеплоды – не нарадуются. Выросли возле грядок две морковные горы. У Зои плодов больше получилось, и сама морковка крупнее выросла. Говорит она, улыбнувшись:

– Ну ладно, давай считать, что ничья.

Зая надулся, не хочет сдаваться.

– Нет, Зоечка, всё равно я выиграю. Мы же еще только полдела сделали. Надо теперь из морковки сок выжать. А тут уж я тебя обгоню! Сок у меня будет вкуснее и полезнее, и выжму я его больше, чем ты!

Что же Зая на этот раз придумает? Пошел он на свалку металлолома, которую кто-то устроил на краю леса (Какое безобразие! Загрязняют окружающую среду! Никогда так нельзя делать!). Отыскал там воронку, винт, шестеренки и подшипники, а также велосипедную цепь, звездочку и педали. Долго он с этими деталями возился и наконец собрал превосходную мясорубку на педальном приводе. Точнее сказать – морковкорубку.

Зоя же поступила проще: она достала из своей норки припрятанный там пропеллер с моторчиком на солнечных батареях, который еще прошлым летом нашла на лесной опушке. Его, наверное, уронил какой-то пролетавший над лесом вертолет. И что, как вы думаете, умненькая Зоечка с этим пропеллером сделала? А вот что: приспособила его таким образом, чтобы он крутился внутри кастрюли. Винт морковку на кусочки измельчает, и из этой массы вытекает густой желтый сок – точь-в-точь как в мамином блендере на вашей кухне.

Позвали Зая с Зоей других зайцев, зайчих и зайчат. Тут уж все длинноухие захотели в работе участвовать. Перемыли они корнепеплоды, погрызли их на ровные колечки и давай в соковыжималки сваливать. Закипела тут работа! Полился в баночки душистый, ароматный и яркий морковный сок. И уже непонятно, у кого сока больше и чей сок слаще. Дело в том, что их серые братишки и сестрички, от любопытства столпившиеся вокруг двух чудо-агрегатов, то и дело подставляли под соковыжималки свои ротики и отпивали понемногу.

Такая радость всех охватила, что Зая с Зоей забыли про свое состязание. Кинулись они обниматься и танцевать.

А что было дальше? Всё случилось именно так, как Зая сказал. Он, конечно, любил хвастаться, но на этот раз смекалистый зайчонок всё правильно спланировал.

Наделали зайцы из бересты и лыка коробочек, разлили сок по упаковкам и стали продавать – по одному кочану капусты за литр. Так весь лес постепенно перешел на растительную пищу и свежие соки. Даже хищники перестали за травоядными гоняться. Спортом вместо этого занимаются. Все животные укрепили свой иммунитет и теперь не болеют. И дружба между ними укрепилась, так как лес превратился в один большой фреш-бар и тренажерный зал.

А больше всего довольны Зая и Зоя (они, кстати, поженились, я разве вам не говорил?): и доброе дело сделали, и капусты на зиму наквасили. Да столько, что всем лесным жителям до весны хватит!

Серый цветок

Однажды черной-черной ночью над черным-черным лесом появились две черные-черные Вороны. Они опустились на черную-черную поляну, расковыряли своими черными-черными когтями черную-черную землю и зарыли в нее волшебное зернышко. А над лесом в этот миг злобно расхохоталась Старая Колдунья – черная-черная Туча. Сразу стало ясно, что черные-черные Вороны выполняли ее черный-черный приказ.

Настало утро, и на залитой солнцем полянке все насекомые увидели странный цветок. Он был абсолютно серым.

Первой на него обратила внимание Стремительная Стрекоза по прозвищу Козочка:

Смотрите, ребята, там серый цветок!

Похоже, ребята, с ним что-то не то.

Это озадачило Шумного Шмеля. Он несколько раз облетел вокруг загадочного цветка и сказал:

Я знаю, я видел, я чувствую сердцем —

Цветок этот точно не должен быть серым!

Не меньше недоумевала Печальная Пчела Жужа:

Откуда он взялся на нашем лугу?

Припомнить похожего я не могу.

Ее поддержал легкий на подъем Мотылек по кличке Бутылек, прекрасно разбиравшийся в цветах, травах и разных настойках:

Быть ярче соседа стремятся усердно

Цветы полевые. А этот вот – серый…

Позвали насекомые Глазастенького Мумзика, но и он, как оказалось, тоже был не в курсе дела:

Наметан мой глаз, но поклясться готов:

Я в жизни не видел подобных цветов!

Пригласили Зубастенького Кадидина. Тот попробовал стебелек Серого Цветка на зуб и заявил, что этот субъект ему не по зубам:

Тут что-то понять – зуб даю! – бесполезно.

Одно лишь скажу: он, похоже, железный!!!

Да-а-а, непросто разобраться в такой сложной ситуации, особенно если ты лесной волосатик или, скажем, большая ежемуха…

* * *

А тем временем Вороны докладывали Злой Колдунье Серой Туче об успешно провернутой операции.

– Превосходно! – ухмыльнулась Туча. – Мы засадим серыми стальными цветами все лесные поляны, все луга, все степи, все долины и горные склоны. Они вытеснят эти гадкие цветочки-выскочки, и скоро ни в дикой природе, ни в садах и палисадниках не останется ни одного живого стебелька, ни одного нежного лепестка, ни одной цветочной головки! Повсюду будут торчать только железные штыри, увенчанные металлическими шестеренками. Не требующие воды, не дающие нектара, не пахнущие, не пестрящие красками и не привлекающие насекомых. Эти надоедливые пчелы наконец-то перестанут жужжать, кузнечики – прыгать, а гусеницы – ползать. И наступит желанный серый сумрак! Ха-ха-ха!!!

– Кар-кар-кар!!! – вторили Туче услужливые Вороны…

* * *

Насекомые собрались на Ж-Совет – это у них такой орган местного самоуправления. Обсудили сложившуюся ситуацию и разработали такой план. Паук – доктор сетевых наук – сплетет паутину и осуществит десантирование на головку Серого Цветка. Четверогоногий Червячок обследует корневую систему странного растения. Трудолюбивый Муравей, которого за его любовь к отдыху прозвали «Трудоленивым», произведет осмотр стебля и листьев.

Так они и сделали. Через некоторое время разведчики вернулись с задания, и заседание Ж-Совета возобновилось. Что же удалось выяснить? А вот что. Серый Цветок – неживой.

Эта новость повергла всех в жуткое уныние.

– Я не могу в это поверить! – всхлипывала Козочка.

– Этого не может быть! – еле слышно лепетал Шумный Шмель.

– Надо что-то делать, – заключила Гусеница-Фигусеница. – Ребята, разве мы допустим, чтобы на нашей полянке творилось такое безобразие? Серому Цветку необходимо помочь.

– Мы должны его оживить! – вскричал Жук-Битломан. – Give Peace a Chance!

И работа закипела. На дворе был уже полдень, солнце засветило еще ярче и прогнало Тучу за горизонт. Воспользовавшись благоприятной обстановкой, Четвероногий Червяк возглавил бригаду себе подобных подземных строителей, чтобы подвести к корням Серого Цветка водные коммуникации. А заодно и подкормить несчастного различными питательными веществами.

Бабочка в Розовых Тапочках позвала своих подружек – Шоколадницу, Крапивницу, Лимонницу, Капустницу и Репейницу. Все они стряхнули понемногу своей пыльцы на унылые лепестки Серого Цветка. Что-то уже стало получаться.

Остальные насекомые тоже не сидели без дела. Пожалуй, не было такой букашки, которая бы не приняла участия в раскрашивании Серого Цветка! Вы спрашиваете: чем раскрашивать? Ведь в лесу краски не продаются… А вот и нет. Красок в природе великое множество, и при желании их найдется целая палитра – не хуже, чем у настоящего художника. Одуванчик – желтый, ежевика – синий, подорожник – зеленый, калина – красный.

Солнце, вода, питание, внешний вид, а главное – забота окружающих… День еще был в самом разгаре, когда произошло чудо… Вы уже, конечно, догадались, что я имею в виду.

Наш серый цветок наконец-то зацвел!

Он листья расправил и корни завел,

Он начал вокруг аромат источать,

Заклятия страшного сбросил печать!

Радости Печальной Пчелы Жужи не было предела!

Паук, доктор сетевых наук, сам не свой от счастья, тем не менее напустил на себя умный вид и изрек:

А всё потому, что сверчки и шмели

Поверить цветочку в себя помогли!

Гусеница-Фигусеница подхватила эту мысль:

А всё потому, что стрекозы и тли

От жизни унылой бедняжку спасли!

Зеленый Кузнечик, известный как лидер рок-группы «Стрекочущие надкрылки», радостно заверещал:

Мы серость в природе не можем терпеть!

Здесь принято прыгать! Здесь принято петь!

Ему подпела Бабочка в Розовых Тапочках:

Здесь нужно иметь разноцветный окрас

И внешностью праздничной радовать глаз!

* * *

Вдруг небо потемнело, и над поляной нависла Злая Колдунья Серая Туча. Всё пропало. Это конец…

– Мой железный цветок стал живым? Вместо серого он теперь цветной и яркий? Он благоухает и весело шевелит лепестками? Он радуется шмелям и бабочкам? Ну я им всем сейчас покажу!!! – прошипела ведьма.

Почернев от гнева, Туча уже была готова чиркнуть молнией и поджечь лес со всеми его обитателями, деревьями и цветами…

Но не тут-то было. К свирепой старухе незаметно подлетел Комар-Кровосос по кличке Заостренный Нос. Вы когда-нибудь видели, что происходит с надувным шариком, если в него ткнуть иголкой или булавкой? Примерно то же самое произошло и с Серой Тучей. Стоило Комару вонзить в нее свой острый хоботок, как Туча лопнула и мгновенно сдулась.

Вернувшись с поля боя победителем, Комар сел на головку благодарного Цветка и гордо произнес:

Он был заколдован противною стервой,

Но группа товарищей встала стеной,

И вот наш Цветок уже больше не серый!

А если вдруг Туча, не чувствуя меры,

Еще раз захочет мотать людям нервы,

Пусть знает о том, что раскается первой:

Ведь дело иметь ей придется со мной!

Вот какая огромная сила заключена в дружбе! Вот что значит вера в добро и стремление к прекрасному!

Битва с цифрозавром

(сказка)

Мамин мобильник заглючил. Днем стал работать с перебоями, а по ночам начал самопроизвольно названивать ни в чем не повинным людям, по собственному усмотрению выбирая номера из встроенной телефонной книги. А некоторым абонентам взял за моду отправлять дурацкие эсэмэски типа: «Я принимаю пищу». Или «Я в туалете». И всё это – вот ведь наглость! – уходило за подписью «мама». Строго говоря, в этом-то как раз не было ничего удивительного: беда же случилась с маминым телефоном, а не с чьим-то еще.

Надо было что-то делать. Мобильник отнесли в ремонт. Не помогло. Возили в другую мастерскую, где его разобрали на мелкие детальки и собрали снова – безрезультатно. Показывали самым искусным знатокам гаджетов, специалистам по вычислительной технике. Те долго колдовали над слетевшим с катушек аппаратом, брали за это деньги и говорили, что всё починили. Но через некоторое время хулиган опять принимался за старое. А утром оказывалось, что маминому начальнику пришло от нее следующее текстовое сообщение: «Я катаюсь на скейте. Выходи гулять!» И это в три-то часа ночи!

Терпение наше лопнуло. И вот однажды, после того как шкодливый мобильник под утро позвонил не кому-нибудь, а сонному папе и, подняв его с кровати, злобно дышал в трубку, папа и Маша решили, что пора с этим покончить раз и навсегда. Они вынесли телефон на улицу и что было силы шандарахнули его об асфальт.

И тут случилось самое ужасное. Из-под рассыпавшегося на куски черного корпуса вверх взвился страшный, как из фильма ужасов, червяк с чешуйками знаков и нулями вместо глаз. Зависнув на секунду в воздухе, он оскалил свою зубастую пасть и бросился на девочку. Папа попытался закрыть ребенка рукой, но чудовище это не остановило. Червяк легко просочился сквозь папину руку и попытался цапнуть Машу за попу. Только мгновенная реакция, натренированная многолетними занятиями тайским боксом, спасла ловкую спортсменку от соприкосновения с острыми, как иголки, зубами в виде кривых единиц. Стало ясно: монстр был не из плоти, а представлял собой нечто вроде голограммы. Папа и Маша бросились наутек и спрятались за стоявшим поблизости могучим автомобилем «BMW Mini».

Выглянув из-за бронированного джипа, смельчаки, к своему счастью, увидели, что цифрозавр – а это был именно он! – не ринулся за ними в погоню, а остался висеть над разбитым телефоном. Видимо, хищному червяку было жалко расставаться со своим некогда уютным жилищем. Гадкая пакость извивалась над осколками мобильника, безуспешно силясь забраться обратно в привычную скорлупку. Но одного взгляда на отвратительную киберрептилию, от вида которой бросало в дрожь, было достаточно, чтобы понять: остервеневший червь представляет собой смертельную угрозу всему человечеству.

Папа и Маша стали судорожно соображать, как истребить ощерившуюся тварь. И тогда в голове у сообразительной девочки созрел замечательный план. Она подобрала лежавший в песочнице детский сачок для ловли бабочек и бесстрашно пошла на врага. Однако поймать цифрозавра сачком оказалось непросто. Он распадался на тонкие струйки циферок и, как сквозь сито, проходил через дырочки в марле, снова складываясь в длинную и толстую змею, готовую напасть на Машу и откусить ей голову.

У папы родился другой план. Он набросился на беспощадного ящера с пылесосом и попытался засосать его внутрь адской машины. Но гада это только рассмешило: на секунду скрывшись в чреве пылесоса, цифрозавр в момент перепрограммировал его. Пылесос закашлялся пылью и замолк навсегда, а страшилище выскочило наружу и зашлось гомерическим хохотом, от которого у прохожих заледенела в жилах кровь.

Но это не испугало храбрую Машу. Она схватила валявшуюся под ногами картонную коробку из-под торта «Добрынинский» и стала размахивать ею, как веером. Юная амазонка надеялась, что математические формулы, из которых состоял цифрозавр, разлетятся по ветру, и чудовищу придет конец. Но не тут-то было! Воздушный вихрь не нанес агрессору ни малейшего ущерба, а только еще больше разозлил его.

Теперь настал папин черед испробовать новый способ борьбы с вражиной. Папа достал из кармана лазерную указку и, как бывалый охотник за привидениями, направил ее на компьютерного солитера. Увы, и это не подействовало! Зеленый луч светил сквозь туловище змея и, казалось, лишь придавал ему силы.

Что же делать? Ну конечно – поразить монстра электрическим разрядом! Маша достала из багажника «BMW Mini» два провода, которые у водителей называются «усы», присоединила клеммы к автомобильному аккумулятору, поднесла два других конца – «плюс» и «минус» – к голове цифрозавра и соединила их между собой. Сверкнула молния. Казалось бы, от электронного чудища должно было остаться только мокрое место. Но нет: омерзительно осклабившись, гадюка изготовилась к новому смертоносному прыжку.

Надежды на победу таяли с каждой секундой. И в этот момент папу осенило: он вытащил свой мобильник и одним нажатием клавиши набрал телефонный номер с надписью «мама». Остатки разбитого аппарата задребезжали. От этого звука цифрозавр застыл в воздухе, как вкопанный. Он прильнул ухом к асфальту и нежным голоском промурлыкал: «Алё-ё-ё!» В этот момент папа достал из мусорки чистенький полиэтиленовый пакет и, пользуясь замешательством червяка, запихал его внутрь и завязал узлом.

Собрав обломки бедного маминого телефона, папа и Маша полетели на космодром «Байконур» и попросили отправить их и упакованного в целлофановый мешок цифрозавра в космос. Как раз в этот момент к очередному старту готовилась лучшая в мире российская ракета «Протон». Она-то и вывела опасный груз на околоземную орбиту.

Папа и Маша вернулись домой, купили маме новый мобильник, а заодно и ее любимый «BMW Mini», который подарили ей на день рождения. А из космоса еще долго доносились какие-то странные сигналы. Если хорошенько прислушаться, было похоже, что кто-то мурлычет нежным голоском: «Алё-ё-ё! Алё-ё-ё!»

Осенняя муха проснулась

Осенняя муха неожиданно проснулась. На дворе был конец декабря. Самый канун Нового года.

Четырьмя передними лапками муха протерла свои большие сонные глазки (задними она расправила слежавшиеся за время спячки крылышки) и огляделась кругом. Как всё необычно!

Посреди комнаты стояла елка, и воздух был до того пропитан запахом свежей хвои, что у мухи даже защипало в носу. Но это было еще полдела! Елка была сплошь увешана разноцветными стеклянными шарами и опоясана электрическими гирляндами. Некоторые украшения были в форме бабочек и стрекоз – с этими дальними родственниками муха была хорошо знакома. Сверху свисали длинные нити серпантина, которые она поначалу приняла за клеящуюся ленту для ловли насекомых. Венчал дерево островерхий красный наконечник, переливавшийся от ритмичного мерцания огней.

«Что всё это значит?» – удивилась заспанная муха. Ей почудилось, что она всё еще спит, а красота эта всего лишь пригрезилась во сне. Но нет: и елка, и игрушки, и лампочки – всё это было наяву. Никогда ничего подобного в своей жизни муха не видела. Чтобы елки росли прямо в квартире, на полу – такого она и представить себе не могла! Наверное, это только летом елки растут на улице. А зимой всё, оказывается, по-другому…

Вообще непривычного в том, что предстало перед взором нашей мухи, было много. Все члены семьи были дома. Одеты они почему-то были весьма основательно – кто в свитере, кто в вязаной кофте, на ногах – шерстяные носки или теплые тапки. Скоро всё стало понятно: стоило только входной двери открыться, как в дом врывалась струя холода. Бр-р-р! Муха поежилась, а лапки ее тотчас же покрылись «гусиной кожей».

По этой же, надо понимать, причине щели между оконными рамами были заклеены полосками бумаги так, что туда нельзя было спрятаться даже муравью. Но окошки привлекли внимание мухи вовсе не поэтому. На стеклах красовались вырезанные из фольги ажурные звездочки. А за окном всё было и того наряднее. Огромной белой простыней кто-то укрыл всю землю. Белые одеяла натянули на себя припаркованные во дворе машины. Белый сторож с метлой в руках и морковкой вместо носа охранял детскую площадку, а вокруг него с лопатками возились малыши – тоже с ног до головы белые. Как же это было красиво! В мире зеленого лета и красно-желтой осени, который муха знала как свои шесть лапок, ничего похожего не существовало! Небо, обычно голубое или синее, и то напоминало густое молоко – в воздухе беспорядочно носились миллионы беленьких мушек.

А вот в доме других мух, кроме нее, не было. И комаров тоже. Только редкие тараканы на кухне. Это не могло не удивлять: куда же все запропастились? Может быть, испугались пьянящего аромата мандаринов – фруктов, не характерных для теплого времени года? Теперь же они были повсюду. Даже на елке.

Радостным открытием стало доброе отношение со стороны домашних обитателей. Увидев муху, люди не бросались преследовать ее с полотенцем или мухобойкой (да и сама мухобойка непонятно куда подевалась!). Не пытался поймать муху своей ужасной пастью кот (какой-то он нынче на удивление пушистый – летом этот зверь таким не был!). Наоборот: все с интересом наблюдали за ней, как будто мух никогда не видели. На глазах у изумленных членов семьи и обалдевшего кота она с удовольствием и совершенно безнаказанно выписывала в воздушном пространстве квартиры разные пируэты – мол, посмотрите, какая я!

С утра в доме играла музыка, был включен телевизор. В какой-то момент муха сама поймала себя на том, что жужжит под нос милые рождественские песенки.

Вскоре муха обратила внимание на появившиеся в людском поведении странности. Сначала все сидели по разным комнатам, писали на разрисованных карточках, заворачивали что-то в шуршащую бумагу, укладывали в пакеты, прятали под елку. Все были друг к другу исключительно добры и обходительны.

Ближе к вечеру квартиранты засуетились, столпились на кухне, начали варить, резать, перемешивать. И хотя пахло всё это очень и очень привлекательно, муха решила, что безопаснее будет держаться от скопления возбужденных людей подальше. Мало ли что!

Вот стрелки на циферблате приблизились к числу «12», и суета приобрела характер легкой паники. Домашние забегали из кухни в гостиную и обратно, стали судорожно накрывать на стол. Под звон извлеченных из потайных мест бокалов на праздничной скатерти, откуда ни возьмись, вдруг выросла целая гора разнообразной еды в дивных новеньких тарелках – настоящее пиршество для любого вида насекомых! Хватило бы на целый рой! «И всё это мне одной!» – подумала муха и облизнулась.

Правда, в полночь нашей шалунье пришлось пережить несколько тревожных минут. Сначала в нее чуть не попала пробка, с треском вылетевшая из бутылки «Шампанского», а затем от истошных криков «Ура!!!» и пушечных залпов за окном мухина душа ушла в пятки…

Зато следующее утро понравилось мухе больше всего на свете. Как же тихо стало! Как спокойно! Как хорошо! Даже жужжать не хотелось. Все жильцы впали в спячку. Воцарились мир и покой.

Муха поняла, что самое время идти к столу. Попробовала она всего понемножку: отведала «селедку под шубой», оценила заливную рыбу, отвела душу салатом оливье. Наелась до отвала, и, разомлев от домашнего уюта, решила присоединиться к остальному населению дома. Очарованная атмосферой всеобщей сонливой безмятежности, она взлетела на книжную полку, устроилась поудобнее между томиками великого Пушкина и погрузилась в блаженную дрему. Теперь уже до самой весны.

Капитолина и салон красоты

На дне моря жила рыба-капля. Звали ее Капитолина. Рыба-капля была грустная. И невзрачная. И другие рыбы тоже были некрасивыми и невеселыми. А чему на дне моря веселиться?

Это возле коралловых рифов плещутся волны и плавают беспечные разноцветные рыбки. А на глубине – полная темнота, тишина и скука.

Живет Капитолина

В немыслимых глубинах,

На дне морской пучины

Красавица живет.

Грустит Капитолина.

В чем дело? В чем причина?

Какая же кручина

Красавицу гнетет?

Вы же видите, какая она печальная? Почему же Капочка расстроенная-то такая? Неужели вам не интересно? Интересно? Так я вам сейчас расскажу. Вот послушайте!

Скажу вам, в чем причина:

На дне морской лощины,

Без лампы, без лучины,

В кромешной темноте

Сидит Капитолина

Среди песка и тины

И яркие картины

Рисует на песке.

А что же рисовала Капитолина? Она срисовывала фотопортреты миленьких девушек из журнала мод, который принес ей один знакомый морской крокодил с какого-то популярного тропического пляжа, где он обедал. Девушки были с красиво уложенными волосами и аккуратно подкрашенными ресничками.

Нашу Капу очень расстраивал неухоженный и неопрятный внешний вид глубоководных рыб и морских животных. Большинство из них никогда не смотрелись в зеркало. Не следили за собой.

Мало того, что многие из них плохо выглядели из-за своей зубастости и пучеглазости. Они еще и редко умывались. Никогда не чистили зубы. И не увлажняли мордочки кремом. При виде таких жутких физиономий рыбкам и креветкам становилось не по себе, но и сами они выглядели не лучше. Неудивительно, что при встрече друг с другом им совершенно не хотелось улыбаться.

В глубинах много хищных

Рыб малосимпатичных,

Сердитых, безразличных,

Чей вид угрюм и лих.

Как сделать из комичных

Рыбешек горемычных

Красоток экзотичных

И милых щеголих?

Так бы всё и продолжалась, если бы не решила Капитолина открыть… свой собственный… единственный-таинственный… модный-подводный… салон красоты!

Вот было бы отлично

Отвлечь животных хищных

От дел своих привычных,

От скучной суеты!

И предложить им лично

Пройти осмотр первичный

Или сеанс обычный

В салоне красоты!

Стала Капитолина думать: чем удивить, чем порадовать обитателей морского дна? Как сделать их красивыми?

Эврика! Необходимо при помощи косметических средств и всяких разных процедур сделать из рыб и моллюсков красоток и красавцев! Как будто они только что выплыли со страниц модных журналов!

Конечно, за услуги салона красоты надо будет заплатить. Иначе на что же Капитолине покупать все эти тени для век, тушь для ресниц, помаду для губ и кремы для лица? Но заплатить совсем немножко. И вывесила Капочка такой прейскурант:

– маникюр плавников – 1 жемчужина;

– завивка усиков – 2 створки ракушки;

– тонирование, мелирование, покраска чешуи – 5 разноцветных камешков;

– подпиливание зубов – 2 веточки белого коралла;

– макияж ресниц – 2 веточки красного коралла (наклейка искусственных ресниц – за отдельную плату);

– татуаж губ – кусочек янтаря;

– пирсинг жабр и хвоста – 1 большая раковина.

А еще тридцать минут массажа конечностей за охапку водорослей (если конечностей очень много, то за две охапки). И водные процедуры – совершенно бесплатно!

И всё было бы хорошо, если бы не узнала про Салон красоты вредная старуха Мурена. У нее в Черной пещере была оборудована мастерская технического обслуживания хищных рыб. Они заплывали к гадкой старушенции наточить свои затупившиеся в сражениях зубы, чтобы еще страшнее лязгать ими перед носами мелких рыбешек и мальков.

А в другом входе в Черную пещеру располагался магазин «Охота и рыболовство» (он тоже принадлежал Мурене), где акулы и им подобные могли купить колючие шипы, загнутые крючки, коварные капканы и запутанные сети для ловли добычи.

Старуха Мурена подговорила подлую акулу по кличке Гуглакула исподтишка напасть на Капитолину. Но у Капы были верные друзья, которые предупредили ее об опасности.

– Берегись, Капитолина! – закричал храбрый Крабик.

– Осторожно, Капитолина! – завопила, ощетинившись, Морская Ежиха.

– Капитолина, прячься! – скомандовал добрый Электрический Скат.

Они со всех сторон набросились на Гуглакулу и старуху Мурену и ну давай их мутузить! Щелк! Щелк! Бац! Бац! Храбрый Крабик – острыми клешнями, Электрический Скат – разрядами тока, Морская Ежиха – длинными иголками (в этом ей помогала стайка юрких морских ежат – воспитанников старшей группы детского сада, где она работала заместителем директора по спортивной работе). Ох, как же наши им наваляли!

А тем временем отряд морских черепашек-ниндзя заложил в Черную пещеру взрывчатку и – бабах!!! – Центр техобслуживания хищников и магазин «Охота и рыболовство» в несколько мгновений оказались заваленными обломками камней. Самое темное место на темном океанском дне, наводившее ужас на морских жителей, перестало существовать.

Одна беда – в бою с Гуглакулой храбрый Крабик повредил себе глаз. Он теперь висел на ниточке, и казалось, что его уже не спасти…

– Нужна срочная медицинская помощь! – взволованно заговорила Капитолина.

– Есть тут неподалеку травмопункт, – заметила Морская Ежиха. – Но это нам не подходит: там работает Рыба-пила, а она умеет только отпиливать всё лишнее.

– Тогда сплавайте к тетушке Медузе! – предложил Электрический Скат. – Она руководит МЕДицинским Управлением Забора Анализов. На входе в ее заведение так и написано: МЕДУЗА.

Отправились Капитолина и Крабик в дальний путь. А Электрический Скат плыл сверху, освещая им дорогу, чтобы путники не заблудились.

Тетушка Медуза была очень рада гостям. Дело в том, что морские обитатели не очень любят сдавать анализы и лечиться, а зря! Докторов бояться не надо, а вот проверять время от времени здоровье нужно обязательно. Вы, ребята, конечно же, так и делаете, и сдать кровь из пальца для вас – сущий пустяк! Правда ведь?

Взяла тетушка у храброго Крабика анализы, разобралась в том, что с ним стряслось, в два счета подлечила ему глаз, сделала перевязку и выписала лекарства. А Капа в соседней аптеке у Морского Конька накупила для своего Салона красоты кучу всяких шампуней, гелей и мазей.

Итак, Салон красоты открылся и заработал. Капитолина с утра до вечера занята: обслуживает посетителей в порядке очереди. Запись – на неделю вперед. Кому глазки подвести, кому губки подкрасить. У одной – свидание с возлюбленным, у другого дома праздник – жена икру мечет. Девушки молоденькие просто хотят марафет навести, рыбы постарше от них не отстают. Юноши стали наведываться – всем хочется хорошо выглядеть.

Даже Рыба-пила на днях заглянула – зубья у пилы подточить. Капа согласилась, но с одним условием: пилу использовать исключительно в мирных целях.

По секрету скажу вам, что и сама Капитолина, которая раньше красотой особой не блистала и вечно плавала с кислой миной, научилась улыбаться! И не было на всём океанском дне ни одной рыбы, которой бы наша Капа не нравилась. Вот так чудеса!

Президентом у обитателей морских глубин был в ту пору Гигантский Кальмар. Он был очень злой, водил дружбу с Гуглакулой и старухой Муреной, а с Центра техобслуживания хищников и магазина «Охота и рыболовство» каждый месяц получал фиксированный доход. Когда Гигантский Кальмар узнал про то, как успешно работает Капитолинин салон красоты, он приказал немедленно закрыть его. Из вредности.

Но рыбы и моллюски решили, что это несправедливо. Они вышли на забастовку, провели новые выборы и избрали президентом доброго Электрического Ската. Он не только разрешил Капитолине держать свой косметический салон, но и позаботился о том, чтобы туда провели электричество.

Рассказ шофера

– Вот и верь после этого докторам! – многозначительно заключил шофер. Мы помолчали. Прошло еще некоторое время, и такси остановилось возле моего дома. Я расплатился и, выходя, пожелал водителю счастливого пути. И здоровья, конечно.

Больше мы не виделись. В этом, собственно, нет ничего удивительного. А вам, с позволения спросить, часто приходилось вновь встречаться со случайными таксистами? Вот, то-то и оно! Но история, рассказанная шофером, с тех пор не выходит у меня из головы. А история такая.

* * *

– Заболел, значит, у меня как-то зуб, – начал таксист, крупный молодой мужчина с голосом Левитана. – Ну, заболел и заболел – с кем не бывает? Поначалу я не придал этому особого значения. Думал: поболит-поболит, и перестанет. А он – нет: ноет и ноет, и чем дальше, тем пуще. Еще день, и совсем невмоготу стало, просто уже на стенку лезу. Ну, думаю, худо дело. Надо к стоматологу идти.

Я их, вообще-то, ужас как не люблю, дантистов-садистов этих, – смеется. – На меня один только вид зубоврачебного кресла тоску наводит. Но тут, чувствую, не отвертишься, придется добровольно сдаться на экзекуцию.

В районную поликлинику я обращаться не стал. Там очереди, да еще, не дай Бог, напортачат. Я к частнику. Черт с ними, с деньгами, лишь бы сделали хорошо! А у нас как раз недалеко от дома стоматологический кабинет открыли. «Доктор такой-то. Частная практика». Мне еще реклама понравилась:

«Это вам

По зубам!»

И шофер заржал своим зычным басом во весь голос.

– Записался, в назначенное время пришел. Там полный порядок, в предбаннике маленький «ресепшн», любезная молодая девушка. Такая, знаешь, ой-ой-ой!

Шофер мечтательно хихикнул. Было ясно, что симпатичная рецепционистка снова предстала перед его взором прямо посередине лобового стекла.

– Захожу в кабинет. Там прохладно, всё оборудовано по последнему слову техники, тихо играет приятная музыка. Встречает меня доктор, на вид лет сорок – сорок пять, в дорогих очках, интеллигентный. Садитесь, говорит, располагайтесь поудобнее и ни о чем не думайте. «Легкая анестезия творит чудеса». Я сел, прикрыл глаза. Откройте рот, говорит, сейчас вы окажетесь на седьмом небе. Раз! Укол в десну я почти не почувствовал. Правда, не больнее комариного укуса. Расслабился я – после смены устал малость – и заснул. Просыпаюсь, а доктор мне: «Всё готово! Вы в полном порядке. И кушать можете прямо сейчас!»

Так мне всё это понравилось! Ну и доктор, ну и молодец. И сделал хорошо, и взял недорого. Нет, думаю, рыночная экономика – это вещь, что бы там наши коммуняки ни твердили.

Проходит несколько дней. Я хожу счастливый, зуб не беспокоит. И тут мне мысль пришла – не заглянуть ли к моему спасителю? Поблагодарю доброго человека. Может, ему по автомобильной части какая помощь нужна, так я всегда готов. С помощницей его побалагурю, – в этом месте парень снова широко улыбнулся.

На следующий день смену отработал и по дороге домой завернул в частную стоматологию. Всё как обычно, с рекламного щита – знакомая надпись. Подхожу к дверям: что за чертовщина? Клиника опечатана. Две ленты крест-накрест, от косяка до ручки – бумажная полоска с синей блямбой. Ничего понять не могу.

Тут мимо мужик какой-то проходит, должно быть, местный. Увидел, что я в недоумении стою, и говорит: «К доктору? А его намедни взяли». «Как взяли? За что?» «А за то. Террористом оказался». «Как террористом?!»

– Как террористом?! – воскликнул теперь уже и я сам.

– А я откуда знаю, как? – нахмурился таксист и затормозил на перекрестке. Красный свет вспыхнул и на светофоре, и в его мозгу. – Гуторят, будто при задержании он даже оказал «Альфе» сопротивление – защищался бор-машиной…

Включился «зеленый», машина снова рванула с места. Выехали на Третье кольцо.

– Вернулся я домой сам не свой. Ну, думаю, дела. Стал всё, что случилось, в башке прокручивать. Надо же, как замаскировался, гад! Какую конспиративную точку оборудовал! Очки для интеллигентности напялил. Вертихвостку эту на входе посадил. «Располагайтесь поудобнее и ни о чем не думайте…» И тут мне стало нехорошо.

Зуб мой, как по команде, сразу начал как-то странно пульсировать. И в голове тиканье какое-то отдается. Нет, смекаю я, что-то здесь не так. Я прямиком в органы. Полковник их всполошился, вызвал экспертов. Долго обо всем расспрашивали, взрывотехникам меня показали. Те провели тщательный осмотр полости рта. Сделали рентген. На снимке увидели – внутри зуба темное пятно. Подозрительный предмет. Главный оперативник мне и говорит: знаешь, дорогой товарищ, сдается мне, что в зубе твоем не пломба, а взрывное устройство с часовым механизмом.

Что тут началось! Ё-моё! Можешь себе только представить! Как быть? Что делать? Меня, значит, в бронежилет одели, на носилки уложили и на «воронке» за город, на какой-то засекреченный полигон. Объявили оранжевый уровень опасности. Из района зуба, залеченного врачом-вредителем, эвакуировали всех, кто мог так или иначе пострадать при спецоперации. Оцепление, усиленный наряд, сирены воют. Меры безопасности были предприняты исключительные!

Завезли меня на каталке в какой-то бункер. На какой-то стул, похожий на электрический, усадили. Руки-ноги ремнями связали, чтобы не рыпался. В вену шприц, да так, что я чуть до потолка вместе со стулом не подпрыгнул. Лошадиную дозу снотворного вкололи, а я, как на грех, от волнения ни в одном глазу. Они в задницу еще один укол. Тут я головой обо что-то стукнулся и отрубился.

Короче, зуб мне выдрали. Жалко, конечно. А что делать? Потом, конечно, извинились, отвезли в стационар, такой окружили заботой, просто страсть. Сестрички вокруг так и порхают. Для выхода из наркоза налили хорошего коньячку. Усиленную дозу! Чтобы я не тревожился, телохранителя приставили с «пушкой» под пиджаком, я сам видел. Психолог какой-то сумасшедший то и дело заглядывал. На кровать присядет, начнет детские побасенки нараспев читать, глаза закатывает, сам балдеет. Кормили шесть раз на дню. И порции слоновьи. Ну я, знамо дело, не возникал – всё-таки вопрос государственной важности!

– А что было потом? – поинтересовался я. – С зубом-то что?

– А с зубом всё нормально, – с гордостью заявил водитель-осведомитель, переключившись на четвертую скорость. – Зуб мой был обезврежен сапером-роботом. Взорвали к чертовой матери! – и он опять зашелся радостным мальчишеским смехом. – Правда, обследование места подрыва выявило, что никакой бомбы там не было. Оказалось, муляж!

В салоне такси воцарилось молчание. Ошарашенный рассказом шофера, я силился переварить обрушившуюся на меня информацию.

Вот и верь после этого докторам…

Страсть к электроприборам

У одного моего друга есть дурацкая привычка – везде, где бы он ни появился, включать электроприборы.

В лифте приятель сразу вызывает диспетчера – просто побалагурить, а заодно и проверить качество связи. Заходя в вагон электрички или метро, он тут же нажимает кнопку экстренного вызова машиниста, а иной раз и стоп-кран на себя тянет. В троллейбусе берет микрофон и начинает вместо водителя остановки объявлять. Но всё это, как правило, сходит юмористу с рук. Найдет уважительную причину, извинится, ну и ладно.

Вот входит он, к примеру, утром к себе в офис. Коллег по работе еще нет. Включает свет, кондиционер, запускает компьютер, активирует принтер, врубает одновременно телевизор, радио и CD-плейер. Тостер поджаривает хлебцы, блендер делает молочный коктейль. Ничего, казалось бы, необычного. Шумновато немного, и только. Но то же самое происходит, когда этот любитель электроприборов приходит в гости или оказывается в общественных местах.

Кому это понравится, скажем, в холле гостиницы, в здании банка или в фойе кинотеатра? Но люди – от растерянности или из вежливости – обычно делают вид, что ничего не замечают. Дескать, всё нормально, всё в порядке вещей.

А какой же это порядок? Робот-пылесос, как ошалелый, носится по залу приемов, врезаясь в тонкие шпильки роскошных дам и начищенные туфли их галантных кавалеров. Нет, ничего такого особенного! Подумаешь – в кабинете врача вдруг начинает верещать кофемолка, фыркает кофеварка, беснуется чайник, а из туалета доносится истошный рев аппарата для сушки рук. Всё нормально, конечно! Это мой друг так развлекается. Но людям сказать об этом человеку как-то неудобно, вот и терпят.

Или приглашают приятеля на званый ужин. А он по пути из ванной, где уже включенные им фен, ирригатор и электробритва жужжат чудовищным «трио», прошмыгнет на кухню, запустит между делом стиральную машину, повернет ручку духового шкафа, заведет будильник, включит микроволновку и паровой утюг… Хозяйка не знает, куда бросаться, за что хвататься, а он, как ни в чем не бывало: «Может быть, я мог бы чем-нибудь помочь?»

Был с моим приятелем один раз курьезный случай, он сам мне рассказывал. Направили его как-то раз в командировку в Японию. Дело зимой было. День прошел в бесконечных встречах, и хотя кое-где, обуреваемый страстью к электроприборам, затейник наш экспериментировал с неизвестными ему кнопочками, японцы в ответ на неожиданно отрывающиеся ящики и внезапно раздающийся вой пожарной сирены лишь мило улыбались.

И вот наступил вечер. Ужин хотя и устроили в традиционном ресторане, но туалет в нем был оснащен по последнему слову техники. Не туалет, а пульт управления космической станцией! Естественно, стоило только одному из членов делегации (несложно догадаться, кому именно) оккупировать это помещение, как началось настоящее светопреставление. Надо ли объяснять, что не перепробовать все клавиши на пульте и возможные сочетания различных манипуляций мой приятель просто не мог, это было выше его сил. В результате не прошло и пяти минут, как «умный унитаз» окончательно свихнулся, весь затрясся, струи воды начали фонтанировать изо всех отверстий, завыла сигнализация. Еле утихомирили. Пришлось вызывать компьютерного мастера по сантехническому оборудованию.

Когда в уборной наконец воцарились мир и покой, хозяева и гости, поджав под себя ноги, расположились на татами. Угощение было неописуемым: изысканная японская кухня, постоянные смены блюд, икэбана в цветочных вазах, официантки в ярких кимоно. Причем сопровождалось застолье такими обильными возлияниями, что под конец сидевшие в позе лотоса лежали в лежку, а лежавших выносили и запихивали в машины. Друг мой «удар держал» хорошо, и, прощаясь с организаторами банкета, от такси отказался. Мол, дойду до гостиницы пешком, заодно прогуляюсь, подышу морозным воздухом, чтобы хмель выветрился.

Идет он, значит, по ночному Токио. Улицы опустели, огни в окнах погасли, город уже видит десятый сон. Но нет! То здесь, то там светятся витрины мелких лавчонок, в конторах еще копошатся служащие компаний. Смотрит любознательный мой знакомец – светится на первом этаже окошко, дверь в офис приоткрыта. Мелькнула тут в нетрезвой его голове мысль – а не заглянуть ли туда, не пообщаться ли с народом, не укрепить ли дружбу и международное сотрудничество? Интересно всё-таки, как японцы живут, как они работают, как у них там всё устроено.

Заходит – в офисе никого. Видимо, засидевшийся на работе трудоголик вышел в соседнее помещение. Зато по всей комнате – пруд пруди разных гаджетов, офисных агрегатов и бытовой техники.

Ну, первым делом решил мой друг согреть себе чаю: японский зеленый чай такой душистый! А на улице-то холодно, замерз. Что ж, вполне законное желание! В холодильнике недоеденная лапша – почему бы не разогреть? Включил вентилятор, чтобы было не так душно, и рефлектор, чтобы было не так зябко. Поменял картридж в освежителе воздуха, из него повалили клубы влажного пара. Видит – кипа использованной бумаги, а у стены шредер стоит. А зачем ему без дела стоять? Пусть работает! Иллюминации побольше нужно. И чтобы музычка играла, пусть даже и японская – вот теперь красота.

Сидит приятель, пьет чай, радуется жизни. Вдруг откуда ни возьмись врывается наряд полиции, а из-за спины командира округлились на него испуганные глаза клерка. «И чего он так всполошился, ментов вызвал? – подумал искатель приключений. – Я же просто на огонек зашел…» «Концерт, – говорит старший, – окончен, просим пройти с нами в отделение!» И хотя изъяснялся этот «японский городовой» не по-русски, всё стало понятно без лишних слов…

Шутника в конце концов, разумеется, отпустили. Инцидент был квалифицирован как «мелкое хулиганство», дело как-то замяли. Но в его историю про любовь к электроприборам никто из японцев, несмотря на старания переводчика, так и не поверил…

И что вы думаете? Бросил мой приятель свои штучки? Как бы не так! На днях, придя под вечер на деловую встречу, он не смог спокойно пройти мимо открытого по чьей-то халатности электрического щитка. «Щелк!» – и весь огромный офисный центр погрузился во тьму…

А от всего этого светло-то как!

Плащ

Плащ у Николая Николаевича был синий. Обычный демисезонный плащ. Предмет верхней одежды, которую носят миллионы мужчин по всему миру – везде, где есть четыре времени года. Не короткий, не длинный, не приталенный, не прямой. Не от «Диора», не от «Армани». Не «Хьюго Босс», не «Бенеттон». Но достаточно элегантный, красивый плащ, может быть даже фирмы «Виндзор». А с другой стороны – ничем особо не примечательный. Словом, обычный плащ.

Мы были с послом на встрече с политологами. За ужином в каком-то уютном китайском ресторанчике, за долгими разговорами о политике засиделись допоздна. Тепло распрощались и разошлись, по одному или маленькими группами удаляясь в дождливую осень.

Вернулись в посольство уже часам к одиннадцати, даже может быть ближе к половине двенадцатого. Несмотря на мелкую морось, у ворот навытяжку стояли бдительные китайские часовые – молодые военнослужащие. На их плечи были накинуты прозрачные дождевики. Еще бы – погодка, прямо скажем, так себе.

В окнах служебного здания горел свет, но, кроме дежурных, там уже никого не было. Тем не менее вместо того, чтобы ехать в резиденцию, Николай Николаевич попросил водителя подрулить к входу в посольство. Ценные мысли китайских собеседников, прозвучавшие в этот вечер за столом, необходимо было сразу положить на бумагу, пока всё еще свежо в памяти. Надо сказать, что в нашем ремесле это привычное дело.

Подходим с послом к его кабинету. Николай Николаевич механически засовывает руку в карман плаща, шарит в нем в поисках ключа от двери… Что за ерунда? Ключа нет. Проверяет другие карманы и с удивлением обнаруживает там чужие вещи.

– Слушай, по-моему, это не мой плащ…

– Как не ваш? – опешил я. – Как такое может быть? И цвет синий, и размер…

– А так – не мой, и всё тут, – настаивал посол. – Видимо, мой плащ надел кто-то из гостей, а я схватил с вешалки его «макинтош», с виду точно такой же.

– Ну дела… И он сейчас тоже в недоумении шарит по карманам… Надо, Николай Николаевич, вашего «двойника» каким-то образом вычислить и разыскать!

Легко сказать – разыскать. На ужине присутствовало человек двенадцать, не меньше. Полного списка у меня не было. Первая мысль – позвонить секретарю вице-президента Академии общественных наук Чжэн Бицзяня, который затеял эту встречу. Но на дворе почти полночь, и застать его в офисе было совершеннейшей утопией. (Да, чуть не забыл напомнить: мобильных телефонов тогда не было.)

И вот стоим мы с Николаем Николаевичем вдвоем в полутемном коридоре, перед запертой дверью его кабинета. Дурацкая ситуация.

В этот момент на столе секретаря посла зазвонил телефон. Я снимаю трубку – дежурный дипломат:

– Тут какой-то китайский гражданин у ворот посольства стоит, просит вызвать посла. Говорит, по срочному делу.

Мы с послом переглянулись. Не произнеся ни слова, Николай Николаевич решительно двинулся на выход. Я – за ним.

Всё, что случилось дальше, происходило без единого слова, как в немом кино. Подойдя к воротам, мы увидели за ними человека в синем плаще. К воротам его не пускали китайские солдатики – не положено! Николай Николаевич сделал в видеокамеру знак дежурному, и калитка открылась. Подойдя к китайскому коллеге, посол с улыбкой протянул ему руку.

Дальше – больше. Не обращая внимания на моросящий дождь, оба джентльмена начали синхронно раздеваться. Китайские охранники взирали на эту сцену с нескрываемым изумлением. Стянув с себя плащи, мужчины обменялись ими, надели плащи на себя, молча обняли друг друга, развернулись и отправились каждый в свою сторону…

С тех пор, как не стало Николая Николаевича, прошло двадцать лет. Но история с переодеванием не закончилась.

Дело было зимой, перед самым Новым годом. Вернувшись в Москву из очередной загранкомандировки, я решил навестить его вдову – Людмилу Ивановну. Мы душевно посидели, помянули Николая Николаевича, моего дорогого начальника и наставника, говорили обо всём на свете и никак не могли наговориться. Наконец я всё-таки сказал, что пора и честь знать, и собрался было откланяться.

Беру с вешалки полушубок, а Людмила Ивановна тут и говорит:

– На улице вон мороз какой трескучий, а вы в несерьезном тулупчике. Нет, я вас в таком виде не отпущу.

– Ну что вы, Людмила Ивановна, – возражаю я, – вполне достойный тулупчик, теплый, удобный.

– Нет-нет, даже и не думайте. Надевайте-ка дубленку Николая Николаевича, она уже который год в шкафу висит, пылится. Он ее почти не носил.

Как я ни отказывался, как ни отпирался, хозяйка ни в какую: не отпущу без дубленки, и делу конец. Минут десять препирались. Ну что мне оставалось делать?

Не скрою, приятно было увидеть столько лет спустя знакомую мне вещь. Взглянул я на эту дубленочку, и нахлынули воспоминания. Натянул я эту дубленочку – а она на мне сидит, как влитая, и согревает мне душу. Короче, пришлось сдаться. Поблагодарил Людмилу Ивановну десять раз, расцеловался с ней и ушел.

Бреду я из гостей по Старому Арбату в неожиданной обновке, а сам почему-то про плащ вспоминаю. Вот ведь как история повторяется, теперь уже со мной. Только не плащ ее главный герой, а дубленка.

Бреду я и думаю: кто же был тот китаец – хозяин синего плаща? Одному Богу ведомо… Где он теперь? Жив ли? И какую роль случай с плащом сыграл в его жизни? Наверное, никакой.

А в моей – сыграл. Хотя я вообще был всего лишь свидетелем. Свидетелем того, как известный советский посол и безымянный китайский политолог однажды в дождливую полночь посреди спящей пекинской улицы обменялись синими плащами и обнялись, как братья.

Морская королева

– Вчера ночью проснулся, и мне показалось, что за занавеской мелькнуло белое привидение…

– Вот и со мной такое тоже недавно было!

Так ответит на ваше откровение любой индонезиец. Даже не сомневайтесь. А если сомневаетесь – сами можете проверить.

Индонезийцы – народ ужасно суеверный. Вера в духов пропитала всё существо их мировосприятия, и ни историческая волна индуизма, на несколько столетий накрывшая собой малайский мир, ни длительное влияние пришедших из Индокитая буддийских традиций, ни главенствующие ныне каноны ислама, ни современные научные знания так и не смогли вытравить это свойство из души жителей Зондского архипелага. Люди с языческой наивностью верят в существование параллельных миров, в призраки, привидения, бестелесные субстанции, якобы обитающие рядом с нами, в переселение душ. Почудившееся выдают за увиденное. С готовностью принимают за чистую монету все эти россказни про оборотней и домовых, про месть невинно убиенных и про помощь добрых потусторонних сил.

Живя в прекрасной стране Десяти Тысяч Островов, про себя я не раз посмеивался над легковерием милых и незатейливых аборигенов, не уставая удивляться богатству разыгравшейся у них на этой почве фантазии. Посмеивался и иронизировал, пока сам однажды не утонул в бурных водах Индийского океана и не оказался в гостях у Морской Королевы.

А дело было так. Индийский океан славится своим крутым нравом. На южном побережье Явы почти всегда штормит, огромные волны с грохотом захлестывают на обманчиво-дружелюбные песчаные пляжи. Купаться в таком море очень опасно, тем более что вдоль побережья проходит сильное течение, способное унести в пучину любого, даже самого хорошего пловца. До сих пор здесь рассказывают историю про бедного болгарского дипломата, который пренебрег предостережениями и горько поплатился за это.

Стоит ли говорить, что местные жители связывают эти «шалости» грозного океана со злой волей мира мертвых. Легенда гласит, что давным-давно у яванского султана была единственная дочь – писаная красавица и умница. Звали принцессу Ньяй Лоро Кидул, и она как никто другой подходила на роль будущей правительницы султаната. Но закон требовал, чтобы после смерти султана престол занял наследник мужского пола. Султан взял себе новую жену, и ко всеобщей радости у них появился первенец. Однако властолюбивая мачеха, опасаясь, что принцесса будет всё же претендовать на трон, уговорила отца изгнать дочь из дворца. Не найдя другого способа обосновать свое нелегкое решение, он договорился с колдуньей, что та напустит на Ньяй Лоро Кидул порчу. И вот в одно злосчастное утро нежная кожа девушки вдруг покрылась струпьями, став похожей не то на змеиную шкуру, не то на чешую рыбы. Принцесса в отчаянии бежала из дворца, бросилась в океан и превратилась в Королеву Южного Моря.

В разных вариантах ученые обнаруживают эту легенду в исторических хрониках многих древних царств, существовавших на Яве в разные времена, – Матарама, Джокьякарты, Суракарты, Паджаджарана. В деталях народные предания разнятся и даже противоречат друг другу, но все они сходятся в одном: душа Королевы не знает покоя и требует всё новых и новых жертв.

Из века в век люди пытаются ублажить ненасытную морскую русалку. Приписывая ей любовь к зеленому цвету, яванцы стараются не появляться у берега океана в одежде этих тонов. В честь Королевы слагают стихи и поют песни. А в знаменитой гостинице «Самудра Бич», что стоит на краю отвесного утеса в городке Пелабухан Рату, номер 308 навсегда зарезервирован. За кем? Не поверите. За Ньяй Лоро Кидул. Вы не сможете поселиться в нем ни за какие деньги. Каждый день горничная убирает эту драпированную зеленым шелком комнату, поправляет постель, на которую никто никогда не ложился, стирает пыль с картины знаменитого индонезийского художника Басуки Абдуллы, на которой изображена прекрасная и несчастная дочь яванского султана. Но отсутствие постояльца никого не смущает: считается, что комната не пустует. Там живет призрак могущественной Морской Королевы.

Мы отдыхали в небольшом отеле «Оушн куин резорт», который держал один долговязый австралиец. Отель этот не был отелем в привычном понимании. Он представлял собой примыкающий к пляжу большой участок земли, на котором располагались административный корпус и несколько одноэтажных вилл – каждая с уютной верандой, зеленой лужайкой и каменным мангалом. Особняки были сгруппированы вокруг бассейна с чистейшей голубой водой, так что все они дорожками были связаны с центром общественной жизни и в то же время находились поодаль от нее. Уединение виллам обеспечивали заросли бананов и пальм, склонявшиеся своими разлапистыми листьями прямо к решетчатым ставням.

Обслуживающий персонал помимо дворников, садовников и техников включал в себя штат «помощников» – приписанных к виллам молодых индонезийцев, в обязанности которых входила уборка помещений, покупка продуктов на деревенском рынке, приготовление пищи и выполнение различных поручений постояльцев. Наш помощник Пак Рамли обладал удивительным качеством – незаметно появляться и снова исчезать, оставляя нам, как в сказке, чисто убранные комнаты, заправленные кровати и источающие невероятные ароматы аппетитные кушанья.

Единственным, что могло омрачить райскую атмосферу расслабленного отдыха, была погода. Небо в этот сезон частенько затягивали синюшные тучи, напоминавшие огромные гематомы на теле мироздания, и то и дело принимался идти однообразный и безрадостный дождь. Но этот день был замечательным – благодатно-жарким и каким-то золотым от обилия солнечного света. В своих новых ярко-зеленых плавках, после хорошей утренней зарядки и приятного семейного завтрака на веранде я чувствовал необычайный прилив сил и желание найти им должное применение. Выйдя на морской берег, мы расположились внутри покрытого сухими пальмовыми листьями бунгало – эти легкие строения на невысоких сваях торчали вдоль всего пляжа для удобства отдыхающих. Жена расположилась с книжкой в шезлонге, а дочка вывалила на песок свои многочисленные игрушки, формочки, лопатки и ведерки и развернула масштабное строительство.

Волны не показались мне устрашающими, и я решил попробовать заплыть как можно дальше, чтобы потом, одержав победу над природой, оседлать силу прибоя и на гребне накатывающих на берег валов героем вернуться на сушу. Но всё обернулось иначе. Я быстро выбился из сил и стал тонуть.

Тонуть оказалось страшно и противно. И очень больно. Но сначала пришел страх. Он подступил к вискам как бы невзначай, в виде осторожного предупреждения об опасности, но когда надежда выплыть стала угасать, страх мгновенно вырос до чудовищных размеров и заполнил собой всё. Ужас осознания близкого конца парализующим шоком травмировал мозг и обесточил тело, когда я понял, что захлебываюсь и не могу вдохнуть воздух. Спазм в груди – еще больший ужас от невозможности сопротивляться. В отчаянии обессилевшие руки и ноги помимо моей воли судорожно и беспомощно забились в последней попытке выкарабкаться из-под тяжелых, как камень, волн. Но всё было бесполезно. Нос, рот, легкие моментально наполнились густой соленой массой. А дальше всё свершилось само собой. Органы дыхания перестали дышать, органы чувств – чувствовать. Нестерпимая боль отлегла, паника угасла. Стало тихо. Я утонул.

Прошло время. Сколько времени – я не знаю. Может быть часы, а может – минуты. Всё вообще теперь было как-то странно. Я медленно и спокойно двигался под водой, как заправский аквалангист. Но что-то меня смущало. Понял, что – отсутствие маски и трубки. Я посмотрел на свои руки и, к огромному изумлению, не увидел их. Попробовал разогнуть локти, поднести к лицу кисти, пошевелить пальцами. Непривычное ощущение: верхние конечности показались мне какими-то чересчур короткими и малоподвижными. Еще одна попытка развести руки в стороны, потянуться – ничего не выходит. Плечи и предплечья будто бы туго спеленали и надели на них резиновые ласты. И с ногами то же самое – что за чертовщина? «Да это же плавники», – дошло вдруг до меня. И в этот самый момент как обухом по голове: я дышу! Плыву под водой, но дыхание не задерживаю, а дышу свободно. И мне хорошо!

– Ты стал рыбой, – услышал я приветливый голос в ушах, которых у меня уже не было. Голос, а точнее сигнал – ведь это были не слова, не звуки, а скорее ультразвуковая волна – исходил неизвестно откуда. Но непривычная вибрация не просто улавливалась и воспринималась мной, а наполняла собой мою голову четким и ясным невербальным смыслом. Я всё понимал без слов.

– Другого способа не было, – с добрым сожалением телеграфировал все тот же источник. – Но жить можно и таким.

И тут я увидел рядом с собой обворожительный лик земной девушки, ласкающей меня своим черным бездонным взглядом. Она была везде и нигде. Казалось, вот она, в пределах одного гребка плавником, но приблизиться к ней, коснуться ее было невозможно. Ее утонченные черты кто-то словно распластал, растворил в окружающей толще воды, и теперь эти глаза, брови, губы мерно и плавно, как в замедленном кино, колебались и покачивались, переливаясь в пробивавшихся сверху лучах света. На земле такой красоты я не встречал никогда. Ньяй Лоро Кидул, Морская Королева – ну конечно, это была она…

К полудню солнце стало палить всё безжалостнее. Не дождавшись меня, жена с дочкой решили, что я пошел прогуляться вдоль берега и приду позже. Собрав пляжные принадлежности, они поспешили в кондиционированную прохладу виллы, где заботливый Пак Рамли уже вовсю хлопотал по хозяйству. С рынка он, как мы и просили, принес полиэтиленовый пакет омаров, лангустов, королевских креветок и целого живого сома – все свежего улова. Морские деликатесы на гриле у нас были запланированы на ужин, и поэтому трепыхающуюся в целлофане живность индонезиец выпустил в ванну, предусмотрительно наполнив ее холодной водой. Очутившись в своей стихии, креветки с явным облегчением засеменили по дну и разбежались в разные стороны. Рыбина же, наоборот, от соприкосновения с пресной водой пришла в крайнее возбуждение, стала яростно бить хвостом и плавниками, силясь выпрыгнуть из импровизированного аквариума. Но борта ванной были слишком высоки. Пак Рамли занавесил ванну пластиковой шторкой, иначе весь пол стараниями разбушевавшегося сома был бы забрызган водой. Убедившись в том, что до ужина дары моря никуда из своего плена не сбегут, он закрыл за собой дверь и неслышно, как он всегда это делал, удалился.

На обед были плоды манго и папайя. Насытиться, кстати, вполне можно и фруктами, да и есть в такую жару совсем не хочется. В связи с чем к ребенку мать по этому поводу особенно и не приставала – девочка слегка подкрепилась, и ладно. Каждый занимался своим делом, поджидая загулявшегося отца семейства.

– Мама, с этой рыбой что-то не так, – взволнованно сказала дочка, выскочив из ванной. Она хотела поиграть с усатым сомом, но не тут-то было.

– Неужели она заговорила с тобой человеческим голосом? – с улыбкой подколола мама.

– Нет, но у нее какие-то необыкновенные глаза. Я их уже где-то видела…

– Не выдумывай, дорогая моя фантазерка. Иди лучше посмотри, как Пак Рамли разводит на лужайке огонь. Скоро придет папа, и будем жарить креветки.

Стало смеркаться. В тропиках темнеет рано и быстро: без четверти шесть еще совсем светло, а пятнадцать минут спустя вокруг не видно ни зги. Жена не находила себе места. Она была вся на нервах: беспрестанно курила и пристально вглядывалась в непроглядную темноту. Нервозность передавалась дочери – глаза у нее были на мокром месте. Они уже собирались было идти в администрацию и поднимать на ноги спасательную службу, когда я как ни в чем не бывало вышел из ванной комнаты, на ходу вытираясь большим пляжным полотенцем. Домашние, увидев меня, остолбенели.

– Ну, как дела? Ужин готов? – спросил я, заворачивая свое скользкое тело в легкий домашний халат. – Может быть, сделаем в дополнение к креветкам салат из свежих овощей?

– Но у нас еще есть рис и рыба… – не оправившись от ступора, с трудом выдавила из себя жена.

– Рыбы сегодня не будет, – сказал я и вышел на лужайку. Там Пак Рамли уже ловко вращал над стальной решеткой шампуры с нанизанными на них мясистыми омарами и лангустами.

Картинки с выставки

А чудеса всё-таки случаются! Без них, наверное, и жизни бы никакой не было. Или была бы, но не такая, а скучная, пресная, загрунтованная серой краской обыденности. Ведь многое так нескладно устроено в этом мире, то и дело идет наперекосяк, как-то не задается с самого начала, что если бы не чудо, то всё. А тут…

Задумали мы как-то провести в Джакарте, где служил я в ту пору советником-посланником российского посольства, выставку наших современных художников. За дело взялся Владимир Николаевич Анисимов – талантливый живописец и энтузиаст, влюбленный в Азию. Человек в высшей степени интересный, большой мастер, искренняя душа и прекрасный рассказчик, он всегда был верным союзником нашей дипломатии в продвижении отечественного изобразительного искусства за рубежом. Всё время в творческих экспедициях, в постоянном поиске, в доброжелательном общении с десятками коллег-художников – от Египта, Афганистана и Индии до Юго-Восточной Азии и Китая.

Любят Владимира Николаевича на Востоке. Да и как его не любить! Исполненный увлеченностью лучистый взгляд, красивая борода, длинные волосы, собранные на затылке в стильный хвост, элегантный черный костюм с бабочкой, изысканные манеры…

Организация выставки – огромный труд. Сагитировать художников, переправить картины, найти спонсоров, всё спланировать, обо всём договориться. Долго рассказывать, да и ни к чему.

И вот, наконец, все хлопоты позади. Настал день открытия вернисажа. Придумали броское название – «Русская коллекция». Место выбрали – лучше не придумаешь: Национальную художественную галерею, что расположена в самом центре индонезийской столицы.

До начала остается час. Но атмосферы праздника и одухотворенности, которой полагается поселиться в душе у каждого причастного к такому мероприятию, нет как нет. Она была подпорчена, стоило мне только заглянуть в Галерею. А хотел-то всего лишь проверить, всё ли в порядке.

Началось с мелочей. Решили, что супруга Президента Индонезии Ани Бамбанг Юдойоно – а она согласилась быть на открытии выставки главной гостьей – будет перерезать ленточку. Так, дескать, полагается. Мы запаслись роскошной шелковой лентой нежно-розового цвета, накрутили на ней пышных бантов. Приобрели для такого дела задорого специальные ножницы – большие, красивые, их тоже облагородили какими-то завитушками.

Стали доставать «реквизит». Тут кому-то пришло в голову попробовать ножницы в деле. Светлая оказалась мысль – а ножницы-то не режут! Бумагу режут, картон – пожалуйста, даже ткань плотную – нет проблем. А шелк – ну ни в какую. Проскальзывают, и всё тут. Что ты будешь делать! Все сразу забегали, засуетились. А где взять другие ножницы? На душе заскребли кошки.

Обратил я свой взор в другую сторону. Хозяева водрузили на пандус перед входом в Галерею массивную кафедру из сандалового дерева, украшенную витиеватой резьбой. Предполагалось, что на кафедру будут подниматься по очереди выступающие и с нее вещать. Кафедру оградили золотыми шнурами навроде аксельбантов на военном мундире и убрали гирляндами орхидей. Для ораторов поставили стакан с водой. Положили салфетки, чтобы вытирать пот. Приладили удобный пюпитр для «шпаргалки». Протестировали микрофон – всё работает, не фонит, децибелы в самый раз, всем будет хорошо слышно. Красота!

Вдруг сообразили – а переводчик-то где будет стоять? В кафедру он уже не поместится, да и мыслимо ли это, чтобы кто-то влезал в одну кафедру с супругой Президента? Пусть переводчик стоит рядом и говорит в отдельный микрофон. Микрофон быстро отыскался – вот удача! Подсоединили его к колонкам, врубили. «Раз-раз», – раздался было в усилителе несмелый голос. Тут всё как задребезжит, запищит, аж уши заложило. Оборудование тотчас же отключили, потом снова включили, но микрофоны уже перестали работать. Оба.

Налетела толпа электриков, стали они над микрофонами колдовать, друг другу что-то с умным видом советовать. Но по виду технарей было ясно: что делать, никто толком не знает.

Тем временем напротив парадной лестницы, ведущей к главному входу в Галерею, мои ребята расставили стулья. К спинкам скотчем ровненько прикрепили заранее заготовленные таблички с именами почетных гостей – большие, во весь лист А4, чтобы никто ничего не перепутал. Но тут приехали люди из протокола Президента, и выяснилось, что у них совершенно другие списки. Нашу рассадку срочно стали сдирать, оставляя обрывки бумаги валяться на земле или клочьями свисать с обезображенных стульев. Поднявшийся откуда ни возьмись ветер разметал плоды нашего труда по газону, который сразу же превратился в подобие помойки. Картина напоминала разбомбленный летний театр после налета вражеской авиации.

Голова шла кругом, и я воздел очи к небу – Господи, ну за что мне такое наказание? Посмотрел я на небо и ужаснулся: на нем стремительно собирались грозовые тучи. Дожди в тропиках – дело обычное, но на дворе был сухой сезон, и день для проведения церемонии открытия выставки мы тщательно подбирали, в том числе и с учетом прогноза погоды. Ведь мероприятие планировалось проводить на открытом воздухе. А синоптики уверяли, что вечер этого дня будет ясным и относительно прохладным.

От ощущения надвигающейся грозы – в прямом и переносном смысле этого слова – мне стало нехорошо, от безысходности под ложечкой засосало. Тогда я решил утешить себя инспекцией залов Галереи, которые наши с индонезийцами вот уже несколько дней, как мне докладывали, старательно приводили в порядок. Я был знаком с концепцией выставки, видел план ее размещения и знал, что он великолепен, как и сами картины, которые организаторы и авторы привезли из Москвы. Знал, что это будет маленькая сенсация в культурной жизни Джакарты и большое событие в российско-индонезийских гуманитарных связях. И поэтому смело двинулся к парадному крыльцу.

Отворив двери, я увидел такую картину. На пороге стоял Владимир Николаевич. На нем был запачканный краской фартук, какие в старые времена надевали для работы обувщики или каменщики. В руках он держал молоток и гвозди. Длинные волосы выбивались из-под резинки, стягивавшей их в некогда аккуратный хвост. Борода была слегка всклокочена.

За спиной Владимира Николаевича глазам моим открылась следующая панорама. Возле абсолютно голых стен одинокими жирафами ютились бамбуковые стремянки. На полу в беспорядке громоздились картины, чистые холсты, рамы и подрамники. По залу туда-сюда сновали люди: кто-то что-то красил, кто-то что-то прибивал, одни сорили, другие убирали. Казалось, что российские художники еще наносили на свои полотна последние мазки, а индонезийские рабочие только что получили задание их развесить.

– Сейчас всё будет готово, – скороговоркой заверил Владимир Николаевич и скрылся в глубине зала.

Сказать, что увиденное произвело на меня сильное впечатление, – значит ничего не сказать. Я понял, что это конец. Покачиваясь на неверных ногах, я вышел из галереи.

Не в силах больше лицезреть этот хаос, я предложил жене прогуляться по улице – дескать, проветримся, успокоимся, скоротаем время до начала вернисажа. Хотя в этот момент я с обреченностью узника лондонского Тауэра осознавал, что никакого вернисажа не будет. А что будет? «Будь что будет!» – подумал я, почти теряя сознание…

В означенный час начали съезжаться гости. Смирившись с судьбой и краснея от стыда за предстоящий позор, я вернулся к Национальной галерее. Жена поддерживала меня под руку, не давая упасть. Мы встали у края ковровой дорожки, чтобы приветствовать приглашенных. В сторону места действия я старался не смотреть.

Гостей было много – высокопоставленные индонезийские чиновники, военные, дипломатический корпус, деятели искусств, крупные бизнесмены, русисты, соотечественники. Прибыл министр иностранных дел с супругой, приехал посол США, в прошлом работавший в Москве. Все расселись, причем всем почему-то хватило места в импровизированном амфитеатре из стульев, на каждом из которых важную персону ждала маленькая карточка с его или ее именем.

Вот на вылизанную до блеска зеленую лужайку с достоинством вкатился кортеж первой леди, сопровождаемый эскортом мотоциклистов. Из лимузина показалась госпожа Юдойоно – утонченно-красивая дама в длинном национальном платье из пурпурно-фиолетового батика. Я преподнес ей букет роз.

Вечер выдался на редкость спокойным и нежарким. Тучу сдуло куда-то к Яванскому морю, ветер стих.

На правах временного поверенного в делах Российской Федерации в Республике Индонезия я взобрался на трибуну и сказал несколько приветственных слов, которые были тепло встречены аудиторией. Хорошо выступила супруга Президента. Стоявший неподалеку с отдельным микрофоном переводчик перевел ее речь на английский язык. С удивлением для себя я заметил, что техника работала как-то подозрительно исправно, а доносившийся из динамиков звук был глубоким и приятным.

Госпожа Юдойоно торжественно и, что странно, поразительно легко простыми канцелярскими ножницами перерезала ленточку, натянутую перед входом в галерею. Всех пригласили в зал. Остановившись на мгновение перед всё еще закрытыми дверями, я загадочно посмотрел на свою сгоравшую от нетерпения царственную спутницу, а сам тем временем мысленно перекрестился. Двери распахнулись.

Зал сиял мягким изумрудным блеском. Он исходил от гигантских отрезов зеленого атласа, которым были задрапированы стены. Софиты светили в потолок, не ослепляя гостей. Они волшебным образом расширяли пространство, окутывая помещение флером таинственности и предвкушения – предчувствия общения с прекрасным искусством, ожидания чего-то необычно-экзотического. Сквозь душный воздух тропиков на нас эффектным контрапунктом смотрели леденящие крепким морозцем зимние пейзажи с заснеженными полями, златоглавыми церквями и уютными деревеньками.

На пороге стоял Владимир Николаевич, до невозможности изящный в своем облегающем фраке, накрахмаленной манишке и черной бабочке. На устах его была обезоруживающая улыбка, без слов предупреждавшая супругу Президента и ее свиту: готовьтесь, господа, это будет триумф!

Так оно и вышло. А чудеса-то всё-таки случаются!

Чулочные изделия

С момента упаковки на трикотажной фабрике правый и левый носки совершают свой жизненный путь вместе. Парой. Этакими братьями-близнецами или сестрами-двойняшками. В едином комплекте. Что, собственно, неудивительно – для двух пяток необходимы два носка.

Все эти чулки и подследники, гольфы и джурабы, гамаши и гетры… Им чуждо одиночество, им противна сама мысль о том, что можно существовать индивидуально.

Даже приступив к исполнению своих непосредственных обязанностей, носки всё равно остаются в непосредственной близости друг от друга, образно говоря, на расстоянии вытянутой… ноги. Идут по жизни «нога об ногу». Они привыкли быть одной командой. Они всё время рядом. Даже разлученные левой и правой ступнями хозяина, даже скрытые от своего собрата-соседа ботинками или брюками, они всё равно чувствуют присутствие друг друга. Между ними образуется неразрывная связь.

И теперь представьте себе, какой стресс испытывают носки, отрываясь один от другого. Особенно когда они оказываются в страшном барабане стиральной машины. Или на беспощадной веревке для сушки белья.

Но вот и стирка позади, и сушка окончена. Все носки перепутаны, разрознены. Задача в том, чтобы восстановить их родственные узы: семьи должны воссоединиться. Иногда сделать это бывает ой как непросто!

Одно дело – миниатюрные детские носочки. От стирки они садятся и становятся почти кукольными, игрушечными, будто пинетки для младенца. Находить их среди постиранных вещей и соединять в пары – одно удовольствие.

Или женские носки. Часто лаконичные, укороченные, чтобы обнажить утонченность дамской лодыжки или подчеркнуть изящество узкой девчачьей голени. Они, как правило, имеют пеструю цветовую гамму, с красивым рисунком либо какого-нибудь нежного окраса – розовые, кипенно-белые, светло-голубые…

С мужскими сложнее. Они же в основном черные, вот в чем беда. Как тут сразу разберешь, где чья пара? Хотя у разных марок – свои особенности. И вот начинается мучительный процесс идентификации: состав, фасон, длина, выработка. На некоторых проступает орнамент, иногда сбоку вышит логотип компании-производителя. Я, например, люблю носки фирмы «Hush Puppies», на которых значатся буквы «HP». Это упрощает дело, когда надо навести в хаосе постиранных носков элементарный порядок. А есть ведь и безымянные…

Зато как носки, должно быть, радуются, когда снова оказываются вместе! Ложатся ровно, выстилаются телами, прижимаются друг к другу щеками, с нескрываемым удовольствием сливаются воедино, как влюбленные. Может быть, левый – это он, а правый – она (она всегда права!). Идиллия!

В иных домах принято два носка сворачивать в клубок, натягивая один на другой, и это им, носкам, тоже приятно. Тот, который верхний, бережно обволакивает свою «половинку», сгребает в охапку, прижимает к себе, как если бы он ее обнимал, и так кайфуют они в ящике платяного шкафа день и ночь. Пока дырка на пятке не разлучит их.

Но трагедия может произойти и до срока. Надо ли говорить, что случится с носком, если его неизменный партнер вдруг где-то затеряется?

Бывает такое и с людьми.

Высокогорье любви: дорога то вверх, то вниз

Некрасивые люди

Некрасивые люди стоят в центре зала.

Вот девчонка в очках, книжку к сердцу прижала.

Всё в веснушках лицо, и белесы ресницы,

А глаза ищут принца, что ночью ей снится.

Вот спускается парень, отнюдь не красивый,

С длинной шеей худющей, почти страусиной,

В старомодном плащишке, помятом изрядно,

С эскалатора машет своей ненаглядной.

Ненаглядной своей он отчаянно машет,

Повторяя слова, что сейчас ей он скажет,

И девчонка его, ну совсем не принцесса,

Расцветает фиалкой средь зимнего леса.

Он бежит по ступенькам, толкая сограждан,

Извиняясь смешно при касании каждом,

И она кавалеру на шею бросается,

И смеются они, далеко не красавцы.

И стояли они в центре людного зала,

Он ее обнимал, и она вся сияла,

И на парня с такою любовью глядела,

Что не видел красивее в жизни людей я.

* * *

«Участок пожарный…»

Участок пожарный.

Скучает фонарный

Столб.

Бутылка пустеет.

Убог, не застелен

Стол.

Закончилась нежность.

Осталась лишь внешность.

Стоп.

По высшим расценкам.

До дна. На процентов

Сто.

Когда-то иною

И величиною

С дом

Была наша близость.

А ныне – лишь бриза

Стон.

Был ласку таящим

Отдельно стоящий

Стог.

Но в черные реки

Ручей нашей неги

Стек.

Ушла легкокрылость,

И сердце закрылось

С той

Поры, когда сами

Любви мы сказали:

«Стой!»

Чтоб не было тошно,

И выть не истошно

Чтоб,

Печаль заслоняя,

Рука наклоняет

Штоф.

Для счастья потерян,

Я все-таки верю,

Что

Камнями усеян,

В Небесном музее

Роман наш поселен —

Уверен на все я

Сто.

«Любовь, вопреки расхожему мнению…»

Любовь, вопреки расхожему мнению,

Собой представляет, между прочим,

В районе солнечного сплетения

Маленький теплый пушистый комочек.

А есть любовь, как безумное буйство,

Желанье страшнее страшилок ада.

А есть похожая на стадное чувство —

Жажда создать двухголовое стадо.

Их сотни видов – от боли до нежности.

Одну нужно ждать, а другую – искать.

И лишь по пренатальной безмятежности

Есть в каждой из них неземная тоска.

Вот весточку голубь приносит в клюве,

Вот снова на мысли себя я ловлю:

Если пишет мне, значит – любит.

Если хочу к ней, значит – люблю.

«Реактивный лайнер Солнце…»

Реактивный лайнер Солнце

Вновь заходит на посадку —

Крыл размах, загара бронза,

Горделивая осанка…

Недоступным нам резоном

Гасит рампу Ночь-диспетчер.

Где-то там за горизонтом

Лайнер Солнце спит беспечно…

Ночь пройдет, и непременно

Жаркой плотью всех желаний,

Самкой-птицей здоровенной

Взмоет в небо Солнце-лайнер…

«Я делаю шаг…»

Я делаю шаг.

Я чувствую звук.

Я пробую лед.

Я трогаю наст.

Я выдержу такт.

Я вычерчу круг.

Я выучу счет.

Я верую в нас.

И всё это – так, без особой надежды,

Без цели, без плана, без явной причины.

Ведь сколько надеждою душу ни тешь ты,

Всё будет иначе – хоть плачь, хоть кричи, но

Я знаю ответ.

Я слышу шаги.

Я путаю час.

Я кутаюсь в тень.

Я праздную свет.

Я славлю стихи.

Я счастлив сейчас.

Я верую в день.

Глаза засияют, душа просветлеет,

Исчезнут морщинки, фигуры сутулость.

Я сделаю мир для тебя веселее —

Лишь только затем, чтобы ты улыбнулась.

Переписка по интернету

Как этот мир несправедлив!

Нам с ним не справиться, не сладить,

Не стлать постель, волос не гладить,

Не стыть в секундах от петли,

Не злить судьбу, весну не звать,

Не спеть, не спать, не сметь без спросу,

Не свить гнезда, и жизни прозу

В красивый стих не срифмовать.

Не слечь на дно, не всплыть со дна,

Не слыть адептами нудизма,

А только слать друг другу письма

У мониторного окна.

Грустная песенка с 18-й страницы

В детстве я занимался музыкой. По классу фортепиано. Музыкальная школа располагалась в обычном жилом доме – деревянном, трехэтажном, построенном еще во времена царя Гороха и потому порядком обветшалом. Она занимала несколько квартир на первом этаже.

Обстановка в школе была затрапезная. Старые заляпанные обои, облезлые батареи, покоробившийся и протертый местами до дыр линолеум, колченогие стулья. Но в каждом классе там стояли элегантные и величавые, как одетые во фраки седые профессора прошлых эпох, черные инструменты – пианино и рояли. И каждый раз, когда я входил в «музыкалку», даже еще раньше, в подъезде, меня обдавала волна неповторимого запаха, который от них исходил. Мне казалось, что это так пахла музыка.

Учительницу мою звали Галина Петровна. Очень строгая была женщина, спуску мне не давала.

На занятиях шла беспощадная муштра. Меня пытались построить, вышколить, выдрессировать, натаскать на клавиши, как служебную овчарку. Слово «аккорд» в устах требовательного педагога было больше похоже на команду «Апорт!». Происходило настоящее истязание нервов, избиение пальцев, бомбардировка барабанных перепонок.

Атмосфера в классе, куда меня влек божественный запах музыки, царила совсем не богемная. Скорее батальная. Вымученные музыкальные фразы в моем исполнении всегда выходили не так, как надо. Всегда! Стоило мне только попытаться что-то сыграть, как я тут же оказывался в нокдауне, на полу ринга. То я пропускал, словно «прямой правой» в голову, наказание за совершенную ошибку, то получал, как «боковой» в ухо, малоприятную тираду в назидание на будущее. Вставать после такого потрясения и находить в себе силы продолжать музицировать я со временем как-то научился. А вот любить музыку в минуты экзекуции удавалось не всегда.

По окончании уроков (о, этот желанный миг!) борьба со мной продолжалась на страницах дневника. В него Галина Петровна подробнейшим образом вписывала всё, что она обо мне думала. Дневник пестрел вензелями отвратительных оценок, позорными хвостами «минусов» и междометиями с восклицательными знаками. Но когда расправа перетекала на бумагу, это было уже не так страшно. Я, кстати, за эту науку Галине Петровне очень благодарен. До сих пор твердо помню, что нет такого выражения – «играть досюда». Нужно говорить – «исполнять до сих пор».

Только какое отношение всё это имеет к музыке – самому, может быть, прекрасному, что существует на свете? Я убежден, что при всей огромной важности заученных нот и «правильных пальцев» не в них притаился светлый дух Эвтерпы – Музы лирической поэзии и музыки. Эвтерпа, кстати, по-древнегречески значит «увеселяющая». Случайно ли, что русскому уху в этом имени слышится что-то от глагола «терпеть»?

С музыкой, как стало мне ясно впоследствии, неразрывно связано нечто гораздо более важное, чем техника игры – внутреннее устройство человека. Как-то раз, рассеянно листая тот самый архивный дневник по музыке и перебирая в памяти тяжелые камушки своего ученического прошлого, я наткнулся на запись в графе «домашнее задание», которая показалась мне странной. «Грустная песенка на 18-й стр.». Я, конечно, уже давно забыл, что это за произведение и кто его автор. Но от самого названия повеяло вдруг чем-то необыкновенно близким. Непонятное начало проясняться, становиться понятным. Вдруг подтвердилась одна смутная догадка, над которой я долго ломал голову.

Всю жизнь мы играем, в сущности, одну и ту же мелодию, подслушанную когда-то в детстве. Играем по-разному – кто хорошо, кто неважно, невпопад; кто по нотам, а кто – подбирая по слуху. Есть среди нас заядлые любители «форте», в то время как кто-то предпочитает «пьяно»: так они и живут, их музыка едва слышна. У этого сплошной мажор, а тот не вылезает из минора.

Давят басы контроктавы, ластится фальцет верхних клавиш… Ты упрямо повторяешь одни и те же музыкальные композиции, но играешь так, что заслушаешься; а я всё время пытаюсь сочинить новые «вариации на тему», да только получается из рук вон плохо. Но мелодия у каждого всегда одна. Если не мелодия, то тема. Или хотя бы общая тональность, музыкальный рисунок. Ритм, темп, настрой.

То, что мы делаем здесь и там, тогда и теперь, казалось бы, и сравнивать-то нельзя. Человек в разных обстоятельствах бывает разным. А некоторые настолько многогранны и многолики, что про них говорят: «Человек-оркестр!» И всё же где-то в глубине фона, между нотных строчек, в проблесках лейтмотива внимательному слушателю всё же несложно уловить ту самую сквозную линию жизни. Например, «Грустную песенку с 18-й страницы».

Я сделал еще одно маленькое открытие. Одну и ту же «пьесу» играют одновременно довольно много «музыкантов». Ты джазмен, и я джазмен. Или оба мы – поклонники бардовской песни. Иногда мы бываем настолько «консонантны» друг другу, что сами этому удивляемся, привыкшие к шквалу диссонансов нашей растрепанной жизни. «Как хорошо сказал! Ну надо же! Прямо-таки читает мои мысли…» Каждый порознь и в то же время все вместе любим спектакли и рассказы Гришковца. Обожаем за искренность и лиричность Митяева и Трофима. Перечитываем классиков, услышавших и передавших нам некие вечные истины и нестареющие образы. В Третьяковке подолгу стоим возле страшного репинского шедевра «Иван Васильевич и сын его Иван»: у непоправимого – безумный взгляд, не дай Бог такое пережить. С трудом сдерживаем безотчетные слезы под градом звуков «Реквиема» Моцарта, которому за них можно простить всё что угодно.

Стоп! Заговорился. Мы – о ком это я? Конечно же, не обо всех, а только о родственных душах. О тех, кто пронес через годы, не расплескав, и тайно лелеет свою «Грустную песенку на 18-й странице»…

Люди, живущие в одной тональности, каким-то образом находят в этом мире себе подобных. Видимо, благодаря наличию слуха. Но у них, у подобных, могут быть свои музыкальные оттенки. Гармонии не получается даже между сородичами. И вот, представьте себе, встречаются иногда сущности, созвучные, как две печальные, но прекрасные терции в соседних октавах.

Расскажу вам историю. Они встретились на концерте любимого артиста. В антракте. В фойе, слишком ярко освещенном для такого романтического вечера. В шуме расщебетавшихся после часового молчания зрителей. У стены с кушетками, на которой висели чьи-то фотографии.

Встретились ну совершенно случайно. Почему-то не прошли мимо. Задели друг за дружку – не то глазами, не то душами. И не нашли в себе сил не остановиться.

Их взгляды осторожно соприкоснулись. От неловкости мышцам лица стало смешно. Губы улыбнулись. В ушах зазвучала музыка. Головы поняли, что сердца не ошиблись адресом. Ноги робко направились туда, куда их позвали чувства. Колени подогнулись, заставив присесть на кушетку. Голоса произнесли первые слова.

Он:

Тьмою здесь всё занавешено,

И тишина, как на дне.

Ваше величество, Женщина!

Как Вы решились ко мне?

Она:

Я – твоя свобода,

Я – твоя звезда,

На устах горячих

Чистая вода.

Он:

Ты промелькнула и исчезла в вышине —

Звезда любви в прекрасном сне.

Исчезла ты, но я успел тебе сказать,

Что путь ты озарила мне…

Она:

Я тебе сияю

Из-за серых туч,

Не теряй из виду

Мой певучий луч!

Он:

Песни у людей разные,

А моя одна на века.

Звездочка моя ясная,

Как ты от меня далека!

Она:

Я – твоя удача,

Я – судьба твоя.

Все, что ты успеешь в жизни —

Это я! Это я!

Что бы ни случилось,

Позови меня!

Я с тобою буду

И средь бела дня.

Он:

И теплые, теплые звезды

Летят по холодным мирам.

И поздно, так жалко, что поздно

Они открываются нам.

Она:

Я с тобою рядом,

Где меня и нет.

Не теряй из виду

Мой жемчужный свет…

Он:

О, моя дорогая, моя несравненная Леди!

Ледокол мой буксует во льдах, выбиваясь из сил.

Золотая подружка моя из созвездия Лебедь,

Не забудь – упади, обнадежь, догадайся, спаси!

Она:

Мне жребий выпал бесталанный,

И я над ним три года бьюсь.

Меня не бойся, мой желанный!

Я и сама тебя боюсь…

Он:

Не рассказывай ни о чем из прошлого,

Мы оставим его в покое.

Ты такая сейчас хорошая,

Я хочу тебя знать такою!

Она:

За невлюбленными людьми

Любовь идет, как привиденье,

В глазах любви, в словах любви

Сквозит улыбка Возрожденья!

И даже легче, может быть,

С такой улыбкой негасимой

Быть нелюбимой, но любить,

Чем не любить, но быть любимой.

Он:

Здесь, в сияньи ламп,

Нас судьба свела.

А до этих пор

Где же ты была?

Разве ты прийти

Раньше не могла?

Где же ты была?

Ну где же ты была?

Она:

Я, словно бабочка к огню,

Стремилась так неумолимо

В любовь, прекрасную страну,

Где назовут меня любимой!

Он:

Пусть я твоего имени не знал,

Но тебя я звал, днем и ночью звал,

И опять меня обступала мгла.

Где же ты была?

Ну где же ты была?

Она:

Придумай такое мне имя, мой милый,

Какого никто на земле не знал,

Чтоб именем этим ни один на свете

Свою любимую не называл!

Он:

Сколько дней потеряно!

Их вернуть нельзя, их вернуть нельзя.

Падала листва, и метель мела.

Где же ты была?

Она:

За это можно все отдать!

И до того я в это верю,

Что трудно мне тебя не ждать

Весь день, не отходя от двери.

За это можно все отдать!

Он:

И вот так бесконечно давно

Я кружусь и кружусь

Над Москвой.

Я как будто снимаю кино

Про случайную встречу с тобой.

Она:

Ты – мое дыхание, утро мое раннее.

Ты – и солнце жгучее, и дожди.

Всю себя измучаю, стану самой лучшею.

По такому случаю ты подожди.

Он:

Я никогда тебя не видел, никогда!

И лишь тогда, когда найдешься,

На желтой улице пустой

Тебя узнаю без труда,

И ты, меня увидев в небе, улыбнешься.

Она:

Мы знали, мы его найдем,

Наш дом сверкающий, волшебный дом,

В котором кружится земля,

А с нею реки и поля,

А с нею горы и моря,

Он:

И ты, и я,

И ты, и я.

Она:

И ты, и я!

Он:

Любви прозрачная рука

Однажды так сжимает сердце,

Что розовеют облака,

И слышно пенье в каждой дверце.

Она:

Настанет день, и мы поймем без лишних слов,

Что новый мир открыли мы,

Где на земле живет любовь

Среди забот и суеты.

Так любишь ты…

Он:

Так любишь ты…

Она:

Так любим мы…

Сколько прошло времени, неизвестно. Но дали третий звонок. Началось второе отделение творческого вечера, и всех попросили обратно в зал. Они затерялись в толпе и вернулись на свои места, но после концерта, конечно же, нашли друг друга. Их приютил маленький театральный буфет.

Она:

Я буду всегда с тобой,

Воздухом и водой,

Даже где нет тебя,

Буду всегда с тобой,

Не опуская глаз,

Не пророняя слов,

Словно во мне твое

Сердце.

Он:

Я склонюсь над твоими коленями,

Обниму их с неистовой силою,

И слезами, и стихотвореньями

Обожгу тебя, добрую, милую.

Она:

Спасибо Вам – и сердцем, и рукой —

За то, что Вы, меня не зная сами,

Так любите.

За мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

За наши негулянья под луной,

За солнце не у нас над головами…

Он:

Ты даже не знаешь, как ты прекрасна,

Как ты прекрасна, как ты прекрасна!

И даже быть рядом с тобой опасно,

С тобой опасно, с тобой опасно.

Ведь может от счастья поехать крыша.

Я словно ослеп, я других не вижу.

Одно лишь я знаю, одно мне ясно,

Что ты прекрасна!

Она:

А хочешь, я выучусь шить,

А может быть вышивать?

А хочешь, я выучусь жить?

И будем мы жить-поживать.

Он:

Единственная моя!

Светом озаренная!

Светлая моя!

Зачем мне теперь заря?

Звезды падают в моря,

И, срывая якоря,

Прочь летит душа моя.

Она:

Уедем отсюда прочь,

Оставим здесь свою тень.

И ночь у нас будет ночь,

А день у нас будет день.

Он:

Я такой, как ты, не встречу никогда,

Никогда, никогда.

Увезут меня куда-то поезда,

Поезда, поезда…

Она:

Трясясь в прокуренном вагоне,

Он стал бездомным и смиренным,

Трясясь в прокуренном вагоне,

Он полуплакал, полуспал,

Когда состав на скользком склоне,

Вдруг изогнулся страшным креном,

Когда состав на скользком склоне

От рельс колеса оторвал.

Он:

Нечеловеческая сила,

В одной давильне всех калеча,

Нечеловеческая сила,

Земное сбросила с земли.

И никого не защитила

Вдали обещанная встреча,

И никого не защитила

Рука, зовущая вдали.

Она:

Пока жива, с тобой я буду —

Душа и кровь нераздвоимы,

Пока жива, с тобой я буду —

Любовь и смерть всегда вдвоем.

Ты понесешь с собой, любимый,

Ты понесешь с собой повсюду,

Ты понесешь с собой повсюду

Родную землю, милый дом.

Он:

Но если я безвестно кану —

Короткий свет луча дневного, —

Но если я безвестно кану

За звездный пояс, млечный дым?

Она:

Я за тебя молиться стану,

Чтоб не забыл пути земного,

Я за тебя молиться стану,

Чтоб ты вернулся невредим.

Он:

С любимыми не расставайтесь,

С любимыми не расставайтесь,

С любимыми не расставайтесь,

Всей кровью прорастайте в них!

Она:

И каждый раз навек прощайтесь,

И каждый раз навек прощайтесь,

И каждый раз навек прощайтесь,

Когда уходите на миг.

Он:

Ты меня на рассвете разбудишь,

Проводить необутая выйдешь,

Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь.

Она:

Возьми меня, возлюбленный, с собой,

Я буду тебе парусом в дороге,

Я буду сердцем бури предвещать…

Он:

Сядешь тихо у огня,

Скажешь: «Ты прости меня!»

Только промолчу в ответ,

Словно и ответа нет.

В том не моя вина,

В том, что у Любви наши имена,

В том, что у Любви слова твои, руки твои,

И твои глаза,

У моей Любви

На щеке слеза,

У моей Любви прощальный бал

В сумерках зал…

Она:

Послушайте!

Он:

Я здесь, синьора!

Она:

О, что за муку я терплю!

Вы едете?

Он:

Я Вас люблю!

Она:

Я только жертва приговора…

Он:

Какой приказ у Вас найдется

В последний миг?

Она:

Как ноет грудь!

Он:

Я уезжаю в дальний путь,

Но сердце с Вами остается.

Она:

Вы плачете?

Он:

Нет, что-то в глаз

Попало мне и больно гложет.

Она:

Мои страдания, быть может?

Он:

Я рад похитить их у Вас.

В буфете погасили свет. Театр закрывался. Они увидели, что сидят в безлюдном зальчике за угловым столиком одни. И этот их странный разговор из минорных трезвучий вступает сейчас в заключительную коду.

Через минуту они уже стояли на ступеньках опустевшего театра. Маэстро Небесный дирижер, миленький, ну дай, пожалуйста, еще несколько реприз, потяни время, подожди с последним взмахом своей дирижерской палочки. Она творит волшебство, но разит насквозь. Она дарит блаженство, но остра, как игла, вводящая смертельную дозу!

Он:

Не говорите мне «Прощай!».

Я это слово ненавижу,

Я Вас нисколько не обижу,

Руки коснувшись невзначай.

Не говорите мне «Прощай!».

Скажите только, что согласны

Сказать одно лишь слово «Здравствуй!».

Ведь это мой последний шанс!

Она:

Святая наука: услышать друг друга,

Сквозь годы, на все времена.

Две вечных подруги – любовь и разлука

Поделятся с нами сполна.

Он:

Не исчезай

Из жизни моей.

Не исчезай невзначай или сгоряча.

Есть тысяча ламп,

И у каждой есть тысяча свеч,

Но мне нужна

Твоя свеча.

Она:

В нас вовек

Не исчезнет наш звездный час!

Он:

Самолет,

Где летим мы с тобой вдвоем.

Мы летим, мы летим…

Она:

Мы летим,

Пристегнувшись одним ремнем,

Вне времен.

Он:

И как огонь, чуть просвечивает

Твоя ладонь.

Она:

Твоя ладонь.

Он:

Не исчезай

Из жизни моей.

Не исчезай, даже если подступит край.

Ведь всё равно,

Даже если исчезну сам,

Я исчезнуть тебе не дам.

Не исчезай!

Она:

За расставаньем будет встреча,

Не забывай меня, любимый!

За расставаньем будет встреча,

Вернемся оба – я и ты.

Он:

Дует ветер, дует месяц, дует два,

Дует год,

Только боль он не залечит, эта боль

Не пройдет.

Но хоть где одному на красивой земле

Столько лет

Мне без Вас жить не стоит!

Она:

И в этом вся моя печаль,

Что я, как прежде, верю в чудо.

И в этом вся моя печаль,

Что никогда другой не буду.

Я из разлуки кругосветной

Всегда спешу на твой причал.

Тебя люблю я беззаветно,

И в этом вся моя печаль…

Он:

Дорогая моя женщина!

Нам не выжить друг без друга.

То, что мы судьбой повенчаны,

Знаем мы наверняка.

Дорогая моя женщина!

Наша новая разлука

Обещает быть недолгой,

Хоть дорога далека.

Она:

А знаешь, всё еще будет:

Теплый ветер с моря подует,

И весну еще наколдует,

Память перелистает,

И встретиться нас заставит,

И встретиться нас заставит,

И еще меня на рассвете

Губы твои разбудят.

Он:

Все поезда, все корабли

Летят в одном семейном круге.

Они сообщники любви,

Ее покорнейшие слуги.

Дрожь всех дождей,

Пыль всех дорог,

Соль всех морей,

Боль всех разлук —

Вот ее кольца!

Кольца прозрачных рук,

Крыльев прозрачных свет

И звук.

«Как сладко снова полюбить…»

Как сладко снова полюбить

И разрешить в себя влюбиться,

Последним светом ослепить

И юным светом засветиться,

Вновь стать желанным, возжелать,

С ума сойти от вожделенья,

И с нетерпеньем ожидать,

И тратить жизнь без сожаленья.

Как страшно снова полюбить

И разрешить в себя влюбиться,

На те же грабли наступить,

На том же месте оступиться,

На муки двух людей обречь,

И слышать, как беда стучится,

И не надеяться сберечь,

И знать, что в будущем случится…

Утиль-любовь

Состарившуюся любовь сдают в специальный пункт приема вторсырья и направляют на утилизацию. Добро не должно пропадать! Из хорошей в прошлом любви могут получиться добротные вещи, которые еще в состоянии послужить, пригодиться для чего-либо.

В процессе рециклирования утиль-любви происходит ее размягчение, расщепление, растворение, расставание с признаками деградации и возвращение к исходным параметрам. То же, кстати, характерно для макулатуры, которая, развариваясь в больших котлах, превращается в однородную целлюлозную массу. Переплавка металлолома не оставляет и следа от прежних ржавых железок, а горячая стеклянная масса уже мало чем напоминает былые бутылочные формы. Так и тут.

После соответствующей переработки вторичной любви выходят вполне пригодные для дела продукты: двое прекрасных (каждый сам по себе), еще совсем не старых людей, подросшие дети, накопленные материальные ресурсы, вагон жизненного опыта, бесконечные истории о минувшем (смешные – для публики, грустные – для личного потребления) и т. д. Такое вот безотходное производство.

Повторное использование состарившейся любви должно радовать не только «зеленых». Это «ноу-хау» общечеловеческого значения. За ним будущее.

Правда, еще не всё идет гладко. Чего пока не удается добиться при утилизации отработанного любовного материала, так это получения на выходе точно такого же неподдельного и, видимо, не поддающегося технологическому моделированию счастья, как то, которое улетучилось из любви, как из человека с годами улетучивается молодость.

Скажите, ну что плохого в том, что состарившаяся любовь сдается в утиль? Ведь согласитесь: как неприятно смотреть на сильно поношенную вещь, когда помнишь, какой «конфеткой» она была в день покупки!

Любви, как женщине, просто не к лицу ни один возраст, кроме юности. Поэтому не жалейте состарившуюся любовь. Туды ее, в утиль.

Образ красоты

Когда, устав, тревожно засыпаю

У краешка зловещей пустоты,

На черный бархат блестки просыпая,

Глаза рисуют образ красоты.

То женского бедра изгиб изящный,

То орхидеи нежные цветы,

То утренний покой природы спящей,

То личика любимого черты.

В кромешной тьме встают картины эти,

Врачуя нервы и даря мечты.

И, засыпая, я иду на свет их,

Счастливый, что мой образ – это ты.

Жили они долго и счастливо

«У меня сжалось сердце, как будто в этот самый миг я понял: вот оно, наконец, пришло, но слишком поздно.»

Ромен Гари

«Дальше ваш билет недействителен»

И жили они долго и счастливо, и умерли в один день…

* * *

– Ну и что ты, моя хорошая, будешь со мной делать? Смотреть, как покрывается старческими морщинами мое лицо? Как обвисают щеки? Любоваться на мою лысеющую башку? Целоваться со мной, каждый раз опасаясь, как бы не выпала вставная челюсть?

– Не надо так говорить… Ведь я же люблю тебя! Разве всё остальное имеет значение?

– Господи, как наивна молодость! А разве нет? Когда это «остальное» начнет вытравлять из тебя любовь, как пестициды – вредных насекомых. А ты будешь сначала гнать от себя эти мысли, потом бороться с отвращением, надеясь, что это побочный, но неизбежный негатив семейной жизни. Потом притворяться – из жалости ко мне, к себе и к прекрасной любви, которая должна была жить вечно, но куда-то вдруг подевалась. Каждый день ты будешь морщиться от гнусного запаха моего разрушающегося организма, улыбаясь, чтобы скрыть переполняющую тебя растерянность. Разрываться между чувством долга и смутным осознанием конца. Поражаться несуразности происходящего: эта немощная оболочка – как она непохожа на того идеального мужчину, красавца и умницу, которого так хотелось.

– Этого не будет никогда! Я люблю тебя, и хочу быть с тобой, и буду хотеть этого, что бы с нами ни случилось. Ты нужен мне, нужен – не из-за внешнего лоска и не ради твоих должностей, званий и славы. Просто потому, что это ты! И какое мне дело, старый ты или молодой? Да я и не дам тебе состариться, я вселю в тебя молодость, и всё. И попробуй мне это запретить!

– Ты рассуждаешь, как ребенок. Впрочем, откуда тебе может быть известно, что это такое? Когда будет тянуть в шумную веселую компанию, а мне будет нужен только покой, строгая диета и инъекции с пилюлями по часам. Ты захочешь танцевать, а партнер по танго передвигается только на костылях. Когда твое тело будет просить любви, а мое не сможет настроить инструмент страсти на нужную тональность. И ты полюбишь – непреднамеренно, помимо своей воли – полюбишь другого. И будешь утаивать это чувство от себя, а потом устанешь бороться с естеством, и вы вместе будете скрываться, чтобы я не узнал вашей преступной тайны.

– Прекрати молоть ерунду!

– Это не ерунда. Просто ты еще об этом не задумываешься.

– Я не хочу об этом думать! Я хочу быть счастливой с тобой.

– И я очень хочу, очень хочу, чтобы ты была счастливой. Но иногда, радость моя, чувствам не мешает дать в советчики капельку разума, чтобы понять, что у тебя впереди целая жизнь. Огромная, разноцветная, наполненная.

– И она принадлежит нам, только нам двоим.

– Пусть она принадлежит одной тебе. Прими, любимая, от меня этот скромный подарок.

– Ты всё шутишь…

– Отнюдь нет. На этот раз я на полном серьезе. Ты должна уйти от меня. Ради себя, ради меня. Ты должна уйти, слышишь? Ну что мне сделать, чтобы ты ушла? Ну как ты не можешь понять, что я занят, что у меня нет на тебя времени? Что ты мне мешаешь?

– Я не буду тебе мешать. Как раз наоборот – я буду тебе помогать. Я и есть твое вдохновение!

– Послушай, давай поговорим спокойно. Мы слишком разные люди, у нас разные интересы, несовместимые характеры. Ты психованная, и я не обязан терпеть твои бесконечные истерики. Понимаешь, не обязан!

– Ты противоречишь сам себе. Кто еще недавно говорил, что тебе хорошо со мной? Нам всегда было интересно вместе именно потому, что мы разные. А психую я из-за тебя. Ты – главная причина вечной нервотрепки. Ты! Ну почему у тебя всё так сложно? Почему нельзя предаться простым человеческим радостям и жить в любви, забыв обо всём на свете?

– Мне надо уехать. Я не хотел говорить тебе, но теперь, видимо, придется. Меня направляют на работу в другой город. Это приказ. Я не могу ослушаться. Это моя работа, это для меня очень важно.

– Вранье. А если и так, то я всё брошу и поеду с тобой.

– Куда? Зачем? Ты не хочешь даже выслушать меня. Да, я был не до конца искренен с тобой. Но я скажу тебе всю правду. Я исповедовался. Батюшка сказал, что на мне лежит печать тяжкого греха. Всё, что есть между нами, глубоко греховно, богопротивно. Если не избавиться от этого, страшно подумать, что будет. Даже страшно подумать!

– Чушь! Ты никогда не доверял священникам. С чего это вдруг теперь, сейчас? Чушь! А грех – что грех? А кто безгрешен? Кроме того, грех можно замолить. Искупить. Покаяться вместе. Нет, я не понимаю. При чем тут церковь? Как ты, безбожник, туда попал?

– Я пересмотрел свои взгляды. Я уверовал.

– Врешь!

– Да всё это, конечно же, отговорки. Дело в другом. В этом трудно было признаться… Я понял на днях: у меня, видишь ли, в чем дело… ну… не совсем традиционная ориентация. Короче – нам не быть вдвоем. Всё!

– Перестань юродствовать! Ты можешь хоть раз в жизни говорить серьезно?

– Да, да, хочешь верь, хочешь не верь, но это так. Я решил постричься в монахи. Удалиться в монастырь и посвятить себя Богу. Ну теперь тебе понятно?

– Я не верю ни одному твоему слову!

– Вдобавок я подхватил туберкулез. Я опасен для общества. Для тебя. Как я могу оставаться с тобой после этого?

– Зарази меня, умоляю!

– Всё! Хватит! Я встретил другую женщину. Я потерял от нее голову. Я ухожу к ней. Я тебя больше не люблю. Слышишь? НЕ ЛЮБЛЮ!!!

* * *

И жили они – кто долго, кто недолго, кто счастливо, кто несчастливо, и умерли не в один день, и не в один год, и даже не в один век… И души их не встретились на небесах, так как слишком разминулись в пространстве вечности. И он, мертвец, по-прежнему считал себя правым. А она, покойница, всё никак не могла понять, почему, зачем, ради чего он пожертвовал тогда их любовью. Глупый, он так ничего и не понял. Ведь главное – это то, что я люблю его, а всё остальное не важно…

«Меня не надо понимать…»

«Меня не надо понимать», —

Сказал подвыпивший художник

И мимо церкви, как безбожник,

Сквозь мелкий моросящий дождик

Пошел на водку занимать.

В глуши, без запаха “Climat”,

Он жил давно здесь, как заложник,

Как каторжанин, как острожник,

Без школы основоположник

И иноходец без клейма.

И оценить не мог, увы,

Его сосед-односельчанин,

Сколь был автопортрет печален,

Пейзаж – пронзительно-прощален,

Натуры мертвые – живы.

И прихожанин он, и дьяк,

Он славит сам свои шедевры

И воспевает мыслей дебри

И кисти сложные маневры —

Ценитель, критик и судья.

Тебе ж всё кажется, что ты,

Как семь живущих миллиардов,

Что ты – не козырная карта,

Хотя не факт, что Леонардо

Твои б скопировал холсты.

Поверь, что ты неповторим.

Не бойся, если ты не понят,

Что не оценят и не вспомнят.

Представь: нет Индий и Японий!

Забудь про Грецию и Рим!

Поверь, как верит пони-мать,

Для детворы у полустанка

Весь день гарцующая танго,

Что чадо вырастет мустангом…

Тебя не надо понимать.

Дерево

День за днем я превращаюсь в дерево. Руки и ноги покрываются грубой коростой. Пальцы становятся какими-то крючковатыми, почти закостенелыми, ступни – кряжистыми. На спине от сутулости образуется узловатый горб вроде сплетения сросшихся ветвей. Из-под кожи вязкой смолой капля по капле вытекает мое содержимое. Голос больше походит на скрип, раздающийся из чрева массивного туловища-ствола.

Как старый вяз, я раздался вширь. Тело кряхтит, грудь сжимает одышка. По ночам, словно растревоженный непогодой бурелом, всё мое существо громко храпит. Затекают, деревенея, конечности, и эта немота не дает ни разогнуться и расслабиться, ни напрячься и показать силу.

Я врастаю корнями всё глубже в почву, делаюсь приземистым и коренастым. От этого я стою прочнее, и меня труднее свалить. Но со ствола и веток кусками отслаивается трухлявая кора, а молодые побеги отказываются пробиваться наружу. По моим венам не бегут больше животворные весенние соки.

Вместо упоительного аромата клейких почек улавливается только сдавленный запах подгнивающей сырости. Розовые акварели смущенного румянца на щеках сменила болотистая плесень.

Поредела шевелюра, облетела листва волос, ломких и сухих. От бурь лицо сделалось бурым, солнце подкоптило его, покрыв несмываемым коричнево-землистым загаром.

На лбу неприглядной бородавкой выросла чага. Какому-то резчику будущих времен этот древесный гриб может даже показаться нерукотворным произведением искусства, а меня он только огорчает. Ну зачем мне этот сморщенный нарост? Ну за что мне такое наказание?

В моих движениях появилась степенная медлительность. Так раскачивается на ветру, словно переминаясь с ноги на ногу, лесной валежник. Раскачивается и ворчит что-то себе под нос.

По моим чреслам беззастенчиво снуют муравьи и жуки-пожарники, оборудуют во мне пещерки, прогрызают потайные ходы. Насекомые уверены в своей полной безнаказанности, и они правы: у меня нет сил защитить себя от их наглого нашествия.

На мои плечи садятся птицы. Птицы точно дети. Дети, сидящие на шее у родителя. Они вьют на мне свои гнезда и откладывают в них яйца. Но мне это не в тягость. Наоборот, мне радостно оттого, что они выбирают меня. Даже если они видят во мне только сцену, чтобы спеть на ней свои серенады солнцу и жизни. Мне хорошо оттого, что они развлекают мой огрубевший слух, шумно рассуждая над самым моим ухом о разных пустяках. Но птицы со мной не особо церемонятся, оставляя на жеваных рукавах и складчатых лацканах моего полосато-дубоватого костюма следы своей активной жизнедеятельности.

Я больше не зеленею, скорее чернею. И чернота моя заполняет трещины и дупла, забираясь, как мне кажется, в самую душу. Немигающим глазом деревянного истукана глядит она изнутри меня на всё, что так весело и беззаботно происходит вокруг – происходит, но уже не касается моих заскорузлых древовидных будней.

Когда-нибудь от меня останется один пень. Но торчать он будет вечно.

Было – не было

То помню всё до мельчайших подробностей, а то совсем ничего не помню. Из своего собственного прошлого.

Бывает так. Беседуешь со старым приятелем о днях минувших. Он тебе: «А помнишь – ходили мы как-то с тем-то туда-то?» Не помню. Или очень смутно, неразборчиво, как в тумане.

А то вдруг всплывает в памяти, возникает перед глазами четкая картина того, как всё было. И не просто «общий план», а с деталями, порой малозначительными или совсем ненужными.

Или запоминается из всего обилия событий и образов не что-то действительно важное, а какая-то сущая чепуха – глупая фраза, детский анекдот, смешной случай, мелкий эпизодишко. Что где было написано, кто как посмотрел, что сказал или сделал.

Вот, например, одного парня, знакомого мне еще с институтской скамьи, я до сих пор вижу не иначе как отплясывающим на столе в нашей студенческой общаге в широченных матросских клешах, причем в крайне нетрезвом состоянии. Сцена, уверяю вас, была наикомичнейшая, народ – тоже, естественно, «выпимши» – хохотал до упада. Так вот, теперь «танцор» наш – солидный, уважаемый человек. Но когда мы изредка встречаемся с ним либо кто-то о нем заговаривает, я не могу сдержать улыбку: дурацкий рефлекс срабатывает «автоматом», выскакивает, как черт из табакерки!

За любым сказанным вслух словом тут же вытягивается шлейф ассоциаций. И у каждого они свои. Так мы и ходим, волоча за спиной длинные хвосты воспоминаний. Говорим одни и те же слова, ведем, казалось бы, осмысленные диалоги, а думаем при этом о разном.

Как часто музыка, вкус пищи или запах духов вспышкой молнии возвращают нас в ситуации, когда эти звуки и ощущения значили нечто большее! Экстаз на рок-концерте, танец с любимой девушкой, напиток, впервые продегустированный в теплой компании… Эх, вот бы провести опрос мужской половины населения страны: что кому грезится, когда нос вдруг улавливает пронесшийся мимо изнывающе-тяжелый аромат «Пуазона»…

А кино? Разве вы никогда не ловили себя на мысли, что милые сердцу старые фильмы мы смакуем еще и оттого, что они волшебным образом перемещают во времена нашего детства, нашей юности, когда вокруг было одно сплошное счастье? Провинциальный городок, кинотеатр «Чайка», сеанс 10.00, художественный фильм «Земля Санникова», суровый Дворжецкий, разухабистый Даль и в десятый-двадцатый-тридцатый раз кряду «Призрачно всё в этом мире бушующем»… А бывают фильмы: вроде бы и смотрел, а о чем – не помню. И смотрел ли?

Каждый по-своему помнит детство. Спрашивал об этом многих. У большинства это – отдельные кадры, обрывки кинопленки, застывшие сцены, нередко, однако, с невероятно живыми фрагментами. Но встречаются и целые короткометражные «видеоролики», когда кусочки жизни воспроизводятся в движении. Мы это на самом деле помним или нам кажется, что так было?

Одно из самых необычных проявлений памяти – состояние «дежа вю». Идешь по улице или что-то делаешь, и вдруг – «стоп»! Как будто это уже было с тобой, и ты знаешь, что случится в следующую секунду. И самое интересное, что именно так и происходит! Или едешь по автотрассе, и в какой-то момент неожиданно охватывает ощущение, что точно так же выглядели дома, деревья, мосты и машины, когда ты мчался совсем по другой дороге много лет назад и за тысячи километров отсюда. То есть что: помним больше, чем может нормальный человек?

С другой стороны – с годами всё чаще испытываешь неуютное чувство, когда рвется ниточка, связывающая тебя с прошлым. Когда исчезают «колышки», к которым она была привязана. Уходят в небытие близкие люди, а жизнь течет без них так, словно они никогда здесь и не жили. Нет уже старых домов, на их месте взошли «посевы» новостроек. Кажется, что это твое прошлое взяли и срыли бульдозером. Наши дети вырастают, меняются, обретают собственное «я». Да так, что невольно удивляешься: неужели этот крутой верзила, дитя своего времени – тот самый смешной карапуз, что когда-то ползал по тебе, искал у тебя защиты, повторял за тобой каждое движение, не мог ни шагу без тебя ступить? Нет, этого не может быть. Это два абсолютно разных человека.

Прошлое обрастает мифами и легендами, которые мы порой сами создаем, стремясь в рассказах приукрасить историю и свою роль в ней. «Короче, полный крах. Я на это говорю: сделайте так и так. Они сделали – и всё сразу встало на свои места». Правда, «фигурант» зачастую начинает «путаться в показаниях». Многого ведь просто не было. Или было, да не совсем так, как значится в «официальной версии». Но в этом неудобно признаваться, даже самим себе. Конечно, в своем прошедшем нам всем очень хотелось бы что-то подправить, подчистить, поменять. Но в тот момент этого не случилось – не было, и всё тут!

Человек – странное существо. Несовершенное и в то же время на редкость цельное. Средоточие материального и бестелесного, которое присутствует в нем наравне с материальным. И прошлое, которое нельзя ни вернуть, ни отыграть назад, ни хотя бы погладить ладонью, тоже входит в его состав. Образует, формирует, обеспечивает жизнедеятельность. Не в меньшей степени, чем сердце, кости, мышцы, печень, кожа, аппендикс (если, конечно, он у нас еще имеется). Тогда выходит, что всё случившееся с человеком остается с ним навсегда, помнит он об этом или нет.

А дырявой памяти нужно только «спасибо» сказать. Она в своей забывчивости мудрее нас. Она нарочно списывает в архив, задвигает в дальние ящички, а то и вовсе выкидывает на помойку никчемные «информационные блоки» и дурные наваждения, уберегая своих двуногих носителей от неминучей погибели. В результате разрыва перегруженного черепно-мозгового «процессора». И пусть ты мучаешься, плутая в ее лабиринтах в поисках того, что то ли было, то ли нет. Так тебе и надо. Но и радуешься всему хорошему, что точно было.

Озорник

По воскресеньям родители приводят в церковь одного озорника – белобрысого мальчишку лет трех с большими карими глазками, в которых светятся хулиганские искорки. Я за ним всё время наблюдаю.

Сначала малыш сидит на скамеечке тихо, но хватает его ненадолго. Вскоре он осваивается и приступает к исследованию огромного зала с гулкими сводами. Юный первооткрыватель осторожно шагает между прихожанами, всё внимательно осматривает. Его интересует каждый закуток, увлекает эхо собственного, пока еще робкого голоса. Мальчик садится возле коробов со свечными огарками и самозабвенно копается в них.

Проходит еще немного времени, и мальчишка начинает баловаться, бегать по храму, задувать свечки и шкодить другими способами. Он ползает по полу или застывает на спине в форме звезды. Должно быть, в этот момент озорник воображает себя ангелочком. Потом он сам достает откуда-то свечки и пытается зажечь их от других свечей или от лампадок. Но дотянуться до высокого канунника не так-то легко. А еще интересно заглянуть за алтарь, да вот беда – здесь обязательно встретится ему на пути кто-то строгий и сделает замечание. Тогда самый верный способ выразить свое отношение к происходящему – это начать тоненько визжать, чтобы перекричать певчих.

Если папа или мама пытаются малыша призвать к порядку, он залезает под лавку. Вытащить его оттуда непросто, а сам он при этом весело смеется. В конце концов шалопая извлекают из его укрытия и под громкий рев выносят из церкви, чтобы он на улице подумал над своим поведением.

* * *

В храм вошел дряхлый старик с палкой. Сгорбленный, худой. Он забыл перекреститься у входа и, с трудом передвигая полусогнутые ноги, прошаркал к «свечному ящику» с аккуратно расставленными на нем предметами культа. На минуту задержался перед иконками, крестиками и брошюрками.

Я стал с интересом разглядывать странного дедушку. Желтоватое лицо его сплошь было покрыто мелкими длинными морщинами. Давно отказавшуюся от бремени волос лысину покрывали темные пигментные пятна. «Лет восемьдесят, не меньше», – подумал я. Наверно, одинокий: впалые щеки старика неопрятно поросли белой щетиной. Одетый кое-как, неухоженный, он вызывал жалость. Только живые карие глаза горели огоньком. Взгляд выдавал напряженную внутреннюю работу, происходившую в этот момент в стариковском мозгу.

На службу дедушка, казалось, не обращал никакого внимания. Постояв немного перед церковными атрибутами, он сгреб целую охапку листочков с надписью «За упокой» и, не заплатив, проследовал к скамеечке у стены. Сидевшие на скамье полная женщина и девочка в платочке уступили ветерану место.

Старику с беспокойным взглядом на месте не сиделось. Сначала он пристраивал свою палку, которая то и дело с гулким стуком падала на пол, заставляя прихожан оборачиваться. Потом долго шарил узловатой рукой по карманам, пока наконец не достал откуда-то из-за пазухи огрызок карандаша и не принялся писать. Я украдкой наблюдал, как листок за листком записочки покрывались именами ушедших, видимо, дорогих деду, но покинувших его людей. Старик писал, всхлипывая, и слезы катились по его высохшему, как каменистая пустыня, лицу и по небритым, как заросли саванны, щекам.

Прошло еще какое-то время. Я отвлекся на «Символ веры». Батюшка прошел по храму с кадилом, и молящиеся сторонились, освобождая ему дорогу. Чадный аромат ладана тянулся следом.

Вскоре движение успокоилось. Певчие чистым многоголосием своим вознесли под своды собора «Святителю отче Николае, моли Бога о нас!». Я машинально стал глазами искать старика и обнаружил его сидящим на полу в углу храма, возле мусорного короба. Дед копался в нем, находя еще пригодные для использования огарки и рассовывая их по карманам. Другие остатки свечей безумец зажигал и густо уставлял ими напольную плитку. Никто не делал ему замечаний, но свечки во избежание пожара стоявшие рядом гасили и складывали обратно в урну. Старичок не возражал.

Когда служба уже подходила к концу, по храму стали разноситься громкие всхлипывания, постепенно превращаясь в безутешные стенания. Откуда раздавались эти звуки, сразу понять было сложно. Но вот люди расступились, и выяснилось, что это рыдал всё тот же неугомонный старик, забившийся под церковную скамейку. Вызволить его оттуда долгое время не удавалось, а сам вылезать он не желал.

Выводили дедушку из церкви под руки, практически несли на руках. Он при этом смеялся нездоровым хохотом. Мы встретились взглядами. Что было в этих глазах, не могу объяснить. Только казалось, что пожилой нарушитель спокойствия был собой очень доволен. Во дворе его уже ждала карета «Скорой помощи».

* * *

Сегодня мой герой вел себя довольно прилично. На этот раз он пришел с двумя игрушечными машинками и всю службу катал их по полу.

Хруст веток

Синь неба – осени примета.

Лес спит. Иду лесной тропой,

А вместо аккомпанемента

Хруст веток под моей стопой.

Лес восхищал своим декором,

Берез приветствовал толпой,

И ветки развеселым хором

Хрустели под моей стопой.

Я вспоминаю, как когда-то

В лесу гуляли мы с тобой,

И хворост дружной канонадой

Взрывался под моей стопой.

Лип кроны, заросли калины

Нам сладко пели про любовь,

И радовал, как треск камина,

Шум веток под моей стопой.

Кольнула под лопаткой робко

Проблема пикою тупой,

И эхом отозвался громко

Крах ветки под моей стопой.

Злой дух неделя за неделей

Выл заунывною трубой.

Я шел куда глаза глядели,

Кромсая хворост под стопой.

А были дни, и риска пули

Свистели над моей судьбой,

И ветки, сломленные бурей,

Лежали под моей стопой.

О, ветерок времен прошедших!

Меня ты свежестью задень!

Иду домой. А лес мне шепчет:

Как просто жизнь прожить за день.

Пусть на тебя весь мир бранится,

Пусть ветры стонут над тобой,

Но есть леса, и в них хранится

Хруст веток под твоей стопой.

Преображение

Я на десять кило похудею,

Лет на десять помолодею

И приму привлекательный вид.

Снова джинсы «слим фит» я надену

И веселым выйду на сцену,

И нигде у меня не болит.

Всех приветствую легким поклоном,

Очарую одеколоном

И тебя замечу в толпе…

Хоть и в возрасте я уж преклонном,

Верю в преображение словом

И даю команду себе.

«Дружище, если ты пишешь песни…»

Дружище, если

Ты пишешь песни,

Ты пишешь басни,

Пусть это пламя,

Тебя не плавя,

В тебе не гаснет.

Пусть не сонаты,

Тогда салаты,

Тогда сонеты,

Но знай цену ты

Любой минуты,

Любой монеты.

Пускай не чудо

Пока этюды

Твоей методы,

Зато в сюжеты

Не по клише ты

Сплетаешь ноты.

Рождают фуги

Не только руки,

Но муки, крики.

Творят сюиты

Сует флюиды

И дух интриги!

Ведь увертюра

Есть авантюра!

Но Комбинатор

Создаст и коду,

Аккорд к аккорду,

Раз сердцу надо.

Раз просит сердце

У старца скерцо,

Не верь ты смерти!

Пусть бьет крещендо

В твоем пещерном

Дивертисменте!

Всю ночь шел дождь

Всю ночь шел дождь.

А утром просветлело.

Мне не спалось.

Ночь съела злость,

А утром отболело

И улеглось.

«В до миноре, в доме новом»

В до миноре, в доме новом

Мы играем в домино.

Значит, всё не так хреново,

Раз в бокалах есть вино!

Вечер минул в до миноре.

Протекли минуты мимо.

Мир как будто канул в море,

Доказав, что всё в нем мнимо.

Исчезая в пелене,

В до-минорной доминанте,

Душ плетем мы мулине,

Расправляем смятость мантий.

Мы собрались погрустить,

Отдохнуть от песен громких,

Чтоб кого-нибудь простить,

Постоять у самой кромки.

И, внемля сквозь темноту,

Как ползет по дому шорох,

Мы научимся в быту

Слышать звуки до мажора.

Туда ли дорога вела?

Туда ли дорога вела?

Если можешь спокойно пройти

Мимо с неба свисающих кружев,

В белых пачках снежинок-подружек,

Проходи, нет проблем, проходи.

Если можешь спокойно пройти

Мимо юной эффектной девицы

И красе ее не удивиться,

Проходи, так и быть, проходи.

Если можешь спокойно пройти

Мимо мам с малышней на коленях

Без улыбки и без умиленья,

Проходи мимо них, проходи.

Если можешь спокойно пройти

Мимо плачущей нищей старушки

И пустой алюминиевой кружки,

Проходи, Бог простит, проходи.

Если можешь спокойно пройти

Мимо свалки вдоль русского леса,

Что потомкам оставим в наследство,

Мне с тобой, видно, не по пути.

Если можешь спокойно пройти

Мимо подлости, низости, злобы,

Уступив сволоте узколобой,

Мне знакомство с тобою претит.

Если смог ты спокойно пройти

Этот путь без огня, без печали,

Если путь не оставил печати

Ни во взгляде твоем, ни в груди,

Хорошо! Честь тебе и хвала!

Только вновь не уйти от вопроса:

Если было в пути всё так просто,

То туда ли дорога вела?

«Если принять за норму…»

Если принять за норму,

Что разлуки длиннее, чем встречи,

Что одни разлуки – надолго,

Другие же – навсегда,

То следует стать покорным,

Прекратить крамольные речи,

Расстаться с тем, что дорого,

И без надежды ждать.

Но если смириться с этим,

То надо принять, как данность,

Что ложь убедительней правды,

А зло – сильнее добра.

И что нам рассказывать детям

Про красоту и гуманность?

И чем залечивать раны?

И с верой во что умирать?

Быть того просто не может,

Что мир подчинен закону,

В основе которого – гнилость,

Предательство, зависть, месть.

Ведь нет ничего дороже,

Чем знать, что всему плохому

Препятствует справедливость,

И верить, что правда есть.

Жабкина спасает музыка

Шура Жабкин попал в переплет. Ушел в самоволку, загулял, а его застукали. Вернее, не его, а его отсутствие. И светил теперь нашему самодеятельному артисту выговорешник. А как партийному Шуре запросто могли влепить и строгача!

С «картошки» в Москву на ночь смывались многие. Под прикрытием верных дружбанов незаметно покидали колхозное поле – и поминай как звали! Или испарялись с рабочего места за транспортерной лентой, где мы перебирали и расфасовывали по мешкам только что собранные клубни. Или умудрялись промахнуться мимо «Пазика», куда гурьбой заваливалась наша дармовая рабочая сила. А там – через рощу, через овраг, через перелесок – к станции, на пригородную электричку. Или к шоссе, чтобы рейсовым автобусом либо, если есть деньги, на попутке добраться до столицы и насладиться ни с чем не сравнимым счастьем запретной свободы. На завтра же, ранним сентябрьским утром, сквозь зябкий туман так же скрытно влиться в ряды временных тружеников села.

Короче, я что хотел сказать? Ходили-то в самоволку многие, а за жабры взяли одного Жабкина. Такая вот непруха!

Вызвал Шуру к себе начальник лагеря Луценко (в институте он работал физруком) и со всей серьезностью залетчику заявляет:

– Есть у тебя, Жабкин, всего один шанс избежать сурового наказания.

– Что надо сделать – всё выполню! Не казните!

– А вот что, – глаз Луца из сурового стал хитрым. – Организуй-ка сегодня в лагере вечер художественной самодеятельности! А то у нас план культмассовой работы горит. Ну а не организуешь – пеняй на себя.

Заходит Шура, понурый такой, в столовую, где народ не менее понуро доедает свою «шрапнель» – исключительно полезную для здоровья перловую кашу. Сам сине-серый от переживаний, как эта самая перловка.

– Ребята, выручайте! Мне это дело в одиночку не осилить…

Один день для подготовки большого концерта – конечно, маловато. Но надо товарища выручать. Жабкина ребята любили: он замечательно пел под гитару, играл в молодежном театре и был, как и подобает творческому человеку, рубахой-парнем и милым раздолбаем.

Что делать? Времени – в обрез. Ресурсов в нашем распоряжении тоже было не густо. Главное, на что мы могли полагаться, – это талант, фантазия и молодость. Неисчерпаемые, как тогда казалось, богатства, которые еще и не стоили ни гроша.

Составили программу, с миру по нитке собрали музыкальные и поэтические номера, сверстали складный сценарий. Нарисовали афишу и вывесили в столовой, оповестили лагерный народ. Мишка Пасенчук притащил на «картошку» маленький телевизор – мы его расположили в углу зала, освещение вырубили, а белый свет пустого экрана направили снизу вверх, отчего помещение наполнилось романтической аурой. Магнитола Славы Славкина, которая каждое утро будила отряд сладкими звуками саундтрека к фильму «Эммануэль», пригодилась для фонограммы и аудиоэффектов. Декорации – минимальные: стулья вместо реквизита, простыни – вместо занавеса…

Зато гитара была настоящая! Шура Жабкин вел конферанс и солировал, мы подпевали. Но и сольными номерами тоже порадовали публику – а зал, к слову сказать, был в тот вечер набит битком. Я исполнил «Государство синих глаз» Александра Дольского, Пашка Малёв – «Ах, телега ты моя» Александра Суханова, Искандер Каландаров – «Музыканта» Константина Никольского, Володя Тарасенко – «Три лодочки» собственного сочинения. Выступали, если я ничего не путаю, Слава Ноздрин, Гоша Караваев и наверняка кто-то еще. Пели, читали стихи, лирическими нотками дотягивались до самых сердечных глубин своих однокашников… Не концерт, а концертище!

Мало того, что сами получили огромное удовольствие, так еще и угроза выговора миновала. Жабкин был спасен. Музыка победила.

Письма

Если письма не будут писаться,

А конверты – конвертоваться,

У меня имеются все основания

Опасаться серьезно за состояние

Нашего шаткого мироздания.

Вот мы получаем конверт, а в конверте

(Хотите верьте, хотите – не верьте)

Лежит какая-то сокровенная тайна,

Автором письма от всех на свете утаена

И одному лишь тебе доставлена.

Взгляд торопливый осмотрит конверт:

Адрес, индекс из ровных черт,

Марка, штемпель, адрес обратный…

Ну вот, наконец! Как же это приятно!

И радость острей многократно.

Конверт открываешь, а там на листочках

Знакомые буквы, запятые и точки.

И екает сердце от милого почерка.

Щекотно и трепетно. Значит вот что

Самая обычная почта!

Бумага сложена вдвое или вчетверо.

Письмо, присланное с юга или с севера,

Сгребло в охапку свое содержание,

И фразы, к груди бумаги прижатые,

Читаешь особенно жадно.

Письмо дорогое с неровными строчками…

Иной раз с ошибочками ненарочными…

В углу закорючка, картинка в начале…

С нажимом написано слово «скучаю»…

Чернила черны печалью.

Мы в мире имейлов – плоском, безликом.

Имейлы легко уничтожить «дилитом».

А письма хранятся. Или сжигаются.

В письмах прощаются. Или же каются.

И часто в любви объясняются.

Через много лет в какой-то коробке

Вы найдете письмо, и движением робким

Из конвертика серого листик достанете,

И в глазах защиплет от теплой памяти,

И себя вы писать заставите.

Творческая удача

Через чувства и переживания приходят мысли. Когда много думаешь о чем-то, трогающем за душу, приходят рифмы, рифмы цепляются друг за друга. Строфы тянут за собой новые размышления, и ты погружаешься во всё это настолько, что уже перестаешь понимать, откуда в тебя вливаются слова – из головы или из сердца. И тут иногда случается чудо: рождаются подлинные откровения, даже открытия, крайне редко – шедевры.

Кто-то скажет: творческая удача. Мне же кажется – кровь из сердечной раны, смешанная с Божьим даром, насыщенная глюкозой опыта и горечью переживаний, но очищенная от примесей плазмаферезом мысли.

Но только ли это? Что есть талант без постоянной работы? Много ли значат чувства без отточенных многолетним трудом средств выражения?

Мне очень нравится древняя китайская притча про тушечницы. Вот, послушайте.

Случилось это в давние времена. Один молодой человек захотел научиться каллиграфии и отправился к известному мастеру, чтобы просить его быть своим наставником. Каллиграф принял его с большим радушием и взял его к себе в ученики.

Проучившись несколько лет, молодой человек однажды решил, что его у учителя ничто не держит, поскольку искусство каллиграфии он уже достаточно освоил. О своем намерении уйти он сообщил учителю. Тот не стал уговаривать его остаться. Вместо этого он вручил ему маленький ящик и сказал на прощание:

– Я не хочу оставлять этот ящик людям. Возьми его, отнеси к горе и закопай у подножия.

Молодой человек взял ящик, распрощался с учителем и отправился в путь. Ящик был невелик, но довольно тяжел. Молодой человек шел и всё время гадал о том, что же могло находиться внутри. Быть может, там спрятаны драгоценности? Любопытство в конце концов пересилило. Он снял с плеча ящик и опустил его на землю. К счастью, тот был запечатан небрежно, и молодой человек легко открыл крышку. И ахнул, потому что это оказался всего-навсего ящик для хранения старых тушечниц. Их там было несколько десятков. Но больше всего его поразило не количество, а то, что в каждой тушечнице зияла большая дыра, протертая насквозь! Вот так работал учитель.

Долго разглядывал их молодой человек, задумчиво перебирая одну за другой. Потом тихо закрыл крышку, взвалил ящик на плечи и решительно направился в обратный путь, к тростниковой хижине своего наставника.

С тех пор он посвятил искусству каллиграфии всего себя, без остатка. Но лишь когда он совсем поседел, ему довелось достичь вершин, и подлинное мастерство, наконец, пришло к нему. [13]

У Максима Горького есть такое высказывание: «Вдохновение – это награда художнику за каждодневный труд». Я бы добавил: «…а также за боль и сострадание».

Любовь сильнее смерти

На город вот-вот опустится тьма,

Как челка густых волос,

И еле видна уж улиц тесьма

Сквозь узкие щелки звезд.

Тесьма оказалась тесна весьма,

Обвила шею и грудь.

Сдавили дыхание мглы кошмар

И глюков ночная жуть.

Удавка страха у кадыка,

Что всё оборвется вдруг.

Подковой легла на ключицы дуга

Петли, замыкающей круг.

Молитву твержу и подкову гну,

Как будто силач-кузнец,

И круг открывает дорогу сну,

Где был счастливый конец,

Где рук обнимающих теплота

И ласковый голос твой:

«Я буду всегда любить тебя так,

Как высшее божество!»

И мрак отступает, и рвет петлю

Несбывшаяся мечта.

Неужто волшебное слово «люблю»

Способно действовать так?

Кораблик по имени «Непотопляемый»

На день рождения я подарил своему маленькому сынишке катер. Красивый, большой, с подвижным рулем, с моторчиком на плоской квадратной батарейке. Он давно о таком мечтал.

На дворе уже стояла глубокая осень, но сыну очень хотелось посмотреть, как плавает его кораблик. И мы пошли на городской пруд его запускать.

На пруду было тихо, немноголюдно. Склонившиеся над водой ивы уже облетели. Ветра практически не было. Царил полный штиль.

Мы открыли верхнюю палубу, установили батарейку, проверили клеммы, выключатель перевели в положение «ВКЛ». Пластмассовый винт под кормой завертелся, как вентилятор. От его дуновения лицу стало еще холоднее. Но главное – всё работает!

Я повернул руль, придав ему такой угол, чтобы катерок делал на глади пруда большие круги. Моторчик зажужжал. Сопровождаемый восторженными глазенками сына, я нагнулся над водой и осторожно опустил кораблик на ее поверхность. Он неторопливо отчалил от берега.

Взявшись за руки, мы радостно наблюдали, как наш катер круг за кругом скользит по воде, то приближаясь к берегу, то удаляясь от него.

Вдруг вдоль щеки прошелестел случайный осенний ветерок, покрыв зеркало пруда едва заметными, словно гусиная кожа, мурашками ряби. Однако этого оказалось достаточно, чтобы легкое суденышко качнулось и зачерпнуло воду. Продолжая нарезать круги, оно стало всё отчетливее крениться на один борт, потом совсем легло на бок и в считаные секунды скрылось из глаз.

Сынишка стоял, остолбенев от случившегося. В первую минуту он не заплакал, сдержался. Он просто отпустил мою руку, повернулся и медленно побрел в сторону дома. Со спины было видно, как дрожали от всхлипываний его худенькие плечи.

Я окликнул сына:

– Не уходи! Мы его сейчас достанем!

Это была спонтанная реакция. Я понимал, какая драма только что разыгралась на глазах у бедного ребенка, который еще несколько минут назад весь сиял от счастья и гордости.

Я разделся. Холод тотчас же пробрал меня, казалось, до самых костей. Плавок у меня с собой, разумеется, не было – какое купание может быть в ноябре? Как был, в трусах, я полез в ледяную воду. Малыш смотрел на меня с ужасом.

– Папа, не надо! Ты тоже утонешь! – закричал он.

– Вот увидишь: всё будет хорошо, – успокоил я его, хотя сам в этот момент не был уверен, удастся ли мне отыскать злополучный катер.

Войдя в обжигающую воду по пояс и ясно осознавая, что обратной дороги нет, я нырнул с головой в направлении того места, где произошло кораблекрушение. Там оказалось довольно глубоко, и дна я достиг не с первого раза. Ноги начало сводить, но я нырял и нырял, обшаривая руками каждый кусочек неприятных на ощупь зарослей озерного ила.

Наконец пальцы наткнулись на что-то твердое и острое. Я быстро схватил затонувший катерок и устремился вверх.

Спасение игрушечного корабля – уже не игрушечное, а более чем реальное – явилось для моего мальчика не меньшим потрясением, чем его гибель. Он прижал мокрый катер к груди и не выпускал его из своих окоченевших ладоней до самого дома.

А я вытерся рубашкой и, предчувствуя воспаление легких, натянул на себя вещи, которые были уже не в состоянии меня согреть. Но сердце переполняла радость. Я обнял сына за плечо, и мы втроем – он, я и кораблик – быстрым шагом пошли обратно.

С тех пор катер еще долго ходил по маршруту от левого края ванны до ее правого края.

* * *

Мой сын вырос, и в его семье тоже родился сын. Как-то раз в награду за хорошее поведение ему был куплен отличный мальчишеский подарок – двухмоторная яхта: навороченная, ярко разукрашенная, с тщательно проработанными деталями такелажа и надпалубных сооружений. Точная копия настоящего роскошного прогулочного катера. Шедевр современного кораблестроения.

Яхта приводилась в движение при помощи дистанционного пульта управления, в который вставлялась целая обойма пальчиковых батареек. Судя по описанию, судно было скоростным и высокоманевренным.

Естественно, у внука моего возникло желание испытать яхту в действии тут же, немедленно, и он стал упрашивать отца поехать с ним на живописное водохранилище, располагавшееся за городом. Но до выходных было еще далеко, и для начала они решили запустить кораблик в фонтане на центральной площади. Дело было осенью, и фонтан уже не работал, но воду еще не слили.

Вечером после работы отец и сын взяли яхту и отправились к фонтану. Как полигон для тестовых испытаний он подходил идеально. Площадь водной поверхности была достаточно большой, вода – спокойной, а округлая форма фонтана позволяла вести яхту по его периметру, как спортивный автомобиль на кольцевых гонках.

Кораблик торжественно спустили на воду. Папа стал осторожно манипулировать то одной, то другой кнопкой пульта. Яхта слушалась беспрекословно: ускоряла и замедляла ход, брала то левее, то правее. Сын тоже опробовал свой подарок, получая нескрываемое удовольствие от того, как судно выполняет его команды. Проходившие мимо останавливались и с восхищением смотрели на этот любопытный аттракцион.

Освоившись с базовыми маневрами, маленький хозяин яхты не смог удержаться от соблазна разогнать ее побыстрее. Он потянул на себя рукоятку, и та понеслась вперед, рассекая килем стоячую воду фонтана. Это было красивое зрелище!

Но вот беда: подняв волну, на очередном вираже посудина наклонилась сильнее положенного и, набрав полный трюм воды, мгновенно пошла ко дну.

Разочарованию мальчика не было предела. Несколько секунд он продолжал стоять, сжимая в ручонках теперь уже бесполезный пульт. Потом пришел в себя и, успокаивая не то папу, не то себя самого, сказал:

– Ничего! Новую яхту купим!

Отец строго посмотрел на сына. Картинки прошлого всплыли у него перед глазами.

– Как это новую? Нет, мы должны спасти эту. Нашу яхту!

С этими словами он снял свитер, рубашку, брюки и на виду у сидящей вокруг фонтана публики перешагнул через парапет. Воды в фонтане было по пояс, и затонувшую яхту вскоре удалось обнаружить и поднять со дна. Правда, и этого непродолжительного купания спасателю-папе хватило, чтобы основательно продрогнуть и заболеть.

* * *

Прошли годы. У меня появился правнук. Пока малыш рос, и от меня, и от моего сына, и от моего внука он наслушался всяких разных семейных историй, ставших в нашем доме хрестоматийными. Были среди них, конечно, и рассказы о катерах с яхтами.

12 августа 2000 года случилась страшная трагедия – в Баренцевом море взорвалась и затонула доблестная подводная лодка «Курск». Погибло 118 моряков-подводников. Весь экипаж в полном составе. Эти ребята словно отдали до конца дань преданности своей нелегкой морской работе.

Страна была в шоке. Люди ходили придавленные этой жуткой новостью, приняв ее как собственную боль. Тягостные репортажи не сходили с экранов телевизоров. Смотрел их и мой правнук.

Спустя некоторое время он написал своему отцу, который тогда находился в командировке в Америке, письмо:

Дорогой папочка! Купи мне, пожалуйста, подводную лодку с электронным управлением. Нужно, чтобы она могла сама опускаться и подниматься. И еще я хочу, чтобы она никогда не утонула.

Просьбу сына отец выполнил. Ведь это очень-очень важно: кораблик не должен утонуть.

Невидимая птица

Позови меня, невидимая птица!

Из листвы своей запутанной окликни!

Вера в сердце робкой птицею ютится —

Неприметная и скромная колибри.

Поворкуй со мной, стеснительная пташка!

Обнадежь призывом с веточки высокой!

На душе моей сейчас настолько тяжко,

Что готов исчезнуть в кроне серой сойкой.

Развлеки меня, беспечная пичужка!

Мне о том напой-напомни, что веселье

Ведь когда-то в прошлом было мне не чуждо,

И сопутствовало часто мне везенье.

Успокой меня ты, пеночка-синичка!

Говори со мной, я отзовусь-отвечу!

Разговаривать по-птичьи непривычно,

Но тебя я понимаю в этот вечер.

Пусть же голос твой звучать не перестанет!

Пусть несет надежду из-под небосвода!

Мы с тобой, пернатый друг, из общей стаи.

Вдруг и я, вспорхнув, порадую кого-то?

«Тяжелая ноша на наших плечах…»

Тяжелая ноша на наших плечах,

Но ты на ногах держись!

Бросать эту ношу нельзя сгоряча,

Поскольку ей имя – жизнь.

Идти некомфортно, но ты не споткнись,

Следи за своей ходьбой.

Лишь стоит упасть, как покатишься вниз

И многих убьешь собой.

Как часто нам кажется – нет больше сил.

Но ты всё равно иди

И гордо багаж на закорках неси,

Себя находя в пути.

Как трудно понять: «Мое бремя легко…»

А что Он имел в виду?

Да сам посмотри: за рекордом рекорд

Теперь берешь на ходу!

Поклажа в занозах вся, плечи трет,

На шее кровавый шрам.

А люди любуются: как он идет,

Взбирается по горам!

Тебе не до смеха, пронзает боль,

Но не исказит лица.

С улыбкой, достойно пройти нам с тобой

Надо путь до конца.

Письмо прадедушке на фронт

Дорогой прадедушка!

Как твои дела? Трудно ли тебе воевать? Где ты сейчас? Не мерзнешь ли? Не болеешь? Высыпаешься ночью? Мне вот утром очень спать хочется. И кушать хочется всё время.

Я думаю, что вы теперь наступаете и гоните проклятых немцев в сторону Берлина. Потому что наша Красная Армия самая сильная. И воюют в ней храбрые солдаты, вот такие, как ты.

Ты главное, прадедушка, ничего не бойся. По радио говорят: «Враг будет разбит, победа будет за нами». Говорят, значит так и будет. Поэтому тебя не убьют, а убьют Гитлера за то, что он напал на нас, и война закончится. Тогда в стране у нас будет много хлеба и разной другой еды, и можно будет не прятаться в подвал от воздушной тревоги.

Я не люблю войну. А мальчишки в нашем классе только про нее и говорят. И еще хотят тайком убежать на фронт бить немцев. А я хотела бы быть санитаркой и помогать в лазарете. И если тебя вдруг ранят в бою, я бы тебя вылечила.

Возвращайся, прадедушка, скорей домой с победой. Я тебя буду очень-очень сильно ждать.

Твоя правнучка.

Тыл, 9 мая 2017 года

Сила боли и сила воли

…Жара на дворе стояла страшная, но остановить ремонт было невозможно. А для него требовались стройматериалы. Доски для изготовления стенного шкафа пришлось тащить на своем горбу. Ноша не то чтобы сверхтяжелая, но неудобная – как ни возьмись за длинную эту связку, она всё время то вбок съезжает, то назад заваливается. То и дело приходилось останавливаться.

Пот лился с меня градом, рубашка промокла насквозь. Еще один «привал», короткая передышка, и вот уже вдали показалась вожделенная дверь прохладного подъезда. Неужели добрался наконец?

Но это был еще не конец…

…Приказ – идти через болото. А как через него идти? Это даже не реку форсировать. На реке всё ясно: вот один берег, вот другой. Есть плавсредства, есть весла, да и пересечь речку вплавь – раз плюнуть.

А тут… Нет у болота ни берега, ни дна. Ни начала, ни конца. Топкое месиво под ногами. Каждый шаг как последний, потому что не знаешь, что там – кочка или омут. От зноя болото смердит гнилью, над булькающей гадостью вьются тучи комаров. Да пулемет на плече тяжеленный, да ящик с патронами, да саперная лопатка, да подсумок, да вещмешок. А в руке – шест для опоры, путь перед собой прощупывать. И пот катится градом – по лицу, по спине…

Где-то высоко в небе должно быть солнце – то самое, что палит беспощадно. Но его не видно, потому что над головой – лес. Не тот лес, который я люблю с детства – тихий, задумчивый, добрый. Никогда чаща не казалась такой зловещей, предвещающей несчастье. Сверху – страх, снизу – бездна, а впереди – беда…

…Доски хорошие, но необработанные. Надо приниматься за дело. Достал рубанок, достал наждачку. Работа спорилась. Дерево становилось всё ровнее, всё глаже. Хотелось поскорей это всё отшкурить, закончить с подготовительной частью и начать уже доски размечать, пилить, к шкафу прилаживать. От этого торопливые движения руки с наждачной бумагой сами собой ускорялись, а бдительность – притуплялась.

А!!! Мгновенно сверкнула вспышка, и в глазах потемнело. Свет погас. Что со мной? Боль – ух, какая же это боль! Боль пронзило всё тело, будто копье прошило насквозь. И даже удивительно было, когда свет передо мной снова включился, увидеть, что это не копье, а всего лишь торчавшая из ладони заноза. Правда, внушительных размеров. И вошла, сволочь, глубоко.

Боль из сосудов головы, из каждой клетки организма вернулась туда, где ей и следовало находиться – к источнику, в руку. Но от этого, казалось, она только усилилась, собравшись в одном месте. Кровь испачкала красивую доску («Как жалко», – сквозь дикую судорогу подумал я). Тело съежилось от болевого шока. С жутким скрежетом сомкнулись зубы. Терпеть!..

…Взвод занял позицию на холме, на краю леса. Не успев толком обсушиться, начинаем окапываться. Ну да Бог с ней, с мокрой гимнастеркой, с сырыми насквозь сапогами, в которых еще хлюпает болотная жижа. Главное, что каким-то чудом выбрались из этой кошмарной трясины. Никого не засосало, все бойцы живы-здоровы. А здесь, на твердой земле, нам всё нипочем!

«К бою!» Что за черт? Откуда тут взяться фрицам? И вместо ответа на вопрос – «оттуда» – автоматная очередь. Одна, другая! Удар в плечо – так сильно меня давно уже никто не бил. И одновременно взрыв в мозгу! А!!! Не то лежу, не то сижу, а боль – она словно ворвалась в меня. Скрючила пополам. И не сидит, не лежит, а брызжет внутри, хочет наполнить собой всё мое тело. Адская, обжигающая боль, не дающая возможности ни чувствовать, ни двигаться, ни думать…

Надо взять себя в руки, мелькает в голове. Нет, всё-таки я жив. Раз соображаю, значит – жив. Невыразимо стонет правое плечо. Значит – ранен. Зрение вернулось после ослепившей меня молнии. Гляжу: весь рукав залит кровью, спина тоже мокрая, но не как в болоте, а по-другому. Огненно жжется эта сырость. Начинаю прикидывать: неужели насквозь прошла фашистская пуля?

Перехватил пулемет левой рукой, завалился на левый бок, залег. Боль такая, что скулы сводит. Кажется, теряю сознание. «Огонь, мать вашу!» – орет взводный. Ну, гады, держитесь! Вы еще об этом пожалеете! Вы еще моего пулемета не кушали! А ты терпи, казак! Атаманом будешь…

…Что делать? За что хвататься? Куда бежать? Кровь лилась ручьем, рука одеревенела. Было ясно: самому щепку эту здоровенную из ладони не вытащить – застряла капитально. Дома только бинт и йод. Мысли в голове путались, боль не давала им сосредоточиться.

Схватил телефон и набрал, не задумываясь, любимые цифры – за помощью, как и за радостью, только к ней. А к кому же еще? В трубке сонный голос, безразлично и лениво так: «Заноза? Ну сходи в поликлинику…» И всё? И это всё, что она могла мне сказать? Внутри похолодело – казалось, что жгучая боль уступила место леденящей обиде. Но ты мужик или нет? Терпи!

Как ошпаренный, выскочил на улицу. Равнодушные прохожие шли по своим делам. Люди всегда люди. На мою криво перемотанную бинтом в алых горошинах руку никто не обращал никакого внимания.

– Простите, а где в нашем районе травмопункт?

Двое вопрос проигнорировали, пятеро были не в курсе. Наконец женщина какая-то милая остановилась:

– Через три квартала отсюда, во флигеле детской поликлиники.

Боль помогла ускорить шаг практически до бега, а когда над козырьком двери показалась читаемая издалека надпись, даже спазм отпустил. Подбежал и на двери читаю: «Закрыт на ремонт».

Куда же мне теперь податься? Из окошка регистратуры детской поликлиники говорят:

– Куда, куда? Поезжайте в соседний микрорайон. Четыре остановки на автобусе.

– Спасибо, любезнейшая, век не забуду вашу доброту…

…Бой был ожесточенным, но, по-моему, коротким. Или нет, не помню. Детали в памяти не держатся, всё как-то слилось в одно сплошное кровяное пятно. Мысли путаются, в голове – липкая муть и пульсирующая боль. Слышу, как кто-то всё время говорит: «Большая потеря крови, большая потеря крови». Или это уже потом было? Не помню.

А до этого случилось самое невероятное, что могло случиться. Вижу – с другой стороны леса к нашему холму летит, хрипя моторами, именно чтоне едет, не ползет – летит подкрепление из нескольких танков, а сзади семенит пехота. Наши, родные!

Это последнее, что я помню кроме боли, которую невозможно забыть. Вспоминая о ней, я и сейчас душой съеживаюсь…

Нет, гораздо приятнее вспоминать то, что было после операции. Очнулся и лежу. Ничего пока не понимаю. Только рассматриваю темно-зеленый, весь в подтеках и разводах, потолок душной палатки медсанбата. Вдруг голос такой ласковый, из другой совсем, невоенной жизни: «Товарищи раненые, просыпайтесь. Перевязка!» Люблю вспоминать склонившееся надо мной личико юной медсестры: «Не волнуйся! Ты легкий. До свадьбы заживет! У меня на это глаз наметан!» И лучше всякого лекарства – быстрый, какой-то детский поцелуй в мой горячий лоб. Я не знаю, что такое счастье (меня потом всё равно убили), но, наверное, это было оно…

…Извлечение занозы – манипуляция, прямо скажем, малоприятная (оказалось, не заноза, а целое бревно. Ну надо же такому случиться!). И ощущение – так себе. Если быть до конца честным – боль жуткая. Обработка раны – обжигающая боль. Перевязка – боль ноющая, тянущая. Укол против столбняка под лопатку – это как новой болью перешибить старую, клин клином. Но уставшему и безучастному травматологу (это был конец его смены) и неулыбчивой сестричке всё равно большое спасибо.

Вышел на свободу – лето, ветерок, тополя шелестят. Жизнь идет, как ни в чем не бывало. Да, дела… Сел, закурил. Что дальше-то? Знал я в этот момент только одно: звонить ей мне не хотелось.

Вспомнил, как в детстве, когда я прибегал домой с очередной ссадиной и ныл от пустяковой боли, мама обычно приговаривала: «Терпи, казак, атаманом будешь!» Дула на ранку и оказывала казаку первую помощь. «Раненый боец!» – присваивала она мне гордое имя. И я бежал озорничать дальше.

Вспомнил деда и боль, испытанную им на войне. Представить ее себе я не мог. И другого деда вспомнил, тыловика, всего себя отдавшего работе, которого бесконечная туберкулезная боль постепенно увлекла за собой в могилу. И всю ту боль попытался я осознать, которую принесла людям война. Ее даже сравнивать с моей этой заурядной бытовой травмой – просто кощунство. Все наши болячки и хвори не стоят и одной тысячной доли тех их страданий! Сколько боли вобрала в себя та война! И сколько воли потребовалось для того, чтобы ее перетерпеть.

Встал и побрел в сторону дома. Доски строгать.

Не спать на посту!

Заставил себя встать.

Поставил задачу – жить.

Плоть превратил в сталь.

Дух превратил в щит.

Ну что ты раскис, брат?

Как ты только посмел?

Какой же с тебя брать

Другие будут пример?

Мало у ног сил?

Сердце дает сбой?

Голос стал глух и сипл?

А ты всё равно пой!

Есть у тебя власть

Словом вести в бой.

Пусть эта власть даст

Силы остаться собой.

Надо вставать и идти

Цели своей на штурм.

А не можешь, тогда ползти,

Но только не спать на посту!

Нос-ледство

В небе затихнет гром.

Угли в костре остынут.

Песни мои над костром

Останутся после сыну.

Дождь над землей пройдет.

Волны штормов отхлынут.

Море трудов мое

Останется после сыну.

Злая людей молва

Холодом дует в спину.

Колкий венец со лба

Останется после сыну.

Норы засыплет снег.

Гнезда скует паутина.

Что не под силу мне,

Останется после сыну.

Вновь пожелтеет куст.

Воды затянет тина.

Всё останется пусть

На усмотрение сына.

Есть одно только «но».

Выбор не оставляю:

У сына теперь – мой нос.

Выходит, что жил не зря я.

Что хочешь, но дари

В далеких странах, в городах нерусских,

Рабочий график грубо нарушая,

Я покупал заморские игрушки,

Гриппозных губ улыбку предвкушая.

И там, где боль, тепло лучом рождалось,

И так любовь в подарке выражалась.

По воскресеньям ездил в Grinwich Village,

Где покупал отцу холсты и краски

В надежде, что мной присланная мелочь

Раскрасит старость наслажденьем кратким.

И там, где боль, тепло лучом рождалось,

И так любовь в подарке выражалась.

По вечерам в салоне парфюмерном,

Все пробники подвергнув изученью,

Новинку за новинкой планомерно

Скупал в расчете на ее прощенье.

И там, где боль, тепло лучом рождалось,

И так любовь в подарке выражалась.

Дари и ты. Что хочешь, но дари.

На миг у боли сердце отбери.

Про счастье

Не для счастья появилась я на свет.

А раз так, то ничего, что счастья нет.

Я за счастьем в путь отправилась потом

Оттого, что сильно думала о том.

Не за счастьем я ходила в детский сад,

Во дворе о нем никто не рассказал.

В школе счастью не учил меня никто.

Я за счастьем в путь отправилась потом.

На завод свой не для счастья я иду:

На заводе счастья не произведут.

Производят здесь приборы, провода,

А за счастьем – это, видно, не сюда.

Не гонялась я за счастьем с юных лет,

На счастливый не надеялась билет.

Я жила своим умом, своим трудом,

А за счастьем я отправилась потом.

Да я, собственно, не шла за ним тогда.

Просто шла, сама не ведая, куда.

Как-то в маленькую церковку зашла,

Богу маленькую свечечку зажгла.

Оказалось, что на свете счастье есть,

И для радости причин не перечесть.

Просто мысль у нас запуталась в словах.

Счастье люди не умеют узнавать.

Это счастье, если кто-то в храм войдет

И свечу свою огнем моим зажжет.

Или если догоревший фитилек

Новой свечке свой подарит огонек.

Свечку первую зажгу за упокой,

А за здравие к ней прикоснусь другой.

Ну не счастье ли, что мертвые в раю

Тем, кто здесь еще, любовь передают?

Как услышу в церкви певчих голоса,

Так слезами вдруг наполнятся глаза,

А поплачу – сразу станет хорошо,

Будто ангел где-то рядышком прошел.

Это ангел мне про счастье объяснил,

Так что снятся мне теперь другие сны.

Очень просто жизнь устроилась с тех пор,

И прочнее не придумаешь опор.

«Счастье – это…»

Счастье – это в детской

маленький сыночек,

Даже если трудно,

нет ни сил, ни слов.

Даже если кашу

кушать он не хочет.

Только б не оставил.

Лишь бы был здоров.

Счастье – это дома

старенькая мама,

Буду балагурить,

буду врачевать,

И пройдет обида,

и утихнет рана.

Только б говорила.

Лишь была б жива.

Счастье – это рядом

добрые соседи,

Если и повздорим,

завтра снова мир.

Требуется помощь —

ближе нет на свете,

А заходим в гости,

как к себе самим.

Счастье – это в кресле

ласковая кошка,

Тихая, как мышка,

мудрая, как друг.

Стоит на коленях

посидеть немножко,

Как рукой снимает

боль или недуг.

Счастье – это в сердце

вкрадчивая песня,

Памятная строчка,

музыки волна.

Встреча на Ордынке…

Комната на Пресне…

В сотый раз надеждой

грудь опять полна.

План на этот вечер

мне известен точно:

В булочной куплю я

нарезной батон,

Заскочу на почту,

загляну в молочный…

А за счастьем – после.

Сбегаю потом.

«Смысл жизни…»

Смысл жизни – в надежде на чудо.

Я знаю: чудес не бывает.

Я глуп, оттого что хочу так,

Но грешен, кто не уповает.

Прекрасное неуловимо.

Мечта, как всегда, иллюзорна.

Бессмыслица льется лавиной

Тоски, застилающей взор нам.

И жизнь – это тоже химера.

И чуда в ней не состоится.

Но я в него верил. И вера

Мне жизнью дала насладиться.

По следам Ли Бо

Горная дорога

Мне с вершины горы хорошо дорога видна.

Где-то путник идет. В небе осень и тишина.

Вот в харчевне присел отдохнуть. Выпил вина.

До вершины ему подниматься еще полдня.

Встреча в пути

На телеге крестьянин попался навстречу мне.

Оглянувшись, увидел горб на его спине.

Возвращался хмельной – снова он. При полной луне

Мне, как старому другу, с улыбкой кивнул в тишине.

Продавец вина

На рынке сегодня купил я три шэна вина.

Торговцу за это вино заплатил сполна.

Под вечер забытый мной веер принес старина.

За жбаном вина засиделись с ним допоздна.

Сажают рис

Сажают рис. Возле поля стоит арба.

Устал старик. Вытирает пот со лба.

Согнулся к воде опять. Тяжела судьба.

Как ясен день! Как высь небес голуба!

В пельменной переглядываемся с рыбаком

В пельменной рыбак за столик присел со мной.

Хозяина дочка нам с ним принесла вино.

Проплыл вдоль стола ее стан красы неземной.

Глазами мы встретились, к ней повернувшись спиной.

У алтаря в храме Конфуция

Лампада слаба. В храме объемлет страх.

Здесь суетный мир – спокойствия злейший враг.

Вблизи алтаря отчетливо слышу, как

Учителя слово сражает хаос и мрак.

Сыновняя благодарность

В бамбуковой люльке младенца качает мать.

Ребенок болеет. Мать плачет, сходит с ума.

Отступит болезнь. Состарится мать сама.

Но будет ли сын благодарно ее обнимать?

Сосна и бамбук

Над хижиной выросли рядом бамбук и сосна.

Мне жалко деревья – семья им, наверно, нужна.

Бамбук одинок, и сосна совершенно одна.

Я тоже один. Только вместе не тягостно нам.

Щедрая птица баклан

Баклан над водою с добычею в клюве летит.

Хозяин из лодки за птичьим полетом следит.

На горле ее не видна аккуратная нить.

Неужто лишь то отдают, что нельзя проглотить?

Цапля посреди пруда

Полночь. Лотосы спят. Затихла в пруду вода.

Одинокая цапля стоит посреди пруда.

Грустно сделалось мне: не узнаю я никогда,

Что за дума ее тяготит, какая беда.

Посещаю пещеру отшельника

Над пещерой отшельника – струйка из сизого дыма.

Травяная похлебка, наверное, варится снова.

Взгляд задумчив: не вспомнил ли он об ушедшей любимой?

Говорят, был поэтом. Теперь же не вытянешь слова.

Размышляю о мастере по приготовлению свиных желудочков

Свиные желудочки повар готовит, как бог.

Трактир его, жаль только, очень уж прост и убог.

Глухой переулок ухабист, нечист и глубок.

Но что-то клиентов пока не редеет поток.

Богатый улов

Уловом сегодня особенно я дорожу.

Я карпа такого впервые с реки увожу.

В покои войду я, хозяйке улов покажу.

Хоть краешком глаза увижу свою госпожу!

Вновь я в этом парке

Вот вновь в этом парке я.

Я здесь от любви был пьян.

Скамья, улыбка твоя

И крик сквозь туман: «Оуян!»

Бессонная ночь

Светает в окне, а я не ложился еще.

Кукушка в ветвях начинает свой мерный счет.

Слезятся глаза, но хочется знать, о чем

Мне рифма шепнет, наклонившись через плечо.

Дуновенье весны

Цветочное платье спадает с покатых гор,

Как с плеч служанки сползает белья узор.

Весны дуновенье вдыхаю каждой из пор,

И сердце снова мчится во весь опор!

Повредил себе ногу

Повредил себе ногу, спускаясь по склону горы.

Не могу наступить. Разболелась. Не выйти из дому.

Прибежала девчушка с настоем целебной коры.

От коры или смеха ее – полегчало больному.

Корзинщик и ива

Ветки, как косы, ива

На воду нежно кладет.

Их старый мастер гладит,

Корзины из них плетет.

Плох. Не сегодня-завтра

Настанет его черед…

А ива всё ждет: когда же

Старик к ней снова придет.

Яблоня-подружка

Росла эта яблоня вместе со мной.

Она, как и я, расцветала весной.

Мы оба уже постарели давно.

Она ж всё цветет! Можно мне заодно?

Любуюсь восходом солнца меж Восточных гор

Из тайной беседки гляжу меж гор на Восток.

Восход горяч, как вина моего глоток.

К столу из гранита прижал бумаги листок.

Возьму кисть потолще – такой на душе восторг!

Серебряный туман стелется над рекой

Над речкой вечерней лежит покрывалом туман.

В серебряной дымке встают миражами дома.

И кажется, нет на земле ни ярма, ни дерьма…

Вот только кивает скептически лодки корма.

Шестая луна в Цзяннани

С шестою луной на Цзяннань накатила жара.

Притихли цикады. В кустах не звенит мошкара.

Теперь распускаются лотосы по вечерам.

Днем сплю. Как цветку, мне светлее ночная пора!

Душная ночь, полная любви

Душную ночь раздирают рычанием львы.

Это ревут желания юной любви.

Диким плющом веранды уют обвит.

Жар благовоний плавит прохладный нефрит.

Утро. Весь двор в снегу

Утром вышел и вижу – снегом укрыт весь двор.

Может быть, это Небо ведет со мной разговор?

Шапки чистых сугробов, а вокруг – никого.

Что ответить мне Небу? Так ли я понял его?

Осень. Клены подернулись алым

Осень. Клены подернулись чувственным алым отливом.

Днем влекут, не стесняясь. Но вечер придирчиво строг.

Укрывает лощину клубами тумана стыдливо,

Чтоб ее наготой я в ночи наслаждаться не мог.

Дождь стеной целый день

Дождь стеной целый день. Бьются капли в стекло.

Павильон, словно остров – столько воды натекло!

Грею руки озябшие над остывшей золой.

Дождь мне послан затем, чтобы больше ценил тепло.

Скитаюсь один по Китаю

Уже много лет один я хожу по Китаю.

Ученых встречаю. Стихи им свои читаю.

Кого я ищу? Зачем по дорогам скитаюсь?

Смотрю я на жизнь и мудростью этой питаюсь.

Милостыня

Монету с пояса снял, отдал ее бедняку.

Пусть я небогат, только всё же ему помогу.

Вдруг гнев императора я на себя навлеку?

Мне, нищему, кто-то замерзнуть не даст на снегу.

«Цы» и «ши»

Мои стихи навряд ли

Настолько хороши,

Что можно ставить в ряд их

Единый с «цы» и «ши».

Но если чем-то всё же

Они и хороши,

То тем, что я их прожил

И выдал от души.

Топор дровосека отзывается в сердце

Весь день слышу я, как стучит топором дровосек.

Стучит он, как сердце. Щепок летит фейерверк.

Но вот вечереет. С небес повалил мягкий снег.

Закончил работу. Подходит к концу и мой век.

Дорога привела в Китай

Самодостаточная дорога в Мяофэнсы

По этой дороге достаточно просто идти.

Идти, наслаждаясь приятной прогулкой в пути.

Идти, наблюдая, как пчелки и птички снуют.

Идти, предвкушая харчевню, привал и приют.

Идти, понимая, что скоро начнется подъем,

И чувствовать радость свободы: вот это – твое!

Забыть обо всём, выбирать предоставив горам,

И верить: в конце восхожденья покажется храм!

Душистые горы

Поднимаюсь в Душистые горы

Шаг за шагом по склону горы,

И души открываются поры,

Как страницы далекой поры.

Этот день сентября неподвижен.

Но за ширмой в багряных тонах

Время мчится назад, и всё ближе

Стародавние те времена.

Здесь всё те же из камня ступени.

Сквозь листву пробивается свет.

Лишь мой шаг тяжелей и степенней

Стал под тяжестью прожитых лет.

Слива «мэй» возле древней кумирни,

И бамбук, и сосна на скале

Здесь живут безмятежно и мирно,

Как щетинки на впалой скуле.

Вырастает, карниз за карнизом,

Слой за слоем китайских слогов,

Весь насквозь мистицизмом пронизан

Храм лазоревых туч-облаков.

И, закутавшись в синь небосвода,

Обернусь я Драконом на миг

И взлечу через горы и годы

На Печального демона пик.

Мне знаком крик взволнованной птицы

И напевно журчащий ручей.

Мне сюда суждено возвратиться:

Без меня этот край стал ничей.

В хрупком воздухе трещинки эха

Не нарушат небес благодать.

Мне отсюда не хочется ехать

Никуда, никуда, никуда.

Гордым ухом внимай шуму бора.

Горным духом привольно дыши.

Существуют Душистые горы

Для души, для души, для души.

Хрустальные воды

Обхожу слюдяные озера

На отрогах горы Хуаншань.

Водопадов хрустальные шторы,

Как гирлянды висят, чуть дрожа.

Тайны горной души ограждает

Водных занавесей перезвон.

Людям тоже сердца охлаждает

Этот плеск, навевающий сон.

Но в каком бы душа ни казалась

Неподвластном для глаза плену,

Знаю я, как, воды не касаясь,

Приоткрыть хрупких струй пелену.

Опускаюсь к таинственным водам

Шаг за шагом по склону горы.

Постигаю секретные коды,

Недоступные мне до поры.

Здесь в бамбуковых зарослей сетке

Скрылся Будды задумчивый свет,

А вот в этой ажурной беседке

Слушал вечность китайский поэт.

Нисхожу под зеленые своды

Узкой тропкою к кромке воды.

Мне легко покорялись высоты,

Но спускаться пора с высоты.

Расступаются добрые скалы.

Дружелюбная зелень чиста.

Посетить, видно, время настало

Заповедные эти места.

Окунаюсь в хрустальные воды,

Наслаждаясь прохладой воды,

И тотчас отступают невзгоды,

Испугавшись земной красоты.

Мягкость плоти моей проникает

Без труда в этот горный хрусталь,

Об который, клинками сверкая,

Разбивается старости сталь.

Отражаюсь в нетронутой глади,

Поражаясь шлифовке зеркал.

Цепенею, в глаза себе глядя:

Я нашел, что так долго искал.

Я открыл, что стоячие воды

Из глубин подсознанья и сна

Возвращают, как старые фото,

Наши чистые образы нам.

С век стекают прошедшие годы.

Взломан с легкостью времени код.

Изменяют хрустальные воды

Нашей личной истории ход.

«Выводят арию моторы…»

Выводят арию моторы.

Внизу Китай, его ветра,

Его присборенные горы,

Земля, как в клеточку тетрадь.

Легли тросами автотрассы,

А вдоль – шеренги тополей.

Ажурным кружевом – террасы

Зеленых рисовых полей.

Скупой ландшафт, пейзажик куцый.

Лес редок, камень лишь один.

Но где-то здесь учил Конфуций

И где-то Лао-цзы ходил.

Внизу Китай, где на просторе

Нет ни клочка земли пустой,

Где всё пропитано историей,

И мудростью, и красотой.

Его коричневые реки

И всюду пятна деревень,

И город – ровный, словно крекер,

И солнце в небе каждый день.

В Южно-Китайском море

В этом очень Южно-Китайском море,

Где тревоги глотает морская пучина,

И заботы уносятся ветром теплым,

Где мотора рев шуму шторма вторит,

В бесконечном пространстве теряю причину,

И границы не видно в бинокля стеклах.

Этот жаркий тропический день гаснет

И за море садится на запад куда-то,

Оставляя корабль наш в объятиях ночи.

Мне конец скитаний видится ясно:

Понимаю, что мне в этом мире надо,

Где граница проходит важного с прочим…

«Осень бесконечная…»

Осень бесконечная

Природу изменить взялась,

Веселую, беспечную

В тоскливый цвет покрасила,

Забрызгала, закапала

Дождинками холодными,

Мазками исцарапала

Ей зелень неугодную.

А где-то осень желтая

Стоит сухая, ясная,

Теплом завороженная,

Спокойная, прекрасная.

И эти дни погожие

Дышали жизнью чудною,

На нашу непохожею,

Привольною, нетрудною.

Но думали о дождике

Счастливые заложники…

Но вот зима жестокая

Природу переделала,

Ее, зеленоокую,

Укрыв снегами белыми,

Задула, заморозила

Ветрами леденящими,

Метели шаль набросила

На горизонты спящие.

А где-то есть бесснежная

Зима – совсем не зимняя,

Простая, безмятежная,

Не белая, не синяя.

Но буднями отрадными

И в сказочные праздники

Беседы снегопадные

Вели шальные странники,

О, где та осень ясная,

Спокойная, прекрасная?

Здесь осень беспробудная

С порывистыми ветрами,

Тепло приносит скудное,

Воспоминанья щедрые

Про осень ту далекую,

Про ту невозвратимую,

Такую узкоокую,

Душевную, любимую…

«Шелкотканые локоны плещут…»

Шелкотканые локоны плещут…

Быстрый взгляд… Головы поворот…

Оси ног… Островерхие плечи

Драгоценных древесных пород…

Как прекрасными в вазе цветами

Мы любуемся летом в саду,

Любоваться приятно чертами

Женских лиц, их вкушать красоту.

Сплавом олова, цинка и меди

В цвете кожи и в платья волне

Ослепляют восточные леди —

Иноземки с нездешних планет.

Грани спин и гиперболы бедер,

Узость талий и строгость фигур —

Дань брутальной фантастке-природе,

Вернисаж авангардных скульптур.

Побеждая условности кружев,

Из-под робких табу пелерин

Вдохновляет, и голову кружит,

И заводит в тупик лабиринт

Этих линий разреза лопаток,

Этих линий разлома ключиц,

Этот рук обреченных упадок,

Этот гордый подъем ягодиц,

Эти шеи, как тонкие пальмы

С утонченной игрой позвонков,

Этих юбок кричащие тайны,

Что так щедро раскрасил Ван Гог,

И округлости смуглой улитки,

Возлежащей лениво вдоль рта,

И ресничек уютные нитки,

И бровей шерстяных чернота.

Как растение радует дождик,

Как нуждаются в солнце цветы,

Жить без музы не может художник.

Без художника – нет красоты.

Тяжелый недуг

Никогда еще ее мобильный телефон не дребезжал так волнительно и не голосил так тревожно.

– Привет!

– Привет! Как дела? Что новенького?

– Знаешь, что-то худо мне. Заболел, наверно.

– Что с тобой? Вроде вчера еще нормальный был, веселый.

– А сегодня с утра неможется. Вернее нет, уже со вчерашнего вечера почувствовал неладное. Захворал я, занедужил.

– Что-то серьезное?

– Не знаю. По-моему, да.

– Ну а в чем это выражается? Что болит?

– Всё.

– А конкретнее? Какие симптомы?

– Сильное головокружение. Рябит в глазах. Учащенное сердцебиение. Под ложечкой сосет.

– Может быть, всё дело в похмельном синдроме?

– Да, пожалуй, ты права. Не могу оправиться от опьянения каким-то странным чувством. Мысли начинают путаться, стоит только вспомнить твои глаза. От фантазий перехватывает дыхание. Пульс разгоняется, как на «Формуле-1», когда начинаю мечтать о встрече с тобой. Как представлю себе твое лицо, твой голос, твое прикосновение, сразу бросает то в жар, то в озноб. По-моему, я в тебя влюбился…

– Господи! Как же ты меня напугал!

– Я и сам испугался. Со мной такое впервые.

– Да-а-а, случай тяжелый. Надо принимать срочные меры!

– Боюсь, что уже поздно.

Никогда еще ее мобильный телефон так не светился от счастья.

В парке фиолетового бамбука

Парк. Скамейка. Касанье рук.

В пальцах нежность, в глазах – испуг…

Жизнь промчалась, замкнулся круг.

Я опять в бамбуковой роще.

Ствол могучий высок, упруг.

Вот и ты, мой старинный друг!

Обнимаю и слышу звук:

Это ветер листву полощет.

Снова осень царит вокруг.

Затевает со мной игру.

Скрип стволов и остывший пруд

Разрывают мне сердце в клочья.

Я, как раньше, с ним встречи жду.

Сорок лет на своем посту,

Прячет бережно сердца стук

Фиолетовый мой бамбук.

Белая молния

Перед собой я увидел невысокого молодого человека в белоснежном шелковом одеянии – просторные, сужающиеся книзу шаровары и навыпуск традиционная косоворотка «магуа» с наглухо застегнутым стоячим воротничком. Ворот и плотные удлиненные манжеты украшало золотое шитье. Его ноги были обуты в мягкие матерчатые тапки-лодочки «бусе», в каких теперь ходят, пожалуй, лишь древние старики. При этом он не выглядел театрально – всё в его облике казалось к месту. Только трудно было отделаться от ощущения, что рядом с тобой – не просто спортсмен, боец ушу, но мастер восточных единоборств давно ушедшей эпохи, непонятно как очутившийся здесь, чтобы показать нам, жителям нашего века, настоящее искусство.

Но долго рассматривать детали роскошного костюма мне не пришлось. Картина вдруг ожила, да так неожиданно, что я только рот успел открыть.

Это было подобно вспышке белой шаровой молнии, заметавшейся по университетскому дворику в бешеном рваном ритме. Движения молнии были порывисты и грациозны. Они представляли собой непрерывный каскад – непредсказуемый и в то же время логичный и упорядоченный. Юноша то превращался в сгусток неукротимой энергии, легко взмывая вверх, описывая над землей невообразимую траекторию и осыпая невидимого противника градом ударов; то опускался в низкие стойки и стелился по земле, становясь неуязвимым для разящих кулаков и ног неприятеля; то замирал в изящнейшей статичной позе, готовый в следующее мгновение снова вспениться и устремиться в диком прыжке к своей только ему одному ведомой цели. Иногда тень соперника яростно нападала, теснила человека в белом, но ловкими нырками он играючи уклонялся от этих атак. Вот он ушел вбок, быстрыми шажками попятился назад, вновь овладел ситуацией и уже опять сложным зигзагом взрезает пространство и делает сумасшедший выпад вперед.

Глаза его сверкали: то был взгляд, исполненный внутренней сосредоточенности и силы. В нем сквозила такая отчаянная решимость, что этот лазер, казалось, сам по себе способен продырявить насквозь любого. Каждый поворот головы – резкий, отточенный – фиксировал ртутное тело, неотступно сопровождал коварного соперника, ни на секунду не выпускал его из поля зрения. В движении широченные рукава его рубахи приглушенно шелестели, но в моменты вихревых вращений и стремительных ударов гулко, как пастуший хлыст, хлопали об воздух. Это создавало завораживающий музыкальный аккомпанемент неистовому танцу.

А молния носилась, бесновалась, клокотала. Еще один головокружительный кульбит, еще одна высокая пощечина железной стопой, еще один шедевр нечеловеческой растяжки. Напряжение росло. Сейчас что-то будет. Да – сокрушающий удар и звериный выдох-крик, выплескивающий наружу накопленную в чреве огромную мощь. Накал на пределе. Шар молнии вот-вот взорвется и спалит вокруг всё живое…

И вдруг – что такое? – два-три примирительных полушага, плавная круговая волна рук, ступни смыкаются как по команде «смирно», ладонь и кулак соединяются в уважительном жесте, голова склоняется в покорном поклоне. Всё кончилось. Бой стих. Возбуждение улеглось, словно послештормовое море. Показательное выступление завершилось.

Так состоялось для меня знакомство с Ян Сюем, моим новым наставником по ушу. Понятно, что после увиденного я не мог называть его иначе как «Учитель Ян».

Затем начались тренировки, заполнившие мои студенческие будни в Китае до самого верха особым, почти сакральным смыслом. Шаг за шагом я постигал азы этого восхитительного явления – китайского кунфу, где практичность и атлетизм были круто заквашены на глубокой философии, высокой морали и тонкой эстетике. Не знаю ни одной науки, более прекрасной, чем эта.

Но как причудливо устроен мир! Потом, когда мы познакомились поближе, меня, увы, ждало разочарование. Учитель Ян оказался обычным парнишкой из какого-то маленького городка, затерявшегося в маньчжурских сопках Хэйлунцзяна. Типичным провинциалом. С деревенскими манерами и реликтовыми патриархальными ценностями. Ему недоставало элементарных вещей – даже не кругозора, эрудиции или знаний об окружающем мире, а навыка жизни в большом городе. Ян со скрипом вписывался в столичную тусовку с ее раскованными нравами. Это я понял, когда мы вместе покупали инвентарь для ушу в центре Пекина – широкий меч «дао» и гибкий шест «гуньцзы»: посреди шумных незнакомых улиц, в толпе бойких велосипедистов и шустрых покупателей он чувствовал себя не в своей тарелке. Тушевался он и в присутствии преподавателей, и в компании девчонок.

Если бы кто-то попытался приглядеться к Ян Сюю в институте, во время занятий или на переменке между парами, он не обнаружил бы в нем ничего особенного: небольшого росточка, тихий, бедно одетый, в очках (как многие китайцы, с детства напрягающие зрение из-за иероглифов, он страдал близорукостью). Крепкая фигура скрывалась от посторонних глаз под мешковатой одеждой. Выдавала великого спортсмена разве что безупречная осанка.

Рядом с учителем Яном было комфортно. Никакой заносчивости, никакого снобизма от чувства собственного превосходства. Симпатичный, скромный, даже несколько застенчивый третьекурсник, он учил польский язык и литературу. Учеба отнимает много времени у любого студента со средними способностями – а именно к этой категории относился мой тренер-энтузиаст. Судить об этом я мог по его собственным сетованиям – иностранные языки и гуманитарные науки давались Яну туго. Хорошее распределение ему явно не светило. Но ушу – мать вселенской мудрости. Он научился побеждать настойчивостью и упорством.

В характере Ян Сюя главными чертами были мягкость, такт, уравновешенность, я бы даже сказал – покладистость. Впрочем, это не имело ни малейшего отношения к суровости его аскетичного образа жизни. Дисциплина и самоограничение. Строгий режим дня. Любовь к порядку. Терпение и труд. Истязание тела и воспитание духа. В пять утра он уже на ногах – тренируется под окнами общаги, в шесть подглядывает секреты мастерства у семидесятилетних ушуистов в соседнем парке. В семь – обливается ледяной водой. Складывалось ощущение, что привычка учиться, упражняться, долбить в одну точку, зубрить, повторять была ему не в тягость, а в удовольствие.

Ответственность и порядочность служили для моего друга нормами поведения. Если что-то обещал, обязательно выполнял. Если мы о чем-то договаривались, держал слово. Всегда, в любую погоду он являлся на наши занятия вовремя, даже немного заранее, чтобы самому успеть сделать разминку. Ни разу не подвел.

Ян Сюй рассказывал, что у него есть девушка, что они любят друг друга, но у нее слабое здоровье, что она нуждается в постоянном внимании врачей. И конечно же в нем, в Ян Сюе. Говорил, что после института они поженятся. Одно слово – золотой парень!

Так что же не устраивало меня в нем? Блестящая техника, богатый арсенал приемов, гибкость девочки-гимнастки, хорошо поставленные «связки», физическая сила и выносливость, удивительная координация движений, глубокие познания в истории единоборств не оставляли сомнений в его компетентности и профессионализме. А то, что мы были сверстниками, помогало нам лучше понимать друг друга. Тогда что? Почему мне не давало покоя разъедающее чувство неудовлетворенности, недостоверности происходящего, ожидания чего-то большего? Что же мешало?

А вот, наверное, что. В непревзойденном Яне не было крутости. Бойцовской удали. Брутальной мощи. Он не производил впечатления грозного, уверенного в своей исключительности воина, героя, готового порвать на куски любого противника. И это как-то волей-неволей, помимо моего желания нарушало гармоничность придуманного мною образа. Я внутренне от этого страдал, не в силах совместить кусочки действительности в единое целое воображаемого идеала.

Но все душевные борения преодолевались сами собой, как только учитель Ян вновь представал перед моими глазами наяву в своем белоснежном шелковом костюме. Когда начиналось волшебство под названием ушу. И вновь он был неподражаем. А Брюс Ли отдыхал.

Спиритический сеанс

Всё посносили! Целые улицы, целые кварталы! А? Ну что скажете? Всё постирали с лица земли! Подчистую!

Нет, я, конечно, не противник обновления. Я не какой-нибудь там старый пень, цепляющийся за истлевшее барахло. Я тоже за прогресс. Всё это мне понятно. Конечно, скажете вы: хибары эти ветхие не были шедеврами древнего зодчества. Скажете, не могли считаться эталонами красоты и образчиками санитарии. Скажете, и будете правы. И разруха там царила, и вонища стояла – будь здоров!

Я что, вы думаете, этого не понимаю? Еще как понимаю. Уж вы мне поверьте, уж я-то знаю! И получше вашего. Бывал в самом чреве пекинских переулков-хутунов! Гостил в простецких малогабаритных мазанках. Плутал по лабиринтам загроможденных всякой всячиной внутренних двориков-сыхэюаров. И кому как не мне знать, что жизнь в саклях, слепленных еще во времена правления маньчжурской монархии, была не сахар. И за их обитателей, получивших в результате сноса новые квартиры в комфортабельных высотках, можно только порадоваться. И всё же, не знаю как у вас, а у меня кошки скребут на душе, когда я прохожу по вроде бы знакомым и таким неизвестным мне районам новых застроек.

* * *

Солнце на благосклонном к Пекину небосклоне светило всеми своими лучами. Щедро и безжалостно одновременно. Точно так же, как много лет тому назад, когда я верхом на своем верном железном коне лихо петлял по этим путаным переулкам. Только теперь я, немного другой, двигался по ним, совсем другим, спокойным размеренным шагом.

– Где, интересно, сейчас мой боевой товарищ? – спрашивал я про себя неизвестно кого. – Кто гарцует на том добром скакуне? И жив ли он?

– Во бу цзай ла, меня больше нет, – отвечал мне по-китайски неизвестно кто. – Меня сдали в металлолом и отправили на переплавку. Но душа моя жива. Она переселилась в новехонький блестящий мусорный бак, и я могу снова служить людям.

Прошло столько лет, но ноги безошибочно вели меня в нужном направлении. В сторону гостиницы «Хуацяо», затерявшейся в урбанистических дебрях района Бэйсиньцяо. Словно я, как тогда, решил постричься, и лучше места, чем гостиничная парикмахерская, не стоило и искать. Почему, спросите?

Ну, начнем с того, что «Хуацяо» находилась в десяти минутах ходьбы и пяти минутах велопробега от моего жилья. Это раз.

Во-вторых, там работали классные «заплечных дел мастера». Лукавый юморист Лю смахивал на артиста разговорного жанра либо исполнителя комедийных ролей в кино; выдвинутая нижняя челюсть с неправильным прикусом придавали его пекинскому говорку особую изюминку. Его напарник – мой ровесник, рубаха-парень Ван – мало походил на китайца; в его облике чувствовалась то ли уйгурская, то ли еще какая-то иноземная примесь; и вид, и нрав у него были залихватские. Служил в цирюльне еще неразговорчивый старик с желтыми прокуренными пальцами, но после того, как однажды он обкорнал моего маленького кудрявого сынишку под чудовищный полубокс, к деду я никогда не садился.

В-третьих, пока балагур Лю или гуляка Ван колдовали над капризной шевелюрой белобрысого чужестранца-лаовая, я успевал узнать все городские сплетни и новости большой политики. Казалось, что парикмахеры были рады мне не столько как клиенту, сколько как интересному собеседнику. Вот я вхожу, и дальше следует примерно такой диалог:

– А-а, ни хао, ни хао! Доброго здоровья!

– Привет, старина Лю!

– Как дела, дружище?

– Да жив еще пока. А ты как? Работы много? Отобедал уже?

– Да, заморил червячка. Как насчет зеленого чайку? Постричься или побриться? Массаж лица? Головы? Цигунотерапия?

– Никаких излишеств! Полчаса на стрижку – и побегу дальше по делам.

– Слушаюсь, товарищ командир! Как будем стричь? Под молодого Мао Цзэдуна или а-ля поздний маршал Линь Бяо?

– Так он же был лысый! Нет, меня как всегда.

Только ли из любви к дешевым бытовым услугам я так часто наведывался в «Хуацяо»? Пожалуй, не только. Мне было просто приятно бывать в этом дореволюционном отеле, где парадное крыльцо, как в резиденции какого-то китайского вельможи незнамо какой династии, украшал старинный сине-зеленый орнамент на традиционном кружеве деревянной резьбы. Где со стен гостиничного лобби на тебя смотрели черно-белые вожди революции с улыбающимися человеческими лицами. Где ворсистые ковры цвета венозной крови, явно не первой молодости, источали щекочущий запах не то затхлой музейной таинственности, не то изысканной торжественной помпезности.

Гостиница «Хуацяо» – синоним слова «ностальгия» в моем личном словаре символов. Две звезды, а какие воспоминания! Какие сценки из прошлого! Картинки, голоса, ароматы. Сюда, в эту скромную, но славную обитель небогатых путешественников я селил иногда своих московских гостей. Здесь иной раз ужинал с друзьями в старомодном ресторане. Покупал что-то в местном сувенирном магазине. Устоял ли этот бастион древнего города под натиском эпохи глобализации и модернизации, под обстрелом градостроительных указов, в осаде ненасытных новостроек?

* * *

Так думал я, неспешно шагая по неровностям запыленного асфальта на встречу с неведомым. Рискованное всё-таки предприятие я затеял! С содроганием сердца я представлял, как увижу на месте силуэта изогнутых черепичных крыш и пагодообразных башен, слегка возвышающихся над низкорослыми домиками окрестного квартала, зияющий пустотой котлован нулевого цикла с ощетинившимися пиками арматуры. Подобные «красоты» я уже лицезрел по дороге. За заборами из гофрированного алюминия были стыдливо упрятаны огрызки старых стен и скелеты столетних фундаментов. Сквозь щели в ограждении виднелись останки невывезенного имущества, разбросанные по растерзанной земле. Или нагло и самонадеянно выглядывали свеженькие коробки будущих многоэтажек, выросшие на могильниках уничтоженной истории.

Да, я рисковал. Но рядом со страхом разочарования, где-то на соседней полочке души робко ежилась надежда на лучшее.

Я шел, повторяя ломаную траекторию мостовой, и не узнавал хоженые-перехоженые, изъезженные вдоль и поперек места. Но в памяти моей прежние образы закоулочков, тупичков, домишек, сараюшек, магазинчиков, ресторанчиков восставали, как живые.

Свернул в Янгуань хутун – переулок Бараньих внутренностей. По левую руку – безликий высотный жилой дом. Прищурился, и перед глазами возникла самостийная одноэтажная постройка с красными фонариками над входом и вывеской «Домашняя кухня». Харчевня была довольно невзрачная, но знали бы вы, какой громкой славой и широкой популярностью она пользовалась в те годы! Ни одного свободного столика!

Чуть поодаль – общественный туалет. Глинобитный сарай, поделенный на мужскую и женскую половины, внутри канальчик вдоль одной стены, вдоль другой – несколько унитазов китайской «национальной» конструкции без привычного для нас седалища. И никаких кабинок. В радиусе полусотни метров – букет соответствующих ароматов. Но это здесь никого не смущает – привычка! Зато близость уборной к ресторану – большое преимущество. По себе знаю.

Иду дальше. Справа на углу был полицейский участок. Угол есть, участка нет. Поворачиваю направо – то, что раньше было улочкой Дунчжимэнь (именно «улочкой», а не «улицей»; улица с одноименным названием пролегает перпендикулярно), стало полноводной транспортной артерией. В народе этот длинный переулок, который тянулся через весь город с севера на юг, называли «кишкой». По «кишке» можно было доехать от северной части городской стены аж до самого Пекинского вокзала. Теперь она втрое шире прежней, да, боюсь, и добираться до вокзала придется втрое дольше: пробки…

Надписи красными иероглифами на белых эмалированных табличках радуют глаз: Платочковый переулок, Иголко-нитковый переулок, Луговой тупик, Третья линия Нового Северного моста. По правую руку был салон красоты, дальше галантерейная лавка, следом за ней – магазин ритуальных принадлежностей «Одежда долголетия». А ныне – вот ирония судьбы! – и сам микрорайон приказал долго жить.

* * *

Здесь, на углу, как будто тоже чего-то не хватает. Ну конечно! На этом месте некогда стоял большой старинный дом. Этот редкой архитектуры особняк, издали казавшийся гордым старцем с несгибаемой статью благородного мужа, мне особенно нравился. Время не пощадило этого красавца, но было в нем, даже полуразвалившемся и неухоженном, что-то величественное. Чудом уцелевший в лихолетье гражданской войны, японской оккупации и «культурной революции», он не пережил тихой и мирной перепланировки столицы, готовившейся к добрым и прекрасным Олимпийским играм.

Сам особняк скрывался, как водится, за глухой серой стеной. Лишь изредка мне удавалось, изловчившись, заглянуть внутрь дворика и рассмотреть его фасад. Правда, аристократизм этого сооружения и его былых хозяев был заметен и с улицы: его выдавали точеные очертания сказочного павильона, высокий конфуцианский порог и массивные двери. Конечно, дверные створки истерлись от дождей и ветров, от долголетней службы и бесцеремонного стука непрошеных гостей. С них свисали клочья выцветшей красной бумаги – новогодних картинок с изображением счастливых малышей в обнимку с жирными карпами. Однако на дверях по-прежнему красовались внушительных размеров медные бляхи с ручками в виде колец, а мраморные ступени, отшлифованные до блеска десятками тысяч подошв, с двух сторон подпирали свирепые на вид окаменевшие львы. Явный признак того, что усадьба эта когда-то принадлежала большому начальнику или знатному семейству.

– Неужели пришел конец и вашему долгому веку? – спросил я, обращаясь к сдавшей свой пост звериной страже, не рассчитывая на ответ.

– Нет, мы живы. Вомэнь хочже, – непонятно откуда отвечали львы. – Только теперь у нас другая работа. Нами укрепили берега пруда в соседнем парке…

* * *

Нет, я не ворожил, не шаманил, не вызывал духов, как во время спиритического сеанса. Я просто шел и думал, вспоминал, вытаскивал из памяти обрывки персональной «кинохроники» и пытался привязать их к сильно изменившейся местности. Я шел и бормотал себе под нос: да, да, точно, вот здесь, слева, за чайной лавкой была «народная столовка». Буквально на моих глазах выросла кирпичная халупа четыре на шесть метров, в которой какой-то предприимчивый парень разместил небольшую едальню.

Поначалу ресторан выглядел убого: интерьер составляли три непокрытых стола и раскладные стулья между голых побеленных наспех стен. Самодельное меню, размноженное на ротопринте, умещалось на двух страничках: дюжина обыденных блюд из рациона рабочей столовой. Посетителей было, что кот наплакал. Чаще всего кутила местная шпана, не привыкшая платить за обед, да выпивали старые знакомцы хозяина, которых тот должен был время от времени угощать «за счет заведения». Хилый доход приносили лишь случайные клиенты, заглядывавшие на огонек поздно вечером, когда другие пункты общепита были уже закрыты.

Но постепенно дело пошло на лад. Оказалось, что у повара неплохо получаются жаренные в масле свиные желудочки с чесноком и кинзой. Пиво имелось сразу трех-четырех сортов – и бутылочное, и разливное. Продавали его без накрутки, и вообще пообедать там стоило дешевле, чем в соседних забегаловках. Весть об этом быстро облетела округу, и мало-помалу народ начал прибывать. Принарядился, похорошел и сам ресторан. Владелец сменил мебель, посуду, навел марафет в зале. Не «Метрополь», конечно, но стало гораздо презентабельнее.

Надо заметить, что я тоже внес свою лепту в раскрутку ресторана. Еще бы: раз среди завсегдатаев тут иностранец, значит, место стоящее! Хозяин это оценил, мы познакомились и подружились. Господи, как же его звали? Забыл. Немного старше меня, с умными живыми глазами и пышной гривой волос, он оказался бывшим служащим какой-то государственной конторы. Простая такая, заурядная фамилия… Надо же, вылетела из головы. Сейчас, сейчас… Да! Чжан, ну конечно Чжан.

Помню его прелестную дочурку-второклассницу, она после уроков заходила в ресторан пообедать. Ведь Чжан был отцом-одиночкой! История с ним случилась такая: его благоверная взяла и нелегально свалила в Австралию вместе со своим ухажером, оставив мужа с маленьким ребенком (мол, обоснуюсь за границей и потом вас туда вытащу). Про побег жены тотчас прознали в конторе Чжана, и его, как неблагонадежного, выгнали с работы. Надо было как-то жить, и бедолага по примеру многих китайцев, уходивших с госслужбы в бизнес, пустился, как тогда образно выражались, «в свободное плавание».

Мы много говорили об этом. О Китае, о реформах, о проблемах и надеждах страны. О Советском Союзе и перестройке, непредсказуемо менявшей нашу действительность. О жизни и ее перипетиях. О человеке и смысле его существования. Обо всём. Когда я заходил и делал заказ, Чжан, бывало, подсаживался ко мне, и завязывался интересный разговор, который продолжался во время следующей трапезы…

Почему я вспомнил Чжана? Ну да, потому что тут когда-то был его «бизнес-проект». От бизнеса не осталось и следа, исчез и его владелец. Я ускорил шаг, задумчиво скользя глазами перед собой. И вдруг я увидел, что навстречу движется мужчина, лицо которого мне хорошо знакомо. Я пригляделся и обомлел от изумления. Прямо на меня шел – верите или нет? – тот самый экс-ресторатор Чжан, только абсолютно лысый. Как поздний маршал Линь Бяо. Он тоже остановился будто вкопанный. Не успел я открыть рот, как Чжан первым окликнул меня по имени. Вот так встреча! И это через двадцать-то лет! Постояв секунду, словно в немой сцене из «Ревизора», мы обнялись так крепко, как сжимают друг друга в объятиях старые друзья, уже не чаявшие свидеться…

* * *

Жара. Но в хутуне прохладно и приятно. Он ведь узкий, как тоннель. Стены домов, уголки двориков, нависающие над тротуаром зеленые ветви акаций и платанов дают желанную тень.

Жизнь в переулке идет своим чередом, течет по своему руслу. Здесь свои законы, свой уклад. У этого полудеревенского быта собственный ритм – этакий медлительный ленивый свинг, особый смак, а может быть даже и свой особый смысл.

Дедушка в белой застиранной майке без рукавов, задрав штанины выше колен, развалился в деревянном шезлонге и неторопливо обмахивается веером из сушеных листьев лотоса.

Молодая мамаша, толкая перед собой допотопную бамбуковую коляску, выгуливает забавного круглоголового карапуза в штанишках с разрезом между пухленькими ножками – для удобства и оперативности, когда захочется пописать.

Женщины зацепились языками посреди хутуна – здесь все соседи, все друг друга знают; показалась из-за угла редкая в этих проулочках «Тойота», так ей даже пришлось посигналить, чтобы те освободили проезжую часть; дамы недовольно подвинулись и продолжили судачить о том о сем.

Бабушка торгует лимонадом, чипсами и орешками прямо из окна своего дома; окошко – детище дэнсяопиновских реформ – было специально проделано в стене, чтобы выпустить на волю частную инициативу; в результате одна из комнат утлой старушкиной квартирки просто превратилась в маленький самостийный киоск.

Торговая точка зеленщика – трехколесная тележка на педальной тяге; пару цзиней капусты байцай, редьки, морковки, огурцов и баклажанов можно купить за несколько гривенников-мао.

Где-то что-то жарят, и от этого по всей улице разносится волшебный дух пряных приправ и специй, сражающий органы обоняния наповал.

На краю дороги расположился слесарь, разложил на куске тряпицы свой инструмент, поставил рядом залатанный таз с водой и заклеивает прохудившуюся велосипедную камеру.

Рядом двое сидят на корточках, увлеченно склонившись над бумажным полем с расставленными на нем китайскими шахматами и обдумывая следующий ход: выдвинуть вперед колесницу или, наоборот, спрятать генерала за могучую спину слона.

Девчушки со смешными черными косичками вернулись с уроков, портфели бросили прямо на асфальт и задорно играют, приплясывая и приговаривая, в «резиночку» возле своего крыльца.

Велосипеды, дребезжа звонками, проезжают вдоль переулка в одну и другую сторону, по своим делам – с достоинством, никуда не спеша, поразительно гармонично (и это при такой-то броуновской сутолоке китайского многолюдья!) разъезжаясь друг с другом; дорожно-транспортных происшествий здесь почти никогда не случается.

Жарко летом в Китае. Душновато. Но в пекинском хутуне – как на дальнем хуторе. Терпимо, есть где укрыться от зноя. Спокойно, умиротворенно. Гул машин не слышен. Вместо них в листве самозабвенно стрекочут цикады. В воздухе разлита какая-то немыслимая безмятежность. Только и удивляешься, как такое возможно посреди огромного мегаполиса…

* * *

Мы стояли бы и болтали еще. Или даже пошли бы куда-нибудь и выпили пивка. Но звонкий голосок-колокольчик – подобно тому, как будильник врывается в сладкий утренний сон, – вмешался в наши взаимные ностальгические излияния:

– Ой, давай не будем больше разговаривать! – зазвенел он нежно, но требовательно.

Чувство долга взяло верх.

– Мне пора, – виновато улыбнулся я.

– Баочжун шэньти! Береги себя, старик! – серьезно произнес Чжан. – Встретимся еще через двадцать лет.

– До встречи! Цзай цзянь!

Я взялся за руль-поводья застоявшегося подо мной верного железного коня, машинальным движением ноги оттолкнулся от земли и, подмигнув Чжану, покатил вдоль переулочка – на запад, туда, где возвышался над низкорослыми домиками окрестного квартала силуэт изогнутых черепичных крыш и пагодообразных башен гостиницы «Хуацяо». Проехал мимо Чжанова ресторанчика. Он грустно проводил меня китайскими глазками крошечных окошек, затрепетав, будто ресницами, шелковыми занавесками.

– Пап, а если я не буду крутиться у дяди парикмахера, ты купишь мне «Чупа-чупс»? – спросил с детского сиденья за моей спиной трехлетний мальчуган с еще не обстриженными светлыми кудряшками.

– Конечно, куплю, – ответил я. А вот мы и приехали. У входа в гостиницу на кургузой табуреточке нас уже поджидал неразговорчивый старый цирюльник с цигаркой между желтыми прокуренными пальцами – сегодня была его смена. Какой удачный спиритический сеанс!

Не может быть, скажете вы? А я скажу: может.

Подвиг сына

Я работал после окончания института в Китае и прилетел в Москву в свой первый отпуск. Сынишке моему тогда только-только исполнился годик, но он уже готовился сыграть важную роль в судьбе своего отца.

Начался сентябрь. Отпуск подходил к концу, когда дома раздался неожиданный звонок от начальника Управления социалистических стран Азии МИД СССР Генриха Васильевича Киреева, который пригласил меня к себе. Я ничего не понял, но засобирался на Смоленскую площадь.

Большой начальственный кабинет Киреева на 19-м этаже мидовской высотки внушал даже не уважение – шок и трепет.

– Работой вашей мы довольны, – начал издалека Генрих Васильевич. – Переводите вы для начинающего дипломата сносно, записи бесед оформляете неплохо. Молодец, так держать!

Я обещал именно так и держать, но ясности этот разговор не прибавлял. А Генрих Васильевич тем временем пустился в рассуждения о том, как важно для молодежи усердно трудиться, работать над собой, самосовершенствоваться, учиться грамотно готовить бумаги, оттачивать стиль и слог. Вспомнил, как сам был молодым дипломатом, которому руководство возвращало его проекты документов с таким обилием исправлений, что они издалека напоминали украинские вышиванки – так причудливо переплетались на рукописных страницах синие чернила автора с красным карандашом строгого начальника. Чувствовалось, что многоопытному Генриху Васильевичу, одному из ведущих синологов страны и высокопоставленному мидовскому чиновнику, было приятно об этом вспоминать: вот, мол, через что довелось пройти. Молодость, молодость… Всё-то в ней прекрасно!

«К чему это всё? Не иначе как я в чем-то провинился и сейчас за это получу?» – думал я, судорожно перебирая в голове ту пару невинных справок и записей бесед, которые вышли из-под моего неуверенного пера. Ничего предосудительного в них я не находил и от этого еще больше внутренне напрягался.

А начальник УАСС (в ту пору для упомянутого подразделения МИДа была принята именно такая аббревиатура, хотя по-хорошему Управление соцстран Азии должно было зашифровываться иначе) тем временем был настроен весьма благодушно. Вслед за рассказом про украинские национальные рубашки он вспомнил еще несколько поучительных историй, после чего – уже более серьезно – сообщил:

– Через неделю в Нью-Йорке открывается сессия Генеральной Ассамблеи ООН, для участия в которой туда направляется советская делегация во главе с министром иностранных дел Э. А. Шеварднадзе. В числе прочего предстоит его встреча с министром иностранных дел КНР Цянь Цичэнем. Наш основной переводчик не сможет полететь с Эдуардом Амвросьевичем. Есть мнение – включить в состав сопровождающих лиц вас. Переведете беседу и оформите ее запись.

Я опешил. Такого поворота событий не мог бы предсказать и самый изощренный оракул.

– А как же быть с Пекином? – недоуменно воскликнул я, не понимая, что несу околесицу. – Мне уже из отпуска пора возвращаться, у меня билет на руках…

– Ну, с вашим билетом мы как-нибудь разберемся, а послу в Пекине сообщим, что вы прилетите несколько позже.

Вместо радости меня обуял дикий страх. «Лучше бы меня отчитали!» – подумал я и тут же устыдился своих малодушных мыслей. Родина доверяла мне ответственнейшее задание, не выполнить которое я был не вправе.

Наступил день вылета. Он был ранним, поэтому мне надлежало явиться к зданию МИДа в 6.30 утра. Там меня должна была ожидать черная «Волга» из министерского гаража. План состоял в том, чтобы по дороге во Внуково-2 забрать еще двоих дипломатов, также вылетавших спецрейсом министра.

Жил я в ту пору в Подмосковье. Чтобы попасть в центр Москвы к означенному часу, надо было встать чуть свет и успеть на нужную электричку до «Курского вокзала».

Накануне вечером в доме царил ажиотаж. Собирались допоздна. В неведомом Нью-Йорке могло пригодиться буквально всё, но дорожная сумка вместить «всё» не могла при всём желании. Лучший костюм и новые, специально купленные по такому случаю выходные туфли в целях экономии места решено было надеть на себя.

Лег за полночь абсолютно без сил. Будильник поставил на 5.00. Но то ли по рассеянности забыл его завести, то ли стрелки не туда крутанул, то ли часовой механизм подвел – словом, будильник не зазвонил, и я проспал. Вы представляете себе? Проспать в такой день! В день, когда на карту поставлена карьера молодого сотрудника, вытянувшего счастливый билет, получившего шанс проявить себя!

Я проспал. Но понял я это только тогда, когда рядом, в своей кроватке вдруг заплакал малыш. Может быть, потерял во сне соску, может быть, ему под утро приснились крокодильчики, а может… Сын заплакал, и я проснулся. Проснулся в ужасе, потому что в моем похолодевшем мозгу пронеслась яркая, как молния, мысль: всё пропало. Ненавистный будильник показывал шесть.

Сынишка успокоился, а я, еще сидя на краю кровати, стал судорожно соображать, что же теперь делать. До встречи у МИДа оставалось полчаса, и доехать из моего далека до центра Москвы за это время было просто нереально. Но сидеть, сложа руки, тоже было нельзя. В считанные минуты я собрался и в парадном костюме, в новеньких туфлях и с тяжеленной сумкой наперевес пулей выскочил из дома.

Какое простое решение – поймать такси или частника! Но на дворе был 1990 год, и о такой роскоши в маленьком городке, да еще и ранним воскресным утром нельзя было и мечтать. И я со всех ног припустил к железнодорожной станции. Влетел в подоспевшую на мое счастье электричку, доехал до «Курского вокзала», нырнул в метро, сбежал, перескакивая через ступеньки, по эскалатору, домчался до станции «Смоленская».

От пустой мидовской стоянки медленно, почти по-киношному, отъезжала черная «Волга». Я сразу смекнул, что это была та самая машина, которая ждала меня. Отчаянно замахал свободной от поклажи рукой. Бежать я уже не мог и почти полз, приволакивая то одну, то другую ногу. Со стороны я, наверное, являл собой довольно жалкое зрелище. И что вы думаете? Уставший от ожидания водитель увидел меня! Должно быть, обрадовался, что не зря стоял на площади битый час, и затормозил. Прямо с вещами я рухнул на заднее сидение и, не переводя сбившееся дыхание, выдавил из себя: «Гони!»

Да-а-а… Еще минута, и «Волги» бы след простыл, но везение в это утро было на моей стороне. В сердце затеплилось нечто похожее на надежду. Но на часы даже не хотелось смотреть. А ведь еще надо было заехать за двумя товарищами, которые в эти минуты, наверное, с ума сходили, не понимая, что происходит.

И всё же ощущение счастья было совершенно непередаваемым. Его не могло смазать даже то, что от галопа в новеньких туфлях я в кровь сбил себе ноги. Почувствовал я это только в машине, и боль была адская. Но что могут значить какие-то рваные мозоли по сравнению с теплом вернувшейся надежды?

Утренние улицы просыпающейся Москвы были мокрыми и пустыми. Спасительно пустыми! Просвистели полгорода за какие-то пару минут. И вот мы возле дома советника УАСС, занимавшегося корейскими делами (одним из пунктов программы пребывания советского министра в Нью-Йорке было установление дипломатических отношений с Республикой Корея). Он уже стоял, точнее, нервно ходил у подъезда, не зная, что и подумать (мобильной связи тогда не было, предупредить с дороги – невозможно).

Встреча наша была тяжелой. Сдержанный по характеру, кореевед не смог не высказать вслух некоторые соображения по поводу моего опоздания. Тем не менее злость на меня явно боролась в нем с радостью от того, что машина всё-таки приехала. И радость (снова на мое счастье!) победила.

Я описываю эту сцену гораздо дольше, чем всё на самом деле происходило. А происходило всё за считаные секунды. Закинув чемодан советника в багажник «Волги», мы вскочили в салон – он на заднее сиденье, я на переднее, рядом с водителем, – и рванули с места. Ведь надо было забрать еще одного товарища и попытаться успеть в аэропорт.

Второй товарищ жил в новостройке по пути во Внуково-2 (маршрут был выстроен очень разумно – от центра в область, что оставляло нам хоть какие-то шансы на успех). Продираясь наощупь к нужному дому, «Волга» забралась в какую-то жуткую грязюку. Водитель стал подавать задом, развернувшись всем своим могучим корпусом. Но стоило мне машинально обернуться назад вместе с ним, как он вдруг резко дернулся обратно и своим левым локтем со всего размаха засветил мне в правый глаз. Да так, что и из правого, и из левого глаза посыпались искры.

Наш коллега уже места себе не находил. Увидев вывалившихся в осеннюю жижу пассажиров мидовской машины, он вместо «здрасьте» покрыл нас праведным матом. Мне интуитивно хотелось как-то загладить свою вину, и я бросился грузить его вещи. Схватился впопыхах за ленту, обвязанную вокруг картонной коробки, и о металлический зажим так рассадил себе руку, что кровь хлынула ручьем. В машине обмотал ладонь носовым платком – с кровотечением кое-как справился. Но мысли были не об этом. Успеем – не успеем? Вот что пульсировало в те минуты в голове.

В аэропорт мы, как это ни странно, успели. Успели каким-то чудом. История закончилась хорошо. Нет, не закончилась – она только начиналась! С подбитым глазом, перебинтованной рукой и стертыми в кровь ногами в перепачканных туфлях спецбортом министра я вылетел в Нью-Йорк.

Поездка та была удивительной. Я достойно справился с переводом Эдуарду Амвросьевичу. Советский Союз установил дипломатические отношения с Южной Кореей. Нью-Йорк подарил мне незабываемые впечатления, едва заметно намекнув, что мы с ним еще встретимся.

А главному герою этого рассказа – своему маленькому сыну, совершившему беспримерный подвиг, – я привез из Америки красивые игрушки и предметы личной гигиены.

Не трогай тигра за хвост!

Солнце по небу скитается,

Дует то вест, то ост.

Учат детей китайцы:

«Не трогай тигра за хвост!»

Пускай удача не ловится,

С небес не хватаешь звезд.

Упрашивает пословица

Не трогать тигра за хвост.

Но так никогда не разгонится

Жизни моей паровоз.

Чтоб мчалась она, как конница,

Я дергаю тигра за хвост!

Династия Тан

Почему мне так хочется

Всех подальше послать?

Посвятить себя творчеству,

Бросить к черту дела.

Пропуская с презрением

Окрик мимо ушей,

Я сквозь заросли времени

Продираюсь уже.

Почему мне так хочется

Жить в династии Тан,

Где в любви к одиночеству

Стих слагает титан?

У пруда ли, у дома ли,

В золотой тишине

Мы бы вместе подумали

О прекрасной луне,

Под совы ли крик, выпи ли

Подогрели вино

И втроем его выпили

С круглолицей луной.

Почему мне не нравится

Вечно жить впопыхах?

Мне бы выйти на край крыльца

С древней лютней в руках,

Спрятать длинные волосы

На затылке в пучок

И заслушаться голосом

Над дрожащей свечой,

Засидеться под деревом,

Никуда не спешить,

На гроши не разменивать

Самородки души,

Тонкой кистью записывать

Отзвук сердца любой

И творить независимо,

Как великий Ли Бо.

Мне б гулять пред закатами

По знакомым местам

Вечерами цикадными

При династии Тан,

Мыть души самородки,

Делать то, что люблю.

Я, наверное, все-таки

Всех подальше пошлю…

Не нашел

Нет, не нашел я его. Не столкнулся с ним на улицах города, не встретил. Не получилось. Он просто не попался мне на глаза. Или я в чем-то сплоховал. Жаль, конечно. Я действительно на это надеялся. И честно искал его, с ног сбился. Да и к тому же многие говорили мне, что видели его здесь якобы совсем недавно. А мне вот, выходит, не повезло…

Но я видел его следы. Я, как говорят сыщики, именно напал на след, я шел по следу, буквально по пятам. Реально чувствовал, что он где-то рядом. Ощущал его присутствие. Вот он, казалось, только что был тут, проходил, проезжал, останавливался, с кем-то говорил… Мне мерещилось, что я вот-вот догоню его, еще чуть-чуть, и увижу его за поворотом, выхвачу из толпы его спортивный силуэт, окликну его, и он обернется… Всё напрасно. Обошел весь город, а он как сквозь землю…

Но я точно видел отпечатки его обуви. Видел его тень. Больше того, я добыл несколько вещественных доказательств его существования: пепел от сигарет, проржавевший велосипед на стоянке, заметку о нем в пожелтевшей от времени местной газете, его почерком нацарапанное на заборе неприличное слово… Не говоря уже о стойком ощущении его биополя. Запаха его ауры. Шлейфа его парфюма, оставленного им в неподвижном воздухе. Будто бы слышал зависшие в тишине звуки его голоса, его смеха.

Город с готовностью «сдавал» его. Улицы подсказывали мне, куда идти, где он бывал, сиживал, хаживал, и до меня доносился оттуда отзвук его шагов. И я понимал, что его туда влекло. Я чувствовал причину его появления там и тут – в этом месте он был по стечению обстоятельств, в том отдавал дань обязаловке служебного долга, сюда забрел сам, всё заранее спланировав, а здесь очутился случайно. На меня накатывали то характерное дыхание винно-дружеских паров, то энергетический заряд его любознательности, то гулкое эхо сердечного влечения. Я безошибочно угадывал силу его романтической неуемности, а она, как грозовая туча, так и продолжает висеть над городом, хотя и город уже совсем другой. Да что там – вы не поверите: я обнаружил окаменелости его спермы! И передо мной тотчас восставали бестелесные образы женщин, которых он целовал. Были ли они красивы? Не знаю, не мне судить. Но искренни и страстны – это точно.

Я дрейфовал по упругой перкуссии его сердца. Бу-бум, бу-бум, то чаще, то реже: вот тут он ждал, тут бежал или волновался, а здесь был счастливым и радовался жизни… Кое-где я почти что физически осязал его – крепкое рукопожатие, широкие плечи, руки, раскрытые для братских объятий. Вот он прошагал мимо, и волной от фирменной стремительной походки коснулся меня.

Проплывая в вечерней полудреме вдоль вереницы уютных ресторанчиков, я, как мне казалось, каким-то внутренним локатором улавливал градус некогда разлитых по рюмочкам напитков и пеленговал душевность произнесенных им тостов. Черт возьми, мистика какая-то! Дело в том, что при этом я сам тоже начинал конкретно хмелеть, но не от спиртного, а зачарованный его обаянием, этим волшебным застольным разговором, этой неожиданной и неоправданной открытостью его души. Чудеса, да и только…

Меня вело по его следам странное свечение, которое он, словно метеорит в звездном небе, оставлял за собой. То был свет увлеченности. Огонь желаний. Пламя одержимости, жажды деятельности, жадности до интересного дела. Добрые светлячки этой вечной готовности помочь, отдать, пожертвовать. От этих светящихся хвостов исходило тепло, даже жар. Я пытался не отстать от них, догнать комету, погреться об нее… Да где там! Не догнать.

Вот такие, братцы, пироги: след взял, свет видел, тепло чувствовал, а его самого не поймал. Улизнул, негодяй!

«Ночую в келье старого монаха…»

Ночую в келье старого монаха.

Безвкусный рис, холщовая рубаха,

А в сердце свет.

«Над храмом звёзды. Наливаю чаю…»

Над храмом звёзды. Наливаю чаю.

И шар звезды, и жар костра вмещает

Моя душа.

Конфуций. Суждения и беседы

(сокращенный перевод-пересказ с китайского)

Нет большей радости на свете,

Чем познавать и применять

На практике познанья эти

И мир тем самым изменять.

Нет выше счастья, чем обняться

С вернувшимся издалека,

И слёз при этом не стесняться,

И за него поднять бокал.

Не тот ли внутренне прекрасен,

Кто верен принципам своим,

С друзьями – добр, врагам – опасен

И величав в спокойствии.

Пусть люди о тебе не знают,

Пусть мал и скромен твой удел,

Но беспокоит мысль иная —

Что плохо знаешь ты людей!

Он выгоды себе не ищет,

Привык в достатке и в нужде

Довольствоваться грубой пищей

И спать на согнутом локте.

Велик он тем, что человечен,

И пусть смеется мещанин,

Что целый мир себе на плечи

Взвалил он и несет один.

О помощи несчастным людям

Всё время мысли в голове,

Тогда как думает о блюде

С закуской низкий человек.

Трибун, поэт, политик, мастер

И кроткий труженик земной!

Сплав силы воли с пылкой страстью

И путь нелегкий за спиной.

В словах порой неторопливый,

Он быстр в поступках и делах.

Его деянья не крикливы,

А слово твердо, как скала.

Решительный, но осторожный:

Он перед тем, как сделать шаг,

О всех последствиях возможных

Подумать должен не спеша.

Пред нами благородный рыцарь.

Ни страх, ни боль, ни суета,

Ему неведомы – лишь принцип

Ему дороже золота.

Его доктрина – в чувстве долга,

В заботе о своей стране.

За то его и помнят долго,

И уважают искренне.

Его мораль проста, как ветер,

И философия проста.

Не оттого ль идеи эти

Передают из уст в уста?

Во всём царить порядок должен:

Будь государем государь,

А гражданин – он значим тоже! —

Пусть будет подданным всегда.

В семье пусть сын – да будет сыном!

А ты отец? Так будь отцом!

И будь им не наполовину,

А покажи товар лицом.

Только тогда над Поднебесной

Взойдет счастливая заря,

И будут радостные песни

Звучать у предков алтаря.

* * *

Благословенна та деревня,

В которой царствует любовь.

Где строгость церемоний древних

Односельчанин чтит любой.

Всей Поднебесной полновластно

Владели Яо, Шунь и Юй,

Но совершенно безучастно

Воспринимали власть свою.

Любить и к истине стремиться,

Когда стоишь ты у руля.

А коль случится ошибиться,

Свои ошибки исправляй.

Когда одни вкушают сытно

И голод мучает других,

Богатым быть, простите, стыдно

И быть при власти не с руки.

В дни беззакония скрывайся

Простым отшельником в горах.

До той поры не появляйся,

Пока не сменится тиран.

Когда же вновь придет порядок,

То стыдно прозябать в нужде.

Работать в это время надо.

Оно дано для добрых дел.

Когда правитель непорочен,

Красив и мудр, как Чжоу-гун,

В стране покой, народ не ропщет

И счастье в родственном кругу.

Как из анналов нам известно,

Он чести с роду не ронял.

Он возвышал прямых и честных,

А недостойных – отстранял.

Ему прекрасно удавалось

Народ учить простым вещам:

Он в людях пестовал гуманность,

Воспитывал и просвещал.

Нам в назидание оставил

Пример непревзойденный Шунь.

О том, как правил он, не правя,

Своим я детям расскажу.

Он видел всё на расстояньи.

Всё знал, не покидая двор.

Практиковал он недеянье,

И в том – наследие его.

* * *

Где вы, кумиры и герои?

Как стать таким же, дай совет?

Для исполненья этой роли

Блюди Учителя завет.

По отношению к другому

Не делай подлости и зла.

Противься всякому такому,

Чего б себе не пожелал.

С тем, кто тебе несимпатичен,

Кем бы он ни был, не дружи.

Тому, кто груб и деспотичен,

Что б ни сулил он, не служи.

Будь безмятежным и свободным!

Лишь тот, чей независим дух,

Зовется мужем благородным.

Его узнаешь за версту —

Его, чьи речи не туманны,

Чей дальновиден каждый шаг,

Кто призывает быть гуманным,

Чья о других болит душа.

Будь верным и прилежным сыном,

Люби родителей своих,

Не огорчай их без причины

И почитай их, как святых.

Когда ж уйдут на встречу к предкам,

Порядков в доме не меняй

И в скорби траура трехлетку

По папе с мамой сохраняй.

У зла всегда обличий много,

Но добродетель тем сильна,

Что никогда не одинока,

Соседями окружена.

Вот почему любовь, гуманность

И верность делу своему —

Казалось бы – такая малость! —

Нам освещают путь сквозь тьму.

* * *

Я верю в праведную древность,

Хочу постичь ее, понять.

Я не испытываю ревность

К тому, кто любит сочинять.

Я ж ничего не сочиняю.

Я только лишь передаю.

Традициям не изменяю

И гимны древности пою.

Есть в жизни самый верный способ

Обычай старый уважать:

Ты должен задавать вопросы

И тем, кто знает, подражать.

Когда приедешь в край далекий

Или войдешь в старинный храм,

Будь скромен, вежлив и уроки

Бери у старожилов сам.

Ученье, правда, – труд напрасный,

Когда не хочешь рассуждать.

А думать, не учась, опасно:

От мыслей может быть беда!

Среди любых троих прохожих

Найдется кто-нибудь один,

Кто и меня научит тоже,

Будь даже он простолюдин.

Желаннее всего на свете

Мне сущность истины узреть.

Ее постигнув на рассвете,

Под вечер можно умереть.

Ко мне приходят за подсказкой

И за ученьем бедняки.

За мяса вяленого связку

Готов я взять в ученики.

Лишь тех не посвящу в науку,

Кто ближнему желает зла

И воссоздать четвертый угол

Не может по другим углам.

Лишь в тридцать лет я утвердился.

Прогнал сомненья в сорок лет.

Мой слух к вопросам устремился,

И в пятьдесят я знал ответ.

Страдал и заблуждался слепо,

Искал, весь мир исколеся,

Но приоткрылась воля Неба

Мне слишком поздно – в шестьдесят.

Я тщетно пробовал наставить

На путь князей различных царств,

Их править правильно заставить,

Народ избавить от мытарств.

Я был гоним в своей отчизне,

На службе славы не снискал,

Однако знания о жизни

Я передам ученикам.

* * *

Перед тобой трактат великий,

Который пережил века.

Среди учений и религий

К себе он многих привлекал.

Не всякий следовал заветам

И наставленьям Мудреца,

Но в мир привносит лучик света

Тот, кто им верен до конца.

Прочтя Учителя сужденья

И вникнув в суть его бесед,

Ты испытаешь наслажденье

И радость будущих побед.

Рисунок на рисовой бумаге

Художник пишет тушью на листе:

Вот лилия, вот дождик заблестел,

Вот ветер в камышах зашелестел,

На лист сел шмель и тут же улетел…

В каморке, посреди облезлых стен,

Пропахший тушью, в темной духоте,

Он день за днем на рисовом листе

Рисует жизнь в наивной простоте.

Таинства «тайцзи»

Погладить гриву быстроногого коня…

Взметнуться к кронам сосняка плавней огня…

Гонять по небу клочья белых облаков…

В себя вбирать зари студеной молоко…

Сад огорошить неожиданным дождем…

Ладонью властной убаюкать в море шторм…

К груди прижать прошитый светом тонким шар…

Прохладным ветром остудить пустыни жар…

Туманом сизым расстелиться по траве…

Дракону озера волной послать привет…

Локтями сильными раздвинуть две скалы…

Бессмертным Фениксом воскреснуть из золы…

По-скорпионьи изготовить к бою хвост…

Прутом железным ворошить уголья звезд…

Поднять движением предплечий водный столб…

Хрусталь дворца крушить невидимым шестом…

Застыть на месте, превратившись в старый дуб…

Призвать на помощь Гуань Юя грозный дух…

Повесить на кулису ночи диск луны…

Монахом смирным скрыться в царстве тишины…

Дорожку радуги над полем раскатать…

Заставить горы камнепадом грохотать…

Легко ли олуху до этого дойти?

Легко, душой отдавшись таинствам «тайцзи».

Мастер и поэт

Лишь рассвело, дверь во двор открыл я.

Хлынул снаружи морозный воздух.

Мастер в изящных, причудливых позах,

Словно журавль, раскрывает крылья.

Замер на месте с погасшим взором.

Вдруг встрепенулся, метнулся вправо.

Вот он, как ирбис, крадущийся в травах.

Вот он, как тигр, толкающий гору.

Я, не дыша, наблюдал этот танец,

Сам превратившись в застывшего Будду.

Мастером я, безусловно, не буду.

Но ведь и мастер поэтом не станет!

Лотосы скучают

Я одуванчики водою напою,

Слезу соленую над ними оброню

И помяну обитель тихую мою,

Где плачут лотосы по мне в чужом краю.

Там озаряет гладь пруда луны маяк,

Там над прудом склонилась низко тень моя,

Там мы сливались, словно в знаке «инь» и «ян»,

Там обо мне тоскует лотосов семья.

Они ночами обнажают плоть свою

И о любви в прохладе грезят, как в раю,

Но лишь рассвет лучом нарушит их уют,

Себя упрячут в лепестки и слезы льют

О вечерах, где нас пленял цикад мотив,

О временах, где был покой под сенью ив…

Нет, не заменит одуванчиков наив

Прикосновений нежных лотосов моих.

Дракон и Феникс

Среди смоляных небес,

Среди золотистых лун

Живет не зверь и не бес,

Не дух, не бог, не Перун и не Зевс,

А странно-загадочное существо:

Все истово веруют в чары его,

И с трепетом все величают его

Размашистым именем «Лун»[14].

Среди голубых небес,

Среди дождеструйных вен

Живет – не пьет и не ест —

Красивейшая из всех невест

И голосом сказочным песни поет:

Все истово веруют в чары ее,

И с нежностью все величают ее

Изысканным именем «Фэн»[15].

Лишь дрогнет на облаке блик,

Лишь тронет рассветную синь,

Две тени, как корабли,

Две светлости – яшма и сердолик —

Раскрасят пастелью белесый Восток,

Расплещут на шелковый неба платок

Свой танец-полет над бескрайним плато.

Китайцы зовут это «ци»[16].

На озере вспыхнула рябь.

Утра накрыло крыло

Заснувших кувшинок ряд,

И вот водомерок большой отряд

Скользит по воде, словно в танце, легко,

И страстного Феникса кружит Дракон…

Но солнце взошло – всё затихло кругом.

Китайцы зовут это «ло»[17].

Мы очень скучно живем.

Изо дня в день устало

По бренной земле бредем.

Не видим в заре начала времен.

Но утренний танец небесных существ,

Как смысл бытия, не иссяк, не исчез.

В воде. В облаках. Он по-прежнему здесь.

И он называется «Дао»[18].

Необычный символ российско-китайской дружбы

Той весной в моей жизни намечались грандиозные перемены. Я жил предвкушением двух важнейших событий. Через пару месяцев в нашей молодой семье ожидалось желанное прибавление. Примерно в это же время мне предстояло сдать в институте государственные экзамены, защитить диплом и начать самостоятельную трудовую деятельность.

И надо же такому случиться? В эту уже переполненную трудами и эмоциями жизнь бесцеремонно вторглось предложение сопровождать во время визита в Китай одну важную делегацию. Есть такие предложения, от которых нельзя отказаться.

Визит выдался напряженным. Программа была сверстана так, что время с утра до вечера было расписано буквально по минутам. Встречи, переговоры, подписание документов, обеды, публичные выступления главы делегации, культурная программа, краткая поездка по стране, возвращение в Пекин и заключительная встреча. У меня голова шла кругом! А когда рабочий день переводчика (как правило, ближе к полуночи) подходил к концу, надо было готовиться к завтрашнему дню.

Единственной «отдушиной» были разговоры с водителем лимузина, в котором перемещался по китайской столице глава советской делегации. Звали его Ли. Молодой, на вид лет двадцати пяти (может быть, чуть постарше, но не больше «тридцатника»), флегматичный парень, он не только всю дорогу проявлял чудеса водительского мастерства, но и оказался интересным собеседником.

За три дня, проведенные вместе, Ли стал мне настоящим боевым товарищем. Мы быстро нашли общий язык, тем более что мой новый знакомец, как оказалось, недавно женился и стал отцом. Я, естественно, поделился своими переживаниями и заботами, связанными с перипетиями семейной жизни и предстоящим рождением ребенка.

Надо ли напоминать читателю, что в конце 80-х годов прошлого века Советский Союз находился в непростом экономическом положении? Жизнь наша характеризовалась тотальным товарным и продуктовым дефицитом. В открытой продаже не было практически ничего. Полки магазинов зияли космической пустотой. Продавцы скучали. Или торговали «из-под полы».

Советским мамам и папам тогда тоже приходилось нелегко. Купить красивую одежку для малышей, качественные соски, бутылочки, пустышки, погремушки было большой проблемой. За детским питанием, пеленками и бумажными подгузниками выстраивались километровые очереди. Про такое заморское чудо, как памперсы, слагались легенды.

Поэтому в Пекин я летел с тайной мыслью – вернуться домой хотя бы с парой «трофеев» из ассортимента магазина «Детский мир». Тем более что в Китае 80-х, пережившем благодаря умным реформам «кризис социалистического перепроизводства», этого добра было навалом.

О задаче купить хотя бы что-то в подарок будущему малышу я поведал водителю Ли. У меня даже созрел план: если вдруг делегацию повезут на «шоппинг», оторваться от коллектива и схватить что-нибудь в детском отделе. Но до этого дело не дошло. Значит, видно, не судьба…

В Москву мы вылетали ранним утром. Подъезжаем к аэропорту «Шоуду». Прощаюсь с Ли. Благодарю за помощь в работе. Рад знакомству. Домашним передавай привет, а сыночка поцелуй! Рукопожатие. Хороший парень.

– Вот, брат, – говорит он, неожиданно протягивая мне газетный сверток. – Это тебе сувенир на память.

– Спасибо! Может, еще свидимся. Пока!

Надо бежать: шеф уже проследовал в здание аэровокзала. Уютный VIP-зал. Помощники забирают багаж (папку с документами и дорожную сумку оставляю при себе – мало ли что?), а начальство рассаживается на убранные ажурными салфетками большие диваны и кресла. Переводчик – на стуле за спиной. Ритуальный обмен любезностями: вежливые гости благодарят за радушный прием, гостеприимные хозяева просят приезжать еще и желают счастливого пути. Все улыбаются, радостные оттого, что визит завершается благополучно.

Но нас уже приглашают на посадку. Небольшая сутолока, и вот все члены делегации и сопровождающие лица уже в салоне авиалайнера. Самолет заводит моторы и выруливает на взлетную полосу. Откидываюсь в кресле. Наконец-то можно перевести дыхание.

Про кулек с сувениром я в этой суматохе почти забыл. Сунул в карман дорожной сумки и переключился на что-то более важное. Добрался до него уже на подлете к Москве: надо было перепаковать вещи, чтобы в руках было меньше мест, а тут – он.

Разворачивая газетную упаковку, я ожидал увидеть традиционный сандаловый веер, коробку жасминового чая или что-нибудь в этом роде. Но каково же было мое удивление, когда из складок свежего номера «Жэньминь жибао» выглянула пластиковая молочная бутылочка с навинченной на нее добротной резиновой соской. Ли! Ну что ты с ним будешь делать?!

Такой вот необычный, но очень реальный символ нормализации советско-китайских отношений. И нормальной человеческой дружбы.

Примечания

1

Андрей Юрьевич Боголюбский (1110–1174) – великий князь Владимирский, Ростовский и Суздальский, сын киевского князя Юрия Владимировича (Долгорукого), внук Владимира Мономаха. – Здесь и далее примечания автора.

2

До чего ж красив храм этот! Поистине велик Бог христианский и чудотворны, Господи, дела твои! Благословен Иисус Христос, возлюбивший Русскую землю и просветивший ее крещением святым! Ибо нет на земле другого такого зрелища и красоты такой (перевод с древнерусского).

3

Церковь Покрова на Нерли была построена в 1165 году в память о покойном сыне Андрея Боголюбского Изяславе, погибшем во время похода на волжских булгар. Названа в честь праздника Покрова Пресвятой Богородицы, введенного в Северо-Восточной Руси князем Андреем.

4

Серебряные ворота – одни из семи входных ворот (наряду с Золотыми, Медными, Ориниными, Ивановыми, Торговыми и Волжскими) в крепостном валу, опоясывавшем Владимир в XII – первой трети XIII века. Построены при Андрее Боголюбском.

5

Праздник Покрова отмечался 1 октября по юлианскому календарю, Всемилостивый Спас – 16 августа.

6

Ногата – монета в Древней Руси.

7

При возведении храмов древнерусские строители для укрепления кладки использовали яичный желток, добавляя его в раствор.

8

Передние мужья – родовитые бояре при дворе Юрия Долгорукого.

9

Милостники – младшие дружинники, которым Андрей Боголюбский раздавал во владение земли, завоевывая таким образом их лояльность.

10

На языке древних кельтов – принц.

11

На языке древних кельтов – драгоценный камень.

12

На языке древних кельтов – вдохновение.

13

Притчи китайских мудрецов / пер. с кит. И. А. Зуева и И. С. Лисевича. М.: Издательский дом «Муравей», 1997. С. 28–30.

14

Дракон (кит. яз.).

15

Феникс (кит. яз.).

16

Подниматься, подъем; восходить, возвышение (кит. яз.).

17

Опускаться, спуск; опадать, оседание (кит. яз.).

18

Путь (кит. яз.).

Content

Кирилл Барский
Вы не подскажете дорогу к сердцу?

Предисловие

Дорога петляет по Руси

У бабушки в деревне

Деревня с высоты детского полета

Целую, Серж (письма влюбленного деда)

Без пять одиннадцать

Ужик

Быть христианином

Свечи

Цветы – как люди

Славянка

Ангел-мучитель

Бонусные мили

И чур не халтурить!

А шашлыки в доисторические времена были?

Дорога ведет на запад

Отзывчивые люди

Политкорректность

Одиночество на Пятой авеню

Приговор

С полуслова

Необитаемый материк

Испытание тонометром

Редкостное ч…о

«Мы, приятель, с тобой не знакомы…»

Перемены на западном фронте

Три ветра

«Снесли какой-то дом…»

«Аэропорты и вокзалы…»

Будьте добры!

Нежность

О дефиците красок

Глаголы

Роскошь молчания

Дорога возвращает в детство

My dear диа

Как я был ниспровергнут

День космонавтики

Находка

Школа № 2

Цветная бумага

Я по цветочному шагаю лугу

Пучок мимозы

Смятение

Немного о рыцарских доблестях

Яблочно-золотая антилопа

Снежная ночь

По хайвэю через страну сказок

Сказка о каменном сердце

Говорящая рыба (сказка для тех, кто уже знает, что такое инфузория-туфелька и артезианская скважина)

Зая, Зоя и морковный сок (сказка)

Серый цветок

Битва с цифрозавром (сказка)

Осенняя муха проснулась

Капитолина и салон красоты

Рассказ шофера

Страсть к электроприборам

Плащ

Морская королева

Картинки с выставки

Чулочные изделия

Высокогорье любви: дорога то вверх, то вниз

Некрасивые люди

«Участок пожарный…»

«Любовь, вопреки расхожему мнению…»

«Реактивный лайнер Солнце…»

«Я делаю шаг…»

Переписка по интернету

Грустная песенка с 18-й страницы

«Как сладко снова полюбить…»

Утиль-любовь

Образ красоты

Жили они долго и счастливо

«Меня не надо понимать…»

Дерево

Было – не было

Озорник

Хруст веток

Преображение

«Дружище, если ты пишешь песни…»

Всю ночь шел дождь

«В до миноре, в доме новом»

Туда ли дорога вела?

Туда ли дорога вела?

«Если принять за норму…»

Жабкина спасает музыка

Письма

Творческая удача

Любовь сильнее смерти

Кораблик по имени «Непотопляемый»

Невидимая птица

«Тяжелая ноша на наших плечах…»

Письмо прадедушке на фронт

Сила боли и сила воли

Не спать на посту!

Нос-ледство

Что хочешь, но дари

Про счастье

«Счастье – это…»

«Смысл жизни…»

По следам Ли Бо

Горная дорога

Встреча в пути

Продавец вина

Сажают рис

В пельменной переглядываемся с рыбаком

У алтаря в храме Конфуция

Сыновняя благодарность

Сосна и бамбук

Щедрая птица баклан

Цапля посреди пруда

Посещаю пещеру отшельника

Размышляю о мастере по приготовлению свиных желудочков

Богатый улов

Вновь я в этом парке

Бессонная ночь

Дуновенье весны

Повредил себе ногу

Корзинщик и ива

Яблоня-подружка

Любуюсь восходом солнца меж Восточных гор

Серебряный туман стелется над рекой

Шестая луна в Цзяннани

Душная ночь, полная любви

Утро. Весь двор в снегу

Осень. Клены подернулись алым

Дождь стеной целый день

Скитаюсь один по Китаю

Милостыня

«Цы» и «ши»

Топор дровосека отзывается в сердце

Дорога привела в Китай

Самодостаточная дорога в Мяофэнсы

Душистые горы

Хрустальные воды

«Выводят арию моторы…»

В Южно-Китайском море

«Осень бесконечная…»

«Шелкотканые локоны плещут…»

Тяжелый недуг

В парке фиолетового бамбука

Белая молния

Спиритический сеанс

Подвиг сына

Не трогай тигра за хвост!

Династия Тан

Не нашел

«Ночую в келье старого монаха…»

«Над храмом звёзды. Наливаю чаю…»

Конфуций. Суждения и беседы (сокращенный перевод-пересказ с китайского)

Рисунок на рисовой бумаге

Таинства «тайцзи»

Мастер и поэт

Лотосы скучают

Дракон и Феникс

Необычный символ российско-китайской дружбы

Примечания