Лу Яо

Обыкновенный мир

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2023

© ООО «Издательская группа «Пекин», 2023

Исключительные права на издание и распространение перевода данного произведения на русский язык предоставлены «Международной издательской компании «Шанс» лицензией ООО «Издательская группа «Пекин». Все права защищены. Не допускается копирование и распространение текста без письменного разрешения правообладателей.

* * *

«Обыкновенный мир» был впервые опубликован в декабре 1986 года и, сразу получив признание современников, глубоко повлиял на китайское общество. В своем романе Лу Яо описал тяжелые условия жизни «маленьких людей», чьи чуткие сердца и стойкость духа помогают преодолевать все тяготы и невзгоды, свалившиеся им на плечи. Труд и любовь, разочарование и стремление, боль и радость, повседневная жизнь и социальные конфликты переплетаются, образуя трудный, извилистый путь.

Роман получил множество наград, в том числе наиболее престижную литературную премию имени Мао Дуня в 1991 году. В апреле 2020 года «Обыкновенный мир» вошел в учебную программу для учащихся средних классов во всем Китае, а в мае 2020 года был рекомендован к прочтению Китайской академией искусств. Роман «Обыкновенный мир», вдохновивший миллионы молодых людей на неустанное самосовершенствование, по праву считается классикой китайской литературы XX века.

Впервые издается на русском языке в переводе Ю. А. Дрейзис.

Часть 1

Глава 1

В один ничем не примечательный день – где-то между февралем и мартом семьдесят пятого – тонюсенькие нити мороси, перемежаясь редкими снежинками, сырой канителью скользили вниз и ложились на землю. Время шло к пробуждению насекомых[1], снегу оставалось недолго. Не успев коснуться поверхности, он исчезал бесследно. Долгая, лютая зима – из тех, что стоят на желтоземье, вот-вот должна была закончиться, но по-настоящему теплая весна маячила еще далеко.

В такие промозглые дни никому не охота без особой нужды выбираться из дома. Привычный многоголосый гомон схлынул с улиц уездного городка. Уцелевшие в закоулках последние зимние сосульки и остатки наледи таяли под натиском дождевых капель. По плитам мостовой всюду бежали грязные ручейки. Ветер был еще холодным. То и дело в пустынных проулках показывался силуэт сельского обитателя, который, натянув на лоб драную войлочную шапку, с корзинкой картошки или редьки наперевес лениво зазывал покупателей. В такое время город был совершенно лишен жизни, не за что было зацепиться глазу.

Только на середине холма, на ровном пятачке перед уездной старшей школой, было заметно какое-то оживление. Едва отзвенел звонок на обед, как из пещер, усеивавших склон на разной высоте, выпорхнул разномастный рой школьников. От стука их мисок и палочек подрагивал воздух. Галдя и капая по дороге жирной грязью, они устремились на площадку перед школой и облепили ее южную сторону у стен хозчасти. Огромный двор, истоптанный множеством грязных ног, в одночасье стал похож на илистый берег. Одновременно из восточных ворот школы стали вылетать стайки местных ребятишек. Они болтали и смеялись из-под зонтиков. Вдоль по длинной дороге, мощенной еще в прежние годы каменными плитами, ученики зашагали вниз по склону и вскоре один за другим растворились в переулках.

На южной стороне двора уже выстроилось несколько шеренг. Стояли по классам. Дежурные суетливо раздавали еду. Каждый получал то, на что предъявил в предыдущий день карточки, а потому процедура была очень простая: всего-то нужно было свериться с таблицей и передать из рук в руки заранее заказанный обед. Категории «А», «Б», «В». Категория «А» состояла главным образом из картошки, капусты и лапши, но между ними попадались и лакомые, толстые ломти мяса. Стоило это удовольствие три мао[2] за порцию. Категория «Б» в общем и целом была точно такая же, только без мяса. Стоила она ровно в два раза дешевле. А вот категория «В» была им не чета: в миске пустого кипятка плавала вареная редька, а поверх нее, словно чтобы разнообразить это унылое зрелище, скользило несколько символических пятен ярко-алого перечного масла. Правда, и цена была соответствующая – всего пять фэней[3] за плошку.

На каждый класс приходилось совсем немного первой категории. Тех, кто мог позволить себе мясо, было, прямо скажем, немного. Категория «Б» тоже вся умещалась в небольшую супницу – и везунчиков, уплетавших такую еду, можно было пересчитать по пальцам. Только под самую последнюю выдавали здоровенную эмалированную посудину, налитую до краев. Бóльшая часть школьников питалась этой далеко не роскошной, но и не совсем убогой снедью. К похлебке можно было взять один из трех видов хлеба: пшеничный, кукурузный или гаоляновый[4]. Белый, желтый, черный – цвет хлеба был знаком различия. Школьники в шутку называли их «Европа», «Азия» и «Африка».

Было видно, что большинство стоявших в бесконечной очереди, – деревенские. Их тела и лица хранили следы упорного физического труда. Кроме нескольких ребят, чья одежда была такой же невзрачной, как у их крестьян-родителей, остальные выглядели вполне прилично.

Крестьяне с гор, какими бы бедными они ни чувствовали себя, как бы трудно ни приходилось с едой и одеждой, готовы были, сжав зубы, терпеть любую нужду – лишь бы справить для детей, выходящих в большой мир, пару – тройку нарядов, в которых было бы не стыдно смотреть в глаза людям. Конечно, в толпе попадались и отпрыски тех, кто позажиточнее. Они выглядели точь-в-точь как дети аппаратчиков из города. На их запястьях зачастую посверкивали блестящие часы. Эти «залетные птицы» выделялись на общем фоне, ничуть не скрывая чувства собственного превосходства. Они стояли в очереди за мало кому доступной категорией «А». Их были единицы, но компания эта первым делом бросалась в глаза.

Среди бесплодной глухомани желтых земель уездная старшая школа казалась настоящим храмом науки. Однако никакой возможности выстроить для школьников столовую у этого храма не было – в любую погоду все обедали под открытым небом. Правда, и ребята были к такому делу привычные: кому из выросших на уступах не приходилось есть в поле или на диком склоне? Поэтому никто особо не переживал. В ясные дни школьники, присев на корточки и сбившись в кучки, приканчивали свою похлебку под веселый гомон и смех.

Но сегодня было не до того. Прикрывая миску плетеной шляпой или локтем, они спешили вперевалку пробраться через расплывшуюся по площадке трясину и поскорее сбежать под защиту крепких стен общежития. Прошло совсем немного времени, и перед школой стало пустынно. Бóльшая часть дежурных тоже оставили свой пост.

Только старшая по десятым классам задержалась на обезлюдевшей площадке. Это была низенькая толстая девочка. В трех посудинах перед ней уже не осталось еды, а в корзинке для хлеба чернели четыре последние гаоляновые пампушки. Пампушки были вовсе не ее: руки дежурной крепко сжимали белую булку и кукурузный хлебец. В ее миске плескались остатки категории «Б». Прислонив к себе миску с объедками, она с недовольным видом стояла под крышей в ожидании, когда со своей порцией расправится последний отстающий. Парень был из откровенно бедных. Он уплетал самый бросовый хлеб, потому что не мог позволить себе даже вареной редьки.

Внезапно снег повалил сильнее, все покрылось легкой мутной дымкой. Город был погружен в совершенное безмолвие. Временами откуда-то доносился далекий крик петуха, отчего расплывшийся в тумане мир казался призрачным, как сон.

В этот миг на северной стороне опустевшей площадки показался высокий худой юноша. Зажав под мышкой тарелку и втянув шею, он вразвалочку шел по двору. Лицо у парня было желтоватое, тощее, со слегка запавшими щеками. На лице выделялся прямой греческий нос. Его облик только-только лишился нежной детскости, но от постоянного недоедания так и не засиял особенным, бодрым блеском юности.

Выбрасывая вперед длинные тонкие ноги, он хлюпал по грязи, и, верно, был хозяином последних чернеющих кусков. Судя по жалкому виду, большего этот ученик позволить себе не мог. Его костюм с натяжкой можно было назвать школьной формой: скроен он был явно из грубого домотканого полотна, к тому же прокрашен неровно, отчего казался грязным. Желтые кеды на ногах давно лишились своих родных шнурков и подвязывались теперь какими-то случайными кусками белой веревки. На боку у одного из них красовалась синяя заплатка. Брюки были шиты года два назад и с тех пор сильно сели, на вытянувшихся ногах они едва доставали до середины икры. Правда, носки были длинные и не давали проглядывать голой коже. Никто, кроме самого их хозяина, не знал, что пятки у этих нитяных носков давно истерлись, и только прикрытые обувью, они производили безупречное впечатление.

Старшеклассник шагал, прорезая площадку по прямой, и теперь уже было очевидно, что шел он именно за остатками хлеба. Не успел парень поравняться с корзинкой, как дежурная, прижимая к себе миску, развернулась и ушла, не дождавшись его.

Он подошел к корзинке и замер. Потом нагнулся и выудил из нее две пампушки. Внутри оставалось еще две. Бог знает, почему он решил оставить их там.

Когда он распрямился, взгляд его мазнул по трем пустым посудинам. На дне категории «Б» оставалось еще немного жидкости. Со стрех падали в бульон крупные капли, и оттуда брызгало наружу остатками еды. Он наклонил голову и оглядел затуманившийся двор: кругом не было ни души. Тогда он быстро присел на корточки и суетливо, как воришка, принялся вычерпывать половником похлебку пополам с дождевой водой. Жестяной половник скреб по дну с пугающим скрежетом. Кровь прихлынула к худому лицу юноши. Большая капля сорвалась с крыши и обрызгала его всего супом. Парень прикрыл глаза, и стало видно, как по щекам медленно катятся слезы. Будем считать, что виной тому была попавшая ему в глаза перчинка.

Он тут же вскочил на ноги, отер лицо и, сжимая свои полмиски супа, резко зашагал за угол, к кипятильне. Там, у задней стены, он долил из крана кипятка и наломал в миску гаолянового хлеба. Опустившись на корточки, школьник принялся жадно глотать похлебку.

Вдруг что-то заставило его остановиться. К корзине с хлебом подошла девушка, цапнула оттуда две оставшиеся пампушки и кинулась прочь. Он долго смотрел вслед ее удаляющейся растрепанной фигурке.

Это стало привычным делом. С самых первых дней учебы они оба приходили есть последними – просто молча забирали свою пайку черствого хлеба. Так выходило безо всякого умысла. На самом деле они даже не были знакомы. Никогда не перекидывались ни словом. И он, и она окончили среднюю школу – каждый в своей коммуне, а потом по рекомендации учителей оказались в уездном центре. Учеба началась не так давно, и народ в классе еще не успел перезнакомиться.

Он по-прежнему сидел на корточках под крышей, усердно жевал и думал: наверняка она приходит последней по той же причине, что и он сам. Да, точно. Просто денег не хватает на нормальную еду. Болезненное юношеское самолюбие – вот что заставляло их забирать свои невзрачные харчи украдкой от любопытных взглядов, чтобы избежать безмолвных насмешек.

Но он не знал о ней ничего. Только помнил, что на перекличке она отзывалась на имя Хунмэй, а фамилия ее была Хао. Она наверняка тоже знала только то, что звали его Сунь Шаопин.

Глава 2

Учиться Сунь Шаопину было и впрямь непросто. Такому парню, как он, ничего не стоило бы уминать за завтраком, обедом и ужином по здоровой кастрюле, а приходилось выживать на паре гаоляновых булок. Помнится, раньше отец рассказывал ему, что при старом режиме даже скотину никогда не кормили гаоляном. Это был самый бросовый корм, но именно его сейчас страшно не хватало юноше. Со своим аппетитом он вполне мог бы за один раз съедать не два, а целых пять черненьких ломтей пресного парового хлеба. Удивительно, как на таких харчах Шаопин еще не умер с голода.

Все бы ничего, если бы можно было отсидеться в классе. Но в те годы школа «вела образование при открытых дверях»: ученики вечно были заняты работой – то перенимали хитрости сельского труда, то учились на производстве. По полдня они мотались из одного места в другое. И потом, учебников как таковых тоже не было: все больше какие-то пособия из центра, отпечатанные на ротаторе. На уроках в основном читали газетные передовицы. Да и вообще: что учили-то? Все дни проходили за освоением теории диктатуры пролетариата. Смелости отвечать на уроке хватало только у городских и у некоторых особо отчаянных деревенских. Остальные молчали.

Каждодневный труд был неотвратим, как стихия. По расписанию на него отводилось время с двух часов дня до самого ужина. Эти часы давались Шаопину сложнее всего. Всякий раз, когда он с коромыслом, полным сора, отправлялся от подножия холма на склон за школой, то чувствовал, как перед глазами начинали плясать мушки. Небо вертелось, земля уходила из-под ног. Мыслей в голове не было. Только дрожащие ступни механическими, рваными движениями медленно несли его по дороге.

Это можно было стерпеть. Больнее всего был удар, что наносила по чувству собственного достоинства бедность. Ведь Шаопину было уже семнадцать. В груди его билось чувствительное, боязливое сердце. Он так мечтал стоять перед девочками одетым с ног до головы в первоклассные вещи и, как многие другие, занимать свое место в очереди за категорией «Б» – мечтал покупать себе всякий раз белую или кукурузную булку. Совсем не из-за жадности, нет. Просто чтобы чувствовать, что живешь достойно. Он совершенно не надеялся наслаждаться такими исключительными условиями, как у городских, – только исполнять свои нехитрые желания, как большинство деревенских.

Но это было абсолютно невозможно. Для его домашних дать возможность такому здоровому парню уехать из дома, освободив его от необходимости тянуть на себе общую для всех норму, чтобы поступить в старшую школу, было совсем не просто. Старший брат в свое время даже не стал поступать в среднюю – а все для того, чтобы помочь выучиться Шаопину и их младшенькой. Он просто вернулся в деревню и стал работать в поле. А старшая сестра вообще никогда не держала в руках книги. Шаопин был глубоко благодарен этим дорогим, родным людям. Разве мог он требовать от них большего?

Он знал, что все они зависли над пропастью. Бабушке было почти восемьдесят. Она целыми днями неподвижно лежала на кане[5]. Родители тоже были отнюдь не молоды, им не хватало прежней ловкости и силы. Много зарабатывать не получалось. Когда младшая сестра поступила в среднюю школу, расходы только увеличились. И потом: муж у старшей сестры оказался тот еще лодырь. Она одна тянула на себе двух маленьких детей. Бывало, что и без еды сидели. Выходило так, что семье Шаопина приходилось часто протягивать им спасительную соломинку. Его родители сильно переживали за внуков и то и дело забирали их к себе, чтобы хоть немного откормить.

Один только старший брат мог работать в полную силу, но ему было всего двадцать три. Он тащил на себе все семейное хозяйство. Без него они бы давно разорились. Но все равно при таком количестве народа и двух работящих мужиках они едва сводили концы с концами. Всем, кто работал на земле, было тогда ох как несладко. Из года в год они оказывались без гроша в кармане. Все труженики производственной бригады не вылезали из нищеты – разве могло семейство Сунь стать исключением? Родители Шаопина всегда были людьми простыми, беспомощными. Бедность текла у них по венам. Год от года они становились только беднее. Казалось, что нет и не может быть никакой надежды.

О чем было и толковать при таком раскладе? Другими словами, если в доме вдруг оказывалось что-то съестное или какая приличная тряпка, то доставались они в первую очередь хворой бабушке или маленькой сестре. И потом были еще двое крохотных, хнычущих, вечно голодных племянников.

Шаопин чувствовал себя неполноценным. Самый высокий парень в классе, он все равно казался себе ниже других на целую голову. Бедность делала его болезненно самолюбивым. Он часто чувствовал, что другие насмехаются над его убожеством, поэтому испытывал извращенную враждебность по отношению ко всем, у кого в семье было получше с деньгами. Вот и теперь: он не мог совладать с антипатией к их энергичному старосте Гу Янминю. Всякий раз, когда он видел его стоящим на кафедре за перекличкой, одетым по последней моде, с отглаженными стрелками, с этим изящно вскинутым запястьем, на котором красовались часы, невыразимая ярость разгоралась в душе. С ней было не справиться. На перекличке все бодро отзывались на собственные имена, но Шаопин однажды выкинул штуку: когда дело дошло до него, он ничего не ответил. Староста посмотрел на него большими глазами и снова назвал его имя. Шаопин молчал. Если бы это происходило в начальной школе, то наверняка не обошлось бы без острого конфликта. Но тут, где все были едва знакомы, староста отреагировал на такое унизительное пренебрежение очень сдержанно. Он просто пошел по списку дальше.

Когда перекличка закончилась и все начали расходиться, Сунь Шаопин вышел из класса вместе со своим земляком Цзинь Бо. Тот, сияя, украдкой показал ему большой палец:

– Это ты здорово!

– Я думал, без драки не обойдется, – отозвался Шаопин, который уже начинал жалеть о своей выходке.

Цзинь Бо сделал совершенно наигранное выражение лица и погрозил кулаком:

– Посмотрел бы я тогда на него!

Цзинь Бо был его ровесником, но ростом ниже почти на целую голову. Кожа у него была белая-белая, а лицо как у куколки. Но на самом деле он был настоящий крепкий орешек. Юноша брался за все с редкой стремительностью и энергией. Пока его не трогали, он был нежен, как девочка, но в деле обретал тигриные повадки.

Его отец работал водителем в транспортной конторе, и семья у Цзинь Бо была побогаче. Он был из самой верхушки класса, но Шаопин дружил с этим «толстосумом» по-настоящему, не шутя. Они выросли в общих играх, сошлись характерами и вместе учились. Поскольку отец Цзинь Бо, Цзюньхай, часто бывал в отлучке, в семье не хватало мужской руки, и брат Шаопина, а порой и его отец приходили им на выручку. Уже позже их младшие сестры тоже учились вместе: девочки были не разлей вода. Стоит ли говорить о том, что и Цзинь Бо всегда поддерживал Шаопина. Когда они пошли в школу еще у себя в коммуне, им приходилось каждый день оттарабанивать туда и обратно по десять с лишним ли[6]. Чтобы сэкономить, все ели только домашнюю пищу – утром прихватывали с собой обед в судках. Цзинь Бо и Жуньшэн, сын секретаря производственной бригады Тянь Футана, ездили в школу на велосипедах. Только Шаопин должен был шагать на своих двоих, но приятель всегда брал его на борт. Спустя два года велосипед Жуньшэна был по-прежнему как новенький, а на железного друга Цзинь Бо нельзя было взглянуть без слез. Цзинь Цзюньхаю ничего не оставалось, кроме как купить ему новый. Теперь, когда они оказались в уездном центре за семьдесят ли от дома и без велосипеда, о поездке домой на выходные можно было забыть. Еще Цзинь Бо пару раз пытался сунуть ему свои карточки, но Шаопин упорно отказывался. Карточки тогда были никому не лишние. И потом, парой карточек дело не поправишь – только аппетит растравлять, ну его.

Пусть учиться и было сложновато, но в глубине души Сунь Шаопин горел невыразимой радостью. Наконец-то он вырвался из своего медвежьего угла в большой мир. Для такого бедного деревенского мальчишки, как он, это было чем-то невероятным. Каждый день, если только не нагружали в школе, Шаопин убегал гулять по городу. Он облазил все его уголки, все закоулки. Успел покрутиться в каждом дворе, обходя стороной разве что самые почтенные учреждения – уездный ревком, военный комиссариат и отделение милиции. Шаопин пролезал везде, убеждая старичков на проходной искренними заверениями, что ему срочно нужно в туалет. Здесь, где все было чуждо и незнакомо, он совсем не ощущал своей вопиющей бедности. Его носило по городу дуновением свободы, он, как губка, впитывал новые впечатления. Даже запах угольного дыма, наполнявший город, казался ему небывалым, ни на что не похожим. Конечно, многое было для него загадкой, но все, несомненно, оставляло след в его душе. Сквозь зеркало городской жизни он словно яснее увидел деревню, где прошли первые его годы. Многие вещи, что казались значимыми в том старом привычном мире, вдруг стали заурядными, бесцветными, ничем не примечательными. Там осталось так много важного, на что он прежде не обращал внимания и что внезапно с яркой мощью ворвалось в его жизнь.

В дополнение к этому бесцельному блужданию у Шаопина появилась привычка жадно глотать книги – из тех, что не задавали в классе. На самом деле эта привычка родилась еще на излете средней школы. Однажды, когда он зашел в гости к Жуньшэну, то заметил на крышке картонной коробки толстенную книгу, которую собирались пустить на подошвы для ботинок. Она называлась «Как закалялась сталь». Сначала книжка его совершенно не заинтересовала: что может быть интересного в закалке стали? Шаопин лениво полистал ее и удивился: внутри ни слова не говорилось про выплавку металла – все крутилось вокруг какого-то советского парня по имени Павка Корчагин. Юноше стало страшно любопытно, он захотел прочесть эту историю, но Жуньшэн сказал, что книжка сестрина. Сестра Жуньшэна, Жунье, была учительницей в уездном центре и почти не приезжала домой. Книга оказалась у Жуньшэна, потому что его мать специально привезла ее в деревню с прицелом вскорости пустить на подошвы. Она согласилась отдать ее, и Шаопин резво побежал домой, где тут же принялся за дело.

Роман совершенно захватил его. Было воскресенье – день, когда Шаопин обычно ходил за дровами. Но в то воскресенье он никуда не пошел. Он спрятался ото всех за стогами пшеничной соломы на деревенском поле и с жадностью накинулся на книгу. Читал до темноты. История Павки Корчагина до глубины души потрясла все его незрелое существо.

Стемнело, но Шаопин и не думал идти домой. Он зачарованно сидел на поле – смотрел на усеивавшие небо звезды, слушал звук речной воды. Он погрузился в невыразимое состояние: в голове был сумбур разлетающихся во все стороны мыслей и глубина, тишь, несказанный покой. Шаопин вдруг почувствовал, что где-то далеко, за горами, окружавшими со всех сторон деревню, расстилался огромный мир, и, что, быть может, было еще важнее, смутно осознал: кем бы ты ни был, в каких бы обстоятельствах ни находился, ты можешь быть счастлив. В это мгновение вдохновение наполнило его грудь. Перед его глазами то и дело рисовались исхудалое лицо и пронизанная внутренней энергией фигура Корчагина. Глаза героя не были слепы – сияя голубизной, они вечно глядели на него по-братски из своего далека. И еще младший Сунь никак не мог забыть Тоню. Она была такая хорошая, так любила этого бедного Павку. Шаопин не испытывал к ней ненависти. Момент их окончательного разрыва с Павкой он встретил горячими слезами. Ему страшно хотелось, чтобы кто-нибудь так же любил его самого.

В тот день он начисто забыл о еде, не слышал, как звали домой. Просто выпал из окружающего мира. Уже дома, под ругань отца, под немые упреки брата, нацедив себе над котлом холодной гаоляновой каши, он наконец вернулся в суровую реальность своей жизни…

С тех самых пор Шаопин сходил с ума по литературе, особенно советской. Еще в средней школе он проглотил «Повесть о Зое и Шуре».

Теперь же он всеми правдами и неправдами таскал книги из библиотеки уездного дома культуры, не ограничиваясь школьной. То, что публиковали в те годы из современников, ему совсем не нравилось, – все потому, что он уже прочел не один советский роман. Новые китайские книги казались ему пресными. Он брал только иностранные или те, что успели выйти до «культурной революции»[7].

Постепенно он погрузился в мир книг с головой. Когда не было особых дел, Шаопин тут же заваливался в свою истертую постель и читал, читал, читал без остановки. Когда он отправлялся гулять по городу, под мышкой у него неизменно торчала книга. Нагулявшись, Шаопин отыскивал укромное местечко и читал. Доходило до того, что даже на классных собраниях и на занятиях по политинформации он тайком листал томик, спрятанный под партой.

Довольно быстро одноклассники донесли о чтении «реакционных» книг классному руководителю. Разоблачила отсутствие интереса к политическому курсу пролетариата сидевшая недалеко от Шаопина хромоножка Хоу Юйин.

В тот день в классе изучали передовицу «Народной ежедневной газеты»[8] «Командный состав ведет нас к свету знаний». Староста Гу Янминь читал вслух, учитель кивал. Шаопин пропустил мимо ушей все чтение: низко склонившись, он читал под партой очередной роман. Он совсем не заметил, как хромоножка сделала знак учителю, изобличая противоправное поведение младшего Суня. Только когда учитель подошел к нему и вырвал из рук книгу, юноша опомнился. Класс грохнул. Янминь перестал читать. Он смотрел на все происходящее совершенно отстраненно, но чувствовал, что в душе староста радуется его несчастью и с нетерпением ждет наказания.

Учитель положил конфискованную книгу себе на стол и ничего не стал говорить, велев Гу Янминю продолжить чтение.

Когда политинформация закончилась, классный руководитель позвал Шаопина к себе в комнату и вернул ему томик со словами:

– «Красный утес»[9] – хорошая книга, но ты больше не читай в классе. Ступай.

Переполненный благодарностью, Шаопин вышел из общежития. Он не увидел в глазах учителя ни тени упрека – наоборот, в них были теплота и сердечность. После этого случая он еще больше стал ценить книги. Что хорошего выпадало на его долю каждый день кроме пары гаоляновых булок и книг? Только книги придавали его жизни смысл. Только они дарили успокоение. Они рождали надежду на будущее, и без них он бы не смог выносить горечь и тяжесть своего настоящего.

Но кроме этого было в его жизни еще кое-что, чему он не мог подобрать нужных слов, что дарило его душе тепло и радость. Каждый день на раздаче еды, когда классы разбредались и он один отправлялся получать свою скромную пайку, Шаопин встречал еще одного человека. Человек этот делал ровно то же самое, что и он.

Конечно, в самом начале и он, и Хао Хунмэй просто брали хлеб и расходились каждый в свою сторону. Но в один прекрасный день, подойдя за хлебом, она бросила на него взгляд, и он тоже посмотрел на нее. Никто не произнес ни слова: люди часто говорят безо всякого языка. С течением времени этих разговоров одними глазами становилось все больше.

Шаопин вскоре обнаружил, что Хунмэй – самая красивая девушка в классе. Никто не замечал этого, потому что она одевалась в обноски и была болезненно бледной. Ребята одного с ним возраста, едва нахватавшись «культуры», всю свою любовь устремляли на «прогрессивных» девиц. Особенно парни из деревни, которым городские девушки казались по меньшей мере небожительницами. Конечно, они влюблялись еще не всерьез, но кое-что в этом уже понимали и бросались в чувства с пылом, неведомым более опытным людям.

Шаопин еще был далек от этого. Он просто чувствовал, что в его беспечной жизни появился женский взгляд, с нежностью и добротой наблюдавший за ним. От этого сердце переполнялось теплом. Ее милое худое лицо, ее длинная тонкая шея, ее ветхая, едва не рассыпающаяся на куски одежда, – все плыло и волновалось перед ним, как вешние воды.

После долгих дней безмолвных разговоров Хунмэй нерешительно подошла к нему на раздаче и шепотом спросила:

– Что за книжку забрал у тебя тогда классный?

– «Красный утес». Я взял ее в уездном доме культуры. – Его рука, сжимавшая хлеб, слегка подрагивала. Она была так близко. Он не смел посмотреть на нее. Неловко опустив голову, Шаопин сверлил взглядом две булки, что чернели у него в руках.

– Про сестрицу Цзян… – Хунмэй совсем не нервничала, но, заметив его напряжение, тоже почувствовала себя не в своей тарелке. Голос выдал ее.

– Точно! – быстро отозвался Шаопин. – Потом она пожертвовала собой – такая трагедия! – ввернул он слово, которое ему самому казалось очень выигрышным. Голова его по-прежнему была опущена.

– Еще была старушка Два обреза[10], – добавила Хунмэй.

– Ты тоже читала? – он наконец-то осмелился посмотреть ей в глаза.

– Нет, папа рассказывал.

– Твой папа читал?

– Да.

– Читал?.. – Шаопин был совершенно поражен, что отец Хунмэй, ходившей в таком рванье, читал «Красный утес». Он никак не мог взять в толк, кем был ее отец.

– Мой отец на земле работает. Из помещиков он. Вернее, дед помещик. Поэтому…

– Он учился в школе?

– Нет, дед учился, он отца грамоте потом и обучил. Но он умер давно. Я не читала никогда эту книжку, но я знаю песни из постановки. Меня поэтому и назвали так – Хунмэй, Розовый цветок. Там есть песня такая. «На алом утесе зацветает розовым слива…» – Она тихонько щебетала, а он стоял и зачарованно слушал. Вдруг Хунмэй залилась краской и спросила: – А книгу тебе вернули?

– Нет еще.

– Можешь мне дать потом почитать?

– Могу! – звонко ответил Шаопин.

На следующий день он отдал ей книгу.

С тех пор все книги, что проходили через его руки, оказывались у Хао Хунмэй. Они обменивались ими втайне. Оба знали, какую реакцию их близкие отношения вызовут у одноклассников, если о них станет известно. Тогда их жизнь превратилась бы в сущий ад.

Глава 3

Минуло пробуждение насекомых и – едва замеченным – прошло весеннее равноденствие[11], но желтые равнины еще долго сохраняли свой зимний облик. Деревья торчали в горах черными сухими силуэтами посреди безвидной земли. Только день начал ощутимо прибавляться, а ночь – отступать.

До самого начала апреля все шло по-прежнему, но накануне дня поминовения[12] вдруг задул страшный пыльный ветер, заволакивая небо непроглядной хмарью. Даже днем в домах приходилось зажигать свет. Все говорило, что этот ветер был верным знаком скорого тепла. Время шло к весне, и она вот-вот должна была начаться.

На день поминовения ветер прекратился, но в воздухе осталась пыль. Серая, мутная пелена покрывала все кругом. А потом вдруг резко потеплело, и люди с удивлением заметили, что на ивах у реки и у обочины дороги откуда ни возьмись повисла зеленая поросль. Ветки персиков и абрикосов обметало розовыми бутонами. Стоило внимательно приглядеться, и среди иссохшего дерна можно было поймать взглядом первые точки свежих зеленых травинок на солнечном склоне. Побеги начали потихоньку наливаться соком и жизнью, набухли весенними плотными почками и радовали глаз.

В жизни Шаопина не произошло почти никаких перемен. Он все так же жевал свой черный хлеб, читал взятые тут и там на время книги, таскался по городу и одалживал прочитанное Хао Хунмэй. Они узнали друг друга получше и стали общаться куда непринужденнее.

Со временем отношения с одноклассниками тоже стали меняться. Шаопин установил подобие робкой дружбы с другими небогатыми ребятами из деревни. Он много читал, а сверстникам нравилось слушать, как он пересказывает истории из книг. Сердце его ликовало, он больше не чувствовал себя ущербным, негодным. К тому же погода стала теплее, и на школьном дворе все теперь цвело и зеленело, наполняя душу светом. Его тонкий костюмчик был как раз по погоде – не слишком жаркий, не слишком холодный, и если бы не голод, который беспрестанно преследовал его, можно было бы сказать, что все остальное выглядело вполне неплохо.

В тот день после обеда весь класс работал на земле – копали на поле за школой, возле обводного канала. Не прошло и часа, как Сунь Шаопин почувствовал, что от голода кружится голова и все плывет перед глазами. Он обессилено махал мотыгой, всеми силами стараясь не отстать от других.

Юноша едва дотянул до конца. Тут перед ними вдруг вырос Жуньшэн.

– Утром ко мне заходила сестра, велела после обеда приводить тебя к нам домой. Говорит, есть к тебе дело. Сказала, чтобы ты не ел со всеми, у нас поешь.

Жуньшэн вернулся на свой участок, а Шаопин остался стоять, сбитый с толку этим неожиданным приглашением. Зачем он понадобился сестре Жуньшэна? И потом – зачем было звать его домой?

Он ощутил беспокойство, граничащее со страхом. Дядя Жуньшэна был зампредседателя уездного ревкома – большой человек по уездным меркам. В деревню он приезжал не иначе как на внедорожнике. Юноша вспомнил, как в детстве часто испытывал страстное желание подойти и посмотреть на припаркованный у обочины автомобиль, но не решался. Предложение зайти в гости на ужин вызывало похожие ощущения.

При этом старшая сестра Жуньшэна ему нравилась, хотя их с Жуньшэном отец был секретарем партячейки, а дядя – вообще уездным начальником, и до них было как до неба – не дотянуться. Это совершенно не мешало Жунье относиться ко всем по-доброму. И главное – она в детстве очень дружила со старшим братом Шаопина, они даже учились вместе в начальной школе. Потом она уехала в уездный центр и среднюю школу заканчивала уже там, а брат Шаопина остался в деревне и занялся хозяйством, но они дружили, как прежде. Потом она стала преподавать в начальной школе и сильно поднялась. Всякий раз, приезжая в деревню, Жунье обязательно заглядывала к семейству Сунь домой и болтала с давним другом. Приходила не с пустыми руками – всегда привозила что-нибудь вкусное для бабушки. Но больше всего поражало то, что она всякий раз навещала с гостинцами своего дальнего родственника – деревенского дурака Тянь Эра. Его сын тоже был дурак. В их доме стояла такая страшная вонь, что нельзя было подойти. Да к ним и не ходил никто. Только Жунье приносила им сладости, и вся деревня нахваливала ее за хорошее обхождение.

Отцу Жунье было далеко до собственной дочери – он совсем не пользовался в деревне уважением. Старшие Суни были люди прямые, они часто сталкивались с секретарем лбами, и отношения между их семьями были не то чтобы очень теплые. Но Жунье старалась сохранять дружбу, и, возможно, только поэтому секретарь не особо приставал к семейству. В глубине души Шаопин испытывал к девушке уважение и благодарность.

Шаопину, конечно, следовало сделать так, как просила Жунье, но ему было страшно и неудобно приходить к ней домой. Его бросало в жар от одной мысли, что он заявится на порог их дома в своем потертом костюмчике. Ему было стыдно.

Работа закончилась, Шаопин вернулся в общежитие. Приближался ужин, а он все никак не мог принять решение: если просто взять и не прийти, то выйдет совсем неловко, тем более если речь идет о чем-то важном для Жунье, – а идти страшно. Он никогда еще не бывал дома у такого высокого начальства и уж, конечно, не оставался на ужин.

И тут явился выход из положения: он не пойдет к Жунье ужинать; он поужинает в общежитии, а потом отправится сразу в школу, где она работает. Так можно будет повидаться, не переступая порога дома ее дяди. Он знал, где находится ее школа – совсем недалеко от общежития. Ему приходилось бывать там на спортплощадке во время своих долгих прогулок.

Приняв решение, Шаопин понял, что в общежитии ему оставаться нельзя – того и гляди придет Жуньшэн – и нужно срочно где-то спрятаться.

Он вышел во двор.

Куда деваться? Время ужина еще не наступило; и потом, даже если бы уже подошел ужин, он бы все равно ждал, пока не поедят другие. Оставалось чем-то занять себя.

Он вышел из южных ворот рядом с хозчастью и побрел вдоль стен школы направо, в сторону небольшого овражка, по дну которого, раздваиваясь, бежал ручей.

Шаопин побродил там какое-то время, оборвал себе покрытую первой зеленью ветку ивы и сделал из нее свистульку. В нем было еще много ребячливости.

Только когда, по его расчетам, школьники должны были заканчивать свой нехитрый ужин, он вернулся на двор через те же южные ворота и подошел к корзинке с хлебом. На дне оставалось только две гаоляновые булки. Это означало, что Хунмэй уже забрала свою порцию и ушла.

Он взял хлеб и пошел в общежитие, размышляя по дороге, как сейчас быстро съест его, запьет кипяченой водой и побежит к сестре Жуньшэна. Может быть, придется подождать ее немного у ворот, но это не страшно.

У входа Шаопин замер. Он увидел Жунье, которая сидела на краешке кана и улыбалась ему, явно ожидая его появления.

Шаопин не знал, что сказать, но Жунье сама подошла к нему и с улыбкой произнесла:

– Я сказала Жуньшэну, чтобы он позвал тебя. Почему ты сразу не пришел?

– Я… – Шаопин замялся.

Жунье ловким движением вынула у него из рук хлеб и спросила:

– Которая миска твоя?

Он показал.

Она положила хлеб в миску и сказала:

– Пошли, поедим вместе.

– Я…

Но Жунье уже тянула его за рукав. Отказываться было поздно. Он встал и пошел за ней. Следом за Жунье Шаопин вошел в ворота уездного ревкома. Его глаза нервно обежали священное пространство. Помещения ревкома, утопленные прямо в горный склон, карабкались наверх ровными рядами. Самую вершину склона венчал актовый зал. Все вместе выглядело грандиозно. Вечером, когда в расселинах, где прятались комнаты, одновременно зажигали свет, ревком казался монументальной высоткой.

На самом верхнем ярусе обжитых пещер[13] Шаопин заметил Жуньшэна, который, наполовину свесившись с кирпичной стены, смотрел, как они поднимаются наверх. Жуньшэн курил самокрутку, неловким движением стряхивая пепел. Стоило любимому сыну Тянь Футана оказаться в городе, как он освоил все замашки местных мажоров.

Следом за Жунье Шаопин вступил во дворик. Жуньшэн тут же подскочил к нему и спросил:

– Я дважды приходил за тобой в общагу, куда ты запропастился?

Шаопину стало неловко.

– Я… пошел сдавать мотыгу, – пробормотал он. Глаза его украдкой обежали двор большого начальства: он заметил четыре входа в пещерные комнаты и небольшое отдельно стоящее строение. За стеной, похоже, жили другие работники ревкома, и планировка там была точно такая же. С восточной стороны двора торчала небольшая хибара, перед которой был свален уголь – скорее всего, кухня. Напротив нее был устроен цветник, и над ним трудился с лопатой в руках мужчина в сером шерстяном свитере. Шаопин подумал, что это и есть дядя Жунье, но, присмотревшись, заметил, что мужчина совсем седой, старый и незнакомый.

В смятении он последовал за Жунье в ближайшую расселину. Жуньшэн сказал, что идет в кино и сразу сбежал. Жунье усадила юношу за квадратный стол и пошла хлопотать с ужином.

Шаопин остался сидеть в одиночестве в совершенно незнакомом доме. Сердце его стучало, как бешеное. Он не знал, куда девать руки, и в итоге чинно уложил их на коленях. Шаопин огляделся. В комнате не было кана, по сторонам стояли какие-то сундуки, шкафы и прочая мебель. Комната была совсем не маленькая – в центре оставалось еще довольно много пустого пространства. Стол был со всех сторон обставлен стульями и табуретками. Здесь явно ели все вместе.

Снаружи донесся женский голос, на который Жунье откликнулась. Она назвала женщину мамой, и Шаопин понял, что это была жена председателя Тяня. Он знал, что женщина работает хирургом в местной больнице. Говорили, что она большой мастер своего дела – народ сражался за право попасть на прием к доктору Сюй.

Он услышал, как женщина сказала:

– Пап, ты чего без куртки? Смотри не простынь.

Ей отозвался хриплый старческий голос:

– Мне не холодно.

Шаопин подумал, что это наверняка тот старик, который копал землю во дворе. Выходит, это тесть секретаря Тяня.

Вскоре Жунье вернулась в комнату с ярко-красным подносом в руках, и Шаопин вскочил на ноги. Жунье поставила поднос на стол, а потом пододвинула к нему большую миску соевой лапши со свиной тушенкой и положила рядом белоснежные булки. Она нежно коснулась его руки и сказала:

– Садись. Мы уже поели, а ты ешь спокойно – я пойду посуду помою. Не стесняйся, ешь, сколько хочется. Я знаю, что ты недоедаешь. – Она забрала поднос и вышла.

У Шаопина свело горло, и от запаха еды все поплыло перед глазами. Он опустился на стул, взял палочки, сделал глубокий вдох и, ни о чем не думая, нырнул в миску. Шаопин был страшно благодарен Жунье, оставившей его наедине с едой. Иначе он бы мучился от неловкости.

Юноша вылизал миску дочиста и умял пять паровых булок. По правде говоря, он вполне мог бы проглотить и оставшиеся две, но это было бы уже слишком. Он силой заставил себя остановиться.

Шаопин опустил палочки и ощутил, как в животе зашевелилась тупая боль. Он съел слишком много и слишком быстро. Его пищеварение, уже привыкшее к скудной гаоляновой диете, с трудом могло справиться с внезапно выпавшим на его долю счастьем.

Тогда Шаопин поднялся на ноги и попробовал немного походить. В этот момент в комнату вернулась Жунье. Из-за ее спины выглядывала еще одна девушка. Она приветливо улыбнулась.

– Это Сяося, – сказала Жунье. – Дочка моего дяди Фуцзюня. Она тоже школьница.

– Вы с Жуньшэном одноклассники? – весело спросила Сяося.

Шаопин буркнул что-то в ответ и почувствовал, как лицо заливается краской. Он вспомнил, что стоит в своей изношенной грязной одежде перед изящной, миловидной, красиво одетой девушкой, словно попрошайка с протянутой рукой.

Жунье собрала со стола посуду. Сяося заварила чай, поставила перед Шаопином кружку и защебетала:

– Мы с тобой из одной деревни, ты, если чего, забегай к нам посидеть. Я за семнадцать лет ни разу не была в нашей деревне. Вот было бы здорово поехать с тобой и Жуньшэном в наше Двуречье! Я, кстати, учусь в десятом «Б». Жуньшэн тут рассказывал, что из деревни приехали еще двое ребят, они в десятом «А». Так я их даже не знаю – вот, скажи, безобразие!

Сяося, открытая, смеющаяся, говорила с идеальным произношением. По ней сразу было видно, что она не забитая деревенская простушка.

Шаопин заметил, что блузка у нее застегивается на мужскую сторону, и очень удивился. Он продолжал стоять перед столом, сгорая от неловкости. Когда Жунье отнесла посуду на кухню и снова вернулась в комнату, Шаопин выпалил:

– Если нет ко мне вопросов, то я, наверное, пойду…

Жунье угадала его смущение и с улыбкой ответила:

– Погоди, мы еще не поговорили!

Тут только Шаопин вспомнил, что она звала его для какого-то разговора. Жунье, словно бы почувствовав, в чем состоит затруднение, поспешно добавила:

– Ладно, давай я тебя провожу, а по дороге поговорим.

– Чаю бы выпил, – вставила Сяося, пододвигая ему чашку.

– Нет, не буду! – нескладно, по-крестьянски ответил он.

Сяося засмеялась, обнажив белоснежные зубы:

– Выходит, зря я тебе наливала!

Шаопин почувствовал, что в ее насмешке не было злобы, а только дружеская поддевка, но от этого смутился еще больше. Он покраснел до ушей и не знал, что сказать. Сяося, увидев, что творится с Шаопином, с улыбкой кивнула и вышла.

Шаопин побрел с Жунье обратно к школе. Спустя какое-то время Жунье внезапно спросила:

– Ты в эту субботу поедешь домой в деревню?

– Поеду, – ответил Шаопин.

– Ты скажи, пожалуйста, брату, что если у него найдется время, пусть заглядывает ко мне… – Жунье не смотрела ему в глаза. Низко опустив голову, она пинала ногой камушек.

Шаопин не мог взять в толк, зачем ей вдруг понадобился его брат. Жунье ничего не сказала прямо, а ему было неловко спросить.

– Ну, не знаю, – процедил он, – дома полный раздрай, вряд ли он вырвется…

– Неважно. Просто скажи ему приезжать, обязательно передай это, слышишь! Как только он окажется в городе, пусть сразу идет ко мне! – решительно сказала Жунье.

Шаопин понял, что ему просто так не отделаться, и пообещал непременно передать брату ее слова.

– Вот и славно, – она бросила на него благодарный взгляд.

Небо потихоньку начало темнеть. В городе тут и там зажигали огни. Ветер мягко скользил по щекам, донося едва ощутимый запах земли и свежей, едва проклюнувшейся травы. Весенняя ночь была чудо как хороша.

Жунье проводила его до ворот школы и остановилась.

– Ступай скорее… – сказала она и юрким движением сунула ему что-то в карман, развернулась и зашагала прочь. Сделав пару шагов, девушка обернулась и прокричала: – Купи по карточкам муки и риса!

Шаопин не успел сообразить, что к чему, как она уже скрылась за поворотом. Он остался стоять в темноте. Его рука скользнула в карман и сильно сжала маленький бумажный конвертик. В носу защипало, глаза заволокла пелена.

Глава 4

В пятницу Шаопин отпросился на полдня и пошел на пункт продснабжения с теми карточками, что дала ему Жунье. Он купил десять кило белой муки и пятнадцать кукурузной. Всего у него оказалось продталонов на двадцать пять кило, что по тем временам было совсем не скромным запасом.

Еще в конверте лежали тридцать юаней деньгами. После покупки муки у Шаопина оставалась десятка – на нее он планировал купить для бабушки обезболивающее и глазные капли, а свои немалые приобретения потратить на новые талоны в школьной столовой.

Он притащил купленную муку в общежитие и взамен получил талоны на пятнадцать кило кукурузного хлеба и два с половиной кило пшеничного. У него осталось семь с половиной кило белой муки, которую было жалко потратить на себя. Ее Шаопин хотел отвезти домой для бабушки и племянников. Ему самому вполне хватило бы кукурузного хлеба, которым он мог теперь разнообразить свои скудные гаоляновые будни. Талоны на пшеничный хлеб Шаопин заготовил на случай приезда брата: разумеется, нехорошо ему будет каждый день столоваться у Жунье и уж тем более ощущать на себе презрительные взгляды чужаков на школьном дворе, когда они придут туда вместе…

На следующий день Шаопин отправился в аптеку за лекарствами, а потом отнес мешок с мукой к Цзинь Бо. Они вдвоем закрепили его на заднем сиденье велосипеда, чтобы вместе отправиться с гостинцами домой.

В школе, как всегда в это время, стояла страшная суматоха. Деревенские ребята спешно сматывали свои сдувшиеся за неделю крупяные мешки и стайками вылетали из ворот наружу. Кто на своих двоих, а кто на велосипеде, они отправлялись домой, чтобы провести вечер в кругу семьи. Ребята побогаче могли рассчитывать на вкусный обед и ужин. Родители щедро набивали их мешки на следующую неделю в надежде украсить дополнительной порцией небогатый столовский рацион. Школа оставалась тихой и безжизненной, словно морской берег в отлив. Только вечером воскресенья ее опять наполняли шумные ученики, и их мир возвращался к своей обычной бойкой жизни.

Шаопин и Цзинь Бо выехали из города и покатились вдоль большой дороги на запад, то и дело сменяя друг друга за рулем велосипеда, как они давно привыкли делать в пути. Было весело и беззаботно.

Когда они въехали в Горшечную, Шаопин вдруг резко ударил по тормозам. У обочины возле дома старшей сестры он заметил свою младшую Ланьсян, которая как будто бы ждала кого-то. Уж не его ли?

Они с Цзинь Бо спрыгнули на землю. Ланьсян подбежала к велосипеду, и Шаопин разглядел ее заплаканное лицо.

– Что случилось? – быстро спросил Шаопин.

– Сестрин муж… – только и смогла вымолвить она, прежде чем опять разрыдаться.

Шаопин обернулся и сказал, чтобы Цзинь Бо ехал домой. Бог с ней, с этой мукой, потом заберем. Тот сразу сообразил, что с зятем Шаопина что-то стряслось и он, вероятно, будет сейчас лишним. Он оседлал велосипед и, обернувшись, бросил напоследок:

– Если чего, свистни…

Когда Цзинь Бо уехал, Шаопин погладил сестру по голове, чтобы она хоть немного успокоилась.

– Не плачь, расскажи, что случилось.

Ланьсян смахнула слезу:

– Его забрали на перевоспитание…

– Господи, я подумал, что он умер. Где это случилось?

– В нашей деревне.

– Как так вышло?

– Он приторговывал крысиным ядом. А теперь говорят, что пошел по буржуазному пути…

Шаопин почувствовал себя гадко. Он знал, что теперь из-за этого о его семье станут плохо говорить в коммуне. В те годы народ мог недоедать и недопивать, но свято хранил неколебимость политической линии. Стоило кому-нибудь опозориться, как все его родные оказывались втянутыми в эту дурную игру – у них за спиной начинали судачить обо всем, о чем только можно. Оказавшись замаранными, члены такой семьи больше не могли рассчитывать на официальные должности. К тому же его зять вообще был большой лентяй и никогда не работал как следует. Вся семья держалась исключительно на сестре. Теперь, если зятя отправят на перевоспитание, семья потеряет работника, но это еще будет не самое страшное: гораздо хуже, что у семьи отрежут трудодни. Совершенно непонятно, как теперь это отразится на общем доходе. Даже если сложить все заработанное непосильным трудом за много лет, им никак не удастся расплатиться с долгами.

– Вот мудак, – злобно сказал Шаопин.

– Так сестру жалко… – выдавила Ланьсян.

В этом году ей исполнилось тринадцать, и в ней уже появилось женское изящество. Одежда Ланьсян была затасканная, но иссиня-черные короткие волосы острижены аккуратно и ровно. Ее белоснежный подбородок казался высеченным из камня. Словом, она была очень симпатичной девочкой. С детства Ланьсян отличалась сообразительностью, воспитанной в ней сложностями жизни. Уже в четыре года она отправлялась в поле со своей маленькой корзинкой и собирала траву для свиней или хворост для очага. Она была способной и все схватывала на лету. Настоящий талант был у Ланьсян к математике. Когда отец и брат считали дома расходы и доходы, она часто опережала двух взрослых людей в подсчетах, заставляя их замирать от удивления.

Теперь же брат и сестра стояли на дороге в Горшечной и испытывали только страшную ненависть к своему зятю Ван Маньиню.

– Пойдем, – сказал Шаопин сестре. – Пошли домой.

– Сестра велела мне здесь караулить, – ответила Ланьсян.

– Не надо тебе в доме одной оставаться. И вообще – что здесь караулить? Одна битая посуда. Такое богатство задаром никому не нужно. Пошли, запрем дверь на замок и пойдем домой.

– Ладно, – отозвалась Ланьсян, которой давно надоело торчать в Горшечной. Она хотела вернуться и посмотреть, насколько плохо обстоят дела.

Вдвоем они заперли двери сестриного дома и побежали по тропинке к родным.

Примерно за один ли до деревни брат и сестра остановились. Никто не решался идти первым. Коммунальные поля, отданные под стройплощадку нового грандиозного объекта, лежали как раз перед ними. Был слышен рев высокочастотного репродуктора. Вдалеке, на противоположном берегу реки, развевалось много красных флагов, люди обтекали их, как муравьи. Ланьсян и Шаопин подумали, что их треклятый зять наверняка там. Быть может, и отец тоже – он все-таки был членом стройотряда. И дядя – член парткома производственной бригады, глава стройотряда. Если бы он мог чем-нибудь помочь! Но нет, такой начальник не станет стараться ради буржуазного элемента. И потом, при такой стройке века даже при всем желании не было бы возможности что-то сделать.

Они были напуганы тем, что открылось их глазам, и не знали, как поступить. Если пойти по большой дороге, их наверняка заметят в деревне на том берегу и выйдет жуткое позорище. Местные, может статься, будут показывать на них пальцем и говорить работникам из других деревень: «Вы посмотрите, кто идет! Это же шурин и свояченица Ван Маньиня!»

– Пойдем лучше в обход, зайдем с той стороны холма, – предложила Ланьсян.

Шаопин подумал немного и согласился. Они пошлепали по воде на другой берег и вернулись домой обходным путем, по меже между посадками.

Добравшись до высокого склона, который нависал над стройплощадкой, они не удержались и, по-кошачьи примостившись на краешке, стали смотреть вниз. Там трудились, но так, словно вели боевые действия. Люди сновали по стройплощадке туда-сюда, флаги трепетали, репродуктор захлебывался, комья желтой земли взлетали в воздух. Было шумно, многолюдно и странно.

Политический расклад в семьдесят пятом был престранным – и оттого многое в жизни пошло в разнос, оказалось смято и потревожено. Пружины классовой борьбы в деревне были натянуты до предела. Любая работа – будь то в уезде, коммуне или производственной бригаде, – шла под знаменем революционной критики со стороны масс. В некоторых уездах в производственную бригаду вдруг могли нагрянуть человек четыреста – пятьсот кадровиков, освобожденных по служебной необходимости от исполнения своих обязанностей, – все для того, чтобы подвергнуть критике буржуазный уклон какого-нибудь секретаря. В коммунах появлялись вооруженные «отряды народного ополчения». Их главной задачей было ведение классовой борьбы. Сколоченные из скорых на расправу молодчиков, они с оружием в руках изымали у крестьян свинину, зерно и другие продукты, которые запрещено было тогда продавать. Они собирали всех, кто вздумал вести приусадебное хозяйство или заниматься другими буржуазными приблудами, – воришек, картежников, пакостников, дебоширов, сварливых баб – и скопом отправляли их на «трудовое перевоспитание» на стройках социализма.

Зятя Шаопина утром привели под конвоем ополченцев на стройплощадку. За несколько дней до этого он отправился в уездный город и купил там с рук у одного кустаря из Хэнани немного крысиного яда. На обратном пути он продал на рынке в Каменухе с десяток пакетиков с ядом и заработал на каждом по пять фэней. Всей выгоды не набралось и на юань. Об этом деле каким-то непостижимым образом узнали в отряде народного ополчения. Его жена Ланьхуа больше всего переживала, что ее брата Шаоаня не оказалось дома. Если бы Шаоань был рядом, на сердце не было бы так беспокойно.

Глава 5

Сунь Шаоань ничего не знал о том, что случилось дома и в деревне. Он стоял на коленях в нехитром сарае на ветеринарной станции соседнего поселка и отпаивал лекарством павшего на ноги быка производственной бригады.

Очень трудно в одиночку справиться с бестолковым бычарой. Вечером Шаоаню помогали люди с ветстанции: один держал быка за голову, другой вливал лекарство, и выходило куда проще, чем сейчас. Но стояла уже глубокая ночь, работники ветстанции давно разошлись по домам и спали мертвецким сном.

Шаоань, скрючившись, стоял в зловонном сарае, одной рукой зажав бычье горло, а другой сжимая жестяной шприц. Набирая лекарство из битого таза, Шаоань тянул на себя бычью морду, раздвигал головкой шприца сжатые челюсти и впрыскивал новые и новые порции. Иногда он пережимал рукоятку поршня, и бык оплевывал его лекарством, но это было совершенно не важно. Главное – не дать животному выплюнуть все разом. Все силы уходили на то, чтобы зажимать рукой его горло. Колени вминались в унавоженный пол, оставляя глубокие вмятины. Шаоань обливался потом.

Это был лучший бык всей бригады, от которого напрямую зависела их жизнь. Он был молодой, мощный, здоровый, работал на зависть всем в деревне. Глава второй деревенской бригады Цзинь Цзюньу предлагал в свое время сменять его на двух других, прибавив к ним в довесок хорошего осла, но Шаоань не согласился. Во время пахоты он обыкновенно не доверял быка никому другому и частенько сам ходил за плугом – боялся, что другие замордуют животное. Шаоань вмешивался и в кормежку, указывая старику Тянь Ваньцзяну, что и как ему делать. Бычара получал все самое лучшее.

Кто мог знать, что в этом году, едва только начнутся первые весенние работы, он сляжет и начнет воротить от еды морду. Те два дня, что бык ничего не ел, Шаоаню тоже не шел кусок в горло. Утром он взял быка и сам привел его на ветстанцию. Там после осмотра оказалось, что дело не смертельное – просто какое-то воспаление в животе. Ветеринар сказал, что после лекарства должно стать получше. Он развел препарат и дал быку одну дозу. Работники ветстанции сказали, что хорошо бы повторить процедуру часов в двенадцать ночи. Шаоань собирался в тот же день вернуться домой, но, поразмыслив, решил переночевать в поселке, чтобы не утомлять скотину долгой дорогой.

Он впрыснул между бычьих губ последнюю порцию лекарства и нежно потрепал быка по холке. Потом устало поднялся, поставил опустевший тазик со шприцом на окно, отметил про себя, что глаза у бычары стали поживее, и немного успокоился.

Он вышел из сарая. Ветстанция была погружена в кромешную тьму. Откуда-то долетал громоподобный храп. Ночь еще не пошла на убыль.

Шаоань большими шагами пересек двор и вышел из глинобитных ворот ветстанции на большую дорогу. Впереди маячили улочки поселка – там тоже было пусто, только горело несколько бледно-желтых фонарей.

Он размышлял, как ему быть с ночевкой. Днем Шаоань не успел зарегистрироваться в местной гостинице. Оказавшись в поселке по служебной необходимости, он вполне мог позволить себе заплатить за постой, но теперь, скорее всего, время было упущено. В поселке Рисовское была только одна маленькая гостиница, места в которой обычно разбирали еще до темноты.

Он шагал по дороге в сторону поселка, сам не зная куда. Если бы дело было в Каменухе, то там нашлось бы, к кому обратиться. Там он даже был знаком с работниками коммуны и сумел бы пристроиться к кому-нибудь на ночлег. Но Рисовское располагалось уже за границами родного уезда, и все здесь было чужое. Летом можно было бы просто улечься во дворе ветстанции, но сейчас, ранней весной, утром и вечером стоял настоящий холод, когда без куртки на улицу нечего было и соваться. К тому же поселок расположился в большой речной долине, где гуляли сильные ветры.

Шаоань шел безо всякой цели и не задумывался о том, что станет делать на улице. Вдруг он вспомнил, что дочка Цзинь Цзюньшаня вышла замуж и уехала в это самое Рисовское. Вроде как ее муж работает в здешней столярной мастерской и, кажется, живут они неподалеку. Можно было попробовать сунуться к ним.

Шаоань покачал головой и быстро отогнал от себя эту мысль. Было слишком поздно, наверняка они уже спали. Не следовало будить их среди ночи.

Вскоре Шаоань дошагал до домов. Улица была разбитая, но здесь теснились друг к другу намного больше лавок, чем в Каменухе, – сразу видно большой поселок. Шаоань грустно прислонился к телеграфному столбу. Он не знал, что делать. Сумрачные огни освещали его высокую фигуру. Он был очень похож лицом и сложением на своего младшего брата, но от постоянного физического труда казался гораздо мощнее. У него был прямой выступающий нос, отдававший чем-то греческим. Уголки губ слегка загибались книзу, а по коже разбегалась сеточка тонких морщин. Во всем этом проглядывал железный характер. По его взгляду сразу можно было сказать, что Шаоань – человек опытный. Хотя ему было всего двадцать три, но никому, даже умудренному старику, и в голову бы не пришло относиться к нему несерьезно.

Стоя под фонарем, Шаоань нащупал в кармане клочок бумаги, вытащил из кисета щепотку табака и привычным движением скатал самокрутку. Он всегда курил цигарки – с трубкой было лень заморачиваться ради пары затяжек. Настоящие сигареты он позволить себе не мог и покупал их только по какому-нибудь значительному поводу. Сейчас в кармане у него лежало полпачки неплохих сигарет, но курить их было жалко. На самокрутки уходила за год уйма бумаги – газетная была слишком толстой, и поэтому Шаоань часто вертел свои цигарки из старых тетрадок Шаопина и Ланьсян.

Скатав самокрутку, он понял, что у него нет огня. Слишком торопился, вот и забыл свою зажигалку на кане, а в поселке уже не было времени купить спичек. Курить хотелось страшно.

Вдруг издалека донесся слабый стук, словно бы кто-то бил по железу. Звук доносился с другой стороны улицы, и Шаоань решил, что там, где куют, наверняка найдется огонь, чтобы закурить. Зажав самокрутку между пальцами, он широкими шагами направился на звук.

Шаоань добрался до самого конца небольшой улицы и увидел внизу, у подножия холма, кузню. Одна створка двери была закрыта плотно, а другая – не до конца, так что оставалась маленькая щель. Изнутри светило красным и доносились звонкие удары молота, похожие на резкий звук лопающихся зерен.

Шаоань немного поколебался и толкнул дверь. Он увидел двух кузнецов: старика и молодого парня. Старый был явно за главного. Он сжимал щипцами раскаленный кусок железа, лежавший на наковальне, а другой рукой лупил по нему небольшим молотом. Ученик кузнеца наносил свои удары следом за учителем, на то же место, орудуя большой кувалдой. Железо пело. Искры разлетались, как брызги. На кузнецах были надеты усеянные дырками холщовые фартуки.

Когда Шаоань вошел в дом, никто не обратил на его появление никакого внимания. Но вот железо начало потихоньку остывать, старик сунул его обратно в печь, и двое кузнецов с удивлением уставились на незнакомца.

– Огоньку не одолжите, уважаемый? – пробасил Шаоань.

– Отож, – сказал старик и протянул ему щипцами алый уголек. Шаоань наклонился и прикурил. По говору было понятно, что старик – хэнанец. Почти все кузнецы на желтоземье были из Хэнани. По всей стране можно было встретить этих упорных трудяг, кочующих повсюду, – пожалуй, если бы выехать из страны было бы так же просто, как пересечь границу провинции, они бы давно распространились по миру, выплеснувшись за пределы Китая. Кроме откровенных бездельников, – которые встречаются во всяком народе, – все хэнаньцы с охотой брались за любое дело и своей сноровкой и мастерством зарабатывали на жизнь.

Шаоань прикурил и, стоя у горячей печи, вдруг почувствовал, что продрог. Он сел на корточки и стал греть руки у огня.

– Время-то позднее, а ты не в постели. Откуда будешь? – спросил хэнанец, управляясь с мехами.

– Я из Двуречья, приехал вот подлечить нашего быка. Ночь, конечно, на дворе, да я что-то не приткнулся нигде… – сказал Шаоань.

Молодой парень откликнулся:

– Небось в гостинице уже все места заняты.

– Это да… – пробормотал Шаоань, продолжая мучительно думать, куда ему податься.

– Я так думаю, в поселке места уже не найдешь… Слышь, а есть у тебя здесь кто знакомый? – спросил старик.

– Нет.

– Ага… – протянул кузнец, поворачивая щипцами железо. – Ну если правда некуда пойти, не побрезгуй – мы подвинемся. Постели не дадим, зато тепло…

Хэнанец был из тех, кто сам часто оказывается без крыши над головой и оттого испытывает сочувствие ко всем путникам, с удовольствием выручая попавших впросак.

Шаоань радостно поднялся:

– Вот спасибо, уважаемый. Да только не будет ли вам в тягость?

Он был страшно благодарен старому кузнецу. Без постели вполне можно было обойтись – просто посидеть у печи, а там, глядишь, и до утра уже недалеко останется. Все лучше, чем куковать где-нибудь в поле, клацая зубами.

– А что же вы сами-то не ложитесь?

– Да уже уговорились с заказчиком, что ему завтра с утра забирать. Чего делать, – ответил молодой.

Шаоань бросил взгляд на раскалившееся в печи железо, вытащил из кармана две заводские сигареты и протянул их парню:

– Ты посиди передохни, уважаемый, я за тебя поработаю пока.

Ученик кузнеца с радостью ухватил сигаретку и протянул свою кувалду Шаоаню. Старый хэнанец не прерывал работы, и Шаоань заложил вторую сигарету ему за ухо.

Когда кузнец положил железо на наковальню, Шаоань взялся за дело, чередуя удары. Он часто чинил поломанный инвентарь бригады и подменял в Каменухе тамошнего кузнеца-хэнаньца, а потому кузнечное дело было ему не в новинку. И потом на его долю выпала работа, не требовавшая особого мастерства – только чистой силы.

Когда они закончили один круг, старик-кузнец и его ученик стали нахваливать своего случайного помощника. Шаоань улыбнулся:

– Поработал – сразу согрелся.

Он еще дважды брал в руки кувалду. Когда изделие было почти готово, Шаоань отдал ее ученику.

Выковав заказанную мотыгу, кузнецы прибрали инструменты с небольшого возвышения в уголке и застелили его куском парусины.

– На одну ночь сгодится, – сказали и нырнули во внутренние комнаты.

Шаоань пододвинул старую наковальню и набросил на нее свою куртку, намереваясь использовать ее вместо подушки. Загасив свет, он устало улегся на парусине и быстро уснул.

На следующее утро, перекусив на скорую руку, Шаоань пошел на ветстанцию за быком. Вместе они побрели домой, в Двуречье. Всю дорогу Шаоань не торопил скотину – они шли медленно, в неспешном ритме большого животного. Путь в тридцать ли растянулся до полудня.

Только ближе к обеду Шаоань с быком подошли к северному краю деревни. В канаве у дороги он заметил старика Тяня, который, согнувшись, выискивал там что-то. Только когда Шаоань поравнялся с ним, старик Тянь Эр узнал его.

– Дядь, пошли обедать, – сказал Шаоань.

Тот загадочно улыбнулся ему:

– Ничто не вечно под луною… – Сказав это, он снова опустил голову и продолжил ворошить траву и палки в канаве.

Шаоань потянул быка и пошел дальше. Про себя он подумал, что если доживет до такого состояния, то точно повесится. Потом пришла другая мысль, изрядно его повеселившая: в таком состоянии, наверно, смерти вообще не существует.

Отец и сын Тяни были членами его бригады. Ему было жалко этих двоих юродивых. Всякий раз, когда Шаоань видел, как деревенские озорники издеваются над ними, он обращал мальчишек в бегство. Слабоумного сына Тяня он пристроил на стройку в надежде, что там за ним будут лучше присматривать.

С этими мыслями Шаоань вошел наконец в деревню. Он собирался отвести быка в стойла у Тяневой насыпи, но по дороге ему встретился бригадир Цзинь Цзюньу, тащивший на коромысле навоз. Он переходил по камешкам реку и, приметив Шаоаня, закричал:

– Эй, брат, погоди!

Бригадиру было лет сорок. Это был рослый, крепкий мужик с цепкими, крупными глазами – резкий, но расчетливый. Во всем семействе Цзинь ему не было равных. Отец Цзюньу при старом режиме слыл известным на всю округу ученым; он умер двадцать три года назад. Сыновьям совершенно чужд оказался его запал. Старшему, Цзинь Цзюньвэню, стукнуло уже пятьдесят – он тоже был не робкого десятка, но предпочитал не высовываться. Умел все: класть печи, резать скотину, обжигать горшки. Его дети – Цзинь Фу и Цзинь Цян – были настоящие разбойники. Цзюньшань был видным человеком – заместителем секретаря производственной бригады, а Цзюньхай работал водителем в округе. Их младший брат Цзинь Цзюньбинь совсем не походил на своих родственников. Он вел себя, как настоящий простак, почти что дурачок, а семья держалась на неукротимом, хитроумном Цзинь Цзюньу – и держалась, в общем-то, неплохо. Никого в деревне не задевали. Хотя бригадиру силы было не занимать, он никогда не опирался на нее, а выезжал исключительно умом и хваткой. Со старшими Цзинь Цзюньу всегда обходился почтительно, натура у него была щедрая, широкая. Никто не мог уличить его в мелочности. Как и Шаоань, он никогда не обижал тех, кто послабее. Бригадир не тушевался перед лицом вышестоящих товарищей, даже Тянь Футана. Он особенно ценил и уважал Шаоаня, годившегося ему в сыновья: Шаоань был парень сметливый – на мякине не проведешь, привычный к житью на особинку и настоящей мужской решительности. Его первая бригада работала еще лучше цзиневой второй. Хотя отношения между бригадирами были хорошие, они не могли не соревноваться в душе друг с другом. Цзюньу уже целый год проигрывал по всем статьям Шаоаню.

Заслышав окрик Цзюньу, Шаоань потянул быка за веревку и остановился, поджидая, пока тот переберется через реку.

Тот опустил свое коромысло у дороги, стянул обвязанное вокруг головы полотенце и вытер пот.

– Говорят, ты в поселок ходил. Как бычара-то? Живой? Если чего, давай сменяемся – даже если помрет на вторые сутки, я в обиде не буду, – гоготнул Цзинь Цзюньу.

– Да будь он сто раз мертвый, мне твои три красавца не нужны. Что за дело-то? – спросил Шаоань.

– А ты не знаешь? – поглядел на него бригадир.

– Да говори. – Шаоань совершенно не представлял, о чем пойдет речь.

– Твоего зятя притащили из Горшечной в нашу деревню и отправили перевоспитываться на стройку, что у вас за домом. Вчера вечером было собрание по критике на школьном дворе.

– За что? – в голове у Шаоаня что-то щелкнуло.

– Говорят, продавал крысиный яд…

Цзюньу смущенно посмотрел на Шаоаня. Потом он взялся опять за свое коромысло и сказал:

– Шел бы ты домой. Сестра привела детей, сейчас все там.

Шаоань сделал вид, что ничего особенного не случилось.

– Ладно, ступай. Сведу быка в стойло, а там посмотрим, – сказал он. – Вот же херня какая! Небось, одними работами не обойдется, еще и контрой объявить могут?

Цзюньу кивнул и, взвалив на себя коромысло, ушел.

Шаоань торопливо потащил быка в стойло. Он отдал лекарство тамошнему старику Тяню, а сам поспешил домой.

Перед Цзюньу не хотелось выказывать ни малейшего волнения – только давать тому повод для насмешек. Но на душе скребли кошки. Для их семьи, все время ходившей по самому краешку, даже мелкая неприятность могла иметь катастрофические последствия. То, что произошло сейчас, было совсем нешуточным делом: мало того, что зять опозорил всю родню, – он поставил свою семью на грань гибели, что означало скорые сложности для всех без исключения. Шаоань знал, что ни он, ни отец не смогут отказать в помощи сестре и ее детям и теперь все будет зависеть от него. Ему придется не просто решить проблему, но и стать для своих родных главным утешителем.

Пока Шаоань шел до дома, в голове у него крутились всякие мысли. Было ясно, что для коммуны история с крысиным ядом была образцово-показательной поркой. Если бы все случилось в родной деревне, он бы сразу побежал по знакомым – сперва к Цзюньшаню, потом к бригадиру Цзиню, к своему дядьке Юйтину, наконец, к большому человеку Тянь Футану. Да много, много еще было возможностей решить проблему, опираясь на баланс разных сил. Не везде даже нужно было появляться лично. В самом Двуречье Шаоаня знала каждая собака. Но зять был из другой деревни, и в деле оказалась замешана коммуна, никак не связанная с Двуречьем. Никакими очевидными способами Шаоаню было не решить эту проблему.

Что же делать? Когда он поднимался на родной холм, мысли метались, не останавливаясь ни на секунду, но решение все не находилось. Было ясно только одно: действовать нужно через коммуну в Каменухе. Тамошний секретарь Лю Гэньминь в начальной школе был его одноклассником, можно было с ним потолковать. Но больше он не знал никого, хотя там, может, и знали самого Шаоаня…

Добравшись до ворот, он оставил все эти соображения. Шаоань знал, что теперь ему предстояло столкнуться один на один с переживаниями своих родных.

Он постоял какое-то время перед входом, чтобы успокоиться, а потом, нарочито легким движением, открыл дверь. Мать, сестры и бабушка – четверо женщин – обрадовались его появлению, как небесному знамению. Самые дорогие его люди надеялись на него, как на единственное спасение. Стоило чему-то случиться – все смотрели на него с надеждой. Разве мог он обмануть их ожидания? Его тут же наполнила крепкая мужская решительность. Он спокойно обратился к матери:

– Отец на холмах?

Она кивнула и промокнула передником слезы с лица, решив, что нельзя больше плакать и расстраивать сына.

– Брат приехал? – обратился он к Ланьсян.

– Приехал, – отозвалась она. – Просто пошел к Цзинь Бо забрать какие-то вещи.

Не успела она закончить, как Ланьхуа упала к Шаоаню на грудь и зарыдала в голос.

– Будет, будет, родная, я уже рядом. Гляди, вон уже глаза все опухли, – нежно сказал он. – Тебе надо себя беречь, на тебе дети. Где они, кстати?

– Ушли с Шаопином, – сказала она.

Бабушка опустилась на кан и, обведя все семейство взглядом, заулыбалась беззубым ртом. Шаоань достал завернутые в полотенце кексы, которые купил в поселке, и положил их рядом с ее постелью. Один, помягче, он вытащил наружу и сунул бабушке в руку со словами:

– Вот, попробуй, очень мягкие, легко жуются.

Старушка взяла кекс и, сделав жест всем остальным, протянула:

– Позовите ребят-то, пусть попробуют.

Шаоань отметил про себя, что все более-менее успокоились. Тогда он вышел из дома и завернул за угол. У него все еще не было никакого готового решения.

Что может сделать он, парень от сохи? Любая работа на земле, от которой стонали другие, была для него плевым делом – он был уверен, что справится с ней всем на зависть, но тут было другое, совсем другое.

Он нервно мерил шагами землю у дома.

Мощный абрикос у восточной стены уже обсыпало белыми, как пудра, цветами. Его посадили давно, когда семья только перебралась в деревню, – дерево было почти что ровесником Ланьсян. В страду с него всегда можно было набрать корзину-другую золотистых, медово-сладких абрикосов. Хватало всем наесться от пуза. Сердобольная мать раздавала остатки деревенским ребятишкам. Но последние два года абрикос не радовал урожаем. Двое прожорливых племянников Шаоаня ждали зазря. Шаоань очень любил эту резвую парочку. Зная, что отец у них на редкость бестолковый, он чувствовал свою ответственность за детей – и все думал, что ради них одних стоит разобраться со свалившейся, как снег на голову, проблемой.

Тут он заметил брата, который поднимался на холм с мешком в руке. Другой рукой он вел их племянника Гоуданя. За ними бежала Маодань, что постарше.

Шаопин тоже заметил брата и зашагал быстрее.

– Чего несешь? – спросил Шаоань.

– Муки семь кило, – отозвался тот.

– Муки? Где взял? – удивленно пробасил старший. Для их семьи это было колоссальным подарком.

– Жунье дала…

– Жунье?

– Ну да. – Шаопин рассказал брату всю историю целиком. В конце он твердо добавил: – Она сказала, чтобы ты обязательно вырвался к ней в ближайшее время.

– Она не сказала зачем?

– Нет. Только велела тебе приезжать… – сказав это, Шаопин потянул детей в дом.

Шаоань остался снаружи. Он грустно подошел к абрикосу и легонько коснулся его коры, а потом вскинул голову и оглядел белоснежные цветы, обметавшие ветки. Мысли вернулись в прошлое…

Глава 6

Когда Шаоань был еще ребенком, семья жила на Тяневой насыпи – там, где остался теперь один его дядька Юйтин. Это было совсем недалеко от дома Жунье. В те годы родные Тянь Футана уже жили куда более завидной жизнью, чем семья Сунь Юйхоу, но еще не взлетели так высоко. При старом режиме отец Футана и его дядя батрачили на разных небедных людей. Семьи Тянь и Сунь дружили. Первое время после гражданской войны ничего не поменялось – мама так же частенько ходила с Шаоанем и Ланьхуа к ним в гости. Жунье была младше его на год. Они были вечные товарищи по играм и постепенно так прикипели друг к другу, что стали не разлей вода. Шаоань вставал утром и сразу начинал ныть, что хочет к Жунье, а Жунье плакала по вечерам, что хочет к Шаоаню. Ее мать только разводила руками. Они часто подолгу бесились. Если дома готовили что-нибудь вкусное, взрослые всегда передавали немного угощения для соседских детей или попросту звали в гости. На день рождения мама и тетя Тянь всегда красили белую нитку красной краской и вешали им на шеи. Это был «замок», сохранявший ребенка от несчастий и болезней.

Потом, когда дети немного подросли, дом и двор перестали привлекать их. Они стали выскальзывать на улицу и убегать в большой мир. Весной, когда цвели персики и абрикосы, а на ивах появлялись первые зеленые ростки, в потрепанных штанишках с разрезом[14] они отправлялись на склон холма за только-только проклюнувшейся дикой травой. Во рту от нее все жгло и немело. Это было первое, что узнавали губы после бесконечно долгой зимы. Летом, как только начиналась жара, они, как все деревенские, начинали бегать нагишом. Мальчишки и девчонки целыми днями не вылезали из речки, плескались в воде, задирали друг друга и мазались илом. За лето они загорали до черноты. Осень была самым сладким временем. Дети стайками носились по окрестностям, выискивая все съедобное, что успело поспеть. Часто они набивали живот так, что дома даже не могли есть. Но все равно худели. Зимой сильный, холодный ветер, острый, как нож, загонял их под крышу. Приходилось скучать весь день дома – только в теплые дни они с Жунье переходили по льду речку и шли на Цзиневу излучину искать битый фарфор, водившийся там в изобилии. Раньше на излучине жило много богатых людей. Фарфоровые осколки были тонкими и красивыми, покрытыми глазурью с чудесными узорами. Зимой трава отступала и осколки выходили на поверхность. Они собирали их, как сокровища, и хранили в домашней кумирне[15]. Какие еще игрушки были у них, детей этой бедной земли? Эти находки были их самым ценным имуществом.

Год за годом их семья становилась все беднее, а семья Тянь поднималась все выше. Жунье начала носить красивую цветную одежду, а он с каждым годом все сильнее обтрепывался. Но они всё по-прежнему играли вместе.

Когда Шаоаню было шесть лет, отец дал ему мотыжку и немного веревки.

– Шаоань, – сказал он, – ты уже большой. Надо приниматься за работу. Пошли за хворостом.

– Нет, не пойду, я хочу поиграть с Жунье, – запротестовал он.

– Жунье – девочка, а ты мальчик. Мальчик должен учиться работать на земле. Он не может сидеть все время дома. И потом, мы люди небогатые, папа не может все тянуть один на себе без помощника.

Шаоань молчал. Он знал, что отец был прав. Он давно смутно чувствовал, что этот день однажды придет – и теперь он наконец настал.

Так закончились его бедные, но полные бесконечной радости дни. Он начал трудиться, как любой деревенский мальчишка.

Сперва ходил в горы за хворостом с отцом, а потом с ребятами того же возраста. За раз приносили небольшую вязанку, зато каждый день. Шаоань делал, как взрослые: обвязывал охапку соломенной веревкой, чтобы потащить на спине, – выходило очень аккуратно и симпатично. У мамы рука не поднималась пускать на растопку его хворост, и она складывала эти милые маленькие вязанки во дворе. Со временем вышла приличная куча. Забегавшие соседи всегда обращали на нее внимание и говорили шаоаневым родителям: «Ха, ваш-то парень вон какой труженик!» В городе хвалят детей за учебу, а в деревне хвалят за труд. Родители очень гордились Шаоанем, и сам он в душе, возможно, впервые почувствовал, какой почет приносит людям труд.

Проблема была в том, что каждый день, когда он возвращался домой с хворостом, его мучил страшный голод. Дома изо дня в день была только жидкая каша. Он проглатывал несколько мисок каши и с постной физиономией выплывал из дома. Он знал, что даже если начать плакать, ничего не изменится. Кроме того, мама и так всегда добавляла ему половник погуще.

Когда Шаоань выходил во двор, он видел, как Жунье манит его наружу из-за стены.

Он выбегал за ворота, и Жунье вкладывала ему в руку прихваченную из дома кукурузную булку. Жадно откусывая хлеб, он с благодарностью смотрел на своего товарища. Она была в ярком чистом платье. Ее прежде вечно растрепанные волосы теперь лежали двумя черными блестящими косичками.

В шестидесятом году Шаоаню исполнилось восемь. Это было самое трудное время. Их семья часто голодала. Из Шаньси приехал брат отца – Юйтин – и ходил за ним, как привязанный, требуя, чтобы тот нашел ему жену. Отец влез в страшные долги, чтобы устроить эту свадьбу, и даже уступил молодым дом, где все семейство жило до этого. В итоге семье Шаоаня пришлось на время перебраться к семье Цзинь Цзюньхая.

В то время Жунье пошла в школу. Она прибежала на излучину и стала звать Шаоаня с собой. Именно тогда Шаоань понял, что если он продолжит ходить по дрова, ему придется всю жизнь потом работать в горах.

Тогда он начал требовать, чтобы родители отправили его в школу. Жунье приходила поддержать Шаоаня и плакала за компанию. Ни отец, ни мать не могли унять его пыл и в конце концов сдались. Отец сказал:

– Дело не в том, что я не хочу учить тебя. Вон, Юйтина я же отправил в Шаньси. А ты погляди – он все равно вернулся. Нам на роду так написано – не выбиться нам в большие люди. И потом, мы и так еле сводим концы с концами. Ты бы смог мне помогать, если что… Эх, ладно. Но запомни: раз пошел учиться – учись хорошо.

Так и вышло, что Шаоань, радостный и охваченный смутной печалью, поступил в деревенскую начальную школу. Они оказались с Жунье в одном классе и сидели за одной партой.

Все четыре года Шаоань писал контрольные лучше всех в классе – и одевался хуже других. Порой, когда есть было нечего, он приходил в школу голодным. Жунье таскала для него еду из дома. Озорная деревенская ребятня дразнила Жунье его невестой, от чего та жутко сердилась. Ждала, пока одноклассники выйдут из класса после урока, и тайком совала Шаоаню в парту припасенную провизию: пампушки, печенье, лепешки. Он также украдкой доставал ее оттуда и съедал один, тайно, на родовом кладбище Цзиней…

В одиннадцать лет Шаоань был уже в четвертом классе. На школьном дворе играли в «выбери друга»[16].

Он не смел подойти к играющим, потому что сзади на штанах у него начала отдираться заплата. В дырку проглядывала голая кожа. Он смотрел, как другие играют, прижавшись спиной к стене и боясь пошевелиться. Один из мальчишек, вероятно, понял, что у него порваны штаны. Вместе с приятелями он налетел на Шаоаня, и они потянули его в круг. Все мальчишки тыкали в его голый зад и вопили. Захлебываясь от смеха, они затянули деревенскую детскую песенку: «Бобыль-бобылек, сидел без порток, прилетела зозуля – щелкнула в задок». Девочки, которые уже смущались от такого, бросились врассыпную, заливаясь краской.

Шаоаню было обидно и гадко. После школы он не пошел домой. Он потащился на холм за могилами клана Цзинь, лег на землю лицом вниз и заплакал. Говорили, что холм этот непростой. Шаоань стал вспоминать все рассказы стариков про небожительниц, которые спускались к смертным, и про мужчин, которые умирали с тоски. Их слезы превращались в реки. Слезные реки, бегущие у ног…

Вдруг он услышал, как Жунье тихонько зовет его. Он поспешно поднялся, и лицо его вспыхнуло румянцем. Жунье подошла к нему и сказала:

– Я сбегала домой за иголкой и ниткой. Давай зашью…

– Ты же не умеешь! – вскрикнул Шаоань. Он не хотел, чтобы Жунье зашивала дырку на таком позорном месте.

– Я умею, дай мне попробовать, – сказала Жунье, присев на корточки рядом. Она силой развернула его и начала неумело орудовать иголкой.

Жунье было лет десять, она шила не особенно хорошо. Просто клала стежки, чтобы заплатка прикрыла кожу. Иногда она колола Шаоаня иголкой, и он вскрикивал от боли. Жунье тихонько посмеивалась. Закончив шить, она велела ему встать и пройтись.

Не успел Шаоань сделать несколько шагов, как сзади опять шоркнуло и штаны разъехались.

Жунье зажала рот рукой и затряслась от смеха.

– Ничего, ничего, давай опять зашью, – булькала она.

– Черт с ним, пойду домой, мама зашьет, – ответил Шаоань.

Школьная жизнь оборвалась внезапно, просто закончилась вместе с детством. В шестьдесят четвертом году они вместе с Жунье поступили в среднюю школу в Каменухе. У него были лучшие результаты во всей коммуне. Деревенские как один говорили, что он рожден для учебы. Отец был очень счастлив и отпустил его. Каменуха была совсем недалеко, он мог каждый день возвращаться домой с другими ребятами и есть дома. Траты выходили совсем скромные. Пару лет Шаоань, как потом и Шаопин, а за ним Ланьсян, каждый день вставал затемно и, прихватив с собой что-то перекусить, спешил с другими детьми в Каменуху. Семья Жунье тогда жила уже совсем хорошо, поэтому она столовалась в школе и возвращалась домой только по субботам. Ей не нужно было каждый день мотаться в деревню. Они по-прежнему сидели за одной партой. Шаоань учился хорошо и часто помогал Жунье. На контрольных, если Жунье не могла решить задачу, он тайком показывал ей свой ответ. Если кто-нибудь из мальчишек обижал дочку Тянь Футана, Шаоань всегда вставал на ее защиту, не боясь пересудов.

Спустя два года Шаоань бросил школу. В Каменухе можно было отучиться только до седьмого класса, потом нужно было ехать в уездный центр. Для простого деревенского парня это было совсем непросто. Если бы он уехал, ему пришлось бы каждый месяц платить за еду и обзавестись карточками, не говоря уже о других расходах. Шаопин как раз пошел в первый класс. Отец больше не мог поддерживать Шаоаня. Ему было уже тринадцать. Ничего не нужно было говорить, он и сам знал, что не сможет поехать в город учиться.

– Я возвращаюсь к работе, пап, – сказал он однажды. – Поучился, будет, и так еле вытянули – на мой век хватит. Даже если останусь работать в деревне, все равно в обиду себя не дам, я теперь грамотный. Вернусь – станем работать вместе, выучим Шаопина и Ланьсян. Если у них хорошо пойдет, мы их не бросим. Да пусть даже за границу захотят – костьми ляжем, поможем. Если у них получится, я буду чувствовать, как будто получилось у меня самого. Только разреши мне сдать экзамены, ладно? Хочу показать всем, что я не иду учиться не потому, что я дурень бестолковый!

Отец закрыл голову руками и заплакал. Шаоань впервые видел, как его несгибаемый отец плачет. Он и сам жалел навсегда прощаться со школой. Ему было больно. Он знал, как тяжело отцу и как тот не хочет разрушать его будущее.

Так и вышло, что Шаоань поехал сдавать единый государственный экзамен. Среди тысяч кандидатов со всего уезда он занял третье место. Получив уведомление о зачислении, он понял, что всему конец. Жунье опять, как в прошлый раз, прибежала к нему и, рыдая, умоляла поехать в город. Но на сей раз не потребовалось вмешательства родителей. Он сам, как взрослый, объяснил Жунье, почему он больше не может учиться…

Жунье уезжала в город на машине Цзинь Цзюньхая. Шаоань тайком ото всех спрятался у насыпи и наблюдал за ней со слезами. Прощай, друг мой, мой верный товарищ, нас ждут разные пути, но я навсегда запомню то, что было между нами.

Потом Шаоань зажил тихо и мирно, не расставаясь с землей, и принял решение стать самым лучшим землеробом в Двуречье. За проницательность и пугающее упорство его уже в восемнадцать лет члены первой бригады единодушно избрали своим бригадиром. Семья и бригада занимали все его мысли.

Жунье все меньше приезжала в деревню. Но всякий раз – даже позже, став учительницей – она обязательно приходила в гости к семье Сунь и приносила какой-нибудь гостинец для бабушки. Тепло прежней дружбы по-прежнему жило между ними. Каждую встречу они говорили и не могли наговориться. Жунье рассказывала о городе, он – о новостях в деревне. Она всегда слушала его с большим интересом, о чем бы он ни говорил. Но этим все и ограничивалось. Когда Шаоань был ребенком, не только дети, но и многие взрослые смеялись над ними, называя Жунье его невестой. Когда он повзрослел, то понял, что это была только шутка. Скоро деревенские перестали так говорить и даже забыли, что когда-то об этом судачили. Никто не вспоминал о том, что связывало их в детстве. Жизнь такая штука: пока мы малы, разница между нами не столь очевидна. Но стоит вырасти, как пути наши расходятся – порой так далеко, что и вовсе теряются из виду.

…Шаоань остался один под абрикосовым деревом. Он никак не мог взять в толк, что значили слова Жунье. Они не особо общались, а семьи их – и того меньше. Что ей понадобилось? Зачем она просит его приехать в город?

Он подумал, что если дело яйца выеденного не стоит, то незачем мотаться в уезд, к тому же его семья сейчас переживает далеко не лучшие времена, и он все еще не знает, как вылезти из проблем – разве может он бросить все ради какой-то ерунды? Нет, он не поедет. Хотя это может быть Жунье неприятно, он объяснит ей потом, когда они встретятся. Жунье всегда была разумным человеком, она простит.

Когда он пошел прочь от абрикосового дерева, его мысли сразу же вернулись к делам зятя. Повинуясь внезапному порыву, Шаоань отправился на поиски Цзинь Цзюньу. У этого парня голова работала на зависть многим, и Шаоань решил послушать, что тот скажет. Сначала он собирался разузнать побольше у своего дядьки, но тот, верно, был занят на стройке, и вообще – не стоило Шаоаню там появляться. Разговор мог подождать до вечера.

Он вышел из ворот и спустился со склона.

Внезапно Шаоань остановился, и в голове у него пронеслась ослепительная мысль: почему бы мне действительно не поехать в город к Жунье? Ведь у ее отца отличные отношения с главой коммуны. Если он сам расскажет Тянь Футану о зяте, тот ничего не станет делать. Но если Жунье возьмется за дело, ее отец может склонить председателя Сюя в нужную сторону.

Точно, если он расскажет обо всем Жунье, она выручит его. Может быть, Тянь Футан исхитрится как-нибудь замять дело. Ничего не было, кроме этой крохотной надежды. Что разэтакого может выдумать этот хитроумный Цзинь Цзюньу? Разве сам он глупее старины Цзиня? Нет, простому человеку не решить такую проблему…

Что же, теперь он не станет бестолково суетиться. Шаоань решил, что должен как можно скорее решить все семейные дела, договориться в бригаде и съездить в ближайшие два дня в город. По всему выходило, что даже если бы Жунье не передала ему весточку, дорога Шаоаня все равно лежала бы через ее дом. А ведь она сама позвала его – отчего бы не съездить?

Он повернул назад и почувствовал, как легко стало на сердце.

Шаоань вошел во двор и увидел Шаопина, который рвал племянникам для игры цветы с абрикосового дерева.

– Жунье точно просила меня приехать к ней в город в ближайшее время? – спросил Шаоань.

Шаопин оглядел брата с ног до головы:

– Ты чего? Именно так и сказала. Поедешь? Нет? Мне бы надо знать, что сказать ей.

Шаоань развернулся и зашагал к дому.

– Поеду, – бросил он.

Глава 7

Тянь Жунье в последнее время была сама не своя. Ее тетя, Сюй Айюань, неотступно пыталась познакомить ее с Ли Сянцянем. Отец Ли Сянцяня был зампредседателя уездного ревкома, и Футан беспокоился, что его семья неровня семейству Ли, хотя такое внимание ему было очень приятно. Тетка Сюй вместе со своим отцом, обдумывая служебную траекторию Тянь Фуцзюня, очень хотели, чтобы это знакомство закончилось браком. Когда Жунье поняла это, она внезапно также осознала, что давно любит одного-единственного человека – Сунь Шаоаня. Поэтому, когда Жуньшэн сказал, что Шаопин учится с ним вместе, она и устроила себе встречу с любимым.

Шаоаню было совсем непросто уладить в срок все дела дома и в бригаде. Но он сумел разобраться и уехал в конце концов в город.

За два дня до отъезда Шаоань успел посадить на огороде тыкву и кабачки. Чтобы работалось быстрее, он позвал на подмогу мать и сестру. Отец был занят на стройке и не мог отпроситься, а Шаоань не мог пропустить посевную. И тыква, и кабачки были самой важной едой, на которой держалась семья в течение года. На кусочке поливного поля, который он обустроил в дождливые дни, Шаоань посадил немного картошки, помидоров и огурцов. Сами они их не ели – овощи нужны были на продажу, чтобы иметь на руках какую-то наличность.

В бригаде дел было больше. Пошла в рост озимая пшеница, нуждавшаяся в прополке и удобрении. Мочевину и сульфат аммония достаточно было просто рассыпать на поле. Но углеаммиачную соль нужно было вносить глубоко в землю, иначе она не станет работать. Надо было как следует объяснить все тонкости замбригадиру Тянь Фугао, чтобы в отсутствие Шаоаня все делалось с толком, а не абы как. Кроме того, пришла пора спешно высаживать черную сою и скороспелую кукурузу…

Даже когда Шаоань уже сидел в машине отца Цзинь Бо, вызвавшегося подбросить его по дороге обратно, ему все казалось, что он не успел переделать кучу дел…

И вот наконец он оказался на пороге общежития Жунье. Это был первый раз, когда он приехал к ней в город. Хотя они были давние знакомцы, Шаоань все равно чувствовал себя скованно.

Жунье налила в таз воды, чтобы он умылся с дороги, и положила белоснежное полотенце. Он нерешительно улыбнулся и сказал:

– Пожалуй, не буду.

– Да ладно, умойся, полдня в машине ехал – умыться будет очень приятно, – не терпящим возражений тоном откликнулась девушка.

– Такое белое полотенце – я его тебе все перепачкаю, – возразил Шаоань, подходя к тазику.

– Да ну тебя! Ну, выстираю, подумаешь. Давай лучше я еще воды налью, ты и голову ополоснешь.

– Нет-нет-нет, – быстро сказал Шаоань, склонившись над тазом. Разве можно было отмыть всю вековую грязь в эдакой лохани?

Не успел он закончить, как Жунье сказала:

– Пошли поедим в столовой.

– Я уже ел.

– Так то утром было.

Шаоань смущенно улыбнулся. Она знала его слишком хорошо, ничто не ускользало от ее внимания.

Они вместе вышли на улицу. Только тут Шаоань заметил, как изменилась Жунье. Она выглядела умудренной опытом. Он заметил, что Жунье больше не носит косы – волосы были аккуратно острижены. От этого она казалось немножко чужой. «Да, время течет незаметно, и все мы меняемся», – подумал Шаоань. Он внезапно ощутил с новой силой, что их детство давно прошло и они оба стали взрослыми. Неизвестно отчего перед глазами его вдруг всплыл тот случай, когда она пришивала ему заплату. Он невольно рассмеялся.

– Ты чего? – спросила идущая в ногу Жунье. Ее бледное лицо вспыхнуло от волнения, и она застенчиво улыбнулась.

– Ничего, ничего, – покраснел он.

Шаоань и Жунье шли рядом, словно брат и сестра, – так же Шаоань водил порой с собой в горы Ланьсян. Он действительно ощущал в ней что-то сестринское. Такое родство очень важно для всех нас, живущих в этом мире. Даже если жизнь полна взлетов и падений, пока есть такое чувство, – есть место и утешению.

Шаоань последовал за Жунье в самую большую государственную столовую в городе. Время обеда давно прошло, в столовой было пусто.

Шаоань бросился к кассе, но Жунье цепко ухватила его за руку и силком усадила за стол:

– Ты у меня, считай, в гостях, разве можно, чтобы ты платил?

Шаоань был немного смущен. Ему казалось, что позволить заплатить за все Жунье – значит уронить свое мужское достоинство. У него были с собой деньги: кроме десяти собственных юаней в кармане лежала и одолженная в бригаде двадцатка. Обед у Жунье совсем не входил в его планы.

– Шаопин рассказывал мне, что за границей мужчина всегда приглашает женщину, – сказал он Жунье.

Жунье рассмеялась, но и не подумала отказаться от своего плана. Она обернулась от кассы и пропела:

– Мы в Китае, у нас здесь равенство полов.

Потом она уставила весь стол разными закусками.

– Куда столько! – сказал Шаоань. – Здесь не то что нам двоим – впятером не справиться.

– Да я уже ела, это тебе, – ответила Жунье, опускаясь рядом.

– А… – только и смог выдавить из себя Шаоань.

– Ладно, перестань, ну останется – ничего страшного. Ешь скорее, уже поздно, ты, небось, голодный.

Едва он принялся за еду, как Жунье снова вскочила:

– О, забыла взять выпивки.

Шаоань быстро остановил ее:

– Я не пью, сядь, поешь немного.

Жунье села рядом. Она так и не прикоснулась к палочкам, а просто с нежностью смотрела, как он ест.

Шаоань жевал, низко опустив голову, но чувствовал, что Жунье неотрывно смотрит на него. От этого было неловко. Он распрямился и увидел, что она сидит, слегка склонив голову набок, и щеки ее заливает ярко-алый румянец. Жунье поняла, что что-то не так, и поспешно сказала:

– Сегодня праздновали день рождения тетиного отца, я выпила несколько бокалов. Наверно, кровь бросилась в лицо.

Шаоань поверил и снова склонил голову.

Хотя он ни в чем себе не отказывал, на столе все равно осталась уйма еды. Если бы Шаоань был один, он наверняка сложил бы остатки в сумку и отнес бы в школу к Шаопину или отвез бы домой, чтобы родные поели. Еда была очень хорошая.

Но в тот день он не мог забрать все с собой. Ведь это было купленное Жунье угощение. Даже если бы Шаоань сам заплатил за него, то все равно бросил бы его на столе, как горожанин, привыкший жить на широкую ногу. В конце концов, он был человек с образованием, нельзя было выставлять на посмешище свою неотесанность.

После еды они вышли на улицу. Он хотел поговорить с Жунье о зяте как можно скорее, но подумал, что ему следует подождать, пока она расскажет сперва о своих делах. Еще успеется.

Дойдя до переулка, который вел к школе, Жунье вдруг предложила:

– Только поели, пойдем погуляем за городом.

Шаоаню было неудобно отказать, но его мучило неприятное чувство неловкости. Ему казалось, что люди начнут думать всякое, увидев их вместе. Потом он сообразил, что никто в городе его не знает, – чего бояться? Они односельчане и вообще старые приятели, ничего страшного.

Они вышли из восточных ворот старой, полуразобранной городской стены, построенной еще при маньчжурах[17], и спустились по склону к речке, которая огибала город.

Едва освободившаяся ото льда река текла мощным, грязно-желтым потоком. Под навесом скал на том берегу, куда не проникал солнечный свет, еще виднелись одетые легкой пылью сосульки. Но наверху, в излучине, персик уже розовел яркими цветами. На берегу из прошлогоднего сухостоя, как смутная надежда, проклевывались нежно-желтые и бледно-зеленые травинки. Между рядами ив в изумрудной дымке у дороги то и дело просверкивал быстрый абрис ласточки, похожий на маленькие ножницы. Откуда-то с гор, трепеща на ветру, прерывистым звоном долетала девичья припевка:

Ох, когда весна придет, —

Лед растает, снег сойдет,

Заблестит рыбешка в речке,

Застучит мое сердечко.

Ты, дружочек дорогой,

Ты, дружочек дорогой,

Ты, дружочек дорогой, —

Ты дождись меня…

Шаоань и Жунье шли след в след по тропинке вдоль реки к верховьям. Яркий весенний свет одевал их тела и согревал души. Они молчали.

– Ты можешь помедленнее? – спросила наконец, вскинув смеющееся лицо, Жунье. – Я за тобой не поспеваю.

Шаоань унял размашистый шаг своих длинных ног:

– Видишь, привык бегать по горам. Не хватает терпения идти медленно.

– Гляди, гляди! – закричала вдруг Жунье, указывая на склон перед ними.

Шаоань остановился и проследил, куда был направлен ее палец, но ничего не заметил.

– Что такое? – спросил он удивленно.

– Ирисы! Глянь, какие синие!

Шаоань решил сперва, что там было что-то особенное. Подумаешь, пара ирисов. Эти дикие цветы он видел в горах каждый день, ничего удивительного.

Жунье уже подбежала к цветам и села с ними рядом, поджидая Шаоаня. Он подошел к ней.

– Давай посидим здесь немного, – сказала Жунье.

Шаоань сел, скрестив руки на груди, и стал смотреть, как грязно-желтая река спокойно убегает вдаль от подножия холма.

Жунье сорвала цветок и стала теребить его. Она никак не могла собраться с духом и наконец выдавила:

– Шаоань, у меня есть очень срочное дело. Мне нужно обязательно поговорить с тобой, чтобы ты сказал мне, как следует поступить…

Шаоань повернулся, гадая, с какими трудностями столкнулась Жунье. Он с тревогой ждал продолжения. Не стоило труда сообразить, что речь шла о том самом деле, из-за которого он понадобился ей в городе.

Жунье покраснела так, словно ее била лихорадка. Поколебавшись немного, она сказала:

– Тетка подыскала мне партию.

– В смысле? – Шаоань не мог понять, о чем она толкует.

– Ну… сына одного большого начальника. – Жунье неотрывно смотрела на цветок в руках, продолжая его теребить.

Шаоань наконец осознал, к чему она ведет. «Она выходит замуж», – мелькнуло у него в голове. «Выходит замуж?..» – удивился он своим собственным мыслям и сам себе ответил: «Да, это так».

На душе на мгновение стало как-то странно. Он осторожно положил потные руки на покрытые заплатками колени и обхватил их с какой-то подсознательной жалостью.

– Что с тобой?

Шаоань понял, что ведет себя странно. Он разозлился на себя. Надо было по-братски помочь Жунье принять решение. Ведь она специально вызвала его в город, потому что доверяла ему – и только потому рассказала ему все как есть.

Он быстро взял себя в руки и сказал:

– Это хорошо. Наверняка у него все в жизни неплохо – а кем он, кстати, работает?

– Но я не хочу, – подняла голову Жунье. Она посмотрела на Шаоаня с удивлением и разочарованием.

– Не хочешь?

Шаоань не знал, что делать. Ну, не хочешь – и ладно, какие тут могут быть сложности?

– Тебе нужно просто решить для себя самой… – прошептал Шаоань.

– Но я хочу знать: что бы ты сделал? – упрямо спросила Жунье.

Шаоань не мог понять, что происходит. Он достал обрывок бумаги, вытащил из кармана щепотку табака, быстро скатал самокрутку и сделал несколько затяжек:

– Ну, не хочешь – и бог с ним, разве нет?

– Они всё ходят за мной, а я… – Жунье страдальчески потупилась.

– Ходят… – Шаоань не мог взять в толк, почему, если девушка не согласна, мужчина продолжает настаивать. Неужели люди в городе совсем толстокожие?

– Какой же ты дубина, – пробормотала Жунье, не поднимая головы.

Шаоань почувствовал себя виноватым. Жунье так нуждалась в его помощи, но он оказался совершенно бесполезен. Что же делать? Может, сходить проучить этого приставалу? Но ведь он сын большого начальника. И потом, с чего Шаоаню марать об него руки? Если кто-нибудь посмеет так доставать в будущем Ланьсян, он точно изобьет его до полусмерти!

Он заметил, что Жунье по-прежнему сидит, скорбно склонив голову. Шаоань не знал, как ее утешить.

– В детстве, если бы кто-нибудь взялся обижать тебя, он бы сразу хватил моего кулака, – выпалил Шаоань. – Ты, наверно, не помнишь, как в Каменухе один парень специально запустил в тебя баскетбольным мячом, а я разбил ему нос до крови… Раньше… если тебе нужен был цветок лилии с высокого склона или плошка ягод, – я всегда первым бросался на помощь и никогда не подводил тебя… Но сейчас… это…

Жунье закрыла лицо руками и заплакала. Шаоань запаниковал. Он отшвырнул недокуренную самокрутку и быстро скатал еще одну. Наконец Жунье вытерла слезы платком и замолчала. Слова Шаоаня вновь напомнили ей об их прошлом, которое она никак не могла оставить. Она не знала, как побороть стеснительность и раскрыть свое сердце Шаоаню. В романах влюбленные девушки как на духу выкладывали все, что хотели, и делали это так естественно. Но сейчас, наедине с любимым, язык не поворачивался сказать самые важные слова. Жунье злилась на его безучастность. Отчего он вел себя как дурак? С другой стороны, разве она могла винить его? Ведь она просто рассказала ему о чужих ухаживаниях и ни словом не обмолвилась о велениях своего сердца.

Пора было перестать говорить с Шаоанем загадками. Но она не могла набраться смелости сказать все прямо.

– Как дела у семьи? – как бы между делом спросила Жунье.

Шаоань почувствовал облегчение.

– Все хорошо, только… – он подумал, что настал момент рассказать ей о своей проблеме, – с зятем вот беда…

– Что случилось? – она вскинула озабоченное лицо.

– Продал пару пакетов с крысиным ядом – коммуна отправила его на трудовое перевоспитание в нашей деревне. И отец еще мой до кучи… Домашние все как на иголках. Не знаю, что делать…

– Вот чепуха, глупость какая, простого труженика никто за человека не держит, как так можно… Давай попрошу дядю написать в коммуну дядьке Баю и старому Сюю, а завтра поедем вместе к ним в Каменуху!

Жунье разволновалась. Она считала проблемы Шаоаня своими. Ее обрадовал подвернувшийся нежданно повод провести вместе больше времени и поехать на одной машине в Каменуху.

Шаоань на это и рассчитывал. Правда, он не хотел осложнять жизнь Жунье и просить ее лично ехать в деревню. Дядьки-начальника вполне хватит.

– Тебе нет нужды ехать, – сказал он. – Хватит и того, что твой дядя замолвит за меня словечко. Я сам поговорю с дядькой Баем и старым Сюем.

– У меня все равно завтра нет занятий. Вполне можно вернуться в город к вечеру и провести день в Каменухе… Может, сразу пойдем к дяде?

Услышав историю про зятя, Жунье подумала, что Шаоань сейчас наверняка сам не свой, не нужно заговаривать с ним опять про ее «дело». «Будет еще время», – сказала она себе.

Шаоань увидел, как близко к сердцу принимает Жунье его проблему, и был очень тронут. Он сразу почувствовал себя намного легче и мгновенно встал на ноги. Только сейчас он заметил, что ирисы действительно невероятно красивые, сверкающе-синие, словно россыпь сапфировых искр. Он сорвал несколько цветков и вложил их в руку Жунье:

– Поставь дома в вазу – они продержатся еще пару дней…

Девушка благодарно взяла цветы и повела Шаоаня в город. Они не пошли домой, а отправились сразу в контору. Жунье сказала, что дядя должен быть еще на работе, и оказалась права. Раскрылась дверь, и он энергично вскочил из-за стола пожать Шаоаню руку. Тянь Фуцзюнь узнал Шаоаня: он встречал его, когда приезжал в деревню, и всегда спрашивал, как дела в бригаде. Председатель Тянь прекрасно помнил, что Шаоань не кто иной, как глава первой бригады.

Председатель налил ему чашку чая, протянул сигарету и щелкнул зажигалкой. У Шаоаня слегка дрожали руки, и он не сразу сумел прикурить.

– Хороший ты парень! Славные дети у Юй Хоушэн. – Тянь повернулся и спросил Жунье: – Это же шаоанев брат заходил к нам недавно?

– Да, – отозвалась Жунье, – это был Шаопин.

– А, Шаопин! И имена хорошие Хоушэн ребяткам подобрала.

Все улыбнулись.

– Правда, сейчас у них не так уж все хорошо, – сказала Жунье.

– А что случилось? – прищурился Тянь Фуцзюнь.

Шаоань рассказал председателю о своем зяте.

Тянь Фуцзюнь сидел в кресле и молчал. Он закурил и сделал несколько глотков.

– Все с ума посходили… – проворчал он себе под нос. – И сколько в Каменухе так народу перевоспитывается?

– Чуть больше десяти человек. Точно не знаю. Я слышал, что почти из каждой деревни есть люди.

– Да… это просто… – забурчал Тянь.

Жунье перебила его:

– Дядь, можешь написать письмо дядьке Баю и старому Сюю, чтобы они отпустили этого Ван Маньиня?

Тянь Фуцзюнь задумался, вытащил лист бумаги, написал распоряжение, встал и отдал его Шаоаню:

– Отдай Бай Минчуаню. Знаешь его?

– Знаю, – отозвался Шаоань.

Потом Тянь Фуцзюнь стал расспрашивать о Двуречье, и Шаоань рассказал ему много нового.

– Теперь деревенские даже еды вдоволь не получают. Что делать-то, Шаоань? – неожиданно спросил Тянь Фуцзюнь.

– Пусть себе начальство делает что хочет, – честно сказал Сунь Шаоань, – только не надо лезть в наши крестьянские дела. Будем сами хлеб растить – и никаких проблем не будет. Крестьянин, он всю жизнь при земле. А то такое впечатление, что пахать разучились: всякий плюгавец норовит тебя ткнуть носом – здесь не так, это не то. Все зарегулировали, связали нас по рукам и ногам. Про другое даже говорить не буду, но вот то, что не надо нам тут указания раздавать, – это точно…

– Да, парень, ты себя не на дороге нашел… Ну, ладно, найдем время – поговорим как следует. Будешь в городе – заглядывай. Сейчас у нас тут совещание, времени в обрез…

На обратном пути в школу Жунье с восхищением сказала своему спутнику:

– Мой дядька твои слова мимо ушей не пропустит. Вот ты красавец! Оставь распоряжение у меня – а завтра поедем вместе в Каменуху. Я хорошо знаю Бай Минчуаня и Сюй Чжигуна, лучше будет, если я сама отдам им бумагу.

Видя ее настойчивость, Шаоань отдал документ – ее вклад в его получение был, конечно, весомей.

Вечером Жунье устроила его в школьном общежитии, аккуратно застелив постель. Шаоань смущенно сказал:

– Боюсь, я испачкаю…

– Нет, вы только посмотрите на него! – вскрикнула, заливаясь краской, Жунье. Она была так счастлива, что Шаоань останется ночевать у нее в комнате. Сама она, конечно, уйдет ночевать к дяде Фуцзюню с теткой Сюй, но будет возвращаться к этим воспоминаниям, воображая, что чувствует родное дыхание любимого…

На следующее утро после завтрака они сели на автобус и поехали в Каменуху. Билеты купила Жунье. Шаоань пытался сделать это сам, но Жунье просто оттеснила его от кассы.

В машине они сели рядом, и оба испытывали радостное возбуждение (каждый, правда, радовался своему), так что даже не заметили, как пролетел целый час.

Вышли у Каменухи.

– Если ты пойдешь в коммуну, я тогда не пойду. Может статься, там твой отец, выйдет нехорошо… Я домой. Ты вечером окажешься в Двуречье? – спросил Шаоань.

– Я бы хотела, но завтра у меня уже уроки. Мне нужно возвращаться сегодня в город, я не смогу поехать в деревню. Когда дело будет сделано, я попрошу Бай Минчуаня подбросить меня до города. Будь спокоен, я справлюсь.

Договорив, Жунье вытащила из кармана конверт и сунула его руку Шаоаню.

– Зачем ты отдаешь мне распоряжение? – спросил он. – Ты что, не собираешься идти с ним к председателю Баю?

Не успел он закончить говорить, как Жунье улыбнулась и побежала прочь. Шаоань быстро посмотрел на конверт и понял, что это не распоряжение. Он недоуменно вытащил из конверта записку и увидел только два предложения:

Шаоань остался стоять на дороге как громом пораженный.

Он повернул голову и увидел, что Жунье уже прошла по улице и исчезла за отделом снабжения и сбыта. Она отправилась отдавать распоряжение Тянь Фуцзюня о судьбе невезучего Маньиня председателю, а затем нужно было возвращаться в город.

На холмах, поднимавшихся вверх от Каменухи, было пусто. В небе над ними тянулся с юга клин диких гусей. Они летели на север с радостными криками.

Глава 8

Шаопин с трудом одолел первую половину учебного года. И вот началась вторая – а жизнь его и не думала меняться. Бóльшую часть времени он так же грыз свой черный хлеб и по-прежнему не мог порадовать себя даже скудной прибавкой категории «В». Стоило начаться учебе, как Шаопин засомневался, что сможет выдержать два года. Он думал поучиться хотя бы две четверти, а потом вернуться в деревню и, может, стать бухгалтером в бригаде или еще чего. Это было вполне нормально – и не было нужды тянуть из себя все жилы.

Но вот началась новая четверть – и Шаопин опять оказался за партой. Ему не хотелось бросать все на полпути. Была и другая причина, о которой нельзя было никому сказать. Причиной этой была Хао Хунмэй.

За последние шесть месяцев они стали друг другу совсем не чужие – общались и не чувствовали стеснения: обменивались книгами, улучив момент, болтали по душам. Не только Сунь Шаопин и Хао Хунмэй, но и другие их ровесники уже вышли из того возраста, когда противоположный пол «совершенно не интересует», – теперь они надеялись привлечь чужое внимание и, быть может, даже «подружиться». Пожалуй, это была еще не совсем любовь. Впрочем, молодых людей их возраста пугало любое преждевременное сближение – казалось, что оно, несомненно, отразится на учебе и здоровье.

Школы в те годы не имели упорядоченную систему. Сама учеба в них стала необязательной: ученики целыми днями занимались какими-то непонятными мероприятиями, шумели и бузили на школьном дворе. Нагрузки не было никакой. Через два года такой веселой жизни все они должны были разъехаться по домам. Кто из них, семнадцати – восемнадцатилетних, мог провидеть, что ждет их в будущем? Даже старые революционеры, повидавшие на своем веку немало кампаний, не понимали, что ждет их в будущем. А большинство просто думало, как свести концы с концами.

Хотя Шаопин частенько голодал и ходил в обносках, хотя он и чувствовал себя порой хуже других, но существование верной подруги придавало его жизни вкус и смысл.

Постепенно он стал больше активничать в классе и прославился на все общежитие как прекрасный рассказчик. Шаопин не боялся больше высказывать собственное мнение и всегда бывал красноречив и убедителен. Если его не мучил голод, он ходил на баскетбольную площадку или играл в настольный теннис – даже взял первое место на школьном чемпионате по теннису, и школа наградила его «Избранными произведениями Мао Цзэдуна» и почетной грамотой. Шаопин был так счастлив, что несколько дней не мог успокоиться.

Из-за этого он постепенно стал видной фигурой в классе. В прошлом полугодии Шаопина выбрали «начальником трудовых резервов». Сначала он очень бесился от этого и считал чистой издевкой. А потом подумал, что теперь, при «открытом образовании» вне класса, дел у такого начальника будет невпроворот, и с радостью взял на себя эту ответственность.

Его новая должность только звучала ужасно, но власти давала много. Полдня весь класс проводил на работах, и главным тогда становился не кто иной, как Сунь Шаопин. Он назначал всем задания и распределял работу, приносил из школы инвентарь и раздавал его. Самый лучший инструмент Шаопин всегда оставлял для Хунмэй. Сперва никто не замечал этого, но вскоре секрет Шаопина раскрыла хромоножка Хоу Юйин.

В тот день они расчищали поля на террасах. Когда Шаопин раздал мотыги, Юйин надула губки и отшвырнула железку:

– Зачем мне такая плешивая!

Шаопин посмотрел на нее, взбеленившуюся на глазах у всех, и сказал довольно грубо:

– Все одинаковые. Если тебе не нравится, приходи со своей.

– Да ладно, все одинаковые! Просто ты лучшие отдаешь своим любимчикам.

– Это кому же, интересно?

– Крале своей, – закричала Юйин.

Весь класс заржал. Некоторые повернули головы, чтобы посмотреть на Хао Хунмэй. Та уронила мотыгу, закрыла лицо руками и зарыдала. Затем, вся в слезах, побежала в общежитие.

Юйин, прихрамывая, вышла в центр образовавшегося круга, высоко вскинув голову. Она наслаждалась своей победой.

– На воре и шапка горит, – зло сказала она.

Унижение было страшное. Шаопин чувствовал, как гудит голова. Он схватил мотыгу и в порыве злости кинулся к Юйин, но его оттащили Цзинь Бо и Жуньшэн. Главные озорники класса ничего не боялись и заржали еще сильнее. Только когда пришел учитель, все утихомирились…

С тех пор «отношения» Шаопина с Хунмэй превратились в «секрет на весь свет». Они больше не решались часто общаться. Обоим было неловко, и оба стали делать вид, что не замечают друг друга в общественных местах. Они были в том возрасте, когда каждому легко было неосознанно винить другого, что тот создал всю эту дурацкую ситуацию. Где-то в глубине души даже таилась обида.

Хромоножка достигла своей цели и чувствовала, что у нее есть все шансы стать новым героем класса. Она стала говорить нарочито громко и смеялась так, словно смех ее предназначался Шаопину, Хунмэй и им подобным.

Шаопин снова впал в уныние. До Хунмэй его заботил только собственный желудок – теперь же у него появился новый повод для переживаний, который был много хуже. Отправляясь за своей пайкой, он больше не замечал прелестный силуэт девушки. Хунмэй теперь не стала бы смотреть на него своими грустными прекрасными глазами, даже если бы они с ней столкнулись лицом к лицу. Как билось раньше от этого взгляда сердце! Теперь Шаопин просто убивал время, ожидая начала каникул…

Лишь за неделю до конца учебы он вспомнил, что несколько месяцев назад Хунмэй одолжила у него «Начало»[18], но так и не вернула книгу. Он взял «Начало» в уездном доме культуры – теперь, если не успеть забрать его, получится, что Шаопин уже не сумеет вернуть книгу на место. Юноша не хотел идти к Хунмэй. Он сердился на нее, но не мог сказать об этом прямо. Пусть она с ним не разговаривает, но разве это повод зажимать его книгу?

В последнюю субботу книга все еще была на руках у девушки, но Шаопин так и не смог набраться смелости спросить ее. Одолжив у Цзинь Бо велосипед, он поехал домой, прихватив свою залатанную постель. Во вторник должны были начаться каникулы, и Шаопин рассчитывал провести оставшиеся дни в комнате у Цзинь Бо, чтобы не везти белье в последний момент.

В воскресенье утром он пошел рубить дрова, и его драные желтые кеды окончательно приказали долго жить. Шаопину пришлось натянуть ботинки брата. Они были ничуть не лучше. Увидев его прохудившиеся носки, отец сказал, что по осени, когда будут выдавать шерсть, можно будет надставить пятки. Так-то носки новые, жалко их выбрасывать – если подвязать маленько, можно будет носить еще пару лет. Пара новых стоит больше двух юаней – не какой-то пустяк.

В воскресенье после обеда он прихватил из дома шесть паровых лепешек из картошки и гаоляна, завернул их в ветхую тряпку, уложил кулек на заднем сиденье велосипеда и поспешил в город, чтобы успеть вернуться до темноты.

В школе перед каникулами стояла страшная суета. Народ сновал туда-сюда, таскал вещи, было шумно, сумбурно, бестолково.

У самых ворот Шаопин встретил Цзинь Бо. Тот сказал, что собирается в магазин, и забрал велосипед.

Шаопин пошел к себе в комнату.

Вдруг он заметил, что впереди шагает Хунмэй. Казалось, она не замечает его. Шаопину захотелось окликнуть ее и спросить про книгу. Но тут Хунмэй наклонилась, положила что-то на землю у дороги и, не оборачиваясь, скрылась за углом женского корпуса.

Шаопин удивился. Его взгляд скользнул по тому месту, над которым наклонилась Хунмэй, глаза блеснули – это была его книга. Значит, она все время помнила о ней – так почему было не отдать самой, зачем было изобретать такой странный способ?..

Он поднял книгу и почувствовал, как что-то выпало из нее в темноту. Шаопин принялся шарить руками по земле. Он нащупал что-то мягкое и поднес к глазам. Это была белоснежная пшеничная лепешка.

Пораженный, Шаопин подобрал хлеб с земли и сдул с него прилипшую грязь. Прижимая к себе лепешки, он стоял во дворике. Ему казалось, что он вновь обрел утраченные навеки тепло и дружбу.

…Так и вышло, что Шаопин опять полюбил школу. Как только наступил день подачи заявок на следующее полугодие, он бросился в приемную комиссию и не мог дождаться долгожданного момента…

Глава 9

С начала учебы прошло больше двух недель, но Шаопину все не удавалось поговорить с Хунмэй с глазу на глаз.

Он заметил, что Хунмэй стала ходить в красной клетчатой блузке – таких раньше у нее не водилось. Она изменилась до неузнаваемости. То ли на домашней еде, то ли еще каким чудом ее худенькие щечки заметно округлились. Стриженые в кружок волосы за полгода сильно отросли и теперь лежали по плечам двумя аккуратными косичками, совсем как у городских. Щеголяя безупречно сшитыми тряпичными туфельками и новенькими голубыми брюками, она шла по двору изменившейся походкой. На самом деле поменялась только одежда – пропали заплаты, исчезли дырки, но от неприметной серой мышки было теперь глаз не отвести. Правда, Хунмэй лицом и фигурой всегда была красавица. Стоило ее приодеть – и в ней трудно было заподозрить деревенскую простушку.

Когда Шаопин увидел ее, сердце обожгло горячей волной. Ему было трудно дышать.

Сам он был одет по-старому. Хотя мать Цзинь Бо и сшила ему костюм по форменному образцу, ткань была самопальная, грубая – ничто не могло скрыть ее кустарность. За летние каникулы Шаопин, рубивший дрова на всю семью, весь перемазался травой и смолой. Он пытался отстирать пятна и даже извел на это полбанки домашних запасов соды, но ничего не вышло. Он с болью смотрел на свою одежду и мучительно хотел сорвать ее, отшвырнуть куда подальше. Шаопин горько усмехнулся: без этого костюма он бы ходил в чем мать родила. Больше всего он краснел оттого, что не мог позволить себе трусы. Ночью все оставались в одних трусах, а он – совершенно голым…

Но было у Шаопина и отрадное утешение. При всем его убожестве, быть может, самая красивая девушка в классе была по-прежнему с ним. Пусть Хоу Юйин катится ко всем чертям. Он не станет даже глядеть в ее сторону – и дело тут вовсе не в ее ноге: даже если бы Хунмэй была хромой, он бы все равно был с ней.

Незаметно пробежало полгода, но Шаопин так и не смог поговорить с Хунмэй. Не сказать, что не было возможности, нет, на самом деле они встречались много раз, но девушка всегда, неясно отчего, избегала разговора, – как и до каникул. Порой казалось, что она прячется специально.

Шаопин никак не мог понять почему. Ничего не приходило ему на ум.

Однако он не стал сразу переживать, как раньше. Для себя он решил, что у Хунмэй, наверное, дома не все ладно, – вот она и не хочет говорить с ним.

Но Хунмэй не выглядела обеспокоенной – напротив, она была куда жизнерадостнее, чем в прошлом полугодии. Теперь каждый день после обеда на баскетбольной площадке, где играли вместе мальчишки и девчонки, был слышен ее веселый смех.

Однажды, заметив ее в очередной раз на площадке, Шаопин отправился туда, чтобы попробовать поговорить. Играли не команда против команды – так, бросали мячик, пытались попасть в кольцо. На площадке собралось довольно много народа. Стояли полукругом; попав в кольцо, счастливец передавал мяч другому. Никто не нарушал порядка – все соблюдали правила.

Хунмэй бросила мяч в корзину и, поймав его, собиралась уже передать ход следующему.

– Дай-ка мне, – пробасил Шаопин из-за спины.

Хунмэй не могла не услышать его, но она сделала вид, что ничего не происходит, даже головы не повернула. Вместо этого она бросила мяч старосте Гу Янминю, который стоял с другой стороны.

Шаопин уже протянул было руку, но потом смущенно отдернул. Он почувствовал, как кровь бросается в лицо, а глаза застилает серая дымка. Он ничего не видел. Юноша собирался развернуться и уйти, но тут Цзинь Бо сделал ему пас – он едва поймал мяч, ватными руками вернул его Цзинь Бо, развернулся и зашагал прочь с площадки.

Безо всякой цели Шаопин побрел за ворота, ошеломленный и опустошенный, вышел на улицу и сам не заметил, как оказался на речке…

В сгущающихся сумерках он стоял у реки, отупело уставившись на воду, которая, казалось, остановила свое течение, и чувствовал только страшную пустоту. Все, даже боль внутри, оказалось размыто и скомкано так же, как неясное желание оказаться здесь, на берегу.

Медленно придя в себя, Шаопин понял, почему Хунмэй не обращала на него внимания – оказывается, она сошлась со старостой…

Когда же это случилось? На каникулы Хунмэй уезжала в деревню, а староста Гу жил в городе, не может быть, чтобы это произошло летом… Неужели они спелись за эти пару недель, что успели пробежать с начала учебы?.. У Шаопина не было и не могло быть других предположений.

И он был совершенно прав: именно за эти несколько недель Хунмэй начала общаться с Янминем.

Хунмэй с детства росла в страхе и тревоге. Когда она была маленькой, ее дед был еще жив. Все знали, что он из «бывших», и в деревне на них смотрели косо. Когда Хунмэй пошла во второй класс, началась «культурная революция». Бедняки и середняки перековались в цзаофаней[19]. С красными флагами в руках ночью они появились на пороге дома семьи Хао, вооруженные мотыгами, и в одночасье превратили его в груду обломков. Они пытались найти золото, серебро и бумаги на землю, которые зарыл старик. Откопали, правда, только пустой глиняный кувшин, который зарыли в свое время, чтобы умилостивить духа земли. Но дом был в ужасающем состоянии. Семья Хао ютилась в сарае, в котором раньше кормили скотину. Дед умер в том же году. Но ярлык «бывшего» никуда не делся, а достался отцу Хунмэй и ей самой как главное дедово наследство. Они сами были, считай, «бывшие».

Под этим тяжелым бременем косых, презрительных взглядов Хунмэй еле-еле доползла до старшей школы. Именно поэтому она очень хорошо училась и была сама вежливость и обходительность. Когда комбед составлял списки на поступление в среднюю и старшую школу, никому и в голову не пришло вычеркнуть ее кандидатуру. Семья Хунмэй жила крайне бедно. Единственным отблеском ее былого достатка было колченогое резное кресло красного дерева. Вся семья жила только трудами старшего Хао. В неурожайный год им не доставалось государственной помощи ни зерном, ни деньгами. Жили впроголодь. Многие годы семья возлагала все свои надежды на Хунмэй. Все ждали, что она сможет привнести свет в их унылую жизнь. Поэтому, родители, стиснув зубы, отдавали последнее, чтобы она могла ходить в школу…

Хунмэй уже в детстве поняла, какая миссия на нее возложена. Суровая жизнь заставила ее рано повзрослеть. Простушкой она казалась лишь внешне.

Благодаря жизненному опыту Хунмэй никак нельзя было назвать неопытной во многих сложных материях – включая любовь и брак. В ее общении с Шаопином не было ни намека на подобные вещи. Она давно решила для себя, что с таким социальным происхождением и достатком ей просто нужно найти хорошего человека, найти мужчину с деньгами, чтобы изменить судьбу семьи. Родители связывали с ней свои надежды, но она понимала, что девушка ее происхождения могла доучиться только до аттестата старшей школы, и после окончания учебы ей все равно придется вернуться в деревню. С такой графой «социальное происхождение» университет ей не светил. Поэтому Хунмэй оставалось только найти хорошего жениха. Это был единственный способ хоть чего-то добиться. Как могла она отдать свою судьбу в руки такому же бедняку, как она сама?

Ее сближение с Шаопином было просто проявлением жалости и сочувствия. Она жалела его – и ей хотелось, чтобы ее пожалели.

Она не смотрела на него свысока, вовсе нет. В Шаопине было что-то необычное. Хунмэй не могла выразить это словами. И потом, хотя он и не был красив, но выглядел особенным: высокий, крепкий, остроносый, с упрямым мужским лицом и темными глубокими глазами. Если бы он был из функционеров, даже из деревенских, из людей с деньгами, если бы у него были родственники-партийцы, например, как у Жуньшэна, – быть может, сердце бы ее и дрогнуло. Но Шаопин был гол как сокол. До нее доходили слухи, что семейство Сунь крестьянствует и живет скопом в одной расселине…

Сходство их судеб наполняло душу Хунмэй теплом и симпатией. В мире, где ей не доставалось обыкновенно ни любви, ни дружбы, Шаопин был дорог и важен. Только когда Юйин стала издеваться над ней при всех, Хунмэй почувствовала тревогу, злость и досаду. Она пошла в старшую школу еще и для того, чтобы, быть может, подыскать себе за два года подходящую партию. Когда Юйин устроила весь этот скандал, во всех пересудах ее имя оказалось связанным с именем Шаопина. Она чувствовала себя игрушкой в чужих руках, жутко ненавидела Юйин и обижалась на юношу. Кто заставлял этого любвеобильного дурня выдавать ей всякий раз лучшую мотыгу?

Поэтому она постепенно стала отдаляться от Шаопина. Ей хотелось, чтобы все увидели, что она не его «краля».

Прошло несколько месяцев. Когда до каникул оставалась всего пара дней, Хунмэй вдруг обнаружила под своим ветхим коробом книгу, которую она одолжила когда-то у Шаопина. Она почувствовала себя страшно виноватой. Ведь она несколько месяцев избегала его и все это время держала книгу у себя. Она прекрасно знала, что книга на самом деле не шаопинова, а из дома культуры. Шаопину наверняка не терпится вернуть ее сейчас, до начала каникул. Шаопин, дурачина, почему же ты боишься спросить? Потом Хунмэй подумала, что должна винить себя – ей следовало давно вернуть этот несчастный томик.

В последнее воскресенье перед каникулами Хунмэй поспешила в мужское общежитие, чтобы вернуть книгу, но Шаопина на месте не оказалось. Цзинь Бо сказал ей, что тот поехал домой. Хунмэй пришлось вернуться ни с чем.

У себя в комнате, собирая вещи, Хунмэй нащупала в мешке несколько белых лепешек. Когда она приезжала на воскресенье домой во время сбора урожая, то часто ходила в горы собирать колосья. Из собранного мать намолола пшеничной муки и испекла ей хлеба. Она съела пару штук, но оставшихся было жалко, и все это время они пролежали в мешке. Ей вдруг захотелось отдать этот хлеб вместе с книгой Шаопину, чтобы загладить как-то свою вину.

Так и вышло, что она вложила хлеб в книгу и в сгущающихся сумерках стала ждать возвращения Сунь Шаопина. Увидев, как тот вошел во двор, Хунмэй почувствовала, что ей не хватает смелости передать книгу и хлеб ему в руки. Тогда она и придумала ход, который можно придумать только в их возрасте…

Жизнь Хунмэй тоже ничуть не изменилась с началом нового полугодия. Правда, она достала летнюю незаплатанную одежду, в которой выглядела не такой убогой, как в зимней. Именно из-за этого Хунмэй стала подумывать о том, чтобы привести в порядок свои волосы. Сменив прическу, она почувствовала себя опрятной и полной энергии. Раньше она стеснялась появляться в общественных местах, но теперь стала смелее. Когда играли в баскетбол, она шла на площадку со всеми. Сама не играла, просто стояла в сторонке и смотрела.

Однажды, когда она, как обычно, переминалась с ноги на ногу на краю баскетбольной площадки и глядела, как играют другие, староста Гу вдруг бросил ей мяч и очень ласково сказал:

– Чего ты все время стоишь и смотришь? Поиграй с нами!

Она неуклюже поймала мяч, брошенный Янминем, покраснела и перебросила его другим одноклассницам. Девочки потянули ее за руки, и она робко и взволнованно последовала за ними.

С тех пор она почти каждый день ходила туда и спустя немного времени стала одной из самых сильных баскетболисток школы.

Со временем Янминь все сильнее стал проникаться чувством к Хунмэй. Во время игры он временами едва заметно улыбался ей – вольно или невольно – и часто пасовал. Во время классных мероприятий староста Гу специально старался сделать так, чтобы они оказались в одной группе и, улучив момент, с удовольствием болтал с ней…

Душа Хунмэй внезапно озарилась солнечным светом. Она всегда мечтала о ком-то вроде Янминя. Отец его был замдиректора в педагогическом училище, а мать – инженером местной строительной конторы. Его дед был известным на весь уезд доктором традиционной китайской медицины. Янминь рос в семье деда. Он ходил в школу в уезде, всегда хорошо учился, и его неизменно выбирали старостой класса. Хотя он был всего на год старше Хунмэй, но вел себя как учитель. И вот теперь парень, о котором мечтательно говорили все девочки класса, так проникся к ней, что она чувствовала себя польщенной неожиданной честью.

Шаопин поблек на фоне выдающегося во всех отношениях старосты. Хунмэй стала придумывать способы сблизиться с ним – болтать, играть в баскетбол и, в конце концов, заставить полюбить ее. Шаопин навевал скуку. Она делала все возможное, чтобы не говорить с ним.

Хунмэй прекрасно знала, что Шаопин ищет возможности пообщаться, но избегала его. Самое досадное было то, что сегодня днем, пока она весело играла в баскетбол с Янминем и другими ребятами, этот простак решил попросить у нее мячик. Она специально бросила мяч не ему, а Янминю. Хунмэй хотела, чтобы он понял, что теперь она с другим…

Глава 10

Шаопин стоял в полумраке на берегу реки. Мысли толкались в голове безо всякого порядка. Он понял, что больше Хунмэй никогда не будет близка ему. Самая важная опора его духа была сломлена, и он чувствовал невыразимую боль. Шаопин глядел на далекие смутные силуэты гор и безумно хотел кричать – он не знал, что его глаза уже наполнились слезами.

За спиной уездный город уже заливало вечерним светом. Семьи собирались за ужином, и никто не подозревал, что где-то за городом, на растворяющейся в темноте реке, стоит отчаявшийся деревенский паренек, что у него перехватывает горло, что чувства захлестывают его, как безумца Гамлета…

Простим его. Лет в восемнадцать все мы прошли через такое – все мы жили на вулкане, где каждый поворот чувств сочится бушующими потоками лавы, рискуя в любой момент вспыхнуть.

Шаопин стоял у реки. Хотя он пропустил ужин, но совсем не чувствовал голода. Он вдруг представил себе: однажды, когда он станет кем-то – профессором, писателем, инженером – большим человеком в приличной одежде, в очках, в черных кожаных ботинках, то приедет в этот городок из большого мира, и люди будут здороваться с уважением, с трепетом – и вот тогда он увидит в толпе Янминя с Хунмэй…

Наваждение пропало. Он заметил, как к нему движется темная тень и узнал Цзинь Бо. Тот протянул ему четыре жареных лепешки и сказал:

– Ты не пришел на ужин, и я съел твою порцию. Вот купил тебе зато на улице…

Шаопин не ответил. Он взял лепешки, сел на камень и начал есть. Цзинь Бо тоже молча сел рядом с ним. Через некоторое время он стиснул зубы и прошептал:

– Врезать бы этому Гу!

Цзинь Бо понял, что Янминь отбил девушку у друга. Душа его полыхала праведным гневом. Он готов был сражаться за Шаопина.

– Если побить его, нас, чего доброго, выгонят из школы, – ответил тот.

– Да тебе не надо ничего делать – я сам справлюсь.

Шаопин немного подумал и сказал:

– Не надо. Если вдруг чего, нас дома убьют.

– Мы сами теперь взрослые, сам заварил – сам расхлебываешь. Ты не лезь, я знаю, что с этим делать.

– Не смей, слышишь. Нет у нас никаких оснований. Если просто так колотить безо всякого повода, как потом оправдаться?

– Повод состряпаем.

– Даже не думай об этом!

Хотя Шаопин с Цзинь Бо были ровесники, и сердце его еще горело от гнева, он был куда спокойнее.

Цзинь Бо замолчал. Когда Шаопин доел лепешки, они вместе вернулись в школу. Шаопин и подумать не мог, что его товарищ не послушается и начнет активно планировать избиение старосты.

Цзинь Бо очень любил порассуждать о братской верности и дружеской солидарности. Даже главные задиры класса слушали его. Он договорился с группой парней побить Янминя, но обставить все так, чтобы в школе их никто не вычислил. Цзинь Бо хранил все в строгом секрете от друга. Предполагалось, что бить будут тоже в его отсутствие.

Только на следующий день Шаопин узнал о планах Цзинь Бо. Он запаниковал – бросился искать друга и стал убеждать его, что так нельзя. Тот велел ему не лезть и сказал, что сделает все так, что комар носу не подточит:

– Пускай идет себе жаловаться – ему ничего не доказать. Он один, а нас семеро. Мы сильнее.

Но Шаопин не склонен был думать, что все так просто. Староста Гу не из тех, кто станет сидеть сложа руки, – он наверняка доложит обо всем в школе. Если правда выплывет наружу, для Цзинь Бо это может закончиться исключением. Правда, и слишком ругать Цзинь Бо он не решался, потому что тот затеял все исключительно ради него.

«Если Янминь донесет учителю, – думал Шаопин, – то придется встать и сказать, что это я подбил Цзинь Бо поколотить его. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Цзинь Бо наказали. Он все делает ради меня, и я должен разделить с ним ответственность».

Много дней Шаопин не мог думать ни о чем другом и только напряженно ждал разбирательства. Но время шло, а все по-прежнему было спокойно. Цзинь Бо сказал, что сам Янминь клялся и божился не доносить на них, но Шаопин не верил. Но в итоге староста действительно никому не проболтался и вел себя совсем как раньше, как будто ничего не произошло. С Цзинь Бо и теми одноклассниками, которые его избили, он обращался волне обычным образом – не лебезил, но и не выглядел затаившим злобу. На следующий день после драки он просто сказал учителю, что простудился и должен сходить к врачу, а потому не сможет присутствовать на уроках. По словам Цзинь Бо, в тот день, когда Гу Янминь отправился к врачу, Хунмэй тайком последовала за ним…

После драки Хунмэй и Янминь сблизились еще сильнее. Оба они поняли, в чем было дело. Даже если бы Цзинь Бо был законченный подлец, он все равно не стал бы лезть с кулаками безо всякой причины. Единственной причиной была Хунмэй. Все знали, что происходит между ней, Шаопином и Янминем. Шаопин держался тише воды ниже травы, и вот его товарищ взялся отомстить за него. Другое объяснение сложно было придумать.

Шаопин видел, что Хунмэй ненавидит его. Она делала вид, что его просто не существует. Янминь, что бы он там ни думал, внешне сохранял с Шаопином нормальные отношения. Но, разумеется, теперь он не скрывал и своих отношений с Хунмэй. Что же до девушки, то она, кажется, намеренно сообщала всему свету, что они с Гу Янминем – пара. Выбираясь в город, она делала это исключительно на велосипеде Янминя, а возвращала его всегда в местах полюднее и смущенно улыбалась в ответ. «Спасибо», – шептала она.

Спасибо. Шаопину тоже хотелось сказать «спасибо» жизни за урок. Опыт такого рода оказался совсем не бесполезен. Чувства его утратили былую нежность, но душа собрала богатый урожай.

Поостыв, Шаопин понял, что Янминь – человек хороший. Он не стал никому мстить. Не потому, что испугался, – какие бы бравые ребята ни ополчились на него, им было не выстоять против школьного порядка. Если бы он донес на них, всем пришлось бы нелегко, а Цзинь Бо вообще могли выгнать из школы. Но староста замял дело и одержал в каком-то смысле моральную победу.

Потом Шаопин подумал, что поведение Хунмэй тоже было вполне объяснимо. Ему было не сравниться со старостой. Симпатия – дело добровольное. Она зависит от обоюдного желания. Как говорится, насильно мил не будешь.

Первая волна бурного течения юности понемногу улеглась. Шаопин даже почувствовал радость облегчения. Дух его окреп. Он осознал, что должен жить нормально, как обычный человек, не теша себя несбыточными мечтами. Нормально, но не быть филистером. Быть может, ему всю жизнь предстоит прожить обычным человеком, но он не станет посредственностью. Во многих совершенно обыденных вещах часто требуется необыденный подход. Вот, например, Янминь – его избили, а он и не задумался о мести. После такого редко кому удается сохранить душевное спокойствие, но староста повел себя необычно. Над этим стоило поразмыслить. Шаопин понял важную вещь: и в самых общих вещах может проявляться величие личности.

Это было первое усвоенное им самим знание о жизни, и оно оказало глубокое влияние на всю его последующую судьбу.

Через несколько дней в жизни Шаопина произошло нечто неожиданное: по указанию уездного агитпропа и управления культуры школа организовала агитбригаду, которой предстояло отправиться с выступлениями по всем окрестным коммунам. Из их класса выбрали его, Цзинь Бо, Хао Хунмэй и Гу Янминя. Шаопин должен был участвовать в сценке и в другом номере с чтением отрывка из «Ловкого взятия горы Вэйхушань»[20]. Староста Гу тоже был занят в сценке, а также поставлен заместителем главы их небольшой бригады. Хунмэй должна была танцевать, а Цзинь Бо играл на флейте и пел. У него был прекрасный тенор.

Сценка называлась «На страже революции», ее написали вместе школьные учителя литературы. История была такая: брат и сестра из деревенских бедняков, закончив школу, возвращаются домой и вступают в ожесточенную борьбу с «классово чуждыми элементами» в лице кулацких детей и потерявшим классовую платформу бригадиром за право распоряжаться телегами. В конце концов они получают поддержку секретаря коммуны и побеждают…

Учительница музыки была их бригадиром и режиссером. Она сделала Шаопина исполнителем главной роли Чжан Хунмяо. Он робко и счастливо принял эту роль. Шаопин и представить не мог, что его младшую сестру попросят сыграть Тянь Сяося. Кулацкого сына играл один парень из старшего класса. Янминь играл секретаря коммуны.

После необходимого количества репетиций их бригада отправилась по коммунам. Шаопин был очень рад стать частью бригады и получить впервые возможность проявить свои таланты. Кроме того, в деревнях их кормили белым хлебом и мясом. Он расхаживал по сцене в безупречной одежде и чувствовал себя совершенно другим человеком. Младший Сунь чувствовал, что остальные тоже смотрят на него другими глазами.

Как главный исполнитель Шаопин выходил на сцену вместе с детьми разных больших людей. Он переживал самые захватывающие дни своей жизни. После сценки и Шаопин, и Сяося читали еще по отрывку – и эта декламация пользовалась самой большой популярностью. Конечно, соло его товарища Цзинь Бо тоже часто встречали бурными аплодисментами. Участники агитбригады стали не разлей вода. Все они были в том возрасте, когда человек неравнодушен к веселой шумихе, плюс за выступление полагались хорошие харчи, и каждый день проходил в итоге радостно и легко. Все прошлые обиды забылись. Шаопин и Цзинь Бо с нетерпением ждали приглашения в Каменуху, где было много знакомых и бывших одноклассников. Им было очень важно показать себя в коммуне. Быть может, и родные смогли бы прийти на выступление…

Но на полпути бригада неожиданно получила звонок из агитпропа: в регионе готовился конкурс чтецов, и уезд выбрал Сяося с Шаопином в качестве участников – им надлежало немедленно возвращаться в уездный центр для подготовки.

На Шаопина эта новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Боже! Он отправится в округ! Это будет его первое долгое путешествие, впервые он прикоснется к большому миру…

Все в агитбригаде завидовали ему и Сяося. Не стоит и говорить, как он был взволнован. Сяося тоже радовалась выпавшей им возможности, но она в детстве жила в округе, и для нее в их поездке не было ничего удивительного. Она не волновалась так, словно уезжает за границу, потеряв покой и сон. Учительница переделала их сценку – Цзинь Бо вызвался играть Чжан Хунмяо, а Хунмэй заменила Сяося в роли его сестры…

Шаопин отпросился съездить домой. Он сразу понял, что не сможет отправиться в округ с мешком гаоляна – нужны продталоны. И потом, разве мог он ехать в такое место в своей нынешней одежде? Костюм ему никто не выдаст. Когда он стал думать обо всем этом, желание бурной деятельности сразу схлынуло, и ему стало тоскливо, – словно кто вылил на голову ушат холодной воды. Лучше уж не ехать, чем ехать так, как побитая собачонка. Шаопин решил разведать обстановку – как бы взрослых не хватил удар от таких безумных трат…

Когда Шаопин в тревоге и смятении приехал в Двуречье, он не знал, что весть о его путешествии уже добралась до деревни. Об этом знала каждая собака. Он не догадывался, что все деревенские только о нем и судачат – как будто он уже выбился в люди. Во всем Двуречье нашлась бы всего пара – тройка таких счастливчиков, сумевших побывать в округе.

Что удивило и обрадовало Шаопина, так это то, что перед его приездом брат накопал два мешка картошки, продал ее и купил плотной синей материи. Она дожидалась Шаопина в доме семьи Цзинь – мать Цзинь Бо обещала сшить ему по мерке славный костюм. Отец собрал всю пшеницу, какая была в хозяйстве – набралось с гулькин нос, – отмерил два литра и сменял их в Каменухе на карточки.

Брат с отцом решили все проблемы, из-за которых он переживал. Все родные так сияли от счастья, что в носу у Шаопина то и дело начинало пощипывать. Он задержался дома на пару дней. Мать специально для него наготовила всякой вкусной еды и все твердила, чтобы в округе он был поосторожнее – это тебе не наша Каменуха…

Шаопин булавками приколол в кармане нового синего костюма карточки и десять юаней, которые брат выручил от продажи помидоров и тоже отдал ему. Он был безмерно благодарен своим близким. В таком настроении Шаопин вернулся в город. Вместе с Сяося они три дня репетировали в уездном доме культуры, и в конце концов директор дома повез их в округ.

Когда Шаопин вышел из здания автовокзала, он сразу же был ослеплен городом и совершенно потерялся. Сяося показывала ему все, что узнавала. Он был так взволнован, что в голове все смешалось.

Они провели семь дней в общежитии № 2 окружного ревкома. Когда мероприятие закончилось, Сяося поводила его по разным известным местам. Шаопин познакомился с несколькими сотрудниками окружного дома культуры – в том числе с поэтом Цзя Бином, который оказался из того же уезда, что и он сам. Тот пригласил всех троих земляков в гости и громоподобным голосом читал им свои стихи.

Шаопин и Сяося оба заняли второе место, а директор уездного дома культуры был так счастлив, что улыбался во весь рот.

Шаопин был вдохновлен увиденным. Он вернулся в уезд, нагруженный бессчетными новыми впечатлениями, почетной грамотой и собранием сочинений Мао Цзэдуна. В субботу, прихватив купленные в округе для домашних гостинцы, он поехал в Двуречье. Кормили их хорошо, и Шаопину даже удалось сберечь свои десять юаней, поэтому на них он накупил всем родным, кроме зятя, подарков: бабушке – упаковку кексов, маме с сестрой – по паре чулок, папе с братом – по махровому полотенцу, Ланьсян – красный клетчатый платок, а племянникам – двести пятьдесят граммов монпансье…

Глава 11

Жунье мучилась несколько месяцев. Она разрывалась между браком, к которому ее принуждали, и собственными симпатиями. Семья Ли Сянцяня и тетка Сюй спелись не разлей вода – они обрабатывали ее по очереди, а Шаоань, наоборот, держался на почтительном расстоянии. Жунье пала духом и не знала, что делать. В конце концов ей было всего двадцать два года, и она жила в чужом доме. У нее не было ни своих денег, ни достаточной смелости, чтобы решительно противостоять двум далеко не маленьким семьям одновременно – тем более что речь шла и о ее родственниках, о благодетелях, которые искренне радели за нее.

Ну да бог с ним – если бы Шаоань действительно мог на ней жениться, она бы и думать не стала об этом. Жунье убивала мысль, что обожаемый Шаоань не отвечает на ее зов…

В одну из суббот после их совместного путешествия в Каменуху Жунье приехала в Двуречье. Она хотела как можно скорее увидеть Шаоаня и поговорить с ним.

Пообедав дома, она сказала родителям, что собирается навестить кое-кого в деревне и в приподнятом настроении побежала в дом семьи Сунь. Но мать Шаоаня сказала, что сын не вернется домой до вечера: наступило время мотыжить землю под пшеницу, он собирался обедать прямо в поле.

Жунье едва могла скрыть свое разочарование. Она немного поболтала с женщинами, оставила сласти, привезенные для бабушки, и в расстроенных чувствах попрощалась. Перед уходом Жунье попросила передать Шаоаню, чтобы завтра он обязательно приходил в обед домой – ей нужно поговорить с ним по одному делу. Отложить это никак нельзя – уже завтра после обеда ей нужно возвращаться в город.

Мать Шаоаня заверила ее, что непременно передаст.

Вообще-то Жунье собиралась еще раз наведаться к ним вечером, но потом подумала, что родные станут беспокоиться, если она пойдет одна в темноте. И потом: вечером вся семья Сунь соберется дома и они с Шаоанем не смогут толком поговорить. Она не решалась назначить свидание где-нибудь в поле. Не дай бог, кто-то увидит – поползут слухи, и всем это выйдет боком. Все-таки полдень – лучшее время: дома у Шаоаня никого не будет, и они смогут спокойно пообщаться во дворе.

На следующий день в полдень Жунье опять с волнением поспешила к дому Шаоаня. Когда она поднималась на холм, сердце ее едва не выпрыгнуло из груди. Тяжело дыша, Жунье подождала, пока оно успокоится, и только тогда вошла во двор.

И тут же все в душе оборвалось – Шаоань не вернулся. Жунье сказала себе, что, верно, он придет позже, – все-таки человек бригадир, дел у него много. Надо терпеливо ждать.

Мать Шаоаня заволновалась:

– Я Шаоаню несколько раз вчера вечером сказала, чтобы непременно приходил, что дело важное…

– А он? – нетерпеливо перебила Жунье.

– Буркнул «ага»…

Что означало это «ага» осталось загадкой: то ли Шаоань действительно согласился вернуться, то ли просто дал понять, что услышал.

Жунье присела на кан. Она ждала Шаоаня, но мысли ее были далеко.

Прошло время обеда, но Шаоань так и не вернулся. Жунье не могла больше усидеть на месте. Она соскользнула с кана и стала ходить взад-вперед по комнате, делая вид, что рассматривает фотографии под стеклом. Ее слух улавливал малейший шорох у порога.

Мать Шаоаня занервничала и пошла на двор высматривать сына.

– Такая хорошая девочка, – бурчала она, – два раза, считай, приходила зазря, а этот обормот еще заставляет ее ждать… – Она с беспокойством сказала Жунье: – Видать, не придет он. Кто знает, что этого балбеса задержало. Что за дело-то у тебя? Может, скажешь, а я уж ему передам…

Жунье покраснела:

– Да бог с ним. Не страшно. Как-нибудь приеду – скажу…

Она поспешила домой, чтобы успеть в город. Родители проводили ее до дороги, по которой ходил автобус. Проезжая под холмом, Жунье с тоской взглянула на дом Шаоаня. Ей было невыносимо обидно: она бросилась в деревню в надежде отдать наконец всю себя, весь свой пламень любимому, но не увидела даже его тени. Жунье никак не могла понять, почему Шаоань не пришел встретиться с ней. Он же должен был понять, зачем она приехала! Отчего он избегает ее?

Вернувшись к себе, Жунье начала понемногу успокаиваться и задаваться вопросом, возможно ли, что Шаоань действительно был так занят в поле, что не смог прийти домой. Почему нет? Он был бригадиром и за многое отвечал лично. Очень может статься, что какое-то дело не пустило его…

Она быстро решила еще раз передать ему весточку через Шаопина. Хотя в хозяйстве сейчас было много работы, уж на день – два он всегда мог отлучиться. И потом, он должен был, просто обязан, догадаться, в чем дело…

Жунье снова побежала в школу и попросила Шаопина передать в субботу брату, чтобы он непременно приезжал и что ей опять срочно надо с ним поговорить…

В воскресенье вечером она с нетерпением ждала возвращения Шаопина и думала, что когда Шаоань наконец приедет, она не будет уже такой стеснительной и все ему скажет как на духу…

Но Шаопин привез плохие вести: брат сказал, что очень занят и приехать не может. Жунье обмерла. Она закрыла дверь и всю ночь проплакала в общежитии…

На следующее утро у Жунье не было занятий. Она не стала завтракать, а сразу пошла на излучину за школой. Глаза были красные и опухшие. Прежде Жунье нравилось проводить время на тихой излучине – теперь же она оцепенело сидела в траве. Ей не хотелось оставаться в общежитии: если бы кто-то из коллег зашел к ней и увидел ее в таком виде, она бы не смогла объяснить им, в чем дело. Еще она боялась, что в школе может найтись какая-нибудь работа – но чем она могла помочь в своем нынешнем состоянии? Она чувствовала страшную усталость от мира.

Яркий огонь летнего зноя освещал землю с ее буйным цветением, но Жунье чувствовала только страшную пустоту в сердце. Посидев немного, она очнулась невыносимо уставшей. Бессонные глаза горели и ныли. Жунье упала в траву, как работник-лежебока, и довольно скоро забылась…

Она пришла в себя, только когда заслышала голоса. Жунье испуганно села и увидела, что перед ней стоят ее тетка и мать Сянцяня. Она поспешно вскочила на ноги.

Обе женщины были очень удивлены, застав ее спящей в поле, а Жунье – озадачена их неожиданным появлением. Не успела девушка спросить, зачем они пришли, как мать Сянцяня подскочила к ней и взвизгнула:

– Ой ты батюшки, что у тебя с глазами?

Жунье смущенно ответила:

– Всю ночь читала…

– Вот любит читать человек, – пропела тетка, а потом обернулась и спросила племянницу: – А чего в общежитии не спишь?

Жунье поспешно сказала:

– В общежитии все время народ ходит, я хотела просто посидеть здесь немного. Я не думала, что…

Женщины заулыбались, и атмосфера разрядилась.

– Пойдем, тетушка Лю приглашает тебя на обед, – сказала Сюй Айюань. – Она у вас там не была никогда, вот я и взялась ее проводить, но в общежитии мы тебя не нашли. Потом твоя коллега сказала, что видела, как ты шла сюда…

– Пойдем, пойдем, пойдем, – произнесла мать Сянцяня не терпящим возражений начальственным тоном. – Попробуешь, что мы там наготовили. Я подумала, что тебе с непривычки чуднó будет, вот и тетю твою пригласила.

Жунье была смущена. Зачем ей идти в дом к чужим людям и обедать там безо всякого повода? Но теперь, когда они нашли ее, она уже не могла отказаться. Если бы она отказалась, как должны были эти двое выйти из положения? Вряд ли бы она после такого задержалась в тетином доме надолго.

Да, в жизни порой мороз и снег сваливаются на нас в одночасье. Бедная Жунье ничего не могла поделать: душа противилась, но ноги сами несли ее следом за женщинами. В конечном счете она не осмелилась никого обидеть: последствия такой обиды не хотелось и представлять.

Жунье всю дорогу шла за ними, как ягненок, и думала: «Разве от того, что я схожу к ним разок, я стану их невесткой? Кроме того, и тетушка Лю с дядюшкой Ли, и тетка Сюй с дядей Фуцзюнем были старые коллеги – для них было в порядке вещей ходить друг к другу в гости». Жунье шагала вперед и пыталась отыскать хоть какой-нибудь благовидный предлог, чтобы сгладить неловкость этого явно странного визита…

Жунье никак не могла представить, что об этом визите прознают коллеги и знакомые. Поползли слухи, что она и Ли Сянцянь уже помолвлены. Для красного словца добавляли, что скоро она выйдет замуж за сына уездного председателя Ли.

Что еще больше разозлило ее, так это то, что сам Сянцянь, словно в подтверждение сплетен, пришел к ней в общежитие. Он уселся у Жунье в комнате, стал травить всякие байки и предлагать ей скататься на каникулах в столицу провинции или в Пекин на его машине. Жунье не решалась выставить его. Ей не хватало смелости. В итоге пришлось придумать предлог и выскользнуть из общежития, оставив незадачливого водителя куковать в одиночестве.

Когда она решила, что ему наскучило ждать и он ушел, Жунье вернулась обратно. Она увидела, что Сянцянь действительно пропал, но комнату было не узнать: зольник был вычищен так, что там не осталось ни пылинки, железный совок для мусора вымыт до блеска. Вот человек!

В тетином доме она то и дело сталкивалась с матерью Сянцяня. Та всегда заботливо спрашивала ее, нет ли у нее каких трудностей, мол, если какая помощь нужна, – не стесняйся…

Тетя тоже несколько раз подступала к Жунье: сказала, что Сянцянь признался родителям, что она ему нравится… Если Жунье не выйдет за него, он, как пить дать, наложит на себя руки. Вот родители и обхаживают ее, чтобы она стала женой Сянцяня…

Жунье было неприятно, но она не чувствовала ненависти к Сянцяню. Она способна была оценить искренность. В другом случае она давно бы пошла на попятную и уступила, но это… Это значило отдать всю себя тому, кому Жунье отдавать себя не хотела.

Зачем ты так мучаешь, жизнь? Если бы не Сянцянь, она бы мирно работала, как раньше, отдаваясь любимому делу, а душа ее была бы покойна, как безмятежное озеро. Это было бы счастьем. Но вот в озеро упал камень, и покой ее внутреннего мира был нарушен. Что было еще хуже – от этого камня пошли круги, и в сердце Жунье очнулась сжигающая все любовь, любовь к совершенно другому человеку… А когда она бросила свой камень, сердце любимого не отозвалось ни единым всплеском…

С прошлой зимы Жунье мучилась страстью и переживаниями. Как сильно хотела она рассказать все дяде, которого так уважала! Но ей было страшно вносить сумятицу в его жизнь: Жунье смутно чувствовала, что у дяди и так не все ладно на работе. Ему хватает собственных проблем. Не нужно ему переживать еще и из-за этого.

Отец… он, конечно, был секретарем производственной бригады, но в душе оставался простым деревенским мужиком. Ему было не понять ее. В таких вещах не стоило и рассчитывать на его помощь. Мать была простой, неграмотной женщиной…

Жунье, обдумав все и так и эдак, поняла, что ей придется принять решение самой. Конечно, у нее не было особой уверенности в том, что ей хватит сил. Но она решила, что постарается не упустить свою судьбу.

Ли Сянцянь давил на нее все сильнее и сильнее. Неизвестно, когда он успел сложить ее угольные брикеты аккуратными стопочками перед дверью на манер небольшого, тщательно спроектированного домика. Он расколол грубые бревна на щепу, тонкую, как изящные поделки, и построил еще более художественное здание рядом с угольными пирамидками.

Вся школа нахваливала ее «жениха» и цокала языками, указывая на его «шедевры», оставленные под дверью.

Жунье больше не могла этого выносить. Она решила снова наведаться в Двуречье. На сей раз она должна была увидеть Шаоаня во что бы то ни стало. Даже если он опять вздумает прятаться от нее в поле, Жунье пойдет к нему сама, наплевав на все приличия.

Глава 12

Шаоань мучился ничуть не меньше Жунье. Он был ошеломлен, когда прочел ее записку.

Конечно, в детстве они были не разлей вода, но Шаоань и представить не мог ее в роли своей жены. С какой стороны не погляди, это было абсолютно невозможно. А раз так – чего и думать.

И вот – не было печали, так черти накачали. Перед его глазами, как молния, вспыхнула белая полоска бумаги, от которой голова шла кругом. Он чувствовал, как в груди струится огромный теплый поток, как вертится над головой небо, как земля дрожит под ногами, а весь мир улыбается и становится совершенно другим. Он не помнил, как дошагал от Каменухи до Двуречья. Пока Шаоань не вошел во двор, рука его продолжала судорожно сжимать записку.

Теплый, радостный поток быстро утих. Шаоань вернулся к своей настоящей жизни. Все было просто и понятно. Понятнее всего было одно: это невозможно.

Да, невозможно. Как может вечно потный, грязный оборванец жить с кадровым работником, с учительницей? Пусть говорят, что теперь отменены все буржуазные предрассудки, стоится новый порядок, и вон пропагандисты рассказывают, что есть даже студентки университетов, которые выходят замуж за простых хлеборобов, – на самом деле это капля в море.

Шаоаню не хватило бы ни везения, ни смелости выстроить такой «новый порядок». И потом, что делать, если Жунье вдруг захочет переехать к нему? Даже места дома нет. Конечно, можно проделать лишнюю дырку в пещере, но дома и так одни дыры – чисто решето, нечем голь прикрыть. Где это слыхано, чтобы жена была большим человеком в городе, а муж пахал при этом в деревне? Вот если наоборот – это еще куда ни шло. Это не редкость. Например, Цзинь Цзюньхай работает водителем в округе, а жена и дети живут в деревне…

Когда Шаоань начинал думать о семье Жунье, ему становилось еще тоскливее. Тянь Футан был настоящим владыкой Двуречья. За годы он выстроил солидное хозяйство. Быт его семьи ничем не отличался от обстановки в домах кадровиков, не занимавшихся никаким производством. Дядя Жунье был крупной фигурой в уезде. Какая семья могла сравниться с Тянями? Как мог сын бедняка Сунь Юйхоу войти в такую семью? Просто смех.

Но когда он думал о самой Жунье, сердце невольно наполнялось скорбью. Она не была призрачной химерой, нет, она росла вместе с ним, и они знали друг друга, как брат и сестра. Если бы он мог действительно прожить с ней до старости, как счастлив бы он был! Если бы в семье было чуть получше с деньгами, если бы он мог поехать в город учиться, если бы остался там работать – быть может, он и правда женился бы на Жунье…

Но разве мог он винить судьбу? Разве мог жалеть, что вернулся? Нет, он не жаловался и ни о чем не сожалел. Он должен был помочь отцу кормить семью, должен был взять на себя ответственность за будущее Шаопина и Ланьсян. С тех пор, как он вернулся, – несмотря на все трудности – семья продолжала держаться на плаву. Шаоань гордился этим, но, разумеется, не мог этим довольствоваться. Он готов был воспользоваться любой возможностью привести семью к процветанию. Шаоань был амбициозен и надеялся, что в будущем еще померяется с Тянь Футаном и Цзинь Цзюньшанем. Что же до брака, то в последние два года он все чаще задумывался о женитьбе. Ему было уже двадцать три – большинство крестьян его возраста давно женились, а неженатые имели кого-нибудь на примете. Он хотел найти хорошую, трудолюбивую сельскую девушку, которая станет работать с ним бок о бок. Но такие дела быстро не делаются. Не то чтобы он не хотел жениться, – просто не мог себе этого позволить. Шаоань собирался дождаться, пока брат закончит школу. Как бы там ни сложилось – в деревне ли, в городе, у него все равно появился бы помощник. Тогда не поздно будет и подумать о женитьбе. Больше всего Шаоаня беспокоило то, что он не сумеет заработать на свадебные подарки невесте, – а нужно никак не меньше тысячи юаней. За прошедшие два года были люди, приходившие свататься, но ни один не предлагал жены, которой не нужны бы были деньги.

Теперь же появилась женщина при собственных деньгах, которая хотела выйти за него, но он не смел на ней жениться…

Чем больше Шаоань думал, тем больше ему хотелось найти безлюдное место и плакать, плакать, плакать, обхватив руками голову. Как он был счастлив! Жунье, обожаемая Жунье, написала ему. Как мучился он оттого, что не мог обещать ей счастья, не мог жить с женщиной, которая любила его – и которую любил он сам.

Но у Шаоаня не было времени раскисать. Дома, в бригаде и в деревне дел было больше, чем у героев «Троецарствия»[21]. Он вставал затемно. Сперва натаскивал на коромысле воды, чтобы наполнить две здоровых бадьи, что стояли дома. Отец был уже не молод и не мог выполнять такую тяжелую работу. Наносив воды, Шаоань помогал матери приготовить еду для сестры. Ланьсян спешила к первому уроку в Каменуху. Едва сестра заканчивала есть, за ней прибегала Цзинь Сю, и Шаоань провожал их до Горшечной. Было еще темно, и девочки боялись ходить одни. В семье у Цзинь Сю не было мужиков, поэтому провожал именно Шаоань.

Проводив младших, Шаоань быстро возвращался и бежал в стойла, чтобы распланировать день своей бригады. На самом деле он успевал еще по дороге обдумать те сорок – пятьдесят задач, которыми предстояло заняться, а потом очень быстро распределить их между работниками. Поле не терпит никаких проволочек. Весь осенний урожай, все средства к существованию нескольких десятков семей в следующем году зависели от каждой минуты и каждой секунды.

Почти все члены бригады часто жаловались, что он держит их в ежовых рукавицах. Не успеешь перекурить, как Шаоань уже загоняет работать. Некоторые звали его изувером, но ему было наплевать. Он думал так: ежели сейчас не пропитать земли своим пóтом, то по осени, когда станут раздавать наработанное, будут называть и того хуже. Он всегда был в первых рядах и брался за самую тяжелую работу. Кроме того, Шаоань был большой мастер по части техники, и даже те, кто считал себя знатоками сельского дела, восхищались его познаниями. Его авторитет возник в каком-то смысле естественным образом.

Когда Шаоань не ел в поле, он шел обедать домой. Пустая миска еще не успевала коснуться стола, как он выскакивал наружу и несся на огород. Пока другие спали, Шаоань занимался собственными посевами. Огород был его главной ценностью, столь значимой, что он не знал, как еще обустроить его. Сажал зерно, сажал овощи, не чурался междурядного посева – использовал каждую возможность, планировал тщательно и аккуратно. Что-то растил для себя, что-то на продажу – каждый кусочек земли на огороде был полит его пóтом. Каким бы усталым он ни был, стоило Шаоаню вступить в свой маленький мир, как силы возвращались к нему. Порой он не работал даже, а просто отводил душу. Каждый урожай с этого клочка был свой, собственный. И пока впереди маячит урожай, крестьянин будет творить на земле со страстью художника…

Шаоань работал безумно и жадно весь день, а вечером, если в бригаде не было собраний, он падал в свой грязный угол и засыпал мертвецким сном…

Но с некоторых пор Шаоань потерял сон. После полного забот дня он не мог уснуть. Перед его глазами то и дело возникал образ Жунье. Он вздыхал в темноте и по временам зло ударял кулаком по кану.

Было совершенно непонятно, что делать. Сначала он думал, что если просто не ответить Жунье, она поймет, что он не согласен. Даже не так – не смеет согласиться. Думал, что она перестанет и вспоминать обо всем, что было. Но тут Жунье взялась передавать через Шаопина весточки и просить Шаоаня приехать в город. А у него действительно не было времени приехать. Но главное – речь шла о совершенно невозможном будущем. Зачем было тратить столько времени на эти поездки и разговоры? Шаоань не хотел говорить «нет» в лицо Жунье и видеть своими глазами, как разбивается ее сердце. Он боялся, что его сердце разобьется следом. Шаоань думал, что если он не поедет в город, Жунье сообразит, к чему он клонит, и не станет снова поминать о старом. Шаоань и представить не мог, что Жунье зачастит к нему в деревню.

В тот день, когда она должна была приехать, Шаоань, раздираемый муками противоречий, скрепя сердце решил не возвращаться. Он думал, что это, возможно, жестоко, но так есть, по крайней мере, шанс все закончить. Когда проблема решится, Шаоань спокойно объяснится.

Ему становилось все яснее, что если он согласится, то только навредит Жунье. Такой девушке, как она, нужно найти кого-нибудь городского. Это сейчас, по молодости, когда кровь ударила ей в голову, она хочет быть с Шаоанем. Но если она и вправду выйдет за него, проблем будет – не оберешься. Всем будет плохо. И куда хуже, чем сейчас.

Не надо, любимая, не надо, давай останемся друзьями, как раньше. Я навеки сохраню в душе тепло, я буду любить тебя, как сестру. Прости меня…

Шаоань еле пережил полдень. После обеда он пошел мотыжить вместе с остальными. За работой к нему вдруг пришло ощущение собственной глупости и бесчеловечности. Дурак, деревенский чурбан, зачем он так нелепо издевался над ней? Разве он не мог сбегать домой и сказать ей в трех словах, что думает? Милая передала ему весточку, а он стал отнекиваться, приплетать занятость, и вот теперь она сама приехала к нему – и что он сделал? Спрятался в горах, как разбойник, лишь бы не видеть ее…

– Вы работайте – у меня дело есть, надо домой сгонять, – бросил Шаоань, вскинул мотыгу и понесся вниз по склону…

Когда он прибежал домой, мать сказала, что Жунье уже уехала на машине в город.

Не слушая материной ругани, Шаоань вышел за ворота и зашагал по дороге. Некоторое время он шел, сгорая от нетерпения и бормоча себе под нос: «Извини, Жунье, прости меня…»

Шаоань думал, что, отвергнув любовь Жунье, разорвал и прежнюю дружбу между ними. Слишком ранил ее. Быть может, она больше никогда не глянет в его сторону. Поэтому он с головой ушел в работу. И в бригаде, и дома Шаоань говорил только то, что нужно сказать и ни словом больше. Когда кто-то попробовал пошутить с ним за работой, Шаоань ответил раздражением – все очень удивились и решили, что бригадир совсем «того». Никто не знал, что с ним творится…

После обеда Шаоань прихватил ведра и молча пошел на огород поливать овощи. Дождя не было с начала летней жары – да и за несколько месяцев до этого земля так и не напиталась влагой.

Огородец Шаоаня находился по дороге на Рисовское, почти сразу за околицей. Небольшой кусок спускался к реке, но бóльшая часть лежала на откосах. Зелень, батат, тыквы – все росли у воды. На холме были одни злаки.

Шаоань подошел к речке и зачерпнул. Потом он потащил эту мутную воду наверх. Сперва поднялся от реки на дорогу, потом – с дороги к огороду и, наконец, пополз по горе, почти до середины склона. Дома он съел всего несколько мисок жидкой каши, и всякий раз, поднимаясь в гору, вкладывал в это движение все свои силы. Было так жарко, что он сбросил у реки рубаху и остался по пояс голым.

Сделав пару ходок, Шаоань почувствовал себя страшно усталым. Он вымыл лицо и плечи в реке, обтерся полотенцем, которое висело у него на плечах, и натянул драную рубаху. Потом Шаоань присел под ивой у воды и стал вертеть самокрутку.

Не успел он сделать первую затяжку, как услышал позади себя шаги. Шаоань повернул голову и увидел Жунье. Господи, откуда она здесь?

Шаоань был удивлен, счастлив, взволнован и напуган. Он вскочил на ноги и открыл рот от удивления. Жунье подошла к нему, но он не знал, что сказать. Наконец тихо промямлил:

– Как ты…

– Сегодня воскресенье. Я еще вчера приехала… – Жунье залилась краской. – Поливаешь?

– Ну да… – Шаоань вытер влажным полотенцем горячие капли пота с лица. – Пшеница вон почти высохла…

– Так разве на коромысле наносишь? – Жунье присела на круглый камень рядом.

Шаоань неловко опустился на прежнее место. Они сидели недалеко друг от друга.

– Ну, чего тут, всего пару грядок… – ответил он Жунье.

Они сидели в напряжении и оба бросали невольные взгляды в сторону домов, стараясь понять, наблюдает ли кто-нибудь за ними. Но стоял полдень, и уставшие землепашцы спали. Только с реки доносился монотонный хор кузнечиков да редкие крики случайных петухов из деревни…

В этот миг с дальних перевалов долетела вдруг переливчатая песня хлебороба. Шаоань и Жунье сразу узнали голос задорного старика Тянь Ванью из их деревни. Он явно шел к выселкам по тропке с горы. Шаоань и Жунье переглянулись и невольно рассмеялись, а потом, затаив дыхание, стали слушать его сладкий и вместе с тем горький напев:

До угорка я бежал —

Все ботинки изорвал,

Ты же просто не пришла —

Обманула, провела.

На коне я прискакал —

Для тебя все не удал.

У воды мы сядем рядом —

Сохну под твоим я взглядом.

Лилий цвет с соседних гор

По ложбиночкам пошел —

Что на сердце, не томи,

Всю мне правду расскажи…

Эта песня словно пелась им обоим. Они сидели с пылающими лицами.

– Шаоань… ты… – Жунье бросила на него смущенный взгляд.

Шаоань протяжно вздохнул и склонил голову.

– Эй, Жунье! Жунье-е-е! – с другой стороны дороги донесся протяжный крик Тянь Футана.

Они испуганно обернулись и увидели его, стоявшего на обочине деревенской дороги. Он явно видел их, но не подходил, а звал издалека:

– Жунье, иди есть, мать ждет…

Жунье так разозлилась, что прикусила губу и не ответила отцу.

Шаоань поспешно встал, подтащил ведра к реке, набрал воды и, не сказав ни слова, полез на склон, низко опустив голову. Жунье пришлось тоже встать. Она расстроенно побрела вдоль реки к деревне. Секретарь Тянь увидел, что дочь идет назад, повернулся и зашагал прочь.

Не успели они поговорить, как их разогнал крик Тянь Футана…

Жунье вернулась домой сердитой. Ее новенькие туфли были покрыты речной грязью. Она выглядела сконфуженной.

Тянь Футан ни словом не упомянул об их встрече, но дочь тут же стала оправдываться:

– Мне захотелось пойти прогуляться по деревне. Я встретила на дороге Шаоаня с ведрами, и мы поболтали… Земля такая сухая, что посевы скоро совсем засохнут.

– Сегодня я в Горшечной купил кусок баранины. Молоденький ягненок, при нас забили… Ешь скорее, Жунье.

Тянь Футан вынес тарелку с пельменями, поставил ее на кан и сделал вид, что ничего не слышал. Когда Жунье отвлеклась, отец бросил тяжелый взгляд на пару ее невозможно грязных туфель, стоявших на полу…

Отношения между Шаоанем и его дочерью очень злили Тянь Футана. Он даже ездил в город, чтобы сообщить о неверном распределении огородов членам первой бригады. В те годы это было серьезным делом, и за такое могли навесить ярлык «идущих по капиталистическому пути». Но за Шаоаня и остальных заступился Бай Минчуань, ограничившись маленьким внутренним собранием и объявлением, доверенным деревенскому громкоговорителю.

Глава 13

С самого начала весны, когда Шаопин поступил в школу, он провел в городе уже порядочно времени. Все это время он страдал от нищеты, голода и одиночества, испытывал муки первой любви и еще бóльшие муки первого расставания. Когда эта маленькая юношеская трагедия подошла к концу, поток чувств в его сердце успокоился – но взамен пришли рассудительность и опыт. Конечно, то была еще не зрелость. Шаопин во всех отношениях оставался подростком.

С тех пор как школа организовала агитбригаду и Шаопин с Сяося съездили в округ, вещный мир вокруг него ничуть не изменился, но внутренняя жизнь начала становиться шире и разнообразнее. Кроме того, теперь у него был новый синий костюм, и, стоя на линейке, он выглядел ничуть не плоше одноклассников – наоборот, рост добавлял ему привлекательности и даже какой-то харизматичности. На оставшиеся от поездки деньги Шаопин купил копеечную зубную щетку и теперь щеголял белоснежной улыбкой. На расческу и зеркало денег не осталось, и вообще – было немного стыдно покупать их. Поэтому он частенько поворачивался к окнам классной комнаты и расчесывал волосы пальцами, глядя в стекло, как в зеркало. Если бы у него была приличная пара кед, было бы вообще знатно.

Шаопин преодолел свою прежнюю стеснительность. Теперь он общался равно и со знакомыми, и с незнакомцами. За прошедшие полгода Шаопин начал играть на сцене, съездил в округ, повидал большой мир и теперь был назначен не только начальником трудовых резервов, но и членом комсомольской ячейки, ответственным за пропагандистскую работу, и вошел в ряды активистов. Одноклассники зауважали его. Девочки стали смотреть на него особым взглядом – так, словно он был интересным новичком.

Но Хунмэй по-прежнему относилась к нему с безразличием. Она действительно сблизилась за это время с Янминем. Ее видели в гостях у старосты Гу и поговаривали, что большой блокнот в красной обложке, которым она пользовалась, был его подарком. Шаопин теперь воспринимал это спокойно. В душе его ничто не отзывалось, ибо жизнь уже открылась ему во всей своей полноте и взгляд его устремился на иные предметы.

Он больше не дожидался, когда другие покончат с едой, чтобы взять свой черный бедняцкий хлеб. Мало-помалу он отказался от этого тщеславия (или, другими словами, самоуничижения) и становился в очередь открыто и спокойно. Несколько одноклассников, из тех, кто побогаче, даже стали его друзьями. Порой кто-нибудь даже покупал ему на свои деньги завидную категорию «Б». Он уже смутно осознал, что для полноценной жизни нужны не только еда и одежда, но и много, очень много того, для чего он не мог подобрать сейчас слов. Конечно, вспоминая о собственной бедности, он по-прежнему впадал в панику. Но все – даже это – было не то, что раньше.

Самым важным оказалось для Шаопина сближение с Сяося. Его покорила ее индивидуальность, ее нестандартный подход ко всему. То были совсем другие отношения, чем с прежней его симпатией. Прежде он хотел чего-то от Хунмэй – теперь же все его существо наполнялось одним немым восхищением. Сяося была очень начитанной. Она смотрела на многие вещи совсем не так, как было принято, – порой даже противоположным образом. Иногда она даже не соглашалась с тем, что писали в газетах, что удивляло Шаопина.

Ему очень хотелось болтать с Сяося – главным образом, чтобы послушать. Шаопин часто думал, что если бы Сяося была парнем, он мог бы свободно разговаривать с ней, когда хотел. Он чувствовал, что всякий раз, когда они болтают, для него открываются все новые и новые бездны.

Сяося была отзывчивой и искренней. Порой она сама приходила к Шаопину и долго говорила обо всем, что придет в голову. Поскольку они вместе играли на сцене и к тому же были из одной деревни, одноклассники не обращали на это внимания.

Всякий раз, когда Шаопин бросал после уроков мячик на площадке, он видел, как Сяося в рубахе, заложив руки в карманы, совсем как мальчишка, идет к газетному стенду. Она проводила чуть не по полдня перед стендом: сперва читала все с одной стороны, потом переключалась на следующую и уходила, только все прочитав.

Шаопин под благовидным предлогом сбегал с площадки и тоже шел к стенду, чтобы почитать с ней вместе газету и поболтать. Сяося признавалась: ее отец говорит, что ученик средней школы должен воспитывать в себе привычку каждый день читать газеты и расширять кругозор. Печально, когда культурный человек не знает, что происходит в стране и в мире…

Эти слова произвели на Шаопина очень глубокое впечатление. С тех пор каждый день, даже если Сяося не оказывалось рядом, он сам шел к стенду читать газеты. Эта привычка осталась с ним на долгие годы.

Однажды, когда они в очередной раз читали вместе, Сяося указала на подпись под статьей и сказала:

– Опять этот красавец городит ерунду!

Шаопин бросил взгляд туда, куда указывал ее палец. Там было написано «Чу Лань». Шаопин удивился: отчего Сяося не боялась сказать, что это чепуха? Этот Чу Лань часто публиковал «важные статьи», и классный руководитель рекомендовал их для коллективного изучения.

– Почему ты так говоришь? – спросил Шаопин в ужасе.

Сяося улыбнулась и сказала:

– Я просто знаю, что ты не пойдешь стучать. Все эти ребята только и делают, что несут чепуху. Это от них в нашей стране творится полный раздрай!

– Откуда ты знаешь?

– А разве ты не видишь? Крестьяне голодают. Ты и сам из деревни – ты не можешь этого не знать. И потом, погляди – в школе никто толком не учится, целыми днями все какие-то мероприятия, все кричат, мол, в стране все хорошо. Так оно вроде каждый год лучше прежнего, а классовых врагов и капэлементов становится только больше. Круглые сутки – такая кампания, сякая кампания, критика, самокритика, бедняки совсем замордованы. Скоро вообще никого не останется…

– Это ты сама так решила или тебе папа сказал?

– Папа ворчит, бывает, но и своя голова на плечах имеется. Разве ты не думаешь об этом?

– Я… не так чтобы очень думаю, – честно ответил Шаопин.

– Ты хороший парень, – сказала Сяося. – А вот у многих деревенских вообще нет никакого темперамента. Например, мой двоюродный брат Жуньшэн – он на три дня старше меня, а ума ни капли!

Темперамент? Шаопин впервые услышал такое слово.

– Что такое темперамент? – спросил он.

– Темперамент… – Сяося покраснела. Она сама не знала, как растолковать хитрое слово. – Все равно, не знаю, как объяснить. Зато знаю, что значит. Вот у тебя темперамент что надо, – сказала она твердо.

Шаопин так и не взял в толк значение нового слова, но понял, что слово было хорошее. Не в смысле добрый малый, эдакая божья коровка, – а скорее наоборот. Но определенно хорошее.

– Тебе надо читать «Справочную информацию»[22].

– Да, я знаю про эту газету. Но она же для номенклатурщиков.

– Папа выписывает. Давай я буду приносить тебе раз в неделю. Еще я знаю, что ты любишь читать. Какой интерес читать один худлит?! Надо брать в руки книги по политэкономии и философии – сперва, может, будет непонятно, но все равно полезно. Папа часто дает мне такую литературу: Ай Сыци[23], например, «Диалектический материализм и исторический материализм». Говорит, она легко написана. Я уже прочла, давай тебе дам…

Так и вышло, что Сяося провела Шаопина в совершенно иную реальность. Он с жадностью глотал все книги, что она приносила, а со «Справочной информацией» вообще не расставался. Его душа улетала далеко, в большой новый мир, пусть и наощупь, почти вслепую, но он пробирался по нему все дальше и дальше. Он читал «Страны мира» и Джека Лондона – все, что давала ему Сяося. Прочел даже «Мартина Идена». Сяося рассказала ему, что Ленин очень ценил рассказ Лондона «Любовь к жизни». За несколько дней до кончины великий учитель просил Крупскую прочесть ему этот рассказ. Шаопин зачитал Лондона до дыр. Ночами ему снилось, как он бьется со старым волком, который хочет его сожрать…

Все это давало душе никогда не испытанную прежде радость. Теперь он мог смотреть на себя и свое окружение непредвзято, с большей уверенностью, новым, испытующим взглядом – с совершенно разных сторон. Конечно, внешне он был все тот же Шаопин, но внутренне он сильно поменялся. Во многом Шаопин оставался крестьянским сыном, но он изо всех сил пытался вырваться на свободу, за пределы своего слоя.

Но реальная жизнь была предельно определенной, предметной, осязаемой. Все, что творилось внутри, не меняло условий его жизни…

С утра вся школа – учителя и ученики – слушали на площадке доклад «Счастливое сегодня и тяготы прошлой жизни». Чтобы усилить эффект собрания, перед докладом всем выдали порцию «прошлой жизни» – черную грубую булку и миску кипятка, размыв тем самым четкую границу между богатыми и бедными. Сегодня все были Сунь Шаопин и Хао Хунмэй.

Главным докладчиком выступал старый дед из деревни, где жила Хунмэй. Одет он был в жуткие обноски, но вокруг головы красовалось совершенно новое белоснежное полотенце. Было видно, что он давно приноровился вести такие встречи, – говорил четко, как по писаному. Когда дело доходило до страдательного момента, дед пускал слезу и закрывал лицо руками. В толпе подхватывали. Во время этой пантомимы парень слева от трибуны, специально выбранный за звучный голос, принимался, глядя в бумажку, дирижировать собранием. Вскинув кулак, он кричал: «Не забудем классовых страданий! Будем помнить бремя кровавой вражды! Да здравствует пролетарская революционная линия председателя Мао!»

Школьники вторили, эхо гремело по горам. Когда все нужные лозунги были озвучены, дед продолжил свой рассказ. В основном он говорил о том, как его угнетал землевладелец Хао. Шаопин смотрел на Хунмэй. Голова ее опускалась все ниже и ниже. Старик явно говорил о ее деде.

Шаопин сидел в кругу одноклассников и слушал сдобренный причитаниями рассказ старика. Вдруг Цзинь Бо ткнул его локтем и прошептал:

– Там твой отец пришел, вон, за площадкой…

В душе у Шаопина полыхнуло страхом, он вскочил и бросился к отцу – но потом вспомнил, что нужно отпроситься, и повернулся к классному руководителю.

Получив разрешение, Шаопин, пригнувшись, покинул место собрания, где царила суровая торжественность. Он видел, как отец крутит головой, выглядывая его. Сердце выскакивало из груди – он гадал, что за горе вновь свалилось на семью. Старший Сунь никогда бы не поехал в город по пустякам. Раз он пришел в школу, значит, случилось что-то серьезное. Лицо отца было тревожно. Сжимая в руках трубку, он нервно смотрел перед собой, не думая ее раскуривать.

Только когда Шаопин подошел вплотную, отец заметил его.

– Что случилось? – выдавил Шаопин.

– Ничего, ничего… Нужно посоветоваться. Шаоань уехал, надо бы тебе отпроситься – ну, помочь по хозяйству.

Шаопин почувствовал облегчение. Он не стал говорить при всех, а отвел отца к себе в общежитие. В комнате Шаопин налил ему стакан кипяченой воды и спросил:

– Куда Шаоань-то подался?

Отец ворчливым тоном сообщил, что брат отправился в Шаньси присматривать себе жену.

– Как уехал, так я и остался один-одинешенек – ни роздыху, ни передышки. И потом, за каждый день, что его нет, будет вычет по трудодням. Ты бы приехал, поработал бы за него, а? Я сперва не хотел тебя отрывать, но потом сел, посчитал – если Шаоань возьмет жену, будут новые долги. Так твои трудодни лишними не будут…

– Значит, завтра поедем, – быстро отозвался Шаопин. – В школе все равно никакой учебы, целый день в поле. Какой смысл работать бесплатно? Лучше уж за трудодни. Если отпрашиваешься меньше, чем на полгода, то с аттестатом никаких проблем возникнуть не должно.

– Как только твой брат приедет, ты немедленно вернешься в школу.

– А с чего это его понесло в Шаньси? – спросил Шаопин.

Тогда старик Юйхоу рассказал сыну всю историю со сватовством – от начала и до конца.

Выслушав ее, Шаопин долго молчал. Неизвестно отчего, он вспомнил о Жунье. Она столько раз звала брата в город, но при этом даже не намекнула Шаопину, о чем собирается с ним говорить. Шаопин смутно чувствовал, что между Жунье и Шаоанем что-то происходит. На своей шкуре испытав муки первой любви, он угадывал теперь подобные вещи. Шаопин всем сердцем желал брату такой девушки, как Жунье. Если бы она стала его невесткой, он гордился и радовался бы ничуть не меньше самого Шаоаня. Но Шаопин довольно быстро понял, что это абсолютно невозможно. Его брат работал на земле, а Жунье – в государственной школе, и вообще – их семьи были не ровня друг другу. Он, конечно, знал, что в детстве Шаоань и Жунье почти не разлучались, но женитьба была дело третье.

Вместе с тем Шаопин чувствовал, что Жунье глубоко привязана к Шаоаню. В последнее время она выглядела совершенно замученной. Интересно, знает ли она, что Шаоань поехал в Шаньси свататься? Если она действительно любит Шаоаня, а тот не сказал ей ни слова про поездку, – это просто ужасно. Стоит ли ему открыть ей глаза? Не делать это явно, конечно, но найти повод пообщаться и как бы между делом упомянуть об этой новости…

«Нет, не пойдет», – быстро сказал себе Шаопин. Он ничего не знал о том, что творится между Жунье и Шаоанем. Нельзя было лезть в это, не подумав.

На площадке меж тем закончилось собрание, и оттуда донеслись шумные голоса.

Подходило время обеда. Вооружившись карточками, что дала ему Жунье, Шаопин уже собирался выйти купить отцу поесть, но тут на пороге возник Цзинь Бо с целой грудой лепешек и щедрой порцией тушеной свиной головы. Цзинь Бо был просто прелесть: он неизменно выступал верным и хитроумным спасителем, готовым в самый критический момент оказать любую помощь друзьям, – и всегда именно там, где нужно. Когда Цзинь Бо услышал, что Шаопин собирается отпроситься в деревню, то тут же отдал ему ключ от дома и, указав на маленький ключик, привязанный к большому, сказал:

– Это от сундука в моей комнате. У меня там есть сигареты, если все достанет, возьми покури. Покуришь – отпускает…

Шаопин улыбнулся:

– Нечего приучать меня к этим вашим штучкам.

Старый Сунь тоже улыбнулся в ответ:

– Вы еще мальцы, куда вам. Как начнешь – потом не бросишь.

На следующее утро Цзинь Бо отправился в уездное управление народного хозяйства, договорился там со знакомым водителем, и Шаопин с отцом отправились обратно в Двуречье на попутной машине…

Глава 14

Когда Шаоань вздумал искать себе жену, старик Сунь пошел за советом к брату. Конечно, Шаоань был хорошим парнем, но была в этом деле и загвоздка – где взять денег на подарки невесте? И тут жена Сунь Юйтина Хэ Фэнъин сказала, что у нее есть племянница, которая бы очень подошла Шаоаню и которая при том не хочет подарков. Сердце старика Сунь забилось чаще, а Шаоань подумал о Жунье. Впрочем, он никогда всерьез не верил, что они могут быть вместе. Когда он в последний раз размышлял об их отношениях, то пришел к такому же выводу, что и в начале. Шаоань решил поехать на родину тетки Хэ и посмотреть на девушку.

Никто в Двуречье не думал, что Сунь Шаоань вернется из Шаньси через месяц с большеглазой девчушкой. Потом все стали жалеть Шаоаня: глядите, такой хороший мальчик, а не нашел себе пары, пришлось ехать черт-те куда, жениться неизвестно на ком, – если эта девица хоть капельку похожа на Хэ Фэнъин, то Шаоань может забыть теперь о безмятежной жизни.

Но жалость очень быстро превратилась в восхищение. Кто-то из деревенских под благовидным предлогом наведался к семейству Сунь и сказал, что шаньсийская девица совсем не похожа на тетку Хэ. Лицом она была не особо красавица, но смотреть не надоест: яркие брови, темные глаза, белые зубы, щедрые формы – словом, та женщина, о которой мечтает всякий деревенский парень. Еще больший восторг вызвало то, что она не побрезговала убогой дырой, в которой ютилась семья, и уже на следующий день взялась хлопотать по хозяйству. Невестка была сама ласка. Вся семья сходила с ума от счастья. Но самое главное, что она отказалась от денег и подарков. Где такое видано?! Вот привалило дураку счастье!

Когда Шаоань, смущаясь, показался за порогом, его окружили соседи. Они взялись, посмеиваясь, расспрашивать о привезенной девице. Деревенские бесстыдники допытывались:

– Ну, вы потрахались уже?

А Тянь Ванью, который плевал от рождения на все приличия, только подбавлял масла в огонь, напевая с кривой ухмылкой:

Мы под рученьку пойдем,

Поцелую в щечку.

Ты меня уж приголубь —

И пойдем в кусточки!

Народ заржал. Шаоань, залившись краской, зашагал прочь от летевших ему в спину едких шуток. Ему было не до веселья – слишком много дел тревожило Шаоаня. Почти со всем нужно было разобраться немедленно. Радость и горе переплетались в душе причудливым клубком – не разобрать, где кончалась одна и начиналось другое.

Шаоань не питал больших надежд на свою поездку в Шаньси. Он поехал скорее под давлением обстоятельств. На душе было тоскливо, хотелось развеяться.

У Хэ Яоцзуна было две дочери. Старшая, Сюин, вышла замуж за односельчанина, и они с мужем переехали в родительский дом. Младшей, Сюлянь, исполнялось в этом году двадцать два. Она закончила деревенскую школу и помогала родным по хозяйству.

Шаоань и представить себе не мог, что, увидав Сюлянь, влюбится без памяти. Она оказалась ровно такой женщиной, о которой он прежде мечтал: крепкой, симпатичной, разумной. Особенно Шаоаня очаровала ее статная фигура. Сюлянь с детства росла без матери, а потому была мастерицей на все руки. Сам он тоже понравился дочке Хэ Яоцзуна с первого взгляда – она прониклась к нему так, что даже не хотела, чтобы он уезжал. Старику Хэ, его дочери и его зятю Чан Юлиню Шаоань тоже пришелся по сердцу. Решение приняли быстро. Шаоань подробно рассказал о своей семье будущей жене и тестю, но Сюлянь сказала, что пошла бы за него, будь он хоть бездомным попрошайкой. Семья Хэ, увидев ее решимость, не стала препятствовать – в конце концов главное, чтобы она сама была довольна. Старик Хэ сказал:

– Не бойся, дочка. Ежели не справитесь, мы поможем!

Шаоань был очень благодарен Сюлянь и ее семье. Он сам не заметил, как увлекся ей не на шутку.

Когда со свадьбой все уладили, Шаоань решил, что пора возвращаться – и как можно скорее. Но Сюлянь, покоренная с первого взгляда, не хотела отпускать его и удерживала жениха в деревне. Шаоань все время думал о своей неудачливой семье, но не мог отказать и Сюлянь, окружившей его трепетной заботой. Он так привык к работе, что совершенно не способен был сидеть без дела – и скоро уже махал мотыгой на огороде бок о бок с Сюлянь. Деревенские нахваливали его мастерство. Все говорили, что девка нашла себе хорошего мужа.

Через месяц у Шаоаня на сердце заскребли кошки. Он сказал Сюлянь и ее семье, что не может больше злоупотреблять их гостеприимством – пора и честь знать. Когда Сюлянь поняла, что не сможет удержать его, то предложила поехать вместе. Она сказала, что съездит к Шаоаню на пару дней, а потом вернется домой. Под Новый год Сюлянь приедет с отцом в Двуречье и они с Шаоанем поженятся. Семья поддержала ее.

Видя, что избавиться от настойчивости Сюлянь совершенно невозможно, Шаоань был вынужден согласиться. Вообще-то он не хотел вести Сюлянь домой сразу – он знал, что там даже негде ее положить. Куда девать ее? Дом ее тети Хэ Фэнъин – тоже всего-навсего дыра в скале, и потом там так грязно, что трудно подобрать приличное выражение. Шаоань хотел сперва все обустроить и только потом привезти Сюлянь – тем более, что он абсолютно не знал, как это сделать.

Всю дорогу до дома Шаоань мучился так, что не находил себе места. Время от времени он начинал говорить о своих сомнениях с Сюлянь – не о том, что предстоит им в будущем, а о тех тяготах, которые ждут в Двуречье прямо сейчас. Сюлянь сидела рядышком, прижимаясь к нему без смущения.

– Если дома нет места – я могу заночевать в коровнике, – сказала она. Шаоань горько усмехнулся…

Когда он вернулся домой, все были невероятно счастливы. К большому удовольствию Шаоаня его невеста действительно ничуть не смущалась общей бедностью. Она была ласковой, предупредительной, равно приветливой и с малыми, и со старыми.

– Твои все такие славные, – шепнула она Шаоаню, – и вообще всё лучше, чем я представляла. А то ты так расписывал – я думала, совсем беда!

Больше всего Шаоаня обрадовало то, что его брат Шаопин немедленно устроил Сюлянь в доме Цзинь Бо вместе с Цзинь Сю и Ланьсян. Тетя Цзинь была так счастлива, что достала из сундука совершенно новую постель. Шаопин сказал брату:

– Может, ты оставайся в комнате Цзинь Бо? А я в твоей переночую.

Шаоань смущенно улыбнулся:

– Мы же не женаты. Если заночую у Цзиней – деревенские засмеют. Лучше ты оставайся, проводишь Сюлянь вечером. А утром приведешь ее – поедим вместе…

Вечером Шаоань выслушал рассказ о смерти Цзинь Цзюньбиня. Он подумал, что должен сходить к Цзинь Цзюньу, выразить свои соболезнования. Еще нужно наведаться к секретарю Тяню и объяснить ему причину своего позднего возвращения. А уж потом приниматься за подготовку к свадьбе. Как ни крути, предстояли хлопоты. Хотя семья Сюлянь отказалась от денег и подарков, все равно нужно было справить невесте пару комплектов одежды и передать что-то старшим Хэ – хотя бы сообразить матрац с одеялом или сшить овчинный тулуп для старика Яоцзуна. И сам Шаоань не сможет жениться в старой одежде – хоть куртку какую, а придется купить. Потом нужно будет проставиться по всей форме. И постель своя нужна – да только вот куда ее приткнуть? В его нынешней комнате им никак не поместиться.

От мыслей пухла голова.

А впрочем, чего зря есть себя поедом? Что-нибудь сообразится. Все равно Шаоаню было чем занять себя в доме.

На следующее утро после возвращения он пошел к замбригады Тянь Фугао – расспросить его о том, что творится в деревне и распланировать работу. Тот рассказал страшную новость: из-за невероятной засухи руководство решило спустить воду из водохранилища, расположенного выше по течению. Последствия оказались катастрофическими – вода снесла плотину. Погиб Цзюньбинь – младший брат Цзюньу и Цзюньвэня. Бай Минчуань рвал и метал. В коммуне шли собрания, по громкоговорителю всех разносили в пух и прах. Деревня организовала поминальную службу и похороны. Цзюньбиня признали павшим героем, а его вдове Ван Цайэ выплатили компенсацию.

После обеда Шаоань отправился к Цзинь Цзюньу, чтобы выразить сочувствие его горю. Шаоань выкурил самокрутку, перебрался по камням через речку и поднялся на Храмовый холм через манящие заросли китайских фиников.

Когда он прошел по мостику через ручей и оказался в низине у школы, то заметил дядю Юйтина со свернутой в трубочку газетой, спускавшегося с холма. Дядя заговорил первым:

– Ох, так был занят, что все пропустил. Фэнъин сказала, что Сюлянь приехала с тобой. Это хорошо…

Шаоань остановился и стал ждать, пока дядя не подойдет поближе.

Тот сперва пересказал Шаоаню прочитанную в газете статью председателя Мао, а потом вдруг произнес немного грустно:

– Надо бы пригласить тебя с Сюлянь в гости – так ведь у нас принято. Но ты же знаешь, какой у нас дома раздрай. Всю пшеницу, что дали летом, твоя тетка сменяла на продталоны в Каменухе. Сказала, что коммуна утвердила ее кандидатуру – ну, ехать в Дачжай[24] для обмена опытом…

Шаоань слушал его болтовню и чувствовал жалость к словоохотливому старику. Он был уверен, что дядя грезит только революцией и давно позабыл обо всем прочем. А тут оказалось, что он помнит о деревенских традициях.

Шаоань знал, что старик говорит правду.

– Я понимаю, – сказал он, – если не позвать Сюлянь в гости – засмеют. Давай так: я принесу от нас белой муки. Если хочешь, могу вечером принести, чтобы никто не видел…

Старый революционер согласился со щедрым предложением племянника.

Шаоань оставил дядю и направился прямо к дому Цзюньу. Бригадир пожал руку товарищу, взгляд его больших глаз туманили слезы. Шаоань сказал мягко:

– Я узнал, когда вернулся. Пришел вот немного тебя утешить. Люди часто говорят, что пролитой воды не собрать. – Потом он добавил то, чему научили его когда-то в школе: – Все под богом ходим – невозможно все предвидеть…

Цзюньу взял его за руку и усадил на стул. Жена Цзиня налила Шаоаню чашку кипяченой воды и ласково пододвинула к нему. Оба были глубоко тронуты его визитом.

Шаоань сделал глоток воды и сказал:

– Не знаю, как вы пришли к такому решению. Не надо было так, конечно, делать. Нужно было обратиться непосредственно к главе коммуны – обсудить вопрос о разумном распределении воды, чтобы коммуна сама все уладила. Кроме того, даже без коммуны Футан или Цзюньшань могли пойти напрямую договориться с главами нескольких деревень в верховьях. Не верю, что те стали бы вставлять палки в колеса, – это попросту неразумно. А в итоге что вышло? Вода ушла, погиб человек. Теперь будет разбирательство…

– Если бы ты тогда был на месте… Я-то думал, что я парень не промах, – а вышла беда. В больших делах я тебе и в подметки не гожусь…

Жена Цзиня перебила:

– Да ты и в пустяках…

– После драки всяк хорош кулаками махать, – улыбнулся Шаоань. – Будь я тогда в деревне, кто знает, может, и я бы пустился во все тяжкие – похлеще остальных. Снес бы ко всем чертям и нижние дамбы!

Цзини засмеялись.

Поболтав еще немного, Шаоань попрощался.

Когда он вернулся на дорогу, то у Тяневой насыпи встретил Футана и объяснил ему причину своего позднего возвращения. Тянь Футан сильно похудел от переживаний. На лбу красовалась черная отметина от медицинской банки. Он улыбнулся и сказал:

– Дело доброе, чего тут объяснять. Да ради такого не грех и два, и три месяца потратить…

Секретарь Тянь был очень счастлив, что Шаоань нашел себе невесту. Теперь ему не нужно было больше беспокоиться об отношениях между дочерью и бригадиром.

– Когда свадьба? – спросил он.

– Думаю, на Новый год устроить. Но ты мою семью знаешь – была бы ерунда, и то с трудом денег наскребли бы…

Футан сразу же сказал:

– Не бойся. Зерна можешь взять из запасов бригады, сколько надо – столько и бери, любого.

Шаоань был очень доволен обещанием секретаря, которое избавляло его от больших трудностей:

– Прекрасно! А то я все волновался. Много не возьму – все равно потом возвращать. Одолжу ровно столько, сколько нужно…

Когда Шаоань и Тянь Футан прощались, секретарь заботливо повторял:

– Если будут какие трудности, то ты не стесняйся – поможем!

Шаоань быстро шел домой и думал: «Как приду, надо будет поговорить с матерью отдельно ото всех, отмерить муки и отнести ее к дядьке – соблюсти приличия». Следующей в голову пришла мысль, что завтра утром они с Сюлянь сами ее и съедят. Шаоань не мог удержаться от смеха.

Глава 15

Когда Шаоань привез домой невесту, отец не находил себе места от счастья. Он и подумать не мог, что все пройдет так гладко, а девочка окажется такой милой и сообразительной. Вот уж точно: лучше синица в руках. Но больше всего старика радовало то, что ее семья действительно отказалась от подарков – как и говорила Фэнъин.

Все это было похоже на сон. Разве могло оно происходить с ним, стариком Сунем?

Но оно происходило – в этом не могло быть никаких сомнений. Девочка сама предложила сыграть свадьбу на Новый год.

Вспомнив про свадьбу, старик Сунь спустился наконец с небес на землю. Он сразу подумал, что придется проставиться, но где взять денег? У кого занять? Пусть девочка отказалась от подарков – он же не может не подарить ей хоть пару платьев. На постель, на обновки и прочую мелочь для молодых тоже уйдет юаней тридцать – пятьдесят. И потом, он не может женить сына втихаря – все-таки своя кровинушка. Вон, младшему брату в самые трудные годы устроил все по высшему разряду, подумаешь, – подвязал пояс потуже. А теперь ради родного сына можно и исподнее продать. Иначе, как пить дать, засмеют. Без музыкантов придется обойтись, но все равно нужна водка, нужна закуска, нужны гости, нужна большая гулянка. Нет денег? Бери в долг!

Как ни крути, придется занять юаней двести. Но у кого взять такую сумму?

Суни много ночей не смыкали глаз. Их бросало из огня да в полымя. Все разговоры вертелись вокруг денег и того, как всех уважить. В итоге решили, что идея отметить свадьбу на Новый год была чертовски хороша – так выйдет отгулять два повода разом.

Сперва они обсчитали, сколько уйдет наличных и сколько понадобится зерна. И того и другого придется насобирать по деревенским. Дома ели в основном гаолян и просо – а такое на праздничный стол не поставишь. Конечно, за свининой на рынок никто не поедет – просто прирежем своего хряка, не станем продавать мясо в этом году.

Про зерно ничего не решили – сперва занялись деньгами. Покумекав, старшие Суни высчитали, у кого из соседей могла оказаться такая заначка. У секретаря Тяня просить было неудобно. У бухгалтера их бригады Тянь Хайминя наверняка были деньги, но его жена и отец, старик Ванью, никогда не давали в долг – тут нечего было и стараться. У Цзинь Цзюньу могли найтись в загашниках лишние юани, но он был в семье единственным кормильцем – брать у него было неловко.

Старики прикидывали и так и этак и в конце концов сошлись на том, что единственным вариантом оставался Цзинь Цзюньхай. Вариант был непростой. Конечно, стоило им только намекнуть – и тот бы не отказал. Но они и так были у него в долгу: когда старший Сунь женился, они несколько лет задарма жили в доме у соседей. Потом семейство переехало в свой нынешний дом, но места на всех не хватало – Шаопин и Ланьсян по-прежнему ночевали у соседей. И вообще Цзинь Сю и Цзинь Бо вечно подкармливали младших Суней, а их мать заботилась о них, как о своих детях. Это она обшивала их на своей машинке. У семьи Сунь никак не получалось отплатить Цзиням за все это добро – они делились с ними зерном, картошкой, помогали с тяжелой работой, но все равно чувствовали себя в долгу. Теперь язык не поворачивался снова просить об одолжении – тем более, что никто не мог сказать, когда получится вернуть одолженное.

Но, увы, другого пути не было. Сунь Юйхоу решил, что наутро пойдет к Цзюньхаю за деньгами. Единственное, чего он боялся, так это того, что Цзюньхая не окажется на месте, а жена не осмелится одолжить такую большую сумму…

И вот Юйхоу сидел на стуле в доме Цзюньхая, покуривал трубочку, позевывал и ждал, когда вернутся хозяева. Он долго думал, как аккуратно подведет разговор к нужному делу, а потом решил, что это лишнее, лучше сразу сказать прямо. Как ни крути – все равно кончится деньгами.

Старик Сунь сидел, охваченный тяжелыми мыслями. Пятнадцать лет назад он уже проходил это все – когда собирал на свадьбу брату. Ох, грехи наши, неужто так и будем жить без облегчения, без просвета?

Через несколько мгновений у порога зашумели хозяева, забегали с вещами из подъехавшей машины. Свалив их в комнате, Цзини присоединились к Юйхоу. Цзюньхай быстро протянул ему сигарету.

– Да нет, я уж трубочку, – ответил старик, – от сигарет один кашель.

– Моя-то мне сейчас сказала, что твой Шаоань нашел себе в Шаньси невесту. – Старший Цзинь скинул рабочую одежду, бросил ее на край кана, закатал рукава и пошел мыть руки.

Юйхоу резво откликнулся:

– Да, невестки моей родня. Хорошая девочка.

– Когда свадьба? – Цзюньхай вытер руки полотенцем, сел рядом и подал ему чашку чаю, которую принесла жена. – Попей, дорогой.

– Нет, спасибо… Свояки вот предложили сыграть на Новый год.

– Тогда можно по-простому сделать. Мы по дороге говорили о свадьбе – наверняка у вас сейчас не особо с деньгами. Может, одолжить надо? Если да, то ты только скажи – мы одолжим!

Юйхоу был тронут участливым вниманием семьи Цзинь.

– Да я ж потому и пришел… Не думал, что ты так скоро вернешься. Не успел и рта раскрыть, как ты сам предложил… Я и так у вас в долгу – язык не повернется снова донимать тебя, брат…

– Ой, я тебя умоляю, – вставила его жена. – Вы и так нам каждый год столько делаете. Цзюньхай все крутит свою баранку – не будь вас, я бы так и сидела без вязанки хвороста…

– Не стесняйся, брат. Сколько денег нужно? Трехсот юаней хватит? – спросил Цзюньхай.

– Так много не надо, – ответил Юйхоу. – Двумя сотнями обойдемся…

Цзюньхай тут же сказал жене:

– Поди дай нашему Юйхоу две сотни.

Женщина вышла в другую комнату.

– Да сейчас не надо, до Нового года еще время есть… – вспыхнул старик.

– Возьми-возьми, – ответил Цзюньхай. – Одежду, постельное белье – все нужно купить заранее. А что насчет зерна? Тут я тебе не помощник, мы ведь с пайка живем, все в бригаде столуются. Трудодней за нами нет. Ну, бывает, продашь что-то из пайка в городе – тем и живы…

– Знаю, брат, не беспокойся. Что-нибудь придумаем.

Жена Цзюньхая вынесла деньги и потянула их соседу:

– Пересчитай.

– Да чего уж, – он убрал деньги, свернутые трубочкой, в карман.

С легким сердцем он вернулся домой. Жена уже хлопотала на кухне. Сюлянь сидела на кане и расчесывала бабушке волосы. В обычное время старушка лежала с полуприкрытыми глазами или пересчитывала таблетки, которые ей купил Шаопин. Она высыпáла их из пузырька и перебирала снова и снова, пока не уверялась, что все на месте, – прежде чем снова ссыпать обезболивающее в бутылку. Ей было жалко тратить его на себя. Но в последние дни бабушка позабыла о своем любимом занятии. Не смыкая воспаленных глаз, она со счастливой улыбкой наблюдала за своей невесткой. Сюлянь порой заботливо сидела рядышком, массировала ей спину или собирала тонкие пряди седых волос в крохотный пучок на макушке. Бабушка время от времени ласково гладила ее тонкой рукой.

Шаопин ушел в поле, Ланьсян – в школу. Дома оставались только три женщины.

– А где Шаоань? – спросил старик Сунь у жены.

– На табачных посадках, под горой, – откликнулась она, раскатывая тесто.

Шаоань боялся, что Сюлянь станет стесняться или чувствовать себя одиноко, а потому не выходил в поле несколько дней.

Теперь он собирал лист с пожелтевших у корня табачных кустов, готовя его к просушке. Потом лист можно будет размолоть и продать в Каменухе, выручив немного денег.

Юйхоу вышел на табачное поле и, не в силах сдержаться, тут же рассказал сыну, что ему удалось добыть наличных.

Шаоань выслушал отца и раздраженно бросил:

– Зачем ты одолжил такую пропасть? Как потом возвращать? Сотней обойдемся. Пойди верни им половину!

– Двести юаней – это вообще не о чем, – сказал отец. – Мы с матерью уже все посчитали. Ты нас тоже пойми: ты у нас старшенький, первый раз сына женим – хочется сделать по сердцу – себя закладать да в грязь лицом не ударить. Иначе я себе не прощу. Ты не знаешь: вчера ведь вечером глаз не сомкнули из-за этого. С тринадцати лет, как вернулся помогать нам, тянуть лямку, вывозить на себе все это разнесчастное хозяйство, – так и болит о тебе сердце. Свадьба – дело немаленькое. Если сейчас не сделаю как следует, то и в могиле не успокоюсь…

Юйхоу опустился на корточки и замотал пегой головой. Слова отца заставили Шаоаня прослезиться. Кто любит нас во всем мире сильнее родителей? Он не мог больше беситься из-за того, что старики взяли в долг.

Отец попросил, чтобы Шаоань отвез Сюлянь в уездный центр заказать обновки, и тот сразу подумал о Жунье. Сердце екнуло. Он подумал с болью, что Жунье до сих пор ни о чем не знает. Что будет, если она узнает? Возненавидит его…

– Это слишком далеко, лучше съездим в Рисовское. Там и ткань ничуть не хуже, – сказал Шаоань.

– Ну ладно, – отозвался Юйхоу.

Пробежало семь или восемь дней, но Сюлянь и не думала уезжать. Шаоань украдкой шепнул ей:

– Как вернешься, скажи своим, что прошло дней пять – ты назад и поехала. Не стоит задерживаться, а то отец и сестра будут волноваться.

Сюлянь, смущенно теребя пальцы, залилась краской:

– Я… просто не могу оставить тебя…

– Поезжай, перед Новым годом я за тобой приеду, – ласково сказал Шаоань.

– Разреши мне остаться еще на пару дней… – умоляла она.

После праздника Середины осени[25] заботливый Шаоань повез невесту в поселок.

Позавтракав, он одолжил у Цзюньу велосипед и усадил на него Сюлянь. В магазине перед витриной Шаоань бросил:

– Что понравится – то и возьмем!

Но Сюлянь ответила:

– Сперва тебя надо обшить. У меня-то дома есть ненадеванная одежда, мне можно и попроще что-то заказать. На самом деле мне вообще ничего не нужно, но я боюсь, что если ничего не взять, твои старики переживать станут… – Она повернула голову и, указывая на Шаоаня, сказала продавщице: – Как вы думаете, какой цвет ему больше подойдет? Из тех, что подороже.

Продавщица с одного взгляда поняла, что они приехали за обновками на свадьбу – почти каждый день заходили такие парочки. Она очень удивилась, заслышав их разговор. Обычно в такой ситуации девушки в самый последний момент смешивали все карты и начинали упрашивать жениха накинуть еще пару – тройку вещей или отрезов ткани к заранее условленному количеству. Иначе они угрожали вообще отказаться от всей затеи. Парни часто были вынуждены сломя голову бежать на улицу, чтобы одолжить у кого-нибудь денег. Те, кому не удавалось набрать нужную сумму, иногда опускались на корточки прямо у магазина и начинали плакать… Но эта девушка согласна была всего на один наряд, не просила дорогой ткани и вообще готова была сначала обшить своего мужчину. Такого днем с огнем не сыскать. Только на сцене показывали таких «прогрессивных» девиц.

Тронутая до глубины души, продавщица сказала Сюлянь:

– Вот новый лавсан, качество замечательное – и ему очень пойдет. А если на вас шить, – она достала другой материал, – то вот очень модный вариант, и стоит недорого…

Не дожидаясь, пока Шаоань откроет рот, Сюлянь ответила восторженной продавщице:

– Вот так и сделаем!

Когда продавщица вытащила ткань, Шаоань стал убеждать Сюлянь заказать себе еще что-нибудь, но та заупрямилась. Они стали спорить и перетягивать друг у друга рулон. Продавщица и покупатели у прилавка во все глаза смотрели на такое невиданное зрелище.

Шаоань заметил, что на них все смотрят, и вместе с неуступчивой Сюлянь, краснея, вышел из магазина.

На улице Сюлянь ласково сказал ему:

– Если двое хотят быть вместе, при чем здесь одежда? Я знаю, что у вас в семье плохо с деньгами и вы наверняка взяли в долг. Разве это так необходимо? Ведь после свадьбы нужно будет все вернуть…

У Шаоаня защипало глаза. Если бы рядом никого не было, он бы обнял и поцеловал Сюлянь.

Но даже после поездки в магазин Сюлянь не торопилась возвращаться в Шаньси. Шаоаню не хотелось, чтобы она уезжала, и он не стал торопить ее. Спустя десять дней после того, как пошли холодные росы[26], старик Хэ прислал из Шаньси письмо. Он беспокоился, отчего Сюлянь не возвращается: уж не заболела ли? Только тогда она решила вернуться домой. Шаоань опять одолжил велосипед Цзюньу и отвез Сюлянь в Каменуху. Там работал секретарем в коммуне его прежний одноклассник Лю Гэньминь. Шаоань попросил его помочь отыскать транспорт до Шаньси. Вместе с толстяком-поваром из столовой они усадили Сюлянь на автобус…

Отослав Сюлянь, Шаоань остался печально стоять на дороге, сжимая велосипедный руль. Он увидел, как стая диких гусей с пронзительными криками сорвавшись с утеса, понеслась на юг. Приближалась зима. Шаоань внезапно вспомнил, как весной он держал записку Жунье и стоял здесь же, наблюдая за дикими гусями, летящими с юга. И вот они вновь уносились в теплые края.

Глава 16

Дней за десять до Нового года вся семья начала хлопотать, готовясь к свадьбе.

Заранее решили, что Шаоань съездит в Шаньси, но Сюлянь вдруг прислала письмо: мол, забирать ее не нужно – Шаоань человек занятой, зачем ему тратить время на поездку. Она собиралась приехать в Двуречье с отцом – как раз успеют до Нового года.

Ну что за девочка! Юйхоу был тронут ее заботой о Шаоане. Он посоветовался с женой, и они решили, что пора начинать готовиться.

Самой большой проблемой было поселить после свадьбы Шаоаня и Сюлянь.

У семьи была только одна комната, где они и ютились все вместе. Закуток Шаоаня вообще был, считай, кладовкой. Разве можно было запереть в нем молодых?

Нужно было опять проситься к кому-нибудь под бок. Значит ему, Юйхоу, как и пятнадцать лет назад, предстояло жаться по чужим углам.

Большинство деревенских не могли похвастаться большими домами. Может, у кого и были свободные комнаты, но старик Сунь был им совершенно чужой, и у него не хватало духу просить их о чем-то. Даже если они согласятся, будешь все время чувствовать себя не в своей тарелке.

Большего всего пустых комнат было в семье Цзинь Гуанляна, бывшего землевладельца. Правда, как пошла «культурная революция», Сунь Юйтин притащил домой цзаофаней – они искали серебро и документы на землю. Весь дом перевернули вверх дном и разнесли в клочья. Проситься к Цзиню теперь было неловко.

Пока Юйхоу мучился беспомощностью, Шаоань уже разрешил смущавшую его проблему.

Началось с того, что он рассказал обо всем замбригадиру Фугао. Шаоань не надеялся, что тот поможет, но Фугао вдруг сказал, чтобы он не волновался, мол, я знаю, что делать.

Он вызвал главный костяк первой бригады посоветоваться – сказал, что бригадиру негде жить с молодой женой: может, пустим их перекантоваться год – другой в пещеру за стойлами, где мы держим семена? Семена можно временно сложить у скотника Тянь Ваньцзяна.

Услышав это, все согласились:

– Да пускай живет, что такого. Можно хоть лет пять жить.

Старик Ваньцзян даже пошутил:

– Хоть будет у меня компания. А то волк сожрет – никто и не узнает.

Фугао ухмыльнулся:

– Волк, он скотину любит, – о твои сухие кости боится все зубы переломать!

Все захохотали. После сходки Тянь рассказал об общем решении Шаоаню.

Когда Шаоань пересказал его отцу, морщины на лбу старика разгладились. Он сразу сказал сыну:

– Раз так, надо скорее почистить пещеру – пока Сюлянь не приехала. Купи бумаги обклеить окна. И голову обрей…

Несколько дней спустя с уступов за домом семьи Сунь донесся пронзительный визг. Главный деревенский мастер резать свиней Цзинь Цзюньвэнь закатал рукава. Сжимая в зубах острый нож, он готовился забить толстого хряка, которого держали за ноги Юйхоу и Шаопин. Свинью распластали на каменной платформе. Ланьсян принесла таз, чтобы собрать кровь.

В это время Ланьхуа катала во дворе кружки просяного теста для жареных пирожков. Она заранее приехала помочь с готовкой. Племянники носились, как сумасшедшие, по двору, подтирая сопли, но никто не обращал на них внимания. Мать вместе с соседкой обшивали молодых. Юйтин с женой тоже должны были прийти на подмогу, но Фэнъин уехала в Дачжай. Оставшийся один с тремя детьми, Юйтин сбивался с ног, хлопоча по хозяйству и занимаясь партработой. И потом, если бы он пришел, – от него все равно не было никакого толку. Сунь был мастак только поесть да покурить.

Тянь Фугао собрал нескольких человек из бригады и вместе с Шаоанем они заново оштукатурили пещеру. В ней было сыро, и Шаоань несколько дней подряд жег внутри дрова.

Теперь Шаоань оклеивал окна, а Цзинь Бо подавал ему с кана клейстер и бумагу. Его сестра Цзинь Сю уже принесла из дома газет и оклеила стены вокруг кана. Вместе с братом они притащили номер «Народного иллюстрированного журнала»[27] и пустили его на картинки, заклеив пестрыми изображениями каждый уголок. Шаоань был им как родной. Вся семья Цзинь готовилась к его свадьбе.

К полудню Шаоань покончил с окнами, а Цзинь Сю украсила все стены. Дом был как новенький.

Шаоань потянул Цзинь Бо с сестрой к себе обедать. По старому обычаю, в день забоя следовало угостить бойца как следует – готовили пшенную кашу со свиной требухой. Но Цзини повели себя как сообразительные взрослые ребята. Они не пошли с Шаоанем и убежали домой.

Шаоань разжег огонь в печи, прикрыл дверь и побрел домой.

После обеда, прихватив пару десятков юаней, он пошел в Каменуху купить сигарет и водки для гостей. Дел было невпроворот. Шаоань шел, перекинув через плечо нитяную торбу и лениво потягивая самокрутку.

Холодные горы казались тихими и совершенно необитаемыми. Их уступы и канавы обнажились, не скрытые больше от глаз. Желтая земля смерзлась, как камень. На дальнем склоне порой проглядывали участки высохших гаоляновых стеблей. Ветер трепал их и пригибал к камням. Это были поля кадровиков, оторванных от всякого хозяйства. Деревья на холмах и у воды уже сбросили листву и стояли, уныло подрагивая под ледяными порывами. Семена их покоились глубоко под землей, забывшись долгим зимним сном. Над ними кружились ворóны, выискивая отбившиеся зерна. Их карканье, наполненное скорбью и унынием, неслось над долиной…

Речка была скована льдом, а поверхность льда покрыта слоем серой пыли. На склонах по обе стороны реки повсюду чернели подпалины, оставленные деревенскими хулиганами, – темные на желтом. Погода стояла ясная, но отнюдь не теплая. Солнце словно бы отдалялось от земли и не в силах было согреть ее вновь.

Шаоань медленно шел по шоссе, накинув на плечи лямки торбы. Он склонял голову как можно ниже, стараясь спрятаться от пронизывающего ветра, отчего его высокое тело выгибалось дугой. Ветер с резким свистом выныривал из канав, время от времени покрывая его с ног до головы придорожной пылью. Желтые листья и сухую траву несло в сторону поселка…

Наконец Шаоань добрался до отдела снабжения и сбыта, купил дюжину бутылок самой дешевой водки, пять блоков сигарет и немного аниса с сычуаньским перцем для мяса.

Разложив покупки, Шаоань подумал, что надо бы зайти в коммуну, помахать рукой своему однокласснику Гэньминю и пригласить его на свадьбу. Гэньминь, Шаоань и Жунье вместе учились в Каменухе. Потом приятель закончил среднюю школу в уездном центре и стал работать в аппарате – секретарем коммуны. Они очень дружили в школе. Хотя Гэньминь стал теперь большим человеком, он никогда не заносился, и они общались по-прежнему.

Потом Шаоань подумал, что они с Сюлянь все равно придут в коммуну за свидетельством о браке, которое будет проходить через руки секретаря – тогда и пригласить будет самое оно.

Шаоань оставил идею о том, чтобы тащиться в коммуну с тяжелой торбой, и решил идти домой. Проходя по холодной улице мимо парикмахерской, он остановился. «Отчего бы мне не зайти постричься?» – подумал он.

Шаоань долго колебался. Он отродясь не тратил денег на стрижку. Когда волосы отрастали, его корнал их бригадный бухгалтер Тянь Хайминь. У Хайминя был полный набор парикмахерских ножниц, но он, как правило, стриг только домашних. Однако стоило Шаоаню заикнуться о стрижке – и тот никогда не отказывал, а порой и сам предлагал свои услуги. Мастер из Хайминя, правда, был ни к черту – он часто выстригал клоками и уступами. Теперь, накануне свадьбы, не мешало бы постричься поприличнее. Но и стоило это удовольствие минимум двадцать пять фэней.

Немного поколебавшись, Шаоань решил потратиться на парикмахерскую – пощеголять эдаким франтом.

Парикмахерскую держал Ху Дэлу, младший брат толстяка Ху Дэфу, работавшего в местной столовой поваром. Одно слово парикмахерская – на самом деле крутился он там один. В маленькой комнатке стояло вертящееся кресло, на стене висело огромное старое зеркало, на столе были разложены инструменты – точь-в-точь такие, как в округе. Ху Дэлу был потоньше своего брата, но, кроме того, никто во всей Каменухе не мог померяться с ним животами. Чего мало – то и дорого. Ху Дэлу был единственным цирюльником на всю коммуну, а потому его знала в Каменухе каждая собака.

Шаоань спустил свои двадцать пять фэней на стрижку. Когда дело было сделано, он посмотрелся в большое, видавшее виды зеркало, и подумал, что мастер Ху стрижет куда лучше, чем деревенский бухгалтер. Одним махом он сделал из него завидного жениха. Деньги определенно были потрачены не впустую.

Шаоань подхватил свою торбу и поспешно поднялся. На улице не прикрытая больше волосами кожа слегка немела от холода, но сердце заливала горячая волна. Совсем скоро он станет счастливым мужем. В жизни немногое способно так сильно волновать душу…

Когда Шаоань шагал по мосту, весь его пыл внезапно испарился. Он опять вспомнил весну – как он стоял на этом мостике, сжимая в руках любовное послание Жунье. В этот миг застенчивое, залитое краской лицо с нежной улыбкой вновь появилось перед ним, а ухо, казалось, опять уловило знакомый теплый смех и тихий шепот. Неужто все это прошло навсегда? Неужто скоро он будет жить с Сюлянь добротным крестьянским домом?

Шаоань сошел с моста, понурив голову, и тяжелыми шагами побрел домой. Глаза щипало, словно в них попал перец. Не о чем было жалеть, нечего было пытаться обмануть судьбу. Но отчего же ему опять хотелось убежать куда-нибудь, где нет людей, и рыдать, рыдать, рыдать не переставая?..

Шаоань сам не помнил, как дошел домой. Он толкнул плечом дверь и с удивлением увидел, что его Сюлянь уже сидит на краю домашнего кана. Заметив Шаоаня, она с улыбкой соскользнула с лежанки и, краснея, сняла с его плеча торбу. Старик Хэ и старик Сунь сидели вместе у кана и покуривали трубочки. За ними, окутанные паром, колдовали над горшками мать и сестры.

Горячо забилось сердце. Шаоань взволнованно выдохнул:

– Вы только приехали? Как добрались?

– Да все слава богу, – ответил Яоцзун. – Нас подбросили ребята, ехавшие в округ, и высадили прямо у вашего холма.

Сюлянь с нежностью и робостью бросала взгляды на его новую стрижку. Ей было неловко выражать свои чувства при стариках, но время от времени она говорила ему глазами: «Я так скучала по тебе». И сразу так же безмолвно спрашивала одним взглядом: «А ты скучал по мне?»

За день до Нового года Шаоань и Сюлянь справили скромную свадьбу.

Несмотря на скромность, не обошлось без должного радостного оживления. Вечером накануне начали подтягиваться родственники. Прихватив детей, приехали все шаоаневы тетки и дядьки по материнской линии. Дома было шагу негде ступить.

Перед обедом Шаопин пошел по деревне собирать на праздник начальство и знакомых. Дом был переполнен, и гости толпились во дворе – болтали, сплетничали, ждали, когда все начнут рассаживаться. Шаопин и Цзинь Бо сновали между ними и раздавали сигареты. На дворе сверкал боками новенький велосипед – подарок Лю Гэньминя. Он приехал из Каменухи и оказался единственным номенклатурным работником на этой свадьбе.

Сели за стол в обед и не вставали до ночи.

Когда Шаоань и Сюлянь наконец-то ушли к себе, в новый дом, ребята еще бузили. К полночи все наконец улеглось, и свадьба закончилась…

На следующий день около полудня, когда Шаоань и Сюлянь готовились к обеду, к ним внезапно нагрянул Тянь Футан. Он принес два лицованных узорчатым атласом одеяла из самого Ханчжоу и сказал, что утром приезжала Жунье. Она велела ему передать подарок молодоженам. Тянь сложил одеяла и откланялся.

Сюлянь быстро спросила:

– Кто эта Жунье? С чего она делает нам такие подарки?

Шаоань сказал как можно мягче:

– Дочка дяди Тяня. Мы с ней вместе учились в детстве…

– Наверняка дружили – раз уж она прислала такую дорогую вещь, – проницательно заметила Сюлянь.

– Дружили… – протянул Шаоань.

Сюлянь замолчала, отвернулась от него, опустила голову и стала ломать пальцы. Шаоань увидел это, подошел к ней и сказал:

– Вот вы, шаньсийцы, мастера ревновать!

Сюлянь бросилась к нему в объятья с плачем:

– Не якшайся с ней больше!

Шаоань погладил ее по голове:

– Она большой человек, работает в уездном центре!

Сюлянь смущенно улыбнулась. Она была рада: не могла такая женщина зариться на ее мужа-лапотника.

Глава 17

На той стороне речки, в горах, опять розовыми мазками рисовался дикий персик. На пологих склонах едва проклюнувшиеся сочно-зеленые ростки мешались с желтыми пятнами сухой травы. Все горело жизнью. Тонкие ветви ивы качались на ветру, как девичьи летящие пряди. Ласточек не было. Они, вероятно, еще летели с юга и скоро должны были вернуться в родные края. Речка освободилась ото льда, сняла оковы и теперь радостно бежала вдаль, напевая весенний мотив…

Но на сердце Жунье, что сидела в траве у реки, была зима. Она похудела до неузнаваемости. Прежняя одежда висела на ней мешком. Щеки втянулись, румянец поблек. Глаза утратили прежний блеск и горели теперь тусклым пламенем. Ее пушистые волосы, вновь расчесанные на прямой пробор, двумя вялыми косицами лежали по плечам.

Она сжимала в руках цветок ириса и подавленно глядела на речку, стремительно бежавшую на восток. «Когда б меня измерить обязали тоски моей бездонность, то сказал бы: тоски моей – река воды весенней, бегущая неспешно на восток»[28]. Только эти строки, написанные правителем, утратившим все, могли описать то, что было у Жунье на сердце.

Все кончено. Ее мечтам о жизни с любимым человеком пришел конец: теперь он был женат и проводил свои дни с девушкой из Шаньси. Сердце Жунье колотилось, как бурные волны о берег. Этот поспешный брак Шаоаня, эти преследования Сянцяня и навязчивые приставания тетки Сюй и бойкой матери незадачливого жениха, к которым теперь добавились намеки ветерана подобных баталий – старого Сюя… Если бы Шаоань не был женат, ее сердце оставалось бы неприступной твердыней. Жунье и подумать не могла, что покуда она отчаянно бьется на передовой, тот тыл, за который все это время шло сражение, погибнет в огне…

Жунье оказалась между молотом и наковальней. Она потеряла всякую веру, что может выиграть эту битву с судьбой. В конце концов Жунье была простой учительницей, крестьянской дочерью, жившей в людях, закончившей школу в бурные годы «культурной революции», когда ни о какой толковой учебе не шло и речи. Она почти не читала других книг, кроме материалов политпросвета. Ее мысли были ограничены маленьким мирком, где не было ни Анны Карениной, ни Норы Хельмер.

Но это вовсе не означало, что Жунье собиралась выйти замуж за Сянцяня. Нет, это было решительно невозможно. Она справляла поминки по своему чувству, душа ее пребывала в трауре, не в силах переступить порог брачных покоев.

Жунье сидела на берегу, глядя на бегущую мимо весеннюю воду. Она вспомнила, как в прошлом году они с Шаоанем сидели на этом месте. Как счастливо билось тогда ее сердце! И вот, год спустя она опять сидит здесь, совершенно одна, с кусочком замерзшего льда в груди. Наверху, в горах, все так же цвел персик, у воды все так же зеленели ивы. Опять пробивалась к солнцу трава и шумела река. Все было как прежде. Но сердце – сердце холодило, как лед.

Снова из глаз Жунье покатились слезы. Она слышала прежний мотив знакомой песни, хотя никто не пел взаправду. Милый мой, Шаоань, отчего ты не дождался меня…

Хотя в прошлый раз Шаоань заробел и спасовал перед ее настойчивостью, Жунье не сдалась. Она понимала, что ему будет трудно. Пусть Жунье не могла похвастаться образованием и кругозором, но, пожив в городе, она отдавала себе отчет в том, что бывает и неравный брак – и притом счастливый. Но Шаоань был совсем другой: он никогда не покидал деревни, а семья его еле сводила концы с концами, и ему не хватало мужества связать свою жизнь с Жунье. Она подумала, что, может быть, через время он все поймет. Она знала, что в душе Шаоань любит ее. Кроме того, они выросли вместе, их связывала чистая детская дружба, и Жунье твердо верила, что в конце концов Шаоань ответит на ее любовь. После разрушения плотины Жунье приехала в деревню навестить больного отца. Она хотела опять поговорить с Шаоанем, но в тот раз отец, сам того не зная, все испортил…

И вот, сгорая от радостного нетерпения, Жунье опять приехала в Двуречье. Только тогда она узнала, что Шаоань уехал в Шаньси за высокоурожайной пшеницей для своей бригады. Она не знала, когда Шаоань вернется, и у нее не было времени ждать. Жунье вновь разочарованно вернулась в город. Она думала, что им удастся поговорить, когда он наконец приедет обратно.

Вскоре после ее возвращения Жуньшэн привез из дома неожиданную новость: Шаоань притащил из Шаньси какую-то девицу. Жуньшэн сказал, что они собираются пожениться на Новый год. Жунье стояла, словно ее пыльным мешком огрели. Голова кружилась. Земля уходила из-под ног. Ей и в страшном сне не могло присниться, что Шаоань поедет в Шаньси за женой.

Она захотела бросить все и очертя голову кинуться в деревню – умолять Шаоаня, чтобы он отослал прочь свою невесту, закатить скандал, грозить повеситься, да что угодно, лишь бы он женился на ней. Но Жунье не совсем утратила рассудок. Довольно скоро она поняла, что так нельзя. Даже безграмотная крестьянка не стала бы так себя вести. А ведь она была учительницей!

Жунье впала в отчаяние. Ей захотелось найти несколько пакетиков крысиного яда и просто покончить со всем этим. Нет, так тоже нельзя. Ведь она не одна в этом мире, у нее есть семья. Пока Жунье жива, страдает она одна. Но если она умрет, это принесет боль всем…

Жунье потеряла сон и аппетит. Она чувствовала себя смертельно больной. Через две недели она уже не решалась смотреть на себя в зеркало. Тетка Сюй и мать Сянцяня в два голоса гнали ее к врачу. Но то была болезнь сердца, и от нее не нашлось бы лекарства.

Приближалось пятнадцатое число восьмого месяца по старому календарю. В прошлые годы Жунье, как и все деревенские, старалась непременно наведаться в Двуречье до тринадцатого числа, чтобы принять участие в старинном Празднике урожая. Но в этом году она не могла приехать. И любимая деревня, и веселый праздник теперь не манили Жунье. Даже все, что мечталось, было покрыто уже серой дымкой. До нее доходили слухи, что шаньсийская девица по-прежнему торчит у семьи Сунь. Безжалостный Шаоань! Счастливая простушка! Небось, милуетесь там сейчас, готовитесь повеселиться на празднике. Как я завидую тебе, гордо вышагивающей перед всей деревней! Твои глаза сияют от счастья, твое лицо розовеет, как утренняя заря…

Жунье расплакалась. С недавних пор она избегала ходить к тетке и часто сидела совершенно одна у себя в общежитии. Жунье появлялась только на занятиях и тех мероприятиях учительского коллектива, которые нельзя было пропустить. Все остальное время она сидела взаперти в своей комнатушке, плакала, вздыхала, говорила сама с собой, обращаясь то к Шаоаню, то к коварной разлучнице, то к себе самой. Она была на грани срыва.

Так прошла осень, потом зима, а потом и весна… Скоро должен был наступить апрельский день поминовения. Мир был залит солнечным светом, одет цветами персика и зеленью ив. Жунье, сидя в своем темном уголке, вдруг вспомнила прошлый год, берег реки и Шаоаня. Ей невыносимо захотелось вернуться на то место. Этой печальной прогулкой она собиралась почтить память своей погребенной любви, своей умершей мечты.

Жунье тихо вышла из ворот школы и одна пришла на прежнее место…

И вот, сжимая яркий цветок ириса, она сидела долго-долго и не могла пошевелиться. Цветок в ее руке был с того же склона, что и в прошлом году. Тогда она, смущаясь, глядела во все глаза на Шаоаня, что сидел рядом, покуривая самокрутку. Жунье невольно обернулась и посмотрела на то место, где курил Шаоань. Там шуршала трава. Было пусто.

Жунье просидела на реке все утро. Наконец, медленно распрямив затекшие ноги, она побрела назад. Пройдя немного, с невыразимым чувством обернулась и бросила последний взгляд на склон у воды. Прощай, мой берег, мои синие цветы, над которыми я проливала слезы радости и печали. Я никогда не забуду все это – и даже если однажды окажусь далеко отсюда, я буду возвращаться, хотя бы во сне…

Глава 18

Для Шаопина началось последнее полугодие, которое ему предстояло провести в стенах школы. Он сам не заметил, как с весны семьдесят пятого пролетело полтора года.

Полтора года тянулись бесконечно долго. Все это время Шаопин терпел голод, холод и унижение, и сердце его хранило бессчетное число горьких воспоминаний.

И в то же время дни мелькали, как в калейдоскопе. Шаопин испытывал радость и удовольствие. Он понял много разных вещей, узнал дружбу, узнал мир, избавился от множества предрассудков и предубеждений. Кажется, все только начиналось – и вот оно уже должно было закончиться.

Несмотря на все это, Шаопин был рад наконец окончить школу. Сложные чувства одолевали его.

Еще бóльшую радость дарило ему сознание, что он преодолел восемнадцатилетний рубеж и стал взрослым. Даже если он вернется теперь в деревню, он будет ходить с высоко поднятой головой. Он чувствовал себя независимым. Прежде он был мальчиком, вынужденным во всем полагаться на взрослых. Теперь Шаопин чувствовал, что сможет прожить в этом мире и без их помощи. Еще одним признаком его зрелости было то, что он стал глядеть на поведение взрослых критически. Раньше отец и старший брат говорили и делали то, что, по его мнению, было правильно. Но теперь это было не так. Правда, Шаопин не осмеливался говорить об этом прямо и уж тем более проявлять свою нелестную оценку в действии.

Можно сказать, что у него стали складываться собственные взгляды на жизнь, – пусть она только начиналась.

Больше всего огорчало Шаопина то, что он слишком часто отпрашивался с уроков за эти полтора года. Несмотря на весь политпросвет и бессмысленный труд на земле, в школе все равно шли уроки культурного воспитания. Он пропустил слишком много и восполнить это было уже невозможно. Такой аттестат ничего не стоил. Он был просто бумажкой. Но это не значило, что Шаопин ничему не научился за прошедшие полтора года. Нет, он прочел много книг – из тех, что не задавали в классе.

И теперь, когда у него выдавалась свободная минутка, юноша бросался читать. Сяося, как прежде, приносила ему много книг из дома. Каждый день они встречались перед газетным стендом на школьной площадке. По субботам Сяося приходила со «Справочной информацией», и все воскресенье Шаопин сидел, как завороженный, пробегая глазами сообщения зарубежных информагентств. Его душа бродила по дальним странам.

Однажды Сяося пришла к Шаопину в общежитие, сказала, что им нужно поговорить, и позвала его прогуляться. Шаопин очень удивился. Отчего они не могли поговорить в комнате?

В общежитии сидели одноклассники, и Шаопину было неудобно спросить, в чем дело. Он последовал за Сяося.

Выйдя на улицу, Шаопин поспешно спросил ее:

– Что стряслось? Опять что-то у моих в деревне? – он больше всего боялся, что дома опять случится какая-нибудь неприятность.

– Нет, не у твоих, – сказала, печатая шаг, Сяося.

– У тебя, что ли? – спросил Шаопин.

– Нет, у всей страны…

Что опять не так со страной? В январе и так скончался премьер Чжоу Эньлай, пятого апреля произошел инцидент на Тяньаньмэнь[29], Дэн Сяопин был снят со всех постов, а шестого июля умер председатель Чжу Дэ; потом произошло Таншаньское землетрясение, потрясшее весь мир… Измученный бедами Китай был охвачен тревогой и горем.

Шаопин быстро шагал, едва поспевая за Сяося, и не решался спросить ее, в чем дело. Она явно не хотела говорить при всех.

Они миновали маленькие воротца за хозчастью и пошли вдоль школьной стены в овражек.

Там, где их никто уже не мог увидеть, Сяося остановилась, достала из кармана блокнот и протянула Шаопину. Он, не понимая еще, в чем дело, торопливо и нервно открыл загадочный блокнот в зеленой кожаной обложке. На титульном листе в глаза бросилась написанная шариковой ручкой строка – «Тяньаньмэньский альбом».

Вот оно что…

Шаопин молча начал листать блокнот и, остановившись на одной из страниц, взволнованно прочитал стихотворение:

Я вскрикнуть хочу – в ушах моих крик преисподней.

Я плачу – а черти смеются в ответ.

Я слезы смахну, обещая почившим героям,

Что, силы собрав, обнажу справедливости меч!

– Брат привез, когда приехал домой на каникулы, – сказала Сяося. – Сперва он показывал только отцу. Потом я нашла его блокнот и упросила дать мне переписать. Брат умолял меня никому не показать эти стихи. Комитетчики сейчас отлавливают всех, кто распространяет такие тексты. Но, думаю, тебе можно…

Шаопин спросил с волнением:

– А можно мне переписать для себя?..

Сяося задумалась.

– Можно, – наконец сказала она. – Но будь осторожен, никто ни в коем случае не должен ничего увидеть…

– Без проблем, – заверил ее Шаопин.

Вдвоем они пролистали блокнот еще раз. Стихи в нем, как огонь, заставляли вспыхнуть ярким пламенем их юные сердца. Они погрузились в тяжелые думы. Общественные потрясения и несчастья недавних лет старили взрослых и закаляли детей. Казалось, вся страна стала в семьдесят шестом году на несколько лет старше.

После того дня Шаопин поднимался в ночной тишине, выходил из общежития и шел в класс переписывать содержимое тайного блокнота. Когда он доходил до какого-нибудь волнующего момента, его сердце переполняли чувства, и он бежал во двор, чтобы отдышаться…

Неделю спустя весь класс отправили работать в овраг за городом – мотыжить классное поле, где они обычно сажали гаолян. Это были последние работы перед началом осени[30].

Около полудня с юго-западных гор принесло иссиня-черную тучу. Она заволокла небо, закрыла солнце и растянулась до самого горизонта. Ударил гром, сверкнула молния, поднялся сильный ветер – вот-вот должен был ливануть дождь.

Мальчишки, работавшие на склонах, побежали искать укрытие. Девочки, вскинув мотыги, полезли из оврага за ними на холмы. Только хромоножка Юйин, не слушая криков одноклассниц, заковыляла под нависающий уступ. Девчонки кричали ей, что низину затопит и там опасно, но она только огрызнулась – сказала, что большой воды не будет.

Резко начался сильный дождь, и ветер понес его из-за горы сплошной мутной завесой. Все превратилось в белое полотно. Время от времени его прорезали молнии, удары грома сливались с оглушительным грохотом падающей воды. Довольно скоро по изгибам оврага зажурчал поток.

Меньше чем через полчаса вода стала подниматься. Мутные, желтые от земли волны прокатывались по главному руслу. С ревом они хлынули в овраг.

Сквозь мечущийся грохот грозы из оврага вдруг донесся визг Юйин.

Шаопин выглянул из пещеры, вжимаясь в стенку. Сквозь дождевую завесу он увидел, что вода почти добралась до каменного утеса, где пряталась хромоножка. Она плакала и цеплялась за пучки травы на насыпи, пытаясь выбраться наверх и спастись. Но ноги неуклюже скользили по жидкой грязи, она взбиралась и падала – снова и снова.

Шаопин знал, что вода вот-вот накроет каменный выступ и смоет ее. Он выскочил из своей пещерки и, не обращая внимания на проливной дождь, побежал вниз под грязным водопадом к оврагу. Шаопин скользил, падал, вставал бессчетное число раз – и наконец подобрался к самой кромке ревущей воды. Он весь пропитался грязью, а волосы покрылись глинистой пленкой.

Он не знал, что делать. Юйин была на той стороне потока, подобраться к ней не было никакой возможности. Шаопин мог попробовать переплыть на ту сторону – но то была не широкая и спокойная река, а быстрая, опасная стремнина.

Вода уже затопила край уступа, где боролась за жизнь хромоножка. Рука ее мертвой хваткой уцепилась за траву на насыпи. Ступни заливала вода. Девушка только отчаянно звала на помощь.

Шаопин заорал, стараясь перекричать ливень:

– Держись, я сейчас! – Он нырнул в воду, и волна сразу же накрыла его с головой…

Шаопин прорвался на поверхность. Он ничего не видел и просто отчаянно греб к противоположному берегу, повинуясь слепому инстинкту.

Наконец он выбрался на камни, стер грязь с лица и, широко раскидывая ноги, побежал к насыпи. Он видел, что вода уже покрыла Юйин до пояса. Если бы она не держалась железной хваткой за траву, река давно снесла бы ее.

Шаопин быстро протянул руку и вытащил ее наверх, на насыпь. Юйин распласталась на земле и вопила в голос. Это был вопль ликования спасенной и крик благодарности спасителю.

Когда Шаопин поплыл через овраг, весь класс побежал с холмов к воде. Школьники стояли у кромки ревущего потока, всматривались в его грязные волны, махали руками, голосили, стараясь унять колотящиеся сердца, – словно смотрели захватывающий спектакль. Никто из них не решился пересечь овраг. Теперь, промокшие до нитки, они кричали от радости. Девочки плакали – впрочем, мальчики тоже. Они внезапно ощутили всем сердцем что-то братское в своем маленьком коллективе.

Хромоножка и представить не могла, что в момент опасности на выручку ей, рискуя собственной жизнью, устремится Шаопин, которого она так бессовестно унижала. Она была тронута до глубины души и сгорала от стыда.

Несколько дней спустя, когда первый шок прошел, хромоножка отыскала Шаопина и опять стала рыдать у него на плече, захлебываясь словами благодарности.

– Ты хороший человек, – сказала она, проревевшись. – Хунмэй – просто пустышка, она тебя и не любила никогда – сразу побежала флиртовать со старостой!

Шаопин прервал ее:

– Не надо сплетен, не хочу про это слушать. Все взрослые люди, нечего лезть в чужую жизнь!

Юйин перестала и потащила Шаопина к себе в гости – не только из вежливости, но и по просьбе своих благодарных родителей. Те велели без Шаопина не возвращаться.

Шаопин стал отбрыкиваться всеми возможными способами. Он не хотел выступать эдаким благодетелем. Ему казалось, что дело яйца выеденного не стоит – и тем более не стоит о нем упоминать.

Но следующим утром приглашать его в гости пришел сам старший Хоу. Шаопин не смог отказаться.

Отец Юйин, Хоу Шэнцай, был завотделом розничной торговли уездного универмага. Родители хромоножки накрыли роскошный стол для «благодетеля» их дочери – даже поставили на скатерть самогонку, как для большого человека. Они не уставали благодарить его, подливать и подкладывать на тарелку лакомые куски. Шаопин не выпил ни капли и с превеликой неловкостью отсидел этот странный обед.

Глава 19

Тянь Фуцзюнь съездил в столицу провинции и привез весть о разгроме «Банды четырех»[31]. Тогда старик Сюй завел разговор с Жунье: мол, собирается ли она выходить замуж за Сянцяня и связать свою жизнь с компанией Фуцзюня. Эмоции эмоциями, но следовало обратиться к здравому смыслу. Жунье наконец сдалась под двойным напором своих родственников. Тетка Сюй спешно уведомила родителей обеих сторон, призывая их как можно быстрее отметить знаменательное событие.

Пережив бурный наплыв страстей, Жунье в конце концов не сумела избежать того, чему так противилась. Тот, кто был близок, оказался дальше луны, а человек, от которого она старалась держаться подальше, очутился рядом – и не было никакой возможности от него избавиться. Пришло время свадьбы.

У Жунье не было сил задуматься о причинах своего несчастья. Она просто вздыхала о несправедливости судьбы.

И вот она сидит на табурете в своем доме в одежде с иголочки: на розовую кофту накинут плащ с белыми цветами на синем фоне, кофейного цвета брюки спускаются до новеньких хлопковых тапочек. С ней тетка Сюй – она повязывает бежевый платочек ей на шею. Жунье сидит на стуле, как истукан, тупо уставившись в одну точку, позволяя одевать себя.

С того самого момента, как она пообещала выйти замуж за Сянцяня, Жунье не переставала жалеть об этом. Она чувствовала, что жизнь ее была разрушена опрометчивым согласием. Жунье вновь и вновь собиралась с духом, чтобы отправиться к родителям Сянцяня и отказаться от своих слов. Но перед самой свадьбой вся ее решимость испарилась. Жунье увидела, сколько людей были заняты подготовкой. Приехал отец. Подключилась семья Ли Дэнъюня. Ли и Тяни уже звали друг друга свояками. Сделанного не воротишь. Если она теперь пойдет на попятную, будут жуткие последствия. И потом, что ей делать, дав задний ход? Оставалось только сигануть в пещь огненную с широко открытыми глазами. Свадьба была все ближе. Жунье страшилась этого дня, но он беспощадно двигался ей навстречу.

В пять часов торжество должно было начаться в большой столовой уездной гостиницы. Тетка Сюй приколола племяннице на грудь заранее приготовленный красный[32] цветок из папиросной бумаги. Она и другие родственницы вывели невесту из дома Тяней во двор уездного ревкома.

За воротами ждал желтый внедорожник, перевязанный красными шелковыми лентами. Вообще-то ревком находился всего в нескольких сотнях метров от гостиницы, но Ли Дэнъюнь хотел пустить пыль в глаза, пригнав самые роскошные машины, какие сумел найти. Из трех внедорожников уезда два были задействованы на свадьбе его сына.

Сянцянь в совершенно новой серебристо-серой форме, сверкая начищенными ботинками, с огромным красным цветком на груди восседал на заднем сиденье и светился от счастья. Сегодня ему не нужно было крутить баранку, и он обмякал в машине со счастливой улыбкой на пухлом лице.

В это время в столовой царило праздничное оживление: десятки больших круглых столов были затянуты белоснежными скатертями, и на каждом ждали гостей семечки, грецкие орехи, финики, яблоки, груши, папиросы и чай. Первые приглашенные уже сбились в кучки, грызли фрукты, лузгали, курили, гоняли чаи и сплетничали. Гомон и смех плыли над залом. Все были старые знакомцы – им было о чем поговорить.

В столовую заходили новые гости. Разодетые в пух и прах родители Ли стояли по обе стороны от входа и, сияя улыбками, жали руки входящим. Во дворе было припарковано много машин – это съехались водители, друзья и приятели Сянцяня. Некоторые были из того же уезда, а кто-то приехал из других мест. Время от времени в ворота въезжал с оглушительным грохотом трактор и из него спрыгивали на землю люди из коммуны.

На кухне в задней части столовой больше десятка кашеваров трудились над свадебным банкетом. Позвали нескольких известных поваров, среди которых был и толстый Ху из Каменухи. Пару – тройку его фирменных блюд знал весь уезд. Особенно повару Ху удавалась тушеная свиная рулька.

Тянь Футан в легком напряжении сидел совершенно один на месте для почетных гостей. За одним столом с ним, кроме жены, должны были оказаться родители Сянцяня и уездные руководители. Руководство, как водится, ждали последним. Супруги Ли были заняты встречей гостей, и Тянь Футану приходилось коротать время одному. Мать Жунье отказалась ехать: «Ну что я там буду – не пришей кобыле хвост».

Пришлось Футану ехать без жены. Сюй Гоцяна тоже хотели устроить рядом с Тянями, но старик не усидел на почетном месте и быстро прибился к старым товарищам.

Футану было неловко и странно. К тому же у него были больные трахеи, и он не мог курить. Просто сидеть с папиросой в руках было глупо, поэтому он все время потирал ладони и, вымученно согнув спину, глядел на веселых уездных аппаратчиков. Напористый хозяин Двуречья чувствовал себя неотесанной деревенщиной.

В то же время его переполняла невыразимая гордость. «Какая роскошь! – думал он. – Вот я, простой крестьянский парень, готовлюсь породниться с уездным начальством. Да я и мечтать о таком не мог!» Еще больше Футан радовался за дочь. Выйти замуж в такую семью – вот удача!

Футан почувствовал, как спина сама распрямляется. Его родной брат был заместителем начальника уезда, а теперь в семье у него появится еще один заместитель!

Пока гордость Футана менялась смущением, к нему подошел сын и прошептал на ухо:

– Пап, там Шаопин из нашей деревни зовет тебя выйти на секундочку.

– Чего такое? – Футан впился в сына глазами.

– Шаоань прислал сестре байковое одеяло. Шаопин привез, хочет отдать.

– Так пусть заходит, угощается.

– Он пришел из деревни пешком. Говорит, больно устал.

Секретарь Тянь пошел с сыном. Сделав пару шагов, он обернулся, зачерпнул семечек со стола и взял несколько яблок.

– Это свадебный подарок от моего брата и невестки, – сказал Шаопин, протягивая одеяло. – Велели передать лично вам…

– Так проходи, присаживайся.

– Спасибо, устал что-то.

Футан сунул угощение Шаопину в карман, и юноша поспешил удалиться.

Сжимая подарок, Тянь Футан сделал круг по двору и вернулся в зал. Он не мог не думать об отношениях между Жунье и Шаоанем. Как он волновался в свое время, что эти двое выкинут какой-нибудь фортель. Как славно, что оба теперь люди семейные и ему больше не нужно ни о чем беспокоиться.

Подарки от гостей уже лежали грудой на больших столах перед залом, – пестрые, яркие, броские – они заполняли их до краев. Футан выбрал ничем не примечательное место, положил одеяло и вернулся за стол.

Жунье, опустив голову, сидела рядом с Сянцянем перед столом для почетных гостей. Голова кружилась, в глазах рябило. Она даже не понимала, где она. Чувствовала только жестокость судьбы, только горечь похоронного обряда. Жунье хоронила свою юность…

Она опустила голову еще ниже и слегка прикрыла глаза. Сквозь гудящий шум издалека донесся добрый, знакомый голос…

В этот момент ее воображение под белым парусом понеслось в далекое детство и остановилось в теплой гавани памяти. Она вспомнила, как на едва освободившихся от снега солнечных склонах Двуречья они с Шаоанем грязными ручонками выкапывали корни кислицы и ели… Как бежала летом речка, лазурно-синяя, чистая, а они скакали в ней совершенно голые, счастливые и мазали друг друга жирным илом… Как осенью обсыпáло гору ярко-алыми кругляками китайских фиников и Шаоань карабкался босиком по уступам, чтобы набрать ей целую груду… Хотя зима была холодной и унылой, сердца их согревались теплом, пока они шли рука об руку по речному льду, проходили сквозь облетевшие рощицы на Храмовом холме, пробегали по мостику и искали битые куски фарфора на Цзиневой излучине… Битые… Все было разбито…

– Пропустите! Уф, чуть не поскользнулся…

– Пять разбойничков! Шестерочка-удача![33]

– Выпьем!

– Ешьте, ешьте, не стесняйтесь…

– Берите!

– Ха-ха-ха…

Сквозь шум, сносивший ее, как наводнение, плыл, раздирая душу, знакомый напев…

Глава 20

Шаоань и Сюлянь были женаты уже почти десять месяцев, но страсть их пылала, как в первый день.

Шаоань был очень доволен своим браком. Он все больше и больше привязывался к большеглазой шаньсийской девчушке. Всякий раз, возвращаясь после утомительного дня в горах в свой маленький дом, под своды пещеры, Шаоань погружался в ласку, бесконечное тепло и наслаждение.

Вскоре после замужества, несмотря на все уговоры домашних, Сюлянь начала работать в поле. Сначала она вместе с мужем сажала в бригаде зерновые. Когда урожай был убран, все деревенские отправились строить плотину и террасировать склоны. В работе Сюлянь оказалась ничуть не хуже Шаоаня и вскоре заслужила похвалу всей деревни. Она была трудолюбивой и работала на совесть. На новую свойственницу целый год были обращены взгляды соседей. Постепенно все пообвыклись и часто подшучивали над молодыми.

Вечером после работы они ужинали дома и укрывались в своей пещерке. Сюлянь разводила огонь, чтобы согреть кан, и грела воду, чтобы вымыть лицо и ноги. Из крестьян обычно никто не мылся в конце дня, но Сюлянь была намерена исправить это. Шаоань отвык укладываться в постель, не умыв лица и не попарив ног. Без этого он теперь не мог уснуть – вот поди ж ты!

Не успевал он раздеться, как Сюлянь, убравшись в доме, первой ныряла под одеяло – грела постель для Шаоаня. Сюлянь была чувственной и горячей, она каждую ночь укладывала Шаоаня с собой под одно одеяло. Он сперва никак не мог привыкнуть, а потом пристрастился.

Поскольку они ели из общего котла со всеми, то дома не разводили огня. Разве стоило разжигать очаг ради их убогого пайка? Правда, после холодных рос мать велела им забрать из дома несколько старых тыкв. Пока грелся кан, Сюлянь успевала сварить немного тыквенной похлебки, и они оба съедали перед сном по миске горячего супа.

Когда настала зима, ночи стали длиннее, и они перестали ложиться спать сразу как скрывалось солнце. Сюлянь зажигала лампу – латала одежду, шила тапочки и носки. Шаоань сидел на корточках перед каном, замачивал кукурузу, прял шерсть. Холодный ветер надрывался за окном, но в доме было тепло, безмятежно, спокойно. По временам они переглядывались и улыбались невольно друг другу, передавая взглядом глубину своих чувств. Порой Сюлянь замирала с шитьем в руках и долго-долго глядела на мужа. Когда он сворачивал самокрутку, она тут же подскакивала, как девочка, и протягивала зажженную спичку. Тогда они бросали работу и, обнявшись, безмолвно сидели на кане, словно слушая биение сердец друг друга.

Они не разлучались ни на секунду, но – неизвестно отчего – Сюлянь никак не могла забеременеть. Втайне от всех они съездили обследоваться в Каменуху. Доктор сказал, что оба совершенно здоровы и рано или поздно все получится, беспокоиться не нужно. Подумаешь, подождать годик – другой – зато хоть поживете в свое удовольствие.

Шаоаню порой досаждала избыточная забота Сюлянь. Всякий раз она сгружала ему в миску всю гущу. А ведь в семье он был далеко не один – вон, семеро по лавкам; в каше и так одна жижа, если отдавать все Шаоаню, остальные будут сидеть над пустыми плошками. Это было уже слишком. Шаоань не мог вынимать куски изо рта у стариков-родителей, у сестры, которая каждый день таскалась на уроки в Каменуху, у едва живой бабушки, лежавшей пластом на кане.

Он намекнул жене, что так делать нельзя. Они молодые, крепкие ребята – нужно уважать стариков и заботиться о младших.

Но Сюлянь была сама рассудительность: ты больше всех работаешь – тебе и есть по трудам. Шаоань так и не смог убедить Сюлянь, а потому впредь он стал накладывать себе сам. Он знал: мать и сестра видят, что творит жена, но делают вид, что ничего не происходит. Это не значит, что они относятся к такому поведению как к само собой разумеющемуся. Шаоаню было от этого очень плохо. Он жутко переживал за сестру и за своих стариков, но не мог ничего поделать – ведь Сюлянь тоже переживала за него.

Так и жили.

Сюлянь предпочла бы остаться голодной, чем недоложить еды Шаоаню.

Когда она приезжала в деревню еще до замужества, то совсем не разобралась в том, как в действительности живет семья. Она просто полюбила Шаоаня и думала, что все прочее не имеет значения. Только когда Сюлянь вышла замуж, она поняла, что бедность, жуткая и иссушающая, о которой говорил Шаоань, – чистая правда. Суни не получали и пары колосьев в год, но при этом должны были кормить двух школьников. Ели один гаолян с черной соей, стараясь сварить пожиже. Раз в два дня пекли хлеб – тоже из гаоляна. Это была, считай, роскошь. Съесть целых две булки, заедая их жидкой кашей, выглядело непозволительным расточительством.

На такой еде было сложно протянуть в принципе – не то что крестьянину, весь день работающему без отдыха в поле. Но изменить уже ничего было нельзя. Сюлянь никогда в жизни не приходилось жить в таких условиях. Только любовь помогала ей переносить голод и нищету. Она по-прежнему чувствовала, что рядом с таким мужчиной, как Шаоань, было бы не зазорно и побираться: он был красивым, статным, деревенские ходили перед ним на цыпочках, а женщины провожали ее завистливыми, ревнивыми взглядами. Сюлянь переполняли счастье и гордость.

Голодать так голодать – пока она рядом с любимым, все ее нутро радуется каждой секундочке.

Семья самой Сюлянь жила в общем-то неплохо, и она вполне могла бы попросить присылать немного зерна из Шаньси, но в таком большом хозяйстве это зерно растворилось бы без остатка.

Если бы они с Шаоанем были совсем одни, то скоро вышли бы в самые зажиточные дворы деревни. Оба были люди работящие, а с зерном из Шаньси вообще зажили бы в ус не дуя.

Но Сюлянь прекрасно понимала, что, отделившись, они оставили бы остальных помирать с голоду. Отец Шаоаня не сумел бы один прокормить всю эту ораву.

Сюлянь знала, что Шаоань ни за что не согласится зажить на особицу, и поэтому даже не заикалась об этом. Ей было совершенно ясно, что он скорее разведется с ней, чем оставит свою многочисленную семью.

Увы, это было так.

Но даже в такой ситуации она стремилась всеми возможными путями окружить мужа заботой – поэтому и выгребала ему со дна все, что удавалось подцепить. Сюлянь думала: «Мой мужчина тянет на себе убыточное хозяйство, пашет за десятерых – так разве он не заслужил хоть немного добавки?»

Однако Шаоань был категорически против. Теперь он даже не позволял ей накладывать себе в тарелку. Всякий раз Сюлянь молча наблюдала, как он битый час мешает кашу в котле большой ложкой, – только убедившись, что все разошлось более-менее равномерно, Шаоань начинал раскладывать варево по тарелкам. Украдкой от всех Сюлянь всхлипывала, и соленые капли катились в ее полную миску…

Шаоань прекрасно понимал добрые побуждения любимой женщины. Но он не мог позволить ей заводить для него «привилегии». Лучше было не есть вовсе, чем оставлять родным одну пустую воду – а самому давиться гущей.

Слава богу, что его Сюлянь – женщина прогрессивная, она поймет. Чтобы не заставлять ее невольно повторять ту же ошибку, он просто будет сам наливать себе теперь правильную порцию…

Только когда старик Тянь поехал в уездный центр, Шаоань узнал, что Жунье выходит замуж. По дошедшим слухам он понял, что ее жених – тот самый сын уездного начальника, которого Жунье упоминала в прошлом году на речке.

На эту новость сердце отозвалось тупой болью, что, в общем-то, было нормально: Шаоань любил Жунье, а она не просто любила его, но и открыто рассказала ему о своем чувстве. Шаоань не сумел принять ее любовь – сбежал в Шаньси. Нашел там Сюлянь.

В то же время весть о свадьбе Жунье не показалась ему неожиданностью. Это тоже было нормально. Он уже был женат, и Жунье рано или поздно должна была выйти замуж. Все это было в порядке вещей. Буря, поднятая в душе Шаоаня, уже утихла под теплым прикосновением Сюлянь, и от нее остались лишь едва уловимые следы. Он готов был благословить Жунье на поиск собственного утешения. В конечном счете это все, что им оставалось. Ведь искать себе спутника жизни нужно по уму. Все, как на поле: фасоль можно сажать только рядом с кукурузой и нельзя – бок о бок с пшеницей.

Узнав, что Жунье собирается совсем скоро отмечать свадьбу, Шаоань занервничал. Что подарить? На его свадьбу Жунье прислала два одеяла, которые стоили по меньшей мере юаней пятьдесят. Самыми ценными вещами в доме у Шаоаня и были, считай, эти два одеяла. Но ведь он не мог отослать их обратно!

Перед сном, пав духом, он рассказал обо всем Сюлянь.

– Это та, к которой ты был неравнодушен? – спросила жена, мучительно краснея.

– Да, мой товарищ по детским играм. Она подарила нам такую дорогую вещь, что подарить ей в ответ?

Сюлянь немного подумала и сказала:

– Она повела себя очень достойно, нельзя не отплатить сторицей. Я думаю так: отец, когда уезжал, оставил мне пятьдесят юаней. Я хотела на них пошить тебе пальто. Деньги так и лежат в шкатулке. Просто возьми их и купи что-нибудь приличное.

Шаоань с благодарностью привлек жену к себе и поцеловал в щеку. Он взял деньги и поспешил в Рисовское. Там на сорок шесть юаней Шаоань купил шерстяное одеяло, пошитое в óкруге. На оставшиеся четыре он купил Сюлянь платочек. Когда в воскресенье Шаопин засобирался ехать обратно в город, Шаоань вручил ему одеяло и велел передать отцу Жунье…

Глава 21

В середине января семьдесят седьмого Шаопин должен был окончить школу.

Последние несколько дней все выпускные классы пребывали в страшной суматохе. Школьники дарили друг другу подарки, наводили порядок в вещах, фотографировались – по одиночке и группками. Лучшие друзья делали карточки на память. Уездное фотоателье специально отправило нескольких фотографов в школу.

Многие из небедных ребят собирали одноклассников в городской столовой. Уже несколько дней все столы и скамейки там были заняты исключительно будущими выпускниками.

Сердца без пяти минут взрослых переполняли сложные, трудно выразимые чувства. Переступая порог школы, они с нетерпением принимались ждать окончания учебы. Но вот в преддверии этого дня они еле находили силы расстаться. И – что еще важнее – все знали: скоро закончится детство. Университеты не набирали слушателей, а значит, всем им предстояло выйти в жизнь и открыть совершенно новую страницу. Городских ребят – кроме отдельных, совсем особых случаев – ждало принудительное направление в производственные бригады окрестных деревень. Деревенские должны были вернуться домой и начать работать на земле. Прощай, беззаботная молодость…

Шаопин пребывал в том же настроении, что и его одноклассники. Он был счастлив наконец-то покинуть школьные стены, но в то же время ощущал неописуемую тоску. Через пару дней он вернется в Двуречье. Где-то в душе свербело.

По правде говоря, он не боялся трудной работы, но совершенно не хотел возвращаться в родную деревню. Шаопин вырос там и знал в Двуречье каждый кустик. Он чувствовал: чем знакомее, тем скучнее. Теперь его манил неизвестный мир, он прочел много книг, и голова была полна воображаемых новых мест. Он думал порой: как хорошо быть ничем не связанным, как славно быть одиноким – беспечным, беззаботным, как сладко носиться по далеким волнам безо всякой цели…

Конечно, это была просто смешная фантазия подростка. Он не мог преодолеть суровую реальность, не мог воплотить в жизнь романтическую блажь Дон Кихота – на самом деле Шаопин был далеко не легкомысленным человеком. Он всей душой любил своих родных. Но сердце его начинало наполняться раздражением. Семья Сунь целыми днями сражалась за самые простые условия существования – никто здесь не имел права даже на самое убогое, крохотное желание. Какая поэзия, какое воображение – все мысли были направлены только на выживание.

Отныне он станет жить так, и каждый день будет видеть слезы, болезни, голод и постные лица своих родных. Ему негде будет спать и, проглотив две миски жидкой каши, он будет плестись ночевать к Цзиням. Разумеется, на следующий день нужно будет вставать ни свет ни заря, чтобы успеть к началу смены в первую бригаду. Без сомнения, больше времени учиться у него не будет: весь день займет работа, а вечер и ночь – тяжелый сон, в который проваливаешься, едва донеся голову до подушки. И потом, где брать книги? Газеты можно читать в деревенской начальной школе, но «Справочную информацию» ему больше не увидеть. Шаопин неизбежно окажется снова изолирован от огромного внешнего мира. Если бы он не знал, настолько велик этот мир, то Двуречье и Каменуха вполне могли бы стать его уделом. Но теперь книги провели его повсюду – и разве могли его мысли удовольствоваться прежним крохотным мирком?

Но что бы Шаопин ни думал, реальность оставалась реальностью. Через пару дней он свернет свою постель и поедет домой. Сперва, конечно, проживет последние дни в школе – их класс уже сфотографировался у ворот, и Шаопин сделал несколько карточек с лучшими друзьями. Фотографии на аттестат и для дела он отснял в уездном фотоателье еще полмесяца назад, причем заказал их намного больше, чем нужно, и раздал каждому однокласснику по одной – так было принято. Еще он подарил по блокноту каждому из парней и по носовому платочку каждой из девочек. В ответ Шаопин получил груду блокнотов, десяток платков и стопку фотографий.

На выпуск, как ни крути, пришлось потратить юаней тридцать. Деньги Шаопин накопил за лето – больше двадцати дней они с сестрой собирали лекарственные травы в горах. Скопленного едва-едва хватило покрыть расходы.

За два дня до отъезда все дела были почти закончены. Шаопин собрал свои нехитрые пожитки и вышел из общежития. Он хотел в последний раз прогуляться по городу перед расставанием.

Шаопин не заходил в магазины, и, вообще говоря, у него не было никаких конкретных дел. Просто обходил те места, с которыми был знаком. Бóльшая часть этих мест пряталась в полях за городом. Где-то он собирал ягоды и другие плоды гор. Где-то читал, спрятавшись за холмом. Где-то, в крохотных травяных ложбинках, засыпал под бурчание голодного живота. Конечно, не забыл он наведаться и на речку – туда, где лились когда-то слезы его несчастной любви. Шаопин с грустью решил еще раз воскресить в памяти прежнее время…

Пока он стоял у реки, вспомнил своего лучшего друга Цзинь Бо. Тот вступил в ряды народно-освободительной армии и уехал в Цинхай. Он прислал письмо – рассказал, что играет теперь на флейте в художественном ансамбле дивизионного штаба и что расквартированы они в тибетской деревне, рядом с коневодческой фермой. Шаопин завидовал ему. Когда он сам сумеет сбежать так же далеко? Он даже подумал, в следующий раз, когда будут вербовать новобранцев, он тоже, если предоставится возможность, уйдет в солдаты.

Незадолго до ужина Шаопин, обойдя все места, где хотел побывать, решил вернуться в школу.

На верхушках гор за речкой догорали последние отсветы скорого зимнего заката. По обоим берегам, едва смыкаясь посередине, уже протянулись длинные языки льда. Вдоль воды гулял пробирающий до костей холодный ветер.

Шаопин быстрым шагом прошел сквозь разрушенные городские ворота и побежал по улице. Улица была пустой и безмолвной, по ней спешили редкие пешеходы. Город, одетый туманом, сливался в серый ком. Сигнальные огни на высоких столбах уездной радиостанции уже горели ослепительным красным светом. Со стадиона неподалеку доносились крики и резкий свист. Все это было родным для Шаопина – за два года, проведенные в городе, он стал испытывать к нему трепетное чувство. Но сейчас он прощался со всем. Прощай, прощай, родной. Запомни, как я впервые пришел сюда, робкий, напуганный, и как теперь, покидая тебя, переполняюсь тобой… Ты открыл мне окно в большой мир. Ты отряхнул своей крепкой рукой желтую деревенскую пыль с моих плеч и оставил на мне свой угольный знак. По правде сказать, ты не сумел избавить меня от всей налипшей за годы глины – но моя душа хранит твое клеймо. Я не стал городским, но перестал быть деревенским. Прощай, милый мой город…

Одновременно счастливый и печальный, Шаопин перебрал в памяти два последних года, выстелил их шагами по знакомым дорогам.

В комнате его ждала Сяося.

– Ты где был? – спросила она.

– Да так, вышел погулять.

– Теперь пойдем вместе прогуляемся, – бросила Сяося и вышла, махнув своим ватным пальто с капюшоном.

Шаопин нехотя последовал за ней.

– Куда пойдем?

– Пошли поужинаем. Я приглашаю.

Шаопин не хотел идти к ней домой:

– Я уже заплатил за ужин в школе, – сказал он.

– Выпускной на носу, а ты ломаешься из-за пары черных булок.

Шаопин не ответил. На самом деле он отдал в столовой карточки на белый пшеничный хлеб, которые придерживал до последнего.

Он думал, что Сяося зовет к себе домой, но она потащила его в государственную столовую. Взяв еду, Сяося сказала:

– Мы вот-вот расстанемся. Я просто обязана угостить тебя. Дома толпа народу, здесь будет потише, и мы сможем поговорить.

Шаопин впервые оказался в заведении наедине с одноклассницей и немного смущался. К счастью, Сяося была открытым и непосредственным человеком, к тому же они были давно знакомы, поэтому Шаопин не потерял самообладания.

– Тогда я тоже должен пригласить тебя куда-нибудь. Долг платежом красен!

– Ой, ну перестань! Вот заеду в Двуречье, тогда ты и позовешь меня в гости. Будет куда интереснее!

– А ты собираешься в Двуречье? – спросил Шаопин.

– Конечно! Я никогда не была у дяди Фугао. И вообще – я бы заехала к тебе даже без них. А ты, если окажешься в городе, обязательно навещай, идет?

– Идет…

Шаопин жевал и, сгорая от волнения, говорил сам себе: вот он, Шаопин, ужинает с девушкой, непринужденно болтает – просто чудо что такое!

По правде говоря, только рядом с Сяося застенчивость, столь обычная для его возраста в общении с противоположным полом, не становилась серьезным препятствием для самого общения. Они часто, как взрослые, обсуждали принципиальные вопросы современности, и их отношения ограничивались дружбой и серьезными, строгими дискуссиями.

– Что ты собираешься делать после окончания? – спросила Сяося, вороша овощи в тарелке.

– Все уже решено – буду работать на земле, но этого я не боюсь. Плохо только, что не будет возможности учиться: ни времени, ни книг взять негде. Если тебе вдруг попадется хорошая книжка, отложишь для меня? Когда выберусь в город – заскочу за ней. Прочитаю и найду способ вернуть.

– Не вопрос. «Справочную информацию» могу присылать тебе раз в неделю. Ты просто складывай у себя. Разные газеты, говорят, вроде есть у нас в школе. Как бы там ни было, не переставай читать. Я страшно боюсь, что через пару лет ты станешь совершенно другим – будешь говорить только о том, где достать денег, будешь бродить по рынку в Каменухе с торбой на плече, размышляя, как бы урвать доброго поросенка, будешь цапаться с соседями за вязанку дров или яйцо. Перестанешь чистить зубы, а книжки пустишь на растопку…

Шаопин поднял голову и засмеялся так, что изо рта чуть было не полетела еда. Вот так Сяося!

– Нет уж, спасибо, – произнес он, отсмеявшись, и сразу посерьезнел. – Даже представить себе не можешь, как мне тошно. Не знаю отчего, но теперь мне хотелось бы оказаться в гораздо более суровом месте. Чем дальше, тем лучше – можно даже в снегах Арктики, или на суровой Аляске – ну, как в рассказах у Джека Лондона…

– Ты меня восхищаешь, – Сяося глядела на своего порывистого товарища страстным и ободряющим взглядом.

– Это не ради славы или, там, чтобы разбогатеть. Не знаю отчего, но я чувствую огромную силу в теле и в сердце. Я мог бы взвалить на себя тяжелую ношу, я мог бы жить в отрезанном от мира месте, я мог бы идти и идти, не сворачивая с пути… Я мог бы броситься в огонь на пожаре, куда не смеет отправиться никто другой, был бы готов сгореть заживо… Скажи, это странно? Не знаю, почему так. Просто так чувствую. Конечно, меня убивает мысль, что в деревне придется жить, положа зубы на полку. Но, боюсь, я стал бы мучиться и в достатке. Если честно, несколько лет назад у меня не было таких странных идей. Но теперь… Не знаю, почему, не знаю, правильно ли это…

– Категорически правильно, – сказала Сяося с улыбкой. Они сами придумали такую формулу, которая часто проскальзывала в речи обоих.

Сяося с Шаопином проболтали в столовой очень долго. Они договорились обязательно встретиться – Сяося собиралась наведаться в Двуречье, а Шаопин планировал приехать в город. Обоим было неловко намекнуть, что можно присылать друг другу письма.

Уже в школе Сяося подарила Шаопину на память желтую походную сумку с карманами, которую купил по ее поручению отец в столице провинции. Шаопин же подарил ей хорошенький блокнот в черной кожаной обложке.

Глава 22

В деревне говорят: насильно мил не будешь. Когда Сянцянь женился, он на своей шкуре почувствовал смысл этой фразы. Сразу после свадьбы начались его муки. Он был как вдовец при живой жене. Такая жизнь была хуже холостяцкой – да, холостяк лишен женского тепла, но и избавлен от бабьих мук.

За несколько месяцев брака Сянцянь исчерпал все свое красноречие – он умолял, просил, вставал на колени, но Жунье не желала ложиться с ним в постель. Каждую ночь, не снимая одежду, она укладывалась спать на отдельной маленькой тахте у стены, а Сянцянь оставался совершенно один на их прекрасной двуспальной кровати. Они жили как незнакомцы в одном гостиничном номере. Сянцянь падал в постель и плакал. Ему хотелось кричать в голос, хотелось крушить все, что попадется под руку…

Сперва он думал, что Жунье стесняется. Наверное, все девушки такие. Поэтому он смирился с ее сопротивлением и даже стал винить себя в поспешности. Он заставлял себя покорно укладываться на большой кровати. Он думал, что, может быть, через некоторое время он завоюет ее участие. Сянцянь терпеливо ждал этого дня…

Несмотря на то, что его родители были крепкими кадровиками, Сянцяню чужды оказались их политические амбиции. Ему нравилось выполнять простую физическую работу и делать это в собственное удовольствие. Ребенком он сходил с ума по автомобилям. Ему казалось, что с ними можно объездить весь мир и никто не будет указывать тебе, что делать. Хочешь ехать – едешь, хочешь остановиться – паркуешься. Сжимая руками руль, можно следовать своим желаниям и управляться с любой машиной, как с послушной овечкой. Бродячая жизнь шофера была тяжелой, но веселой и яркой.

Когда Сянцянь окончил среднюю школу, отец хотел, чтобы он пошел работать в уездном ревкоме, но тот заартачился. В итоге стал помощником старого водителя снабженческо-сбытового кооператива. Он показал себя сообразительным и способным парнем. Выносливости ему было не занимать. Уже через год он получил водительское удостоверение и стал ездить сам. Мечты осуществились, Сянцянь был опьянен открывшимися возможностями. Он относился к своей машине добросовестно и был готов даже пропустить обед – лишь бы отмыть в ней каждый винтик. Машина была для него живым существом. Как любитель лошадей, едва завидевший верхового коня, он, подходя к машине, задыхался от трепета и волнения и с нежностью касался ее стального бока.

Во всех прочих вещах он был совершенно обычным человеком – не любил читать, не интересовался общественными проблемами и политикой. Сянцянь был умелец травить анекдоты и всякие байки и мастак точить лясы с сослуживцами. Порой он казался человеком недюжинной эрудиции, но, в сущности, речь шла о всякой ерунде. Сянцянь понимал не только в машинах – он был знаток во всех бытовых вопросах: мог приготовить потрясающее блюдо, знал, что сейчас в моде, и следил за появлением технических новинок. Чем-то он пользовался дома много лет, а люди в уезде даже о таком не слышали – взять хотя бы электробритву.

Сянцянь был далеко не красавец, даже немного толстоват, но сердце у него было доброе. Он не был похож на своих молодых коллег, то и дело нарывавшихся на неприятности или выделывавшихся на шоссе. Сянцянь выделялся на общем фоне порядочностью и добросовестностью. Но вся его сообразительность, вся старательность были направлены на домашний обиход и на его сияющее авто. Он не интересовался ничем другим.

Все старания его души, употребляемые на эти вещи, даже будучи объединенными вместе и умноженными на два, не могли встать рядом с мыслями о Жунье. С мыслями не было сладу. Он влюбился без памяти. Сянцянь чувствовал, что эта женщина – его жизнь, его солнце, его смысл. Все прочие блекли на ее фоне. Чтобы добиться ее любви, он готов был пойти на немыслимые жертвы. Обретя не любовь, а презрение и унижение, он ни в чем не раскаивался. Как поется в песне:

Сестру сводную люблю,

Все о ней пекуся —

Пусть хоть волк меня сожрет,

Я не откажуся.

После долгого безжалостного преследования Сянцянь – в исполнение своих желаний – наконец-то сумел жениться на Жунье, точно так же, как когда-то он сел за руль, чувствуя, как мечта становится реальностью.

Он любил ее безумно. Все в ней было идеально, она была ангелом во плоти.

Но этот ангел, даже ночуя с ним под одной крышей, был все равно недосягаемо далек. Реальность вновь безжалостно превратилась в неосуществимую мечту. Он не мог заключить любимую в объятья.

Пока он терпеливо и смиренно спал один в большой кровати, его жена так и не преодолела «стыдливость» – она по-прежнему ночевала одна в уголке и игнорировала его намеки.

Сянцянь мучился невероятно.

Ему вдруг пришла в голову мысль: может, просто уехать из дома на какое-то время, дать ей побыть в одиночестве? Может, она станет скучать по нему и надеяться, что он вернется? А уж когда он вернется, не он кинется к ней, а она сама упадет в его объятья.

Эта романтическая идея очень воодушевила Сянцяня. Словно осуществляя тщательно продуманный план, он собрал немного одежды и нашел повод поехать в Пекин. Его родители ничего не знали о несчастье сына. Они решили, что глупо расставаться сразу после свадьбы, и стали убеждать его взять Жунье с собой – но Сянцянь сказал, что жене нездоровится и она не поедет…

В Пекине он сразу заселился в гостиницу. Дел особо не было, машина осталась дома, и его ждало впереди много бесцельно потраченного времени. Сянцянь словно приговорил себя к тюремному заключению. Загибая пальцы, он считал дни до своего освобождения. Они бежали ровно и покойно – ничего не происходило. Но сердце жгло горьким пламенем, и он мучился, как настоящий заключенный. Целыми днями, сжимая проездной, Сянцянь скакал из автобуса в автобус. Все достопримечательности столицы удостоились его двукратного посещения.

Ночью он лежал на гостиничной постели, вертелся и не мог уснуть. Мыслями Сянцянь возвращался домой…

Он представлял, что Жунье уже убрала из комнаты маленькую тахту и переложила свою постель к нему. Две их подушки нежно прижались друг к другу. Жунье, обвязав талию трогательным цветастым фартучком, подметала пол под широкой двуспальной кроватью. Огонь пел в печи, в комнате было тепло. Жестяной чайник тихонько фырчал, брызгая водяным паром. Жунье, примостившись на табуретке у огня, стирала его одежду. Две миниатюрные, тонкие руки, розовея, выныривали по временам из мыльной пены. Внезапно она перестала полоскать одежду и замерла. Должно быть, подумала о нем. Да, погляди-ка, она бросила стирку, встала, ополоснула мыльную пену с рук и медленно подошла к маленькому оконцу, смотрящему на север. Она глядит, и видно, как легонько шевелятся ее губы – должно быть, бормочет его имя, зовет его поторопиться в ее объятья…

Сянцянь погрузился в свои фантазии. Глаза его увлажнились. Нет, то была не фантазия – так было, было на самом деле.

На следующий день, едва сдерживая волнение, он бегал с утра до ночи за покупками по Сиданю, по Дунданю, по улицам Цяньмэнь и Ванфуцзин – в основном покупал одежду для Жунье. Все деньги, что были у него с собой, за вычетом дорожных трат, он спустил на гостинцы, забив ими два чемодана. Большой был до верху полон платьев и прочих вещей для жены, а маленький – для его родных и родителей Жунье.

Сянцянь нес чемоданы, как путешественник, который вернулся к близким после многолетнего отсутствия. Сперва грузился на поезд, потом укладывался в автобус. Досадовал, что не может просто взять и перелететь в родной уезд. Острое ощущение счастья пронзало тело, как электрический разряд, и он захлебывался плачем и смехом.

Сойдя с поезда в столице провинции, Сянцянь отправил Жунье телеграмму:

На самом деле от дома до автовокзала было недалеко – он вполне мог дойти пешком. Но Сянцянь решил все равно отправить телеграмму Жунье. Иначе она того и гляди станет жаловаться, что он не предупредил ее о приезде.

Когда автобус подъезжал к городу, лицо Сянцяня залила горячая волна. Он слышал, как с глухим стуком бьется сердце. Сельхозстанция, мехзавод, сберкасса, кооператив по производству продтоваров, лесопункт, ремонт велосипедов… Автобус вот-вот должен был въехать в ворота вокзала. Сянцянь загодя высунул голову из окна машины, ища среди толпы милое лицо.

Но он не увидел его и выйдя из машины. Сянцянь подумал, что Жунье, верно, не рассчитала время и подойдет попозже. Он поставил чемоданы на землю и стал ждать. Конечно, он мог бы уже быть дома – но Сянцянь свято верил, что Жунье встретит его, и не мог подвести ее.

Прошло много времени, пассажиры и встречающие разошлись, а Жунье так и не пришла. На площадке перед залом ожидания остался стоять он один в компании двух чемоданов.

Сянцянь подумал, что, может быть, Жунье не получила его телеграмму – как он надеялся, что на почте произошла ошибка! Он подхватил чемоданы и зашагал домой, в общежитие квартирного типа при транспортной конторе.

Получив болезненный удар, Сянцянь не пал духом, но стал есть себя поедом: стоило ли отправлять телеграмму ради нескольких шагов? Наверняка Жунье занята на работе или, может, готовит для него еду и греет воду, чтобы умыться…

Наконец он добрался до дома. Сердце его бешено билось. Сянцянь поставил чемоданы, поднял слегка дрожащую правую руку и постучал в дверь. Никто не отозвался. Он подумал, что Жунье его разыгрывает. Стоит ему войти, как она выпрыгнет из-за большого шкафа или из-за двери, обхватит руками его шею и оставит на щеке горячий поцелуй…

Он нащупал ключ и открыл дверь.

Сянцянь замер у входа. В голове шумело, как от удара.

Он увидел, что в доме никого нет. Все было как раньше. На кровати по-прежнему лежала одна подушка и одно одеяло. В углу стояла старая тахта. В комнате было пусто, в печи – холодно.

Сянцянь, еле переставляя тяжелые ноги, переступил порог и бросил чемоданы на пол. Он упал между ними и зарыдал, закрыв лицо руками. Жестокая, беспощадная судьба…

Внезапно в отчаявшемся сердце полыхнуло пламя гнева. Он подскочил, как сумасшедший, и стал топтать ногами большой чемодан, потом выволок из него пестрые платья и стал, напрягая мышцы, рвать их на куски и швырять на пол. Вся комната была усеяна клочьями яркой материи.

Закончив этот сокрушительный труд, Сянцянь, не снимая ботинок, рухнул на кровать и накрыл голову одеялом. Он не спал, а беззвучно плакал в своем укрытии.

Непонятно, сколько времени прошло, когда он наконец услышал, как вернулась жена. Сянцянь все еще лежал на кровати, зарывшись в одеяло, и не двигался, как мертвый.

Спустя несколько минут звенящей тишины он услышал, как Жунье начала убирать вещи, разбросанные на полу. Его сердце вновь яростно забилось. Как он хотел, чтобы Жунье подошла к постели и сказала ему, что она виновата перед ним, что она просит прощения…

Но ничего не произошло до самой ночи. Он понял, что Жунье легла в свой уголок и уснула.

Не в силах больше выносить это, Сянцянь спрыгнул с кровати, подошел к Жунье, откинул одеяло и железными руками, привыкшими сжимать руль, содрал с нее майку и бюстгальтер. Жунье залепила ему пощечину, а потом схватила за руку так, что та полыхнула резкой болью. Не обращая на это никакого внимания, Сянцянь яростно сжал жену в объятьях и начал срывать с нее трусы. Они отчаянно боролись в темноте. Ночь была пронзительно тихой. Сянцянь уже решил, что сегодня возьмет Жунье силой.

Но потасовка так ничем и не кончилась. Покрытые синяками и царапинам, они оба едва дышали. Сянцянь ослабил хватку, бухнулся на колени перед тахтой и завыл:

– Прости меня, господи, как я виноват, как я ошибся… Больше никогда… – Потом он поднялся, распахнул дверь и, шатаясь, вышел в ночь…

Жунье встала с тахты через три дня. Сянцянь так и не вернулся. Она с большим трудом, превозмогая боль, сменила одежду и расчесала спутанные волосы. Все три дня Жунье ничего не ела: лицо было бледным, глаза запали. Она выглядела так, словно только что вернулась с того света.

Ночь опять опустилась на землю. За окном в голубеющем небе мерцали звезды, поглядывая на этот несчастный дом. Жунье безучастно сидела у кровати. В голове было путано и пусто.

Снаружи раздался удар. Что это? Жунье вскочила и испуганно приоткрыла крохотную щелку. Она увидела, что муж лежит у порога, как мертвец. От него сильно разило водкой.

Она закрыла глаза, тяжело вздохнула, а потом наклонилась и втащила пьяного в дом. Снаружи он бы замерз за ночь до смерти. Бессильными руками она втянула безжизненное тело в комнату. Сянцянь был без сознания и страшно вонял. Его тело, лицо и волосы были покрыты грязью и блевотиной.

Жунье принялась стягивать с него грязное пальто. На этом силы оставили ее – она уже не могла втащить Сянцяня на кровать. Тогда она просто расстелила белье с большой кровати прямо на полу и спихнула на него свою тяжелую ношу.

Жунье накрыла мужа одеялом и увидела, что лицо его измазано грязью и землей. Тогда она вытерла его начисто горячим полотенцем. Уложив мужа, Жунье выключила свет и вернулась на свою тахту…

На следующее утро Сянцянь проснулся посреди комнаты с наброшенным на ноги одеялом. Он не сразу вспомнил, что случилось, а вспомнив, понял, что уютное теплое гнездышко устроила для него на полу Жунье.

На сердце стало тепло. Он вскочил на ноги и бросился к жене. Но не успел Сянцянь обнять ее, как снова получил пощечину. Он замер, как истукан. Жена держала в руке уже уложенную дорожную сумку. Даже не взглянув на него, она распахнула дверь и зашагала прочь, не оборачиваясь…

Глава 23

Весной в деревенской школе впервые набрали седьмой класс, Жуньшэн с Шаопином стали учителями. За год своего учительства Шаопин вырос почти что на голову и, по всему, скоро должен был догнать брата.

Все это время он ел вместе с домашними, и, каким бы убогим ни был их стол, они не голодали. Шаопин стал заметно крепче и превратился в красивого парня. Образованный, начитанный, он производил на людей сильное впечатление. В деревне такие ребята быстро становились объектом тайного обожания.

Суни по-прежнему жили плохо. Еды не хватало, каждая монетка была наперечет. Долги, в которые влезли на свадьбу Шаоаня, никуда не делись. У брата наконец родился сын, но семья все так же ютилась в своем углу рядом со стойлами. Место Шаоаня в его закутке занял Шаопин. Ланьсян, как и раньше, ночевала у семьи Цзинь. Отец с каждым годом сдавал все сильнее, а бабушка дряхлела. Мать стала чаще болеть. Старшая сестра со своими домочадцами перебивалась с сухаря на воду…

Шаопина утешало только то, что он стал учителем. Для крестьянского парня лучше этого и нельзя было придумать. За год он заработал столько же, сколько старший брат. Вместе с ежемесячной надбавкой эти деньги позволили даже вернуть часть долгов. Почти двадцать лет своей жизни он брал у семьи – и вот наконец сумел внести свою лепту в общий котел. Шаопин чувствовал, что стал по-настоящему взрослым.

Он вел китайский язык и литературу в седьмом классе и музыку – во всех остальных. Отвечал за школу замсекретаря производственной бригады Цзинь Цзюньшань. Его сын Цзинь Чэн преподавал с Шаопином математику. Другие два учителя, Яо Шуфан и Жуньшэн вели все остальное, а Жуньшэн работал еще и учителем физкультуры.

Ни один из трех учителей, преподававших вместе с Шаопином, не походил на другого.

Никогда не испытывавший нужды Цзинь Чэн был кичливым и самодовольным. Он носил безвкусно скроенный костюм из добротной ткани и нарочно выпускал из-под него наружу красный джемпер. Позолоченная цепочка для ключей, привязанная к поясу брюк, сверкала яркой петлей у него на заднице, другой конец прятался в кармане. Ключи звонко побрякивали при каждом шаге. Он работал очень ответственно и говорил убедительно, раскладывая все по полочкам. Когда в коммуну приезжали руководители из города, Цзинь Чэн всегда, опережая, перебегал дорожку Тянь Футану и пристраивал их под своей крышей. Как и отец, Цзинь Чэн был искренним и честным человеком и не стал бы никого обижать без причины. Он не завидовал чужим способностям – если только здесь нечего было делить. Цзинь уважал Шаопина, но никогда бы не стал ему близким другом.

Жуньшэн хорошо знал Шаопина. Хотя они выросли вместе и учились в одном классе, но не особо общались. Жуньшэн был совсем не похож на своего отца. Добродушный и покладистый, он легко соглашался с мнением большинства и совсем не умел хитрить. Он никогда не творил никакого произвола.

Учительница Яо Шуфан, единственный человек из центра, была старше всех троих. У ее мужа было далеко не идеальное происхождение, и она держалась очень осторожно. Шуфан берегла свою честь: и на службе, и дома она делала все безупречно – комар носа не подточит. Для деревенских учительница, хоть и жила в Двуречье, была чужим человеком, не принадлежавшим к их миру. Молодые парни за работой – в те редкие моменты, когда они не злословили о кокетке Ван Цайэ, – частенько перемывали кости симпатичной учительнице.

Яо Шуфан очень ценила Шаопина. Хотя их семьи разделяла настоящая пропасть – они даже не разговаривали друг с другом, – оба осознанным образом преодолели деревенскую узколобость и на каком-то более высоком уровне создали близкие и доверительные отношения. В этих отношениях невозможно было почувствовать, что они принадлежат к двум резко противопоставленным традициям. Шаопин порой даже называл ее по имени.

Все это время Шаопин продолжал поддерживать тесную связь с Сяося, хотя об объяснении в любви речи пока не шло. Сяося в исполнение своего обещания через неделю прислала ему стопку «Справочной информации» и длинное письмо о самых разных вещах. Ее отправили работать в бригаду на окраине города, поэтому она осталась жить с родителями и ездила туда, как на работу. Шаопин несколько раз приезжал в уездный центр и одолжил у Сяося много книг…

Теперь Шаопин в волнении ждал, когда приедет Сяося. Она сказала, что обязательно наведается в деревню в конце года – может быть, со дня на день она уже окажется в Двуречье.

У каждого возраста свой круг общения. Для Шаопина Сяося была самым важным человеком в его жизни. В некотором смысле она стала для него наставником и проводником. Когда ум еще недостаточно силен, чтобы полностью понять себя, часто бывает нужно положиться на другого человека, умственно более сильного, чем ты сам. Возможно, однажды такой ученик станет поучать своих собственных учителей. Так часто бывает. На каждой ступени роста человеку нужен совет и наставление от кого-то, кто обладает большей степенью понимания, чем он сам.

Именно под влиянием Сяося Шаопин пристально глядел на огромный мир за пределами деревни. Он никогда не относился к деревенской жизни с таким же энтузиазмом, как его брат. Шаопин посмеивался в душе над своим дядькой, этим босоногим «революционером», и язвил над дорогим его сердцу «сизифовым трудом». Он жил в деревне, но мысли его, расправив крылья, свободно носились в огромном мире…

Однако Шаопин вовсе не считал себя сверхчеловеком, нет, он оставался крестьянским сыном и прекрасно понимал свое место в этом мире. В повседневной жизни Шаопин довольствовался местом второго сына семьи Сунь Юйхоу. Дома он проявлял уважение к старшим и заботу о младших. В деревне показывал свою образованность и таланты с большим тактом и мерой и никогда не шел против обычаев. В отношениях Шаопин вел себя безукоризненно. В деревне первым делом нужно быть «хорошим парнем» – конечно, это очень расплывчатое понятие. Но только так обретается возможность показать свои экстраординарные способности. В противном случае тебя будут звать «бесстыжим».

Шаопин вырос в деревне и хорошо понимал людей, взращенных желтоземьем. Одетые как бог на душу положит, в чем-то необразованные и примитивные, но трудолюбивые и способные – их было столько, сколько звезд на небе. В этом мире был свой характер сложности, свой тип мудрости, своя философская глубина, свое величие поступка. Были здесь свои неотесанные дубины и свои удивительные гении. На этой обильной земле росло много заурядных трав, но попадалось и немало крепкого, редкостного леса…

Душевная и интеллектуальная жизнь Шаопина распалась надвое: одна часть была глубоко деревенской, а другая принадлежала большому миру за ее пределами. Он ощущал это как противоречивое единство. С одной стороны, он не мог избавиться от влияния деревни, с другой – не хотел ей ограничиваться. Оттого Шаопин был обречен показывать уже не чисто сельское, но еще пока и не чисто городское свое положение. В будущей жизни, где бы она ни протекала, за ним закреплен был навсегда этот двойной менталитет.

Нет сомнений в том, что такой молодой человек очень не хотел бы провести всю свою жизнь в деревне. Даже если внешний мир был полон опасностей, он готов был окунуться в его пучину – вовсе не ради денег или славы, а только из страстного желания юности…

В октябре, когда в газетах опубликовали новости министерства образования об открывшемся наборе в вузы, Шаопин был так же взволнован, как и все его ровесники. Прошла эпоха героев типа Чжан Тешэна[34]. Единый экзамен состоял из первичного отбора на уровне городов окружного значения, затем составляли списки на базе университета и только потом окончательно утверждали кандидатуру в провинции. Шаопин и его бывшие одноклассники, как один, отправились сдавать экзамен, но никто не смог поступить. Они не могли соперничать по уровню образования с теми, кто успел выпуститься в шестьдесят шестом, шестьдесят седьмом и даже шестьдесят восьмом годах, и с треском провалились. Это было вполне естественно и не стоило переживаний. Социальный беспорядок тех лет изувечил их поколение. Двери университетов были прочно закрыты для всех, кроме учившихся в больших городах. Когда поколение первых лет «культурной революции» перестало забирать себе их места, молодые выпускники уже новой волны опять оттеснили их.

Шаопин не питал особых надежд и новость о провале воспринял спокойно. Он очень быстро и буднично окунулся обратно в свою нынешнюю жизнь.

В начале декабря в Двуречье внезапно вернулся демобилизованный Цзинь Бо. Это было удивительно. Отчего он демобилизовался через полтора года? Отчего не написал заранее семье и друзьям? Он просто появился вдруг в деревне в форме со споротыми петлицами.

Шаопин услышал эту новость и сразу же бросился к другу. Встретившись после долгой разлуки, они радостно обнимались.

Цзинь Бо был в хорошем расположении духа. Он бросился доставать подарки для Шаопина и Ланьсян и протянул другу недокуренную сигарету. Шаопин отказался – мол, так и не научился курить. Цзинь Бо смолил одну за другой и громогласно вещал о народных обычаях Цинхая. Внешне он не сильно изменился – кожа по-прежнему была гладкой, как у ребенка, только щеки немного покраснели и обветрились. Это была единственная отметина, оставленная на его лице цинхайскими песчаными бурями. Цзинь Бо расспрашивал Шаопина о жизни бывших одноклассников. Они проговорили до ночи, и Шаопин остался ночевать у Цзиней, как раньше… Цзинь Бо так и не объяснил, почему он вернулся. Шаопин как взрослый человек не стал допытываться.

Скоро в Двуречье прошел слух, что сын Цзинь Цзюньхая стал крутить амуры с девицей из тибетской деревни, и его отослали восвояси. Все были поражены, что парень связался с нацменами. Говорят, эти тибетцы даже не носят белье, жрут руками, как звери, не говоря уже о том, что балакают на своем птичьем языке. Нелегкая дернула да бес попутал, не иначе!

Когда слухи о романтических похождениях Цзинь Бо дошли до Шаопина, он был не слишком удивлен. Шаопин хорошо знал своего друга: Цзинь Бо определенно не был посредственностью – он был человеком сильных чувств, и сплетни о нем вполне могли оказаться правдой. Но Шаопину неудобно было спросить друга напрямую, а сам он молчал. Быть может, Цзинь Бо был глубоко уязвлен произошедшим и сердце его болело. Не следовало его беспокоить.

Цзинь Бо делал вид, что не имеет ничего общего с пересудами. Он стал намного более зрелым и, казалось, почти избавился от подросткового бунтарства. В разговорах с деревенскими держал себя по-взрослому. Но каждый день в сумерках Цзинь Бо в военной форме взбирался зачем-то на гору за Цзиневой излучиной и бродил по ней, как привидение. Позабыв обо всем, он раз за разом выводил одну и ту же цинхайскую народную песню:

В этой дальней стороне

Есть одна девица,

Рядом с ней любой пройдет —

Красоте дивится!

Голос Цзинь Бо будил в Шаопине чувство печали.

– Что собираешься теперь делать? – спросил как-то Шаопин.

– Поеду в округ к отцу, стану учиться водить. Неохота торчать в деревне. Буду водителем. А что, дело хорошее, ни от кого не зависишь, и не надо ни с кем путаться… – Цзинь Бо помедлил и добавил: – Есть еще обстоятельства, которые я не должен бы скрывать от тебя. Но сейчас у меня на душе паршиво, не хочу про это говорить. Потом обязательно расскажу тебе все…

Шаопин все понял и кивнул.

Три дня спустя Цзинь Бо уехал в округ. Перед отъездом он сказал Шаопину, что сперва пообвыкнется, посмотрит, получится ли сесть за руль, а на Новый год обязательно приедет в Двуречье. Говорят, в этом году по всем деревням будут народные танцы с песнями…

После отъезда Цзинь Бо работа в школе стала напряженной. На носу были итоговые экзамены, учителя проводили консультации. Некоторым сильно отстающим полагалось консультирование по «особому разряду».

В классе Шаопина учился сын Цзинь Гуанляна, он хорошо знал математику, но китайский – отвратительно. Цзинь Саньчуй был не в состоянии написать даже самое простое сочинение. Шаопин очень беспокоился об его учебе.

Вечером, закончив проверять тетрадки, он обнаружил, что сочинение Саньчуя сплошь состоит из дурацких ошибок. Тогда Шаопин решил пойти к нему домой и наставить его отпрыска на путь истинный.

Визит одного из семьи Сунь в дом Цзинь Гуанляна по деревенским меркам тянул на большую новость. С тех пор как Сунь Юйтин в самом начале «культурной революции» во главе цзаофаней разнес весь дом братьев Цзинь, десять лет ни один человек из семейства Сунь не переступал порог их дома – они даже не здоровались. Теперь же племянник Сунь Юйтина собирался в дом Гуанляна учить его сына уму-разуму. Для Двуречья это было все равно что первый визит Киссинджера в Китай[35].

Когда Шаопин рассказал Шуфан о своей идее, она была очень рада, что он пойдет к ее деверю. Учительница Яо, как человек культурный, считала, что ненормально оставлять тяжелый осадок от давно ушедшего прошлого. Только из-за нежелания задевать деверей у нее долгие годы не хватало смелости нарушить «семейные устои». Когда молодой Сунь продемонстрировал широкий взгляд на вещи, это приятно ее поразило.

Вечером, никого не предупредив, она привела Шаопина в дом, куда совсем недавно переехала семья Гуанляна. Когда семья Цзинь увидела, как племянник Юйтина переступает порог, то замерла от неожиданности.

Зато Саньчуй с большой теплотой и уважением подвинул Шаопину лавку:

– Садитесь, учитель.

– Саньчуй плохо пишет сочинения. Шаопин очень заботится о нем, он пришел разобраться с этой проблемой, – сказала Шуфан деверю и его жене.

Только тут Гуанлян с женой очнулись и засуетились. Хотя они испытывали противоречивые чувства к семейке Сунь, все же тепло встретили посланника доброй воли. Гуанлян заварил огромную чашку чая, а жена побежала на кухню жарить тыквенные семечки.

Шуфан и Саньчуй повели Шаопина в большую комнату. Шаопин начал объяснять мальчику, что такое описательный стиль. Гуанлян наблюдал, как Шаопин со всей серьезностью растолковывает урок его сыну, и с чувством глубокого почтения стал возиться с керосиновой лампой. Время от времени он удивленно открывал рот и оценивающе глядел на младшего сына семьи Юйхоу. Его глубоко потрясло великодушное поведение этого молодого человека, но в то же время он продолжал удивляться, отчего это сын Суня учудил такое. Сам ли он решил прийти к ним или кто из старших его надоумил? Может, они что-то замышляют?

Само собой разумеется, что когда весть об этом визите разлетелась по деревне, все были удивлены и долго судили да рядили, что же стряслось. Больше всего бесился Юйтин. Он несколько раз приходил к племяннику и нудел, что тот напрочь забыл о классовой платформе – ишь, побежал к Гуанляну, чтобы помочь внуку барчука повысить свой культурный уровень!

– Не лезь в мои дела, – отрезал Шаопин.

Юйтин был озадачен ответом. Он понял, что Шаопин больше не желторотый юнец, и смутно почувствовал, что его авторитет старшего, его влияние руководителя уже ничего не значили для следующего поколения. Он был все тем же, но мир изменился непостижимым образом…

За день до Нового года свершилось обещанное – в Двуречье приехала Сяося. В тот день она попросила Жуньшэна позвать в гости Шаопина. Тяни были рады приезду обожаемой племянницы. Они тут же бросились готовить для нее разные деревенские разносолы, а Сяося и Шаопин уединились в другой комнате и болтали обо всем на свете. Крепкий середнячок Жуньшэн боялся вставить хоть слово – он просто внимательно слушал их умный разговор, не понимая, о чем речь.

Шаопина любезно пригласили на обед. После еды они с Жуньшэном повели Сяося гулять в горы. Выросшая в городе, она ощущала волнение и щемящую новизну всего, что встречалось им по пути. С педантичным Жуньшэном, конечно, нечего было и мечтать о настоящем веселье. Вот если бы с ними был Цзинь Бо, тогда бы они набесились вволю!

На следующий день Шаопин сказал родным, что собирается пригласить Сяося на ужин. Младшенький впервые звал кого-то домой, и старики были счастливы. В то же время их томило беспокойство. Они радовались, что сын вырос, что у него появились друзья и что почетным гостем их дома оказался не кто иной, как дочь уважаемого Тянь Фуцзюня, но волновались, чем им, при всей ужасающей бедности, встретить дорогую гостью?

– Просто налепим пельменей. У меня есть пара лишних юаней, я могу поехать в Каменуху, взять полтора кило баранины, – сказал Шаопин родителям.

Когда Шаопин вернулся с мясом, вся семья начала усердно готовиться. Было воскресенье, Ланьсян помогала по хозяйству. Она убрала их единственную комнату до зеркального блеска. Шаоань с женой были очень заняты и не могли помочь, но безумно радовались за Шаопина.

Когда все было готово, Шаопин немедленно отправился к Тяням, и Сяося с радостью выпорхнула ему навстречу. Многие видели их вместе. Деревенские стояли у плетней, с удивлением наблюдая за младшим Сунем и Сяося, и тихо шептались, словно вдруг осознав, что в Двуречье появился новый большой человек…

Когда Шаопин забрал Сяося, в душе Футана проснулись тяжелые мысли. Что за бес сидел в этой семейке? Сперва его дочь сходила с ума по Шаоаню – теперь его племянница спелась с этим Шаопином.

Безумный мир, безумные юнцы…

Тяжелая жизнь вынудила Шаоаня попытаться организовать систему подряда в своей бригаде, но против этого резко выступил Фэн Шикуань, глава уездного ревкома. Возможно, это была первая попытка спонтанных реформ на всем желтоземье. Но увы – ее ждала печальная судьба.

В начале семьдесят восьмого, перед самым китайским Новым годом[36], Фэн Шикуань за выдающиеся успехи в кампании под лозунгом «Сельское хозяйство должно учиться у Дачжая» был назначен на должность заместителя главы ревкома всего округа.

В то же время Тянь Фуцзюнь был переведен обратно в округ. Мяо Кай, начальник окружного ревкома, сперва планировал поставить Тяня, которым он был страшно недоволен, замдиректора местной эпидемиологической станции. Но его зам по оргработе Ху Чжэнвэнь высказался против, отметив, что явно нецелесообразно использовать очень способного товарища подобным образом – это обязательно вызовет ответную реакцию. Его поддержали другие члены постоянного комитета. Мяо Кай больше не настаивал на том, чтобы отправить Фуцзюня на станцию, но и не выдал ему никакой конкретной работы, а поручил орготделу перевести его обратно в округ на неопределенное время, прежде чем рассмотреть вопрос о его назначении.

Так и вышло, что один из трех зампредседателей уездного ревкома Ли Дэнъюнь взлетел высоко и был теперь назначен главой всего уезда. Это назначение вызвало бурю негодования среди номенклатурных работников. Когда два главных начальника ушли из округа на другие должности, Бай Минчуань из Каменухи и Чжоу Вэньлун из Ивовой развилки пошли на повышение.

Фуцзюнь прекрасно понимал, в каком положении он оказался. Он страдал не от понижения в должности, а от невозможности что-либо делать. Он не выносил праздности. Тянь Фуцзюнь знал, что глубоко безразличен Мяо Каю, и сложно сказать, когда тот наконец решит дать ему конкретное дело.

Но разве станет он просто бездействовать?

Тогда Тянь Фуцзюнь вспомнил о своем старом товарище Ши Чжуне. В годы «культурной революции» тот был главой провинциального министерства сельского хозяйства и промышленности, а сейчас работал замглавы провинциального ревкома. Он знал Ши Чжуна много лет и хорошо понимал его.

Фуцзюнь быстро набросал письмо, в котором аккуратными намеками рассказал о сложившейся ситуации. Он попросил Ши Чжуна прикинуть, есть ли сейчас в провинции какие-нибудь дыры, которые требуется срочно заткнуть. Пока Фуцзюнь находился в свободном плавании, он вполне мог оказаться полезным. Ши Чжун тут же ответил, что встретился с ответственными товарищами и решил поручить ему отправиться в орготдел провинциального парткома для проведения инспекционной работы, уведомив об этом округ.

Тянь Фуцзюнь оставил планы о переезде и собирался в скором времени доложить о себе в орготдел местного парткома. После официального назначения он решил вплотную заняться наметившимися семейным делами.

Часть 2

Глава 1

Когда в деревне закончили сеять пшеницу и сложили в угол лемеха, пришли белые росы[37]. Настало время спрятать мотыги подальше.

Последний месяц лета – лучшее время года для крестьянина. Солнце не печет, холод не забирает, голода нет и в помине. В горах и тут, и там появляются спелые плоды. Понемногу начинается осенняя уборка урожая – рвут китайские финики, запасают коровий горох, снимают с плетей толстые тыквы…

Шаоань пребывал в прекрасном настроении, под стать сезону.

Ему с трудом верилось, что жизнь, о которой он так мечтал несколько лет назад, стала понемногу превращаться в реальность. Закончилось время коллективной пахоты. Для крестьян открылись новые перспективы.

Кто сказал, что система личной ответственности не работает? Поживем – увидим. Прошло, дай бог, месяца два, как они вышли из госхоза – а какие пшеничные поля заколосились в деревне, как пышно зазеленели по осени озимые злаки! Теперь землепашцы растили урожай с таким усердием, словно собственных детей. Самое приятное было то, что когда работа на поле заканчивалась, начиналась совершенная свобода. Деревенские могли заниматься всем, чем хотели, и не сидели больше привязанные к земле, как в производственной бригаде, изо дня в день изображая бурную деятельность и зарабатывая бессмысленные трудодни. А кто же не любит свободы! Кто из деревенских готов весь год горбатиться на поле, не получая за это и ломаного гроша? Поливая землю своими потом и кровью, люди надеются убрать с полей радость, счастье, веселье – не тоску, не горе, не вечную боль…

Шаоань замечал, что лицо отца потихоньку становилось румяным и веселым. Ему нечасто доводилось видеть отца таким раньше. Год назад, когда они расформировали бригаду, отец очень беспокоился о том, что Шаоань может сесть в калошу, но теперь он был само спокойствие – ведь даже наверху поддержали их инициативу.

В их маленьком коллективе отец фактически стал руководителем. Его брат Юйтин поначалу твердил, что не собирается «идти по пути капитализма», страшно артачился и не выходил в поле. Шаоань уже не знал, что с ним делать. Тогда отец пошел на Тяневу насыпь, кричал и ругался битый час – дядька стал кротким, как барашек. Для него расформирование стройотряда большой производственной бригады означало, что ему просто некуда будет податься, если он не присоединится к их ответственной подрядной единице. В конце концов он был крестьянским сыном, дома шаром покати. Что стали бы они есть, не будь у Суня работы?

Семья самого Шаоаня жила ни шатко ни валко. Мать сильно поседела, но серьезные болезни обходили ее стороной. Она хлопотала по хозяйству как обычно. Младший брат по-прежнему преподавал в деревенской школе. Ему исполнился двадцать один год – Шаопин стал совсем взрослым. Он был еще немногословнее, чем раньше, и после уроков сразу с головой уходил в работу – его было не видно и не слышно. Младшая сестра поступила в прошлом году в старшую школу. Все домашние гордились тем, что на экзаменах она заняла третье место среди всех остальных школьников уезда. Ланьсян жила теперь в уездном центре и приезжала домой только раз в две недели.

Шаоань был все так же счастлив. Они с женой любили друг друга с прежней страстью. У них наконец появился малыш. Часто говорят, что с появлением ребенка отношения между супругами становятся прохладнее – ибо часть их любви оказывается отданной новому маленькому существу. Но после рождения сына Шаопин с Сюлянь стали словно бы еще ближе, чем раньше, – ощутили с новой силой, как прекрасна жизнь и сколь она таинственна. Рядом теперь вертелось живое крохотное создание, сотворенное ими вместе, и благодаря ему Шаопин с Сюлянь осознали, что они окончательно стали единым целым. Когда они нянчились с малышом, то по временам бросали друг на друга ласковые взгляды, и сердца заливал горячий поток неиссякаемой нежности.

После рождения сына Сюлянь стала еще меньше беспокоиться о том, как она выглядит, и часто ходила в залатанной одежде. Шаоань часто вспоминал, что когда он был маленьким, такое же платье носила его мать – теплая, как земля, лишенная всякой искусственности и нарочитости. При одной мысли о ней сердце заливала нежность, а в носу начинало щипать. Шаоань очень надеялся, что сын запомнит Сюлянь именно такой…

После рождения ребенка Сюлянь стала еще крепче и выносливее. Она бралась за любую работу и дома, и в поле и никогда не жаловалась на усталость. Но вечерами, в постели, она шептала порой Шаоаню на ушко, что они не могут продолжать жить по заведенному – так, как живут другие. Шаоань понимал, на что она намекает. В деревне почти никто из молодых не жил с родителями после свадьбы. Но он все держался за свою старую идею и никак не хотел отделяться от большой семьи. Сюлянь знала, что ей не изменить мужа, но не могла удержаться от того, чтобы не намекнуть ему еще раз на свое видение ситуации. Но по большей части она шептала о том, что все еще мечтает подарить ему дочь. На самом деле, он тоже хотел этого. Но в стране была введена жесткая политика планирования рождаемости – они не осмеливались идти поперек ограничений. После рождения сына безо всякого принуждения Шаоань отвез жену в Каменуху поставить внутриматочную спираль…

После внедрения в хозяйстве подрядных единиц пшеница везде стала расти лучше и быстрее, чем раньше, осенние культуры тоже обрабатывали больше, чем в предыдущие годы. Но посадки на полях у Цзиневой излучины и у Тяневой насыпи выглядели совсем по-разному. На западном берегу реки трудились с невероятным воодушевлением. Хотя Шаоань по-прежнему занимал место номинального главы производственной бригады, на Тяневой насыпи появилось больше десятка начальников производства – каждый стал сам себе хозяин. По утрам больше не нужны были тычки и понукания бригадира – теперь многие выходили в поле раньше него.

Пшеница была посажена, земля больше не нуждалась в рыхлении, но урожая убирать еще не начинали. Впервые за долгие годы обитатели Тяневой насыпи могли вздохнуть свободно. У людей появилось время ездить на ярмарки, организовывать товарищества, заниматься промыслами. Особо ловкие завели подсобное хозяйство.

Но у Шаоаня не было на то душевных сил. Когда наступила передышка на поле, он вновь, как прежде, с головой ушел в свой огород. Шаоань насы́пал земляной валик на границе участка, у межи, чтобы навести порядок на своем куске земли и на будущий год посадить побольше овощей.

Утром, еще до рассвета, он собирался, как обычно, подняться на участок, но Сюлянь крепко обняла его, удерживая в постели.

– Поспи еще, – капризно протянула она. – Вечно срываешься затемно, оставляешь меня здесь одну. Что сейчас за нужда бежать куда-то? Спи…

Она обняла его за талию своими сильными руками. Шаоань смирился. Они впервые в жизни проспали до рассвета.

Встав с постели, Сюлянь, пребывавшая в отличном настроении, сказала мужу:

– Не ходи сегодня в поле, ступай на рынок в Каменуху. Целый год пашешь на земле без роздыху – отдохни хоть немного, развейся.

Шаоань заколебался. В конце концов он решил действительно сходить на рынок, ведь он и правда не был там сто лет. Прогулка до Каменухи была ничем не хуже поездки в город или, другими словами, все равно что прогулка в парке – для городских обитателей.

Сюлянь дала ему во что переодеться, согрела полкастрюли кипятка и велела вымыть голову, а потом сама расчесала Шаоаню волосы ломаным деревянным гребнем. Шаоань поглядел в зеркало и улыбнулся:

– Ну, прям жених!

– Вот будет у нас новый дом – еще раз поженимся, – откликнулась Сюлянь.

От этих слов на душе у Шаоаня стало тяжело. Когда у них появится новый дом? Пока семейство Сунь продолжало ютиться в своей прежней убогой пещерке. Потом Шаоань подумал, что если и дальше пойдет, как сейчас, то, глядишь, через пару лет они обзаведутся наконец новым домом.

Шаоань позавтракал с женой у родителей и стал собираться в Каменуху. Отец еще с ранья ушел в горы. С каждым днем его настрой на трудовые подвиги становился все сильнее.

Перед уходом мать сказала Шаоаню:

– Без денег на рынок не ходят. Возьми пару старых тыкв из тех, что только сняли, и продай – хоть будет, что потратить…

Шаоань подумал, что мысль правильная: взрослым и так хорошо, а вот сыну принести бы какой гостинец. Он вложил в куль несколько тыкв, взвалил их на плечи и пошел в Каменуху.

Рынок сильно отличался от привычного. Народу было не протолкнуться. Большинство пришли сменять какие-нибудь товары на деньги. Торговля выплеснулась с улиц на берег речки и на близлежащие склоны. Повсюду были люди, звенели крики торговцев, а по немощеной дороге гуляла поднятая деревенскими желтая пыль. Время от времени в толпе возникал парень в клетчатой рубашке и солнцезащитных очках. В руках у него попискивала черная коробочка, и все открывали рты от удивления.

Сунь Шаоань протиснулся в овощные ряды рядом со столовой на Южной улице и довольно быстро продал свои тыквы. Он свернул свой куль и зажал его под мышкой. План был купить немного копеечных леденцов для сына, носовой платок для Сюлянь и какое-нибудь мягкое угощение для бабушки. Шаоань заработал пятьдесят восемь фэней – этого должно было хватить. Если останутся лишние деньги, он купит отцу белоснежное полотенце – обматывать голову. А то его нынешнее уже похоже на подметку.

Когда Шаоань протискивался сквозь толпы на Южной улице, чтобы попасть на Северную, он внезапно почувствовал, как кто-то тянет его за одежду. Шаоань испугался: вдруг вор. Он слышал, что сейчас стало больше карманников. Он обернулся и увидел Лю Гэньминя, который сжимал в руке черный портфель из кожзама.

– Узнал тебя со спины, – улыбнулся он.

– Куда идешь? – спросил Шаоань.

– Только вернулся из деревни. Пойдем ко мне, в коммуну. Давно хотел передать тебе весточку, встретиться, поговорить. Есть к тебе одно дело.

Шаоань юркнул следом за Гэньминем. Всю дорогу он гадал, о чем тот хочет с ним поговорить. Раз Гэньминь не стал озвучивать это прилюдно, значит, на людях о таком говорить не стоит, – Шаоань не стал допытываться. Он совершил ошибку? Промах? Сколько бы Шаоань ни думал об этом, ему в голову не приходило ничего из ряда вон выходящего. А их производственная единица вообще была создана с одобрения вышестоящих товарищей, и потом, он же не один ее делал. Нет, не может быть, что дело в этом. Когда Шаоань исключил возможность снова подвергнуться критике, ему стало легче.

Гэньминь протянул папироску. Шаоань по-прежнему не курил папиросы, а вертел самокрутки, но от предложения бывшего одноклассника не стал отказываться.

Гэньминь стал замначальника коммуны в Каменухе. Он ходил теперь в чистенькой темно-синей форменной одежде, с зачесанными назад волосами и очень походил на большого начальника. Гэньминь был человек покладистый и сообразительный. В школе он всегда отвечал за классные мероприятия и воспринимал свои обязанности очень серьезно. Шаоань был благодарен своему однокласснику – когда тот стал активистом, а Шаоань – остался крестьянином, он продолжал относиться к нему как к товарищу, несмотря ни на что.

Гэньминь раскрыл перед Шаоанем дверь своего кабинета, затем нацедил другу хорошего чая, налил немного холодной воды в таз, умылся и отер лицо.

– Теперь со всеми этими нововведениями в деревне работы только прибавилось, – пожаловался Гэньминь. – Но наш председатель знай себе ноет, что делать нечего. Сидит целыми днями на корточках под горным склоном и режется в шашки. Некоторые посматривают на него и сидят себе в конторе, в деревню даже не ездят. Мы тут уже с ума сходим…

Шаоань не стал ничего отвечать, он просто потягивал чай и понимающе улыбался приятелю. Гэминь повесил полотенце и сказал:

– А теперь давай поговорим о деле. Тут такая история: в уездной школе планируют расширять и ремонтировать классы. Мой двоюродный брат у них завхозом, и за ремонт отвечает он же. Они там уже купили немного кирпичей в Угорье, на окраине города. Надо отвезти их в школу. Так брат спросил, нет ли у меня кого, кто вызвался бы подсобить. Я долго думал. Никто из моих родственников в деревне не хочет этим заниматься. Работа тяжелая. Вот я и вспомнил про тебя – может, интересно? Я, по правде, хотел, чтобы ты пришел еще несколько дней назад, но никто не попадался из ваших, из Каменухи – как тут передашь…

Шаоань оторопел.

– А сколько заплатят? – спросил он.

– Сколько перетягаешь, столько и заплатят. По фэню за кирпич. Если есть тачка, то можно и четыреста штук за ходку сделать. А раз десять в день сходишь – большие деньги заработаешь.

Шаоань вздохнул:

– Да ну, скажешь тоже – сколько человек может перетягать за день? Тут скотина нужна. Тачка, конечно, дело хорошее. Теперь у нас каждый двор сам по себе – тачки из стройотряда уходят за сущую ерунду. Меньше чем за сто юаней можно купить вполне приличную. Но вот доброе животное – совсем другая история. На одного мула нужно не меньше тысячи юаней… Боюсь, это не про меня. Поищи лучше кого-нибудь другого…

– Я про это уже подумал. Слушай, а если так: возьмешь денег в кредитном кооперативе коммуны, ну, может, еще немножко одолжишь по знакомым – купишь мула. Как кирпичи перевозишь, если все будет в порядке, даю гарантию – сможешь продать его за те же деньги. Ну здорово же? Ты, вроде, парень сообразительный, разве ты этого не видишь?

Шаоань нахмурился. Он смолил одну за другой. Доводы Гэньминя начинали казаться ему все разумнее.

– Разве в кредитном кооперативе дадут мне на руки тысячу юаней? – спросил он.

– Нет, конечно. В коммуне приняли постановление, что даже при исключительных обстоятельствах больше семи сотен за раз в одни руки не дают. Плюс требуется одобрение на уровне выше замглавы коммуны. Обычному человеку дадут одну – две сотни. Конечно, я буду продавливать «исключительные обстоятельства». Ну не в смысле блата, а в установленных пределах. Недостающие деньги надо будет доставать самому. Я бы дал, да у меня у самого нету…

Шаоань долго думал, а потом сказал:

– Дай мне обмозговать еще пару дней. Я должен посоветоваться со своими. Потом скажу, что надумал.

– Тоже верно, – протянул Гэньминь. – Только не думай слишком долго, у них там дело горит…

Когда Шаоань вышел со двора коммуны, торговлю на улицах уже сворачивали. Он купил только конфет для сына и зашагал обратно в Двуречье. Всю дорогу Шаоань продолжал думать о внезапном появлении в его жизни нового поворота, и сердце бешено колотилось. Только у самой деревни он обнаружил, что забыл свой куль у Гэньминя…

Глава 2

Когда Шаоань вернулся домой, еще не стемнело. Семья уже закончила ужинать – ему оставили немного в кастрюле. Еда даже не остыла. Отец, не успев дожевать, уже побежал на табачное поле. Сюлянь умывала сына. Родные ждали, пока Шаоань доест, чтобы отправиться на Тяневу насыпь.

Шаоань протянул сыну леденцы из кармана и виновато улыбнулся остальным:

– Дело было. Не успел никому ничего купить…

Старшие молчали и, казалось, даже не особо слушали, – им и в голову не приходила мысль, что нужно привозить с рынка подарки кому-то, кроме детей. Шаоань торопливо наложил себе каши и сказал жене:

– Ты бы шла, у нас с отцом есть что обсудить, я приду попозже.

Сюлянь поцеловала сына и вышла. Малыш остался ночевать у бабушки с дедушкой. Шаоань отер рот, вышел во двор и сказал отцу:

– Пап, надо поговорить…

Старик Юйхоу отряхнул свои испачканные руки, вышел из окружения табачных кустов и опустился на корточки во дворе лицом к сыну. Шаоань свернул самокрутку и ждал, пока отец набьет трубку. Они прикурили от одной спички.

Потом Шаоань пересказал отцу все, чем поделился с ним Гэньминь. Юйхоу слушал сына, а потом долго смотрел на него, безотчетно водя пальцем по земле. Он рисовал не цифры, а точки и линии, как на старых картах звездного неба. Никто не мог понять их тайну, кроме него самого. Обычные простые расчеты старик всегда делал в уме. В более сложных случаях он использовал пальцы и всегда рисовал свои «звездные карты».

Закончив чертить, Юйхоу вскинул голову и сказал:

– Дело муторное, но, выходит, можно много заработать.

Шаоань, который уже обсчитал все вдоль и поперек, согласился.

– Но скотину покупать не потянем, – Юйхоу посмотрел на сына. – Это минимум тысяча. Тут когда сотню в займы берешь, и то руки трясутся. Как одалживать у людей такие деньжищи? Да и у кого в кубышке лежит такая заначка? Нельзя же опять приставать к Цзюньхаю. Если бы не надбавки Шаопина, мы бы никогда не расплатились с прежними долгами… А государству все равно придется возвращать, еще и быстро, еще и с процентами…

– Если выгодно продать скотину, за пару месяцев работы выйдешь в ноль по долгам и еще заработаешь кучу денег, – Шаоань видел, что отец испугался долгов и позабыл от страха про только что рассчитанную выгоду.

Выслушав сына, Юйхоу понял: на сей раз все будет по-другому. Берешь деньги авансом – получаешь чистый доход. Еще не вполне избавившись от тревоги, старик Сунь процедил:

– Как ни верти, много денег. Страшно. Кто знает, выгорит ли. Да и где брать оставшиеся три сотни, коли на руки дают не больше семи?

Шаоань молчал.

К кому пойти?

Он тяжело вздохнул, отшвырнул окурок, обнял руками колени и зарылся в них носом. Закрыв глаза, слушал, как отец пыхтит трубкой. В звенящем беззвучии с реки донесся протяжный рев быка.

Опускалась ночь.

Через некоторое время Шаоань поднял голову и сказал:

– Тогда передам Гэньминю, чтобы поискал кого еще.

Отец беспомощно согласился:

– Пусть другие таскают. Без соли каши не сваришь…

Когда Шаоань вернулся домой, Сюлянь уже лежала в постели, но не спала. В комнате горела лампа. Шаоань разделся и спросил:

– Чего керосин жжешь зазря?

– Боюсь одна… – ответила жена.

Шаоань лег рядом и тяжело вздохнул, продолжая думать о потерянной возможности – это был шанс заработать самые большие деньги в жизни. Сюлянь настороженно уставилась на него своими огромными глазами.

– Ты чего?

Шаоань рассказал ей о кирпичах. Сюлянь тут же вынырнула из-под одеяла, сверкнув голой грудью, и радостно пропела:

– Если сможем заработать такую сумму денег, то не просто на землянку – на целый дом хватит!

Она было залезла на мужа, но Шаоань нежно опрокинул ее на одеяло:

– Смотри не застудись… Все пустое. Где взять столько денег?

Сюлянь опять взволнованно села и, положив обе руки на крепкую грудь мужа, прошептала:

– Об этом не беспокойся. Давай напишем моему отцу в Шаньси – пусть он поспрашивает по знакомым. Я знаю, что у моего зятя есть сбережения.

Шаоань подскочил на кровати:

– А что, можем попробовать!

– Давай напишем прямо сейчас, а завтра отправим, – бросила Сюлянь, спрыгивая с кана.

Она отыскала на приступке шаоаневу ломаную ручку времен его ученичества, вырвала несколько чистых листов из тетрадки Ланьсян, а потом вернулась на кан и подвинула керосиновую лампу.

Они легли на кровать, расправили на подушке бумагу и стали писать старику Хэ. Сюлянь знала, как тронуть отцовское сердце – она диктовала, Шаоань записывал. Они долго и мучительно составляли письмо к ее отцу.

Закончив, они долго не могли заснуть, ласкались, потом полночи болтали, тесно прижавшись друг к другу. Вспоминали свое знакомство, говорили о нынешней жизни, планировали будущее…

На следующий день за завтраком Шаоань сказал отцу, что написал письмо тестю с просьбой одолжить денег.

– Он же не банк, где ему столько взять? Если, паче чаяния, найдутся деньги, я не стану перечить – поступай, как знаешь.

– Если я сейчас заключу контракт, тебе будет трудно с урожаем. Кроме того, я не знаю, согласятся ли другие из нашей компании отпустить меня…

– А чего нет-то? Ты добавишь денег в общий котел, каждому в конце года еще прибавка выйдет. Вроде с зерном и прочим в этом году проблем быть не должно, но наличных денег всегда не хватает, сам знаешь. Все спят и видят, чтобы достать. А на уборке только пару дней напряженных, не так, как раньше. Я один справлюсь. Если удастся купить скотину, можешь спокойно заниматься своим делом. Это же не на весь год, за пару месяцев управишься, как думаешь?

– Сейчас я сдаю в общий котел пятьдесят юаней в месяц, а так дам на десять больше, – сказал Шаоань.

От слов отца он окончательно успокоился и теперь просто ждал ответа из Шаньси.

Но не перегнула ли Сюлянь палку, когда с такой уверенностью утверждала, что ее родные одолжат деньги? И были ли вообще такие деньги? А если и были, пошли бы его свояки на то, чтобы с ними расстаться? Не станет ли Чан Юлинь вставлять палки в колеса? Они еще ни разу не ездили в Шаньси после свадьбы – кто знает, как у них там сейчас обстоят дела.

Через несколько дней наконец пришел ответ.

Шаоань с Сюлянь просияли от радости. Писал Юлинь – рассказал, что, получив их просьбу, вся семья решила помочь с деньгами. Еще он выяснил, что скотина в Шаньси стоит дешевле и предложил Шаоаню приехать к ним, а уж он поможет подобрать хорошего мула.

Шаоань обсудил это с родными и сразу же побежал к Гэньминю. Тот помог ему взять семьсот юаней из средств кредитного кооператива и тут же позвонил с новостями брату-завхозу. Шаоань забрал деньги и забытый в прошлый раз куль и отправился сперва в Угорье. Там за семьдесят юаней он купил отличную тележку и к темноте вернулся с ней в Двуречье.

На следующий день он сел в автобус и покатил в Шаньси.

Там Юлинь дал ему четыреста юаней и повел Шаоаня в поселок. За девятьсот девяносто они купили трехлетнего мышастого мула.

Обратно Шаоань поехал верхом, перекинув через седло нитяную сумку. Мул был крепкий, молодой, сильный, шерсть у него лоснилась, как шелк, – люди не переставали нахваливать. У самой Хуанхэ его предлагали купить за тысячу сто юаней. Но Шаоань не продал бы его сейчас ни за какие деньги.

На следующий день Шаоань подъехал к большому мосту через реку.

Раньше он проезжал по нему на машине. Автобус ехал быстро, реку было толком не разглядеть. Теперь же Шаоань не мог дождаться, когда наконец настанет момент спрыгнуть со спины мула, привязать того к камню и в невыразимом волнении припасть к перилам на самой середине.

Голова закружилась, сердце застучало чаще…

Перед ним тянулось пространство, желтое, как пшеничная ость. Из дальнего ущелья, сбившись в кучу, с ревом вырывались, как стая зверей, растрепанные волны и устремлялись к его груди. Скалы по обе стороны реки были, как ножи. Их камни отливали черно-зеленым. За ними с двух сторон тянулись бескрайние желтые горы. Заходящее солнце уже стало алым, большим и круглым, оно красило воду и горы в яркий цвет спелого мандарина. Между бегущих от горизонта волн вдруг появилась мелькающая черная точка. Ветер донес рвущие душу крики. Точка постепенно выросла в лодку с глубокой осадкой. Она летела, как стрела, посередине реки и вот-вот должна был добраться до пролета моста. Это было маленькое деревянное судно, груженное углем, готовое в любой момент перевернуться и нырнуть носом в бурлящую желтую воду. Обнаженные по пояс матросы на лодке кричали изо всех сил и отчаянно работали веслами. И вот они скрылись под мостом…

Шаоань тут же перебежал к другому краю и увидел, как лодка буквально за секунду уже ушла вниз по течению – там, на просторе воды, она словно замедлилась.

Тут Шаоань увидал другое судно, которое медленно ползло к мосту, словно жук. От него к утесу на берегу тянулась веревка, натянутая, как тугая тетива. Она покоилась на плечах обнаженных бурлаков. Они ползли почти на четвереньках по извилистой дорожке между скал. Их стон словно бы исходил из глубин земли… Под этот горький плач лодка, что шла вниз, уже спустилась на спокойный участок. Над рекой поплыла ничем не связанная в своем полете песня рулевого:

Знаешь, есть на Хуанхэ тысяча излучин,

Много лодочек бегут по тропам текучим,

Мачты весело несет тысячей скрипучей,

Уйма кормчих их ведет между волн могучих…

Голоса лодочников, что подпевали, раскатывались, как далекий гром. Лодка и пение постепенно уносились вдаль…

Шаоань стоял на краю моста, двумя руками сжимая перила, его пальцы были неподвижны, словно схваченные цементом. Он чувствовал, как в груди разгорается огонь, во рту пересохло. Сердце обнимало невыразимое воодушевление. Казалось, будто бурная река течет по его сосудам.

Он сошел с моста, развязал мула, одним движением вскочил в седло, как ветер, пронесся по мосту и поскакал на запад…

Глава 3

В конце сентября, в пасмурный осенний день, Шаоань приехал на собственной тележке в уездный город. Начиналась пора дождей. В деревнях все лежали по теплым канам, забывшись тяжелым сном и сочно похрапывая. Ели и снова проваливались в дрему – словно вся усталость, накопленная за год, выходила из тела за эти дни. Как сладко было чувствовать сквозь призрачный сон паточный запах пшенной каши с тыквой, пыхтевшей на огне, как славно слушать позвякивание горшков и тарелок под нежной женской рукой…

Но Шаоань не мог наслаждаться этим благословенным временем. Полный свежей силы, он готовился отправиться в уездный центр – не куда-нибудь, а на битву с судьбой.

От брата Гэньминя он узнал, что тот никак не мог дождаться ответа и уже успел отдать работу другим людям, но, прослышав про Шаоаня, завхоз невероятными усилиями умудрился все переиграть.

Шаоань ахнул.

– Где собираешься остановиться? – спросил завхоз.

– Да где придется. Самому-то просто устроиться, со скотиной вот сложнее, – ответил Шаоань.

Брат Гэньминя задумался и сказал:

– Я знаю секретаря бригады в Угорье, мы у них кирпичи брали. Передашь ему от меня записочку: пускай определит тебя на постой в деревне. Но придется им что-то заплатить. У нас в школе нет места. И потом, если останешься в городе, придется с утра еще впустую трястись всю дорогу за кирпичами… Теперь про еду…

– Если будет где переночевать, я сам себе могу сготовить поесть, – сказал Шаоань.

– Вот и славно, езжай теперь в деревню договориться.

Шаоань взял записку и отправился в Угорье к тамошнему секретарю.

– У нас нет свободных помещений, – замялся секретарь.

– Да мне любой угол, лишь бы не продувало и дождь не мочил, – умоляюще взглянул на него Шаоань.

Тогда секретарь задумался и протянул:

– Есть одна пустая пещерка на окраине, без двери и окон, просто голые стены. Там жила одна семья больше десяти лет назад, потом они ее бросили. Сходи, погляди, ежели не брезгуешь…

Секретарь показал, в какой стороне находилось то место. Шаоаню не нужно было повторять дважды. Он взял своего мула и тележку и пошел на холм за деревней. Пешком там было полкилометра по нераспаханной дикой земле.

Когда Шаоань нашел место своего ночлега, его невольно взяла оторопь. Это действительно была совершенно голая пещера. Земля у входа сильно осыпалась, перегородив его почти наполовину. Все заросло бурьяном выше человеческого роста. На всем лежала печать запустения.

– Собачья конура, – проворчал Шаоань себе под нос.

Однако довольно скоро он принял решение остаться в этой конуре. В деревне других вариантов не предвиделось, а городские гостиницы были ему не по карману. Приятно иметь даже такое укрытие от ветра и дождя, к тому же бесплатное. Да и на что может рассчитывать отходник? А вообще жить в таком месте даже неплохо: со всех сторон пустошь, травы накосить – раз плюнуть…

Туманная морось не переставала. В горах разливалась звенящая тишина. Шаоань постоял немного под дождем в своей рваной соломенной шляпе, а потом нырнул в пещеру сквозь мокрые высокие травы.

Внутри было неожиданно неплохо и совершенно сухо. Пещера дышала теплом. Шаоань не мог удержаться от радости. Он вынырнул наружу, распряг мула и ввел его в пещеру. Этого мула Шаоань берег сейчас как зеницу ока и не решался оставлять под дождем. Если с мулом вдруг что-то случится, ему останется только повеситься.

Потом он протоптал сквозь бурьян тропу от самого устья пещеры. Куча земли, что высилась перед входом, ничуть не мешала ни ему, ни животному. Шаоань оставил ее в покое.

Вкатив тележку в пещеру, он расстелил на земле мешок от удобрений и высыпал на него кучку черной сои для скотины. Потом стал готовить постель для себя, у самого входа, чтобы сторожить на всякий случай ночью свое сокровище. В куче обвалившейся земли он соорудил очаг. Шаоань был готов кормить себя сам – он прихватил из дома немного зерна и небольшую печурку. Как поменьше выходит тратить – так и ладно. Одному продержаться вообще не сложно: сыт – и порядок.

Справившись с очагом, Шаоань взял ведро и принес воды из какой-то речушки вниз по склону. Он собирался приготовить еды. Жаль, не было дров. После нескольких дней непрерывных дождей вероятность найти хоть немного сухого дерева была ничтожно малой. Шаоань подумал, что вниз по течению что-нибудь из сухостоя могло нападать во время летних паводков – он опять выбежал под дождь и действительно вернулся с полным мешком.

Когда все было готово, Шаоань положил в кастрюлю немного колотой сои и проса и зажег огонь. Над заросшими бурьяном горами заклубился дым человеческого жилища и поплыл, разрезая струйки мороси. В печурке потрескивали дрова, вода скоро запела в маленькой железной кастрюле. В глубине пещеры мышастый мул сжевал свой нехитрый ужин, выпил полведра воды и громко фырчал теперь от удовольствия – для него здесь было ничем не хуже настоящего дома.

Когда еда была готова, Шаоань надел соломенную шляпу и вернулся по только недавно протоптанной тропе ко входу. Прикрывшись шляпой от дождя, он скатал самокрутку, затянулся и, осмотрев с удовлетворением свое новое жилище, расплылся в улыбке. Он подумал, что завтра утром уже можно начинать работу. Еще до всего Шаоань собирался вечером наведаться в школу навестить сестру, но теперь ему не хотелось оставлять свой дом без должной опеки. Он решил подождать до завтра, тем более что все равно предстоял путь в школу…

Пока Шаоань размышлял, он увидел, как к нему по склону слева ползет черный матерчатый зонт. Неужели, и правда, к нему?

Да, этот человек, который не был одет ни как крестьянин, ни как номенклатурный работник, определенно шел к нему.

– Ты здесь живешь? – спросил он.

– Да, меня поселил здесь секретарь бригады, – откликнулся Шаоань.

– Разве это пещера секретаря? – спросил мужчина с насмешливой улыбкой.

– Не его, но тут жила какая-то семья больше десяти лет назад – они ее бросили, им не надо…

– Кто сказал, что не надо? Вообще-то неплохо было бы сказать полслова владельцам, – произнес мужчина, мгновенно помрачнев.

Тут Шаоань понял, что перед ним хозяин пещеры.

– Ну, и что делать будем? Я уже заселился, ты же видишь. Может, с меня причитается – ты прямо так и скажи.

– Сам подумай.

Судя по его тону, Шаоань определенно должен был заплатить ему какие-то деньги. Он наверняка за этим и явился.

– Сколько будет за месяц? – спросил Шаоань.

– Конечно, если жить в хорошем месте, то за месяц набегает юаней двадцать – тридцать. Ну, тут у меня не хоромы, поменьше будет, – словно делая одолжение, пропел владелец.

– Ты назови сколько.

– Пять юаней.

– Пять так пять, – согласился Шаоань.

– Меня зовут Хоу Шэнгуй, торгую в кооперативном магазине, в городе, а живу здесь… – сказав это, он развернулся и пошел обратно.

Шаоань глядел ему вслед и не мог справиться с нахлынувшим раздражением: вот тебе и хваленая городская деликатность – если бы у кого в деревне была такая развалюха, он бы постеснялся просить за нее денег.

– Вот мудак, – ругнулся Шаоань.

Он постоял еще немного под дождем, а потом вернулся в пещерку и принялся за ужин. Без света чуть попозже и миски было бы не разглядеть…

Рано утром следующего дня Шаоань повез кирпичи из деревни в школу. От работы на сердце стало полегче. Закончив последнюю ходку, он привязал мула к дереву перед школой и пошел искать сестру. Ей уже исполнилось семнадцать, она была старшеклассницей.

Ланьсян и Цзинь Сю как раз покупали ужин для него в школьной столовой. После еды сестра решила прокатиться в его временное пристанище.

Она распереживалась, увидев, в каком убожестве он теперь обитает. Ланьсян помогла брату привести пещеру в порядок и предложила столоваться у них в школе. Он попытался убедить ее, что это будет неудобно и не поможет сэкономить денег.

– Давай тогда я каждый день буду готовить для тебя после занятий, будем ужинать вместе, – сказала Ланьсян.

– Боюсь, только мешать тебе буду. Учеба же.

– Ерунда, я буду готовить – тебе только лучше будет.

Шаоань согласился, и Ланьсян стала отвечать за ужин. Сидя на корточках у широкого входа в пещеру, брат и сестра с удовольствием уписывали свою гаоляновую кашу с черной соей и квашеной капустой.

Однажды вечером Шаоань вернулся в пещеру в особенно приподнятом настроении. Сестра хлопотала над едой, и из кастрюльки доносился еще более аппетитный запах, чем обычно. Да, точно, запах, несомненно, отличался от привычного – и вовсе не оттого, что он обманывался в своем благодушном состоянии.

– Что готовишь? – не удержавшись, спросил Шаоань.

– Да вот купила полкило свинины и килограмм капусты. А в столовой прихватила булочек, – ответила Ланьсян.

– Откуда деньги?

– Сэкономила три с половиной юаня от пособия за прошлый месяц…

– Зачем тратишь попусту?

– Забыл, что ли? Сегодня у тебя день рождения!

Шаоань присел на корточки и долго не произносил ни слова. Безмолвно смотрел он на свою любимую сестру и ее потертую одежду. Глаза щипало от влаги.

Лансянь наложила ему большую миску тушенной с мясом капусты и протянула две белые булочки. Шаоань боялся сглотнуть.

– Не трать пособие. А то, гляди, все спустила на еду. Лучше бы я купил нам что-нибудь на рынке…

Каждый день Шаоань вскакивал еще до рассвета, запрягал мула и спешил на завод грузить свои кирпичи. Когда он заканчивал первую ходку, город еще спал.

Он привязал к оглобле веревку и теперь, опоясавшись, тянул тележку вдоль по тихим, холодным улицам бок о бок с мышастым мулом. На ровной дороге он обычно не прикладывал особых усилий, мул вытягивал сам. А вот когда дорога шла вверх, Шаоань брал всю нагрузку на себя, чтобы облегчить работу своей бесценной скотины. От перекрестка до средней школы бежал большой крутой склон, и тут он часто вкладывал всю мощь крепкой спины в движение груженой телеги, едва не распластываясь по земле. И мул, и Шаоань обливались потом. Они дышали тяжело, как кузнечные мехи. В это время перед его внутренним взором невольно появлялись сгорбленные фигуры бурлаков на Хуанхэ, стлавшиеся по каменистой дороге, напрягая ноги и мощные руки…

Каждый день был похож на предыдущий. Шаоань и его мул возили кирпич до самого октября.

Перед сном на стене слева от входа он рисовал ногтем полосочку, а справа – писал, сколько заработал за день, сколько потратил и что получилось в итоге. Полосочек становилось все больше, и сумма справа тоже росла. Шаоань чувствовал радость и долго не мог заснуть…

Глава 4

Время большими шагами шло вперед. Настал восьмидесятый год. С конца февраля до начала марта, еще до посевной, система производственной ответственности, заменившая бригады, охватила все Лессовое плато. Несмотря на неизбежные вздохи о том, что «страна разваливается», никто уже не мог остановить это веление времени.

Когда пришла новая система, в Двуречье начался беспорядочный дележ коллективной собственности. Заместитель главы коммуны Гэньминь приехал в деревню разбираться со всем на месте. После почти полумесяца суматошного наведения порядка замначальника Лю вернулся в коммуну, а в деревне заработало новое устройство. Жизнь изменилась кардинальным образом. Для семьи Юйхоу все стало не так, как прежде. Шаоань теперь был при деньгах – Сюлянь хотела тут же потратить их на новый дом, но Шаоань решил пустить заработок в дело и открыть маленькое кирпичное производство.

Когда жизнь семьи и деревни изменилась, Шаопин погрузился в душевные страдания. Все классы старше шестого расформировали, и три года его учительства закончились. Теперь его ждала неизбежная работа в поле.

Но страдал Шаопин не только от этого. Раньше ему и голову не приходила возможность избавиться от клейма своего социального происхождения. Крестьянин должен крестьянствовать – что тут скажешь? Разве такие же ребята, как он, не занимаются по всей стране простым физическим трудом?

Однако он не мог не страдать. Корнем этого страдания было его пробуждающееся ощущение собственной независимости. В краткие минуты одинокого отдыха на поле, он ложился лицом вверх на желтую землю, подложив под голову руки, глядел на высокое голубое небо и медленные белые облака. В горах было тихо – ни шороха. Можно было услышать, как пульсирует кровь в висках. В такие моменты его память устремлялась вновь и вновь к прежним временам. Он вспоминал Каменуху и уездный город… Несмотря на голод, на все скорби тех лет, они казались ему самым прекрасным временем его жизни. Время от времени Шаопин вспоминал одноклассников: Цзинь Бо, Янминя, Хунмэй, Сяося, Юйин… Каждый из них шел теперь своей дорогой.

Всякий раз, вспоминая о Сяося, он чувствовал тоску и горечь. С тех пор как она поступила в вуз, он больше не писал ей писем. Это было его осознанное решение. Зачем сохранять эту связь? Они пробирались по жизни тропами, которым не суждено было пересечься. Последнее письмо, которое Сяося послала ему, было из педагогического училища в округе. Шаопин не ответил – и никогда больше не получал от нее вестей. Их отношения закончились. Для него это был конец целого жизненного этапа…

Один он лежал под вечным небом на вечной земле, и из глубин его сердца поднималось прежнее сильное желание: он не мог спокойно жить в деревне всю жизнь – он чувствовал каждую секунду, как что-то вдали зовет его. Шаопин бредил дальними странствиями. Что ждет его там, за пределами? Он не мог представить. Одно можно было сказать наверняка – будет сложно. Ничем не вооруженный, беззащитный, он будет обречен на жизнь перекати-поля.

Порой он начинал колебаться. Быть может, следует подчиниться зову судьбы? Остаться дома? Пусть сердце не запоет от радости, зато не нужно будет заботиться о пропитании. Что бы ни случилось, рядом всегда останутся опека и внимание близких. Если он все потеряет на чужбине, если утратит опору, ему придется справляться с холодной и мрачной реальностью одному…

При всем том мысль о заработке где-то далеко, во внешнем мире, до сих пор не оставляла его. Чем хуже жилось Шаопину в деревне, тем сильнее становилось это желание. Его сердце яростно горело одной мыслью, порой вздрагивая, как у больного малярией. Он понял: если уезжать, то нужно делать это как можно быстрее, иначе он может потерять саму возможность и смелость уехать. Тогда мечта навсегда останется мечтой. Пока он молод и полон сил, отчего бы ему не осуществить свое желание? Даже если он вернется в деревню несолоно хлебавши, ему будет чем отвести душу. А вот если через несколько лет он обзаведется семьей, то навсегда окажется связан по рукам и ногам, прикован к желтым горам.

После продолжительной внутренней борьбы Шаопин решил покинуть деревню и отправиться в большой мир. Кому-то могло показаться, что парень действует слишком неблагоразумно и даже вздорно: сейчас, когда жизнь в деревне стала такой многообещающей, когда семья едва встала на ноги, когда, казалось, перед всеми открывались блестящие перспективы, зачем бежать на чужую сторону и искать там средства к существованию? Какую пользу принесет ему это неродное пространство? Ответ на этот вопрос знало одно небо.

Шаопин выбрал пунктом назначения столицу округа. Уездный город больше не был для него «большим миром», но он не решался пока отправиться куда-то далеко. Округ подходил как нельзя лучше. Для него это была уже целая вселенная. А с другой стороны, домой можно было вернуться при желании в тот же день – стоило только сесть на автобус.

Что делать там? Как жить?

Особого выбора не было. Как большинство крестьян, уехавших в город, он мог наняться разнорабочим – помаленьку ковыряться на стройках под началом прораба: таскать камни, мешки с цементом, бурить скважины для взрывных работ…

Как бы там ни было, нужно было уезжать.

Когда Шаопин задумался об этом, он решил сперва поговорить с отцом. После обеда отец и сын отправились в поле сажать кукурузу. Приближалось начало лета[38], настало время посадки кукурузы и уссурийской сои. Все дворы были заняты этим трудом. В отличие от предыдущих лет, в горах не было видно работников – на самом деле вкалывали еще больше, чем раньше, но теперь, когда каждый трудился на своем участке, встретить кого-то в поле было сложно.

Бóльшую часть своей кукурузы и сои семья Сунь уже посадила – оставалось только несколько кусочков свободной земли, можно было справиться без скотины. Отец проходил полосу впереди с мотыгой, а Шаопин с посудиной, разбрасывая за ним семена. Оба были босы. Они сновали взад-вперед, туда-сюда, говорить времени не было. Отец мотыжил землю, как мать прошивала подошвы их обуви – ровно, аккуратно, с большим искусством. Ряды ложились как узор, тщательно выверенный художником-декоратором. Шаопин смирял себя и старался терпеливо класть семена ровными мазками в свежие ямки – мягко, но веско припечатывая их сверху босой пяткой.

Наконец настало время отдыха. Отец присел на корточки и закурил, а Шаопин приблизился к нему. По примеру брата он свернул самокрутку. Прикурил от зажигалки отца, сделал несколько затяжек и собрался с духом. Наконец Шаопин выдавил из себя, что собирается уехать в округ.

Старик был ошеломлен. Он запыхтел трубкой и крепко задумался, а потом сказал:

– Мал ты еще так далеко шастать. Жизни не знаешь. Раве нам с матерью спокойно будет? С чего ты вдруг взбеленился?

Шаопин понял, что ему трудно объяснить ход своих мыслей отцу.

– Мне невесело торчать дома, я хочу на простор…

Отец низко наклонил голову, руками сжал ступни и выдохнул:

– Это понятно. Я когда после школы вернулся на поле, – и мне было невесело. А ничего не сделаешь, так уж все устроено. Когда вижу, как ты возишься целый день в пыли, думаешь, мне не грустно?.. Но сейчас вроде стало посвободнее, хотя работы поболе – больше не надо мучиться от голода. Ты только начал ходить в поле, я знаю, оно сперва непривычно. Через годик – другой привыкнешь. Там, за горами, не наш мир. Если уедешь – все равно будешь страдать. А если, не дай бог, что случится, кто тебе поможет?..

– Пап, не беспокойся об этом. Мне двадцать лет. Я в состоянии управиться сам. Отпусти меня на время. Разве ты сам не гонял быков в Шаньси, когда был молод? Если я сейчас не уеду – всю жизнь буду жалеть. Из мужиков в семье есть ты и брат, вы справитесь без меня. Я же не просто шататься еду, у меня руки и голова на месте, может, я даже денег заработать смогу. Не бойся за меня, пап…

Шаопин почти плакал. Отец понял, что сын готовился к этому шагу очень долго. Было ясно, что будет трудно убедить его отказаться от такого рода приключений. Поколебавшись, старик Сунь сказал:

– Ты должен обсудить это с братом. Я уже старый, дальше жить вам. Но я очень боюсь, что случится что-нибудь страшное…

Шаопин серьезно, растроганно кивнул.

Сажать закончили после полудня, потом сразу вернулись домой – совсем не так, как в прежние времена, когда из бригады никого не отпускали до темноты. До ужина оставалось еще много времени. Они собрались и пошли на окраину деревни, где стояла мастерская Шаоаня, чтобы подсобить ему.

Шаоань с женой бегали, как заводные. Был ключевой момент обжига. Шаоань подбавлял угля и выгребал золу из третьей печи, не переставая бегать к первой, куда нужно было загружать необожженный кирпич. Стояли нежаркие дни, но Шаоань носился в одной безрукавке, лицо его было черным, как у судьи Бао[39]. Полотенце вокруг головы Сюлянь было как у трубочиста. Она мешала глину железной лопатой.

Когда появились Шаопин с отцом, работа заспорилась. Старый Юйхоу стал поддерживать огонь вместо Шаоаня, и тот занялся заготовками. Шаопин мешал кирпичную массу, а Сюлянь подбавляла глины. У них получился гармоничный, слаженно работающий коллектив. И вот – из двух печей вышло больше десяти тысяч высокопрочных синих кирпичей, теперь возвышавшихся ровными рядами на краю земляной площадки, как две длинные синие стены. Кто из деревенских не завидовал их подъему? С ума сойти, как только парню старика Юйхоу пришло в голову сделать свой «заводик»?

Когда стемнело, Шаоань отослал родных ужинать. Ему еду приносила из дома Сюлянь – он приглядывал за печами и не мог уйти. Отец и невестка ушли, а Шаопин все копался и не спешил возвращаться домой. Сперва он помогал брату докладывать уголь, а потом пустился рассказывать ему, запинаясь, обо всем, что было у него на душе. Шаоань был так удивлен, что сначала даже не знал, как реагировать.

– Ты что, взбесился? – сердито сказал он. – И так крутимся дай-то бог, рук не хватает, как можно слоняться непонятно где?

Слоняться! Это слово больно ударило Шаопина в самое сердце.

– Я не собираюсь слоняться – я еду для дела.

– Какого дела? Разнорабочим горбатиться? Ты же не ремесленник. Заработаешь за день один – два юаня максимум, даже брюхо набить не хватит, так стоит ли мучиться? А дома нас четверо работников: я, ты, отец и моя Сюлянь – можно растить хлеб, можно делать кирпич, ну, чем не хорошо?

– Мне уже двадцать лет, я могу делать что-то свое.

Шаоань никак не мог взять в толк, что имел в виду брат: разве сейчас он не делает что-то свое? Он вдруг резко почувствовал, что брат стал взрослым, и больше Шаоань не мог вести себя как непререкаемый авторитет – так было раньше, а теперь Шаопин вырос… Шаоань должен был бы радоваться, но в сердце отчего-то была грусть. Он давно понял, что брат совсем не такой, как он. Теперь же он осознал: пусть он не хочет, чтобы брат уезжал – отговорить того будет трудно.

Братья какое-то время молчали, сидя на корточках на краю земляной площадки. Один из них сжимал во рту самокрутку и истово курил. Небо уже было темным, в далекой деревне горели размытые огни. У Цзиневой излучины чья-то жена громко звала ребенка идти домой спать. Речка голосила, выводя неустанный распев…

Шаоань больше не спорил с братом. Он грустно сказал:

– Делай, как знаешь. Ты теперь взрослый, а я… – Слова не шли на ум.

Шаопину тоже стало горестно.

– Когда я уеду, вам с отцом станет тяжелее… – протянул он.

Шаоань тихо вздохнул:

– Если ты взаправду хочешь уехать, не беспокойся о нас. Ты там будешь один, безо всякой поддержки – вот о чем надо беспокоиться. О домашних не переживай. Есть я…

Шаопин был безмерно благодарен брату.

Через пару дней он решил поехать в округ. Мать выстирала его ветхую постель, Шаоань достал пятьдесят юаней и, не слушая возражений, сунул ему в руку. Шаопин согласился взять только пятнадцать. Он знал, что его семье сейчас нужны деньги и не хотел брать так много. И потом, он собирался полагаться на себя самого.

В ночь перед отъездом он собрал вещи и завернул их в черное войлочное одеяло из бараньей шерсти. Оно осталось от Ланьхуа, после того как она вышла замуж. И тут, и там пестрели заплаты. Из трех кусков пеньковой веревки он связал одну длинную и обмотал ей свой нехитрый багаж.

Шаопин лежал на кане в полусне, не раздеваясь. Назавтра он должен был уйти в далекий мир, где его ждало неясное будущее. Он чувствовал только трепет, от которого колотилось сердце. По горячим ладоням бежал пот…

Забывшись сном, он угадал, как кто-то легонько гладит его по волосам. Он знал, что это была рука отца. Тот стоял у кана, держа в руке выцветшую желтую сумку, с которой Шаопин ходил в школу.

– Я попросил Хайминя починить сломанную молнию. Он сказал, что если вдруг засбоит, нужно просто потереть мылом…

Сглотнув ком в горле, Шаопин кивнул.

Глава 5

Столица округа – город Желтореченск – был очень древним. Согласно «Запискам об округе Желтого Ключа», изданным в седьмой год правления под девизом «счастливое ликование»[40], история его восходила ко времени Чжоу[41] – здесь жили варвары-байди[42]. После Чжоу разные династии держали на этом месте областные управы, окружные приказы и другие ведомства. Здесь всегда был стратегически важный пункт, где военные переселенцы защищали границы китайских земель и через который проходили потоки товаров и ценностей. Теперь Желтореченск был окружным центром, под его управлением находилось пятнадцать уездов, почти тридцать квадратных километров по площади.

Город стоял на большом речном тракте. Со всех сторон его окружали холмы. Речка Желтый Ключ пересекала Желтореченск с севера на юг и на расстоянии пары сотен ли от города впадала в Хуанхэ. Через реку было наведено два моста, соединявших восточный и западный берега. Мост в самом центре был построен в пятидесятые, его называли старым мостом. Он был довольно узкий – на нем едва могли разъехаться две машины. Выше по течению стоял новый мост, построенный всего два года назад. Он был широкий, но здесь, на окраине, пешеходов и машин было совсем не так много, как на старом мосту.

На юге города текла еще одна небольшая река – она бежала на север, где встречалась с Желтым Ключом возле старого моста. Маленькая речка называлась просто Южной. У слияния рек был холм, густо заросший деревьями и травой. На середине склона, где была небольшая ровная площадка, возвышалась древняя девятиярусная башня. За нее сразу цеплялся глаз. Потому холм и назвали Башенным. С вершины здания весь город был виден, как на ладони.

Центром его был старый мост, разделявший Желтореченск на районы. К востоку лежала Восточная застава, там был автовокзал – главная гавань, куда прибывали посланцы внешнего мира. Здесь было особенно много рыночных прилавков и разных служб быта, рассчитанных в основном на приезжих. Тут же, у моста, обычно и продавалась прибывшая в город рабочая сила. Как на базаре, толпились ремесленники и разнорабочие со всего севера, поджидая занятых вербовкой подрядчиков. Но главная струя городской жизни текла на западном берегу реки. Улицы тянулись с востока на запад, до самых Воробьиных гор, и упирались в большой тракт, проложенный с севера на юг. Он и был главной артерией города.

Когда Шаопин с ветхой укладкой в руках вышел из многолюдного автовокзала на улицу, он остановился, как в трансе, на вокзальной площади. Он оторопело смотрел на зрелище, от которого рябило в глазах. Хотя он бывал здесь прежде, все было ему чуждо и странно.

Шаопин был ошеломлен огромным городом и даже на время забыл о собственном существовании. «То ли это место, где я хочу начать жить? – спросил он себя. – Ты, с пятнадцатью юанями в кармане, с ветхой укладкой на спине, пришел сюда, ничем не вооруженный, беззащитный – выживешь ли ты?»

Он не знал этого. Единственное, что он осознал, – это то, что прибыл на новый континент. Что делать здесь теперь, Шаопин не мог представить. Он постоял еще какое-то время, а потом с трудом шагнул и пошел вперед.

Когда Шаопин подошел к мосту, то увидел тротуары по обеим сторонам улицы, заполненные людьми в несуразной или изношенной одежде, увешанными, как и он, убогим багажом. У кого-то из вещей торчали молотки, рубанки, стамески, зубила, ручные буры, квадратные линейки, плотничьи угольники, корытца с тушью, отбойные шнуры и сумки для инструментов из старых баскетбольных мячей. Кто-то в растерянности бродил туда-сюда, кто-то сидел в оцепенении, кто-то просто спал на тротуаре, подложив под голову вещи и смирившись со своей судьбой.

Шаопин сразу почувствовал, что это его мир. Он будет похож на этих людей – он так же будет ждать, пока кто-нибудь купит его силу. Юноша присоединился к этому пестрому лагерю и быстро отыскал пустое место – положить багаж. Никто вокруг не заметил, как он влился в их ряды. Его лицо не было таким обветренным и грубым, как у других, но ничем другим он не выделялся. Однако вскоре Шаопин обнаружил, что всю их честнýю компанию не замечают другие люди, идущие по улице. Длинная река машин, велосипедов и пешеходов текла совсем рядом, но будто в другом измерении. Никто из горожан не обращал внимания на скитающихся по улицам чужаков. Шаопин очень волновался сперва, что встретит Сяося или Цзинь Бо, но теперь понял, что то было пустое. Знакомцы не выходили здесь из-за каждого угла, как в Каменухе. И здесь никому до него нет дела.

Он неумело свернул самокрутку и стал курить, опершись на укладку. Был полдень. Речка сияла ярким золотом на фоне заходящего солнца. Дома на западе от реки уже утонули в тени Воробьиных гор. После тишины горной деревушки странный шум города звучал, как грохот водопада. Хотя повсюду сновали люди, Шаопин чувствовал себя, как в пустыне. Он невольно закрыл глаза от одиночества и страха. Реальность исчезла. Он душой видел свое Двуречье, дымок из кухонной трубы, закат над ярко-алой рекой и напившихся воды быков, которые, подняв мордки, спокойно смотрели неотрывным взглядом на далекие склоны…

Он застонал. Суровая реальность предстала перед его скитальческим взором. У него не было ни опыта, чтобы проложить себе дорогу в жизни, ни навыков, чтобы заработать на хлеб. Он приехал в город с одним безрассудством.

Шаопин прислонился к своей ветхой укладке у кирпичной стены и долго-долго не открывал глаз. На душе было сумбурно, мучительно. Он почувствовал, что не властен над своей судьбой, особенно сейчас, особенно здесь.

Вернуться домой? Это легко. Если купить с утра билет на автобус, через полдня уже будешь дома – в другом душевном аду. Но как он может вернуться! «Нет», – выдохнул он и открыл глаза. Шаопин заметил, как несколько человек вокруг смотрят на него с удивлением – небось, считают его ненормальным.

Он попытался приободриться: подумал, что и не рассчитывал на особое довольство. Нужно было просто выжить. Вся прошлая жизнь уже стала историей, а новая начиналась от этого моста. Он подумал о том, сколько молодых людей, таких же, как он, каждый день сталкивались в годы войны со смертью, теперь, в мирное время, ему ничто не угрожает – только тяжелый труд. Разве это не счастье спокойно стоять здесь у моста и готовиться к труду и жизни? Ведь счастье это не только сытная еда и теплая одежда – это смелость, с которой человек встречает трудности….

Эта мысль успокоила Шаопина, и он начал прикидывать, что ему теперь делать.

Он не ожидал, что здесь окажется столько желающих найти работу. Он видел, что всякий раз, когда подрядчик в засаленной рубахе цвета хаки проходил по мосту, дымя цигаркой, его быстро брала в кольцо стайка отходников. Подрядчик глядел на окружавших его людей, словно выбирал скот, да еще и принимался их ощупывать – проверял, нет ли проблем со здоровьем. Выбрав нескольких, он уводил их с собой. Эти угоняемые прочь радовались, словно дети. Оставшиеся разочарованно возвращались к своим укладкам, ожидая следующего «спасителя».

Когда очередной мужик с цигаркой подошел к мосту, Шаопин, не колеблясь, последовал за толпой и оказался на ее переднем крае, с волнением ожидая выбора. Мужик быстро огляделся и сказал:

– Нужны три мастера.

– Разнорабочие нужны? – спросил кто-то.

– Нет.

Мастеровые с чувством превосходства, оттеснив растерянных разнорабочих, стали спрашивать:

– Сколько каждому?

– По старой ставке. Четыре юаня на брата.

Мастеровые стали напирать, но подрядчик выбрал трех лучших и увел их. Шаопин в отчаянии отступил назад к кирпичной стене.

Последние лучи солнца исчезли за Воробьиными горами, небо начало темнеть. Зажглись фонари на улицах и на мосту. Наступала ночь. Толпа стала редеть. Шаопин все еще стоял, сгорая от нетерпения, у кирпичной стены. По всему выходило, что работу найти не так уж просто, – по крайней мере, сегодня не было никакой надежды.

Куда пойти ночевать? Можно было бы пойти к Цзинь Бо, но Шаопин не хотел идти к нему – в таком-то виде. Конечно, он мог пойти в гостиницу: у него все-таки было с собой пятнадцать юаней. Найти ее было легко: на грязно-белых улицах Восточной заставы и тут и там красовались стрелочки, указывавшие на разные места, где сдавались комнаты. Они вели на восток, вглубь лабиринта строений под Платановым холмом.

Но Шаопин просто не мог расстаться с деньгами. Он вновь переминался с ноги на ногу на улицах Восточной заставы. Город ночью выглядел еще великолепнее, чем днем, яркие огни очерчивали переливающийся всеми цветами радуги пейзаж, слепивший глаза. Молодые мужчины и женщины, держась за руки и счастливо улыбаясь, спешили в кинотеатр. Из окна горящего огнями общежития лилась музыка – играл магнитофон.

Шаопин тащил свою укладку и желтую сумку, избегая слепящего света фонарей, вдоль темной стены обратно к началу моста. Мост уже успел стать его случайным домом. Отходники схлынули, тротуары были оккупированы мелкими торговцами.

Он подошел к середине моста, прислонился к бетонному парапету и стал смотреть на огни, плывущие по реке. В голове было сумбурно. Теперь Шаопин целиком сосредоточился на размышлениях о том, где же провести ночь. Внезапно он вспомнил, как отец рассказывал, что в городе живет двоюродный дядька Шаопина. Он работал в производственной бригаде на севере Желтореченска, в Голой Канавке. Отец велел обращаться к нему в случае чего. В общем-то это был довольно дальний родственник, но все лучше, чем идти к совершенному незнакомцу. Может, податься к нему?

Но Шаопин подумал, что не знает дороги и нужно будет спрашивать у прохожих – уж лучше дождаться утра. Он был в тупике. Был май, но до настоящего тепла было еще далеко, особенно ночью. Будь хоть чуточку теплее, он бы просто переночевал в горах. На улице спать было решительно невозможно – не дай бог заберут в отделение, потом вообще никому ничего не докажешь. К друзьям идти не хотелось. Тут Шаопин вспомнил про поэта Цзя Бина, с которым они познакомились, когда приезжали в Желтореченск школьниками, и окольными путями отправился на поиски его дома.

Ранним утром следующего дня Шаопин, решивший не злоупотреблять гостеприимством поэта, быстро шагал по тихим улицам, подставляя лицо холодному утреннему ветру. Все виделось ему как сквозь дымку. Он решил отправиться на поиски своего дальнего родственника. Когда Шаопин добрался до Северной заставы, уже рассвело.

Он спросил у старика, подметавшего улицу, дорогу до Голой Канавки, свернул у гостиницы и нашел небольшой ров. Овраг был довольно узким, с обеих сторон, как соты, гудели домики и пещеры. Судя по разнице между ними, здесь жили вперемешку крестьяне, рабочие и номенклатура.

Шаопин шагал по грунтовой дороге на дне рва и тоскливо думал, что отыскать крестьянский дом в таком муравейнике будет очень сложно. Навстречу порой выезжали люди на велосипедах, выходили пешеходы, но Шаопин не заговаривал с ними. Они явно не выглядели, как люди, работающие на земле, – вряд ли они могли знать, где живет хлебороб Ма Шунь.

Вскоре Шаопин увидел у колодца старика, вытягивавшего воду. Он был одет вполне прилично, но все равно походил на землепашца, – люди в городе одевались, конечно, куда лучше, чем в горах.

Он подошел к старику. Первая же попытка увенчалась успехом – мужчина указал на солнечную сторону холма:

– Вон там, мы с Ма Шунем в одной бригаде раньше работали.

Сердце Шаопина взволнованно забилось, и он полез вверх по земляному склону.

Ма Шунь с женой только встали, не успев даже вылить ночной горшок. Двое их детей все еще спали на кане. Шаопин сбивчиво объяснил им, кто он такой, и дядька с женой, никогда прежде его не видавшие, скрепя сердце приняли своего «племянника».

Ма Шуню на вид было лет сорок. У него было большое, грубое лицо с живыми маленькими глазками. Он оценивающе посмотрел на Шаопина и спросил:

– Ты что, прям так, с пустыми руками из деревни приехал?

– У меня вещи лежат в другом месте, и я подумал…

Но Шаопин не успел закончить. Дядькина жена зло закричала через весь дом:

– За водой кто пойдет?

Шаопин услышал ее голос и понял, что она говорит это специально, для него.

– Давай я натаскаю, – тут же предложил он. Глаза его уже искали ведра.

Те стояли в задней части комнаты. Не сказав ни слова своим неприветливым родственникам, он подхватил гремящую жесть и вышел на улицу. Пока Ма Шунь с женой соображали, что делать, Шаопин уже прошагал во двор. Дядька вылетел наружу и прокричал:

– Колодец-то, небось, не найдешь…

– Найду, – сказал Шаопин, не оглядываясь.

Он сделал четыре ходки с ведрами и натаскал воды. Бочка была полна до краев.

После этого супругам Ма было неловко снова нападать на него. Лица у них стали попроще.

– Ты крепкий парень, – сказал Ма Шунь. – Я тут вспомнил: наш секретарь бригады укрепляет себе помещение, давай зайдем с тобой спросим, не нужны ли им лишние руки. Ты чего умеешь-то?

– Ничего, только разнорабочим, – честно признался Шаопин.

– Сейчас припоминаю: кто-то приезжал года два назад из Двуречья – рассказывал, что ты у них вроде как учителем… Разнорабочим – это значит камни таскать, сдюжишь?

– Ты только не говори, что я учитель…

– Ладно, пошли.

Ма Шунь привел Шаопина к дому секретаря. Тот сидел дома, на кане, за маленьким столиком, и пил пиво с каким-то мужиком, похожим на номенклатурного работника. На столике стояли блюдца с закуской. Пахло мясом.

Когда вошли Шаопин с Ма Шунем, секретарь не обратил на них никакого внимания – он продолжал, улыбаясь, беседовать со своим гостем:

– Эта-то земля вся вашими молитвами, товарищ Лю, иначе нам бы ее вовек не видать… Угощайтесь!

Секретарь поднял свою бутылку и звонко чокнулся с бутылкой товарища Лю. Они припали губами к горлышкам и выпили по доброй половине. Хлопнув бутылкой о столик, секретарь повернулся:

– А, Ма Шунь… Чего тебе надо?

– Привел вот тебе работничка – не знаю, надо ль?

– Не, у меня уже все есть, – ответил секретарь, опять поднося бутылку ко рту.

Пока он пил, одним глазом поглядывал на Шаопина.

– Кушайте, кушайте, – сказал он гостю. – Я выйду с ними на секундочку.

Во дворе он спросил Ма Шуня:

– Что по деньгам?

– По старой ставке – два юаня, как всегда.

Секретарь скривился и втянул в себя воздух.

– Полтора, – тут же сказал Шаопин.

Секретарь шумно выдохнул и радостно пропел:

– Можешь сегодня начинать.

Ма Шунь оторопел, силясь понять, зачем его племянник продает себя за такую низкую цену. Но Шаопин был согласен и на юань. Сперва он задал самый важный для себя вопрос:

– А есть где переночевать?

– Да, есть пещерка, довольно просторная, но без окна.

– Это неважно.

Когда обо всем уговорились, Шаоань почувствовал, как легко ложатся на дороге удаляющиеся шаги. Только тогда он начал замечать, что происходит по обеим сторонам улицы. Магазины еще работали, повсюду галдели шумные толпы. Витрины переливались всеми цветами радуги. Девушки первыми сбросили зимнюю толстую одежду и надели яркие свитера и водолазки. Сжимая в руках модные сумочки, они несли свои гордо поднятые груди сквозь толпу. На тротуарах качали соцветиями белые акации. Их аромат наполнял город.

Тело Шаопина словно бы избавилось от тяжелого, твердого панциря, а руки и ноги наполнились гибкой упругостью. Он чувствовал, как весенний ветерок овевает кожу с нежностью касающейся лица ладони. Сердце наполнялось радостью. Наконец-то у него была «работа»!

Шаопин дошагал до дома секретаря. Жена секретаря оказалась сообразительной и расторопной – казалось, что она заправляет по крайней мере половиной всех дел в доме. Она провела Шаопина внутрь и отправила его в комнату, где жили работники, а потом позвала родственника, который заведовал стройкой, и представила ему нового человека.

Комната была выстлана пшеничной соломой. На ней лежало восемнадцать расстеленных скаток – яблоку негде упасть. Шаопину пришлось ложиться у самой двери.

После обеда он принялся за работу. Конечно, самую тяжелую – таскал на себе камни из карьера на середину склона.

С камнем килограммов в пятьдесят, тащась по крутому откосу, невозможно было даже распрямиться под тяжкой ношей каторжанина. Шаопин чувствовал себя тягловой скотиной. Он никогда не работал так тяжело, но стиснул зубы, лишь бы не отстать от других. Шаопин знал, что для наемного работника-отходника первые три дня самые важные. Если начать проседать с самого начала, тебя уволят. У моста на востоке полным-полно желающих занять твое место.

Всякий раз, когда он поднимался на холм с камнем на спине, сознание едва не покидало его. Неподъемный камень почти придавливал Шаопина к земле. Пот бежал по лицу ручьями, но он не мог отереть его. Глаза щипало от соленых капель. Он шел, полуприкрыв веки. Ноги тряслись, грозились вот-вот подломиться. Ничего не существовало, кроме мысли, бившейся в одной точке: идти вперед, дотащить этот чертов камень до пещеры, вырытой в лессе. Каждый раз это было почти недостижимой и великой целью.

Через три дня Шаопин изуродовал себе всю спину. Он не мог видеть, что творится там сзади, но саднило так, как будто драли щеткой. Руки опухли, кожа истерлась и стала, словно прозрачная бумажка. Сквозь нее проглядывали тоненькие сосуды. Брать ладонями новые щербатые камни было больно, словно обнаженное лезвие.

Ночью все тело горело огнем. Во сне ему мечталось о прохладе, которая погасила бы охватившее его пламя.

Несмотря на невыносимую боль, Шаопин был благодарен судьбе, что его не выгнали на излете третьего дня. Он преодолел первый рубеж. Но после этого ничего не изменилось. Он продолжал, стиснув зубы, нести свое бремя изнурительного труда. Шаопин не задумывался, зачем он должен мириться со своими страданиями. Ради полутора юаней? И да и нет. Он думал, что наконец-то живет своей жизнью…

Ночью спина болела так, что он мог лежать только на животе. Пока другие спали, Шаопин задирал одежду, чтобы прохладный ветерок успокоил жар его изодранного тела.

Однажды он почувствовал, как кто-то мягко трогает его голову. Шаопин испуганно открыл глаза и увидел женщину, сидевшую на корточках рядом с ним. Он узнал жену секретаря и быстро опустил рубашку, прикрывая спину.

– Кем ты работал раньше? – шепотом спросила она.

– Я… трудился, как все, в поле, – промямлил Шаопин.

Жена секретаря покачала головой и сказала:

– Нет, давай честно.

Шаопин знал, что не сможет ничего скрыть от неожиданной ночной гостьи. Он отвернулся к стене и сказал:

– Я был учителем в деревне…

Жена секретаря молчала. Потом он услышал, как она вздохнула и ушла.

Шаопин больше не мог уснуть. Он смотрел сквозь открытую дверь на яркую луну. Тишину ночи прорезал далекий гул трактора… Шаопин подумал: может быть, завтра его выставят на улицу – где он тогда станет искать новую работу?

Но на следующий день, к немалому удивлению Шаопина, его не только не выгнали, но, наоборот, дали работу из «хороших» – поставили сверлить шпуры. Новая работа, конечно, была много проще. Обычно за такую легкотню отвечали родственники или друзья прораба. Не стоит и говорить, что другие разнорабочие, таскавшие с ним камни, были удивлены его неожиданным «повышением».

Шаопин в глубине души знал, что причиной тому было сострадание хозяйки. Его до слез тронула ее доброта. Конечно, хорошо было перейти на легкую работу, но еще важнее было для него почувствовать тепло человеческого сердца.

Через полмесяца Шаопин постепенно привык к своей новой жизни: на спине появились сухие струпья, боль притупилась, стала не такой острой, как вначале. Кожа на руках опять отросла, и касаясь камня, он больше не чувствовал его остроты.

Зарядил первый нескончаемый весенний дождь. Работа встала, и вся бригада, не теряя времени даром, со страстью отдалась беспробудному сну. Тяжелый храп прокатывался по их комнате, как гром. За простой не платили, но кормили исправно.

На второй день ливня Шаопин, выспавшись как следует, решил прогуляться по улице. За прошедшее время он заработал больше двадцати юаней. Шаопин хотел взять десятку авансом и, сложив ее со своими пятнадцатью, купить пальто. Его одежда уже выглядела как лохмотья – перед людьми стыдно. Взяв деньги у хозяйки, Шаопин одолжил у одного из рабочих драную соломенную шляпу и вышел под дождь.

Пешеходов было мало, машины проезжали мимо, поднимая фонтанчики брызг. Где-то далеко стонала переполненная водой река. Шаопин прошел по грязной дороге Голой Канавки и вынырнул у больших железных ворот гостиницы. Там он невольно задержался, пытаясь заглянуть внутрь. Там текла иная жизнь, которой он не знал…

Покинув роскошь большого отеля, Шаопин вдруг вспомнил о Сяося. Они вновь жили в одном городе. Педучилище было совсем рядом. Но Шаопин знал, что больше никогда ее не побеспокоит. Теперь она была студенткой, а он – непонятно кем, разве мог он досаждать ей? Разрыв в их статусе становился все больше и больше, и прошлое, казалось, отдалялось с невероятной быстротой. Шаопин подумал, что если Сяося встретит его сейчас, они будут друг другу чужими…

Шаопин отправился в один из крупнейших универмагов и со всей тщательностью выбрал себе темно-синий комплект из дакрона. Светясь от радости и зажав покрытую целлофаном одежду под мышкой, он погулял еще немного по городу, а потом вернулся в Голую Канавку. Денег почти не осталось. Шаопин решил пойти поспать – все лучше, чем топтаться без толку по улицам.

Когда он вернулся, рабочие спали мертвецким сном. Он раскрыл свою желтую сумку и положил в нее только что купленную одежду. Только тут Шаопин заметил внутри книгу. Это был «Овод» Войнич, подаренный Цзя Бином. За полмесяца Шаопин совсем позабыл про него. По чести сказать, он даже забыл, что умеет читать. Ну ладно же, он может прочесть ее сейчас, пока идет дождь.

Шаопин ощутил сильное волнение. Он быстро упал на латаное одеяло, торопливо открыл книгу и, не удержавшись, прочел вслух: «Артур просматривал вороха рукописных проповедей в библиотеке духовной семинарии в Пизе…»

Глава 6

За какой-то месяц кирпичное производство Шаоаня развернулось так, что выдало двадцать восемь тысяч кирпичей. Чистая прибыль с каждого кирпича без учета транспортных расходов, платы за уголь и десятипроцентного налога выходила два с половиной фэня. Они заработали семьсот юаней.

Дальновидный Шаоань, стоило измениться политике, ловко приноровился к обстоятельствам и начал быстро богатеть. Деревенские сходили с ума от зависти к его дымящим печам.

Шаоань постепенно дорос до самого заметного человека в Двуречье. Тянь Футан, Цзинь Цзюньшань и другие яркие звезды прежних лет померкли на его фоне.

Жилище семьи Юйхоу было старым и облупленным, как и раньше, но визитеров к хозяевам заметно прибавилось. Люди приходили одолжить дюжину – другую юаней на неотложные нужды – Шаоань был щедр и никому не отказывал. Для семьи Сунь это было отыгрыванием их собственной истории, попыткой обернуть все вспять. Несколько поколений семья не переставала занимать деньги у окружающих – теперь они впервые оказались в роли кредиторов.

Но люди не знали, что за фасадом процветания Шаоаня скрывалось море трудностей. Можно без преувеличения сказать, что почти каждый фэнь доставался его семье потом и кровью. Для поддержания дела нужно было по меньшей мере три – четыре пары рабочих рук. Семья Сунь работала на земле, да еще тащила на себе всю кирпичную махину, истощая собственные силы почти до предела. Пока Шаопин был с ними, трое мужиков и Сюлянь хоть как-то справлялись с нагрузкой. Но вот он уехал – и отец уже еле вытягивал работу в горах, а Шаоань с женой почти дошли до ручки со своими печами. Нужно было рыть глину, носить воду, мешать раствор, лепить заготовки, загружать их в печь, разводить огонь, вынимать готовые кирпичи… Все это была тяжелая работа. Семья трудилась с предрассветных сумерек до самой темноты. Часто они уставали так, что кусок в горло не лез – не было сил даже понежиться в объятьях. Во сне они постанывали от усталости…

Близилось летнее солнцестояние, пшеница стояла несжатой – поля ждали прополки, а на очереди уже была новая посевная, торопились с гречихой. Старик Сунь больше не мог справляться с работой один. Пришлось остановить обжиг. Для Шаоаня с женой, вошедших в раж, это было мучительно. Увы, Шаоань не мог не помочь отцу.

Сюлянь начала потихоньку закипать. С самой свадьбы она ни разу не ссорилась с Шаоанем. Даже если ее что-то не устраивало, она терпела и уступала мужу. Все годы, что ее любимый ценой невероятных усилий поддерживал жизнь большой и бедной семьи, Сюлянь заботилась о нем, как о ребенке, и никогда не добавляла ему проблем. Теперь, когда они зажили лучше, а дело их пошло в гору, Сюлянь стала чувствовать свою причастность к общему труду. Она родила для семьи внука, своим трудом она выстроила ее благосостояние – разве не должна она стать хозяйкой ситуации?

Во-первых, Сюлянь была ужасно недовольна отъездом Шаопина:

– Сколько мы будем тащить на себе всю семью? Шаопин отвалил в Желтореченск – мир он смотреть поехал, видите ли! А что работы дома невпроворот, что мы тут помираем от усталости – это он подумал? Никому и дела нет, что мы загибаемся, с какой стати мы должны вкалывать за других? Раньше Шаопин был маленький, чего уж тут. А теперь здоровенный парень, двадцать лет! Бросил стариков, решил пожить в свое удовольствие – с какого перепугу мы должны за всех пахать?

Шаоань не сказал ни слова. Конечно, он тоже был недоволен отъездом Шаопина – но разве мог он нападать на брата?

Когда Сюлянь увидела, что муж молчит, она решила пойти в наступление:

– Вот заработали денег, а ведь как теперь считается – деньги-то вроде как общие. Ежу ясно, что деньги нашим с тобой пóтом заработаны. Бездонная дыра какая-то, сколько ни сыпь – не наполнишь, костьми ляжешь – не наполнишь…

– Папа в поле работает, – ответил Шаоань.

– Если мы заживем своим домом, сможем сами понемногу в поле работать. Если не справимся, ну и ладно – кирпичом обойдемся, деньги-то будут. Сколько мы этого зерна за год съедим?

На самом деле это была главная мысль Сюлянь. Она несколько лет мечтала зажить с мужем и сыном втроем. Раньше она понимала, что это невозможно: если они оставят стариков и маленьких племянников, те и дня не смогут прожить сами. Теперь, при новом порядке, по крайней мере, не нужно было беспокоиться о еде. У Сюлянь опять проснулось сильное желание зажить наособицу. «Старикам лишь бы набить живот, – думала она. – А мы еще молоды, хочется как-то и пошиковать, и порадоваться».

– С меня хватит, – сказала Сюлянь. – Дальше жить в таком бардаке никакого терпения нет.

– Мы не можем жить отдельно, – твердо сказал Шаоань.

– Ах так! Сам и живи с ними! Мы с Тигренком будем жить отдельно, – вырвалось у Сюлянь.

Сунь Шаоань остался стоять с открытым ртом. Он не ожидал, что жена станет ему перечить. Он так привык к повиновению, что теперь, увидев, что Сюлянь его ни в грош не ставит, ужасно взбесился. Его самолюбие было уязвлено, Шаоань подскочил к жене и затряс у нее перед лицом кулаком.

– Давай, ударь. Ударь, попробуй, – прорыдала Сюлянь, не двигаясь с места.

Шаоань посмотрел на зареванное лицо жены, смуглое и огрубевшее от непосильного труда, и ощутил, как сила покинула тело. Кулак разжался, и его ладонь мягко отерла слезы со щек Сюлянь.

Жена сразу же бросилась в его объятья, громко плача, качая прижатой к груди головой, и долго-долго не давала ему отстраниться. Шаоань погладил ее черные, покрытые пеплом и грязью волосы, закрыл глаза и вздохнул…

Он любил Сюлянь. С тех пор как она последовала за ним, ни дня не наслаждалась она беспримесным счастьем. Сюлянь носила залатанную одежду, набивала живот жидкой кашей и работала в горах до полного изнеможения… Она дарила ему тепло, глубочайшую нежность и искреннюю заботу. Она родила ему очаровательного проказника-сына. Несколько лет Сюлянь, по доброй воле и ни на что не жалуясь, тянула на себе его бедную семью бок о бок с ним. Все это уже заслуживало похвалы – особенно для молодой деревенской девушки в такое время. Сколько невесток жили по соседним деревням вместе с родителями мужа? Они были исключением из общего правила.

Шаоань оказался в плену глубоких противоречий. Они в значительной степени были вызваны новой жизнью – раньше, пока они голодали, его Сюлянь даже не заикалась о разделе имущества. Ни разумом, ни сердцем Шаоань не мог принять раздела. С самого начала он нес на себе ответственность за всю семью и теперь не мог отказаться от этого обязательства. Это не было только лишь частью определенной жизненной философии – нет, было нечто более важное: он физически не мог отделить себя от семьи. Они были совсем не такими, как все вокруг. Они действительно пережили самые трудные годы вместе.

Шаоань крепче обнял жену, погладил ее по волосам и мягко сказал:

– Сюлянь, ты же умный человек. Не ставь мне палки в колеса. Прошу тебя, ты можешь думать, все что хочешь, но не надо этого показывать. Мама и папа всю жизнь страдали, я не хочу их огорчать…

Он взял ее зареванное лицо в ладони и расцеловал.

Хотя слова мужа усмирили бушевавшие в душе Сюлянь чувства, его нежная ласка не сломила ее волю. Вместо прежнего разделения хозяйства она предложила построить новый дом.

– Рано или поздно построим, – сказал Шаоань. – Сейчас только развернулись, обожди до следующего года, вот заработаем чуть больше и соорудим себе приличное новое место.

– Шаоань, послушай, кто знает, что будет в следующем году. Сейчас, пока у нас есть немного денег под рукой, надо строиться. Это не пустое. Если не вложить эти деньги в дело, они разойдутся неизвестно на что без остатка. Послушайся меня хоть раз – надо делать дом. Если денег недостаточно, одолжим у моих… Пообещай мне! Мы живем в этом хлеву много лет, нельзя же всю жизнь быть без собственного угла…

Слова жены тронули сердце Шаоаня. К тому же он чувствовал, что все это имеет смысл. Вообще-то он планировал рано или поздно построить приличный дом, но на какие хоромы хватило бы их скудных накоплений?

Он убедил Сюлянь набраться терпения и дать ему обдумать затраты. Как он ни прикидывал, денег на то, чтобы поставить кирпичный или каменный дом в три комнаты, не хватало. И потом, что делать с предприятием? Опять идти занимать? Он боялся и думать об этом. Потом он вдруг решил: а что, если сделать глинобитные стены и просто обложить их кирпичом? Будет роскошно, не хуже каменного. И симпатично, и денег сэкономим.

Да, это хорошая идея. Он поговорил с Сюлянь, и та обрадовалась.

Шаоань долго собирался с духом, прежде чем рассказать о своем решении отцу. Он боялся, что отец будет против: ишь, только заработал денег, сразу бросился строить себе дом. Но старик, наоборот, был очень рад.

– Я тоже про это думал, – признался он сыну. – Сейчас, пока есть деньги, надо строиться, не откладывать в долгий ящик. Уж сколько я про это передумал! Все мучился, что я виноват перед вами. Это ведь мое дело, а я, видишь, какой оказался бестолковый, не сумел ничем подсобить. Теперь, когда вы сами заработали, разве я стал бы артачиться? Делайте как можно скорее.

Шаоань был взволнован словами отца. Строительство нового дома было его мечтой на протяжении многих лет, но раньше это была всего лишь мечта. Он и думать не мог, что она сбудется. Спасибо всему новому…

– Не будем спешить, сперва помогу с пшеницей, – взволнованно пролепетал Шаоань.

После осенних работ он начал строить дом. Все завертелось. Шаоаня и Сюлянь, работавших на благо собственного счастья, охватывало непередаваемое волнение. Они выбрали место под горным утесом недалеко от печей. Земля была плотной и твердой, а по словам покойного гадателя Ми, фэншуй этого пятачка был просто исключительный. Перед ним бежала речка и каменный пояс дороги. Как пять лотосов, раскрывались пять земляных уступов, вытянувшихся в одну прямую линию… Никто прежде не жил здесь, главным образом потому, что этот кусочек земли находился уже за пределами деревни. Суни были рады занять чудесное, тихое место неподалеку от своего хозяйства.

Глава 7

Шаопин уехал из дома во время малого изобилия[43]. С тех прошло два месяца. Через несколько дней должна была начаться большая жара[44] – все стало понемногу накаляться.

Шаопин сильно изменился. Его когда-то нежная кожа стала темной и шероховатой. Густые черные волосы скатались, как войлок, и липли ко лбу. Тяжелый труд и обильная пища укрепили его тело. Он раздался в плечах, руки затвердели от камней и железных прутьев. Тыльная сторона правой ладони была повреждена, на ней красовался почерневший от грязи пластырь. Взгляд потускнел и стал глубоким, как тихий пруд в безветренный день. Усы стали более заметными. По расхлябанной походке было видно, что Шаопин уже превратился в рабочего, ничем не отличимого от других мастеровых.

Два месяца Шаопин работал в доме секретаря Цао из Голой Канавки. Когда секретарь с женой узнали, что раньше он был учителем, они стали относиться к нему не так, как к другим. Секретарь попросил своего родственника-прораба не ставить парня на тяжелые работы. Шаопин испытывал большую любовь и уважение к нему. Обычно хозяева не питали нежности к своим наемным работникам: я плачý, ты работаешь – что тут непонятного? Каждый думал, как выжать из отходника максимум.

Шаопин не хотел даром пользоваться хорошим отношением. Он брал на себя самую тяжелую работу, более того – делал все на совесть. Кроме своих непосредственных обязанностей, Шаопин помогал семье Цао по хозяйству: носил воду, подметал двор, делал уроки с двумя секретарскими отпрысками. Хозяев он называл «тетушкой» и «дядюшкой». В ответ они заботились о нем еще больше. Порой после ужина жена секретаря старалась всеми способами задержать его дома и накормить как следует.

Их большой каменный дом на пять комнат вот-вот должны были закончить. В последний день, когда укрепляли вход, нанятым мастерам на помощь пришли жители Голой Канавки. Пришел и Ма Шунь.

Усердствуя перед секретарем, он с большим энтузиазмом тащил на себе самый тяжелый камень. Ма Шунь явно переусердствовал – случайно содрал себе кусок кожи и теперь прикладывал к ранке ком земли.

Когда притащили камни, Шаопин обнаружил кровавый след на том куске, что тащил его дядька. По деревенским поверьям, те камни на новый дом, что укрепляли проход, открытые всем ветрам, должны были быть свободны от всякой скверны – особенно следовало избегать крови. Шаопин не был суеверен, но семья Цао ему очень нравилась – он подумал, что помещать испачканный кровью камень в такое «ответственное» место как-то некрасиво.

Пятна никто не заметил. Должен ли он сказать о нем секретарю, который оживленно жестикулирует рядом? Дядька Ма определенно будет недоволен. Но если он промолчит, его будет мучить совесть.

В это время один из мастеров подхватил испачканный камень и собирался водрузить его на место.

– На этом камне кровь… – вырвалось у Шаопина.

Лицо секретаря Цао внезапно и страшно изменилось. Он, очевидно, знал, кто нес камень на спине. Секретарь тут же крикнул вниз, чтобы принесли ведро воды, и сам вымыл булыжник. Это было таинственное, магическое действо. Все остановили работу и молча смотрели на неожиданную сцену.

Шаопин увидел, что дядька Ма, стоявший сбоку, покраснел и зло уставился на него. Шаопин знал, что разозлил его, но не жалел об этом.

Когда укрепили вход, работа была почти закончена. Хозяева устроили роскошный ужин для всех мастеров. Потом стали считать деньги. Рабочие толпились в старом доме секретаря. Тот, сверяясь с записями, щелкал косточками счетов. Его жена, сжимая небольшую лакированную шкатулку, сидела рядом. Когда секретарь подсчитывал нужную сумму, она доставала деньги из красной шкатулки, послюнив пальцы, трижды пересчитывала их и отдавала работнику. Получив плату, тот жал руку хозяину, тут же забирал свою укладку и уходил восвояси. Работники спешили к мосту в районе Восточной заставы, чтобы проверить, смогут ли они найти в тот же день новое место работы. Никто особо не церемонился и не прощался как-то по-особенному. После постройки дома хозяин и его наемные работники становились друг другу совершенно чужими.

Шаопина рассчитывали последним. Все другие уже разошлись. Он уже подсчитал в уме, сколько ему причиталось. За вычетом дождей выходило ровно пятьдесят дней. По полтора юаня в день, всего семьдесят пять юаней. Из них он взял десятку авансом, и теперь должен был получить шестьдесят пять.

Когда жена секретаря отдала ему деньги, он пересчитал их и обнаружил, что ему дали девяносто. Шаопин немедленно отсчитал двадцать пять и сказал:

– Тут больше, чем нужно.

Секретарь Цао взял его за руку:

– Нет. Я платил тебе по двушке в день.

– Возьми их, – вставила жена секретаря. – Ты нам нравишься, стыдно было бы платить тебе по полтора.

– Не могу, – мужское упрямство не давало Шаопину принять этот подарок. – Мое слово крепкое. Я сам предложил работать за полтора, и я не могу взять эти деньги.

Отведя руку секретаря, он положил двадцать пять юаней на краешек кана, а потом отложил еще пять из тех, что оставались в руках.

– Мне повезло в первый же раз встретить такого хорошего хозяина, как вы. Эта пятерка – от меня.

Секретарь Цао с женой оторопело смотрели на него. Выражение их лиц, казалось, говорило: «Вот это да, парень! Как в таком возрасте тебе удается быть таким проницательным?»

Когда они опомнились, то стали наперебой пытаться сунуть ему в руку деньги. Но Шаопин так и не взял их. С шестьюдесятью юанями в кармане и с глубоким удовольствием в сердце, он немедленно отправился собирать укладку, как другие работники. Секретарь с женой последовали за ним в комнату и стали пытаться задержать его еще на пару дней. Шаопин прекрасно знал, что им больше не нужны помощники. Они хотели оставить его «подсобить» просто, чтобы дать ему больше денег. Но он не останется. Шаопин чувствовал, что сейчас лучше уйти как есть.

В тот же вечер Шаопин двинулся в город. С ветхой укладкой и желтой сумкой в руках он вышел из Голой Канавки и зашагал по улице. Заходящее солнце вновь пятнало алым Платановый и Башенный холмы. Несколько красных лучей прорéзались с дальнего края неба на западе, окаймленного золотистым светом.

Уже настала первая декада летней жары, в городе было душно. Под пышными платановыми деревьями по обе стороны улицы на табуретках сидели городские и неторопливо обмахивались веерами из листьев рогоза. Все были в майках. Большинство девушек нацепили пестрые юбки, и эти случайные сполохи цвета озаряли яркими пятнами мрачный город.

Шаопин шел, прорезая толпу. В этом красочном мире он больше не чувствовал себя так неловко, как в первый раз. Теперь Шаопин знал, что город – это смесь разномастных людей, где каждый живет в своей собственной вселенной. Здесь никто не знал никого и ни о ком не заботился. Пусть он был одет в обноски, но до тех пор, пока они не зияли дырами, он мог свободно гулять по этому миру, не рискуя даже нарваться на неуместную шутку.

Ноги сами привели его на старый мост через реку. Он прошел по мосту и влился в ряды отходников на Восточной заставе.

Стояло лето, и даже в сумерках большинство работников, ожидающих «вербовки», не начали еще расходиться. Все участки тротуара и рынка были заняты деревенскими со всех уголков обширного китайского севера. Кто-то, радостно скинув рубаху с темными пятнами пота, сидел, подставив голую спину ослепительно-белому свету уличного фонаря, и самозабвенно ловил вшей. Разносчики продавали чай и еду, чрезмерно высоким голосом зазывая случайных покупателей. Воздух был наполнен удушливым табачным дымом и желтой пылью. Стайки мух носились над мостовой.

Шаопин опять притулил свою укладку у кирпичной стены, скатал грубыми руками самокрутку и, опустившись на корточки, закурил. Теперь он казался ветераном, свободным от волнения и страха новичка. Особую уверенность придавали ему шестьдесят юаней, лежавшие в кармане, – теперь ему не нужно было беспокоиться о средствах к существованию дней десять. Кроме того, на улице стало тепло и можно было сильно не думать о поисках жилья. Лето было золотым временем для отходников.

Шаопин сидел, никуда не торопясь, пока весь город не засиял огнями. Тут он внезапно вспомнил своего друга Цзинь Бо. Ему захотелось увидеть его. Они, конечно, были больше не дети. Теперь каждый сам зарабатывал себе на жизнь, и, хотя их сердца горели прежней преданностью, они не тянулись друг к другу, как раньше. Шаопин знал, что Цзинь Бо учится водить машину и работает вместе с отцом. Цзюньхай перешел из транспортной компании в почтовое отделение. Когда Шаопин приехал в Желтореченск два месяца назад, он не хотел встречаться с Цзинь Бо, чтобы не смущать того своим жалким видом. Тогда он еще не избавился от тщеславия прежних лет. Но камень и сталь разодрали завесу его нерешительности.

Шаопин решил сперва привести себя в порядок и переодеться. Прихватив укладку, он зашагал от моста к залу ожидания автовокзала. Там он прошел в туалет, где натянул свой новенький комплект и сложил старую одежду в сумку. Он вышел из туалета и за два фэня сдал вещи в камеру хранения до восьми часов утра.

Теперь, став словно бы другим человеком, Шаопин бодро вынырнул из зала ожидания. Глядя в стеклянную витрину магазина, он всей пятерней торопливо расчесал под светом фонаря растрепанные волосы. Шаопин был доволен. Он улыбнулся расплывчатому отражению – как парень, который вполне неплохо устроился на просторах Желтореченска.

Сгорая от нетерпения, Шаопин печатал крепкими, длинными ногами шаг по вечерним улицам города. Он шел в почтовое отделение.

Глава 8

В начале осени новый дом Шаоаня был готов. На южной оконечности Двуречья появилось потрясающее место: большущее строение в три просторных комнаты, отделанное темно-синим кирпичом – даже на выступающем крае крыши.

Шаоань первым в деревне обложил свой дом в скале кирпичами. В деревнях кирпичи и черепица всегда были символом богатства. Раньше так украшали только храмы. Даже знаменитый отец покойного землевладельца Цзинь Гуанляна укреплял свой дом камнем, как все остальные. Он осмелился обложить кирпичом только арку во двор – это уже было нечто из ряда вон выходящее. Шаоань отделал высокопрочным кирпичом весь свой серый двор. Деревенские охали от зависти. Все знали, что совсем недавно семья Сунь была нищей – ни кола ни двора.

Новый добрый дом и пышущие дымом кирпичные печи оживили заброшенный южный край деревни. Это был знак, словно бы говоривший: спешите, пока все пришло в движение, давайте налаживать дело, и скоро, очень может быть, каждый сумеет построить себе такой же дом. Упорные и сильные деревенские мужики уже вознамерились использовать этот шанс, готовясь однажды сменить собственный двор на совершенно новый.

Спустя несколько дней после завершения строительства Сюлянь, лучась от счастья, уже сгорала от нетерпения, убеждая мужа переехать как можно скорее. Хотя денег на утварь особо не хватило, супругам казалось, что они перенеслись из ада в рай.

Шаоаню хотелось поскорее взяться за дело. После переезда он дождался, когда закончатся работы в поле, чтобы снова, не теряя ни дня, приняться за кирпичи. Он чувствовал такую уверенность, как никогда прежде. За что ни возьмись – все получится. Раньше, бывало, ему не удавалось сделать и того, на что были силы. Как говорится, кто три года процветал – бесу на бороду стал.

Страшно не хватало рабочих рук, и Шаоань вдруг вспомнил о сыне деревенского дурака Тяня. Когда установился новый порядок, тот остался совсем без присмотра. Старый Тянь умер. Его сын был крепкий малый, но совершенно бестолковый – даже еды не мог себе приготовить. Шаоань решил взять дурака Тяня на производство, кормить его за свой счет и доплачивать ему небольшие деньги. Так всем будет лучше. А поле он ему обработает, что уж.

Договариваться с ним не имело смысла. Шаоань просто привел его на производство, как бесхозную собачонку. Деревенские возражать не стали. Все решили, что это дело хорошее.

Стало полегче. Тянь Ню был невероятно сильным, причем ему нравилось выбирать работу потяжелее: носить воду, месить раствор, – он вкалывал с утра до ночи, как тягловая лошадь. Кроме работы ни о чем не говорил. Ел он, правда, за двоих. Но, как ни крути, Шаоань все равно оставался в прибытке.

Однако на сердце у Шаоаня свербело беспокойство: ему всегда казалось, что им с Сюлянь не пристало занимать весь новый дом – нужно взять к себе родителей. Шаоань знал, что Сюлянь не хочет этого. После переезда она все сильнее настаивала на том, что им нужно отделиться. Порой она не приходила обедать и ужинать со всеми, а готовила себе сама на новой кухне. Шаоань очень переживал. Более того, Сюлянь перестала быть со стариками такой покладистой, как раньше. Порой она вообще не разговаривала с ними. Было очевидно, что между женой и родителями возник опасный раскол, и Шаоаня, мучительно ощущавшего собственную беспомощность, затягивало в эту пропасть непонимания.

Жизнь… Что тут скажешь.

Конечно, Сюлянь не хотела бы, чтобы родители переехали к ним, но Шаоань понимал, что не может бесконечно притворяться глухим и немым. Он должен предложить родителям переехать в новый дом. Они всю жизнь ютились в темной, убогой пещерке – как теперь не позвать их к себе? Разве такое возможно?

До того как начали сажать пшеницу, Шаоань решил поговорить с отцом с глазу на глаз. Они работали в поле, когда он прямо озвучил отцу свое желание.

Отец долго молчал, покуривая трубку, и наконец задумчиво сказал:

– Понимаю, сынок. Я сам собирался поговорить с тобой… Мы не можем переехать к тебе. Мы с мамой уже обсудили это. Теперь вы и Сюлянь должны жить одни.

– Разъезжаться? Нет! – выкрикнул Шаоань.

– Послушай папу. Если разъехаться сейчас, мы с мамой не будем переживать, наоборот – нам будет тепло на сердце. Когда ты поставил новый дом, мы были так счастливы, что всю ночь не могли сомкнуть глаз. И твой дед, и я всю жизнь боялись посмотреть людям в глаза. А теперь не стыдно перед людьми. Сказать по правде, куда мне такое счастье? Жить бы мирно, и ладно. Теперь мне и в землю лечь не страшно. Все эти годы вы с Сюлянь столько страдали, тянули на себе всю семью. Вот, кажись, стало полегче – так пора бы вам уже перестать беспокоиться о нас. Мы с мамой хотим, чтобы вы пожили для себя, вы же еще молодые. Какая нам иначе радость?

– Не надо так, папа, – Шаоань нахмурился. – Я не могу оставить вас без пригляда. Нельзя нам разделяться. И не беспокойся из-за Сюлянь, есть я.

– Не вини ее. Она хорошая девочка: приехала к нам из Шаньси, не погнушалась нашей бедностью, столько лет жила с нами всеми, работала, не покладая рук, и дома, и в поле, ни слова жалобы от нее никто не помнит – слышал ты про таких невесток? Ни разу не вспылила. Сделала все возможное. Мы перед ней в долгу – замучили девочку так, что ни дня у нее не было счастливого. Если вы из-за переезда сейчас рассоритесь, мы с мамой ни за что не согласимся на такой переезд.

– Не беспокойся, пап. Нас не так много, руки-ноги у меня на месте, с работой все хорошо, Шаопин уже большой, если я не сдюжу, он поможет. Брат парень молодой, хочет на мир посмотреть, ну, пускай посмотрит, с землей я сам справлюсь. И вообще, если мы разделим хозяйство, у меня все прахом пойдет – как нам тогда быть? – Шаоань чувствовал, что отец говорит искренне. Его сердце его разрывалось от боли, чувства нахлынули, как вода в половодье, он задыхался и повторял: – Нельзя нам так… нельзя…

Старик Юйхоу погладил спутанные волосы сына мозолистой рукой, совсем как в детстве.

– Сыночек, не плачь. Чего плачешь? Радоваться надо. Мы с мамой уже все обсудили. Надо разъезжаться. Нам только в радость будет. Все равно семьей останемся!

В душе старика Суня проснулось мужество его молодости. Как бы ни настаивал сын, ничто не могло поколебать его решимость.

По чести сказать, идея отделиться от Шаоаня возникла не только из-за упрямства Сюлянь, но и из-за внутренней потребности самого Юйхоу. Они с женой думали совершенно одинаково. Разве они все годы трудились не ради того, чтобы дети зажили наконец достойно? Раньше жизнь никого не щадила – не то, что не могли вытянуть детей, наоборот – тянули вниз. Сейчас, когда все поменялось, отчего бы не дать им пожить в удовольствие? Бедный Шаоань с тринадцати лет горбатится, не разгибая спины, – нельзя же бесконечно выезжать на нем! Если не разделить хозяйство, Сюлянь будет несчастлива и их сыну тоже придется несладко. Как старики могут спокойно смотреть на такое? Как ни крути, надо разделяться. Пришло время.

Поговорив с сыном, старик Юйхоу стал думать, как решить проблему как можно скорее. Он считал, что дело важное – не уступит и свадьбе.

Ему было уже за пятьдесят. Но с тех пор как он перестал работать на земле так много, как раньше, Юйхоу словно бы помолодел. С введения системы производственной ответственности и до перехода на семейный подряд, за какой-то год с небольшим, семья перестала голодать. Это было непривычно и невероятно. Главная цель, к которой деревенские стремились на протяжении всей жизни, оказалась достигнута – была еда, а значит, было самое важное. Пока в амбаре лежало зерно, им ничего не было страшно. Глубокая морщина в межбровье у старика наконец расправилась.

На самом деле растить урожай самому было тяжелее, чем в бригаде. Но тело терпело, а душа радовалась. Дыхание их землепашеской жизни пропитало эту землю, и всякая пахота, всякий посев, полные страстной надежды, всякий обильный урожай, всякая наполнявшая закрома тяжелая жатва, приносили им радость и удовлетворение.

Новая жизнь изменила душевное расположение старика Юйхоу. Потому, когда его невестка предложила разъехаться, он решил избавить детей от своего навязчивого присутствия. Сын уже и так сделал для семьи достаточно. Сейчас нужно поделить хозяйство и выпустить его на вольный воздух. Он видел, что Шаоань может стать большим человеком в деревне. Если это исполнится, крупица его славы достанется и Юйхоу. Если они не разъедутся, то Шаоань так и будет по-прежнему тянуть на себе всю большую семью – так и останется с подрезанными крыльями.

Конечно, после разделения старику Суню станет ох как непросто. Но, как ни считай, их всего пятеро – как-то протянут. Больше всего денег уходит на Ланьсян – из-за школы. Юйхоу не надеялся, что Шаопин станет помогать семье. Пока он сам в состоянии работать, пускай сын поездит по свету, посмотрит на большой мир. Юйхоу верил, что даже если через пару лет он сильно сдаст, сыновья его не оставят. Он знал их. Теперь же, пока он еще может управляться с мотыгой, Юйхоу даст детям несколько лет форы, чтобы каждый из них мог употребить свои таланты в дело – так, как сумеет…

Для Юйхоу и его жены раздел имущества был делом решенным. Но для Шаоаня проблема оставалась проблемой. После разговора с отцом Шаоань оказался в душевной ловушке. Он не мог себе представить, что покинет семью. За долгие годы он уже привык к своей роли защитника. Что они будут делать без него? Он был разбит горем.

Шаоань прекрасно знал, что, если семья разделит хозяйство, они с Сюлянь заживут на широкую ногу. Но отцу лучше точно не станет. Уверен он был только в одном: голодать больше никому не придется.

Для деревенских отделение сына после свадьбы было делом вполне естественным. Но для Шаоаня это было практически невыносимо. Он переживал очень сильно. Ходил хмурной, ни с кем не разговаривал. После ужина не шел сразу домой, в свои свежевыкрашенные комнаты, а часто гулял в темноте по берегу, дымил самокруткой, бессмысленно долго шагал в сторону Горшечной. В тусклом лунном свете он глядел на отделанный кирпичом дом и внутренний дворик. Сердце его уже не переполняло прежнее волнение. Мысли сами собой возвращались в далекое прошлое… Быть может, сгинули, унеслись прочь самые тяжелые годы – а с ними унеслась и их рожденная нищетой трогательная привязанность друг к другу? Все было ясно: прежняя гармония ушла навсегда. Взамен пришло благополучие, разрушившие весь привычный порядок…

Пока Шаоань мучился и не знал, как вырваться из этих пут, Сюлянь стала чувствовать себя такой окрыленной, как никогда раньше. Мать Шаоаня явно уже разболтала ей все новости. Шаоань не мог вынести ее радости. Он злился на то, что Сюлянь светилась, словно избавившись от тяжкой обузы. Он считал это проявлением неуважения к старикам.

Однажды вечером Сюлянь вдруг наготовила, как на праздник: нажарила сковородку яиц, напекла масляных блинов. Она стала упираться и не пускать Шаоаня ужинать к родителям, убеждая поесть дома – словно заставляя его отведать вкус новой жизни. Шаоань был в ярости: Сюлянь совсем не понимала его. Он стал страшно ругаться. Его так и переполняло желание вышвырнуть все за окно. Отругав жену, Шаоань хлопнул дверью и ушел к родителям, оставив Сюлянь плакать в одиночестве.

Едва он вошел, мать подозрительно спросила:

– А чего Сюлянь не пришла?

Шаоань взял миску и не сказал ни слова.

– Поссорились? – спросил отец, стремительно мрачнея лицом.

Шаоань уткнулся в еду. Он молчал.

Старик Юйхоу сделал знак жене. Мать тут же развязала передник и быстро вышла из дома. Она поспешила к невестке – разузнать, что случилось.

Вернулась довольно быстро:

– Как не стыдно, – сердито бросила она сыну.

– В чем дело? – Старик Юйхоу уже понял, что сын обидел жену.

– Сюлянь говорит, что Шаоань сегодня весь день был на кирпичах, ну, она и испугалась, что он раскиснет, решила приготовить ему чего посытнее, там, у ребят. А это чучело мало того, что есть не стал – так еще и шуметь начал…

Мать собрала немного еды и ушла к Сюлянь. Юйхоу стал страшно кричать на склонившего голову сына:

– Чертяка ты окаянный! Она к тебе по-хорошему, а ты беситься вздумал?

Он уронил миску и трясущимися руками стал набивать трубку. Сгорбившись, старший Сунь ухнул на корточки, как от удара. Лицо его дергалось.

Шаоань по-прежнему молча жевал. Проглотив еду, он бесшумно вышел, но зашагал не домой, а на двор за печами и стал с остервенением формовать заготовки.

Луна показалась из-за гор на той стороне реки и тихо уставилась на землю. Приближалось время белых рос, и над рекой носился резкий, холодный ветер, шелестя желтыми листьями пшеницы. В сумерках с дальних перевалов долетала едва уловимая песня. Это жадный до работы отпрыск дурака Тянь Эра еще возился на своем поле…

Шаоань остервенело швырял глину в деревянную форму, выковыривал скребком заготовки, а потом раскладывал их на площадке, присыпанной сухой землей. Он весь был покрыт горячим потом. Скинув рубаху, Шаоань работал полуголым. Он пытался избавить себя этим отчаянным трудом от беспокойства, снедавшего сердце…

Когда Шаоань ушел, старик Юйхоу остался сидеть на корточках со своей трубкой. Он понял, что Шаоань с Сюлянь до сих пор ссорятся из-за разделения. Обмозговав все как следует, старик Сунь решил, что откладывать больше нельзя. Он быстро принял решение: разъезжаться нужно прямо сейчас. Что бы там ни думал Шаоань, это надо делать как можно скорее. Раз уж возникла такая проблема, жить вместе больше не стоит. Сейчас еще не поздно расстаться. Если продолжать затягивать, все только переругаются.

Потом Юйхоу подумал: «Надо бы, чтобы Шаопин тоже приехал. Сын-то уже взрослый. Им с братом, считай, тоже нужно поделить имущество. Нельзя ему не приехать». Юйхоу пыхнул напоследок трубкой, выбил ее о голенище, распахнул дверь и пошел к брату. Он хотел, чтобы тот написал письмо Шаопину – а уж потом он доверил бы его Цзинь Цзюньхаю, ехавшему в Желтореченск. Пускай Шаопин возвращается.

Глава 9

Шаопин в очередной раз сменил место работы.

Теперь он трудился на стройплощадке одной городской конторы. Контора строила себе помещение в несколько десятков комнат – большой муравейник. Это означало, что в ближайшие месяцы Шаопин точно не останется без работы.

Он снова таскал камни. Шаопин думал, что после нескольких месяцев тяжелого труда его спина больше не будет бояться нагрузки. Он не ожидал, что опять сдерет себе кожу. Старые раны зарубцевались, но еще не зажили совсем – Шаопин моментально раскровенил все до алого мяса.

Контора была государственная, но строили частники. Стройка выходила приличная, народу было занято много. Подрядчик планировал заработать уйму денег и гонял рабочих пуще тягловой лошади. Начинали затемно, а заканчивали в потемках. Конкуренция была страшная. Никто не осмеливался отлынивать. Любого, кто не нравился прорабу, немедленно выгоняли. Чтобы закрепиться в таком проекте, нужно было доказать, что силы и ловкости тебе не занимать.

Хотя спина Шаопина была изодрана в клочья, он терпел боль и, превозмогая себя, продолжал трудиться. Он всякий раз выбирал самый тяжелый камень. Прораб симпатизировал ему, и вскоре главный начальник объявил, что Шаопину и двум другим рабочим дадут прибавку в двадцать фэней за сутки.

Вечером, когда мастера постарше валились в постель, едва поставив на место миски, молодые работники бежали смотреть кино. Шаопин не ложился спать – но не шел и на улицу. Он брал книжку и читал под фонарем во дворе. Еще он попросил знакомого оформить временный читательский билет в библиотеке Желтореченска и теперь вновь жил с книгой в руках, как прежде. Времени было немного – за день удавалось прочесть страниц двадцать. Зачастую на целую книгу уходила неделя.

В его на редкость трудной жизни чтение приносило желанное утешение. Книги вырывали Шаопина из трясины скорбей, и дух его отдыхал от физического труда. Благодаря постоянному чтению он понял: если человек знает мир во всей полноте, если он смотрит на вещи проницательным взглядом, то видит собственные горести в ином свете, и, более того, спокойнее воспринимает радость и счастье.

Шаопин увлекся биографиями. Он прочел биографию Маркса, Сталина, мадам Кюри и нескольких иностранных писателей. Читая эти книги, Шаопин не надеялся сам стать великим человеком. Но из них он понял, что даже жизнь великого человека полна значительных невзгод. Так надо ли удивляться трудностям обывателя? Пусть он не сумеет добиться удивительных успехов, но вполне может поучиться у великих их отношению к жизни. То была жатва, собранная им с обширного поля литературы…

Время стремительно летело прочь, и скоро листья начали сохнуть и желтеть, свиваясь под осенним ветром. Горы вокруг Желтореченска незаметно пошли широкими желтыми пятнами. На Башенном холме листья прихватило ранним морозцем и теперь они алели, как жар костра. Небо казалось невероятно высоким, почти бездонным, а облака висли белой ватой, словно едва собранный хлопок. Речка разлилась и стала прозрачной, как зеркало, отражая горы и осенние сполохи по обоим берегам. На городском рынке пошли фрукты, овощи, бахчевые. Девушки надели тонкие свитерки, и улицы опять запестрели яркими красками.

Город, стоявший на пересечении водных путей, пронизывали ветры. Утром и вечером его наполняла обжигающая прохлада. Единственная одежда Шаопина перестала справляться с ее атаками.

Вечером Шаопин отпросился: сперва вернул книгу в библиотеку и взял заодно новую, а потом пошел в центр и купил себе теплый трикотажный тельник. Было довольно рано, и он подумал наведаться в почтовое отделение, поболтать с Цзинь Бо. Все это время у него не было возможности снова повидаться со своим другом.

Когда Шаопин подошел к западной оконечности старого моста, его внезапно остановил какой-то мужчина – это оказался секретарь Цао.

– Ха-ха, я тебя издалека узнал.

Мужчина держал под мышкой только что купленный на рынке кухонный нож.

– Как поживаете? Как жена? – спросил Шаопин.

– Да слава богу, все тебя вспоминает. А ты почему не заходишь? Где теперь работаешь?

– На стройке управления матснабжения.

– Давай отойдем, поговорим, – секретарь потянул Шаопина за рукав к перилам. – Я ведь искал тебя, хотел с тобой кое-что обсудить… – пропел он, протягивая сигарету.

– Случилось чего? – настороженно спросил Шаопин, прикуривая.

– Ты женат?

Шаопин уставился на него, как баран на новые ворота.

– Нет, – промямлил он.

– А есть кто на примете?

– М-м-м… да нет.

– Может тебе у нас, в Голой Канавке, обосноваться?

Шаопин был ошеломлен.

– Мы с женой думаем, ты хороший парень, хотели тебя пристроить…

Шаопин дрогнул – обосноваться на окраине города было делом непростым. Он без колебаний откликнулся:

– Я готов… вот только боюсь, что ваша бригада меня не примет.

– Я дал свое добро. Народ попереживает, но возражать не станет, – веско уронил секретарь. – Земли сразу не дадим, конечно, земли у нас мало. Ты сперва пропишись в Канавке и ничего не бойся. Первое время можешь работать в городе, как сейчас… Только, ясное дело, тебя одного пропишем, родственников – нет.

Шаопин подумал, что если удастся пристроиться, там видно будет. Все течет, все меняется. Стоит закрепиться, и, глядишь, с остальными проблемами разберешься…

– Чудно, мне все подходит, счастлив буду к вам перебраться. При вас я буду за все спокоен.

– Ну, вот и славно, если не занят, пошли вместе в Канавку, придумаем, как тебе утвердить разрешение на переезд, – секретарь Цао весь сиял от возможности помочь ему.

Шаопин подумал и решил, что с бухты-барахты ничего делать не стоит и нужно покумекать.

– Сейчас у меня есть дело в городе – сказал он. – Через пару дней обязательно до вас доберусь.

– Тоже верно, тогда я сперва все подготовлю, а там, как у тебя время будет, оформишься.

Секретарь горячо пожал ему руку и ушел.

Шаопин долго стоял, не шевелясь. Он никак не мог прийти в себя от внезапно произошедшего. Отчего секретарь Цао решил проявить такую заботу?

На самом деле он имел свой расчет. У него в семье были одни девки. Старшей, Цзюйин, исполнилось восемнадцать, но учеба у нее шла плохо: раз за разом она оставалась на второй год, не выходя из стен средней школы. По всему выходило, что дорога в старшие классы ей заказана. Еще когда Шаопин работал у них, секретарь с женой положили на него глаз. Стоило Шаопину уйти, как они решили, что хотят выдать за него Цзюйин и поселить молодых у себя. Пускай нет сына, зато зять под боком – будет кому позаботиться в старости. Много дней подряд секретарь Цао бегал по стройплощадкам и везде искал своего будущего зятя – он и думать не мог, что случайно натолкнется на него на улице…

Конечно, Шаопин ничего не знал об этом. Он стоял у моста, полный благодарности. Кто мог предсказать такой поворот событий? Одно слово – судьба.

Цзинь Бо был в отделении. Не успел приятель рассказать ему о своей радости, как тот достал письмо из дома и произнес:

– Мой отец забросил тут на днях, – сказал он. – Я тебя обыскался. Давай открывай – может, там что важное…

Шаопин узнал на конверте дядин почерк. Его рука дрогнула. Письмо наверняка не предвещало ничего хорошего. Оно было очень простое:

Хотя в письме не говорилось прямо, что дома стряслась беда, Шаопину все же было не по себе.

– Все в порядке? – Цзинь Бо наблюдал за выражением его лица.

– Да… зовут домой.

– Отец может тебя подкинуть.

– Мне нужна пара дней закончить кое-какие дела.

Цзинь Бо, как и в прошлый раз, больше ничего не стал говорить, а пошел на кухню. Он знал, что Шаопину сейчас нужнее всего просто поесть. Он наварил целый таз домашней лапши. Прикончив вместе с другом почти половину, Шаопин рассказал ему про предложение секретаря.

– Дело хорошее, – с налету сказал Цзинь Бо. – Работать на земле в пригороде куда лучше, чем торчать всю жизнь в Двуречье. Кинотеатр под боком, все дела. Как в городе, никакой разницы.

Услышав это, Шаопин снова пришел в радостное возбуждение. Друзья радовались, что опять будут жить рядом и в случае чего смогут позаботиться друг о друге. Кто знает, что ждет их в будущем. Желтореченск – немаленький город, были бы способности, а там уж как-нибудь вывернемся.

Шаопин принял окончательное решение сменить прописку. Он подумал, что через несколько лет, если дела пойдут неплохо, можно будет забрать к себе родителей. Мир – штука огромная, везде можно пристроиться. А уж в деревне на окраине города сам бог велел ставить на ноги большое дело. Надо действовать решительно, не откладывая в долгий ящик. Нельзя упускать такую редкую возможность.

Вечером, простившись с Цзинь Бо, Шаопин пришел к прорабу и сказал, что по семейным обстоятельствам вынужден уехать и просит расчет. Прораб, казалось, расстроился, что лишается такого хорошего работника. Рассчитав Шаопина, он в виде исключения отвел его на кухню и попросил своего родственника, стоявшего за плитой, нажарить ему жирной свинины. Это была награда за усердную работу. Доев угощение и отерев рот, Шаопин тут же пошел в Голую Канавку.

Семья секретаря тепло приняла его. Шаопин больше не был их обслугой – они стали добрыми друзьями и даже немного родственниками. Секретарь пошел оформлять ему разрешение на переезд. Его жена воспользовалась этой возможностью, чтобы спросить Шаопина, не возьмется ли он помочь старшей дочери с китайским. Когда Шаопин принялся за домашнее задание, мать Цзюйин шепнула, что ей нужно забрать что-то от соседей, выскользнула из дома и долго не возвращалась.

Цзюйин была одета как городская девушка. У нее было белое, чистое личико, изогнутые брови с изломом, и под ними – пара ясных, живых глаз. Она с восхищением слушала, как Шаопин растолковывает урок. Цзюйин выглядела сообразительной, но с учебой была просто беда – Шаопин битый час пытался объяснить ей задание, но она так и не сумела с ним справиться. Дочь Цао просто смотрела на него с немым удивлением, ее лицо говорило: ты такой умный, зачем тебе убиваться на стройках? Она понятия не имела, что этот парень-загадка уже был назначен ей женихом…

Пробыв несколько часов в доме секретаря, Шаопин вернулся на стройплощадку с готовым разрешением. На следующий день он оделся с головы до ног в новую одежду и пошел за подарками. Впервые у него в кармане лежала небывалая сумма в двести юаней, и он оглядывал магазинные полки взглядом толстосума. Шаопин купил каждому по обновке и набрал много съестного. Его потертая желтенькая тара не вместила бы все это богатство, поэтому Шаопин взял еще большую холщовую сумку. Он хотел показать своей семье и всем деревенским, что у него все неплохо.

После всех покупок у Шаопина осталось чуть больше ста юаней. С гордостью и удовлетворением он шагал по улицам Желтореченска. В конце он завернул в парикмахерскую и вскоре вышел из нее совершенно другим человеком.

Шрамы на теле прикрыла новенькая одежда. Лицо сияло чистотой, волосы лежали аккуратными рядами. Он выглядел как заправский рабочий.

Вечером он пришел с вещами к Цзинь Бо, чтобы переночевать, а с утра поехать в деревню на почтовом фургоне.

Шаопин поднялся еще до рассвета. Свою желтую сумку со старой одеждой он оставил у Цзинь Бо – в знак того, что еще вернется. Потом с набитой новой холщовкой он вышел на дорогу и стал ждать Цзюньхая. Почтовым работникам не разрешали подбрасывать знакомых, поэтому в фургон нельзя было сесть прямо на почте.

Вскоре, впрыгнув на место помощника рядом с водителем, Шаопин покинул город, еще овеянный ночной мглой. Всю дорогу Шаопина одолевали мысли. Прошло полгода с тех пор, как он уехал из дома. Все это время, с весны, он чувствовал, что дни бегут медленнее, чем когда-либо раньше. Сложно было выразить словами все радости и горести, наполнявшие их. Он не отступился, не упал – и теперь ехал домой не с пустыми руками. Дело было не только в заработанных деньгах и щедрых гостинцах. Нет, он вез домой нечто большее.

Только теперь он почувствовал, что время, проведенное вдали от дома, было и впрямь бесконечно долгим. Шаопин ни разу не написал домой. Кто знает, что там и как? Отец просил, чтобы он немедленно возвращался. Неужто случилось что-то? Если бы было что-то хорошее, отец не преминул бы написать об этом. Наверняка стряслось какое-то несчастье, а тот просто испугался, что сын станет нервничать, вот и написал не пойми что. Но сердце Шаопина было уже не так просто потревожить: он подумал, что даже если небо упадет на землю, он справится. Страдать бесполезно.

Когда машина пересекла водораздел, в груди у Шаопина застучало. Знакомые холмы и горы по обеим сторонам шоссе, как родные, вставали перед глазами. Он увидел канавы и террасы по обеим сторонам реки. Горы были засажены не так, как раньше – одним сплошным полем. Теперь поля пестрели разными злаками, и каждый участок земли ярко показывал характер его владельца. Увидев неплодную землю, сразу можно было сказать, что ее владелец не из трудолюбивых.

В деревне на гумнах уже лежало осеннее зерно. Полуголые мужики шевелили лопатами золотистые зерна, и те летели в лазурное небо, и падали, как дождь, и скакали по спинам резвых ребятишек. По тропинкам в поле брели полногрудые женщины – несли своим мужчинам дымящиеся горшки. По канавам то тут, то там попадались коровы, овцы, ослы, лошади, они паслись парами и тройками под зоркими взглядами старших детей. Шаопин знал, что они были из тех, кто выбыл из школы. В деревне никто не сидел без дела. Шла мирная жизнь, полная умиротворенного труда – но Шаопин знал, что в каждом хозяйстве царят в эти дни напряжение и суматоха…

Родное Двуречье лежало перед ним. Сквозь окно машины Шаопин увидел издалека столбик серо-белого дыма над крышей своего дома. Неописуемая теплота и нежность в одно мгновение заполнили его сердце. Милые мои места… Как льнет к вам влюбленная душа…

Глава 10

Когда Шаопин приехал домой, он узнал, что отец написал ему только из-за дележа семейного имущества. В сравнении с другими бедствиями, которые рисовались перед его воображением, это было не так уж серьезно. Шаопин увидел, что брат переживает. Он понимал его.

На кирпичном производстве Шаоань предложил прогуляться и поговорить наедине. Братья сидели у речки, не зная, с чего начать. Шаопин протянул Шаоаню папиросу. Тот, как раньше, сказал, что папиросы – не его, и свернул самокрутку.

– Ты не думай слишком много о разъезде. Папа правильно все решил, вы с Сюлянь должны зажить по-другому… – первым нарушил молчание Шаопин.

Шаоань долго молчал. Наконец он сказал:

– А вы как же? Большая семья, родители уже старики, подмоги никакой…

– Нас с отцом двое мужиков, и потом – где же большая семья? Всего несколько человек, мы сдюжим, – откликнулся Шаопин.

Шаоань задумался, а потом поднял голову и взглянул на младшего брата:

– А что, если так: мы разъедемся, но ты пойдешь к нам на кирпичи? Будем работать вместе, всю прибыль поделим, как братья, – поровну.

– И где же тут отдельное хозяйство? Если уж жить на особицу, то не надо липнуть друг к другу. Братья братьями, но расходиться надо вчистую. Так потом только забот меньше будет. Ты ж не один останешься, а с Сюлянь.

Шаоань долго удивленно смотрел в лицо брата. У него в голове не укладывалось, что тот уже стал взрослым. В Шаопине ощущалась какая-то грубая непреклонность.

– Как можно поделить все между братьями? – спросил Шаоань.

– Так только лучше будет. Знаешь, как говорится: чаще счет – крепче дружба. Братьям надо жить в мире, и я так думаю, что самое первое – нужно оставаться друзьями, а уже потом братьями. Иначе можно стать совсем чужими.

Шаоань не готов был принять эту «теорию». Но он понял, что Шаопин уже не тот, что раньше. Когда он только выучился так разглагольствовать? Внезапно Шаоань ощутил, что огромная тяжесть на его плечах стала словно чуток полегче. Слова брата заставили невольно подумать: раз уж ты так многого добился – может, и правда стоит попробовать?

– А ты что думаешь делать? – спросил он Шаопина.

– Собираюсь прописаться в одной деревне под Желтореченском.

– Что?! – Шаоань был так удивлен, что чуть не подпрыгнул на месте. – Ты тут полдня наводил тень на плетень, чтобы теперь сказать мне, что собираешься свалить ко всем чертям?! Неудивительно, что тебе и дела нет. Ты уедешь – а что родители? Ты о них подумал? Если так, то нам нельзя делить хозяйство.

– Остынь, Шаоань. Я же не по прихоти в город подался. Не веселиться поехал. Думаешь, я там балбесничаю? Думаешь, не работаю? Думаешь, не дам родителям денег? И вообще: если я найду себе место, то, глядишь, и маму с папой заберу.

– Ты что, шутишь? Папа уже не мальчик, чтобы за тобой бегать, – Шаоань взвелся так, что перешел на глумливый тон.

Шаопин знал, что брат не поймет его. Он помолчал немного и произнес:

– Как бы там ни было, давай сделаем так, как сказал папа. Поделим хозяйство. Все остальное потом. Не переживай слишком сильно о нас. Если у меня ничего не выгорит, я вернусь в деревню. Сложно выписаться, а уж прописаться обратно в Двуречье – дело плевое. Неужели меня не возьмут назад? Дай сперва попытаться, если набью шишек, значит, сам заслужил. Разве ты сам не пытаешься, не лезешь из кожи вон? Что же ты тогда занялся кирпичами, а не остался в поле? Хочешь сделать что-то большое? Тогда почему у меня не может быть своего маленького плана?..

Шаоань потерял дар речи.

– Ты поговорил с отцом? – выдавил он.

– Пока нет. С тобой закончим – потом с ним. Ты не бойся, если папа будет против, я останусь работать на земле.

Продолжать не имело смысла. Шаоань тяжело вздохнул и встал.

Шаопин тоже поднялся на ноги. В гробовом молчании они зашагали по тропинке в гору, к печам. Шаоань схватил деревянную форму и принялся за заготовки, Шаопин скинул обувь и носки, закатал штанины и босиком прыгнул в глину. Он стал шуровать железной лопатой, помогая брату…

Два дня спустя, с одобрения и под руководством Сунь Юйхоу, семья разделила имущество. В сущности, все было просто: решить, что теперь обе ее части будут вести «независимый хозрасчет». Шаоань не взял ничего из вещей, они с Сюлянь только поставили себе в новом доме отдельный очаг. На самом деле никто не собирался расходится «вчистую», как предлагал Шаопин. В конце концов был сын, которого нельзя было забирать у бабушки с дедушкой. Старики ни за что не разлучились бы со своим маленьким сокровищем.

После разделения Шаопин завел разговор с отцом о собственном отъезде.

– Поступай как знаешь, – просто сказал старик. – Со здоровьем у меня сейчас все в порядке, урожай соберем. Пока там у тебя что-то выходит, я назад тянуть не стану. Я за тебя спокоен, ты парень башковитый, что попало делать не будешь…

– Если я останусь в городе, то со временем заберу вас к себе.

Шаопин был очень благодарен отцу за то, что тот великодушно отпустил его. Старик Юйхоу горько улыбнулся:

– Не надо так далеко загадывать. Мы с твоей мамой здешние, всю жизнь в деревне прожили, куда нам, старым, тащиться? Да и зачем? Занимайся своими делами. Не тревожься за нас. Хочу только, чтобы ты никогда не жил в таком убожестве, как я…

Шаопина пронзила внезапная боль. Он подумал, что во исполнение надежды своих родителей, ради их безмерной любви он должен прожить жизнь так, чтобы было не стыдно.

Он оформил бумаги на переезд. Родители, брат и невестка проводили его до околицы. Мать плакала, все остальные еле сдерживали слезы. Он уезжал совсем не так, как раньше – теперь он перестал быть частью деревни и вот-вот должен был стать обитателем чужого мира.

Шаопин решил съездить в Горшечную к старшей сестре. Увидев его, Ланьхуа принялась сетовать: Ван Маньинь не возвращался домой уже год. Сестра сама работала в поле и вела хозяйство. Она выглядела вымотанной, совсем старой.

Шаопин долго не мог унять горечь и гнев. Он остался у сестры на несколько дней, чтобы помочь ей убрать урожай. Отец и брат должны были вскорости перетаскать его с поля и обмолотить. Перед отъездом Шаопин дал сестре двадцать юаней на соль и масло.

В расстроенных чувствах Шаопин прыгнул в автобус до уездного центра.

С автовокзала он зашагал по знакомой мощеной улице, вдыхая родной запах дымящего угля. Тоска по прошлому сама собой прокралась в его сердце. Шаопин брел по улице, разыскивая каждый уголок, где ступала его нога.

Он не мог успокоиться до самого перекрестка. Там он заметил, что город теперь выглядел более пестрым, чем раньше. На северной стороне перекрестка высилось трехэтажное здание. Ниже уездного дома культуры строили новый кинотеатр. Полдороги было завалено цементными плитами, кирпичами, черепицей и деревом. Через реку протянулся мост на мощных быках. Вдоль по улице мчались машины со стройматериалами. Небо закрывала густая желтая пыль. В городе появилось много лотков мелких торговцев, где продавались еда и напитки. Вокруг гудела не густая, но довольно внушительная толпа.

Внезапно Шаопин услышал, как кто-то зовет его по имени. Он оглянулся и увидел хромоножку Юйин. Она с младенцем на руках, прихрамывая, отошла от стойки под белым навесом и направилась к нему.

– Я сразу тебя узнала, – она взволнованно улыбнулась. Юйин сильно поправилась, лицо было похоже на круглую лепешку.

– А это… – Шаопин указал на младенца у нее в руках.

– Мой. Четыре месяца. Нежность моя, улыбнись дяде, – Хоу Юйин легонечко надавила на подбородок, и малыш улыбнулся.

– А муж твой чем занимается?

Бывшая одноклассница повернула голову и указала под навес. Шаопин увидел, как парень с длинными волосами любезно отсчитывает сдачу покупателям.

Неожиданная встреча наполнила душу Шаопина тяжелыми размышлениями. Как быстро летит время! Каждый из них отправился на поиски своего пристанища. Многие одноклассники женились, завели детей и теперь мирно жили без особых метаний. Юность ушла навсегда…

Но ты – ты еще не готов устроить свою жизнь на подобный манер. Тебе все так же трудно сказать, что ждет тебя за поворотом…

После встречи с младшей сестрой настроение Шаопина переменилось. Он был рад видеть, что Ланьсян выросла, вытянулась в девушку с аккуратно подстриженными темными волосами. Шаопин с гордостью подумал: она и в Желтореченске была бы первой красавицей.

Он привез Ланьсян обновки и два небесно-голубых платочка – один был для Цзинь Сю. Ланьсян с Цзинь Сю взяли ему в школьной столовой белого хлеба и две порции категории «А». Они пообедали в общежитии. Цзинь Сю все время расспрашивала о брате и об отце.

На следующий день Ланьсян пошла на автобусную станцию проводить Шаопина. Она не могла сдержать слез.

– Не плачь, я знаю, ты переживаешь, что мы поделили хозяйство, – утешал Шаопин. – Не бойся, есть Шаоань, занимайся спокойно, если что – пиши мне. Посылай на адрес Цзинь Бо, он передаст. Ради бога, не вздумай из-за этого суетиться, тебе скоро поступать. Брату никогда уже в университет не поступить, вся надежа на тебя. Вся семья будет за тебя болеть.

Ланьсян стерла с лица слезы и кивнула.

В полдень Шаопин сел в автобус и поехал в Желтореченск. В кармане лежали последние пол-юаня. Он оставил себе денег только на билет, а все остальное раздал отцу и сестрам.

Он возвращался в суровую городскую жизнь с пустыми руками. Был конец рабочего дня, велосипеды рекой текли мимо. Шаопин опять грустно торчал перед залом ожидания, размышляя, что теперь делать.

Он должен немедленно найти работу. Денег хватит только на то, чтобы разок поесть на улице, и то не факт. Конечно, вечером он может пойти переночевать к Цзинь Бо или к секретарю Цао, но завтра? Послезавтра? Нет, нужно сперва где-то пристроиться, найти стол и заработок, а уже потом думать о чем-то еще.

Ноги сами несли его к мосту. Когда он смешался с толпой, солнце уже почти зашло за Воробьиные горы, и охотники за работой, потеряв всякое упование на удачу, начали расходиться. Шаопин с тревогой прислонился к кирпичной стене. Он надеялся на авось – поджидал подрядчика, который решит набирать рабочих.

Но вот на город упали сумерки – и с ними исчезла любая надежда.

«Может, попытать счастья на прежнем месте?» – подумал он. Он знал, что стройка там еще не закончилась. Правда, скорее всего, его место уже занято.

Хотя он не был ни в чем уверен, Шаопин пересек мост и пошел на стройплощадку управления матснабжения. На оставшиеся пол-юаня он купил пачку сигарет и, навернув несколько кругов по стройке, нашел-таки прораба. Тот едва узнал его в новом костюме. Шаопин щедрым жестом сунул сигареты в карман начальника и сказал:

– Я Сунь Шаопин. Вернулся вот – сижу, как дурак, без работы, может, возьмешь обратно?

Прораб, казалось, вспомнил своего дьявольски выносливого подопечного. Он задумался, а потом махнул рукой:

– Вообще-то у нас полный комплект, ну да ладно… Берем.

Шаопин был так счастлив, что чуть не запрыгал от радости. Сперва сбегал в пищеблок, взял две миски риса, а потом понесся к Цзинь Бо – забрать свой потрепанный багаж.

Глава 11

Бесконечный осенний дождь падал шуршащей завесой. Город был окутан холодным туманом. По всему казалось, что это был последний дождь года, и совсем скоро с неба должны были полететь, как маленькие парашюты, первые снежинки.

Дождь шел уже целый день и всю ночь и совершенно не собирался прекращаться. Южный ветер мощной приливной волной гнал серо-черные тучи на север. Капли падали то редко, то часто, не переставая ни на минуту. Небеса, словно смеясь над людьми, в летнюю жару не посылали ни струйки воды, а теперь – безо всякой нужды – поливали землю нескончаемыми потоками.

По улицам и переулкам струилась грязная вода, пыль на домах и грязь на тротуарах смыло дождем, и река в очередной раз превратилась в мутную, глинистую взвесь. В горах и ущельях, окружавших город, лежала голубая дымка.

Осенний дождь наполнял все тоской: по улице пробегали редкие пешеходы, деревенские, торговавшие в городе, накинув на плечи рваные мешки, прятались под карнизом, без особой надежды поджидая покупателей. Милиционер на перекрестке тихонько дремал в будке – и машины катили по улицам, предоставленные сами себе. Низко над городом ревели моторы самолета, летавшего трижды в неделю из столицы провинции. Он заходил на посадку, стараясь опуститься на забрызганную моросью взлетно-посадочную полосу. Откуда-то доносился резкий звук ударов по металлу, звучавший особенно пронзительно в дождевой тишине.

На стройплощадке, где был занят Шаопин, по обыкновению остановили все работы. Площадка была залита грязью и глиной. Рабочие завалились спать. Истомленные тяжелой работой, они потягивались во сне, сладко постанывали сквозь храп и громко скрежетали зубами…

Шаопин лежал на койке не смыкая глаз. Оперев голову на руки, он смотрел в потолок, слушая монотонный, скучный перестук дождя, и думал. Мысли перескакивали с одного на другое.

Несколько дней назад он выкроил время сходить к секретарю Цао и прописаться в Голой Канавке. То была просто прописка – в Канавке, где земля ценилась на вес золота, никто не дал бы ему ни клочка. Шаопин оставался перекати-полем. Его судьба теперь полностью зависела от секретаря. Он надеялся, что через год – другой секретарь сумеет выкроить для него какой-нибудь уголок. На землю он и не рассчитывал.

Оставалось только браться за любые подработки в городе. Больших надежд на такой заработок возлагать не стоило – все-таки штука ненадежная. Выйдет ли так кормить жену и детей?

Все это казалось Шаопину далеким. Главное, теперь он стал горожанином, что само по себе много значило. Шаопин подумал, что среди его предков, наверно, никто не покидал еще родных мест. Теперь он чувствовал смелость сбежать из этой тихой гавани в «новый свет» и знал, что этот шаг стоит того – несмотря на все риски.

Шаопин по-прежнему пребывал в неведении относительно истинных намерений секретаря и его жены. Если бы он знал о них, то, пожалуй, смирился бы с этим фактом. Любовь любовью, но по крайней мере он был бы избавлен от львиной доли своих мучений. Его проблемы решились бы сами собой.

Не знал он, и что секретарь Цао с женой не хотят пока раскрывать свои карты. Сперва они планировали присмотреться к нему и дождаться, когда Цзюйин закончит школу. Для секретаря это была сложная комбинация, для которой требовалось время.

Шаопин лежал в пропахшей пóтом комнате, слушая симфонию храпа и дождя и размышляя о том, откуда дальше брать деньги. Нельзя сидеть без работы. Нужно делать все возможное, чтобы сразу же найти новую – поддержать родителей, помочь Ланьсян. Теперь он глава семьи и на нем лежит большая ответственность. Он начал потихоньку учиться у мастеровых на стройке, чтобы как можно скорее перестать мыкаться разнорабочим. Если он станет мастером, ежедневная зарплата удвоится – можно будет начать откладывать. Два или три года спустя, если удастся найти место в Голой Канавке, Шаопин организует себе дом – сперва на две комнаты. Это будет означать, что он пустил корни в Желтореченске.

Быть может, это не пустое. Он молод, силен, и пока в его сердце горит не ослабленная ничем мощь, цель может быть достигнута. Таков был скромный план. Но Шаопин думал, что однажды, быть может, он сумеет стать прорабом – будет с цигаркой во рту выбирать себе у моста работников… Н-да, отчего непременно с цигаркой? Нет, он не станет строить из себя киношного начальника, эдакого атамана местного ополчения, он выстроит отношения равенства и дружбы с рабочими, он будет особенно заботиться о тех молодых ребятах, которые пошли зарабатывать на жизнь, отказавшись от учебы…

После обеда небо внезапно прояснилось, дождь стал немного слабее. Рабочие побросали миски и снова завалились спать. Шаопин чувствовал невнятную тоску. Он не хотел больше лежать и строить несбыточные планы. Пользуясь кратким затишьем, он решил пройтись по улице и, может статься, посмотреть кино – просто чтобы убить время.

Было уже довольно холодно. Он пододел под рабочую одежду свой красный тельник и вышел на улицу. У Шаопина не было зонта – он юркнул под карниз и двинулся перебежками. К счастью, дождь был не слишком сильный – так, морось, недостаточная, чтобы промочить одежду насквозь. Возможно, он поторопился утеплиться. От движения быстро стало жарко и неудобно. Сквозь дырки на рукавах проглядывала красная поддевка. Эти алые пятна резали глаз. Его несуразный наряд сразу же выдавал в нем неотесанного деревенского парня. Но Шаопин был спокоен: вряд ли он повстречал бы здесь кого-то из знакомых. Прохожим не было и дела до его неприглядного обмундирования.

Оставив неловкость, он спокойно шел по улице. Дождь окутал город в тишину. Редкие пешеходы прятались под зонтиками. Все магазины работали, как обычно, но в них было пусто.

Шаопин сам не заметил, как дошагал до Южной заставы. Здесь, недалеко от окружного парткома, стоял самый большой кинотеатр города. Он решил попытать счастья и посмотреть, есть ли сеанс.

Уже издалека он увидел, что тротуар перед кинотеатром забит людьми. Видимо, фильм вот-вот должен был начаться – не факт, что удастся достать билет. Шаопин ускорил шаг и подошел ко входу. На вывеске красной масляной краской было написано: «Месть наследника».

Шаопин обрадовался – это была экранизация «Гамлета». Цзинь Бо рассказывал, что Гамлета потрясающе озвучивал Сунь Даолинь[45].

Шаопин посмотрел на время: сеанс вот-вот должен был начаться. Но когда он протиснулся к кассе, его ждало разочарование – билеты были распроданы. Он грустно отступил в толпу в надежде перекупить у кого-нибудь билетик.

Вдруг Шаопин остолбенел: он увидел, что в нескольких шагах от него стоит Тянь Сяося в бежевом плаще и, запустив руки в карманы, улыбается ему. Шаопин остался стоять как вкопанный. К лицу прихлынула кровь.

Она подошла, все еще улыбаясь, протянула ему руку и сказала:

– Я думала, мне снится.

– Да… я тоже… – сказал он, пожимая в ответ ее узкую ладонь.

Воцарилось неловкое молчание.

– Хочешь в кино или в гости? – она помахала у него перед лицом билетом.

– Что ты, иди сама… я… – Его лицо все еще пылало.

– А я уже смотрела… Но, если ты не против, бог с ним, с кино – давай пойдем ко мне, – Сяося, казалось, намеренно была сдержанна, но ей было трудно скрыть волнение. Шаопин заметил, что она выглядела совершенной студенткой. Черные волосы были разбросаны по плечам и покрыты серебристыми каплями воды. Облегающий плащ стягивал ремешок, на ногах красовались коричневые туристские ботинки.

Стоя перед ней, Шаопин отчего-то не стыдился своей порванной одежды – напротив, он чувствовал, что именно такой наряд лучше всего подходит для их встречи.

– Быть или не быть? – она с улыбкой помахала билетом.

– Откажемся от «Мести»? – Шаопин почувствовал, как кровь потихоньку отливает от лица.

Сяося улыбнулась, быстро пристроила билет и повела Шаопина в сторону парткома.

– Почему ты не писал мне?

Шаопин не знал, что сказать.

Что-то щелкнуло, Шаопин дернулся. Сяося раскрыла голубенький зонт-автомат. Она подошла ближе, чтобы они оба оказались под зонтом, и Шаопин вдруг почувствовал себя погруженным в озерный голубой туман…

Почти два года он не видел Сяося. Шаопин думал, что, если не ответит на ее последнее письмо, их связь будет разорвана навсегда. Она станет частью его воспоминаний, и они больше не встретятся никогда. Она студентка, а он деревенщина – до нее как до неба… Странно было увидеть ее на улице под дождем…

– Почему бы тебе не ответить на мой вопрос? – она повернула лицо и пристально посмотрела на него.

– Ну, и так понятно… – сказал он.

– Это потому, что я пошла учиться, а ты остался в деревне? Кажется, ты не изжил в себе обывателя, – резко бросила Сяося.

Шаопин был не согласен. На самом деле, в глубине души он вовсе не принижал себя. Просто Сяося не знала, как он изменился. Он действительно не хотел сохранять их отношения потому, что беспокоился о разнице в положении. Но это вовсе не значило, что выбранный им путь казался ему хуже. Да, он барахтался на самом дне общества, тянул жилы из-за нескольких юаней, но это было не просто способом выжить – никакая карьера не могла стать мерилом ценности человеческой жизни. Наоборот – он полюбил собственные страдания. Это было боевое крещение. Он верил, что сладость жизни, выпестованная невыразимыми трудностями, будет куда приятнее, чем доставшаяся с легкостью. В шутку он называл это «теорией трудных дел»…

Сяося провела Шаопина через проходную комитета. Ее отец, Тянь Фуцзюнь, недавно вернулся в Желтореченск работником административного управления. Семья переехала вместе с ним. Старик-сторож улыбнулся Сяося из-за перегородки и закивал. Они прошли прямо через большой внутренний двор, а потом через отдельную дверь в тихий закуток.

– Это двор постоянного комитета, – сказала Сяося и прибавила, указывая на четырехэтажное здание рядом: – А это общежитие для семей членов парткома. Мы живем слева, на втором этаже первого блока… Давай не пойдем туда. Лучше поговорим у папы в кабинете. Он вчера уехал в один из уездов и еще не вернулся…

Двор комитета представлял собой ряд тщательно отделанных каменных пещер, с трех сторон его окружала стена. Небольшая дверца вела к семейному общежитию. В центре было разбито несколько маленьких цветочных клумб – большинство цветов уже завяли, каким-то чудом уцелела только одна роскошная красная роза. Под платанами землю покрывал толстый слой желтых листьев.

Сяося сложила зонтик, вытащила ключ и открыла дверь среднего помещения. Приподняв занавес, она впустила Шаопина. Пещера была очень большая, она состояла из двух частей: сперва входящий попадал в канцелярию, а за ней прятался кабинет, по совместительству служивший спальней.

Сяося потянула Шаопина вглубь. Он осторожно присел на диван, оглядывая это необычное место. Сяося налила ему чаю и почистила яблоко.

В большом зеркале на противоположной стене Шаопин увидел, что одежда на нем разлезается по швам, а волосы спутались в ком. Сидеть на удобном широком диване было немного комично. Если бы не Сяося, любой, увидев здесь Шаопина, счел бы его забравшимся в дом воришкой.

Сяося протянула ему очищенную дольку, опустилась рядом и стала расспрашивать про все, что случилось за два прошедших года. Шаопин, похрустывая яблоком, начал рассказывать о том, что было и что происходит сейчас. Все это время Сяося не отрываясь смотрела на него красивыми, удивленными глазами.

Когда Шаопин перестал говорить, воцарилось молчание. Сяося сидела на диване, как статуэтка. Помолчав, он уверенно произнес:

– Не рассказывай никому из знакомых или бывших одноклассников. Я знаю, что ты меня понимаешь, поэтому я и поделился с тобой. Не хочу, чтобы об этом кто-нибудь узнал. Если слухи об этом дойдут до уезда, родители станут переживать. Мне хочется, чтобы они представляли себе все в радужном свете. Кроме Цзинь Бо, никто не знает правды – и пусть так и остается. Это не пустые амбиции. Я не боюсь насмешек. Я просто хочу спокойно и тихо идти своим путем… Обещай мне, – твердо сказал Шаопин.

Сяося очнулась, как ото сна.

– Будь спокоен, – сказала она, вставая. – Пойду куплю чего-нибудь поесть. Домой не пойдем, там будет неудобно. Сейчас сбегаю в столовую…

Сяося достала из шкафа тарелки и приборы, выхватила из выдвижного ящика продталоны и вышла. Минут через пятнадцать она вернулась с фарфоровой миской жареных овощей. Сверху на овощах покоились белые булочки. Сяося отложила себе немного в маленькую тарелку, взяла одну булочку и сказала:

– Остальное твое.

– В принципе я справлюсь, ты только не смейся потом, – сказал Шаопин, придвигая миску, и зарылся в овощи.

Сяося рассмеялась. Она вылавливала маленькие кусочки мяса из своей тарелки и отправляла их в миску к Шаопину. Неизвестно отчего, это напомнило ему Жунье. Девическую нежность и теплоту…

На улице стало темнеть. Сяося зажгла электричество, отставила тарелку и встала. Она смотрела на Шаопина.

– Я могу тебе чем-то помочь? – вдруг спросила она.

Шаопин поднял голову:

– Давай как раньше – если тебе понравится какая-нибудь книжка, ты мне посоветуешь. Идет?

– Еще что-то?

– Да нет.

– Можно будет передавать тебе книги?

Шаопин задумался.

– Давай я буду приходить к тебе в гости два раза в месяц. Нормально будет?

– Конечно.

– Когда лучше?

Теперь задумалась Сяося.

– Днем ты работаешь. Давай вечером в субботу? Сюда и приходи. Папы здесь по субботам не бывает…

Шаопин стал прощаться. Сяося не стала его задерживать – она проводила товарища до ворот. Прощаясь, она сказала:

– Я знаю, что ты не хочешь говорить мне, где живешь. Но ты обязательно приходи, понял?

– Я приду, – Шаопин пожал ей руку, развернулся и зашагал прочь.

Глава 12

Сяося спокойно стояла перед парткомом и провожала Шаопина долгим взглядом, пока он не скрылся за поворотом.

Был поздний вечер, повсюду зажглись фонари. В кинотеатре неподалеку только-только закончился сеанс, по холодным улицам прокатилась волна веселого шума. Пестрая толпа растеклась по тротуарам во все стороны. В переулках зазвенели велосипедные звонки.

Шумная волна схлынула, и на улице опять стало тихо. Дождь перестал, рваные облака бежали в темноте, как разбитые наголову пехотные части. Горы едва угадывались во мраке.

На сердце у Сяося было беспокойно. Домой идти не хотелось.

Она вышла из ворот на улицу и побрела под тенистыми платанами. Ноги сами несли ее на север. Как ни странно, где-то в глубине души Сяося надеялась, что Шаопин пройдет по этой дороге назад – в ее сторону. Она вдруг поняла, что они толком ничего не успели сказать друг другу. Говорил Шаопин, она в основном молчала. Сяося ощущала его чужим и незнакомым. Пораженная, она не знала, что сказать.

Да, Шаопин изменился. Изменился так, что она с трудом его узнавала. Дело было не во внешности – хотя и внешне он сильно отличался от прежнего Шаопина. Сяося уже свыклась с другими студентами. Ей казалось, что сама она тоже простилась с прошлой жизнью и начала совсем иную. Она сохраняла свой живой характер, но уже стала частью нового окружения. Все прошлое, включая школьных друзей, постепенно начало бледнеть, забываться. Ее жизнь очень быстро стала частью чужого мира. Когда страна освободилась от многолетних оков, многое из того, что представлялось непреложным, оказалось отброшено. Новые веяния и идеи хлынули, как воды потопа. Глаза разбегались от их многообразия. Сяося погрузилась в общее радостное возбуждение, в каждодневные студенческие споры и обмен свежими известиями. Возвращаясь домой, она принималась спорить с родителями. Все молодые люди в ее окружении были опытными ораторами, неравнодушными к судьбам родины. Они обильно цитировали китайские и иностранные книги, обращались к истории и к современности и демонстрировали завидную раскрепощенность сознания, ничем не скованный полет фантазии, суровую критику социальных зол – один на зависть другому. Они учились с усердием, но следили за модой и умели развлекаться на полную катушку…

И вот она неожиданно столкнулась с совершенно другим типом сверстников.

Чем нынешний Шаопин отличался от прежнего? Он посуровел лицом, окреп и выглядел здоровым взрослым мужчиной. Правда, Шаопин был такой же ипохондрик, как в школе, и одежда у него была ничем не лучше, чем раньше. Но теперь он начал жить и думать самостоятельно, выбрав трудный путь нескончаемой борьбы. Она и раньше относилась к Шаопину не так, как к остальным, считая его во многих отношениях исключительным. Однако, сказать по совести, поступив в университет, Сяося почти уверилась, что Шаопин в конце концов не избежит участи большинства сельских учеников – создаст семью, родит детей, станет работать и удовлетворится своим скромным местом в этом огромном мире. Теперь, когда политика в селе изменилась, такие люди, как Шаопин, стали сильно выделяться на общем фоне. Он вполне мог разбогатеть и превратиться в предмет зависти всех деревенских. Тогда, выпускаясь из школы, Сяося выразила надежду, что он никогда не станет обывателем – не будет говорить только о том, где достать денег, и бродить по рынку в Каменухе с торбой на плече, размышляя, как бы урвать доброго поросенка… Поэтому все два года, что Шаопин провел в Двуречье, она продолжала посылать ему книги и «Справочную информацию» и изо всех сил старалась напомнить ему, что он не должен утратить свои высокие идеалы… Потом она начала постепенно осознавать, что реальная жизнь – штука жестокая. В силу разных причин сельские парни, которые не смогли стать студентами или частью номенклатуры, даже обладая выдающимся характером и высокими талантами, в конечном счете становились жертвами окружавшей их среды. Дело было не в том, что в деревне нельзя было добиться большего и сделать что-то путное – просто их духовный мир тонул в огромном океане крестьянского уклада…

Хотя Сяося сделала неутешительный вывод о будущей судьбе своего товарища, глубокая дружба школьных лет не позволяла ей разорвать с ним связь. Когда он перестал отвечать на письма, она ощутила сожаление и где-то в глубине – нежданное облегчение. Она не могла бы забыть друга своей юности, но знала, что может никогда не встретиться с ним снова – в лучшем случае он останется глубоким следом в ее памяти…

И вот сегодня она случайно столкнулась с ним на улице.

Сяося восхищалась Шекспиром и даже немного боготворила его. Она отправилась на первый же показ «Мести наследника» в Желтореченске. Но одного раза не хватило. И вот, добыв билет, она собиралась посмотреть ее второй раз… Кто же знал, что Сяося встретит замурзанного Шаопина. Те несколько часов, что они провели вместе, она пребывала в состоянии крайнего потрясения. Все было нереально, как в кино, где Гамлет увидел призрак своего отца.

Она шла по ночной улице и думала о Шаопине и его пути. Из его слов Сяося поняла, что у него есть свое, особое понимание происходящего.

Шаопин принадлежал к отдельному типу молодых китайцев: он был хорошо образованным, но не настолько удачливым, чтобы поступить в университет или найти достойную работу, а потому лишен возможности занять важное место в обществе. С другой стороны, такие как он, не готовы были мириться с тем, чтобы ограничиться узким мирком, и оттого часто с трагической страстью избирали одну из самых трудных дорог в жизненной борьбе. Им не было дела до разговоров о высоком или беспокойства о судьбах человечества. Они прежде всего старались изменить условия своего существования, но в то же время не отказывались от духовных исканий. Они не презирали жизнь обывателей, но делали все возможное, чтобы их понимание жизни достигло большей глубины…

В глазах Сяося Шаопин внезапно стал персонажем, которым она восхищалась. Прежде это она «наставляла» его, а теперь он подарил ей свежий взгляд на жизнь – жизнь, которая вынудила его идти по сложному пути. Это было ни на что не похоже. Сяося почувствовала гордость от того, что в ее жизни есть такой друг. Ей захотелось всеми силами помочь ему. Без сомнения, жизнь никогда не заставит ее двигаться по той же траектории. Она не сможет покинуть свой мир. Но она понимала Шаопина. Сяося была взволнована тем, что он явился перед ней как метроном ее жизни – как система координат, как ориентир.

Сама не заметив того, Сяося дошла до перекрестка у Воробьиных гор. Она больше не рисовала себе в воображении, что Шаопин догонит ее. Стояла ночь.

Девушка повернулась и медленно пошла назад. На улице было пусто. Фонари отбрасывали длинные тени на пятнистый от дождя тротуар. Напротив, на горе, древняя башня, как шило, пронзала во тьме ночное небо. По нему бежали рваные облака, не было ни звездочки. Холодный ветер дул через рощи с далеких гор, поднимая многоголосые волны лесного шума. Выразительный и сочный плеск Желтого Ключа сливался с чистым гомоном Южной речки. Они звучали, как дуэт…

Сяося замурлыкала песенку из советского фильма «Дети капитана Гранта». Она никогда не видела это кино, но любила напевать ее.

Девушка едва справлялась с волнением. Подлаживаясь под песню, ее шаги все ускорялись – и вот она резво шагала по пустынным улицам к дому. Она чувствовала, что встречи с Шаопином будут окрашены тайной – как история из романтической литературы. От этого сердце билось еще сильнее.

Когда она дошагала до дома, свет горел только в одной из шести комнат – значит, на месте был только дедушка. Отец еще не вернулся из деревни, а мать работала в ночную смену в больнице. Жунье жила в помещениях окружного комитета комсомола и редко заходила к ним.

Сяося слышала, как дедушка говорит с кем-то в доме. Сперва она подумала, что у него гости, но потом поняла, что он отчитывает их старого черного кота: ишь, какой разборчивый стал, все тебе мясо подавай, только и думаешь, как урвать кусок пожирнее. Кот только мяукал в ответ. Сяося не смогла удержаться от смеха. Домашние вечно были заняты, им было не до разговоров с дедом – он целыми днями брюзжал на кота.

Не нарушая их разговор, она скользнула в свою комнату, включила свет и села за маленький столик. Ей нужно было какое-то время спокойно побыть в одиночестве.

Комната была обставлена очень просто: маленькая кровать, стол и кожаный чемодан. В ней было чисто, но царил нетипичный для девушки беспорядок. Книги и разные мелкие вещи лежали тут и там, безо всякого разбора. Стены были голыми, без разных девчачьих украшений. Только маленькая картина Репина была прибита к стене аккурат напротив столика. Это были «Бурлаки на Волге», вероятно, вырезанные из какого-то журнала.

Посидев немного, Сяося достала из ящика блокнот в красной кожаной обложке и начала записывать. Она вела дневник все время, запрещая заглядывать в него даже родителям. Сяося писала про прошедший день, в основном описывая встречу с Шаопином и свои впечатления от нее.

Закончив, она вдруг по какой-то прихоти подумала, что нужно подарить Шаопину ее «Бурлаков». Ей показалось, что ему очень пойдет стать обладателем этой маленькой картины.

Умывшись, Сяося нырнула под одеяло. Она долго не могла уснуть. Мысли метались в голове, и дело было не только в Шаопине. Она нервничала от того, что не может заснуть, и чем больше нервничала – тем меньше хотелось спать. Впервые в жизни Сяося мучилась от бессонницы. Она в бешенстве накрыла голову одеялом. Вот глупость! Завтра с утра лекция по древнекитайской литературе: известнейший специалист по Тан и Сун[46], доцент Гу Эрчунь, будет читать про поэзию Ду Фу[47]. Гу Эрчунь был отцом Янминя, старосты класса Шаопина. Он преподавал, даже будучи замдекана училища. Его лекции пользовались огромной популярностью среди однокурсников. Доцент Гу не только обладал глубокими познаниями – он дышал страстью настоящего поэта.

Сяося не знала, когда заснула.

Она с нетерпением ждала наступления субботы. Жила и воспринимала все как обычно, но где-то за гранью привычного проклюнулось что-то новое, невыразимое. Силуэт Шаопина время от времени появлялся у нее перед глазами. Ей безумно хотелось его увидеть. Она уже взяла для него в библиотеке уйму книг: «Тяжелые времена» Диккенса, «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Хождение по мукам» Толстого, «Воскресение» другого Толстого, «Евгению Гранде» Бальзака. С книжной полки отца она стянула «Белый пароход» Айтматова, отпечатанный для внутрипартийного распространения. Ей очень нравилась эта книга.

Потом она лукаво подумала: если дать ему столько книг за раз, Шаопину не будет нужды приходить к ней раз в две недели. Она решила отдать только две.

В четверг после обеда занятий не было. Сяося повалялась немного в общежитии, а потом пошла домой. Выйдя из школьных ворот, она заметила, что в крохотной бухте на другой стороне реки толпилось много рабочих. Они раскалывали камни. На самом деле каменщики трудились там давно, но она никогда не обращала на них внимания. Не только она – все горожане не обращали внимания на подобные вещи, не имевшие к ним никакого отношения. В последнее время она начала внимательно изучать все попадавшиеся на пути стройки и карьеры. Она неизменно задавалась вопросом, нет ли там Шаопина.

Она невольно стала гадать, таскает ли он камни в карьере напротив. Внезапный импульс заставил ее быстро развернуться, пересечь новый мост и пойти к карьеру на противоположном берегу, чтобы посмотреть, что там творится. Почти у карьера что-то заставило ее скрестить руки на спине, совсем как рабочие. Сяося не смогла удержаться от смеха.

Теперь она стояла на обочине дороги над излучиной реки и смотрела на людей, ударяющих внизу по камню. Она увидела, что несмотря на холод, они работали в одних безрукавках, с открытыми плечами. Одни высекали молотками аккуратные кубы. Другие таскали их на спине от излучины к дороге.

На обочине стояло несколько тракторов с камнями. Взревели моторы, и они уехали. Сяося знала, что все, кто таскают камни, – это разнорабочие, и им приходится сложнее всего. Когда они поднимались по крутому склону от реки к дороге, камни придавливали их так, что головы почти касались земли. Из их губ рвался стон умирающего… Она вспомнила репинскую картину – то же мучение, та же тяжесть, что у нее перед глазами…

Сяося тщательно изучила всех рабочих и не нашла среди них Шаопина. Да, вряд ли стоило рассчитывать на такое совпадение.

– Эй, сестричка! Если приглянулся – спускайся! – грубо закричал один из парней. Все бросили работу и заржали.

Сяося быстро повернулась и зашагала прочь. Лицо залила краска, но злилась она не очень сильно. Она знала, что одинокие парни-отходники были большие охотники посмеяться над женщинами. Она была умной девушкой с широким кругозором и совсем не считала это страшным оскорблением. Наоборот – ей было даже забавно.

Всю субботу Сяося не находила себе места от тревоги. Она казалась себе смешной – просто влюбленная дурочка, ожидающая свидания. На самом деле она знала, что они с Шаопином были не в тех отношениях. Она просто была взволнована их общением. Ей хотелось говорить с ним – обсуждать все на свете, особенно «смысл жизни», о котором так часто говорили люди их возраста. Сяося подумала, что, если бы ее товарищи по учебе узнали об этом, они бы не только не поняли ее, но стали бы смеяться. Но именно это приводило ее в невероятное волнение. Пусть с точки зрения статуса и материальных возможностей они были очень разными, в личностном плане это не имело никакого значения. Они с Шаопином были равны. Их отношения должны были основываться только на общем поиске, общем исследовании реальности. Пожалуй, у каждого из них было что-то, нуждавшееся в преобразовании. Но преобразовать другого означало трансформировать себя самого.

Изнемогая от счастья, Сяося пришла перед ужином в кабинет отца. Он еще не вернулся из деревни. Матери и деду она сказала, чтобы ее не ждали на ужин, – она поест в другом месте.

Около шести часов она пошла в столовую за едой, принесла купленное в кабинет и полностью сосредоточилась на ожидании Шаопина. Через полчаса, как и обещал, пришел Шаопин, и Сяося с удивлением увидела на нем новую одежду. Лицо его было отмыто от грязи, волосы лежали аккуратными рядами. Если бы не затертые пластыри на обеих руках, никто, даже она сама, не заподозрил бы в нем деревенского отходника.

Шаопин заметил ее удивление.

– Исключительно из соображений вежливости, – сказал он с улыбкой.

Сяося понравилось это замечание. Она указала на еду на столе и сказала:

– Давай сначала поедим.

– А я уже поел. Но – опять-таки из вежливости – поем с тобой еще раз. К счастью, мой желудок закален во многих битвах и не боится жестокого обращения.

Сяося улыбнулась:

– Кажется, ты научился молоть языком.

Они сели и весело принялись за еду.

Глава 13

Шаопин уже адаптировался к жизни на самом дне. У него было и мыло, и зубная щетка, но он даже не вынимал их. Не умывался, не споласкивал ноги – не говоря уже о чистке зубов. Он ел, как другие, на корточках, вцепившись в старенькую миску, порой втягивая еду в рот со звонким хлюпаньем. Говорил грубо, ходил выгнув спину, закинув руки назад или спрятав в карманах. Ноги он намеренно выворачивал наружу. Плевал резко, словно стрелял. Вместо туалетной бумаги использовал ком земли – словом, жил, как все остальные.

Хотя Шаопин казался настоящим деревенским отходником, он так и не научился справляться с одной вещью: вечерами, лежа в постели, часто не мог заснуть. Это было так типично для интеллигентного человека. К счастью, другие начинали храпеть, едва коснувшись подушки. Никто не знал, что он лежал в темноте с широко раскрытыми глазами. Если бы его приятели узнали про это, они бы не поверили, – это было так же невероятно, как человек, который не ест жир.

Да, после напряженного дня Шаопину все равно было трудно заснуть, и в ночной тишине сознание приходило в движение. Порой он думал о каких-то конкретных вещах, но чаще мысли текли во всех направлениях – как наводнение, затопляя берега, скользили, как красочные ореолы, накладываясь друг на друга, перетекая в конце в сон.

Шаопин сам не заметил, как прошел месяц.

Перед днем поминовения усопших вдруг стало тепло. Земля почти полностью освободилась ото льда. Ветки ивы по берегам реки нежно обметало зеленым, а на солнечных склонах в горах первые всходы проклюнулись сквозь влажную землю, готовые пуститься в рост и выйти на поверхность.

На стройплощадке все поскидывали ватники. Теперь, когда первый этаж был закончен и плиты перекрытия установлены, рабочие начали класть стены на втором. Задача Шаопина состояла в том, чтобы передавать наверх смоченный водой кирпич. Для этого требовались сильные руки и недюжинная выносливость. Это, несомненно, была самая трудная работа на стройке. Но Шаопин должен был ее делать, потому что получал повышенные выплаты.

Работы стало больше, и требовалось больше людей. Подрядчик привел новую партию мужиков с моста и одновременно выставил парочку тех, кто не справлялся с нагрузкой. Когда работников прибавилось, двое поваров – старый и молодой – перестали справляться. Жарить и парить выходило вполне сносно, но старик отвечал также за закупку продуктов – он еле ворочал огромные корзины с картошкой и капустой и двадцатипятикилограммовые мешки с мукой. Прораб вдруг решил, что Шаопин будет теперь ходить со стариком за покупками. Для разнорабочего это было легко, а оттого особенно желанно. Но прораб, памятуя о том, что они из одного уезда, отдал вожделенную работу Шаопину.

Шаопин был счастлив, словно его повысили: теперь он работал на стройплощадке только полдня, а оставшуюся половину тратил на помощь старику-повару. Он стал чувствовать себя намного легче, чем раньше.

Когда с работой стало получше, ему вдруг захотелось читать, – Шаопин очень давно не держал в руках книги. С начала года он не ходил за книгами к Сяося, потому что все равно не успевал их даже пролистывать. Кроме того, в кошельке у него было совсем пусто, и он хотел сосредоточиться на работе, чтобы заработать побольше денег и отправить немного младшей сестре и родителям. У Шаопина не было настроения думать о других вещах.

На стройплощадке Шаопин прикидывался неграмотным. Он не мог раскрыть свое истинное лицо. Именно такому, неграмотному, полагающемуся только на физическую силу, доверял прораб, его он просил покупать для повара продукты. Если бы прораб узнал, что он учился в школе и вообще – читает тут на досуге книжки, он бы наверняка выгнал его взашей. Но Шаопин не хотел уходить со стройки. Он зарабатывал два с половиной юаня в день, не говоря уже о том, что теперь мог не тянуть из себя жилы, как другие мастера.

Но желание читать внезапно стало настолько сильным, что он не сумел сдержать его. Шаопин раздумывал: можно ли найти способ читать, не подвергаясь риску быть обнаруженным? На ум приходил только один сравнительно надежный способ – укладываться ночами отдельно ото всех.

Наконец у Шаопина появилась идея: он решил поговорить с прорабом и убедить пустить ночевать в только что построенном здании. Дом был еще в работе, но первый этаж уже стоял на месте. Ни окна, ни двери пока не вставляли, протопить комнаты тоже не было никакой возможности, но сейчас, когда пошло на тепло, с этим можно было справиться. С книгой холод был не страшен.

Прораб оказался совсем не против. Если парень не боится холода и готов жить в чистом поле, – мое дело сторона.

Только переехав в недостроенный дом, Шаопин вспомнил, что ночью там не было света. Он купил себе свечей. Когда все было готово, он решил наведаться к Сяося и одолжить несколько книг.

В субботу вечером, после дня поминовения, Шаопин в виде исключения достал зубную щетку и мыло, вымылся тайком в реке, надел свой парадный костюм и, воодушевленный, побежал в партком.

Сяося была счастлива, но стала пенять ему, отчего он так долго не приходил. Шаопин путано и долго объяснял ей, в чем дело. Он с удивлением обнаружил, что за то время, пока они не виделись, она выросла еще сильнее, почти на голову. Шаопин не заметил, что Сяося теперь носила туфли на каблуке.

Они поужинали как обычно, тем, что Сяося принесла из столовой, и стали вдохновенно болтать обо всем на свете.

Перед уходом Сяося дала ему «Белый пароход» – сказала, что книга ей очень понравилась. Повесть Айтматова выпустили для внутрипартийного распространения несколько лет назад. Когда отец привез ее домой, Сяося тайком прочла книгу от корки до корки и стала считать своей.

Шаопин раскрыл самое начало и увидел критическое предисловие, написанное неким Жэнь Ду.

– Просто скотство какое-то, сплошная чепуха, не обращай внимания, – сказала Сяося.

Шаопин быстро попрощался. Ему не терпелось засесть за книгу, так высоко ценимую его «наставником».

Вернувшись в свой новый дом, Шаопин зажег свечу и ухнул в залатанную постель на куче пшеничной соломы в углу. Он сразу же начал читать. Вокруг стояла тишина, все спали мертвым сном. Прохладный вечерний ветер залетал в ничем не прикрытое окно, и пламя свечи, похожее на крохотную фасолину, дрожало от его касаний.

Шаопин был с самого начала захвачен и очарован книгой, каждым ее кусочком – трудным детством маленького мальчика, оставленного родителями, добрым, обреченным на страдания дедом Момуном, бесчеловечным, упрямым и недалеким Орозкулом, прекрасной матерью-оленихой и допотопной, словно из сказки явившейся жизнью киргизского народа… Все это заставляло кровь Шаопина течь быстрее. Когда кристально чистое сердце ребенка было попрано уродством реального мира, когда он навсегда исчез, как рыбка, в холодной воде, слезы затуманили глаза. Шаопин задушенным голосом забормотал под нос те пронизанные болью, трогательные слова, что сказал в конце повести Айтматов…

Небо начинало понемногу светлеть. Шаопин задул свечу и вышел из дома. Он стоял на груде стройматериалов во дворе, его опухшие глаза смотрели на спящий город. Неясные очертания домов были скрыты в безграничном безмолвии. Он внезапно почувствовал отчаяние и одиночество. Шаопин так желал, чтобы небо поскорее очистилось от тьмы, а солнце с девичьей нежностью улыбнулось ему из-за Башенного холма и на улицах вновь зашумела толпа… Ему захотелось немедленно броситься к Сяося и поговорить с ней. Сердце захватывали волны чувств, ему было трудно успокоить их…

Он собирался закончить чтение через неделю и совершенно не ожидал, что дочитает книгу за ночь. До субботы не было никаких шансов застать Сяося дома.

Наконец наступила долгожданная суббота. Шаопин еле дотерпел до конца рабочего дня, схватил «Белый пароход» и понесся в партком.

Увидев Сяося, он какое-то время не знал, что сказать. Хотел поговорить с ней о прочитанном, но почувствовал, что ему трудно объяснить многое словами. Книга тронула его, а человеку бывает сложно выразить такое. Он чувствовал что-то слишком большое, слишком сложное. Для этого не было готовых слов.

Сяося заметила, какое впечатление книга произвела на Шаопина. Она сама испытала ее влияние – Сяося была рада, что Шаопин понял и влюбился в нее так же, как она.

После еды Сяося неожиданно предложила им вместе подняться на Воробьиные горы. Это было именно то, чего хотелось бы сейчас Шаопину. Они вышли из ворот парткома и пошли в сторону гор.

Печатая шаг, Шаопин ощущал повисшую в воздухе натянутость. Болтать с Сяося у нее дома было вполне естественно, но отправиться с ней вдвоем на прогулку казалось чем-то чересчур интимным. Меж тем, ни один молодой человек не отказался бы от такого рода интимности.

Воробьиные горы начинались сразу за парткомом. Они медленно поднялись на холм по пологому склону. У самой вершины Сяося, как заправский озорник, свернула с тропинки и нырнула в кусты. Шаопин с радостью сдался под напором ее своенравия и захрустел за ней по бездорожью.

Скоро путь им преградила насыпь на границе поля. Шаопин забрался наверх одним мощным прыжком. Сяося улыбнулась ему снизу и покачала головой, а потом протянула руку, чтобы он мог ее подтянуть. Шаопин растерялся и покраснел, как редиска. Сяося немало позабавило его смущение, но она упрямо продолжала тянуть руку вверх, не собираясь отказываться от задуманного.

Шаопин схватился за нее дрожащей ладонью и вытянул наверх. Он впервые держал девушку за руку. Шаопин почувствовал, что его рука напряглась, а ладонь полоснуло горячим, будто обожгло.

На вершине горы они опустились на траву. Внизу лежал Желтореченск. Суетливые пешеходы на улицах были похожи на трудолюбивых муравьев. За их спинами садилось солнце. Древняя башня на противоположной стороне ярко горела на закате, вытянутая вверх, как огромная ракета на старте. Она казалась невероятно величественной. Река голубизной ранней весны делила город на две равные части и, изгибаясь, вилась в далекую горную долину…

Ничего не говоря, они оба с удивлением и волнением наблюдали за природой.

Город постепенно погрузился во тьму, и пейзаж стал размытым. Сначала осветились старый и новый мосты, а потом загорелись огни всего города.

В этот миг Сяося повернулась и спросила Шаопина, что он думает про «Белый пароход». Шаопин заговорил, запнулся и замолчал – словно не в силах выразить своих чувств. По совести сказать, он совсем не мог сосредоточиться. Эти сумерки, эта дикая земля, эта близость девушки заставляли кровь бурлить в жилах…

Внутреннее беспокойство делало его тревожным. Он откинулся на сухую траву, заложив руки за голову, и отупело уставился в сумрачное небо. На нем уже зажглось несколько звезд. Сяося тихо сидела недалеко от него, держась обеими руками за колени и молча глядя вдаль на горы. Было прекрасно. В рощице хлопали крыльями, возвращаясь в гнездо, птицы. Ветер стих, и в воздухе разлилось легкое тепло. Весенние сумерки будили бесконечные мечты. Мысли цеплялись одна за другую, как звенья. Порой сквозь них пробивалась неописуемая грусть. Шаопин тяжело выдохнул в ночное небо и стал читать на память древнюю киргизскую песню из книги Айтматова:

Нету реки шире тебя, Энесай,

Нету земли роднее тебя, Энесай,

Нету горя глубже тебя, Энесай,

Нету воли вольнее тебя, Энесай…

Сяося, не двигаясь, не отводя взгляда от дальних гор, тихо вторила ему…

Шаопин резко сел. Ему страшно захотелось вытянуть руки и крепко обнять Сяося.

С улицы под горой донесся резкий автомобильный гудок. Шаопин вздохнул, вскинул обмякшую ладонь, отер холодный пот со лба и сказал:

– Пойдем обратно.

Сяося молча кивнула. Они бесшумно встали и спустились с горы. Под горой частые яркие огни сливались в блестящее марево.

Шаопин простился с Сяося на улице у Южной заставы, сжимая в руке новую одолженную книгу. С «Джейн Эйр» под мышкой он вернулся в свое пристанище, открытое всем ветрам.

Глава 14

Стоял теплый майский вечер. Сяося вышла из общежития и медленно пошла по дорожке кампуса. Прямые белые тополя уже зеленели по обе стороны тропинки. Вечерний ветер и листья шептались, издавая невнятное тихое шуршание…

Сяося не изменяла своим привычкам: поверх тонкого свитерка был накинут мальчишеский пиджак. Скрестив руки на груди, с каждым шагом она погружалась в глубокие размышления, но на лице играла все та же бессознательная, уверенная улыбка. Вечер походил на сказку – сквозь зеленоватую дымку листвы просверкивали огоньки, а воздух был напоен сладким ароматом акации.

Для нее, двадцатитрехлетней студентки училища, дни проносились весело – но совсем не так, как хотелось. Сяося не страдала от серьезных невзгод, но часто испытывала неясную тревогу. Каждый день был полон своих маленьких успехов и радостей, полон беспокойства и грусти, полон обид и несправедливости – и полон дружбы и нежности. Время летело быстро. Она сама не заметила, как промелькнула зима и началась весна.

Сяося остановилась на обочине и некоторое время смотрела на яркую луну, вползавшую на небосклон из-за Платанового холма. Она вглядывалась в высокое, молчащее темное небо, вбирая дыхание поздней весны, и сердце в груди екало и пламенело.

Вдруг Сяося увидела, что ведет себя по-мещански. Она рассмеялась и быстрым шагом пошла вперед.

Поступив в училище, она впервые задумалась, что станет делать после окончания. Это была вполне реальная проблема. Вообще-то главной целью обучения студентов в училище была подготовка учителей средней школы для нескольких районов округа. Сяося совершенно не хотела заниматься преподаванием. У нее в голове не укладывалось, как можно всю жизнь стоять у доски. Хотя умом она понимала, что это вполне благородное занятие, оно определенно не соответствовало ее наклонностям. Ее манил дух странствий и приключений. Сяося очень надеялась, что ее жизнь будет полна страсти, даже если она просто станет членом геологоразведочной экспедиции в Тибете или китайском Туркестане.

Но уйти от учительской судьбы было не так-то легко. Мало кто из выпускников избежал этой участи. Сперва следовало поработать учителем – и только тогда можно было благополучно перейти на другое место. Лишь самые терпеливые и способные добирались до желанных постов. Конечно, ее отец занимал теперь должность секретаря окружного парткома. По блату можно было устроиться на административную работу. Но это было еще противнее, чем становиться учителем. И потом, отец вовсе не обязательно пошел бы на такое.

Сяося сильно переживала – порой, сдавшись под напором уныния и утратив самоконтроль, она начинала хуже учиться и теряла целеустремленность. Однако она быстро выходила из этого состояния. Во время очередного психологического слома Сяося обращалась к глубоким размышлениям о себе самой. Она сознавала, что становилась старше, начитаннее, взрослее – но совсем рядом маячила ловушка мещанства. Сяося всегда презирала подобные вещи, но в рыбном ряду невольно привыкаешь к вони. Быть может, этот неизбежно. Мещанство! Оно, как протрава, разъедает все, сужает горизонт, ослабляет самоконтроль, надламывает дух борьбы. Сяося знала, что даже если порой отступление начинало казаться допустимым, объективно смириться с ним было невозможно. Такова была Сяося. Она должна была оставаться сильной.

Промучившись какое-то время, Сяося силой заставила себя не тревожиться больше. Выход всегда найдется. Там сообразим – а беспокойством делу не поможешь. Конечно, она не перестала думать о будущем, но сильно смягчила остроту переживаний.

Однако в последнее время у Сяося появился новый повод для переживаний. Причина была в Шаопине. В школе их отношения выделялись на общем фоне, но в то время в них не было никакой сложности. Когда Сяося в первый раз встретила этого парня из родной деревни, многое в нем привлекло ее внимание и вызвало особое уважение. Позже они стали общаться теснее. До новой встречи в Желтореченске их отношения не выходили за пределы дружбы между одноклассниками. В их возрасте это было вполне нормально, разве что чуть-чуть необычно.

За год, прошедший с тех пор, как Сяося столкнулась с Шаопином у кинотеатра, все неуловимым образом изменилось. Она постоянно думала о Шаопине. Сяося часто с нетерпением ждала наступления субботы – их ужина и традиционного разговора в кабинете отца. Она быстро обнаружила, что в ее группе нет ни одного парня, с кем можно было бы обмениваться самыми разными идеями так, как с Шаопином.

Только ли в одном обмене идеями было дело? Нет, он уже тронул струны ее сердца. Была ли это любовь? Вот с этим было неясно. Сяося казалось, что любовь, вероятно, очень далека от нее. Ее мысли по большей части занимал прогресс в учебе и карьерные амбиции, личной жизни явно не доставало такой же сосредоточенной энергии.

Впрочем, отчего так теплело у нее на сердце, когда она думала о нем? Отчего так хотелось быть с ним рядом? Откуда бралась тоска, когда она долго не видела его? Была ли это любовь? Быть может, именно она – просто неузнанная, не явленная в открытую.

В любом случае, Сяося чувствовала, что больше не сможет жить без Шаопина. Он сам и его отношение к жизни вызывали у нее восхищение. Такие люди попадались редко. Конечно, ни в училище, ни за его пределами не было недостатка в блестящих молодых людях. Но упорство в сложной борьбе, столь характерное для Шаопина, совсем не было обычным. Действительно, ему приходилось несладко, порой было невыносимо наблюдать за ним. Но его исключительность проявлялась именно в этом.

Однокурсницы целыми днями обсуждали Кэна Такакуру[48] и его мужественность. Но что такое настоящая мужественность? Те, кто не ломаются перед лицом трудностей, – вот истинные мужчины. Мужественность – это не напускное. Не каменное лицо, не сведенные брови, не длинные бакенбарды, не черная кожанка. Некоторые ребята из ее группы выглядят именно так – и это просто смешно. Мужественность идет изнутри, в нее нельзя обрядиться, ее нельзя сыграть.

Сяося нравилось, что Шаопин не выделывается и не думает, что его трудная жизнь лишена смысла. Она видела, что он даже немного гордится своими страданиями. Только тот, кто глубоко понимает жизнь, может быть так силен духом.

Неужто она действительно собиралась отдать свое сердце этому деревенскому трудяге из богом забытого угла?

От таких мыслей мальчиковатая Сяося заливалась стыдливой девичьей краской. Нет, лучше не торопиться с такими вещами. Чувства как вино: чем дольше оно покоится в бутыли, тем совершеннее вкус. И вообще – прежде чем идти на свидание следовало избавиться от разделявшего их трудноописуемого барьера…

Пускай все пока остается как есть – от этого и так голова идет кругом, а ей нужно сосредоточиться на окончании училища.

Несмотря ни на что, их субботние встречи всегда заставляли ее сердце биться чаще. Накануне вечером они опять долго говорили друг с другом, потом поднялись на Воробьиные горы и несколько часов сидели там, озаренные лунным светом. Сяося знала, что сейчас Шаопин работает на окружном дизельном заводе – опять что-то строит. Он по-прежнему каждую неделю брал у нее книгу и возвращал на следующей. Шаопин рассказал, что ночует один, в строящемся здании, чтобы спокойно читать по ночам.

Сяося силилась представить себе, как он читает там, в комнате без окон и дверей, при свете свечи. Несколько раз она едва сдерживала внезапный порыв кинуться к нему прямо ночью, но вновь отогнала навязчивые мысли. Следовало подумать о Шаопине, о его самолюбии. Он наверняка не обрадовался бы, если бы она увидела вдруг воочию его пристанище…

Глава 15

Настал сезон малого изобилия, и горы, окружавшие Двуречье, постепенно заиграли новой жизнью. Солнце тепло освещало землю. На пологих склонах по обе стороны реки ярко-зеленые ростки уже прикрыли большие черные шрамы выжженной травы, оставленные зимой деревенскими озорниками. Когда в деревне установили систему подворного подряда, водоохранные и ирригационные сооружения пришли в плачевное состояние. Река разлилась намного сильнее, чем раньше. В узких местах вода бурлила и пенилась. Камни, по которым переходили от Тяневой насыпи к Храмовому холму, скрыло весенним разливом – пришлось натаскать новых.

Все деревья, кусты и большинство трав уже покрылись листьями. Даже китайские финики, нечувствительные к весенней ласке, выгнали первые почки. Храмовый холм одело зеленой дымкой. Горошек был обсыпан розовыми цветами, а пшеница начала ветвиться – в солнечных излучинах наметились уже крохотные колосья.

Начиналась страда. Сажали осенние злаки – в горах вокруг деревни и тут и там доносилось мычание волов, возвращавшихся с поля. Те, у кого хватало денег на удобрения, подкармливали пшеницу мочевиной, – это было идеальное время.

Шаоань носился по всему уезду без надежды передохнуть. Как только завертелся кирпичный маховик, его подхватило и потащило следом. Он лично следил за производством, держал в узде семь – восемь наемных работников и сбывал свою продукцию, не покладая рук. Едва закончивший начальную школу Шаоань управлялся с огромным делом, и его напряжение сложно было себе представить. За сто пятьдесят юаней в месяц он нанял одного хэнаньца следить за производством, но, будучи владельцем, Шаоань все равно вынужден был вкладывать уйму собственной энергии. Все зависело от него самого, а вовсе не от хэнаньского управляющего. Он сновал между кредитным кооперативом, налоговой, транспортными компаниями и покупателями.

Пока Шаоань был в разъездах, за все отвечала Сюлянь. Она кормила работников, вела подсчет кирпичей, выставляла счета и записывала приход с расходом. Одного этого хватало, чтобы трудиться, не разгибая спины.

Они не спали больше мирно каждую ночь – в обнимку под одним одеялом. Часто они не видели друг друга по нескольку дней. Их сын почти все время жил у бабушки с дедушкой. На ребенка совсем не оставалось времени.

Они отдавали все силы работе, потому что жизнь их внезапно наполнилась новыми, большими надеждами. С надеждой появляется страсть, появляются энтузиазм и безоглядная готовность заплатить любую цену за свое счастье. Так постигается истинный смысл жизни. Что такое жизнь? Это бесконечная борьба. Но стоит выбрать цель, стоит почувствовать, что усилия не напрасны, как она становится насыщенной, богатой, а душа сохраняет свою молодость.

Шаоань не мог выразить мысли подобным образом, но он действительно чувствовал все это. Он никогда не был заурядным тружеником своего деревенского мира. Долгие годы Шаоань не мог делать то, к чему лежала душа, а вот то, чем заниматься не хотелось, было неизбежным и неотменяемым. Как хорошо, что теперь, когда все изменилось, он, наконец, мог пуститься в полет.

Уже больше двух месяцев, несмотря на катастрофическую усталость, Шаоань с Сюлянь чувствовали себя такими счастливыми, как никогда раньше. Сидя на маленьком кане в новом доме, они подсчитывали на пальцах свалившееся на них в этом году счастье. Если не случится ничего из ряда вон выходящего, к концу года, после погашения кредита, у них на руках окажется доход в две – три тысячи юаней и, что еще важнее, все кирпичное производство перейдет к ним в собственность.

С началом реформ по всей стране начались масштабные стройки. В деревнях и городах новые здания стали вырастать, как грибы после дождя. Некоторые строились в рамках плана, другие – на свой страх и риск. Весь Китай превратился в одну огромную стройплощадку. Стройматериалы стали ходовым товаром. Древесина и сталь подскочили в цене, а кирпича и черепицы все время не хватало. Сталь ценилась особенно высоко – как хлеб в голодные годы, вся торговля ей находилась под строгим контролем. Чем больше закручивали гайки, тем сильнее становился дефицит и тем больше появлялось разных лазеек. Блат расцвел пышным цветом, и многие недобросовестные люди заколачивали большие деньги. В газетах время от времени появлялись сообщения об арестах жадных до денег чиновников.

Шаоань оказался как нельзя к месту со своими кирпичами. Можно было не беспокоиться, что они не продадутся. Но кирпичи превращались в деньги не сами по себе. Конечно, можно было продавать их по обычной цене и особо не мучиться. Сперва Шаоань так и делал, но потом его высмеял кичившийся своим почти мгновенно нажитым богатством сосед Ху Юнхэ. Он сказал, что нынче никто не ведет дела так бездарно.

– Будь похитрее: угостишь покупателя – и каждый кирпич будет продаваться на один – два фэня дороже.

Шаоань был очень удивлен. Он пригласил своего проповедника новой жизни пообедать вместе в уездном центре. Обед сблизил их. После трех стопок сосед Ху научил его многим трюкам.

Шаоань начал действовать тоньше. Попробовав работать по заветам Юнхэ, он нашел их очень дельными. Раньше каждый кирпич продавался за три и восемь десятых фэня, а теперь ему удалось договориться на три и девять десятых. Вместе набегала приличная сумма. А на обед в столовой было потрачено всего ничего.

Шаоань был крестьянин до мозга костей. Первый раз ему было неловко, но потом он узнал, что зачастую, если не подмазать, дело вообще не выгорит. Некоторые не только считали угощение и подарки само собой разумеющимися, но даже намекали, что пора бы раскошелиться. Любая сделка скреплялась взаимной выгодой – и раз уж покупатели ничего не боялись, отчего было не воспользоваться такой прекрасной возможностью?

Как ни печально, но зачастую откровенные тупицы под покровительством продажных чинуш становились «опытными» бизнесменами. С черными портфелями из искусственной кожи, набитыми дорогими сигаретами и алкоголем, они приезжали в город, разыгрывая святую простоту, – но цепко хватались за любую брешь, в которую можно было запустить лапу.

По сравнению с дельцами вроде Юнхэ, Шаоань был профаном. Он просто приглашал людей пообедать – вполне обычным для деревни способом отплатить за услугу.

Шаоань одевался теперь не так, как раньше. Если он ехал по делам, то делал это при всем параде: под низ надевал красный свитер, а сверху – купленную по сходной цене рабочую одежду. На ногах его красовались кеды фирмы «Атлет», на голове – темно-синяя кепка. Он разъезжал с черным портфелем, как у других дельцов, порой вешая его на ремне через плечо. Для городских он все равно выглядел деревенщиной, но в деревне казался модным парнем. Это Сюлянь настояла на том, чтобы он приоделся. Шаоань тоже чувствовал, что в наряде сельского обитателя в городе ему ничего не светит. Первое время он чувствовал себя неловко, но понемногу привык…

Сверкая обновками, Шаоань сидел в отдельном кабинете уездной столовой. Он устраивал ужин – разумеется, для того чтобы продать свои кирпичи. Его гостями были директор уездного универмага, его заместитель и руководитель подразделения, отвечавшего за инфраструктуру. Замдиректора был не кто иной, как Хоу Шэнцай, отец хромоножки Юйин. Чудесное спасение Шаопином Юйин во время наводнения немало помогло Шаоаню заработать на этой сделке. Универмагу нужна была уйма кирпича – собирались строить новый трехэтажный магазин. Много кирпичных производств конкурировали за такого крупного покупателя. Когда замдиректора Хоу понял, что Шаоань приходится братом Шаопину, он, не колеблясь, пошел ему навстречу. Договорились, что кирпич будет уходить по четыре фэня за штуку – что было больше обычного на две десятых фэня. В устах замдиректора Хоу главной причиной было «исключительное качество». Конечно, кирпичи Шаоаня были и правда неплохи, с коэффициентом давления выше сотни – при том, что по госстандарту достаточно было семидесяти пяти.

Чтобы поблагодарить щедрого замдиректора, Шаоань и пригласил их поужинать. По уездным меркам стол был обставлен на самом высоком уровне: разные деликатесы, дорогой алкоголь. Шаоань усердно подливал в бокалы и подкладывал на тарелки лакомые куски, пытаясь заставить себя выглядеть естественно. Жизнь вынудила замкнутого дикаря открыться большому миру.

За столом Шаоань вдруг вспомнил, как он ел в столовой вместе с Жунье. Она пригласила его – а он сгорал от смущения и страха. Кто бы мог подумать, что в этом же месте он сам будет щедро угощать гостей?

Жунье… Последние несколько лет Шаоань редко вспоминал о девушке, прежде любившей его. Запутавшись в противоречиях реальной жизни, он не находил свободного времени, чтобы размышлять о романтических чувствах. Но вспомнив о ней, он не мог не задуматься об истории своей жизни – не только об отношениях с ней, но и о невероятно трудных годах, чьи тяготы он разделил со своими родными…

У него пропало всякое настроение есть. Шаоань с болью подумал, что остальным в его семье живется по-прежнему несладко. После раздела хозяйства отцу стало только тяжелее. Ему приходилось работать в поле, как молодому. Младший брат сбежал куда-то за тридевять земель – кто знает, как он и что с ним. Жизнь старшей сестры ничуть не поменялась. И даже их младшенькой приходится трудновато.

На лбу Шаоаня выступил холодный пот. Его охватило чувство стыда. После раздела он заботился только о себе и почти не занимался семейными делами. Негодяй! Он целыми днями зарабатывал деньги для себя одного и даже не интересовался младшими – а ведь они, строго говоря, еще не были взрослыми самостоятельными людьми.

Шаоань закончил трапезу с натянутой улыбкой и проводил гостей. Он решил наведаться в школу и дать сестре пятьдесят юаней. Ланьхуа вот-вот должна была закончить последний класс. Она больше не была маленькой девочкой. Хотелось видеть ее одетой с иголочки. Шаоань сперва думал сам пойти в магазин и купить ей пару вещей, но испугался, что не угадает с размером. Поэтому он решил отдать деньги сестре, чтобы она выбрала что-нибудь достойное.

Шаоань поспешил в школу. У него была организована попутка до Каменухи – отдав Ланьсян деньги, следовало немедленно возвращаться. Его не было дома уже пару дней, и он начинал беспокоиться о производстве – Сюлянь было не управиться.

В школе шла самостоятельная практика. Шаоань выдернул Ланьсян и пошел с ней на спортплощадку. Сперва он спросил, как дела. Ланьсян сказала, что все в порядке. Тогда он достал деньги, но девушка не взяла их.

– У меня есть… – выдавила она.

– Откуда? – Шаоань немного разозлился.

– Шаопин присылает по десять юаней в месяц…

Шаоань остолбенел. Он совсем не ожидал, что брат посылает деньги сестре. Поперхнувшись, Шаоань не своим голосом произнес:

– Шаопин – это Шаопин, а я твой старший брат. Купи себе на них обновок, не ходи в старом…

Ланьсян, ломая пальцы, вскинула лицо и посмотрела на старшего брата.

– Я знаю, что ты думаешь. Но тебе надо позаботиться о жене. Не хочу быть обузой – и не нужно мне денег. Еще не хватало, чтобы вы с Сюлянь из-за меня ссорились. Я ни в чем себе не отказываю…

Шаоань снова попытался сунуть ей деньги, но Ланьсян развернулась и побежала обратно в класс. Шаоань, сжимая купюры, ошеломленно стоял на пустой площадке. Его сердце щемила горькая тоска.

Он не помнил, как вышел со школьного двора. Не помнил, как добрался до Каменухи… Выйдя из машины, он потерянно зашагал в Двуречье. По дороге ком то и дело подступал к горлу. Грудь давило каменной тяжестью. Ему было больно. Он вспомнил: так болело, когда в коммуне его разнесли в пух и прах за самовольное расширение огорода. Тогда он шагал по этой же дороге в деревню. Думал, что это болит от бедности, от беспомощности – но теперь, когда у него за пазухой лежала пачка купюр, боль вернулась с новой силой. Отчего так? Отчего бедность делает людей несчастными, но богатство… богатство творит то же самое?

Пройдя Горшечную, уже перед самым Двуречьем, Шаоань не выдержал: он сошел с дороги, отыскал в поле укромное место, бросился на землю и, обхватив голову руками, заплакал.

Горы безмолвно слушали его стенания. Заходящее солнце вот-вот должно было скрыться на западе, за бессчетными холмами. По округлым вершинам растекался теплый цвет спелого апельсина. Стайка серо-белых диких голубей промелькнула в голубизне неба, громко хлопая крыльями. С реки неподалеку доносилось низкое мычание вола…

Прошло немало времени, прежде чем Шаоань поднялся с земли и отряхнул пыль с одежды. Безжизненным движением он свернул самокрутку, опустился на корточки и тихо закурил. Лицо его было лишено жизни, как у тяжелобольного.

Когда солнце село, он поднял с земли свой портфель и на ватных ногах медленно зашагал к деревне. Обогнув хребет, он замер на краю дороги. Шаоань увидел свое производство, где грохотали кирпичные прессы, и алое пламя вырывалось из жерл семи больших печей. Густой дым взлетал, как гигантский дракон, закрывая огромный кусок неба. Бешеный поток в одно мгновение залил душу Шаоаня. В усталом теле, согбенном, как от побоев, проснулась энергия.

Как бы там ни было, он должен был, смиряя себя, идти по этому явленному ему пути. Все только начиналось. Нельзя было терять самообладание в такой момент. Без сосредоточенности дело бы рухнуло – и последствия трудно себе представить. Он не может расслабляться, нет – он должен впрыгнуть в повозку жизни, как прежде, прочно заняв в ней место. Он должен, напрягая все мышцы и нервы, крича, неистовствуя, продолжать двигаться вперед…

Шаоань быстро свернул самокрутку. Выгоняя из носа дым, он споро зашагал к своему заводику и издалека увидел, что жена с белым тюрбаном на голове стоит у синей кирпичной стены, поджидая его.

Глава 16

Ланьсян превратилась в очаровательную девушку. В этом году ей исполнилось девятнадцать. Было поразительно наблюдать, как нищее захолустье вскормило такую невероятную женщину – старенькая одежда скрывала высокую, стройную фигуру, белоснежное лицо сияло, как глазурованный фарфор, отливая жемчужным блеском. Блестящие черные волосы красивым изгибом обнимали щеки, отчего ее изящный подбородок казался еще милее. Длинные ресницы обрамляли ясные, живые глаза. В тихой задумчивости она была похожа на роденовского «Мыслителя».

Ланьсян, воспитанная в нужде и невзгодах, не особенно обращала внимание на свою красоту. Она рано столкнулась с жизненными трудностями. Ее часто снедала тревога, и Ланьсян с томительным беспокойством глядела на жизнь за пределами собственной: на родителей, на братьев, на старшую сестру. Все они постоянно занимали ее мысли. Увы, она не в силах была помочь им, но каждое несчастье родных болью отзывалось в душе.

Ланьсян прекрасно понимала, чего стоило семье отправить ее учиться. Она ясно чувствовала, что никогда больше не вернется в деревню. Она просто обязана поступить в университет. Когда Ланьсян училась в Каменухе, то думала вернуться в Двуречье, едва закончив начальную школу. Теперь ей было страшно даже помыслить об этом. Зачем возвращаться, не попробовав себя в деле? Это было бы несправедливо по отношению к ее несчастной семье. Только поступив в университет, она сумела бы отплатить им по достоинству.

С первого дня в уездной школе вступительные экзамены в вуз стали главной целью Ланьсян. После возобновления экзаменов в семьдесят седьмом году десятки студентов из ее школы поступали в университет каждый год. Это изрядно подогревало амбиции Ланьсян.

Именно из-за этого учеба имела для нее первостепенное значение. В течение трех лет Ланьсян входила в число трех лучших учеников всей параллели. Она часто получала высший балл по математике, иностранному языку, физике, химии и биологии. Но ей этого было мало. Она знала, что на экзаменах в вуз ей придется конкурировать с ребятами со всей страны, и получение высоких баллов в школе совсем не гарантирует хороших результатов на вступительных испытаниях.

До экзаменов оставалось всего ничего. Через несколько месяцев должен был наступить решительный момент, призванный определить ее судьбу. Как бы все не повернулось, она знала, что станет иной. Эта решительная битва за будущее была важна не только для нее одной – для всех ее одноклассников.

Лишь некоторые ученики в классе могли надеяться на поступление, у других не было особой надежды. Они знали, что им не хватит ума. Среди них было немало городских: учась в школе, они полагались на свое естественное преимущество и занимались без особой старательности. Теперь же время было упущено – оставалось только полагаться на родителей.

В выпускном классе царило напряжение и растерянность. Где-то в глубине души Ланьсян испытывала страх: она знала, что если провалится на экзаменах, последствия будут ужасными. Она совершенно точно знала, что ждет ее тогда. Через пару лет придется выйти замуж. Но за кого? На что она может рассчитывать? Если брак будет удачным, она сможет, конечно, содержать семью – но что если нет? Ей придется сидеть на шее у родителей и братьев. Пример старшей сестры всегда был перед глазами. Ей часто снилось, что она не поступила. Ланьсян просыпалась в холодном поту.

Все ее мысли были отданы учебе. Ничто другое не вызывало ее интереса. Даже на место старшего по учебной части она согласилась со скрипом, после долгих уговоров классного руководителя. Ланьсян боялась, что административная работа будет мешать ее прогрессу.

Девочки в классе расцвели, засияли, стали тщательно подбирать наряды. В их шкатулках запахло шампунем, кремом, маслом для волос, губной помадой. Те, кто не надеялись поступить, начали встречаться с парнями. Сложно было их винить. Их стремление к красоте трогало сердце. Мир становился прекраснее от девичьей энергии.

Но у Ланьсян не было ничего, кроме кусочка мыла и перламутровой баночки дешевого крема. Она не особо любила краситься. С другой стороны, ей не на что было покупать косметику. У нее не было даже приличного платья, но, к счастью, природная красота с лихвой компенсировала потертость ее старенькой одежды. Ланьсян выделялась среди одноклассниц, вызывая естественную зависть.

С момента поступления она еле-еле сводила концы с концами. Конечно, ей было уже не так трудно, как братьям. По крайней мере, она ела вдоволь, и даже порой могла позволить себе категорию «Б».

Ланьсян очень тяжело пережила разделение хозяйства. Сколько она помнила себя, семья всегда держалась на старшем брате. Как можно было жить без него? Втайне от всех она долго плакала с тоски.

Успокоиться ей помог Шаопин. Она почувствовала, что с ним ей не нужно ни о чем волноваться. Ланьсян все яснее понимала, что брат был незаурядным человеком. Он был таким же выносливым и несгибаемым, как Шаоань, и знал о жизни немало. За его спиной ей нечего было бояться. Она даже подумала, как хорошо было бы найти в жизни своего человека – такого, как старший брат.

Шаопин очень заботился о ней: каждый месяц он отправлял из города деньги и часто писал письма, чтобы ободрить и научить ее чему-нибудь. Она обожала перечитывать эти весточки от брата и переписывала многие его слова в тетрадку. Ланьсян тоже часто писала ему, пыталась говорить «о важном». Ее письма уходили Цзинь Бо, а он передавал их брату. Недавно Шаопин прислал сильно взволновавшее ее сообщение:

Милая моя сестричка,

сказать по совести, ты превзошла все мои ожидания. Я не питал больших надежд. Я думал, что у тебя будет славная семья, дети, кров над головой, что ты будешь избавлена от тревог и позора нашей Ланьхуа. Но теперь я вижу, все яснее с каждым днем, что ты талантливее нас с братом. Ты сможешь, я даже не сомневаюсь. По твоим письмам я вижу, что ты многое понимаешь про жизнь. Это глубоко волнует меня. Я чувствую, что в жизни человека рано или поздно настает время прозрения и постижения истины (оставим за скобками тот печальный факт, что многие так и не прозревают). Момент откровения определяет всю нашу жизнь. Он говорит нам, кем мы должны стать и какой жизненный путь выбрать.

Мы все крестьянские дети – не относись к этому свысока, ибо польза даденного нам неисчерпаема. Но мы должны преодолеть узость деревенского мира, должны оставить ограниченность крестьянского сознания ради стремления к высшему смыслу.

Ты должна знать, что это нелегко.

Мы должны полагаться на собственные силы и смело идти в незнакомый нам мир. Не бойся страданий. Поняв их, ты увидишь, что страдания взращивают благородство. Дорогая моя сестричка, как же я хочу, чтобы твоя жизнь была полна радости. Но если жизни угодно будет заставить тебя страдать, ты должна, стиснув зубы, продолжать идти дальше. Один выдающийся человек сказал: «Неужели страдание было напрасно? Оно должно сделать меня великим!»[49] К тому же я видел на днях, не помню где, очень вдохновляющую историю: дочь одного из американских президентов, не желая, чтобы отец оплачивал ее обучение, мыла в свободное время посуду в одном заведении – и так заработала на колледж… Сестренка, я не имею в виду, что тебе стоит самой доставать деньги. Верю, что мои десять юаней будут приходить к тебе в срок. Так хотелось бы поболтать с тобой обо всем… Если есть минутка, напиши мне. Пиши покрупнее, пожалуйста – порой ничто не мешает вылезать за тетрадную линейку…

Это письмо поразило ее. Она долго думала о словах брата. Сердце никак не успокаивалось. Туманную хмарь, стоявшую перед глазами много лет, прорéзало внезапное солнце – остатки отнесло прочь ветром. Перед ней открылся широкий горизонт жизни. Ланьсян преклонялась перед Шаопином – точно так же, как восхищалась она в детстве своим вторым братом.

На самом деле она уважала его ничуть не меньше – просто вдруг поняла, что братья – совсем разные люди. Она понимала, что старший брат, недополучивший в детстве образования, обремененный тяжелой ношей трудов, как и большинство крестьян, мог работать только ради самых конкретных нужд. Она знала, через что он прошел.

Теперь старший брат наконец-то создал свое производство и был избавлен от прежней бедности. Ланьсян гордилась им. Она надеялась, что его ждут новые свершения – благодаря успехам Шаоаня люди в деревне перестали смотреть на них свысока. Этот новый поворот заставлял ее чувствовать себя более непринужденно, не тушеваться перед одноклассниками…

Но Ланьсян ясно понимала, что в строгом смысле слова старший брат больше не был с ними одной семьей. После раздела каждый должен был заниматься своими делами.

С братом все было понятно, но ведь была еще его жена. Невестка никогда не давала повода усомниться, что она хороший человек, но после раздела Сюлянь, конечно, должна была отстаивать свои собственные интересы – это было вполне нормально и естественно. Теперь любая помощь оставалась только личной инициативой. Как говорится, табачок врозь.

Конечно, нельзя было доходить до мелочей. Сын Шаоаня по-прежнему жил у бабушки с дедушкой, и Шаоань с женой тоже часто помогали по хозяйству. Просто большим тратам нужно было вести учет, иначе Сюлянь бы не обрадовалась.

Именно поэтому Ланьсян не взяла у брата те полсотни юаней. Она знала, что старший брат был искренен, но она также знала, что он предлагал деньги втайне от жены. Если бы Сюлянь узнала об этом, то, очень может статься, стала бы страшно ругаться. Разве Ланьсян могла пойти на такое из-за каких-то денег?

Потом она много раз возвращалась мыслями к этому эпизоду и решила, что поступила совершенно верно. Это вовсе не означало, что ей помешали бы полсотни юаней. С десяткой, приходившей от Шаопина, ей удавалось вполне нормально питаться, но на остальное денег не хватало. Одни книги для вступительных экзаменов стоили приличную сумму. К счастью, в начале полугодия Шаопин оставил ей чуть больше двадцати юаней, отдав восемь пятьдесят за заявку на участие в экзаменах, Ланьсян осталась с дюжиной юаней на руках. Она ловко употребила их, чтобы покрыть неизбежные расходы. Ланьсян не смела обзаводиться экстравагантными претензиями. За полгода она даже ни разу не сходила в кино – с одной стороны, из-за экзаменов и необходимости повторять материал, но в то же время, пожалуй, в большей степени из-за нежелания расходовать ни один фэнь на собственную блажь.

Ланьсян мечтала только об одном – о блузке с короткими рукавами. У нее было только две рубашки с длинными, которые она носила через день. Скоро должна была начаться жара. С первым палящим днем ей осталось бы только закатать рукава наверх и мучиться, как в тесной обуви.

Но приличная блузка стоила больше десяти юаней, а у Ланьсян на руках оставалось всего ничего. К тому же она твердо решила тратить их только в крайнем случае.

Как бы там ни было, деньги Шаоаня брать было нельзя. Просить у Шаопина тоже было неловко. Вполне можно носить рубашку с длинными рукавами, главное – не доставлять никому хлопот…

На третий день после визита Шаоаня у одной из одноклассниц случился приступ острого аппендицита. Ее прооперировали в уездной больнице. Все одноклассники ходили ее навещать. Ланьсян тоже собиралась проведать подругу, но вот загвоздка – с пустыми руками идти было неудобно. Выходило так, что деньги, как ни крути, придется потратить.

Ланьсян собиралась купить какое-нибудь лакомство, но тут пришла Цзинь Сю с целым пакетом вкусностей и предложила пойти вместе. Ланьсян поняла, что ее дорогая подруга все знала – она купила подарки как бы от них двоих.

Ее ровесница Цзинь Сю превратилась в настоящую красавицу. Это был совсем иной тип женской красоты: низенькая, ладная, фигуристая, с широко распахнутыми чувственными глазами. Она никогда не была отличницей, скорее, крепким середнячком, зато по всем предметам. Цзинь Сю и Ланьсян были очень близки, почти как сестры. Цзинь Сю собиралась поступать в мединститут в столице провинции, а вот Ланьсян все еще не имела ни малейшего понятия, куда ей подать документы…

Гуляя в одиночестве по тихой улице, она часто закидывала голову и, хлопая безмерно красивыми глазами, в смятении глядела на темно-синее высокое небо, на кружок яркой луны и частые звезды. Ланьсян долго и напряженно думала. Жизнь и вселенная казались таинственными и загадочными. На ум невольно приходили неизвестно где прочитанные стихи: «Минут тысячи гор и бессчетные воды – не вступить в твой чертог…»[50]

В такие моменты у щедро одаренной природой Ланьсян появлялись разные дикие фантазии. Однажды по дороге в школу она внезапно подумала, что обязательно должна слетать на космическом корабле в космос. Интересно, есть в Китае места, где учат такому? Надо поспрашивать у учителей, – если есть, она точно подаст туда документы.

Глава 17

Рано утром, прежде чем солнце взошло из-за гор на том берегу реки, обитатели Двуречья услышали сквозь прерывистый сон грохот машин, идущий со стороны дальней лощины. Это начался очередной напряженный день на кирпичном производстве Шаоаня.

Многие деревенские не знали, что у дельного малого, которому они так завидовали, были свои поводы для переживаний. Как говорится, трава на чужом поле всегда зеленее.

После возвращения из уездного центра несколько дней тому назад Шаоань, не изменяя прежнему курсу, с головой ушел в повседневную суету, но на душе у него было тяжело. Заплаканные глаза сестры то и дело всплывали перед ним. Он работал и не переставал страдать. Шаоань прекрасно знал, отчего сестра не взяла у него денег. Умница Ланьсян заботилась о нем и боялась, что Сюлянь станет шуметь. Пару лет назад ему бы и голову такое не пришло. Дела шли в гору, но семья трещала по швам.

С другой стороны, разве мог он винить Сюлянь? С тех пор как она вошла в этот дом, Сюлянь только и делала, что пахала, и теперь, изнуренная, тащила с ним на пару все их производство. Она разрывалась между домом и кирпичным заводом, работая, как вол, до кровавых мозолей. И хотя Сюлянь настояла на разделении хозяйства со стариками, по словам деревенских, держала себя чин по чину. Она всегда приносила им что-нибудь вкусное со своего стола. В холодные дни Сюлянь штопала и стирала все ночи напролет – лишь бы помочь свекрови, у которой начало садиться зрение. Она сама покупала старикам соль и масло. Правда, когда Шаоань захотел дать родителям просто так довольно значительную сумму, Сюлянь заартачилась. В их семье за деньги отвечала она – и от нее нельзя было скрыть ни одного фэня.

Обдумав всю ситуацию с разных сторон, Шаоань почувствовал, что после раздела он сам не уделял семье должного внимания. Ведь можно было найти способ – но он был занят своими делами и не заботился о том, что творится с родными.

Что делать теперь? Если втайне от жены давать им немного денег, это не решит проблемы, будут только ссоры…

Шаоань думал об этом с тревогой.

Потом в голову ему внезапно пришла мысль: лучше всего будет убедить Шаопина вернуться и работать вместе с ним. Точно, он тратит немаленькую сумму на зарплату двум совершенно посторонним людям, в то время как его брат пашет на дядю в совершенно непонятном месте. Сколько он там делает за месяц? Ценой каких усилий? Если брат вернется работать бок о бок с Шаоанем, они станут партнерами – поделят всю прибыль поровну и окажутся в большом прибытке. Сюлянь не найдет что возразить. Шаоань верил, что сумеет убедить жену. Это решило бы проблему в корне, и они снова стали бы одной семьей.

Шаоань быстро свернул самокрутку. Он начал думать, как привести этот план в действие. Чем больше он думал, тем сильнее волновался. Шаопин парень образованный, наверняка быстро сможет сам управляться с машинами. Не нужно будет отдавать кругленькую сумму мастеру из Хэнани. Один будет заниматься заводом, другой – «дипломатией». Кто знает, может, скоро они развернутся еще сильнее.

Шаоань выпустил дым через нос и рот. Докурив до конца, он принял решение завтра же поехать в Желтореченск за Шаопином. Он был уверен, что уговорит брата вернуться. Шаоань знал, что Шаопин зарабатывает в городе не так уж много. Не захотел остаться, сбежал в город – это все можно понять, дело молодое. Если бы не необходимость тянуть на себе семью, Шаоань в юности тоже с превеликим удовольствием поработал бы где-нибудь еще. Шаопин, конечно, стал бы кусать локти, упустив такую возможность. Что до прописки, то с этим все просто, можно все откатить назад. Деревня не станет отказываться от человека, который в ней родился и вырос.

Вечером перед сном Шаоань сказал жене, что поедет в Желтореченск. Разумеется, он ни словом не упомянул о том, что поедет за Шаопином – мол, один знакомый сказал, что в городе можно купить по дешевке списанный из какого-то учреждения электродвигатель, он хочет поглядеть на него, через пару дней вернется. Шаоань не мог сейчас раскрыть свой план жене. Вот когда Шаопин вернется, тогда они и поговорят. Тут уж сделанного не воротишь, придется согласиться.

Шаоань сначала думал поговорить и с отцом, но потом решил, что в этом нет необходимости. Если Шаопин готов вернуться и работать с ним, отец определенно не станет возражать – он будет очень счастлив. Убедить нужно только Шаопина.

На следующее утро Шаоань надел заботливо выстиранную женой «дипломатическую» униформу, спустился на дорогу у дома и подал знак водителю автобуса – до окружного центра. С легким волнением он сел в машину, помахал жене и сыну, которые провожали его, и покатился в далекий город…

Около двух часов дня Шаоань добрался до Желтореченска. Когда он вышел из здания автовокзала с пыльным черным портфелем, то был ослеплен видом города. Голова шла кругом, в глазах рябило. Он посмотрел в небо и увидел солнце. На секунду ему показалось, что оно стоит совсем не так, как в Двуречье, и собирается зайти на востоке.

Бог мой, неужто это и есть Желтореченск? Такой большой город! От одного квартала до другого, небось, дальше, чем от Двуречья до Горшечной. Нужно спросить, где находится почтовое отделение района Восточной заставы. Там он разыщет первым делом Цзюньхая и его сына. Кто знает, где вертится этот Шаопин. Они помогут его найти – все равно все письма из дома приходят к ним.

Шаоань подошел к пожилому мужчине, подметавшему улицу, и протянул ему сигарету. Старик был поражен. Шаоань поспешно улыбнулся и спросил:

– Уважаемый, не подскажете, где у вас тут почта? – Шаоань любезно достал зажигалку.

Старик был тронут. Он, вероятно, никогда не встречал такого вежливого прохожего. Вскинув метлу, он с большим энтузиазмом расписал весь путь до почты. На самом деле она была практически за углом. Шаоань поблагодарил старика и поспешил вперед. На сердце стало спокойно.

Едва он переступил порог почтового отделения, как его громко окрикнул вахтер, сидевший на входе. Когда Шаоань сказал, кого ищет, тот объяснил, что Цзюньхай с сыном поехали развозить почту и их не будет дня два.

Что же делать? Шаоаня прошиб пот. Он совсем не знал города. Куда было идти? Где узнать про брата? Он в панике вышел на улицу, встал перед небольшой бакалейной лавкой и стал думать, что теперь делать.

Вспомнил о Жунье. Во всем Желтореченске Шаоань знал только Цзинь Бо, его отца, Жунье и ее дядьку – Тянь Фуцзюня. У него на работе, может статься, в дверях стоит охрана – просто так не войдешь. Поговаривали, что Жунье работает теперь в окружном комитете комсомола, но Шаоаню не хватало смелости пойти к ней…

По теням деревьев и телефонных столбов на земле Шаоань понял, что близится вечер. Нужно было искать место для ночлега – скорее двигать в какую-нибудь гостиницу. Если там не окажется свободной койки, придется сидеть на мостовой всю ночь.

На стенах домов попадалось много стрелочек, указывавших путь в разные гостиницы. Опыт подсказывал Шаоаню, что большинство из них были частными. Шаоань боялся останавливаться в непонятном месте, потому что с собой у него было несколько сот юаней – не дай бог, украдут, что тогда делать? Говорят, в городе полно воришек. Тут крутятся такие деньги, что все воры слетаются в город. В деревне рассказывали, что их земляк Цзинь Фу «работает» в Желтореченске таким манером.

Шаоань решил остановиться в госсекторе. Он испытывал традиционное чувство доверия к казенным заведениям и чувствовал, что там будет безопаснее. О своих деньгах стоило позаботиться. Шаоань впервые отъехал так далеко от дома и немного не рассчитал – прихватил куда больше, чем нужно. И потом, он не знал, как дела у брата, – вдруг придется дать ему на расходы.

Шаоань с портфелем на плече прорезал толпу, пересек старый мост и направился вдоль по большой улице на противоположном берегу. Всю дорогу он искал глазами, где бы остановиться. Шаоань был уверен, что государственные гостиницы будут сосредоточены в самом проходном месте.

Но нигде не было мест. Шаоань начал немного нервничать. Да, большой город не для деревенских простаков – даже с деньгами не отыщешь угла, чтобы приткнуться. Шаоань, сгорая от беспокойства, дошагал почти до Северной заставы, но так и не нашел себе места.

Тут он заметил вывеску гостиницы «Желтая речка». Он знал, что это было место высокого класса, – пустят ли они человека с улицы?

Другого пути не было, и Шаоаню пришла в голову смелая идея попытать там счастья. Он собрал все свое мужество, и с колотящимся сердцем переступил порог роскошного отеля. Шаоаню повезло: в «Желтой речке» не проходило никаких слетов, и они селили гостей.

– Мне бы комнату… – Шаоань робко подошел к стойке регистрации и, запинаясь, обратился к девушке.

Та с любопытством подняла взгляд и посмотрела на него.

– На сколько человек?

– Я один, – ответил Шаоань с вымученной улыбкой.

Девушка начала выписывать счет.

– Документы, – протянула она.

– В смысле? – изумленно спросил Шаоань.

Регистраторша опять подняла голову и перестала писать.

– Откуда прибыли? Какая организация?

– Я из деревни. Приехал вот к брату. Без документов, – честно сказал он.

Девушка вроде бы поверила.

– Направление? Турпутевка?

Увы, Шаоань забыл взять у Тянь Хайминя официальную бумагу.

– Согласно регламенту, мы не можем заселить вас без направления, – девушка отложила ручку.

– Товарищ дорогой, я тут первый раз, все в новинку, ничего не знаю. Всю улицу насквозь прошагал – нигде мест нет. Сделайте доброе дело, а? Одну ночь всего перекантуюсь, – просил Шаоань.

Девушка поколебалась, потом выписала счет и сказала:

– Завтра вам придется съехать. С вас восемнадцать юаней.

Восемнадцать юаней за одну ночь?! Если бы он заранее знал, что тут так дорого, то лучше заночевал бы на улице.

Но теперь Шаоань уже не мог идти на попятную. Девушка пустила его в нарушение всех правил. Нельзя просто взять и растоптать ее доброе отношение.

Хрен с ним, мужик сказал – мужик сделал, нечего нюниться, сказано восемнадцать – значит восемнадцать. Шаоань расстегнул пальто, снял булавку с пачки купюр в кармане нательной фуфайки и вынул две хрустящих десятки с изображением великого сплочения народов. Он вручил их администратору.

Оформив проживание, Шаоань поднялся на третий этаж среднего корпуса. Коридорный долго изучал и счет и самого постояльца, прежде чем проводить того в номер.

Шаоань вошел в комнату и застыл от удивления. Она была огромной. Весь пол был застелен коврами, в центре красовалась мягкая двуспальная кровать, постельное белье слепило белизной. На столе стоял телевизор… Да, пожалуй, это стоило восемнадцати юаней.

Он положил свой портфель на ковер в углу и с любопытством осмотрел комнату еще раз. Шаоань толкнул маленькую дверь в проходе и обнаружил, что за ней прячется еще одна маленькая комнатка. Это была ванная, да еще и с туалетом.

Шаоань метнулся внутрь и выкрутил до упора кран эмалированной ванны. Прыснула струя воды, обрызгав его с головы до ног. Шаоань аж подпрыгнул от испуга. Постепенно он понял, что гибкая металлическая трубка с распылительной головкой на конце, торчавшая посередине стены, соединялась с краном. Вот это да! Здесь можно было не только отмокать в ванне, но при случае и принять душ. Какой прогресс!

Шаоань вытер влажные волосы полотенцем и вышел. Он вновь с беспокойством подумал, что нужно отыскать брата. Делать это надо было тем же вечером – завтра его выставят из номера, и придется снова искать жилье. Правда, номер и так стоил столько, что Шаоань не посмел бы снова потратить такую безумную сумму – даже если бы его пустили.

Он подошел к окну, положил руки на подоконник и с тревогой посмотрел на улицу. Небо стало темнеть, тут и там зажглись огни. Вдруг Шаоань вспомнил про дочь Фуцзюня. Шаопин рассказывал, что она учится в педучилище и они регулярно общаются. Она вполне может знать, где его брат.

Да, надо найти эту Сяося. Шаоань развернулся, спрятал портфель под одеялом и поспешно вышел из комнаты. На улице он спросил, как пройти в педучилище, и бодро зашагал на север, позабыв, что даже не ужинал…

Глава 18

Шаоань добрался до училища уже в темноте. Он спросил у встречного парня, знает ли он, где живет Тянь Сяося. Шаоань не знал, ни на каком факультете она учится, ни на каком курсе.

Но Сяося была в училище настоящей знаменитостью. Она привлекала внимание не только своим личным шармом, но и тем, что была дочерью секретаря окружного парткома. Поэтому Шаоань очень быстро дознался, где можно ее найти. Она была у себя в общежитии.

Шаоань видел ее всего раз, когда Сяося приезжала в Двуречье, но с первого взгляда узнал племянницу Футана. Что-то в ее внешности неуловимо напоминало Жунье.

Едва Сяося услышала, что он брат Шаопина, она любезно поздоровалась и предложила присесть, а сама заварила чаю с сахаром. Соседи по комнате тактично вышли.

– Шаопин работает далеко отсюда? – спросил Шаоань, осторожно потягивая чай.

– Далеко, на дизельном заводе. Это за Южной заставой. По меньшей мере два с половиной километра.

Шаоань очень обрадовался, что Сяося знала, где Шаопин. Он наконец-то успокоился.

– Ну я пойду тогда, – Шаоань резким движением встал на ноги.

– Нет, ну разве так годится? В такую даль очень долго будешь идти.

– Что такое два с половиной километра? Оп – и уже там.

– А ты умеешь ездить на велике?

– Умею.

– У меня есть велик, поехали вместе. Сможешь меня прокатить?

– Боюсь, в городе сложновато будет…

Сяося улыбнулась:

– Сейчас на улице не так много людей. Если что, я могу тебя сама подбросить.

– Нет, ну это уже слишком. Я повезу.

Шаоань не ожидал, что дочь секретаря окружного парткома окажется такой простой девушкой.

Сяося быстро накинула на плечи свой желтый холщовый рюкзак и вышла с Шаоанем.

Вообще-то Шаоань ездил на велосипеде неплохо, но занервничал от предстоящей поездки по городу в компании дочери партсекретаря – вцепился в руль обеими руками и ехал очень осторожно. Сяося направляла его.

К заводу он подкатил совершенно мокрым от пота – по большей части виной тому были нервы. На огромном, бестолково застроенном заводском дворе Сяося растерялась. Она уже бывала там прежде – приходила за Шаопином, когда Янминь приглашал всех на ужин. Тогда она нашла его на строительных лесах. Но теперь было слишком поздно, никто уже не работал. Кто знает, в какой стороне его искать?

– Подожди здесь, я пойду спрошу, – быстро бросил Шаоань.

Он с большим трудом отыскал пещеру, где жили временно нанятые рабочие. Там ему сказали, что Шаопин живет на втором этаже строящегося корпуса.

Шаоань вернулся во двор и сказал Сяося:

– Надо пройти немного вперед… Ты поезжай обратно, мне неловко тебя так напрягать.

– Нет, я пойду с тобой. Всегда хотела посмотреть, как он живет, – Сяося пристегнула велосипед замком.

Шаоаню пришлось пойти с ней вместе.

Судя по лесам, это должно было быть пятиэтажное здание. Рабочие клали четвертый. Шаоань с Сяося пробрались сквозь груды стройматериалов и вошли под арку.

Дом пребывал в таком состоянии, как будто в него угодила бомба. Повсюду торчали деревянная опалубка и стальные конструкции – и едва поставленные, и уже демонтированные. Цемент в коридорах еще не высох, по нему едва можно было идти. Внутри не было электрического освещения, и Шаоань с Сяося могли полагаться только на мутный свет, проникавший в здание снаружи. На ощупь они полезли на второй этаж. Там коридор был такой же грязный, как и ниже. Комнаты стояли пока без дверей и окон. Воду и электричество не успели еще подвести.

Гости застыли в коридоре с немым вопросом: разве здесь можно жить? Может, рабочие пошутили? Почти одновременно они заметили лучик света, пробивавшийся в коридор из последней комнаты. Они довольно быстро добрались на ощупь до входа и невольно замерли.

Шаопин лежал к ним спиной в истертом белье на груде пшеничной соломы и сосредоточенно читал в крохотном пламени свечки. Его грязный красный свитер был закатан почти до плеч. Из-под него торчала покрытая шрамами и сине-фиолетовыми пятнами спина. От этого зрелища замирало сердце.

Повинуясь шестому чувству, Шаопин вдруг резко повернул голову и, совершенно пораженный, машинальным движением натянул свитер обратно на спину.

– Брат! – закричал он, вскакивая, и кинулся к двери. – Ты чего здесь делаешь? Дома беда?

Прежде чем Шаоань ответил, парень повернул голову и неловко улыбнулся Сяося, а потом, видимо, чтобы разрядить обстановку, добавил:

– Милости прошу к нашему шалашу. К сожалению, нечем тебя угостить. Даже присесть негде, как видишь.

Сяося еще не пришла в себя от шока. Она не знала, что сказать. Конечно, она догадывалась, что жизнь Шаопина была трудной, но Сяося и представить себе не могла, насколько все плохо.

У Шаоаня защипало в глазах.

– Я не ожидал, что ты… – выдавил он.

Шаопин понял, о чем думает каждый из его нежданных гостей. Он знал, что оба они распереживались. Что-то кольнуло в душе – вовсе не от жалости к себе, а от того, что его нищий угол увидели эти двое. Он давно привык к своему образу жизни и не считал его чем-то из ряда вон выходящим. Но эти двое явно страдали от одного вида его убогой обстановки. Что может огорчить сильнее, чем скорбь близких? Шаоаню оставалось только скрыть от них свое состояние.

– У меня все хорошо. Вообще-то я жил там с ними, внизу, просто перебрался сюда, чтобы никто не отвлекал от чтения… Так дома все хорошо, ничего не случилось? – развернулся он опять к Шаоаню.

– Ничего, – сказал Шаоань и покосился на истлевшую постель Шаопина. Она напомнила ему о попрошайках, ночующих в заброшенном храме.

– Ты где-нибудь остановился? – спросил Шаопин.

– Остановился. В «Желтой речке».

– В «Желтой речке»? – Шаопин улыбнулся Сяося. – Мой брат заделался толстосумом. Сорит деньгами.

– Так, пошли со мной, нам надо поговорить, – отрезал Шаоань.

– Конечно, конечно. – Шаопин поднялся и пошел за сумкой.

– Ребят, вы поезжайте на моем велике, – вставила Сяося.

– А ты? – спросил Шаопин.

– А я просто не буду возвращаться в общагу. Тут совсем близко от парткома, переночую дома.

Шаопин пошел впереди, и они втроем наощупь выбрались наружу. Расстались у ворот завода – Сяося пошла к родителям, Шаопин поехал с братом к Северной заставе. На полпути Шаоань заметил развал, где торговали едой и напитками, и попросил Шаопина остановиться.

Шаоань взял восемь мисок гречневой лапши – по четыре на брата. Они управились с едой почти мгновенно. Торговец лапшой восторженно проводил их.

В номере они поболтали сперва о роскошной комнате, в которой очутились тем вечером, – оба впервые в жизни. Потом договорились, кто будет мыться первым. Жалко было потратить восемнадцать юаней и не воспользоваться эмалированной ванной.

Они болтали о всяких семейных новостях, о деревне. Расспрашивал в основном Шаопин, Шаоань больше рассказывал. Родная деревня была постоянным предметом их бесед, интерес к которому не ослабевал.

Только благодаря рассказам брата Шаопин узнал, что за то короткое время, что его не было дома, в Двуречье произошла масса изменений. Шаопин полностью погрузился в деревенские байки. Они болтали, смеялись, дышали горячим паром и были чрезвычайно счастливы. Их переполняли эмоции от встречи.

После Шаоаня вода в ванне стала чернее туши. Сверху плавал слой грязи – совсем как щепа, принесенная наводнением. Шаопин помог брату начисто ополоснуться, потом спустил воду, набрал свежей и сразу же ухнул в ванну. Едва он нырнул в горячую воду, как взвизгнул, словно его ударили ножом. Вода обожгла его раны.

Сердце Шаоаня екнуло. Все веселье мгновенно испарилось. Он вспомнил, что привело его в Желтореченск. Он собирался начать разговор сразу после купания.

Когда Шаопин закончил принимать ванну, они расслабленно опустились в мягкие кресла. Шаоань подумал: сейчас или никогда – и, поколебавшись, решительно выдал:

– Я здесь, чтобы привезти тебя домой.

Лицо Шаопина резко изменилось.

– Что-то случилось? – испуганно спросил он. – Почему не сказал раньше?

– Нет, дома все хорошо, правда.

– Тогда какого черта ты приехал? – Шаопин растерялся.

– Нам нужно работать вместе.

А, вот в чем дело! Шаопин свернул самокрутку, подумал и сказал:

– Я прописался в Желтореченске. Кроме того…

– Прописка – ерунда. Можно прописаться обратно.

Шаоань тоже скатал себе самокрутку.

– Я уже привык к своей жизни… – сказал Шаопин.

– Что здесь хорошего? Пашешь, как вол, зарабатываешь гроши. Возвращайся! У нас будет товарищество, за пару лет сделаем все, что хотим.

– Деньги, конечно, очень важны. Не думай, что я этого не понимаю. В конце концов, я из-за денег пластаюсь тут каждый день. Но, видишь ли, мне кажется, у человека в жизни должно быть что-то еще…

– Что-то еще?

– Я не могу объяснить…

– Заучился ты, брат.

– Может, и так…

– Не могу смотреть, как ты живешь тут – как бродяга…

– Не знаю, я бы предпочел это всему остальному…

Наступило долгое молчание. Братья выпускали струйки табачного дыма, каждый думал о своем – пытаясь проникнуть в голову другого. Они были вместе, но договориться не могли. Сидели на расстоянии вытянутой руки, но мысли их рыскали за тысячи ли друг от друга.

– Так что, выходит, я зря приехал? – спросил Шаоань.

– Шаоань, я прекрасно понимаю тебя, я знаю твою доброту, но умоляю – отпусти меня еще ненадолго.

– И что тогда?

– Может быть, я смогу найти другой путь…

– Путь, – Шаоань холодно улыбнулся. – Мы крестьяне, понимаешь? Крестьянские дети. У нас может быть жизнь только на своей земле. Казенную баланду хлебать – то еще удовольствие.

– Я не рассчитываю, как ты выражаешься, хлебать казенную баланду.

– Так в чем же дело?

– Я не могу объяснить тебе.

Шаоань вздохнул. Братья снова замолчали. Через некоторое время он снова спросил Шаопина:

– Ты каждый месяц отправляешь деньги Ланьсян?

– Немного. Десять юаней в месяц.

– Я давал ей деньги, она не взяла. Это меня сильно огорчило…

– Не переживай, брат. У Ланьсян есть я. Мы же разделили хозяйство, не беси лучше Сюлянь…

– Ланьсян так и сказала. Теперь ты тоже так говоришь.

– Ты пойми нас, брат…

– Я… – Шаоань вдруг прикрыл глаза рукой и заплакал.

Шаопин вскочил, заварил чаю и поставил перед братом.

– Не плачь, Шаоань, – сказал он. – Ты же мужчина, чего ты ревешь? У нас все хорошо.

– Но мне так грустно, так тошно. Когда еле сводили концы с концами, переживал, теперь опять переживаю. Ты только подумай: я больше десяти лет заботился о вас обо всех, как я могу просто бросить тебя, Ланьсян, стариков?..

– Не говори так. И родители, и я, и Ланьсян, мы всегда будем тебе благодарны, ты сделал уже все, что мог. Брат, я ведь говорил тебе то же самое на реке, помнишь? Твоя совесть чиста. Это мы виноваты перед тобой – и теперь настало время подумать о тебе. Мама с папой тоже так считают. Мы все надеемся, что ты сможешь жить счастливо. Что до меня и Ланьсян, то мы больше не дети. Сколько можно висеть у тебя на шее? Шаоань, пожалуйста, не беспокойся обо мне. Каждый идет своим путем, но мы все равно связаны, понимаешь? Я по-прежнему думаю, что невозможно всю жизнь вариться в одном котле.

– Выходит, ты не собираешься возвращаться.

– Я действительно не хочу возвращаться. Не хочу останавливаться на достигнутом…

– Черт. – Шаоань начал уставать уговаривать брата вернуться домой.

Братья снова замолчали. Потом они переключились на разные семейные дела. Вошли в задор и болтали до самого рассвета.

Шаоаню так и не удалось убедить брата уехать домой. Они весело обсуждали те изменения, которые произошли за последние два года, подбадривали друг друга, смеялись. Наблюдая за братом, Шаоань понял, что тот действительно стал взрослым, ничто не мешало ему жить вдали от дома. Он окончательно уверился в этом и успокоился. Шаоань был человеком земли до мозга костей, но не из тех, кто готов довольствоваться тем, что есть. Где-то в глубине души он чувствовал, что жизненная позиция брата, быть может, не лишена смысла.

Когда рассвело, братья пошли на рынок и снова съели по четыре миски гречневой лапши. Теперь, после разговора, Шаоань не собирался задерживаться в городе. Он решил вернуться на автобусе в тот же день. Сколько дел ждало его дома…

Перед отъездом он заставил Шаопина взять сто юаней – попросил брата отправить пятьдесят юаней Ланьсян, чтобы она купила себе одежды на лето. Остальные пятьдесят юаней предназначались самому Шаопину. Шаоань надеялся, что он сменит свою старую постель.

– Обязательно купи себе новое одеяло. Даром что ты разнорабочий, все перед людьми ходишь, – сказал он брату, и Шаопин, смущаясь, вложил деньги в нагрудный карман.

Он проводил Шаоаня на автобус до Рисовского. Когда машина исчезла вдали, Шаопин вернулся на стоянку гостиницы и поехал к Сяося в училище, чтобы отдать ей велосипед.

Сяося не оказалось в комнате. Шаопину нужно было скорее возвращаться на стройку, и он оставил велосипед ее соседям по общежитию. Потом он уверенно прошагал весь путь до Южной заставы – собирался закинуть сумку в свой угол, а потом пойти на площадку и проработать по крайней мере полдня.

Когда он вошел в свою комнату, то застыл от удивления. Его постель, валявшаяся на соломе, приобрела совершенно новый вид: поверх старенького тюфячка был наброшен новый, покрытый изящной клетчатой простыней. Новое зеленое одеяло с белыми цветами было сложено на старом… Все было как в сказке.

Шаопин быстро понял, что произошло. Позабыв обо всем, он бросился на пол, зарылся лицом в одеяло и долго тянул носом его нежный запах… Потом он встал и обнаружил клочок бумаги шириной в два пальца рядом с подушкой. На нем было написано:

Не обижайся и не бери в голову.

Сяося

Шаопин быстро переоделся в грязное и вприпрыжку, как ребенок, побежал вниз по лестнице на стройплощадку…

Глава 19

Сколько неприхотливых цветов незаметно распускаются в безлюдных горах нашей земли. Никто не замечает их. Быть может, лишь сами они чувствуют свое благоухание. И в обыкновенном мире простых смертных является много ярких цветов жизни, которые раскрываются бесшумно, неощутимо, оставаясь навеки не известными нам.

Не так давно Жуньшэн, сын Тянь Футана, ехал на машине своего зятя на ярмарку и случайно столкнулся с Хунмэй, своей бывшей одноклассницей. Оказалось, что Хунмэй рассталась с Янминем и вышла замуж за учителя сельской школы из другого уезда. Сыну едва исполнился месяц, когда мужа задавило насмерть на прокопке пещеры. Увидев убогую, несчастную жизнь вдовы Хао в чужой деревне, тощий, слабый здоровьем, косноязычный Жуньшэн совершенно по-мужски взял на себя ответственность за свою попавшую в беду одноклассницу. Несмотря на пересуды, он все равно приезжал в деревню и привозил ей с ребенком все необходимое. Жуньшэн искренне заботился о них и постоянно навещал.

Вне всяких сомнений, вначале Жуньшэн так щедро помогал Хунмэй из чистого сочувствия. Своей добротой и состраданием он столь разительно отличался от Футана, словно бы не был его родным сыном. Вскоре он с удивлением обнаружил, что в его отношении произошли едва уловимые изменения.

В очередной раз навестив Хунмэй, он остро почувствовал, что приехал, не просто чтобы завезти какие-то предметы обихода, но чтобы увидеть ее, чтобы сесть на горячем кане, чтобы смотреть, как она с нежностью будет раскладывать по мискам дымящуюся тоненькую лапшу. Жуньшэн с рождения не испытывал недостатка в еде и питье, но он никогда не ел такой вкусной лапши. Она действительно была очень вкусная, но только ли в ней было дело?

Нет. В этом бедном доме он испытал столько тепла, сколько никогда не испытывал раньше. То было тепло души. Всякий раз, опускаясь на кан, он чувствовал, как немедленно исчезает все напряжение, вся усталость долгой дороги. Звуки ветра и рев мотора больше не шумели в ушах. Можно было спокойно смежить усталые глаза и отдыхать ни о чем не думая. Застывшие руки и ноги расслаблялись. Казалось, все кости, все суставы в теле расправляются. Его охватывало облегчение, беззаботность, как если бы он лежал в горячей ванне. Он не хотел покидать этот кан.

Жуньшэн знал, что это означало. Да, скрывать тут было нечего: он влюбился. Семейное положение Жуньшэна вполне позволяло ему не беспокоиться о поиске невесты – не городской девицы, конечно, не из госслужащих, но вполне достойной деревенской партии. Он даже мог позволить себе выбирать. Кто в деревнях вдоль реки отказался бы отдать свою дочь за сына прославленного Тянь Футана?

Но человеческие чувства, особенно чувства между мужчиной и женщиной, – самое необъяснимое, что есть в мире. Сердце Жуньшэна лежало только к бедной вдове.

В школьные годы они не особо общались. Жуньшэн был инфантильным, отношения с девушками его мало интересовали. Он знал только, что семья Хао из «бывших», что живут они сложно, часто голодают. Хунмэй была кожа да кости, одежду носила залатанную и даже не могла позволить себе в столовой самую дешевую еду. Потом он слышал, что Шаопин из их деревни закрутил с ней те самые «отношения»…

Еще через какое-то время до него дошли слухи, что староста Гу влюбился в Хунмэй. Это его удивило. Он не думал, что староста при всех его личных достоинствах и исключительном семейном положении втюрится в бесприданницу с сомнительным социальным положением. Тогда он обратил внимание на Хунмэй и обнаружил вдруг, что она была самой красивой девушкой в классе. После выпуска, когда все разлетелись в разные стороны, Жуньшэн позабыл об этом.

Только в последние два года он начал немного понимать так называемую «любовь» – в значительной степени из-за неудачного брака сестры. Жуньшэн стал задумываться о собственном будущем. Когда мужчина вырастает, ему нужно жениться. Брак неизбежно ждал впереди. Урок Жунье и Сянцяня был вполне понятен. Жуньшэн ни в коем случае не хотел походить на них.

Жуньшэн был застенчивым и робким с девушками. Видя страдания своего зятя, он стал побаиваться женщин и немедленно начинал чувствовать себя некомфортно рядом с ними. Он часто избегал любого контакта. Но чем больше Жуньшэн бежал от женщин, тем более загадочными существами они представлялись, тем сильнее его сердце жаждало их нежности и ласки. Эти противоречивые чувства, сжигавшие его, как пламя, затоплявшие душу, как вода, втайне ото всех жестоко мучили двадцатитрехлетнего Жуньшэна. Постепенно он стал ощущать собственную ничтожность перед лицом противоположного пола. Он чувствовал, что никогда в своей жизни не сможет, наверное, покорить сердце ни одной девушки. Ни одна не будет принадлежать ему…

Но стоило ему увидеть Хунмэй, как все душевные преграды чудесным образом исчезли. Причиной было то, что Хунмэй с самого начала невольно дала понять: она сама испытывает трудно скрываемое чувство своей ничтожности и неполноценности. Рядом с ней Жуньшэн ощущал себя мужчиной. Он понял это, и радость наполнила его существо. Мужчины часто испытывают удовольствие от возможности защитить женщину. Именно такое удовольствие испытал Жуньшэн.

Он долго думал и наконец решил, что только с Хунмэй сможет по-настоящему изведать тепло и счастье большой любви. Жуньшэн считал, что раз Хунмэй уже была замужем, она знала, как заботиться о любимом. Он надеялся, что она не оставит своего благоговения к нему, никогда не бывшему ничьим мужем, и будет пылко отвечать на его чувства. Он не будет страдать от душевных и физических мучений, как его зять. Как образованный человек, свободный от предрассудков, он никогда не станет смотреть на Хунмэй свысока – из-за того, что у нее есть ребенок от другого. Нет, нет, он любит ее так сильно, так страстно. Сейчас она даже прекраснее, чем раньше. Никакая одежда деревенской бабы не может скрыть ладную фигуру и не утраченную за все эти годы образованность. Сердце Жуньшэна билось чаще при одной только мысли о ней.

Жуньшэн все решил. Совсем скоро он раскроет Хунмэй, что лежит у него на душе. Конечно, и это совершенно ясно, самым большим препятствием в этом вопросе станет воля родителей. Но Жуньшэну было на них наплевать. Сперва они договорятся с Хунмэй, а уже потом он отправится покорять семейную цитадель.

Вечером, едва сдерживая волнение, Жуньшэн приехал к Хунмэй. Он привез мешок белой муки больше двадцати килограммов и свое пышущее жаром сердце. Как всегда, Хунмэй тут же обвязала талию трогательным фартуком в мелкий цветочек и бросилась готовить тесто на лапшу. Жуньшэн скинул туфли и по-хозяйски устроился на кане. Он сел, невозмутимо скрестив ноги, обнял мальчика и стал легонько щекотать его под подбородком. Ребенок весело засмеялся. Он тоже улыбнулся, сердце беспокойно прыгало в груди.

Через некоторое время сын Хунмэй уснул. Жуньшэн осторожно положил его голову на подушку и прикрыл мальчика одеяльцем. Потом он спустился с кана и стал помогать у печи. От жаркого огня по лбу побежали струйки пота. По правде сказать, он потел потому, что слишком нервничал. Хунмэй месила тесто и крутила лапшу. Она была невыносимо близко.

Жуньшэн яростно сглотнул. Он всю дорогу думал о том, что скажет, но теперь боялся открыть рот. Он подложил хвороста в печь, губы его дрожали. Запинаясь, Жуньшэн произнес:

– Хун… мэй, я хочу тебе… кое-что сказать…

Та перестала возиться с тестом и молча посмотрела на него, ожидая, что будет дальше. Жуньшэн, не смея поднять глаз, собрав всю волю в кулак, тихо спросил:

– Мы с тобой… как думаешь, мы можем жить вместе?

Хунмэй застыла у очага с опущенной головой. Время шло, она молчала.

– Я не пара тебе… – прошептала она наконец.

Жуньшэн вскочил на ноги и взволнованно сказал:

– Я уже все решил. Я хочу жить с тобой.

Хунмэй не поднимала глаз, ее ноги легонько дрожали.

– Не действуй под влиянием порыва, – сказала она. – Ты пожалеешь…

– Нет, я все обдумал, мне… мне сейчас нужно только одно твое слово: ты будешь со мной? Поверь мне, пожалуйста, я ни за что не обижу тебя и малыша…

– Твои старики ни за что не согласятся…

– Я сумею убедить их. Если ты согласна, я верю, что смогу. Ты согласна?

– Я… – Хунмэй заплакала.

Жуньшэн смело подался вперед и, вытянув две тонкие руки, крепко обнял ее. Хунмэй припала лицом к его груди, не смея обнять его грязными от теста ладонями, и заплакала еще горше. Жуньшэн крепко сжимал свою любимую, в его глазах тоже стояли слезы.

– Не переживай, милый. Поезжай, поговори для начала с родителями, мы вернемся к этому разговору. Как долго ни пришлось бы ждать, – я буду ждать тебя, – плача, выдохнула Хунмэй.

– Не думай об этом! Я хочу сказать, что не смогу вечно крутить баранку, очень скоро мне, скорее всего, придется вернуться в деревню. Меня убивает мысль, что тебе придется терпеть лишения…

– Без дела жить – только небо коптить, чего работы бояться. Мы можем спокойно обретаться в деревне до конца нашей жизни. Пока ты любишь меня, я готова даже побираться. Но люби, пожалуйста, и моего мальчугана…

– Нет нужды говорить об этом. Это мой ребенок. Когда мы поженимся, я стану ему отцом.

Той ночью Жуньшэн остался ночевать у Хунмэй. На следующий день он сиял, как человек, обретший новую жизнь. Глубоко растроганный, он попрощался со своей возлюбленной и немедленно вернулся в уезд, чтобы поговорить с отцом о свадьбе…

Футан вот-вот должен был покинуть Двуречье. Когда Сюй Чжигуна перевели в уезд на должность главы управления по воде и электричеству, в одном из подотчетных ему подразделений стали строить большой комплекс – в дюжину с лишком помещений. Он поручил этот проект своему старому знакомцу. «Пролетарский революционер» быстро перековался, пошел «по пути капитализма» и стал руководителем фирмы-подрядчика в уездном центре.

Там и застал его Жуньшэн. Тянь Футан набирал себе работников и планировал строительство. Он никогда не делал этого раньше, но был прирожденным руководителем и очень быстро стал отличным подрядчиком. Он сделал все без сучка без задоринки. Футан не шел больше поперек новой линии развития общества, наоборот – он чувствовал, что перемены оказались не так уж страшны. Пока у человека есть талант и силы, он может развернуться в этом новом мире – и, пожалуй, развернуться еще шире, чем раньше.

Этот ловкий командир, что призывал когда-то сельское хозяйство учиться у Дачжая, теперь руководил группой наемных рабочих. Тянь Футан работал не покладая рук. Несмотря на старческий кашель, он раздавал указания направо и налево, совсем как в старые годы, не теряя прежней напористости и размаха. Футан никак не ожидал, что судьба приготовила ему новый удар.

Когда он услышал, что сын собирается жениться на вдове с ребенком, то чуть не упал в обморок. Господи, за какие такие грехи ему достались такие дети? Одного брака дочери хватило бы с лихвой, теперь сын вздумал вогнать его в гроб.

– Ты что, взбесился?! Кого угодно мог выбрать, так нет – надо было найти себе вдовую! Все предки в гробу перевернулись – из-за тебя, бесстыжий! Постеснялся бы хоть перед мертвыми! Выкинь из головы. Пока я жив, не вздумай появляться здесь с этой бабой, которая приносит одни несчастья! – бесновался он.

Жуньшэн с детства боялся отца и был совершенно шокирован его ревом. Он тихо, но твердо сказал:

– Мы любим друг друга…

– Чепуха на постном масле! – взревел Футан и яростно закашлялся.

Жуньшэн не ожидал, что отец отнесется к священным для него чувствам так грубо. В одно мгновение в сердце вспыхнула лютая ненависть.

Вечером убитый горем Жуньшэн и разъяренный Футан вместе вернулись в Двуречье. Оба возлагали надежду убедить противника на разговор с матерью. Футан надеялся, что жена сумеет уговорить сына отказаться от этой вздорной женитьбы. Жуньшэн рассчитывал, что мать все поймет и встанет на его сторону.

Но когда женщина услышала про новости, она так сильно разволновалась, что даже не могла говорить. Она оказалась еще решительнее настроена против этой свадьбы, чем отец.

– Ты погляди на свою сестру, – зашумела она. – Этого мне мало? Теперь ты нашел себе бабу, уже бывшую в браке, да еще и с ребенком…

– Еще и из «бывших»! – вставил Футан. – У нас в семье нет даже крестьян-середняков, а ты вздумал привести в дом землевладельцев? Поганишь нам всю репутацию!

Отчаявшийся Жуньшэн оставил плачущую мать и взбешенного отца и, шатаясь, вышел из дома. Ему казалось, что Храмовый холм на той стороне реки вращается перед глазами. Ярко светило солнце, но перед ним была сплошная тьма.

Жуньшэн сам не заметил, как оказался у дома Сунь Юйтина. Он знал, что некогда они были дружны с его отцом. Он подумал упросить старика Суня поговорить со своими родителями. Воистину – утопающий хватается за соломинку.

Юйтин, скрючившись на жернове во дворе, читал газету. Выслушав Жуньшэна, он свернул свое чтиво, заложил его за последнюю пару пуговиц на груди, натянул драные туфли и пошел следом за соседом.

Юйтин учился в свое время в школе и несколько лет работал на сталелитейном заводе в столице провинции. Он видел мир и многое понимал. Словно преданный государю сановник, старик Сунь принялся увещевать «их величества».

– Милые мои, надо уважать чувства Жуньшэна. Раз у них любовь, сына тоже понять можно. Ну, вдова, что такого? Конечно, у нас тут в деревне свои законы, ну так это чистое средневековье, – бойко и уверенно начал Сунь.

– Что ты понимаешь! Кто тебя звал сыпать тут мне соль на рану? – сердито закричал Футан на своего помощника. Он бесился, что Юйтин пришел к нему домой подливать масла в огонь.

Юйтин был ошеломлен руганью и на время потерял дар речи. Он вновь почувствовал, что Футан не воспринимает его всерьез. Как только Юйтин увидел, что его слова ничего не значат, он тактично подтащил к себе туфли и откланялся…

Трое членов семьи Тянь остались страдать в одиночестве.

Жуньшэн буквально за несколько дней изменился до неузнаваемости. Взгляд потускнел, выражение лица приобрело отрешенность. Его худое тело стало еще тоньше. Руки торчали из рукавов, а ноги из штанин, как стебли конопли. Он не ездил больше на машине с зятем. Целыми днями он шатался по горным балкам вокруг деревни, как приведение, и молча плакал. Жуньшэн думал только о Хунмэй. Он ненавидел свою слабость, все эти дни он боролся с самим собой…

Глава 20

Только утром на работе Жунье узнала, что Ли Сянцянь попал в ДТП и лишился обеих ног. Весть о том, что произошло в семье начальника управления облетела весь партком и все административные инстанции. Люди передавали это из уст в уста как очередную новость, не особо задумываясь о последствиях.

Жунье не могла оставаться равнодушной. Как бы там ни было, а пострадавший был – хотя бы формально – ее мужем. Она не могла спокойно сидеть в кабинете и заниматься делами. Мысли путались, она не находила себе места – боялась, что Жуньшэн тоже пострадал.

Потом до нее дошли вести, что единственным пострадавшим был Сянцянь, Жуньшэна не было в машине. Она узнала, что Сянцянь был пьян и потому попал в аварию…

Жунье вспомнила, как брат рассказывал, что Сянцянь переживает из-за нее и часто прикладывается к бутылке. Раньше он не брал в рот спиртного и совсем не курил. Невыразимое чувство вины стало мучить ее остывшее сердце. Ведь он пил из-за нее! Из-за нее случилась эта страшная катастрофа. По совести, она была всему виной.

Жунье стала думать об их прошлом, стараясь поставить себя на место Сянцяня. Да, если подумать как следует, он был очень несчастлив. После женитьбы на ней он жил, считай, холостяком. Она вспомнила тот вечер, когда они подрались, после его возвращения из Пекина. Она думала тогда только о своем несчастье и совсем не жалела его. А он был действительно достоин жалости. При всем при том Сянцяню упрямства было не занимать: он готов был скорее страдать, чем развестись с ней. Она знала, что родители постоянно давят на него, требуют, чтобы он бросил жену, но он просто не делал этого и все. Жунье также знала, что, несмотря на всю ее холодность, он по-прежнему чтит ее родителей и заботится о брате. Для стороннего наблюдателя все это выглядело как самоуничижение, но ничто не могло избавить Сянцяня от одержимости Жунье…

Но вот Жунье… Несколько лет растравляла свою боль и никогда не задумывалась о его боли. Вспоминала о нем только с досадой. Винила его во всех своих бедах. Справедливости ради, нужно сказать, что какое бы давление на нее ни оказывалось, она сама согласилась на этот брак. Если бы она отказала ему, он выкинул бы из головы напрасные надежды и сумел бы найти свое счастье. Из-за собственного недомыслия она обрекла себя на страдания, заставила его мучиться от душевной боли и, наконец, своими руками создала нынешнюю трагедию. Она могла представить себе, что значило потерять обе ноги. Его жизнь была разрушена. Она разрушила ее.

Жунье стояла у стола, склонив голову и беспокойно ломая пальцы, по спине стекал холодный пот. Она ясно видела Сянцяня, лежащего в больнице, с отчаянием и болью на лице…

– Я должна позаботиться о нем, – охваченная внезапным состраданием, пробормотала она.

Ее сердце охватила жаркая волна. В нем проснулись доброта, сочувствие, человечность. Она не знала, что глаза уже были полны слез. Горе и печаль сдавили горло. Она не ведала, о ком была та печаль. О Сянцяне? О ней ли? О ком-то еще?

То была печаль всей жизни. На нашем мимолетно проходящем – и бесконечно долгом – пути мы изо всех сил пытаемся отыскать счастье, но так часто упускаем его из рук. Когда мы истощаем на это все силы нашей молодости, когда морщинки незаметно поселяются в уголках наших глаз, – лишь тогда мы начинаем понемногу понимать, что значит жить…

Жунье сама не могла объяснить себе, почему в течение многих лет отвергала вполне полноценного Сянцяня и отчего теперь обратилась к нему – инвалиду. Жунье внезапно почувствовала привязанность к нему. Пожалуй, даже почувствовала себя его женой. Ей следовало взять на себя ответственность.

Как бы невероятно это ни выглядело, Жунье изменилась до неузнаваемости. Пропали ее девичьи розовеющие щеки, ее лучистые глаза, горящие первой любовью, но исчезла и мертвенная бледность разочарования, и невыразимая тоска во взгляде. Теперь взору представала взрослая женщина, хранящая свою тайну. Следовало ли жалеть ее? Радоваться за нее? Буря прошла, и на море воцарились спокойствие, тишина, безмятежность…

Жунье быстро схватила сумку и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Она прошагала по коридору и вошла в кабинет У Хуэйляна, секретаря комитета комсомола.

– Сянцянь повредил себе ноги. Мне нужно взять отпуск – нужно в больницу, – сказала она.

Хуэйлян сидел в кресле и не верил собственным ушам: он знал, что отношения между Жунье и ее мужем были чисто номинальными. Он растерялся и не знал, как реагировать. Слышать такие вещи из уст Жунье было еще поразительнее, чем слухи о самом происшествии.

Хуэйлян пришел в себя, вскочил и взволнованно залепетал:

– Конечно-конечно, иди спокойно, о работе не беспокойся. На сколько нужно – на столько и отпустим, если что, ты только скажи…

Жунье молча кивнула и поспешно вышла из кабинета. Она быстро купила целую сумку еды в ближайшем магазине и села на автобус до больницы в районе Северной заставы.

Прежде чем войти в палату, остановилась в коридоре, изо всех сил стараясь успокоиться. Жунье не ожидала, что все произойдет так быстро – и вот она действительно стоит перед палатой мужа. Мужа? Да, мужа. Только сегодня Жунье признала свою с ним связь. Спокойствие никак не давалось ей – наоборот, она чувствовала, как суетливо скачут мысли. Жунье оперлась о стену коридора, не зная, как войти в палату. Она знала, что следующие несколько шагов навсегда изменят ее судьбу. То был переломный момент ее жизни.

«Может, все переиграть? – спросила она себя, но тут же ответила: – Нет».

Она вошла в палату и первое, что увидела, были две культи. Жунье не была слишком напугана – этого следовало ожидать. Она перевела взгляд на лицо Сянцяня. Он лежал, плотно закрыв глаза. «Или спит, или в забытьи» – промелькнула мысль.

Его лицо было полно боли, сквозь которую проглядывали не знакомые ей мужественность и решительность. Его волосы были зачесаны назад, как раньше, лоб казался широким и светлым. Жунье с удивлением поняла, что никогда прежде не замечала, что у Сянцяня такое привлекательное лицо.

Из ампулы капельницы тихо капал физраствор с глюкозой. Медсестры не было на месте, в палате стояла звенящая тишина. Жунье слышала, что сердце стучит в груди, как барабан. Она подошла и тихо села на табурет рядом с больничной койкой.

Внезапно две слезинки тихо скользнули из уголков его глаз. Он не спал.

После минутного колебания она вынула платок и осторожно промокнула лицо мужа. Он открыл глаза… Удивлен? Не удивляйся. Это я. Я здесь, чтобы быть с тобой. Я буду сидеть у твоей постели, я буду ухаживать за тобой, чтобы ты мог залечить свои раны. Не закрывай глаза, гляди на меня. Я так надеюсь, что ты поймешь: я вернулась к тебе, я больше никогда не уйду…

Когда Сянцянь открыл глаза и увидел, что перед ним не медсестра, а Жунье, лицо его внезапно стало похожим на физиономию обиженного малыша, обретшего после всех обид ласку матери. Он зажмурился, и слезы ручьем хлынули из глаз. В это мгновение он, казалось, позабыл обо всем, даже о своих ногах. Он чувствовал себя парящим в мягких объятиях неспешных облаков. Любовь моя, неужто ты наконец услышала неумолчный зов моей души?..

Жунье отерла слезы носовым платком и тихо сказала:

– Не мучай себя. Все уже случилось, ничего не изменишь. Когда все зарубцуется, можно будет сделать протезы…

Эти простые слова утешения звучали для Сянцяня, как ангельские голоса. Он плотно закрыл глаза и молчал. Сердце его колотилось, как безумное. Он до сих пор не мог поверить, что у его постели сидит та, о ком он столько мечтал, из-за кого страдал так сильно.

Но это была она.

«Ты счастлив?» – спросил он себя. Нет. Какая польза от такого счастья! Все разрушено, все сломано – о каком счастье может быть речь? Может, она пришла исполнить свой последний долг перед умирающим, перед самым концом…

Но, любовь моя, я счастлив и этим. Ты здесь, и это хорошо. Сколько я отдал за тебя и как рад я получить твой ответ, прежде чем я уйду из этого мира. Сколь совершенна последняя точка, которую я собираюсь поставить…

Он вспомнил «Подлинную историю А-Кью»[51], которую читал в школе. Бедный А-Кью, как ни старался, так и не смог дорисовать последнюю точку перед смертью. Но он доволен, что у него все-таки получилось придать ей завидную округлость.

– Не смотри на все угрюмо. Не бойся, я буду заботиться о тебе всей душой. Я буду заботиться о тебе все время… Не так давно нам выдали две комнаты в общежитии администрации комсомола. Когда тебя выпишут из больницы, я заберу тебя домой… – шептала Жунье ему на ухо.

Неужели это говорила она? Да, она. Он открыл глаза и недоверчиво посмотрел на Жунье.

– Поверь мне… – Ее красивые глаза искренне смотрели на него.

Он вновь прикрыл веки. Он был счастлив. Теплая волна захлестнула его сердце и прокатилась по телу. Он не мог понять, отчего она дарит ему такую нежность. Но он уже начал верить: то, что искалось, действительно явилось перед ним…

– Я пропащий человек… – сказал он унылым слабым голосом.

– Нет, пока ты жив, все может начаться снова, – сказала она твердо.

– Нет, нет, мы можем развестись сейчас… Пожалуйста, прости меня. Из-за того, что я… любил тебя… я причинял тебе боль все эти годы… но ты не знаешь, ради тебя… – Сянцянь не мог продолжать и, дергая губами, беззвучно заплакал.

Нарастающий поток нежности залил сердце Жунье. Она невольно наклонилась и приложила лоб к заплаканным щекам Сянцяня, мягко погладила его темные густые волосы и сказала:

– Теперь я понимаю. С сегодняшнего дня я буду жить с тобой. Ты должен верить мне…

Сзади донеслось мягкое покашливание. Жунье поспешно встала и увидела, что медсестра стоит уже на середине комнаты с белой фарфоровой емкостью в руках.

Когда медсестра сменила ампулу капельницы, Жунье спросила:

– Когда можно будет выписаться?

– Недели через четыре раны затянутся. Но выписаться можно через два месяца, не раньше…

Жунье молча кивнула.

Через некоторое время пришли Ли Дэнъюнь и его жена. Они были очевидным образом поражены появлением Жунье. Та тоже немного смутилась. Она хотела назвать их «папа и мама», но это было так непривычно, что она так и не решилась – просто сказала:

– Я позабочусь о нем. На работе уже отпросилась. Вам надо поберечься, побольше отдыхать, не нужно приходить слишком часто. Есть я…

Ли Дэнъюнь и его жена стояли перед больничной койкой и никак не могли взять в толк, что происходит. Они даже не мечтали о том, что Жунье станет присматривать за сыном, случись у него беда. Поди ж ты! Они не знали, что сказать невестке, которую успели возненавидеть. В этот миг вся прошлая неприязнь растаяла без следа. Они знали, что, возможно, лишь она способна заставить сына обрести уверенность в том, что он сможет жить дальше. Они были благодарны ей. Мать Сянцяня вытерла слезы и сказала:

– Пока ты хранишь это в душе, мы с отцом будем помогать вам, как сможем…

Ли Дэнъюнь стоял в сторонке с красными от слез глазами. Он не мог говорить от нахлынувших переживаний…

На следующее утро, через двадцать четыре часа после операции, с согласия доктора Жунье начала понемногу кормить мужа жидкой пищей. Она налила апельсиновый сок, который принесла с собой, в небольшую ложку, встала на колени у кровати и осторожно поднесла ее к губам Сянцяня. Он открыл рот и проглотил содержимое – сладкий нектар, смешанный с горькими слезами…

В полдень в палату пришла мать Сянцяня и сказала, что сменит Жунье – пускай та отправляется отдыхать. Жунье уступила под ее напором и попрощалась до вечера, когда ей предстояло вернуться и сменить свекровь.

Она вышла из больницы на улицу, чувствуя, что шаги никогда прежде не были столь легки. Солнце тепло освещало пешеходов, и на их лицах светились улыбки. По обе стороны улицы плясали зеленые листья платанов. На перекрестке у подножия Воробьиных гор на большой клумбе раскрылись невероятные цветы. Весь город был наполнен тем же, что и ее сердце, – покоем и бодрым ощущением полноты жизненных сил.

Жунье не пошла в контору, а отправилась в общежитие администрации комсомола – в ту квартиру, что ей выделили не так давно. Эти едва отстроенные домики распределяли среди семейных сотрудников. Так ей и досталось новое жилье. За все время она была там только однажды, и ни разу не убиралась. Жунье жила во дворике конторы и не интересовалась своим новым домом. Он навевал только тоску. Разве она была «семейной»? Считай, одинокой. Теперь Жунье внезапно ощутила прилив нежности к своим неприкаянным комнатам.

Она поднялась на третий этаж, открыла дверь и, одолжив у соседа метлу и совок, начала убираться, повязав голову пестрым платком. Она мела пол и прикидывала, куда бы поставить двуспальную кровать и большой шкаф, – и да, нужно купить телевизор. Муж не будет особо двигаться, а телевизор поможет разогнать тоску. Четырнадцатидюймовый и обязательно цветной подойдет. Денег, что она накопила за последние несколько лет, должно хватить…

Жунье убиралась с таким тщанием и представляла свою будущую жизнь с таким рвением, словно готовила себе брачный покой.

Глава 21

Сердце Сяося, которая вот-вот должна была выпуститься из училища, снедало пламя – под стать летней испепеляющей жаре. Она только что вернулась со стажировки в провинциальной газете. Сяося и во сне не могла себе представить, чтобы главный редактор, пораженный ее талантом и приверженностью работе, решит ходатайствовать через отдел высшего образования о назначении Сяося корреспондентом в свое издание. Конечно, выпускники училища должны были становиться учителями где-то на просторах Лессового плато. Но каждый год один или два выдающихся студента в силу особых причин уходили в другие подразделения. По всему выходило, что Сяося предстояло стать именно таким счастливчиком. Кто отказался бы работать корреспондентом? Тем более, что это означало возможность жить и трудиться в большом городе.

Само собой разумеется, по училищу тут же поползли слухи: поговаривали, что Сяося взяли в провинциальную газету по блату, через отца. На самом деле все это не имело никакого отношения к Фуцзюню – в газете никто даже не знал, что она была дочерью секретаря окружного парткома.

Когда до родителей дошли новости, они были очень рады. Секретарь Тянь внезапно почувствовал, что, быть может, журналистика и есть самая подходящая для Сяося стезя. У нее проворный ум и гораздо более широкий кругозор, чем у ее старшего брата Сяочэня, кроме того, она девочка энергичная, любит носиться по разным местам и не боится трудностей – очень походящий склад для репортера.

Стать журналистом было заветной мечтой Сяося. И вот эта недостижимая мечта вдруг стала реальностью. Судьба часто смешивает кому-то все карты, а другому ведет все как по маслу.

Когда выяснилось, что с распределением проблем не будет, радость ударила Сяося в голову. Быть может, уже через месяц она покинет Желтореченск и окажется в редакции.

На что ей потратить эти последние дни в городе? Сяося тут же подумала о Шаопине. Ей хотелось провести с ним как можно больше времени. Она не успела повидаться с ним после стажировки. Конечно, он еще не знал, что ее берут репортером в провинциальный центр.

Когда Сяося думала о Шаопине, сердце наполняли сложные чувства, которым она не могла подобрать названия. Вне всяких сомнений, ни один мужчина в ее жизни не казался ей таким близким, как он, – особенно с тех пор, как они начали встречаться в Желтореченске. Любая мысль о Шаопине окутывала душу теплом. Сяося вовсе не задумывалась, как будут развиваться их отношения, но она чувствовала, что не готова выпустить этого человека из своей жизни. Социально они были бесконечно далеки друг от друга, но душа ее не знала никого ближе Шаопина. Что может быть дороже такой гармонии? Ни положение в обществе, ни профессиональные интересы, ни родственные отношения, ни любые другие условия не гарантируют душевной близости. На самом деле какими бы разными ни были люди, они зачастую оказываются способны обрести сердечную связь. Так было у Сяося и Шаопина.

Она решила немедленно отправиться к нему.

Перед стажировкой Шаопин сказал ей, что работа на дизельном заводе скоро будет завершена. Там ли он еще? Где искать его, если он уже съехал? Сяося подумала, что одно можно знать наверняка: он не покинет Желтореченск. Пока Шаопин в городе, она сумеет найти его и достать даже из-под земли.

– От меня не спрячешься, – озорно прошептала девушка себе под нос.

На самом деле Шаопин по-прежнему работал на дизельном заводе, но уже через пару дней стройка должна была закончиться. Он заранее переживал, что совсем скоро придется искать новое место…

Когда Сяося добралась до завода, Шаопин как раз таскал на стройплощадке цементные плиты. Он был одет в одни шорты, а по его телу, закопченному солнцем, сбегали грязные струйки пота. Перед Сяося в нарядной юбочке он почувствовал себя не в своей тарелке. Шаопин торопливо натянул майку, которая была еще грязнее его загорелых рук.

Он не видел Сяося очень долго и теперь, когда она внезапно появилась перед ним во всей красе, чувствовал трепет и волнение.

Сяося, не в силах справиться с возбуждением, быстро вывалила на него все новости о назначении.

Неужто корреспондентом? Новость от спецкора Сяося повергла Шаопина в шок. Потрясение первых секунд быстро сменилось немым стоном – теперь она улетит прочь, в дальнюю даль. Шаопин вновь осознал, какое бесконечное расстояние отделяет их, несмотря на близость. И так будет всегда.

– Ты можешь отпроситься на полдня? Пойдем погуляем.

Сяося быстро поняла, какие мысли всколыхнули счастливые вести в душе ее товарища, и поспешила сменить тему.

– Хорошо, – радостно ответил Шаопин. Он чувствовал, что скоро окажется отделен от Сяося непреодолимым рубежом, и обрадовался возможности провести с ней еще немного времени. Потом он с горечью подумал, что прекрасное, озарявшее его жизнь, теперь будет утрачено навеки. Оно утекает сквозь пальцы.

– Подожди здесь немного, дай переодеться, – бросил Шаопин и пошел отпрашиваться к бригадиру, а потом судорожно кинулся в свой угол.

Сперва он ополоснулся из крана на первом этаже, переоделся у себя в комнате в чистое, поспешно причесал пальцами растрепанные волосы и побежал обратно, не забыв прихватить двадцать юаней. Он хотел позвать Сяося в ресторан, чтобы отметить ее назначение…

Они пошли по широкой улице в густой тени платанов и софор. У кинотеатра Шаопин порывисто пригласил Сяося в лучшее заведение Желтореченска. Никто бы не сказал, что еще полчаса назад он был покрытым потом работягой.

Шаопин усадил Сяося, заказал четыре блюда и один суп и принес две бутылки пива. Сяося сидела на табурете, как послушная девочка, не спуская глаз со снующего туда-сюда Шаопина. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу. Впервые в жизни Сяося спокойно сидела в ресторане, позволяя мужчине тратить на нее деньги. С самого детства она не чувствовала себя так легко, так спокойно, словно в объятиях матери или на плече у отца…

Когда пиво и закуска оказались на столе, они сели лицом к лицу за маленьким столиком. Шаопин поднял стакан, улыбнулся и тихо сказал:

– Поздравляю. За тебя.

Сяося молча коснулась своим стаканом его стакана, и все поплыло перед глазами…

Они не бросились болтать обо всем на свете, как раньше. Молча чокались, пили, закусывали и бóльшую часть времени не раскрывали рта.

Шаопин вспомнил, как Сяося угощала его перед выпуском из школы. Теперь настал его черед. В мгновение ока они вступили во что-то новое – и Сяося предстояло взлететь еще выше. Это было вполне естественно. Он всегда желал ей такой судьбы. Но все это заставляло чувствовать невыразимую горечь. На что похоже будет его собственное будущее? Положим, не такое уж отдаленное – куда податься спустя несколько дней?

Несмотря ни на что, Шаопин был рад возможности использовать те деньги, что заработал собственным трудом, на угощение для Сяося. Даже если его ждет впереди унылая дорога, у него останется чем гордиться и что вспомнить. Дай бог, чтобы он не был похож на бедных деревенских стариков, примостившихся на краешке холодного зимнего кана, которым нечем похвастаться, кроме ушедшей силы их быстротечной молодости…

После еды Сяося, опередив Шаопина, предложила отправиться на Башенный холм. Они вышли из ресторана, весело пересекли бетонный мост через речку и зашагали по пустынной тропинке в гору.

Весь город, залитый яростным солнцем, расстилался перед глазами. С высоты улицы дома и люди казались крошечными, как в стране лилипутов. Желтый ключ и Южная речка вились внизу, словно два серебристых шелковых отреза, сливаясь у старого моста в единую полосу ослепительного блеска, огибая аэропорт и пропадая без следа между дальних гор. Несмотря на палящее солнце, на улице было много людей, особенно возле моста у Восточной заставы. Суетливые толпы сновали, как муравьи перед дождем…

Шаопин и Сяося постояли у подножия башни, а потом молча пошли в лесок за горой. Они брели друг за другом в самую чащу, словно сговорившись. Это сердца вели их, как по уговору, в самое тихое место.

Прошли через частокол низеньких абрикосов и выплыли в небольшую долину за древней башней. Шум города остался словно бы в ином мире. Вокруг не раздавалось ни звука, только редкое чириканье пары птиц.

Излучину с трех сторон окружали уступы холма, а землю покрывала густая зеленая трава. В ней пряталась целая россыпь безымянных полевых цветов: красных, желтых, синих, фиолетовых. Белоснежные бабочки мирно порхали меж ними. Надо всем этим великолепием возвышалась только одинокая груша с толстым стволом, чьи густо одетые листьями ветви бросали раскидистую тень, словно большой зонт.

Шаопин и Сяося подошли и сели в тени дерева. Их сердца бешено колотились, а лица заливала краска. Оба они, вероятно, поняли, что значило для них оказаться здесь в этот миг.

Они долго молчали. Было невероятно тихо. Так тихо, что можно было услышать свое собственное дыхание и сердцебиение. Дул прохладный ветерок, и груша шуршала листьями над их головами. Сквозь абрикосовую рощу внизу проглядывала металлическая игла громоотвода на старой башне, ослепительно сиявшая в жарком солнечном свете.

Сяося сорвала розоватый вьюнок и внимательно глядела на него, улыбаясь уголками губ, словно на нем было что рассматривать – что-то забавное или интересное. Шаопин крепко сжимал обеими руками колени и не отрываясь смотрел на пустой аэропорт.

– Вот и выпуск… – Сяося первой нарушила молчание. – Он сидел в классе, понимаешь, и тут одна из девочек позвала его…

– Одна из девочек? Позвала его? Кого? – Шаопин нервно и удивленно повернулся, чувствуя себя сбитым с толку.

Сяося все еще улыбалась, не глядя на него, не отводя глаз от своего вьюнка, и продолжала говорить:

– Так вот, одна из девочек попросила его выйти. Он вышел, и она сказала ему в коридоре: «Я хотела тебе сказать: давай встретимся через десять лет»…

– Зуб даю, речь не о какой-то там девочке. Речь о тебе, Сяося, не так ли? – стремительно краснея, перебил ее Шаопин.

Сяося, не обратив на его слова никакого внимания, продолжала гнуть свое:

– После этих слов он спросил ее: «Зачем?», а она ответила: «Мне интересно, каким ты станешь. Ты ведь очень нравился мне все эти годы».

– Это ты хотела сказать мне сегодня? – Шаопин не удержался и опять перебил ее.

– Он спросил ее: «Почему же ты раньше молчала?», а она усмехнулась: «К чему было говорить? Тебе так нравилась Нина», – гнула свое Сяося.

– К чему мне слушать эту историю про любовный треугольник? – воскликнул Шаопин.

– А он с ощущением какой-то досадной и грустной утраты сказал: «Где же и когда мы встретимся?» «Через десять лет, двадцать девятого мая, в восемь часов вечера, в среднем пролете между колонн Большого театра».

– Думаешь, за десять лет что-то изменится? Квадратные колонны округлятся? – с горькой иронией вклинился в ее рассказ Шаопин. Потом он замолчал, позволяя Сяося закончить свою романтическую историю.

– «А если там нечетное число колонн?» – спросил он. «Там восемь колонн…. Если я очень изменюсь, ты узнаешь меня по портретам». «Что же, к тому времени и я буду знаменитым… Во всяком случае, я приеду на собственной машине…» «Вот и хорошо, ты покатаешь меня по городу»… Так они расстались. Прошли годы. Потом была война…

– Война? – Шаопин удивленно посмотрел на Сяося, опьяненную собственной историей. Он окончательно запутался.

– Да, война. Началась война. Она бросила университет и поступила в авиационное училище. Потом она умерла. Студент, которого она любила, лежал в военном госпитале – там он услышал по радио, что майору авиации Румянцевой присвоено звание Героя Советского Союза…

– Да ну тебя… Так это советская история? – Шаопин напряженно выдохнул.

– Подожди, история еще не закончена, – Сяося все смотрела на цветок в руках. Улыбка незаметно сошла с ее лица. – «Жизнь шла дальше, – пишет автор. – Порой я вдруг вспоминал о нашем уговоре, а за несколько дней до срока почувствовал такое острое, щемящее беспокойство, будто все прошедшие годы только и готовился к этой встрече».

– А потом? – прошептал Шаопин.

– Потом он решил в назначенный день поехать к Большому театру, как они уговорились. Купил букет ландышей у цветочницы и пошел к среднему пролету между колонн Большого театра. Их и в самом деле было восемь… Постоял там немного, затем отдал ландыши какой-то худенькой, сероглазой девушке в спортивных тапочках и поехал домой… Потом он писал: «Мне хотелось на миг остановить время, оглянуться на себя, на прожитые годы, вспомнить девочку в коротком платье и узкой кофточке… вспомнить слепоту своей юношеской души, так легко прошедшей мимо того, что могло бы стать судьбой».

– Что это за книга? Дашь почитать? – крикнул Шаопин, вскакивая с травы.

Сяося вынула из нейлоновой сумки изданную в прошлом году «Советскую литературу».

– Вот книжка. Рассказ называется «Женя Румянцева», автор – Юрий Нагибин.

Шаопин подошел к ней и, не принимая из рук книгу, встал перед Сяося, еле сдерживая дрожь. Девушка подняла голову и посмотрела на него нетерпеливым, ободряющим взглядом. Он раскрыл свои сильные руки и крепко обнял ее. Она уткнулась головой ему в грудь и с чувством произнесла:

– Два года спустя, именно в этот день, в это же время, где бы мы ни оказались, что бы мы ни делали, мы должны вновь увидеться здесь…

– Обязательно, – ответил он.

Глава 22

Под самый вечер Шаопин и Сяося спустились с холма. Они условились у реки о следующей встрече и скрепя сердце расстались. Сяося вернулась к себе домой, Шаопин решил, что еще рано возвращаться, и пошел посидеть у Цзинь Бо.

Он шагал, сгорая от волнения, по дороге у реки прямо к мосту. Шаопин чувствовал, как легко несут тело быстрые ноги. Летняя жара отступила, и прохладный вечерний ветер дул с реки, путаясь в его густых черных волосах. По реке и ее притоку плыли огни, переливаясь золотым и серебряным блеском.

До сих пор Шаопин не мог поверить в то, что случилось. Он впервые в жизни обнял девушку и поцеловал ее. То была сладость любви. Его юность осветилась чистым сиянием, и он по-настоящему ощутил, что такое счастье. Что бы ни ждало его в будущем, он мог с гордостью сказать: «Я не жил напрасно».

Порой он спешил, порой замедлял шаг, чтобы немного успокоить сердце. Впереди маячила большая улица, где шумели людские голоса. Знаете ли вы? Знаете ли, что совсем рядом с вами есть простой рабочий и дочь секретаря окружного парткома, которые любят друг друга? Может быть, никто из вас не поверит. Такое бывает только в сказках. Но это правда.

Зачем идти к Цзинь Бо? Рассказать ему об этом? Как он хотел поведать другу обо всем, как хотел поделиться своим счастьем! «Поделиться» звучало глупо… Да и зачем приплетать Цзинь Бо? Конечно, он расскажет ему, но не обязательно прямо сейчас. Точно так же, как товарищ поступил с той тибетской любовью, – секрет лучше раскрыть через некоторое время. Любовь, горькую ли, сладкую, сперва нужно было прочувствовать самому.

Если не идти к Цзинь Бо, то не возвращаться же было к себе. Нет, хотелось медленно, вдумчиво вспомнить все, что только что произошло…

Шаопин заметил, что уже смешался с толпой у Восточной заставы. Он резко остановился и невольно бросил взгляд на низкую кирпичную стену у тротуара. Пронизывающий холод пополз по затылку вдоль позвоночника, обнимая все тело. Он внезапно стал чутким и слабым, как гриппозный больной, у которого упала температура. Все произошедшее вдруг оказалось далеко, а настоящее приблизилось и зависло перед глазами. Ноги сами несли его к кирпичной стене. Здесь он ждал, едва оказавшись в Желтореченске, своего первого подрядчика и потом приходил сюда не раз.

Он наклонился и, не в силах сдержать порыва, провел по стене грубой ладонью. Здесь так часто покоилась, прислоненная к кирпичу, его убогая укладка… Бесконечная тоска захлестнула сердце Шаопина. Чему радуешься? Разве стало лучше, чем раньше? Понежничал немного с дочкой партсекретаря и позабыл обо всем на свете? Ничего, ни-че-го не поменялось в твоей жизни. Все так же мотаешься между людьми, как перекати-поле, тыркаешься и здесь и там, продаешь свою силу, свой пот, чтобы заработать какие-то гроши на семью и на пропитание. В будущем нет и не может быть никакой уверенности, а время проходит, утекает безвозвратно…

Шаопин стоял у стены, в глазах сверкали слезы, размывая силуэты людей и отсветы уличных огней. Он, разнеженный любовью, с запоздалой горечью осознавал, что даже сейчас они по-прежнему принадлежали двум разным мирам и что пока Сяося будет взлетать все выше, эти миры будут расходиться только дальше и дальше.

Шаопин заставил себя немедленно вернуться к реальности. Он крестьянский сын, разнорабочий, разве может он позволить себе баловаться романтическими чувствами? Да, он обнял и поцеловал дочь партсекретаря, но значит ли это, что он может жить с ней? Как, будучи такими разными, они могут соединиться одной любовью? Любовь ли это с ее стороны или просто юношеский порыв? Сумеет ли она сохранить это чувство?

Шаопин чувствовал ее искренность… Невольно он вспомнил об отношениях своего брата с Жунье. Неужели он наступит на те же грабли? Нет, он ни за что не поспешит связать свою судьбу с деревенской девчушкой, лишь бы убежать от невозможной любви. Какой бы безжалостной ни оказалась судьба, он не сдастся. Он будет бороться за свое будущее. Это совсем не значит, что он станет жить с Сяося. И без нее он продолжит идти своим путем. Смысл жизни не в том, чтобы получить что-то, гораздо важнее чувствовать, как наполняется, как наливается жизненным обилием наша душа. С набожностью и страстью верующего следует пестовать свои идеалы.

Шаопин окончательно вернулся в свой мир. Его сердце, еще недавно купавшееся в теплых лучах счастья, теперь переполняли тяготы и заботы. За один короткий день он побывал на вершине блаженства и опять очутился на самом дне. Быть может, ему суждено раз за разом стирать со щек разъедающие кожу слезы?

Спустя два дня он немного успокоился. Работы подходили к концу, и Шаопин опять стал думать о том, куда направиться дальше. Он не чувствовал достаточной смелости, чтобы снова идти к мосту и дожидаться там, пока его «купят».

Ощущение тяжести и тревоги сильно ослабило его влечение к Сяося. Здесь, на перекрестье счастья и несчастья, в сердце поселилась глубокая боль. То счастье, что было совсем рядом, оказалось далеким миражом – он не мог его отпустить, но оно уходило из-под рук, утекало сквозь пальцы, оставляя привкус чего-то необъяснимого. Казалось, порой лучше жить в совершенном горе и одиночестве.

Целых два дня, работал ли Шаопин, лежал ли ночью в своем доме без дверей и окон, он думал о себе и Сяося – даже во сне. Чем больше он думал, тем горше ему становилось. Его страсть медленно остывала, как кусок железа, вытащенный из огня…

Вечером, после ужина, они уговорились встретиться в кабинете ее отца. Конечно, эта новая встреча на прежнем месте будет отличаться от прошлых. Они уже переступили черту. Теперь их связывали совсем иные отношения. Шаопин вовсе не собирался пропускать встречу из-за своего уныния. Он взволнованно ждал момента, когда вновь увидит любимую.

Сразу после еды в компании полуголых рабочих он поспешно сполоснулся у водопроводной трубы в коридоре, вернулся к себе и вынул из-под подушки чистую, идеально выглаженную смену одежды. Пальцами он распушил вымытые волосы и аккуратно пригладил, надел на босу ногу недавно купленные сандалии и нетерпеливо спустился вниз.

Когда он выходил через проходную завода, то как бы невольно оглядел свое отражение в разбитом окошке и произвел на себя «правильное» впечатление. Кроме загорелых до черноты рук и лица ничто в нем не выдавало разнорабочего.

С радостью и волнением Шаопин пересек порог окружного парткома. Когда он вошел под величественные каменные своды, его охватил безотчетный страх. Он увидел свет в окне. Она была там. Свет был таким ярким, как пылающий огонь. Шаопин невольно вздрогнул.

И вот он у двери. Сердце билось, как барабан. Он с трудом сглотнул, поднял наконец оцепеневшую правую руку и легонько постучал в дверь костяшками пальцев, как делают городские.

Стук разнесся в тишине громовыми раскатами. В сердце отозвалось громкое эхо.

Дверь немедленно открылась.

Как он и ожидал, появилось сияющее лицо. Она улыбалась. Шаопин невольно подумал о золотых подсолнухах на летнем поле…

Войдя, он обнаружил внутри Жунье. Лицо сразу стало горячим, словно его охватил поднимающийся пар. Неужели Сяося ей все рассказала? Он осторожно поздоровался.

– Какой ты стал высокий, – Жунье ласково посмотрела на Шаопина. – Садись, чего ты.

– Жунье хочет тебе кое-что сказать, – Сяося нацедила чаю.

Шаопин был удивлен таким поворотом. Только два дня назад он узнал от Сяося, что Сянцянь потерял обе ноги, а Жунье вспомнила наконец о своем муже. Он очень переживал за Сянцяня и был глубоко тронут поведением Жунье. Оно совсем не удивило Шаопина – он всегда видел ее именно такой.

Но что она хочет сказать ему? Может, нужно передать Шаоаню весточку о том, что случилось? Нет, вряд ли… Это не то…

Шаопин заметил, что Жунье сильно изменилась. Она больше не выглядела юной девушкой, на лице ее поселилось выражение монашеского спокойствия и доброты.

– Когда выпишут Сянцяня? – первым спросил он.

– Еще немного осталось… Я давно не была на работе. Мне хочется чем-то помочь коллегам. Руководство попросило меня найти кого-нибудь, чтобы организовать летний лагерь для учеников начальной и средней школы администрации парткома. Занять как-то детей во время каникул. Говорят, и секретарь этого хочет. Я ищу кого-то образованного и немного разбирающегося в литературе и искусстве, я так волновалась, что не смогу никого найти. А тут Сяося порекомендовала тебя. Ты самый подходящий человек – я вспомнила. Сяося мне сказала, что твоя работа на заводе вот-вот закончится. Не знаю, захочешь ли ты взяться. Может быть, зарплата будет не такая большая. Сорок восемь фэней в день…

Вот в чем дело.

Шаопин сразу согласился. Идея с лагерем выглядела заманчиво. Неважно, сколько денег дадут – все лучше, чем впустую сидеть на корточках у моста. И вообще – приличная работа. Даже если ему совсем ничего не платили бы, он бы все равно взялся работать, хоть десять – двадцать дней.

Настроение у Шаопина резко улучшилось: он беспокоился о своем будущем и думать не думал, что его ждет такая хорошая работа.

Договорившись, Жунье поспешила в больницу, чтобы сменить свекровь. Шаопин и Сяося чудесно провели время вместе. Только вечером, когда закрыли ворота парткома, он вернулся в свой грязный угол на заводе, охваченный радостью и невозможным счастьем…

Глава 23

Несколько дней спустя, как только работы на заводе были завершены, Шаопин с пачкой хрустящих купюр в кармане обернул свою постель в пеструю простыню, которую подарила Сяося, и отправился в партком.

Жунье подыскала для него пустую пещеру, убралась там и принесла ему казенное белье. Ему даже не понадобилось раскручивать свою позорную укладку.

Жунье собрала детей и представила им Шаопина. Он был аккуратно одет, и никто не ни за что не поверил бы, что еще пару дней назад их вожатый, обливаясь пóтом, ползал в грязи по стройке. Еще со школьных лет он умел сразу же войти в роль и быстро вспомнил, каково это быть «учителем Сунь».

В летнем лагере он сразу пришелся к месту. Был мастер преподавать, играть на сцене, знал ноты, мог здóрово рассказывать истории и умел, если надо, и в настольный теннис. Кроме того, он трудился без устали – после дня на стройке такая работа совсем не казалась утомительной.

Он, как заправский педагог, учил детей петь, репетировал небольшие пьесы, водил подопечных играть в баскетбол на площадку средней школы № 2 напротив парткома. Его сердце переполняли чувства, и время от времени он вспоминал, как таскал цементные плиты, подставив голую спину палящему солнцу…

Через несколько дней дети начали рассказывать родителям, как здорово они проводят время в лагере. Родители пересказали это руководству парткома и отделения комсомола. Все были очень довольны, что Хуэйлян затеял такое хорошее дело. Тот сперва не обращал особого внимания на лагерь, но, услышав хвалебные отзывы, тут же попросил Жунье познакомить его с Шаопином, пел ему дифирамбы и, наконец, проникновенно сказал:

– Нашему комсомолу больше всего не хватает таких талантов.

Жунье воспользовалась этой возможностью, чтобы вставить:

– Давайте возьмем Шаопина к нам в организацию.

Хуэйлян горько улыбнулся и покачал головой:

– Политика… Такая штука: тех, кто сидит на официальных должностях, мы не можем уволить, вот и выходит, что настоящие таланты остаются за боротом. Теперь в деревнях такого уже нет. Остается только избавиться от этой системы в городе.

Шаопин вовсе не надеялся, что ему удастся устроиться на постоянной основе. Он знал, что это невозможно. Ему просто хотелось доказать, что он ничуть не уступает некоторым молодым людям из города, которые считают себя много лучше и потому сильно задирают нос.

Управляться с несколькими десятками избалованных ребят могло показаться слишком утомительным для обычного кадровика, но для Шаопина это было легче легкого. После работы у него оставалось много свободного времени, и он с удовольствием проводил его с Сяося.

Если Фуцзюня не было в городе, вечерами они могли сидеть совсем одни в его кабинете. Когда спадала жара, Сяося с Шаопином частенько отправлялись на Башенный холм или на Воробьиные горы. Порой они гуляли у Желтого Ключа. Иногда шли вместе в кино, всякий раз вспоминая о том, что их первая встреча произошла именно у кинотеатра.

Спустя пару дней после начала работы в лагере его пришла проведать Жунье. Спрашивала, все ли в порядке, надавала целую стопку продталонов. Когда Шаопин учился в старшей школе, Жунье тоже подкармливала его.

Шаопин не решился сказать ей, что его уже взял под крыло кое-кто другой. Сестры Тянь заставили его почувствовать, как хорошо ощущать женскую заботу.

Скоро Шаопин выкроил время повидаться с Цзинь Бо. Не так давно тот наконец сдался и послушался отцовского совета – его официально приняли на работу. Он стал водить машину вместо отца. Для Цзинь Бо это было эпохальное событие: теперь он работал на государство. Цзинь Бо казался ужасно счастливым, и его можно было понять: в его возрасте любая неустроенность уже вызывала тоску и тревогу.

Конечно, и Шаопину было чему радоваться, – например, своей любви. Но он по-прежнему не хотел рассказывать об этом другу. В глубине души ему казалось, что все точки над «и» еще не расставлены и, очень может статься, все закончится большим горем.

Через полмесяца Шаопин получил официальное разрешение вывезти детей на природу. Он выбрал гарнизон НОАК в нескольких километрах от Желтореченска. Партком и комсомол выделили две большие машины.

Шаопин провел с детьми целый день, они разбили палаточный лагерь и устроили вечер для бойцов НОАК. На обратном пути он выпустил их поиграть на склоне, усыпанном полевыми цветами.

Вечером увешанные флажками машины под звуки песен въехали в ворота парткома. Все родители выбежали встречать своих счастливых детей. Ребята наперебой стали прикладывать к их губам фляжки с родниковой водой, уговаривая попробовать «вкус природы». Никто не обратил внимания на Шаопина, доставившего эту радость кадровикам и их детям. Он тихо вернулся в свой угол…

Вечером, после ужина, Шаопин собирался отправиться к Сяося. К нему заглянули соседи – сказали, что звонят с проходной: кто-то снаружи просит его выйти. У Шаопина екнуло сердце. Неужто родные? Что-то случилось? Кто-то заболел? Он поспешно подошел к воротам, все еще гадая, кто его ищет. Может, зовут домой? Старикам нездоровится? Больше ничего на ум не приходило.

У ворот стоял секретарь Цао из Голой Канавки. Шаопин слегка успокоился. Но зачем он здесь? Секретарь не пришел бы сюда к нему без нужды.

Шаопин почти не бывал в месте прописки. Все это была чистая формальность – ничто не держало его там, кроме регистрации. Конечно, он до сих пор был очень благодарен секретарю и его жене за то, что они провернули такое большое дело. Шаопин несколько раз навещал их с подарками…

Он так и не был в курсе того, что семья Цао уже считала его своим будущим зятем. Они давно решили: если их дочь снова провалится на экзамене в десятый класс, они поговорят с Шаопином и раскроют все карты. Сказать по чести, если бы не идея с женитьбой, они бы не стали помогать ему.

Не так давно дочь секретаря опять села в лужу. Родители решили не учить ее больше. Вместо этого они рассказали ей о Шаопине. Но Цзюйин заартачилась – сказала, что Шаопин ей не подходит. Ей хотелось большего. Удивляться тут было нечему: Цзюйин, прописанная в деревне, никогда не жила, как деревенская девушка. Как могла она запасть на крестьянского парня? Она сказала родителям, что никогда не выйдет замуж за деревенщину – пусть лучше поищут кого-нибудь с работой в Желтореченске.

Секретарь Цао с женой выпучили глаза от удивления. Они не ожидали, что их посредственная во всех отношениях дочь будет смотреть свысока на тщательно отобранного для нее Шаопина.

Как быть? Ее неуступчивость ломала все планы и лишала Шаопина любой возможности закрепиться в Голой Канавке. Если бы он стал их зятем, ему полагалось бы ровно то же самое, что и всем прочим членам местной бригады, но что если нет? Тогда, глядишь, не удалось бы удержать и ту прописку-пустышку, что была у него уже в кармане.

Когда секретарь Цао всерьез забеспокоился, ситуация внезапно изменилась к лучшему. Городские власти спустили документ о наборе двадцати шахтеров с сельской пропиской для работы в шахтоуправлении Медногорского округа. Глава тамошней коммуны был давним собутыльником секретаря – он тут же примчался вызнавать, нет ли у него подходящих родственников. Секретарь Цао очень обрадовался и сказал, что скоро подыщет народ.

Несмотря на все прелести работы на госпредприятии, никто из обитателей деревень на окраине Желтореченска не взялся бы за такую тяжелую работу. Секретарь Цао знал это. Он стал вызнавать, где найти Шаопина…

Шаопин едва не подпрыгнул от радости. Наконец-то у него будет полноценная работа! Ради нее он пошел бы и в преисподнюю. Однако секретарь Цао сказал, что из-за формальной прописки могут возникнуть проблемы.

– Не стоит бояться, – уверенно сказал Шаопин. Он сразу подумал о Сяося – она наверняка не откажется помочь ему.

Попрощавшись с секретарем, Шаопин чуть ли не рысью побежал к подруге. Сяося сказала, что завтра же начнет заниматься его делом.

– Я знаю, что ты не боишься тяжелой работы.

– Тяжелой? Честно говоря, пластаться на стройке ничуть не легче, чем выкапывать уголь.

– Это да. Зато теперь у тебя будет официальное место!

– Для таких как я это, быть может, вообще единственный способ выбиться в люди. Думаю, это непросто. Боюсь, что где-нибудь застопорюсь. Помоги мне, пожалуйста.

– Не волнуйся, думаю, у них все двери нараспашку – немногие хотят туда войти… Если устроишься на шахте, через год или два я упрошу отца перевести тебя в нормальное место.

– Значит, не хочешь, чтобы я всю жизнь сидел в шахте? – спросил Шаопин с улыбкой.

Сяося смущенно улыбнулась.

– Вот тогда и посмотрим, чего я хочу.

– То есть если бы я всю жизнь работал в поле, ты бы и не посмотрела на меня? – лицо Шаопина посерьезнело.

– Ты к чему клонишь? – Сяося легонько ударила его кулачком в грудь.

На следующий день Сяося начала активно «работать» над делом Шаопина. Летний лагерь еще не закончился, сам Шаопин целыми днями крутился, как белка в колесе, и с нетерпением ждал вечера и новостей от Сяося.

Сяося впервые в жизни взялась хлопотать по официальной части, но в каждом жесте сквозила уверенность опытного бойца. Конечно, узнав, что она дочь Тянь Фуцзюня, ей тут же давали зеленый свет во всех инстанциях. Сяося ничего не боялась. Она думала, что не многие из детей аппаратчиков согласятся оказаться в шахте на месте Шаопина. Разве ее Шаопин не достоин такой работы? Если нужно действовать через связи, значит, она будет действовать через связи. Пусть «ответственные лица» знают, чья она дочь. Сяося отдавала себе отчет, что если отец узнает, что она творит у него за спиной, ее наверняка ждет наказание.

Заместитель начальника бюро по трудоустройству, который был ответственным за набор в городе, загадочно спросил, кем ей приходится Шаопин. Сяося сказала, что это сын ее дядьки, одним движением превратив Шаопина в Жуньшэна. Разумеется, начальник не посмел пренебречь ее просьбой. Должно быть, секретарь Тянь не решился лично просить об одолжении и прислал дочь. Надо дать добро! Желая угодить партсекретарю, человек из бюро по трудоустройству даже не задумался о том, что Шаопин почему-то носит фамилию Сунь.

Все уладилось очень быстро. Шаопин оказался в личной записной книжке замдиректора муниципального бюро по трудоустройству под номером один – это было даже вернее, чем увидеть свое имя в официальных документах.

Шаопин был так взбудоражен, что даже потерял всякий интерес к летнему лагерю, – слава богу, что он подходил к концу. Сяося была так же взволнована, как он, – сказала, что Медногорск находится на самом краю Великой равнины, и оттуда два раза в день ходит поезд до столицы провинции, им будет легче встретиться. Они вместе готовились к дальнему путешествию, погруженные в прекрасные мечты о своей будущей жизни…

Всего через несколько дней после того, как Шаопин заполнил анкету для приема на работу, его уведомили, что он официально принят. В начале сентября работники должны были покинуть Желтореченск и отправиться на угольную шахту. Оставалось почти полмесяца, он должен был подготовиться.

У Шаопина на руках оставалось еще без малого двести юаней. Первым делом он отослал сто юаней семье. За исключением каких-то необходимых мелочей он не планировал ничем закупаться, решив обустроиться с первой зарплаты: взял в универмаге только расческу и зубную щетку.

На перекрестке Шаопин встретил своего старого знакомого, с которым они сошлись еще на стройке. Он радушно пригласил его к себе в гости, взял два кило свиной головы и дюжину блинов. Они от души поели с приятелем, как в старые добрые времена.

Напоследок Шаопин подарил ему свою укладку с бельем. Бедный рабочий и летом, и зимой обходился одним стареньким овчинным тулупом.

Конечно, одеяло и простыню, доставшиеся от Сяося, Шаопин сохранил, чтобы согревать тело и утешать душу.

Шаопин расстался с приятелем и взволнованно побежал рассказывать хорошие новости Цзинь Бо. Тот пожарил яичницу, сбегал за бутылкой водки, и они славно посидели за столом, краснея от выпитого и вволю болтая…

Было четыре или пять часов пополудни, когда Шаопин вышел от Цзинь Бо. Солнце, клонившееся к закату, все еще ярко освещало шумный город. Вдалеке со всех сторон пышно зеленели горы. С ними подступала прохлада. Их вершины рисовались ясными контурами на горизонте, пела чистая вода, и ивы по берегам реки были нежны, как юные девушки. Ослепительно белые облака комьями немараной ваты медленно несло по темно-голубому небу…

Глава 24

В конце августа Шаопин уже был готов отправиться на угольную шахту. Он думал съездить разок домой, но потом отказался от этой идеи – боялся, что без него в Желтореченске что-нибудь пойдет не так. Бог удачи оказался слишком щедр на дары, и теперь Шаопин страшился, что все подаренное в последний момент обратится в мираж. Его сердце было научено робеть при каждом повороте судьбы. Оставшись в городе, он тем самым сохранял возможность немедленно обратиться к Сяося, если случится что-то из ряда вон выходящее.

Домашние, пожалуй, до сих пор не знали, что он собирается поехать шахтером в Медногорск. Откуда им было знать? Но это было даже хорошо. Когда они вдруг получат от него письмо с шахты, то наверняка удивятся и обрадуются. Конечно, Шаопин знал, что, когда пройдет первое изумление, родители начнут беспокоиться о его безопасности. Но он верил, что брат найдет для них нужные слова. Когда Шаоань приезжал к нему в город, то убедился, что отпускать Шаопина в большой мир уже не страшно.

Теперь Шаопина больше всего беспокоило, примут ли Ланьсян в университет. В письме она признавалась, что, по собственному ощущению, сдала экзамены неплохо. Но госэкзамены на поступление сдавала вся страна, и ей приходилось теперь соревноваться с другими выпускниками – очень может статься, что отличница из горной деревеньки не одолеет даже середняка из большого города, сидевшего за совсем другой партой. Шаопин в душе не переставал молиться богу удачи в надежде, что тот осчастливит и его сестру…

Вот-вот должны были объявить результаты. Шаопин жаждал узнать новости, прежде чем покинет Желтореченск. Как бы там ни сложилось, он должен позаботиться о ее будущем – теперь эта ответственность ложилась на него. Шаопин был сильно привязан к сестре, он ни за что не позволил бы ей так страдать, как их Ланьхуа.

Летний лагерь закрылся, все готовились к школе. Шаопин больше не был занят поиском работы и проводил дни в совершенной праздности. Сяося увлеклась сбором вещей и прощанием с однокурсниками. Они не бывали вместе так много, как раньше. Шаопин лежал один в своей пещерке и читал книгу, которую она подарила. На сердце было тревожно, как у солдата, готового вступить на линию огня.

Хотя летний лагерь закончился, Жунье упросила Хуэйляна оставить Шаопина в здании парткома. Она была очень рада за «младшего Суня», подарила ему на прощание махровое одеяло и умоляла его быть осторожным на шахте…

Шаопин лежал и читал. На душе скребли кошки. Он думал выйти погулять, но на улице стояла такая жара, что любого прошиб бы пот. Шаопин не хотел пачкать свою новую рубашку с короткими рукавом. Он заметил, что уже привык к своей комфортной жизни, свалившейся на него после прежних будней на дизельном заводе. Вот она, наша косность… Но Шаопин прощал себе свою лень. Он так долго работал как проклятый, что имел на нее полное право.

Тут его покой был внезапно нарушен – в дверь ворвался Цзинь Бо с совершенно искаженным лицом. Не говоря ни слова, он крепко обнял друга.

– Что случилось? – напряженно выдохнул Шаопин.

– Они обе поступили. Твоя Ланьсян и сестренка Сю, – ответил Цзинь Бо.

Шаопин был ошеломлен. Придя в себя, он заключил Цзинь Бо в объятия в ответ. Они вскочили на ноги и стали смеяться и беситься, как дети.

– Когда ты узнал? В какой университет? – спросил Шаопин.

– Ланьсян – в Северо-Китайский политех – ведущий университет страны, на специальность «Астрофизика». Сестренка – в медучилище… – Цзинь Бо вынул из кармана письмо: – Это от них…

Шаопин нетерпеливо открыл письмо и быстро пробежал его глазами.

– Учеба начинается первого сентября, им нужно выдвигаться из дома через пару дней, – сказал Шаопин.

– Я поеду на машине за ними. Уезжаю сразу после обеда, сперва в Баотоу, а там, как вернусь послезавтра, сразу стартану в деревню. Подкину их до Желтореченска.

Цзинь Бо больше не осмелился тратить время попусту и сразу же ушел. Шаопин не мог успокоиться и долго ходил кругами по пещерке. Изменения в жизни были настолько быстрыми, что сложно было сразу к ним приноровиться. От счастья рябило в глазах.

Шаопин смирил наконец волнение. Подсознание напомнило, что оставалось еще несколько вполне конкретных дел, с которыми следовало разобраться, а время поджимало.

Он сидел на табурете, склонив голову, положив пальцы на закрытые глаза и пытался сконцентрироваться. Нужно сделать кое-что для сестры… Конечно, родители и Шаоань с Сюлянь тоже постараются обеспечить ее всем необходимым, но есть вещи, о которых они не догадаются. Сперва он купит ей красивый чемодан из искусственной кожи, приличный такой чемодан – он должен быть максимально большим, чтобы вместить все вещи. Цвет пусть будет ярким, но не пошлым… Самые лучшие – в универмаге № 1. На уголке у них желто-красные полоски. Интересно, остались ли еще в продаже?

Еще нужно купить три вещи на лето: две кофточки с коротким рукавом и рубашку с длинным. Говорят, в столице провинции летом невероятно жарко, так что лишняя блузка или кофта не помешает. Без плаща вполне можно пока обойтись – он докупит его уже в Медногорске. К этому Шаопин собирался прибавить душистое мыло, зубную пасту, щетку, носовой платок, крем для лица, сандалии и носки…

Шаопин думал о том, что купить для сестры, одновременно подсчитывая, сколько денег понадобится. Себе он купил все необходимое на выплаты за летний лагерь. Из заработанного на стройке он не потратил ни фэня – кроме тех денег, что отправил домой. У него оставалось чуть больше ста юаней, и Шаопин планировал отложить эту сумму на всякий случай – вдруг что понадобится на новом месте. Но теперь он решил потратить все на сестру.

Внезапно ему пришло в голову, что нужно купить сестре несколько комплектов нижнего белья и прокладок – важных для городской девушки вещей. Вообще-то их должна была приготовить мать, но в таком деле на нее нечего было рассчитывать. Брат с женой, вероятнее всего, и не подумали об этом. Они чувствовали себя как рыба в воде только в деревенской жизни…

Шаопин еще раз как следует обдумал, что ему надо сложить для сестры, заново прикинул, сколько на это уйдет денег, и заключил, что ста юаней должно хватить. Он хотел сразу же побежать по магазинам, но потом решил, что нужно прихватить с собой Сяося. Без девичьего совета не сообразишь, что подходит, а что нет.

На следующий день, когда он рассказал Сяося, что Ланьсян поступила в знаменитый Северо-Китайский политех, та просто опешила. Она никак не могла поверить, что простая деревенская девчушка сумела поступить в такой вуз – особенно на отделение астрофизики.

Сяося с радостью отправилась выбирать подарки для Ланьсян. Она была глубоко тронута его чуткой заботой о сестре… Шаопин остался вполне доволен покупками.

Меж тем Ланьсян и Цзинь Сю должны были вот-вот оказаться в Желтореченске.

После завтрака Шаопин взял кожаный чемодан с подготовленными вещами и отправился на Восточную заставу к Цзюньхаю ждать Цзинь Бо и девочек. Цзюньхай пребывал в таком же радостном возбуждении, как Шаопин. Старый шофер, теперь уступивший место сыну, улыбался во весь рот. Его радость была вполне понятна: сын устроился на работу, дочка поступила в училище – чего еще надо от жизни простому работяге?..

В десять часов приехал долгожданный Цзинь Бо. Из машины выпрыгнули не только Ланьсян и Цзинь Сю, но и Шаоань. Шаопин просиял. Вшестером они втиснулись в маленькую комнатку Цзюньхая, не переставая возбужденно болтать.

Шаопин заметил, что сестра была в новом платье, но оно выглядело совсем по-деревенски – не то, что у Цзинь Сю. На ней было модное платье из магазина, а одежду Ланьсян наверняка шила Сюлянь. Вещи Цзинь Сю были уложены в большой кожаный чемодан, а Ланьсян тащила деревянный короб – единственное, что нашлось у них дома. Это была материн короб, в котором лежало в прежние годы ее приданое. Красный лак почти полностью облез по бокам.

Шаопин показал сестре с братом купленный новенький чемодан.

– Надо переложить в него вещи, – сказал он Шаоаню. – А укладку ты забери домой, больно старая…

Шаоань не ожидал, что брат купит для Ланьсян столько вещей.

– Времени было мало, – процедил он с легким налетом неловкости. – Ничего толком не успели. И вообще – кто знает, чего ей в городе понадобится…

Ланьсян была тронута до слез, но умело держала себя в руках. Она знала, что не стоит слишком благодарить младшего брата, чтобы не обидеть старшего. Шаоань обегал все, что мог до отъезда, лишь бы обеспечить ее всем необходимым…

Цзюньхай бросился накрывать на стол, но Шаоань остановил его. У него были другие, более грандиозные, планы. Он собирался отметить их маленький праздник совместным походом в самый дорогой ресторан Желтореченска.

Они вышли на улицу, и Цзинь Бо повел их в южную часть города, где располагался ресторан «Желтый Ключ». Именно там Шаопин угощал в свое время Сяося.

Вскоре они сидели за большим круглым столом, заставленным едой и напитками. Шаоань подрагивающей рукой поднял стеклянный стакан и сказал:

– Я так рад. Даже не знаю, что сказать. Пару лет назад такое не могло и присниться… – Он судорожно сглотнул и оглядел всех шестерых. – Все изменилось. Перед нами открывается прекрасное будущее. Шаопин и Цзинь Бо теперь рабочие люди, а Ланьсян с Цзинь Сю – студентки. Это двойная радость. Давайте отметим ее! До дна!

Все вскочили на ноги и подняли стаканы.

Часть 3

Глава 1

Шаопин ехал без багажа. Свою старую укладку он в порыве жалости подарил товарищу. Новое постельное белье, что купила Сяося, оставил сестре, сохранив на память одну лишь простыню, даже сумку, купленную в Желтореченске, он велел Шаоаню отвезти домой. Он снова ехал с потрепанной желтой сумкой, своей спутницей в бесконечных скитаниях. Она изорвалась еще сильнее, на драном ремне было навязано несколько узлов. Сумка сверкала заплатами, поставленными женой секретаря Цао, чуть было не ставшей его тещей.

Все вещи умещались в этой выцветшей сумке: несколько смен заношенной одежды, несколько пар рваных ботинок и носков и, конечно, подарок Сяося, аккуратно сложенный и завернутый в полиэтиленовую пленку, как сувенир.

Шаопин взволнованно и почти бесшумно прорезал гудящую толпу и залез в грузовик. Он ухватился за борт обеими руками, бросив последний взгляд на знакомый и трепетно близкий город. Прощай, мой милый Желтореченск, я всегда буду помнить все, что ты оставил в моем сердце – и печаль, и радость. Они обернутся сладостью. Я всегда буду скучать по тебе. Спасибо, родной…

Шаопин и его спутники знали, что едут работать на шахту Речной Зубец в районе Медногорска. Никто не представлял себе, что это за место. Они не сомневались только в одном: место хорошее.

Все сорок с лишним человек были из деревни. Для них внезапное превращение в рабочих было настоящим жизненным переломом. Без сомнения, будущее рисовалось им в радужном блеске.

Кроме места рождения ничто не роднило Шаопина с этими людьми. Единственный из всех, он был настоящим крестьянским сыном. Его спутники были по большей части детьми руководителей коммун или начальников городских служб. Мужчины часто работали за пределами деревни, а женщины оставались на земле. Так происходило по всему округу. Детей прописывали по месту жительства матери, а потому многие руководители, даже став большими людьми в уезде, ничего не могли поделать с тем, что их отпрыски продолжали по всем бумагам оставаться «деревенскими». Несмотря на всю власть в руках у местных начальников, они никак не могли обойти государственное законодательство. Обычно рабочих не набирали в деревне – оставалось надеяться только на чудо.

Нынешний набор шахтеров был делом исключительным. Разумеется, все рабочие места оказались разобраны детьми аппаратчиков. Работа шахтера мало походила на дело мечты, зато это была работа в госсекторе. Все знали, что с такой работой ничего не сделается. С нее не увольняют. И потом, никто не заставлял всю жизнь горбатиться на шахте. Ну, покрутишься немного, а там, гляди, и переведешься в нормальное место. Некоторые еще до прибытия на шахту стали хлопотать по знакомым. Они не собирались задерживаться.

Машина ползла на юг по извилистым дорогам Лессового плато, переваливаясь через хребтины гор и спускаясь в овраги, катилась вдоль быстрых ручьев, мимо бурных рек, и после целого дня бесконечных подъемов и спусков, ухая вниз, как самолет, спрыгнула наконец с гребней высокогорья. Дорога становилась все зеленее и зеленее.

В сумерках грузовик въехал в городские кварталы. Перед будущими шахтерами засверкали яркие огни, зашумела суета большого города. Прокачавшись весь день на ухабах, они лежали вповалку в кузове, но тут повскакали на ноги, и глаза их просияли от восторга, приветствуя блистательный финал путешествия.

Но радость их была преждевременной – их ждало совершенно другое место. Когда машина остановилась на привокзальной площади, многие сразу же схватились за багаж, но старший выскочил из кабины водителя и крикнул развеселившимся парням:

– Так, отливаем по-быстрому и трогаем.

Шахты Речного Зубца лежали к востоку, в ущелье, до них оставалось еще километров двадцать. Когда обрадованные парни услышали, что им предстоит ехать дальше, все их приподнятое настроение растворилось без следа: они уже успели вообразить, что домом их станет именно это сияющее место.

Необычайный вид горящего огнями ночного города оставил в памяти лишь краткую вспышку: грузовик быстро въехал в темное глубокое ущелье. Они даже не успели увидеть проехавший мимо поезд – от него донесся только пугающий долгий вой и лязг колес по рельсам. Они ушли вниз, в овраг, как две капли воды похожий на их родные места…

Грузовик, полный заносчивых молодых людей, остановился на небольшой грунтовой площадке перед рудником. Они не знали, что это была главная площадь Речного Зубца. На стене трехэтажного здания рядом был растянут красный транспарант, приветствующий новых рабочих. Из громкоговорителя лился женский голос, зачитывавший обращение с сильным местным выговором.

Яркие огни и теплая атмосфера обещали завораживающие возможности. Все пришли в восторженное настроение. Всем рассказывали о том, насколько тяжела работа на угольной шахте, – а вы поглядите, все не так плохо, разве не похоже на шумный, веселый город? Отличное место.

Но когда старшие повели их размещаться, все возбуждение первых минут начала стремительно испаряться. С содроганием смотрели они на полуразрушенные большие пещеры. Внутри было шаром покати. Пол был покрыт многолетним слоем пыли, черные от копоти стены покрыты грязью и следами засохшей мокрóты.

Это их дом? Впервые перед ними предстала вся суровость шахтерской жизни. Не успели новобранцы передохнуть, как шахтенный начальник трудресурсов, больше похожий на резкого инструктора военной части, заорал с порога, чтобы они шли заносить нары и лавки. Кто вас должен тут обслуживать, давай-давай, пошли-пошли. Это еще цветочки, остальное все впереди.

В каждой пещере разместили по десять человек. Как только поставили нары, начальник повел их ужинать. Гуськом все молча засеменили в столовую. Каждому выдали по большой миске тушеных овощей и три булки.

– А суп будет? – спросил кто-то.

Начальник скривился:

– Какой еще суп? Ешьте уже давайте.

После еды все вернулись в общежитие, начали застилать кровати и раскладывать вещи. Настроение было странное.

Постепенно атмосфера разрядилась. Все начали болтать, спорить, кто где будет спать, стучать крышками чемоданов. Как бы там ни было, теперь у них была работа. Парни начали разворачивать яркую пленку, в которую были завернуты их одеяла и простыни. У каждого было по большой сумке и минимум по паре комплектов постельного белья. Когда все чистенькие, новые до хруста комплекты были разложены, темная пещера засияла веселыми красками, осветилась ярким блеском. Рабочие открывали свои кожаные чемоданы или большие деревянные сундуки с медными углами и вынимали оттуда вещи, словно хвастаясь содержимым, а потом нерешительно убирали обратно…

Только Шаопин молчал. Он положил свою единственную потрепанную сумку на незанятый настил в углу. Никто не обращал на него внимания. Он выглядел слишком бедно в своей старенькой одежде и с этой выцветшей сумкой. У него не было даже самой простой постели. В презрительных взглядах соседей читался немой вопрос: «Как ты вообще здесь оказался?»

Шаопин даже немного пожалел, что отдал свое старое белье. Он думал тогда, что теперь, когда у него появится работа, все как-нибудь устроится. Ему и в голову не пришло, что могут возникнуть проблемы. Погода будет становиться все холоднее, что делать без матраса и одеяла? В Желтореченске это решительно ничего бы не значило – все рабочие жили в такой же бедности. Никто не стал бы над ним смеяться, но здесь…

Но выхода не было. В кармане у Шаопина лежало меньше десяти юаней. «Слава богу, – подумал он, – что у меня есть тельник. С месяц, наверно, удастся продержаться. А там выдадут зарплату, и первым делом добуду себе постель».

Соседи начали умываться и чистить зубы. Затем они садились на нары, резали яблоки, угощали друг друга папиросами и пенистым пивом из прозрачных бутылок.

Шаопин посидел какое-то время на краю кровати, а потом вышел на улицу. Он стоял у разбитой кирпичной стены во дворе и курил дешевую сигарету, делая затяжку за затяжкой. Было уже около полуночи, но шахты не спали. Долину заливал яркий, почти ощутимо плотный свет, поднимаясь со дна оврага до самых вершин. Со всех сторон доносились незнакомые, суетливые звуки. На противоположной стороне вырастали ряды нечетких силуэтов. То были горы.

Радость отчего-то наполнила его сердце. Что значили все эти трудности? Не так давно ты был бесприютным бродягой, скитальцем, перекати-поле. А теперь у тебя есть работа, тебе есть где жить, есть где спать… Все будет, и хлеб будет[52].

Он постоял у кирпичной стены, подбадривая сам себя, и наконец вернулся в пещеру. Все уже спали. Шаопин снял резиновые тапочки, положил желтую сумку на подушку и лег на голые нары.

Ночь он спал плохо – его беспокоили звуки, особенно резкие гудки паровоза, разрезавшие тьму, непривычные, тревожные. Он думал о деревне – о синей речке и скользящих над ней медленных облаках. Листья финиковых деревьев на Храмовом холме уже должны были загореться осенним алым, а долина стать золотисто-желтой. Осенний ветер нес свежий сыроватый запах. На старой софоре у дома старика Ванью наверняка прибавилось несколько сорочьих гнезд… Потом его мысли вернулись к Желтореченску: к Башенному холму, к мосту у Восточной заставы, его пещерке без дверей и окон и рабочим, лежащим на пшеничной соломе…

На следующее утро все повскакивали и выбежали из пещеры посмотреть при дневном свете, на что похож Речной Зубец. Все великолепие ночных огней исчезло, солнце осветило невзрачный поселок. Немногочисленные улыбки на лицах мгновенно потухли. Рудник выглядел унылым, неухоженным, нестройным. Здесь не было ни цветов, ни фонтанов, ни бульваров – ничего, что они так рассчитывали увидеть. Только черный уголь, серые корпуса, грубые, хрипловатые звуки механизмов. На домах красовались пятна сажи, листья деревьев были покрыты угольной пылью, и даже речка на дне оврага казалась иссиня-черной… День и ночь на руднике не имели между собой ничего общего.

Но Шаопин чувствовал радость, несмотря на всеобщее разочарование. Как славно, что это место оказалось под стать ему. Шаопин подумал, что все даже лучше, чем он воображал. Он не ожидал, что рудник окажется таким большим и мощным. Строения плотными рядами выстилали долину: магазины, учреждения, школы – все, о чем можно только мечтать. Внушительный корпус для обогащения угля, подъемный шкив, груды породы, рев поезда. Даже разбросанные то тут, то там обломки стальных конструкций казались впечатляющими. Для избалованного горожанина все здесь было грязно, черно, лишено красоты и очарования, но для него это было место великого богатства, новой, вдохновенной жизни. Шаопина вполне можно было понять. За плечами у него уже была сложная жизнь, полная лишений.

В это утро по уставу шахты все должны были пройти осмотр. Около десяти часов вчерашний строгий начальник повел их на холм, мимо железной дороги, прямо к госпиталю на западных отрогах. Это было уже второе обследование новобранцев, и оно сильно смахивало на осмотр призывников. Сперва шла визуальная проверка – смотрели кости, суставы, искали следы травм или кожных болезней. Двоих завернули уже на этом этапе. Особенно боялись кожных хворей, потому что шахтеры каждый день мылись в общем бассейне.

Шаопин успешно преодолел эту часть осмотра, но отчего-то в душе его поселилась неясная тревога. Он слишком ценил эту работу, означавшую резкий поворот в прежней жизни, и страшно боялся, что в этот последний момент что-то сорвется.

Как говорят, пуганая ворона куста боится. Шаопин был крепким парнем без очевидных изъянов, но бессмысленная тревога подвела его к самому краю катастрофы – он застрял на измерении кровяного давления. Пока врач накачивала воздух в манжету, его сердце билось так бешено, словно собиралось взорваться. Верхнее давление подскочило до ста шестидесяти пяти.

После всех проверок начальник объявил в коридоре амбулаторного отделения, что для прошедших медкомиссию во второй половине дня предполагается свободное времяпрепровождение, можно выйти за покупками, погулять по району. Те, кого отбраковали, поедут домой. Всем, у кого зафиксировали высокое давление, завтра утром будет проведена дополнительная проверка, если показания не изменятся, они тоже отправятся домой…

Домой? В голове у Шаопина словно что-то взорвалось. Страшно было подумать, какие бы цифры показал на сей раз тонометр. В глазах потемнело, лица людей закружились перед ним.

Как шутит над нами судьба! Чего стоило ему оказаться здесь после всех невзгод, и для чего – чтобы вернуться обратно? Куда? В Двуречье? В Желтореченск? В толпу у моста, с грустью ожидающей появления подрядчиков?

Он не помнил, как добрел до общежития. Шаопин ухнул на нары, подложив под голову сумку, и тупо смотрел в черный потолок. В комнате никого не было, все ушли гулять. Он совсем не слышал шума снаружи, просто лежал, погруженный в тоску. Он ждал завтрашнего дня. Завтра он услышит последний приговор, который определит его судьбу. Если давление не опустится, Шаопин подхватит свою драную сумку и покинет рудник… Но куда он отправится?

Ясно одно: домой ему хода нет. Это совершенно невозможно. В Желтореченск путь тоже заказан – какой смысл возвращаться обратно на север? Если его выставят с шахты, он отправится в Медногорск и станет искать там работу – любую черную работу: чистить нужники, подметать улицы, все что угодно…

Вдруг он подумал, что давление поднялось наверняка из-за нервов. Разве можно отступать из-за такой ерунды?

– Нет! – выдохнул он.

Шаопин вскочил с кровати. Он подумал, что не должен безвольно ждать удара судьбы. Все должно быть так, как сказал великий Бетховен: «Я схвачу свою судьбу за глотку! Ей не удастся сломить меня»[53].

Глава 2

Встревоженный Шаопин подумал о враче, которая измеряла ему кровяное давление. Он решил, что перед повторным осмотром должен отправиться к богине судьбы, призванной решить его участь.

Когда Шаопин дознался, где она живет, был уже вечер. Он принес себе на ужин две булки из столовой, но аппетита не было и, бросив еду, Шаопин вышел из общежития. Он спустился по ступенькам защитных креплений склона и зашагал по дороге в центре рудника.

Сначала он подошел к маленькому киоску на востоке, достал пять юаней из своих семи и купил сетку яблок, а потом направился к общежитию напротив.

До сих пор Шаопин не представлял, что скажет, когда отыщет своего врача. Но он с самого начала решил прийти не с пустыми руками. Это было предусловие любого успешного дела. Конечно, сетка яблок выглядела довольно-таки убого. Ради такого дела следовало бы подарить по меньшей мере часы или велосипед. Но у Шаопина просто не было денег. Лучше принести пару кило яблок, чем заявляться на пороге безо всякого подарка.

Вновь приближалась ночь, озарявшая рудники целыми россыпями огней. Со дна оврага доносился шум людских голосов. Народ собирался в кино. А вдруг она тоже пойдет смотреть? Хотелось бы, чтобы она осталась дома, но даже если случится такая история, Шаопин был готов ждать ее у дверей. Если он не сумеет встретиться с ней сегодня вечером, будет слишком поздно. Осмотр запланирован на завтра в восемь утра.

Шаопин быстро шагал, прорезая прохладный осенний ветер. На лбу его выступил пот, время от времени он приподнимал рубашку и проветривал тело. По обе стороны дороги перед семейным общежитием торчали разносчики со всякой едой. Над улицей витали пар, дым горячего масла и крики зазывал… Рабочие, едва поднявшиеся из шахты, сидели вокруг грязного стола, размахивая руками над водкой и закуской, и играли, кто кого перепьет.

В семейном общежитии было тихо. Оно состояло из нескольких четырехэтажных зданий, расположенных в шахматном порядке. Из ярко освещенных окон доносился громкий голос диктора центрального телевидения. Новости почти закончились, время шло к половине восьмого.

Шаопин отыскал строение № 8 и поднялся по темной лестнице четвертого корпуса. Нервы были натянуты, как тетива, ноги едва не дрожали.

В темноте он оступился на бетонных ступенях второго этажа. Упал, сильно ударился ребрами. Было так больно, что Шаопин едва не закричал. Сжал зубы, встал, протер рубахой испачканные яблоки.

И вот он стоит у правой двери на третьем этаже перед квартирой врача. Его сердце снова бешено забилось. Шаопин постоял немного, стараясь успокоить дыхание. У него пересохло во рту, на душе было гадко. Зачем, зачем все так сложно?

Наконец он легонечко постучал в дверь. Спустя долгое время приоткрылась щелка и в нее выглянуло женское удивленное лицо. Это была та самая врач.

– Вы к кому? – спросила она строго. Разумеется, она его не узнала.

– К вам, – осторожно ответил Шаопин, стараясь звучать как можно более скромно.

– Что вам нужно?

– Я… – он не знал, что сказать.

– Завтра я буду на приеме, приходите в больницу.

Женщина собралась закрыть дверь, но Шаопин испуганно сунул руку в щель, не давая ей закрыться.

– У меня к вам дело, – умоляюще выдохнул он.

Женщина с неудовольствием пустила его внутрь. Он последовал за ней в боковую комнатку. Из-за стенки донеслись мужской бас и девичий смех. Муж и дочка, наверное, смотрели телевизор.

– Что у вас случилось? – прямо спросила врач. Судя по выражению лица, ее явно раздражало его неожиданное появление.

Шаопин, смущенно сжимая сетку с яблоками, сказал:

– У меня проблема с кровяным давлением…

– Какого плана проблема?

– Это вашей дочке… – протянул Шаопин, пристраивая яблоки на кофейном столике.

– Что происходит? Говорите уже, садитесь… – врач все еще была напряжена, но стала немного помягче. Шаопин увидел, что сработали не яблоки, а его жалкий вид.

Женщина опустилась в плетеное кресло. Вот и славно: значит, выслушает.

Шаопин не стал садиться. Он заметил в свете лампы, что весь покрыт пылью после своего падения, и испугался замарать чистенькое кресло.

– Меня зовут Сунь Шаопин, – сказал, продолжая торчать в центре комнаты. – Я недавно нанят, приехал из Желтореченска. На осмотре у меня было высокое кровяное давление, так вообще нормальное, да вот понервничал – подскочило. Верхнее сто шестьдесят пять. Вы мне измеряли…

На лице женщины промелькнуло секундное сомнение.

– Да, конечно, такое бывает. Поэтому мы и проводим вторичный осмотр…

– Один-единственный, последний осмотр! – горько воскликнул Шаопин.

– Да, последний осмотр, – спокойно сказала женщина-врач.

– А если опять будут проблемы?

– Тогда необходимо вернуться на прежнее место.

– Нет, я не вернусь! – порывисто крикнул Шаопин. Голос его дрожал.

Басовитый мужчина заглянул в комнату и, смерив нежданного гостя сердитым взглядом, захлопнул дверь. Женщина просто смотрела на него с удивлением, ничего не говоря. Она явно была потрясена его скорбным возгласом.

Шаопин понял, что совершил бестактность и поспешно сказал:

– Простите… – Он вытер пот со лба, промокнул ладонь о рубашку на груди и стал упрашивать: – Доктор, помогите мне, пожалуйста. Не отсылайте меня обратно. Я знаю: моя судьба в ваших руках. Весь мой будущий путь, вся моя жизнь!

– Кем вы раньше работали? – вдруг перебила врач.

– Чернорабочим… В Желтореченске. Довольно долго.

– Учились?

– Да, окончил среднюю школу, преподавал в деревне.

– Работали учителем?

– Да.

– Значит вы…

– Доктор, я не могу сейчас рассказать вам все. Я из крестьян, понимаете? Чудом оказался здесь. Я знаю, что работа на шахте не сахар, но я не боюсь. Я бы хотел здесь работать. Слышал, есть такие, что сбегают отсюда уже после пары спусков под землю. Я не такой, доктор. Это мой последний шанс. Поверьте мне, пожалуйста, у меня совсем не высокое давление, может, у вас что-то не так с вашим тонометром…

– Неужто? – врач не сдержала улыбки.

Для Шаопина эта улыбка была подобна солнечным лучам, внезапно просиявшим на пасмурном небе.

– Я все поняла. Иди домой. На осмотре завтра не нервничай…

– А если вдруг опять разволнуюсь?

Женщина рассмеялась. Она встала с плетеного кресла, взяла яблоки, протянула Шаопину и сказала:

– Забери. За час до осмотра попробуй выпить немного уксуса…

Шаопин был поражен. Он резко повернулся и, не взяв яблок, выскочил из квартиры. Он не хотел, чтобы доктор заметила слезы в его глазах. «Спасибо тебе, добрый человек», – прошептал он.

Спотыкаясь, Шаопин сбежал по ступенькам и вновь оказался на улице. Он расстегнул пуговицы рубашки, позволив прохладному ночному ветру пахнýть на горячее тело. В голове было совершенно пусто. Там стучало одно только слово – уксус.

Все магазины на руднике были уже закрыты. Шаопин встревоженно стоял на обочине, не зная, где достать так необходимое ему тайное средство. Нужно добыть его сегодня же ночью, чтобы выпить завтра в семь утра – магазины еще не успеют открыться.

Он бросил взгляд на частые огни, усеивавшие склон, и внезапно подумал: «Может, пойти к кому-нибудь из шахтеров – одолжить у них уксуса на десятку – другую фэней?» Ноги сами понесли его к огням.

В казенных домах на руднике жил только управляющий персонал или те семейные пары, где оба супруга были так или иначе заняты на производстве. Большинство жен и детей шахтеров жили вообще без регистрации – нечего и говорить о претензиях на государственное жилье.

В сущности, жизнь шахтеров действительно была не из легких. Без жен и детей она выглядела бы совсем унылой. Они день за днем трудились по восемь – девять часов, не жалея себя, глубоко в объятьях темноты, холода и сырости лишь потому, что наверху их ждал теплый, счастливый дом. Семья была их солнцем, не перестававшим освещать каждый миг жизни. Конечно, их родные были прописаны в деревне, шахтеры вместе с семьями жили в наспех сколоченных хибарах или пещерах. Их грела только возможность купаться в тепле и заботе своих домашних, все остальное время занимал тяжкий труд.

Все склоны вокруг рудника, каждый овражек и каждый ров, были «черной зоной», где селились люди без прописки. Земляки старались держаться вместе, надеясь в случае чего помочь друг другу. Они говорили на одном языке и придерживались традиций. Так выросла «маленькая Хэнань», «маленький Шаньдун», «Лессовое плато», «Великая Китайская равнина». Хэнаньцы держались особняком, ставили добротные дома и даже покрыли несколько низеньких строений соломой. Дворы у них были аккуратные, с чисто выбеленными стенами, составлявшими, словно нарочно, яркий контраст угольной черноте. Все рудники Медногорска были окружены таким самостроем.

Шаопин пересек границу «маленькой Хэнани». Он прошел за железную дорогу, поднялся на небольшой холм и нырнул в первый попавшийся дворик. Шаопин не мог знать, что тот еще сыграет важную роль в его жизни.

Во дворе было три – четыре небольших дома, а по форме он напоминал карман. Дома были низенькие, чуть выше стоящего человека. Протянув руку, можно было легко положить что-нибудь на крышу. Там валялось много разного барахла.

– Ты кто? – выглянул из-за угла мальчик лет пяти, склонив набок голову.

Шаопин присел на корточки, с улыбкой взял его за пухлую ручку и спросил:

– Как тебя зовут?

– Ван Минмин.

По его выговору Шаопин понял, что здесь жили хэнаньцы.

В этот момент из дома вышел мужчина лет тридцати и изумленно воззрился на Шаопина, очевидно гадая, откуда у него на дворе очутился незнакомец. Лицо у мужчины было бледное, того бескровно-белого оттенка, какой бывает у людей, редко видящих солнце. Он был сутулый, во рту посверкивали два золотых зуба. Судя по его высокой фигуре, в молодости он, должно быть, казался очень видным парнем. Шаопин подумал, что сутулость и вставные зубы достались ему в награду за работу на шахте.

– Вам кого? – подозрительно спросил он Шаопина с резким хэнаньским акцентом.

Шаопин поднялся на ноги.

– Уксуса не одолжишь, брат? Фэней на десять. Я заплачý, – прямо сказал он. Шаопин видел, что здесь живет семья простых рабочих, и не было нужды ходить вокруг да около. По ответу мальчика он понял, что их фамилия Ван.

– Одолжить? За деньги? – хэнанец заулыбался, обнажая сверкающие зубы.

– Магазин уже закрыт… – промямлил Шаопин.

Старший Ван непонимающим взглядом посмотрел на нежданного гостя. Из дома вышла женщина. Мальчик подбежал к ней и взял за руку.

– Мам, дядя хочет выпить уксусу.

– Пьяный, что ли? – шепнула женщина шахтеру. Она выглядела моложе его лет на семь – восемь, у нее была ладно сложенная фигура, и говорила она тоже с сильным хэнаньским акцентом.

Шаопин покраснел до ушей и, запинаясь, объяснил им, в чем дело. Муж с женой захохотали, как полоумные.

– Да ты проходи, проходи, – потянул его в дом старший Ван.

Самая большая страсть хэнаньцев – чувствовать себя благородными спасителями, последней палочкой-выручалочкой. Это гостеприимные, открытые люди, что быстро сходятся с совершенными незнакомцами. Семья Ван сразу же потащила Шаопина к обеденному столу. Женщина быстро достала блюдце с арахисом и тарелку маринованных яиц. Шахтер тут же налил два больших стакана водки.

– Ты выпей, брат.

Не успел Шаопин сообразить, что к чему, как хэнанец уже придвинул ему выпивку. Он взволнованно поднял стакан, легонько дотронулся до стакана старшего Вана и сделал крохотный глоток. Уже через пару минут они оживленно болтали. Маленький Минмин играл у гостя на коленях.

Вскоре Шаопин допил водку и сказал, что ему нужно вернуться и хорошенько выспаться, чтобы завтра утром пройти медкомиссию. Он взял полбутылки уксуса, что нацедила ему жена старшего Вана, и попрощался с этими добрыми людьми. О деньгах за уксус они больше не заговаривали.

Шаопин тихо пошел назад вдоль железнодорожного полотна. Теперь каждый огонек на холме казался ему роднее и ближе. Везде, где есть люди, нет места холоду. Шаопин стал думать о том, чем мы больше всего дорожим в этом мире. Деньгами? Властью? Добрым именем? Все это неплохо. Но ничто не может сравниться с теплотой человеческой доброты. В ней заключена истинная красота жизни.

Он вернулся в общежитие, проглотил две холодные булки и лег на нары.

Рано утром его разбудил гудок поезда. Шаопин вскочил на ноги, спешно умылся и достал из-под кровати бутылку шаньсийского выдержанного уксуса. Он закрыл глаза и сделал несколько больших глотков. От кислоты свело все тело. Какое-то время он чувствовал, что в животе жжет, как от угольев.

Шаопин взялся рукой за грудь и весь в поту вышел из общежития. Согнувшись пополам, он пополз по земляному склону, пересек железнодорожные пути и направился к госпиталю. Когда он добрался туда, врачей еще не было. Шаопин присел на корточки у кирпичной стены, с нетерпением ожидая момента, который решит его судьбу.

Сердцебиение снова участилось. Чтобы успокоиться, он заставил себя неторопливо осмотреться: перед ним лежал прямоугольный двор, засаженный павловниями и тополями. Спереди торчала полуразваленная клумба без цветов, на ней росло несколько невысоких падубов. Они были неподрезанные, лохматые. Рядом с клумбой высилась единственная на всем руднике плакучая ива. Ее нежная крона выглядела совсем чужой этому месту. Между двумя тополями была натянута нейлоновая веревка, на ней висели белые простыни и больничные халаты. За внутренним двором поднималась Желтая гора. Склон холма сбегал вниз, к железной дороге, на холме стояло частное фотоателье. За невысокой кирпичной стеной открывался вид на впечатляющую панораму рудника на востоке. На западе высилось семейное общежитие, на крыше которого лесом стояли самопальные телеантенны…

В восемь часов начался, наконец, осмотр. Проверяли только то, по чему в прошлый раз вышли неудовлетворительные показатели. Давление мерили у четверых. Шаопин был последним. Проверяющих было двое: мужчина и уже знакомая врач. Первых троих прогнали быстро. У одного из них давление все равно было выше нормы, он даже разрыдался. Это был парень из деревни на Великой равнине.

Шаопин в ужасе жался на табурете. Врач с серьезным лицом, ничуть не обнаруживая, что узнала его, надела на голую руку манжету. Он стиснул зубы, словно от боли. Звук резиновой груши разносился в пустом кабинете, как летний гром. Но вот он стих. Рука постепенно расслабилась.

Врач посмотрела на тонометр. Шаопин посмотрел на ее лицо – на нем мелькнула едва заметная улыбка. Потом она сказала:

– Опустилось. Верхнее сто двадцать, нижнее восемьдесят.

Шаопин был ошеломлен.

– Ну, что же вы сидите? Вы прошли, – врач с улыбкой кивнула, открыла выдвижной ящик и вложила ему в руку вчерашнюю сетку из-под яблок.

Он взглянул на нее с бесконечной благодарностью и спросил осипшим голосом:

– Кому мне сообщить?

– Мы сами уведомим начальство.

Он широкими шагами вышел из коридора во двор. Шаопин чувствовал себя так, словно сбросил со спины тяжелый камень. Он выпрямился и медленно выдохнул в голубое небо спелой осени. Теперь и он стал частью рудника – и рудник принадлежал ему…

Глава 3

– Ну что же, все здоровы. Я еще у вас там не был, говорят, вы там Париж устроили: зеркала, бриллиантин, все дела, кровати чуть не под балдахином. Через пару дней мы из вас дурь-то повыбьем. Образованные, ишь! Школы они кончали, читать умеют. В шахте такая темень, что там вам это не пригодится. Работать будете под моим началом. Ловчить мне не сметь. Живем по регламенту. За свои руки-ноги-головы сами отвечаете. Я тут слышал, что вы все чьи-нибудь сынки, но в шахте на папке не выедешь. Если убьешься насмерть, – значит, так тому и быть. Работаем без спешки, спокойно. В нашей шахте можно хоть сто лет копать, еще нашим внукам хватит… У нас тут не абы где, у нас тут шахта номер пять, образцовая команда. Почетные знамена не знаем куда девать – вся стена завешана. А раньше еще больше было, да какое-то мудло стянуло. Небось, бабе своей на наволочки – атлас-то знатный… Вы парни молодые, у вас все впереди. Взять, к примеру, меня, Лэй Ханьи. Я человек простой, читать-писать – это не по моей части. Когда на шахту пришел, даже про компартию и не слышал. А теперь я партиец, теперь большой человек, работаю помаленьку… Кто у вас там? Сигареткой-то вашей модной угостите, нечего жаться.

Так говорил начальник пятой шахты на собрании в учебном центре перед откомандированными на рудник новыми работниками.

Шаопин сидел на низкой железной лавке вместе с остальными. В комнате было сильно накурено. Новые шахтеры слушали начальника с широко раскрытыми от ужаса глазами. Старые рабочие не слушали, а жадно курили перед очередным спуском. Они дымили, разговаривали и смеялись, в комнате стоял ровный гул голосов.

Начальник взял из рук старого рабочего папиросу с бумажным мундштуком, прикурил, сделал несколько затяжек, а потом велел человеку из канцелярии зачитать список новоприбывших. Заслышав свое имя, парни вскакивали и откликались «Здесь!»

После переклички начальник продолжил свою речь.

– …Как все меняется-то. Имена совсем другие, чем у нашего поколения. Интеллигентские имена-то, Вэньцзюни всякие, Шаопины, Юншэны… Юншэн – ничего имя, надежное, для шахтера самое то. Женатые есть? Встаньте.

Двое или трое, покраснев, поднялись на ноги.

– Да, парни, самые сладкие ваши деньки-то того…

Народ заржал. Женатые поспешно сели обратно и смущенно склонили головы.

– Ну да ничего, обождите немного, подзаработайте деньжат – там сообразите себе гнездышко, заберете своих красавиц… Я вот еще что сказать хотел…

Тут несколько старых рабочих встали со своих мест, подошли к начальнику и, фамильярно похлопав его по лысой макушке, прогудели:

– Слушай, кончай бухтеть…

Командир усмехнулся и отступил из-за стола. Собрание кончилось. Это был первый урок шахтерской жизни.

Потом новобранцев собрали на инструктаж. Техники и инженеры представили производство, объяснили правила безопасности. Приехал человек из профсоюза и подробно рассказал о шахте.

Через десять дней они впервые спустились под землю. Все новобранцы пришли в трудно объяснимое волнение. Им выдали спецовки, сумки и фонари. Перед шкафчиками все болтали, улыбались, надевали новые синие комбинезоны, вешали на шею белоснежные полотенца. Сзади на поясе болтались аккумуляторы, фонари ярко сияли на жестяных касках. Некоторые, как актеры перед первым выходом на сцену, гляделись украдкой в круглые карманные зеркальца. Кругом было так аккуратно и чисто, как на съемочной площадке, в декорациях шахты.

Первым неприятным сюрпризом стал запрет на сигареты, спички и зажигалки. Хотя об этом говорили во время инструктажа, все растерялись. Одевшись, шахтеры пошли за старшим группы и инспектором по безопасности к устью через длинный темный тоннель, отходивший от купальни. Каждого облапал табакотрус.

Шаопин должен был идти третьим заходом. Он вошел в черную клеть, и сердце с непривычки екнуло. Перед ним лежал совершенно новый мир. То был момент перелома.

Раздался резкий звонок, и клеть скользнула вниз по стволу. Солнце исчезло… Клеть провалилась в глубину и темень. Все вцепились в железные поручни. Никто больше не разговаривал. Они слышали только нервное пыхтение и шум воды, стекающей по неровной поверхности ствола. От ужаса сердце забилось где-то в горле.

Через минуту клеть медленно опустилась до зумпфа. Перед ними замаячили огни, рельсы, вагонетки, трубы, просеки, порода… Разные звуки и отголоски мешались в один небывалый мир, от которого рябило в глазах.

Все новые рабочие молчали. На душе было что-то невыразимое, трудноописуемое. Оказавшись наконец в шахте, они убедились, что это не фантазия.

Но самое серьезное было еще впереди. Их вывели в большой штрек, и они зашагали по бесконечным рельсам. Поверхность под ногами была залита грязной водой и жидкой глиной, на которой время от времени оскальзывались люди и лошади. Весь путь был окутан зловонием.

Они шли очень долго, в выработке было совершенно темно. Шедший впереди инспектор плечом распахнул тяжеленные створки вентиляционной двери и повел их в отворот штрека. Было тихо и темно. Только свет фонарей на касках едва-едва освещал путь под ногами. Они ступали, как первый человек по Луне.

Пройдя под уклон метров сто, свернули в еще более узкий отворот. Здесь уже нельзя было стоять в полный рост. Стальные тавры крепи и тут и там держали кровлю забоя. Время от времени сверху начинала сыпаться угольная крошка, и земля казалась шаткой и ненадежной.

Все шахтеры незаметно для себя испуганно потянулись друг к другу, взялись за руки, вцепились в спецовки. Выработка вмиг избавила их от самонадеянности и надменности. Они поняли, что здесь не выжить без взаимопомощи. Именно здесь ковался дух шахтерского братства.

Наконец вышли в рабочий забой. Здесь только прошел выпал, дым еще не успел рассеяться. Забойный конвейер грохотал и подрагивал. Старший проходчик, напрягая жилы, лихорадочно вставлял стойку. Другой шахтер сжимал ножку в пятьдесят килограммов. Третий суетливо ставил деревянные и бамбуковые подпорки. С верхняка брызгало крошкой породы. Крепь так давило землей, что со всех сторон раздавался визжащий скрежет… От ощущения опасности и напряжения перехватывало дыхание, била дрожь.

Новички в панике ползали на четвереньках между стоек по рабочему забою. Многие роняли каски на груды угля и никак не могли их нащупать, растеряв все свое обмундирование…

К подъему большинство новобранцев, с вытянувшимися лицами, совершенно подавленно прошагали через темный туннель, сдали в ламповой фонари и пошли мыться. Новенькие спецовки выглядели теперь как со свалки. Их чистые лица были теперь черны, как у судьи Бао.

В общежитии Шаопин заметил, что его шумные соседи притихли. Кто-то сунул ему сигарету. Два часа под землей сокрушили все преграды, отделявшие его от этих выросших в достатке парней, лица их были бледны. Один всхлипывал, уткнувшись лицом в свое атласное одеяло.

Шаопин был спокоен. Он и не рассчитывал на особенно легкую жизнь. Сказать по чести, и ему быт шахты показался довольно суровым. Но у него уже был опыт выживания в самых сложных условиях. Он справится. Да, прежние шрамы на спине еще ныли, но Шаопин радовался, что не нужно теперь думать о том, чем бы набить живот и что надеть, теперь его ждет внушительная зарплата и официальное трудоустройство.

На следующий день все новобранцы сдавали экзамен. Вопросы в тесте были очень простые – например, что такое крепь, каковы признаки высокого уровня газа, какова опасность газа для шахты и тому подобное. Был и вопрос, предполагавший развернутый ответ: опишите, как вы представляете себе свой вклад в общее дело. Все это было тысячу раз говорено во время обучения.

Некоторые из новобранцев, мечтавшие улизнуть с рудника, специально отвечали что попало, думая, что если они не смогут сдать экзамен, у них наконец-то появится предлог свалить ко всем чертям из этого треклятого места. Так они сумеют объясниться с родителями и знакомыми – все лучше, чем просто сбежать. Родители раззвонили по всей округе об их отъезде. Они употребили все свои связи, чтобы пристроить их на шахту. Друзья от души поздравили их с официальным назначением. Разве можно теперь просто взять и сбежать? Лучше провалить экзамен. Что такое крепь? Крепь – это клюка.

Однако через два дня перед воротами вывесили списки. Приняты были все, более того, все получили больше семидесяти баллов. Шаопин занял первое место с самым высоким баллом – он набрал сто из ста. Пожалуй, он был единственным, кто отнесся к испытанию всерьез.

Перед официальным первым спуском с рудника сбежало больше двадцати новобранцев, один – из общежития Шаопина. Но большинство все же осталось. Их уже держало чувство собственного достоинства. Как бы ни было тяжело, они должны были выдержать первое испытание жизни.

На собрании перед спуском Шаопин опустился на скамейку и тут заметил рядом хэнаньца – старшего Вана, – одолжившего ему полбутылки уксуса. Он уже знал, что того звали Ван Шицай и он был известным на всю округу старшим проходчиком, начальником первой бригады. По счастливому совпадению Шаопина определили к нему в ученики – главным образом потому, что он занял первое место на экзамене. Шаопин был очень счастлив. Он знал, что Шицай – человек хороший. Это было важно.

В забое у каждой бригады было по семь – восемь участков. За каждый участок отвечал старший. Как правило, работали по трое – старший проходчик и двое помощников. Когда срабатывал заряд в шпуре, они должны были быстро ставить крепь. Это был самый важный момент, предполагавший молниеносность и решительность – иначе они рисковали обрушить кровлю. Бригадир кричал, из вентиляционного штрека выскакивали люди. На голову сыпался выпал, старший ввинчивал стальной брус. Остальные, как ассистенты в операционной, напряженными, быстрыми движениями передавали бамбуковые и деревянные стойки. Каждая свободная секунда употреблялась на то, чтобы, разрыв выпал, отыскать самый низ обделки, поддержать брус, воткнуть подпорки и уложить верхняк, чтобы старший мог одним резким хлопком закрепить главную опору… Все происходило в тревожном молчании, как во время спасения умирающего на операционном столе. Единственная разница заключалась в том, что они ворочали тавры по пятьдесят килограммов в густом лесу беспорядочно воткнутых подпорок, под дугами и слоями угля, пока над головой неистово дрожали стенки смертоносных шпуров. Здесь, в тесноте забоя, не разгибая спин, они вершили свой тяжелый, напряженный, спорый труд. Их мотало из стороны в сторону под весом стальных ножек. Но стоило споткнуться на безжалостно скользкой породе, как в мгновение ока все они превратились бы в груду раздавленной плоти.

Едва крепь была установлена, старшие опускались на корточки. Проходчики отдыхали. За дело принимались добытчики, накидывавшие отваленный уголь… Каждая бригада вела три проходки, и каждый раз после отпалки нужно было сделать еще одно отчаянное усилие. Так в беспокойной, тяжелой работе проходил день. Обычно за восемь часов все сделать не успевали, на-гора выезжали часов через десять.

Пока другие старшие отдыхали, лежа во тьме на выпале, Шицай не отдыхал. Он всегда брался за лопату и помогал своим ученикам накидывать уголь. В забое он почти не говорил, только отдавал отрывистые команды. Его низкий голос гулко разлетался под сводами, отметая любые возражения.

Вторым его учеником оказался совершенно неотесанный детина. Звали его Ань Соцзы, он появился на шахте еще за несколько лет до того и был далеко не новобранец. Соцзы был высоким и крепким мужчиной – очень сильным, но не очень ловким. Пользуясь своим правом «старослужащего», он все норовил поерничать над Шаопином и поучить его жизни. Порой шутил довольно глупо. Например, испражняясь в темноте, где не надо, посылал кого-нибудь в тот угол «за инструментом», а после – радовался, как младенец, и ржал, сверкая белыми зубами.

Незаметно пролетел месяц. В начале ноября в Медногорске выпал первый снег. В тот день, около десяти утра, Шаопин выехал со смены и с радостью увидел, что снаружи все стало белым. Снежинки еще кружились в воздухе, земля была окутана теплом. Когда он уходил в забой прошлой ночью, небо было усеяно звездами, как иссиня-черное полотно, залитое призрачным лунным светом. Шаопин не ожидал, что вынырнет в такой кристально-чистый, пронизанный хрустальным блеском мир. Он счастливо погрузился в эту красоту.

Был и еще один повод для радости – Шаопин вот-вот должен был получить свою первую зарплату. Отмывшись, он побежал сразу в канцелярию на втором этаже, мысленно подсчитывая деньги. Только он и двое других ребят из деревни выходили целый месяц во все смены. Им присвоили четвертый разряд, вместе с оплатой по нарядам выходило сто тридцать юаней – здоровенная сумма!

Войдя в кабинет, он увидел, что там полно людей. Очереди не было, но на столе у конторщика высилась змейка из печаток с табельными номерами. Шаопин поставил свою печать следом за другими, а потом стал смотреть, как конторщик разрезает ножницами бумажные ленты на пачках новеньких купюр.

Перед ним стояли двое новеньких. Один получил восемнадцать юаней, а другой – двадцать. Сидевший рядом на корточках старик Лэй сказал:

– Чего жрать-то в этом месяце будете? Одни прогулы! Того и гляди портки продать придется. Вы там не думайте, что у нас тут черная дыра. Тут у нас все по справедливости. Кто работает – тот и зарабатывает. А кто только на-гора шнырит, тот и сидит зубы на полку. Да даже если у тебя отец – начальник рудника, мне-то что!

Двое новобранцев тихо вышли из толпы, опустив головы. Конторщик приложил печать Шаопина к табелю и бросил ему пачку денег. Шаопин, даже не пересчитав банкноты, сунул их за пазуху и вышел из конторы на улицу.

Он отправился в почтовое отделение – отправлять. За вычетом расходов на еду и покупку белья у него осталось пятьдесят юаней. Он хотел отослать их все отцу. Это был торжественный момент. Шаопин мог себе представить, какое впечатление произведет этот перевод в Двуречье. Он почти видел, как отец, сжимая извещение, входит в темно-зеленые двери каменухинской почты…

Глава 4

Шаопин сам не заметил, как прошло полгода на шахте. За последние шесть месяцев он постепенно привык к новой жизни. Возбуждение, тревога и удивление первых дней сменились рутиной. Он не пропускал ни одного дня на работе, и каждый месяц выходил во все смены. Таких было мало и среди старых шахтеров. Те из новобранцев, что приехали с Шаопином и до сих пор оставались на руднике, не сбежав с него в первые же дни, были почти герои – несложно представить себе, что означала жизнь в тяготах и опасностях для этих избалованных парней.

Через полгода с шахты сделала ноги уйма народу. Конечно, сбежавших лишали места, и формально они опять становились крестьянами. Некоторые из тех, что остались, работали спустя рукава. Они отлынивали и ждали, пока отцы пустят в дело все свои связи, чтобы перевести их куда-нибудь еще. Время от времени кто-то распускал слух, что его родственник стал большой шишкой в провинции или в столице. В управление действительно несколько раз приходили «записочки» из центра, и, пожалуй, дюжину человек разобрали по разным инстанциям за пределами Медногорска. На рудник тянулась нескончаемая вереница автомобилей больших и маленьких начальников с подарками для работников управления. Все надеялись вызволить своих детей. Такие подношения помогали обыкновенно перебросить парней на более легкую работу, но никак не забрать их из шахты. Руководство шахты и не думало отказываться от этих приятных маленьких «сувениров», но отпускать всех своих работников тоже не собиралось.

Разумеется, у Шаопина не было никакого покровителя. Он не пытался покинуть рудник, а все больше радовался тому, что опасная и изнурительная работа шахтера давала ему стабильный, щедрый заработок. Деньги были очень важны. Он хотел отправлять их отцу – на удобрения, масло, соль, соевый соус, уксус и прочую хозяйственную мелочь. Ланьсян они тоже бы не помешали. Следовало, конечно, подумать и о себе – на что-то же надо было покупать книги, газеты и журналы, которые он так любил. Кроме того, у него была мечта – выстроить новый дом для родителей. Шаопин хотел сделать его самым красивым в Двуречье. Он не думал, что сам будет жить в этом доме, просто хотел доказать всей деревне, что младший Сунь – парень не промах. Он мечтал сделать все сам, не взяв ни юаня у брата, и оставить по себе добрую память. Из-за этого он не пропускал ни дня и сохранял неизменный пыл в своем тяжелом труде.

Вновь наступил день выдачи зарплаты – грандиозный шахтерский праздник. После восьмичасовой смены Шаопин выехал на-гора, вымылся горячей водой и пошел в контору. С пачкой хрустких банкнот он прошел через темный коридор и вышел за дверь. От яркого майского света сощурились глаза. С самой прошлой ночи, он не видел солнца. После смены солнечный свет часто казался теплым и непривычным.

Он открыл глаза и сделал глубокий вдох – ему очень хотелось втянуть свежий воздух и золотой солнечный свет в свои прокопченные легкие. Шаопин заметил, что далекие горы стали изумрудно-зелеными. На противоположных уступах пестрели полевые цветы. Это было прекрасное время. Весна уже подходила к концу, но летней жары не было еще и в помине. Шаопин соединил две самокрутки «паровозиком», жадно затянулся и зашагал домой.

В общежитии кроме него оставалось всего пятеро. Трое сбежали домой, один воспользовался связями и был переведен обратно в округ. В комнате стало просторнее, чемоданы, сумки и прочее барахло держали теперь на освободившихся нарах. В пещере царил беспорядок. Никто не убирал постели. На подоконнике валялись зубные щетки, чашки и немытая посуда. Посреди комнаты на проволоке моталась вонючая перепачканная одежда. Стекла в окнах были битые, с лучиками расходящихся трещин. Мыльница и таз с грязной водой валялись на полу. Из-под нар торчала обувь, носки и несколько пустых водочных бутылок. Единственным проблеском в этом царстве бардака были прикрепленные над изголовьями плакаты с улыбающимися актрисами.

У Шаопина уже была самая красивая постель во всем общежитии. За пару месяцев до того он купил москитную сетку. Дело было не в комарах – он просто хотел создать свое отдельное пространство, чтобы лежать и читать безо всяких помех. Еще Шаопин купил новенькую пару кожаных ботинок. Такие ботинки были верным признаком профессионального рабочего и вообще – выглядели знатно.

Когда Шаопин переступил через порог, то заметил, что все лежали по койкам. Он знал, что парни не в духе: денег получили не много. Старик Лэй при всей его грубости был совершенно прав: кто вертит шпуры, тот и получает, остальным – шиш.

В пещере царило ощущение уныния и пустоты, так резко контрастировавшее с полнотой напитанной трудом жизни самого Шаопина. Чтобы не раздражать других, он попытался сдержать свое веселье и молча, напустив на себя подавленный вид, юркнул под сетку, отделявшую его от внешнего мира.

Не успел он устроиться, как один из парней спросил:

– Шаопин, тебе чемодан не нужен?

Шаопин сразу понял, что у того кончились деньги и он собрался продать свой. Чемодан, конечно, не помешал бы. Ребята явно сообразили, чего ему не хватает. Он приподнял сетку и спросил:

– А почем?

– В Желтореченске такой ушел бы за тридцать пять. Ну, тут двадцаткой обойдемся.

Не говоря ни слова, Шаопин вскочил на ноги, отсчитал двадцать юаней и протянул товарищу, а потом перетащил к себе большой красивый чемодан с медными уголками. Пока он нес его, парень спросил:

– А хочешь мой синий свитер? Мне отец в Шанхае купил, я до свадьбы берег…

Шаопин знал, что сосед получил в этом месяце всего одиннадцать юаней – с такими деньгами было не протянуть до следующей зарплаты. Свитер был его лучшей одеждой, но теперь он собирался продать и его.

– Сколько возьмешь?

– Он стоил двадцать пять. Совсем-совсем не ношеный, отдам за восемнадцать.

Шаопин прибавил от себя еще двушку и вложил свитер в только что купленный чемодан. Тут другой парень, ткнув в наручные часы на своем запястье, сказал:

– Часы не хочешь?

Шаопин был ошеломлен. Еще несколько человек наперебой стали предлагать ему разные вещи – почти все они были довольно ценные. Все эти вещи Шаопин так или иначе планировал купить. Но ему было совершенно невыносимо брать их по дешевке у своих же товарищей. Он понимал, что они действительно намеревались распродать все что можно, лишь бы не мучиться с голоду. По выражению их лиц Шаопин заключил, что если он возьмет сейчас то, что ему предлагают, то поможет им преодолеть трудности.

Шаопин ни от чего не стал отказываться. И вот у него были наручные часы, чемодан и разная модная одежда. Вместе с ботинками и москитной сеткой это создавало ощущение роскоши. К тому времени его соседи оставили всякую заносчивость, наоборот, – со стыдом и страхом они признали Шаопина главным авторитетом их убогого обиталища.

Только труд дает силу. Шаопин преподал соседям важный урок – пример того, как следует относится к труду. Сложно было поверить, что когда он пришел на шахту полгода назад, ему было до них, как до небес. Теперь же жизнь бесцеремонно поменяла их местами. Шаопин заработал все это богатство собственным трудом. Он стал победителем. И хотя то было вполне мирное и законное завоевание, в сущности, оно было суровее любой войны. Побежденные потеряли не только имущество, но и душевное равновесие. Единственным способом освободиться от ига такой реальности было всецело отдать себя работе.

Двое – трое из этих ребят вскоре стали выходить в каждую смену. Шаопин стал в тот день их вождем и главой. Стоило ему кашлянуть, как все обращались в слух, словно вершилось что-то чудесное. Излишне и говорить, что его настроение в тот день было особенно прекрасным. Он решил погулять вечером немного по холмам. До сих пор у него не было времени пройтись вокруг рудника. Предстояла ночная смена, и до полуночи Шаопин был совершенно свободен.

Он гордо вышел из общежития, спустился по защитным креплениям склона и пошел на восток по дороге к площади перед зданием горного управления. Эта небольшая площадь была центром жизни всего рудника, как и площадка рядом со зданиями двуреченской бригады – главный источник всех окрестных сплетен. Ее окружали магазины, киоски, лоточники. Самая большая столовая для персонала тоже располагалась на возвышении перед площадью. Третий уступ террасированного склона был сердцем всего производства. Главный ствол шахты, вспомогательные стволы, вентиляционная сеть выработки, здания по обогащению угля, – все было здесь. Выше тянулась только поверхность, часто-часто усеянная полулегально нарытыми пещерками. Они были похожи на соты. Подъемная машина одного из вспомогательных стволов карабкалась на крутой склон, как лестница в небо, разделяя все поселение пополам и доходя до самой вершины. С той стороны горы, сбоку от лессовых уступов высились холмы из отработанной породы. Черные куски с грохотом сыпались с транспортера и днем и ночью…

Шаопин подошел к площади и увидел привычную суету. Холостые шахтеры, сжимая здоровенные миски, сидели на корточках на бетонном выступе перед столовой, глядя вниз, на площадь. Вокруг и тут и там кучковались отдыхающие рабочие, пялясь по сторонам. Долгое время пробыв под землей, они были полны живого интереса ко всему, что происходит на поверхности. Когда из здания управления выпархивала женщина, вся площадь приходила в движение. В этом мире, где женщины были редкими залетными птицами, они сияли, как солнце…

Шаопин спустился по крутому склону на южной стороне площади в овраг. На небольшом расчищенном участке на дне стоял Клуб горняков. Каждую ночь здесь крутили кино, и набивалась толпа народа. Прямо перед клубом была освещенная спортплощадка. Здесь шумел горняцкий «культурный досуг», но днем было на удивление тихо.

Ниже клуба, под горой бежала речушка. Она звалась Черной речкой и была вполне достойна своего названия. Вода в ней никогда не меняла своего мазутного оттенка. В верховьях она наверняка была прозрачней стекла. Горняки любили ее. Она выводила свою нежную песню, как загорелая веселая девчушка. Рядом с ней пропадали все тревоги и тяготы.

По обеим сторонам речки тянулись крестьянские огороды, то тут, то там вырастали склоненные к воде тополя. На майском солнце горели их зеленые листья. Одно из старых деревьев упало когда-то в реку и зацепилось за противоположный берег. Его оставили в воде, большие ветви срезали, и ствол превратился в мост – живой мост, шумевший изумрудными побегами.

Пройдя по мосту, Шаопин поднялся на пригорок. Холм на той стороне был невысокий, но дорога забирала резко вверх и ползла почти отвесно. Здесь был парк – люди часто гуляли в выходные и праздники.

Шаопин впервые пришел сюда. Достигнув ровной площадки на вершине холма, он понял, как здесь тихо. Вдали шумела рощица. Площадка была покрыта зеленой бархатистой травой и усыпана множеством маленьких цветов, среди них порхали стайки бабочек.

Он сел на траву и огляделся. Перед ним открылся весь рудник. Шаопин был потрясен и взволнован, увидев его мощь – все пять ли горной котловины, вытянувшейся с востока на запад, были заполнены строениями. Груды угля вздымались, как холмы, корпуса для обогащения взлетали ввысь, как небоскребы. Поезд, пыхая белым дымом, грохотал по третьей террасе…

Шаопин завороженно глядел на этот мир, где протекала его жизнь, и в сердце поднимался трепет. Он знал, что чужаки не поймут его. Они смотрят свысока на таких, как он. Их обзывают «чумазыми», «замарашками». Большинство женщин вернее выскочат замуж за крестьянина, чем за горняка.

Внезапно Шаопин вспомнил о Сяося. Еще до того, как он уехал из Желтореченска, девушка отправилась в провинциальный центр. Прошло уже больше полугода с их расставания. Он написал ей письмо только спустя три месяца на шахте. До этого им владели суета и смятение, и он не мог думать ни о чем другом. Судя по ответу Сяося, у нее было все благополучно. Шаопин знал, что скоро она проявит свои таланты и станет важной персоной в редакции. Но больше всего его беспокоило ее отношение к нему самому. Судя по письму, Сяося по-прежнему испытывала к нему чувства. Он видел их за каждым восклицательным знаком и многоточием во всех письмах.

Сяося все время моталась по провинции, и за последние полгода писем было не так много, как следовало бы ожидать от влюбленной девушки. Но и этого ему было достаточно. В темноте забоя Шаопин часто закрывал глаза и повторял про себя ее сладкие слова. Он страшно гордился, что окружающие и представить себе не могли, кто его девушка. Настоящий репортер провинциальной газеты! Никто бы не поверил. Шахтеру трудно было сойтись даже с безграмотной деревенской бабой. Скажешь тоже – репортерша! Брешешь, небось!

Иногда он сам не верил, что это правда. Все казалось сном. Быть может, то и правда была химера. Именно – химера. Разве могли они жить вместе? Что это, если не призрак, не иллюзия? Юношеская страсть, влюбленность, романтика, поэзия, не более того. Как могли они пожениться, построить семью, завести детей? Увы, в конечном итоге эти отношения обречены были закончиться трагически. Где-то в глубине его души прятался мрак.

Шаопин не хотел больше думать об этом. Настроение стало мрачным. Солнце село. И земля, и его душа подернулись желтой пеленой. Он посмотрел на свои новенькие часы: стрелка уже остановилась на восьми. В сумеречном свете Шаопин спустился с холма и долго бродил у подножия, прежде чем двинуться в сторону шахты. Как бы там ни было, в двенадцать часов его ждал чернеющий зев забоя…

Глава 5

Шаопин пошел сразу в купальню рядом с управлением и начал первый этап подготовки к спуску – переодевание. Всего в купальне было три этажа, устроенных совершенно одинаково. Рядом с бассейном тянулся длинный ряд шкафчиков. Каждый предназначался только одному человеку и запирался на ключ. Шкафчик Шаопина стоял на третьем.

Было время выезда тех, кто ушел в забой в двенадцать дня. Они шли по темному туннелю, сдавали в ламповой оборудование и по одному выходили в купальню. У них не было сил даже разговаривать. В гробовом молчании шахтеры снимали грязные спецовки. Кто-то сразу заныривал в угольно-черный бассейн с горячей водой, покрякивая от удовольствия. Кто-то спешно затягивался сигаретой, присев на корточки у кафельного борта бассейна или опустившись на пол прямо перед шкафчиком. Все курили по две сигареты, соединив их «паровозиком». По залу разносилось довольное пыхтение и усталые вздохи. Горячий пар, как белый туман, скользил над полом, смешиваясь с запахом серы и аммиака.

Шаопин снял чистую одежду, сунул ее в шкафчик, достал из него пропахшую потом спецовку и быстро натянул на разгоряченное тело с привычной для шахтера неприязнью к любому переодеванию. Особенно противно было делать это зимой, когда потная, черная от угля спецовка ложилась на кожу мокрым, ледяным касанием, от которого била дрожь.

На штанах у Шаопина уже красовалась дырка, прожженная кислотой из шахтной лампы. Хорошо, что не достало до кожи. Многие спускались в забой, сияя прорехами повсюду – в шахте никому не было до этого дела. Ань Соцзы вообще зачастую съезжал в чем мать родила.

Натянув спецовку, Шаопин вышел из купальни, сдал в окошко ламповой жетон, и ламповщица протянула ему фонарь. Ламповая была закупорена со всех сторон, как камера строгого режима, и сообщалась с внешним миром только через крохотное окошко. Внутри работали только женщины – обычно жены инвалидов и шахтерские вдовы. Женщин на руднике было мало, и ламповщицы служили главным объектом шахтерских баек, заигрываний и полуприличных анекдотов. Их хранили бетонные стены, защищавшие от любых приставаний нахалов. Мужики видели только их руки.

Шаопин обмотался фонарем и зашагал по темному туннелю к устью. Раньше в нем был свет, но лампочки сбили проходчики. Вешать новые не было смысла – их ждала бы та же участь. Усталые шахтеры часто выплескивали злобу и раздражение, ломая то, что можно было сломать.

Готовившиеся к спуску толпились в туннеле и на бетонных ступеньках. Все молчали. Были слышны только звуки скользящей вверх-вниз клети. Минут через десять Шаопин съехал вниз. Потом нужно было идти по выработке еще примерно час – то опускаясь, то поднимаясь. До рабочего забоя было с пяток скатов.

Еще не пускали первый заряд. Проходчики ждали в просеке за забойным конвейером – сидели или спали, развалив ноги, прямо на кучах угля, ничем не смущаясь, как крестьяне, приученные лежать прямо на земле. Не было никакого смысла стремиться к чистоте.

Было до противного нечего делать. Всем хотелось поскорее взяться за работу – выезд ждал только тех, кто отработает положенное: раньше сядешь – раньше выйдешь. Но без отпалки нечего было и думать о начале работ.

Курить запрещалось, и мужики в надежде убить время заговорили о бабах. Сперва прошлись по ламповщицам, потом переключились на жен и утехи с ними под одеялом. По темноте забоя прокатывался грубый смех, в неверном свете фонарей посверкивали то тут, то там белоснежные оскалы.

Шаопин, как всегда, достал прихваченную книжку, раскрыл на заложенной странице и стал молча читать, посвечивая себе фонарем. То было «Красное и черное» Стендаля, уже читанное раз в спешке и не оставившее никакого впечатления.

Тут бригадир предложил Шаопину рассказать ребятам, о чем он читает. Сам он был неграмотным, но большим любителем послушать сказителя или посмотреть на актеров. Мужики уже обсосали все подробности постельной жизни друг друга и в один голос стали просить Шаопина развлечь их хорошей байкой.

– Это иностранная книжка, – сказал Шаопин.

– И чего? Иностранцы – тоже люди. Мы как раз таких историй мало знаем. Вали, чего уж там…

– Знаем-знаем, – вставил Ань Соцзы, – там сплошные поцелуи. Это ж самый смак!

Шаопин уступил. Шахтеры улеглись в темноте на старый выпал и стали слушать его историю.

Имя Жюльена Сореля они запомнили довольно быстро. Все остальные имена Шаопин менял по ходу на всяких «супруг», «господ», «барышень» и тому подобное… Настроение у Шаопина было так себе, но он рассказывал на совесть, перекрикивая грохот конвейера. Дошел до того момента, когда Сорель влезает в спальню «барышни» через окно. И вот в тот момент, когда Шаопин живописал, как Сорель сжимает девушку в объятьях, Ань Соцзы издал совершенно бычий рев, вырвал у него из рук книгу и швырнул ее в сторону:

– Твою же мать! Вот это я понимаю! Вот это задорно! Вот это мужик! Не то что мы, червяки!

Не успел Шаопин прийти в себя, как «Красное и черное» усвистело вниз по конвейеру. Сорель, все его «барышни», «госпожи» и весь парижский свет ухнули в руду, покатились к концу рештака… Темноту распорол веселый гогот. Шаопин ничего не мог поделать: гибель книги, вызвавшая всеобщий смех, быть может, окупилась сторицей, развеяв наконец тоску и скуку. Придурочный Ань Соцзы, совершив свое черное дело, бесстыдно заржал и как ни в чем не бывало отправился в угол испражниться. Шаопин знал, что Соцзы было уже лет тридцать, но жены у него не было. Едва заслышав о связи мужчины и женщины, он слетал с катушек. Ладно, хрен с ним, книги уже не вернешь, придется купить другую…

В этот миг из забоя донесся звук сработавшего заряда. По просеку пополз густой дым. Кто-то резко закашлялся. Когда отгремели заряды, бригадир Ван подскочил, как тигр, и заорал, чтобы все бежали крепить. Началась их обычная жутковатая работа…

После трех подходов все были без сил, как мертвые. Шатаясь, они пошли по темным переходам к устью. На поверхности наверняка сияло солнце.

Выйдя из забоя, Шаопин почувствовал, как все завертелось перед глазами. Он знал, что заболел. Еще вчера ночью, едва начали работу, он понял, что его не держат ноги. В теле совсем не было силы. По позвоночнику то и дело пробегала волна жара или странного холодка. Он еле дотянул до конца смены, но раз уж съехал, нужно было доработать до выезда.

Шахтеры выбирались один за другим наверх. Цепляясь дрожащей рукой за неровные стены просека, Шаопин медленно полз к устью. Его сжигал жар. Он еле дотащился до вентиляционной двери, за которой был широкий штрек. Но у Шаопина уже не было сил распахнуть тяжеленную створку. Он осел на мокрую землю и застонал. Было темно и пронзительно тихо. Шаопин пребывал в ином, лишенном жизни мире, откуда не было пути обратно, в надземные пределы.

Собрав последние силы, Шаопин поднялся на ноги и, дрожа, еще раз попытался распахнуть дверь. Ничего не получилось. Он не знал, что делать. Даже раскрыв эти створки, Шаопин не сумел бы пройти в штрек – на пути лежали еще одни такие же. Оставалось только ждать следующую смену, но до нее было еще долго. Шаопин боялся потерять сознание.

Он в отчаянии сел на землю и оперся о стену. Как сквозь сон он увидел, что дверь бесшумно открылась и в нее, пригнувшись, нырнула чья-то неясная фигура. Только по дыханию он понял, что это бригадир.

– Гляжу, там тебя наверху нет… Ты чего тут? – Ван Шицай пощупал ему голову. – Э, да ты заболел, брат… Давай вставай, пошли.

Он поднял Шаопина и поставил на ноги. Тот молча оперся на плечо бригадира и прошел через двери…

Уже на поверхности бригадир помог ему отмыться. Стало полегче, но еще бил озноб.

– Пошли ко мне. Простыл ты – надо поесть горячего да поспать. Проснешься – будешь уже как огурчик.

Шицай переоделся и потащил Шаопина с собой. Они вышли за ворота и поползли вверх по склону вдоль железной дороги. Бригадир все время поддерживал своего подопечного.

Так Шаопин вновь оказался у бригадира Вана в гостях – теперь уже в качестве ученика. Дома Шицай велел жене сделать лапши поострее. Его жену звали Хуэйин. Как все шахтерские жены, она окружала мужа исключительной заботой. Обед давно был готов и, прикрытый плошками, стыл у плиты. Хуэйин дала Шаопину лекарство и стала накладывать мужу еды.

Когда лапша для Шаопина сварилась, маленький Минмин сам понес ее на стол. Хуэйин шла за ним следом, боясь, как бы он не вывернул на себя кипяток. Бригадир наливал водку и улыбался, глядя на эту забавную сцену.

Шаопин промокнул увлажнившиеся глаза. Он и думать не думал, что в этом далеком месте кто-то станет заботиться о нем, как о родном сыне.

После еды он хотел пойти к себе, но его не пустили. Бригадир увел Шаопина в комнату и уложил на кровать. Муж и жена укрыли его тремя одеялами и разожгли огонь…

Проснулся Шаопин уже вечером. Хуэйин принесла ему пшенную кашу и разных закусок.

– Я скоро уйду в забой, – сказал старший Ван. – А ты оставайся спать, нечего с температурой по улице шататься. Если есть захочешь, скажи жене – она сготовит.

Шаопин был безмерно благодарен им. Хуэйин улыбнулась:

– Нечего стесняться. Муж нам тебя вечно нахваливает, ты парень образованный, но не размазня. Заходи к нам обедать после смены – а то ваши харчи столовские есть невозможно. Моя-то еда, небось, повкуснее будет?

– Есть такое, – ответил Шаопин.

Шицай легонько похлопал жену по заду:

– Хватит тут бахвалиться.

Минмин стукнул отца в ответ своим пухлым кулачком пониже спины:

– Не трогай маму.

Взрослые рассмеялись. Счастье этого дома подействовало на Шаопина. Он уснул крепким сном и проспал до самого утра.

Едва открыв глаза, Шаопин увидел склоненное над собой усталое лицо бригадира. Он только вернулся со смены.

– Кажется, температура упала, – заботливо сказал он.

Шаопин спрыгнул с кровати и ощутил невероятную легкость во всем теле. Болезнь отступила.

– Сегодня можно уже немножко выпить, – сказала накрывшая на стол Хуэйин, разливая водку по большим стеклянным стаканам, из которых городские пили чай. После восьмичасовой смены в холоде и сырости шахты стакан – другой избавлял от усталости и заставлял забыть о тревожном мире забоя…

Тут выяснилось, что завтра у Минмина день рождения. Ему исполнялось шесть лет. Шаопин стал думать, что подарить сыну бригадира.

– А ты что любишь? – спросил Шаопин.

– Собачек.

Шаопин вспомнил, что видел в магазине игрушечную собаку – бравого, большого пса. Вот выйдет отличный подарок.

После еды старший Ван не стал ложиться спать, а сказал, что пойдет, насобирает немного угля для кухни.

– Я с тобой, – сказал Шаопин.

– Не ходи, ты же только поправился, – вставила Хуэйин.

– Да нет, пусть идет, – возразил бригадир.

Вместе с Шаопином они вышли на улицу и побрели в сторону холмов породного отвала. Шаопин нес корзины, бригадир шагал с ним рядом, заложив руки за спину.

По иронии судьбы, большинству шахтерских семей, чьи дома усеивали склон, уголь доставался совсем непросто. Они не покупали его, но выбирали остатки угля из отработанной породы, пользуясь каждой свободной минутой между сменами. Это была тяжелая работа. Склоны были крутые, опасные, сверху катились с шумом куски отвала, норовя сбить с ног зазевавшегося шахтера.

Шаопин залез на пригорок и, не дав бригадиру даже запустить в уголь руки, быстро набрал две корзины. Покончив с делом, они уселись на склоне и стали курить и болтать.

– Тяжелая у нас жизнь, брат, – сказал Шицай ученику. – Целый день пашешь в шахте, гонишь уголь, а жена с детьми гуляют без прописки. Пока в забое не завалит, так и будет мой карапуз гулять нигде не зарегистрированный… Я на руднике уже больше десяти лет, все тело в шрамах, зубы вышибло отпалкой. Иногда так устанешь, что и в забой идти не хочется. Но ляжешь к жене под бочок, и думаешь себе: такая хорошая баба, такого сына мне родила – чем их кормить-то станешь, парень? Вот и лезешь под землю. Как женишься, поймешь, о чем я… У тебя есть кто на примете? Надо найти. Без жены тут, на руднике, совсем плохо…

Шаопин молча слушал своего бригадира. Его взгляд скользил по далеким горам. Он ничего не ответил. Он думал о Сяося – но в сердце был холод.

Сяося, милая моя, я все больше убеждаюсь, что мы не можем быть вместе. Моя жизнь пройдет здесь. А ты всегда будешь частью большого города. Я никогда не буду жить в твоем мире – но разве ты сумеешь жить в моем? Ты никогда не станешь вести шахтерское хозяйство, как Хуэйин. Боюсь, ты не захочешь даже взглянуть в его сторону…

Они посидели еще немного на корточках, затем Шаопин взял в руки корзины. Вместе с бригадиром они медленно спустились с пригорка.

Глава 6

В тот вечер Шаопин ушел в очередную смену. Он снова, как когда-то в Желтореченске, почувствовал, что все душевные муки может разогнать только тяжелый труд. Это было главное лекарство. Жаль только, что в этом месяце уже не удастся получить полный расчет.

На следующее утро бригадир Ван пригласил своих учеников в гости – праздновать день рождения сына.

– Не, я не пойду, я в кино наметился. Фильм, говорят, зачетный. Сиськи у баб – первый сорт, – сказал Ань Соцзы, пуская слюни.

– А ты тогда приходи обязательно, – сказал бригадир Шаопину. – Минмин тебя ждет.

– Приду непременно. Ты ступай, я подойду.

Когда бригадир ушел, Шаопин побежал в магазин и купил белоснежную пушистую собаку. Стоила она восемь юаней. Еще он взял консервов и печенья и зашагал вдоль путей прямо к дому бригадира.

У семьи Ван был уже накрыт стол, но есть не начинали, – ждали. Минмин с радостным криком выхватил у гостя собаку и принялся ее целовать.

– Вот спасибо, дядя Сунь! Купи мне еще настоящую – купишь? Купишь?

– Куплю, – пообещал Шаопин.

Шицай и Хуэйин усадили его на лавочку, налили водки, наложили закуски. Бригадир открыл заодно и пиво. С улыбкой он нацедил его в стакан Шаопину, даже не заметив, что пропорол себе до крови ладонь. Для шахтера такая ранка была просто ерунда.

После еды Шаопин по-прежнему чувствовал себя бодрым. Он не пошел спать, а взял Минмина играть на холмы. Он ловил ему бабочек и рвал цветы. Вернулись только к полудню…

Шаопин постепенно сдружился с семьей бригадира. Он часто ходил к ним обедать и ужинать, помогал по хозяйству: носил воду, колол дрова, собирал уголь. Всякий раз, переступая порог их дома, он чувствовал себя так, словно вернулся в Двуречье. Семья относилась к нему, как к родному: они не стеснялись просить его о помощи и почти силком угощали всем вкусным, что оказывалось у них на столе.

Не сразу Шаопин узнал, что Ван Шицай женился очень поздно, уже после тридцати. Он не нашел никого на шахтах и тогда поехал к себе домой в Хэнань. Там ему помогли родственники, и он с большими трудами и приключениями женился на Хуэйин. Жена была младше его на восемь лет, но искренне и пылко любила мужа. Она была из деревенских, вести хозяйство ей было не в новинку. Все спорилось у нее в руках. Хуэйин читала и писала плохо, но природной смекалки ей было не занимать. Что же до внешности, то она была знаменитой на весь рудник красавицей.

Шаопин считал свое знакомство с семьей Ван большим счастьем. Может быть, то было заступничество судьбы, всегда сводившей его с добрыми и заботливыми людьми – куда бы он ни шел. В Желтореченске то были секретарь Цао с женой, здесь – семья Шицая. Без этих людей его трудная жизнь была бы еще беспросветнее.

Когда он вернулся в общежитие, ребята уже собирались в шахту и сильно балагурили. Соседи, подмигивая, сказали, что вчера, стоило ему уйти в забой, пришла какая-то бравая «бабца» и утащила всю его грязную одежду. Шаопин обнаружил, что его грязная одежда действительно пропала без следа. Он тут же понял, что это было дело рук Хуэйин. Наверняка она утащила ее стирать. Ему стало тепло на душе.

– Что за бабенка?

– Язык-то не распускай. Жена нашего бригадира, – отрезал Шаопин.

– Эвона как… Шицай-то ни кожи ни рожи, а какую бабу себе оторвал! Чисто куколка, лучше, чем на сцене поют.

Шаопин ничего не мог противопоставить их грубости. Непристойные слова было частью шахтерской жизни. Он и сам часто, не удержавшись, выдавал что-нибудь разэдакое…

Очень скоро настал июнь. В шахте, правда, ничего не изменилось. Та же сырость, тот же холод. Даже в самую страшную жару тому, кто не работал, нужно было натягивать куртку.

Из-за обвала смена Шаопина вылезла на-гора только к десяти утра. Все были едва живые от усталости, но, слава богу, без травм. Несколько десятков человек, как каторжные, волочили свои усталые тела к устью – ждать выезда. На лицах не было и следа улыбки. Они молчали. Все были так покрыты смесью пота и пыли, что только по белкам глаз можно было опознать в них живых людей.

Шаопин выезжал в последней партии. Когда клеть остановилась, он остолбенел: перед ним, улыбаясь, стояла Сяося. Шаопин подумал, что у него галлюцинации. Наверно, что-то с глазами – от солнца, как пить дать. Он сморгнул, но Сяося никуда не исчезла. Она вертела головой, явно высматривая его. Узнать знакомого среди совершенно одинаковых, лаково-черных лиц было сложно.

Шаопин почувствовал, как его вынесло из клети. Он заметил, что поднявшиеся на-гора никуда не ушли, они стояли рядом, полные трепета и изумления, и пялились на незнакомую девушку. Никто не мог понять, откуда появилась эта фея в их черном мире, порог которого не переступала женская нога. Девушка сразу бросалась в глаза. На ней была юбка, и из-под небесно-голубого подола выглядывали совершенно голые, длинные ноги, белые, как срезанный лотос. Тоненький кожаный ремень на талии оттенял белизну блузки. Ее лицо сияло под светом июньского солнца, как свежий цветок.

Наконец Сяося узнала его. Она бросилась к нему и замерла, не зная, что сказать.

Милая моя, не такого Шаопина ты ожидала увидеть, не правда ли? Не этого, покрытого грязью и угольной пылью, черного, как сбежавший из ада голодный бес. Слезы неслышно полились из глаз, оставляя полосы на темных щеках, как горячие ручьи, прорезающие черную землю, рокочущие под золотом спелого лета, сбегая к самому ее сердцу…

Она по-прежнему молчала. Грудина вздымалась от дыхания. Шаопин отер черной рукой заплаканное лицо, ставшее от этого еще грязнее.

– Подожди меня, я помоюсь, – сказал Шаопин, мучаясь от того, что его товарищи пялятся на Сяося.

Шаопин быстро прошел по туннелю. Все плыло, как во сне. Он швырнул оборудование в ламповой и бросился в купальню. Минут за десять Шаопин успел помыться, натянуть чистую одежду и выскочить на улицу.

Сяося ждала у входа. Увидев его, она улыбнулась. Их молчание было полно самых разных чувств.

– Я остановилась в гостинице… Пойдем, – прошептала она.

Он кивнул, и они пошли вместе вверх по склону, в гостиницу. Шаопин чувствовал, что все улыбаются ему вслед. Вот и с лица Сяося не сходит улыбка. Чего улыбаются? Он весь извелся.

В гостиничном номере Сяося первым делом достала из несессера зеркальце и, смеясь, протянула ему. Шаопин посмотрелся и сам прыснул – он так спешил, что не умылся как следует. Вокруг глаз красовались два черных круга, как у панды.

Сяося налила ему в тазик горячей воды, достала свое белоснежное полотенце и круглое мыльце. Поколебавшись немного, он стал умываться. Крохотный кусочек мыла вился в его широкой ладони, как рыбка, – и вот он выскользнул из рук и нырнул под ворот.

Шаопин услышал, как Сяося хихикает у него за спиной. Он почувствовал, как ее нежная рука коснулась его спины. Шаопин замер, боясь пошевелиться. Сяося поймала мыльце и отдала Шаопину, задыхаясь от смеха.

Он плеснул обеими руками себе на лицо, резко обернулся к ней и посмотрел на нее пламенным взглядом.

– Я еще ничего, как думаешь?

Сяося перестала смеяться.

– Такой же красивый, как раньше… – прошептала она. Ее прекрасные глаза влажно сверкнули.

Они бросились друг к другу в объятья. Стало невероятно тихо. Было слышно только, как часто бьются их молодые, горячие сердца. Все прочие звуки: грохот механизмов, паровозные гудки – доносились словно бы из другого мира…

– Ты скучал по мне? – спросила она.

Он ответил ей жарким поцелуем. Ей нужен был именно этот ответ. Время замедлилось. Держась за руки, они опустились на кровать.

– Я даже не мечтал, что ты приедешь.

– Почему? Я давно все решила, просто не было возможности приехать на рудник от редакции.

– Так ты только приехала?

– Только приехала.

– Начальство знает?

– Так я уже помахала рукой вашему отделу пропаганды.

– Приехала брать интервью?

– У тебя.

– Да ну!.. Не стоило.

– Вообще я приехала в Медногорск, чтобы написать о конфликте между шахтоуправлением и железнодорожниками. Препираются из-за порожняка. Я уже набросала черновик материала – и специальное приложение, которое пойдет наверх. Сюда завернула в основном ради тебя. О себе забывать тоже нельзя.

Шаопин опять обнял ее, осыпая лицо и волосы поцелуями. Весь мрак рассеялся с ее появлением. Он больше не думал о будущем, а просто обнимал эту девушку, утопая в своем невозможном счастье.

Тут кто-то постучал. Они быстро разняли объятья и покраснели. Немного успокоившись, Сяося пошла открывать. Вошел начальник отдела пропаганды Речного Зубца. Он пришел звать заезжую журналистку на ужин. Шаопин не был знаком с ним, а начальник тем более не знал, кто он такой.

– Это мой бывший одноклассник, мы с ним немного… родственники, – запинаясь, объяснила Сяося.

– Вы откуда будете? – вежливо спросил начальник. В обычной жизни он бы, конечно, не обратил на простого шахтера никакого внимания.

– Пятая шахта, – отозвался Шаопин.

– Пойдемте с нами, – любезно пропел начальник.

Шаопин не стал отказываться. В Медногорске очень дорожили вниманием заезжей корреспондентки. С рудника уже позвонили в Речной Зубец – велели принять ее по первому разряду. Шаопин согласился не из желания воспользоваться положением Сяося, которую считал своей девушкой, но из нарочитой мужской гордости, столь близкой сердцу даже простого шахтера.

Пропагандист отвел их в небольшую столовую рядом с семейными общежитиями. Там всегда принимали важных гостей и высокое начальство. Шаопин впервые переступил порог этого роскошного места. Там было и правда неплохо. Какая бы бедность не окружала китайцев, они всегда отыщут маленький, но изысканный обставленный уголок для приема «больших людей».

На большом круглом столе был установлен маленький вращающийся диск, позволявший вертеть блюда сверху – совсем как в лучших ресторанах. Еда, разумеется, тоже была не чета той, что подавали в шахтерской столовой. Пиво, фруктовые напитки, мисочки и тарелочки с разными угощениями, стаканы и тарелки занимали весь стол. Напротив каждого стула лежала изящно свернутая салфетка…

Сяося говорила с профессиональным апломбом. Начальник отдела пропаганды и двое других руководителей лебезили перед ней. Шаопин молча пил пиво. Пока другие говорили, Сяося все подкладывала и подкладывала ему на тарелку разную закуску. На душе у Шаопина было чуднó. Там мешались гордость, радость, чувство собственной неполноценности и униженности – всего понемногу…

Когда все поели, Сяося вежливо выскользнула из навязчивых объятий отдела пропаганды и они снова остались вдвоем.

Сяося хотела посмотреть, где он живет, и Шаопин нехотя повел ее в свою темную пещеру. Слава богу, никого из ребят не было на месте. Никто не мог им помешать.

Сяося подошла к нарам, откинула москитную сетку и самозабвенно упала на одеяло. Он стоял перед постелью и смотрел через тонкую завесу, как она листает его книги.

– Ты… не присоединишься ко мне? – прошептала она.

– Скоро ребята вернутся, – промямлил Шаопин. – Пойдем лучше на гору… Ты когда уезжаешь?

Сяося спрыгнула с постели и поцеловала его в щеку.

– У меня билет на самолет завтра утром в восемь. В семь часов машина отвезет меня в аэропорт Медногорска.

– Ясно… Выходит, я не смогу проводить тебя. Мы до восьми не выедем.

– А во сколько ты уходишь?

– В двенадцать ночи.

– Давай я с тобой.

– Что ты! – испуганно выдохнул Шаопин. – Там тебе нечего делать.

– Так говоришь, что я точно пойду.

Шаопин узнал прежнюю Сяося. Он понял, что не сможет удержать ее.

– Скажи сперва начальству, – тяжело вздохнул он. – Пусть пришлют инспектора, тогда сможешь съехать с нами.

– Это легко. Пошли тогда. Поговорю с ними, а потом пойдем гулять по горам.

Они вышли из пещеры еще до того, как стали возвращаться остальные, и зашагали в сторону шахты. На площадке перед шахтой Шаопин остановился, а Сяося пошла в отдел пропаганды и объявила о своем желании съехать в забой вместе с вечерней сменой. Когда она вышла на улицу, Шаопин повел ее вниз по склону, потом через мост на Черной речке и вверх, на холм. На площадке осталась толпа народу, которая обсуждала их, теряясь в догадках…

Глава 7

Задыхаясь, Шаопин с Сяося поднялись на холм и выбрались на покрытую травой площадку. Зеленая роща отгородила их от рудника, как яркая ширма.

Они сели на траву. Сердца бились быстро и шумно. Шаопин с Сяося не первый раз сидели рядом так близко: в Желтореченске они так же нежились на Башенном холме. Именно там, среди цветов, они впервые поцеловались.

И вот они опять сидели бок о бок. Невозможно было выразить словами, что бродило на душе. Время убегало прочь, жизнь менялась, но это прекрасное ощущение оставалось прежним. Шаопин обнял девушку своей крепкой рукой, Сяося взяла его за другую руку. Им не нужно было ничего говорить. Молчание было лучшим способом сказать все, что требуется.

Безмолвие. Горячее биение крови. Взгляды, распалявшие искорки их пламенной влюбленности. Без любви наша жизнь невозможна. Она обращает запустение в цветущий сад, убожество – в величие. Она воскрешает мертвых и озаряет живых. Несмотря на все муки и страдания, на ее холодную суровость, на горячечный жар страсти, любовь естественна для здоровой юности. Но какой загадочной, невероятной, непостижимой кажется она нам…

Конечно, они и сами знали, что живут далеко не в эдемском саду. Она была частью большого города, обладательницей славного призвания, овеянной нежным запахом – источником всех завидных прелестей современной жизни. Он был совершенно обычным шахтером, статистом в этой постановке, едва вылезшим из черноты земных недр, не отмытым от угольный пыли и кислого пота. Они были совершенно разными. Но вот они сидели, заключив друг друга в объятья.

До сих пор Шаопину не верилось, что он обнимает ее. С самого расставания он силился представить себе, какова будет их новая встреча, – и все не мог. На руднике его часто посещали мысли, что их отделяет колоссальное расстояние. Он любил ее, – но разве мог он быть с ней вместе? В этом и был корень проблемы.

Но вот она рядом. Да, рядом, в его руках, но разве от этого пропала та самая проклятая проблема? Увы. Под покровом горячих волн, заливавших его сердце, по временам проскальзывала холодная струя. Но сейчас нельзя было говорить об этом. Тепло этого мига было слишком драгоценным, и Шаопин был весь погружен в его нежную мякоть…

Держась за руки, они шли через рощу и молча смотрели на лежащий впереди рудник. Было время пересменки. Бригады менялись, как бойцы на линии огня. Выехавшие на-гора выходили из здания управления, съезжавшие в забой стекались ко входу в шахту.

Шаопин, показывая пальцем на разные строения, рассказывал Сяося о том, как здесь все устроено. Ткнув во впадину чуть повыше госпиталя, он глухо сказал:

– А там кладбище. Все сплошь ребята, погибшие в шахте.

Сяося долго смотрела в ту сторону.

Могильные холмики лепились один к другому. Перед ними стояли памятники. Несколько могил были совсем свежие, земля на них сверкала под солнцем. На ветру трепетали рваные бумажные ленты.

– Что ты собираешься делать дальше?.. – прошептала она.

– Собираюсь жить здесь… А что мне остается?

– Это покорность судьбе? Или это то, чего ты действительно хочешь? Твоя мечта?

– Я не думал об этом. Просто живу. Понимаешь, что бы там ни крутилось у тебя в голове, все равно нужно съезжать в забой. Это моя реальность. Захотел изменить судьбу – взял, изменил. Знаешь, так не бывает. Что до высоких идеалов – не думаю, что это синоним статуса той или иной работы. То, насколько свободен наш дух, или то, насколько наша жизнь наполнена смыслом, определяется в основном нашим отношением к труду. Разумеется, это не значит, что я собираюсь всю жизнь ишачить, как скотина. Думаешь, я не чувствую, что работа в шахте забирает все силы? Но куда от этого деваться? И кто избавлен от этого? Став частью такого мира, ты не можешь думать только о себе… У нас в стране, конечно, все плохо с техникой угледобычи. Если тебя не будет это раздражать, я могу поделиться с тобой кое-какими соображениями.

– Говори.

– Насколько я знаю, у нас средняя норма выработки по стране – примерно девять десятых тонны на брата, а в СССР, в Англии выдают по две тонны. В ФРГ, в Польше – больше трех. В Штатах – больше восьми, в Австралии – больше десяти. При открытой добыче у нас все равно не набирается две тонны, а за границей доходит до пятидесяти! До ста! В Руре все работы на шахтах контролируются компьютерами… Нормальный человек просто так устроен: он не только думает о своей работе, на какое бы место его ни поставили, – он вкладывает в нее частичку души. Ты думаешь о делах редакции – я о руднике. Я мечтаю, чтобы у нас были передовые технологии и передовое оснащение. Но для этого нужны хорошие специалисты. А шахтеры и читать-то не умеют, настоящие долб… Прости, я не хотел… Даже я, несмотря на все свое образование, что я знаю? Разве нас учили толком? Я мечтаю поступить в инженерное училище при шахтоуправлении. После него я смогу наконец что-то сделать. Думаю, пару лет уйдет на подготовку к экзаменам – придется заново учить математику, физику, химию. Наверное, это не то, что ты имела в виду, когда говорила про мечту. Просто трезвый расчет…

Шаопин сам не заметил, как наговорил такую кучу слов. Он с насмешкой подумал: «Вылитый Футан!» Сяося глядела на него, не отрываясь, и сжимала своей тонкой рукой его крепкую руку.

– Ну и какие же у тебя еще «трезвые расчеты»? – с улыбкой спросила она.

– Еще… думаю через пару лет поставить в Двуречье дом.

– Зачем?! Собираешься «припасть к корням» по выходу на пенсию? – удивилась Сяося.

– Это не для меня – для отца. Может быть, тебе трудно понять, насколько это важно, – мне важно. Я вырос в деревне, в обнимку с бедностью и унижением. Это оставляет глубокие шрамы. В деревне дом – главный признак богатства, напрямую связанный с ощущением собственного достоинства. Ты не знаешь, как мне было тяжело, когда я в первый раз привел тебя к нам домой, – все из-за ужасающей бедности. Для тебя в этом нет ничего такого. Но для меня это мечта, это возможность творить историю, возможность оставить по себе память. В этом есть своя философия, своя концепция жизни, своя поэзия. Она трогает мое сердце. Когда мой Парфенон будет построен, он просияет, освещая далекую жизнь. Только представь, какую гордость испытает мой отец там, на просторах своей маленькой страны. Я двадцать лет наблюдал его позор и унижение. Лет в семь – восемь я даже плакал от этого – тайком ото всех. Мой отец так же, как его предки-бессребреники, ни дня не жил в достатке, никогда не мог посмотреть людям в глаза. Сейчас он старик, у него уже нет сил изменить свою жизнь. Но я могу по меньшей мере вернуть ему достоинство. Я хочу, чтобы он, гордо выпятив грудь, мог ходить по деревне, как землевладелец в старом Китае – в черной атласной куртке, с агатовой трубкой, чтобы он громко говорил с мужиками на площади и гордо брызгал слюной, не глядя, на кого она упадет.

Шаопин вошел в раж: он все говорил и говорил. Сяося обхватила его за шею и зарылась лицом в теплоту широкой груди. Она глубоко и страстно любила его – и она его понимала.

– …Ты еще помнишь о нашей встрече? – наконец спросила она, вскинув голову и отбросив волосы со лба.

– Какой встрече?

– В будущем году, летом, на Башенном холме, под грушей…

– Это…

Шаопин тут же вспомнил их романтическую встречу год назад. На самом деле он и не забывал про нее. Как можно забыть такое? Но он не представлял раньше, что будет значить для него это будущее свидание. Как бы там ни было, он не собирался нарушить договор. Это было уверение его юности – свидетельство того, что он был молод, что любил и что был невозможно счастлив…

– Если я буду жив – обязательно приду, – сказал он.

– Если?.. Да мы не просто будем живы – мы будем еще счастливее… Так здорово будет появиться вдруг в одном месте, как мы и уговорились. Когда я вспоминаю этот момент, меня порой бросает в дрожь…

Они долго-долго сидели на холме, но казалось, словно прошло совсем немного времени. Потом Шаопин повел ее в лес за холмом. Он сорвал золотисто-желтый полевой цветок и заложил ей за ухо. Она достала маленькое зеркальце, посмотрелась и сказала:

– С тобой чувствую себя настоящей женщиной.

– Ты и есть настоящая женщина.

– Но все говорят, что я веду себя, как мужик. Все мой характер, я знаю. Но они не знают: это оттого, что сами они давно обабились.

Шаопин улыбнулся. Ему было приятно слышать это признание.

– Хочешь сходить в гости к шахтерам?

– Конечно, хочу! Что за вопрос! – радостно ответила она.

– Пойдем к моему бригадиру. Они очень хорошие люди.

Шаопин стал рассказывать Сяося про то, как семья Ван заботится о нем. Шаопину ужасно хотелось познакомить их с Сяося. Мужчины часто испытывают подобное тщеславие. Разумеется, он не собирался знакомить ее с такими типами, как дурак Ань, но вот семья бригадира была совсем другое дело. К тому же он хотел, чтобы Сяося узнала, какие добрые люди живут в этом убогом захолустье…

Часов в пять они спустились с холма, перешли через Черную речку, залезли на насыпь у железной дороги и добрались, наконец, до Шицая. Семья встретила их радостно и суетливо. Они выставили на стол все, что было дома. Шаопин замялся, но Шицай с женой сразу же поняли, кем ему приходится эта симпатичная девушка. Они сильно удивились, узнав, что она работает журналистом в провинции – не оттого, что Сяося была корреспондентом, но оттого, что такая красавица и умница положила глаз на шахтерского ученика.

После ужина они любезно проводили гостей. С их лиц по-прежнему не сходило удивленное выражение. Их можно было понять: если бы сам начальник шахты узнал, что заезжая журналистка крутит роман с одним из шахтеров, он бы тоже обалдел. Дело было совсем не в привычных предрассудках, но в том, что такие истории случались в их жизни очень и очень редко.

Когда они спустились с холма к железнодорожным путям, было уже больше десяти вечера. Через час с небольшим предстояло съезжать в шахту. Шаопин испытывал невольную тревогу. Он страшно боялся, что что-нибудь случится в забое. Слава богу, Шицай уже был в курсе. Бригадир сказал, что сам проводит их.

Они шли в темноте по шпалам, почти касаясь плечами. Вдалеке огни сливались в одну сплошную сверкающую полосу. Ночной рудник выглядел потрясающе. Сяося держала Шаопина под локоть и, прильнув к нему, глядела во все глаза на этот незнакомый мир. Теплый летний ветер легонько овевал счастливых влюбленных. Откуда-то доносился нежный голос скрипки. Играли «Анданте кантабиле». Здесь! Посреди всего этого! Не уныние, не грубость, но тепло и сердечность, льющиеся откуда-то из черноты…

Сяося прижалась к Шаопину и начала тихонько напевать песенку из «Детей капитана Гранта». Выразительный и сочный голос Шаопина влился в эту песню, и маленький ручеек, весело брызгавший по камням, превратился в широкую реку. Какой славный вечер! Даже без луны на сердце было светло.

Вдруг от склона метнулась к ним черная тень, перегородив темной массой дорогу. Шаопин напрягся: он узнал Ань Соцзы. Что этот извращенец здесь делает? Совсем сдурел? Шаопин невольно сжал кулаки.

– Уже поели? – донесся из мрака знакомый голос. – Я тут узнал, что… твоя девушка приехала. Говорят, вы ходили к бригадиру. Я подумал, что уже темно, дороги не видно, вот…

– А чего ты не пришел к бригадиру Вану? – Шаопин никак не мог взять в толк, к чему клонит Соцзы.

– Да я чего… неудобно, – пробурчал тот. – Я с фонариком, пришел вам посветить. Как бы не вышло чего…

Так вот в чем дело! У Шаопина зачесались руки. Страшно хотелось залепить этому «помощнику» по уху.

– Пошли, я вам посвечу…

Ань Соцзы обернулся и нажал на кнопку фонарика. Перед ними протянулась полоска совершенно лишнего света. Шаопин не знал, как быть. Правда, в его придури не было на сей раз никакого злого умысла. Он побрел за напарником.

– Это парень из моей бригады. Зовут Ань Соцзы, – объяснил Шаопин Сяося.

Сяося, которая ничего не знала о нем, подалась вперед пожать ему руку. Тот переложил фонарь в левую, быстро отер ладонь о коленку и цепко и сильно сдавил ее пальцы. Шаопин чуть не рассмеялся. Да уж…

Когда они вышли на освещенную дорогу, Соцзы, даже не посмотрев в их сторону, пробасил:

– Ну вот, уже и видно… – и скрылся обратно во тьму.

Шаопин так и не понял, в чем был смысл его странного поведения. Быть может, понять то было и невозможно. Вероятно, и сам Соцзы не смог бы объяснить его. Но где-то в глубине души Шаопина шевельнулась жалость к своему нескладному товарищу…

Перед воротами шахты уже стоял, поджидая их и улыбаясь во всю физиономию, начальник отдела пропаганды.

Глава 8

От увиденного за день у Сяося рябило в глазах. Было ощущение, что на все не хватает внимания. Мысли и чувства мешались в душе, обдавая пенным потоком, их высокие валы перекатывались, шумели, не давая возможности оглядеться по сторонам, оставляя возбужденный отпечаток.

И вот опять, пораженная, взбудораженная, она стоит на втором этаже здания шахты. Сейчас она переоденется в спецовку и впервые в жизни спустится в забой. Когда она вышла из комнаты, Шаопин, инспектор по безопасности и начальник отдела пропаганды, не удержавшись, расхохотались. Сяося выдали обычную шахтерскую спецовку – она была ей велика, и сидела на ней очень смешно – как взрослая одежда на ребенке. Сяося увидела себя в зеркале и тоже рассмеялась.

Пришел бригадир. Впятером они вышли из здания и пошли в контору. Шаопин с бригадиром отправились переодеваться, а начальник – взять фонарь для Сяося.

Когда все выехали на-гора, свежая смена начала съезжать в забой. Они вошли в клеть, и Сяося открыла от удивления рот. Когда они дошли до конца туннеля и вступили во тьму, она судорожно схватилась за рукав Шаопина. Потом их маленькая компания прошла через вентиляционные двери и поползла по скользкому просеку наверх, к подъемной машине. Шаопин всю дорогу тянул ее за собой, рассказывал про встречавшееся на пути оборудование и про саму шахту. Сяося пораженно молчала.

Они вошли в вентиляционный штрек сбоку от рабочего забоя. Сяося вздрагивала от испуга. Она не думала, что окажется в таком страшном месте. Цепко сжимая руку Шаопина, Сяося ползала с ним между опор крепи. Его рука казалась особенно сильной, родной и близкой. Только сейчас Сяося поняла, как тяжело приходится ему и о каком гнете, о каком невыносимом труде он говорит.

Наконец они добрались до рабочего забоя. Бригадир Ван, ловкий, как обезьяна, сновал между шаткими опорами крепи. Он остановил конвейер, и оглушительный грохот прекратился. Они остановились, ожидая возвращения бригадира.

В рабочем забое едва прошел выпал, но крепь уже была на месте. Шахтеры, ворочавшие уголь, остановились. Они знали, что пришел кто-то чужой. Судя по тому, что гостя вел сам бригадир вместе с начальником и инспектором, это была важная птица. Ань Соцзы понял, кто пришел, – но сегодня он был тише воды ниже травы и даже в кои-то веки натянул на зад свои драные штаны.

Когда машина остановилась, Ван Шицай по-мартышечьи соскочил с рештака.

– Пошли, – сказал он в темноту.

Шаопин взял в охапку Сяося и почти что втянул ее в забой. Они оказались на площадке у выпускного отверстия. Тут они наконец смогли распрямиться.

Одежда Сяося уже насквозь промокла от пота. Ее лицо было так перепачкано, что невозможно было понять, женщина она или мужчина. Сяося была так напряжена, что не решалась заговорить. Она не могла поверить, что именно здесь проходит жизнь ее возлюбленного. Перед ней была одна тьма – плотный пласт черного, который тек и вращался…

Было два часа ночи. Настало время проститься. «Как встречаться нам тяжело, так тяжело расставаться – ветер жизни лишился сил, все цветы увядают»[54]. Казалось, что расстаются навек. В темноте Сяося еще раз сжала его руку. Ей так хотелось, чтобы ее ладонь осталась навсегда в теплой ладони Шаопина.

– Прощай. Я остаюсь, – сказал он.

– Я еще приеду…

Начальник отдела пропаганды и инспектор ждали ее. Шаопин выпустил руку, и они с бригадиром Ваном проводили Сяося взглядами. У поворота девушка обернулась, ища во тьме его лицо. Она увидела только колеблющийся вдалеке свет фонарей. Сяося слабо покачала своим фонарем. Так они простились…

Она не помнила, как выехала на поверхность. Когда Сяося отмылась и вернулась к себе в гостиницу, то сразу нырнула под сухое мягкое одеяло – и почувствовала себя так, словно только что вырвалась из объятий страшного шторма. В голове было совершенно пусто. Только бесконечная тьма шевелилась перед глазами…

На следующее утро, еще до рассвета, она села в единственную легковушку Речного Зубца. Пришедшие провожать ее руководители с любезными улыбками махали ей в окошко, но Сяося не было до них дела. Перед глазами был прежний мрак. Взгляд туманили слезы, в сердце была запечатана память обо всем, что случилось с ней здесь. Прощай, рудник, я еще вернусь. Здесь тот, о ком я думаю даже во сне. Какое место может сравниться с тобой? Теперь я люблю черный цвет. Как прекрасен он! Какое кровавое пламя кроется в его глубине, какой слепящий свет…

Машина проносилась по зеленым холмам. Солнце уже встало. Опоры высоковольтной линии на вершинах гор одна за одной втыкались в высокое синее небо, вытянутые долгим гусиным клином. Тот тут, то там по балкам расползались серо-черные пятна ближних рудников. Полные угля эшелоны с грохотом бежали по пологим холмам, пыхая молочно-белым дымом, кутавшим деревни по пригоркам.

Машина спустилась в ущелье. Взгляд уткнулся в откосы. Впереди лежал шумный, застроенный домами Медногорск.

Сяося вышла у здания аэропорта, на южной окраине города. Попрощалась с водителем, взяла свою красивую кожаную сумку и вошла в зал. Внутри было невероятно тихо. Редкие пассажиры медленно шагали по периметру, прогуливались перед прилавками, лениво выбирали какие-то вещи. Некоторые сидели в мягких кожаных креслах и молча смотрели на свисавшие с потолка люстры. Из репродуктора лилась нежная музыка. Женский хрипловато-сладкий голос выводил популярную мелодию.

Мы с ребятами решили

Отдохнуть на сельской шири —

С неба вдарило дождем,

Мы промокли целиком…

Сяося растерянно остановилась посреди сверкающего мраморной крошкой пола. Все было привычно, но странно чуждо. В ушах по-прежнему стоял грохот забойного конвейера. Перед глазами колебалась живая тьма…

Постояв какое-то время в зале ожидания, Сяося понемногу вернулась в обычный мир. Было слишком тихо – так тихо, что душу сводило невнятной болью. Она бросила взгляд на часы. Можно было успеть перекусить.

Сяося пошла в кафе. Ноги ступали по мягкому красному ковру, но тот временами начинал казаться ей черным.

Она попросила стакан горячего молока и пирожное. Отнесла свой заказ на столик и принялась бесшумно есть. Сквозь огромные окна кафе было видно, как на поле садятся пассажирские самолеты. Их крылья серебристо сверкали на солнце.

Через полчаса Сяося сама взлетела в голубое небо. Когда самолет выровнялся, она отстегнула ремень и посмотрела в иллюминатор. За ним было только белое молоко облаков. Сяося показалось, будто она видит, как от самого горизонта сквозь их текущие буруны, к ней подымается Шаопин – и на его черном лице расцветает белозубая улыбка. Вот он шагает, широко раскидывая ноги, по облакам… Шаопин! Шаопин! Она безмолвно звала его по имени. В горле стоял плотный ком, сердце жгло пламенем.

Не прошло и часа, как самолет опустился на западной оконечности провинциального центра, и Сяося спустилась по трапу. Яркое июньское солнце чудесно освещало мир. На огромной клумбе перед залом ожидания распустились пестрые цветы. Они были как узорная парча. Вдалеке за деревьями маячили бесконечные городские кварталы.

Сяося заметила за загородкой усердно махавшего ей из толпы коллегу. Он явно приехал за ней. На сердце было паршиво.

Коллегу звали Гао Лан. Он пришел в редакцию одновременно с Сяося. Молодой человек был выпускником филфака Северо-Западного университета. В прошлом году стажеров было всего двое – он и Сяося. Их обоих распределили в городскую рабочую группу, и они быстро сошлись. В редакции большое внимание обращали на стаж и возраст. С «дедами», конечно, было непросто, «молодежи» приходилось брать все с боем – Сяося с Гао Ланом сошлись на этой почве. Гао Лан был очень знающим парнем и человеком приличным. Они часто болтали. Но какое-то время назад Сяося почувствовала, что в своем дружелюбии Гао Лан стал немножко перегибать палку, – как будто имел что-то в виду, но не решался сказать. Сяося совершенно не хотела обижать его, но не было и нужды говорить ему сейчас, что у нее уже есть парень. Вот если он решит объясниться – тогда она и расскажет ему про Шаопина.

Отец Гао Лана был заместителем председателя местного горсовета. Его дед раньше был членом ЦК, а теперь работал в Центральной дисциплинарной комиссии. Семья Гао была из того же уезда, что и семья Тянь, но сам парень рос у деда в Пекине, он приехал в провинцию, только когда подошло время поступать в институт. Он никогда не был в родном уезде и вообще слабо представлял себе жизнь в деревне. Гао Лан был совершенный пекинец.

Сяося пожала коллеге руку. Вместе они вышли из зала ожидания на площадь. Парень приехал за ней на машине горсовета. Он был в очень приподнятом настроении и, кажется, даже специально приоделся. Его кожаные сандалии были начищены до блеска, стрелки на брюках отглажены, рубашка с коротким рукавом сверкала белизной, на шее был повязан темно-красный галстук. Сяося чуть не рассмеялась, увидев его в таком виде. Он выглядел как экскурсовод из международного туристического агентства или работник высококлассного отеля.

Легковушка полетела по бульвару, тянувшемуся от аэропорта, и влилась в поток машин и пешеходов. Они сбросили скорость. За стеклами медленно сменяли друг друга пестрые городские пейзажи. В огромных окнах магазинов деланно улыбались манекены, медленно вращаясь вокруг собственной оси. Пешеходы уже были одеты по-летнему. Под пышными софорами летели пестрые юбки девушек, яркие, как павлиньи хвосты. Со всех сторон неслись резкие звуки магнитофонов – популярные мелодии с примесью электроники.

– Я высчитал, что ты должна вернуться сегодня, – сказал Гао Лан, откидываясь на мягком заднем сиденье. Он говорил с заметным пекинским выговором.

– Спасибо тебе… Что в мире происходит? Я несколько дней газет не читала, – перевела Сяося тему.

– Ну, в стране как обычно – сельхозсводки, промсводки. Самая важная новость такая: четырнадцатого июня на чемпионате мира по футболу команда Бельгии со счетом 1:0 обыграла прежнего чемпиона – команду Аргентины. Аргентинцам крупно не повезло: в тот же день глава их контингента на Фолклендах, генерал Менендес, сдался англичанам.

– Да? Еще какие новости?

– Еще… «Красные кхмеры»[55] опять убили дюжину вьетнамских солдат в Кампонгтяме.

Они оба горько улыбнулись.

Машина катилась по широкому проспекту Освобождения и наконец остановилась недалеко от Барабанной башни, перед хорошо знакомым им рестораном «Черный лебедь». Гао Лан уже дважды приглашал Сяося в «Лебедя» и сегодня явно намеревался сделать то же самое. По правде сказать, у нее совершенно не было настроения набивать живот всякими деликатесами. Но ей было неудобно отказать горящему энтузиазмом парню. Она почувствовала где-то в глубине души, что, пожалуй, вот-вот настанет время для откровенного и неприятного разговора. Сяося всеми силами старалась не дать коллеге почувствовать, как ей тяжело. Она вошла следом за ним в отдельный кабинет на втором этаже.

Здесь тоже лежали красные ковры. В бокалы было налито красное вино, на блюде покоился в красном соусе целый карп, и даже лицо Гао Лана отливало нервным красноватым румянцем. Магнитола на стойке посверкивала красными огоньками. Из нее лилась нежная музыка…

Но перед глазами Сяося была одна всесокрушающая тьма. Ее душа вернулась в далекую шахту, в черноту. Там по его лицу и по лицам его товарищей бежал черный пот, пока они накидывали черный уголь в желоб…

Но сама она сидела в этом изысканном месте в окружении роскошных блюд… О, сладость жизни. Как часто тебя сменяет горечь!

– Ты что-то… сама не своя, – Гао Лан взял бокал и протянул Сяося. Его умные глаза напряженно всматривались в нее.

Она легонько улыбнулась, взяла бокал и чокнулась с ним.

– Короче, Аргентина проиграла войну… Расскажи, что ты чувствуешь? – спросил Гао Лан так, словно это событие имело к ним самое прямое отношение. То была журналистская привычка.

– Мне сложно сказать, – рассеянно сказала Сяося. – Знаешь, мне очень нравится Тэтчер. Я восхищаюсь ей как воплощением британского джентльмена, той решительностью, с какой она отправила флот черт-те куда, чтобы защищать безлюдные острова, не поскупившись на колоссальные расходы. Но в душе я плачу об аргентинцах. Их убогие заслоны не способны сохранить ни клочка земли прямо перед собственным домом…

– Так жалко, что их команда проиграла. Бельгийские защитники липли к Марадоне, как банный лист. Несколько раз его сбивали с ног, и он лежал на поле не в силах подняться.

– Словно не Марадона, а вся Аргентина – они совершенно парализованы.

– Можно себе представить, что сейчас будет. Будет бардак, споры в парламенте. Политики и военные начнут, брызжа слюной, обвинять друг друга во всех грехах… Давай выпьем за бразильцев. Пусть они заберут в этом году кубок!

Сяося и Гао Лан болтали еще очень долго. Ужин закончился совсем не скоро. Сяося потянулась к кошельку и никак не хотела дать коллеге заплатить. В конце концов он уступил под ее напором и позволил ей рассчитаться.

– Сегодня вечером играет румынский симфонический оркестр. Я достал два билета, – Гао Лан говорил с какой-то преувеличенной нежностью.

– Знаешь, я не могу, – виновато улыбнулась Сяося. – Мне нужно повидать сестру в Политехе.

– У тебя сестра в Политехе? Ты никогда не говорила, – молодой человек был и удивлен, и расстроен.

Сяося имела в виду Ланьсян. Она решила повидаться с ней, уже когда уезжала с рудника. Теперь она была и ее сестрой.

Глава 9

После объяснения с Жуньшэном Хунмэй, как заговоренная, ждала его приезда. В первые дни она чувствовала, как ее оставляет прежняя разочарованность и в душе понемногу просыпается уснувшее пламя.

Когда Жуньшэн признался Хунмэй, что испытывает к ней чувства и что поедет рассказать обо всем родителям, она погрузилась в новые трепетные надежды. Хунмэй чувствовала, как оттаивает в груди у нее скованное льдом сердце, как мощно и горячо начинает оно биться о ребра.

Она начала приводить в порядок дом и собирать вещи. Через несколько дней все было готово. Оставались только решить несколько вопросов вместе с Жуньшэном.

Все это совершалось тайно. В деревне никто не знал, что она собирается опять выходить замуж – в том числе и семья ее погибшего мужа. Хунмэй не думала говорить об этом ни его родителям, ни младшему брату. Они все равно не сумеют удержать ее – да и не стали бы. Было понятно, что никто не будет заставлять ее сидеть всю жизнь вдовой. Времена изменились, прежние обычаи канули в лету. Она была вправе создать новую полноценную семью.

Но Жуньшэн все не появлялся.

Сперва она почти не волновалась. Хунмэй верила, что Жуньшэн испытывает к ней глубокие чувства. Они провели целую ночь вместе… Но вот прошло три месяца, а от Жуньшэна не было ни слуху, ни духу.

Хунмэй занервничала. Она уже не находила себе места от беспокойства, но тут почтальон принес письмо. Ее обрадовало, что в письме Жуньшэн не только заверял ее вновь в своей пылкой любви, но и обещал очень скоро вернуться в ее объятья. Он ничего не говорил о родителях. Хунмэй решила, что они, скорее всего, согласились, иначе Жуньшэн вряд ли писал бы, что скоро приедет…

Но прошла осень, а Жуньшэн так и не приехал. Потом пробежала зима – Жуньшэн не появился…

Хунмэй сама не заметила, как минул целый год. Она по-прежнему жила в полном одиночестве. От того, кого она ждала всем сердцем, не было вестей… Несчастная Хунмэй опять погрузилась в пучину отчаяния. Ожившее пламя ее души вновь угасло, румянец на щеках остыл. Жизнь вернулась в привычную унылую колею. Однажды сын спросил ее:

– Мам, почему у нас папа не работает в поле? Где он?

Слова больно резанули по сердцу. Хунмэй, еле сдерживаясь от подступивших слез, ответила:

– Папа… он далеко…

– А когда вернется? Я так скучаю по нему.

Хунмэй прижала сына к себе…

К ней захаживали порой деревенские мужики – и те, что помладше, и те, что постарше. Они были сплошь холостые. Началась новая пытка.

Мужики сидели на кане, маслеными глазками смотрели на Хунмэй и самым бесстыдным образом пытались с ней заигрывать. Особенно отличился на этом поприще один парень по имени Мао Дань. Он таскал воду, подметал пол и раздувал огонь с самым нахальным видом. До самой темноты он торчал на кане и даже не думал уходить – пока Хунмэй не начинала специально громко стучать тарелками.

Она прекрасно понимала, чего им надо. Не дождетесь. Ей, конечно, нужен был мужчина, – но совсем не из таких. Больше всего раздражало то, что некуда было скрыться от их навязчивого внимания. Не палкой же было выгонять «женихов» из дому! Для этого Хунмэй не хватало смелости. В деревне трудновато было справиться с такой досадной историей: все мужики были соседи, родные, друзья. Некоторые приходились старшими родственниками ее покойному мужу. Пока они просто болтали языком и не трогали ее руками, она только хмурилась. Но твердолобым деревенским парням не было и дела до ее недовольной физиономии – они продолжали ходить как ни в чем не бывало. Жизнь Хунмэй стала совсем несладкой. По ночам она часто слышала во дворе пугающий перестук шагов. Кончилось тем, что она заложила за запор кухонный нож…

Пришла летняя жара, и для Хунмэй началась настоящая страда. Она вставала ни свет ни заря, готовила сразу и завтрак, и обед. Завтрак съедали дома, обед Хунмэй перекладывала в судки и, прихватив сына, на весь день уходила в поле. В полдень они ели прямо на полосе, потом прятались в тени деревьев, немного дремали и опять принимались за работу. Сын тоже «помогал» как мог – копал мотыжкой ямки.

Руки у Хунмэй были все в кровавых мозолях, покрытых твердой коркой. Ее нежное от природы лицо было обожжено до черноты яростным солнцем. Ничего не осталось от ее прежней девичьей прелести. Она была как осенний гаолян на северных холмах. Хунмэй давным-давно стала настоящей крестьянкой.

Но даже душевные страдания и тяжелый физический труд не отняли того манящего очарования красивой женщины, сквозившего в каждом ее движении. Ее гибкая, стройная фигура казалась еще прекраснее. Она до сих пор щеголяла белоснежной улыбкой, не изменившейся со школы. Ее белье было выстирано до хрустящей чистоты. От ее покрытого грязью тела шел едва уловимый запах душистого мыла.

Для деревенских она была образом недоступной городской «барышни». Холостые, заговаривая о Хунмэй, пускали слюни, словно речь шла о жирном куске свинины, какого они отродясь не видывали.

Хунмэй мотыжила кукурузу. Время шло к полудню. Как всегда, они с сыном пообедали принесенной из дома стряпней и улеглись под прохладным утесом. Бойкий маленький Лянлян не спал – он продолжил ковыряться в земле, выстраивая какое-то хитроумное сооружение.

Хунмэй опустилась на землю, прикрыла лицо пестрым носовым платком и провалилась в сон. Спать в поле было трудно. В тревожную дрему то и дело подмешивался шум ветра, шепот бегущей воды, щебет птиц. Хунмэй то засыпала, то просыпалась, отвлекаясь на игравшего неподалеку ребенка.

По временам совсем близко, у самого уха мотыга с шумом взрывала лежалую землю. Мотыга? На ее поле? Кто мотыжит здесь за нее?

Хунмэй проснулась. Она раскрыла глаза и откинула с лица платок. Сердце забилось, как сумасшедшее. Мао Дань в одних трусах копошился на поле. Он дошел с мотыгой уже до того места, где спала Хунмэй. Рот кривила ухмылка, а глаза неотрывно смотрели на нее. Мотыга не переставала работать.

Хунмэй растерянно вскочила на ноги. Мао Дань вдруг откинул мотыгу и бросился на нее. Не успела она сообразить, что происходит, как он уже придавил ее к земле и стал стягивать штаны.

Хунмэй в панике закричала. Ее рука загребла горсть земли и швырнула в лицо Мао Даню. Но тому было все равно – он был слишком занят. На ее крики прибежал маленький Лянлян. С диким ревом он вскинул свою лопатку и припечатал ею голый зад Мао Даня. Тот заорал, вскочил и сломя голову кинулся к реке, волоча за собой штаны.

Лянлян спас свою мать.

Хунмэй еле завязала пояс. Она вся тряслась, как от холода. Волосы ее растрепались, лицо было измарано грязью, взгляд – совершенно безумный. Не обращая внимания на ревущего сына, Хунмэй поднялась и побрела к росшему неподалеку красному дереву.

У дерева Хунмэй вытащила из штанов пояс и сделала на ветке петлю. Затем она, не колеблясь ни секунды, сунула в высокую петлю шею. Сквозь листву проглядывали клочки голубого неба и полоски солнечного света, похожие на рассыпанные иголки. Между ними скользило рваное белое облачко…

Когда Хунмэй была готова закончить свою горькую жизнь, она вдруг увидела зареванное личико сына. Вскинув испачканный подбородок, он кричал:

– Что ты делаешь, мам?!

Слезы наконец хлынули из ее глаз. Она выдернула голову из петли, сжала сына в объятьях и зарыдала в голос. Горы молчали, как мертвые. Зеленые заросли кукурузы качались на ветру, словно лес маленьких ладошек, приветственно махавших кому-то. Со стороны деревни доносился тяжелый рев скотины…

Целых три дня Хунмэй не выходила из дома. Но вскоре она опять появилась на кукурузном поле. Маленький Лянлян опять бегал, как стригунок, и счастливо рыл свои канавки. На голове у Хунмэй был повязан белый платок, лицо хранило прежнее застывшее выражение. Она работала в совершенном молчании…

Однажды вечером на дороге, шедшей по верху арыка, показался высокий худой парень с небольшой сумкой. Шлепая по воде, он перебрался через залитый розовым закатом ручей и вышел на кукурузное поле. Хунмэй заметила его, когда он подошел совсем близко.

Это был Жуньшэн.

Ей показалось, что он спустился с небес. Пораженная Хунмэй молча смотрела на него. Весь мир застыл, а потом, набирая обороты, как огромный маховик, головокружительно завертелся перед лицом.

Лянлян испуганно бросился к матери. Он боялся всех мужчин, которые приближались к ней.

– Кто это? – пискнул мальчик.

Дрожащими губами она прошептала:

– Это… твой папа.

Хунмэй обхватила сына, закрыла глаза и счастливо упала в раскрытые руки возлюбленного…

Глава 10

Большинству шахтеров вполне хватало работы, сна, получек, устройства нехитрого быта и – изредка – походов в кино. Но Шаопину было трудно долго выносить такую жизнь. Он стал понемногу искать себе занятие, способное заполнить возникшую пустоту.

Сперва задумался об учебе. О плане поступить в училище Шаопин успел рассказать Сяося. После ее отъезда он в порыве энтузиазма раздобыл себе полный комплект экзаменационных пособий по математике, физике и химии.

Он смотрел на учебники, как баран на новые ворота. Все его старшие классы прошли в одной сплошной «революции». Пожалуй, то был главный удар, который культурная революция успела нанести по целому поколению. В стране повсюду не хватало специалистов среднего возраста. То был тектонический разлом, следы которого возникали тот тут, то там. Но жизнь, стремительно бежавшая вперед, требовала от людей все новых и новых знаний. Их потерянное поколение, скрепя сердце, было вынуждено выбирать одно из двух: или «повышать квалификацию без отрыва от производства», или оказаться на обочине жизни. Слава богу, люди наверху тоже осознавали всю серьезность проблемы – повсюду организовывались заочные университеты, курсы телеобучения, рабфаки и тому подобные инициативы, дававшие таким людям возможность учиться. Шаопин тратил каждую свободную минуту в шахте на повторение. Это было трудно – пожалуй, даже труднее работы в забое. Но через подобный труд душа обретала что-то новое. В молчаливой борьбе дух отрывался от каждодневной рутины и устремлялся все выше и выше. Шаопин, позабыв обо всем, погружался в мир формул, теорем и химических элементов.

Внезапно пришло письмо от Сяося, которое положило всему конец. Сперва оно показалось совершенно обычным. Там была привычная болтовня обо всем на свете, заверения в горячей любви и бесконечной тоске. В самом конце письма она вскользь упомянула, что один из коллег приударяет за ней. Больше всего Шаопина шокировало то, как она говорила об этом – совсем не нападая на своего неожиданного ухажера. Сяося прямо писала, что зовут его Гао Лан, что он с ними из одного уезда и что он внук какой-то «шишки» из ЦК…

На мгновение Шаопин почувствовал себя так, словно на голову ему свалился камень. Из глаз посыпались искры. Он небрежно бросил письмо в чемодан и вышел из общежития.

Шаопин бесцельно наворачивал круги по руднику, не зная, куда пойти. Все плыло, словно окутанное туманом. Здания были похожи на груды кубиков, наваленных озорной детской рукой. Вращалось не колесо подъемного шкива – нет, весь небосвод крутился, как безумный, перед его несчастными глазами.

– О боже, – пробормотал он.

Шаопин сам не заметил, как прошел по шпалам до самых холмов на восточной окраине рудника. Он стоял на краю поля, засеянного пшеницей, и отупело смотрел на дальние горы и размытую, неверную линию горизонта. Он закусил губу, в горле стоял ком. Шаопин снова вспомнил тот вечер, много лет назад, когда он вышел с баскетбольной площадки и добрел до реки. Растерянно смотрел Шаопин тогда на ее бегущие воды. И вот он снова стоит и мучается из-за проклятой любви. Жизнь опять заставляет его отыгрывать ту же роль. Жизнь моя, неужели так нужно?..

Под длинный гудок состав с углем пролетел мимо с востока на запад. Бодрый, мощный локомотив выплюнул облачко белого дыма, и Шаопин утонул в нем. Он чувствовал, как его погребают под собой колоссальные волны жизни… Утонешь ли ты в них? Только если успокоишься на самом дне.

«Нет, ты должен бороться, как прежде, ты должен идти вперед. Ты давно думал об этом с тоской и страхом и вывел самое трагическое заключение. Так почему бы не сойти до срока с этой коварной сцены? Ты по-прежнему останешься самим собой – что скажешь?» – грустно спросил он себя и тут же горько ответил: «Да».

Он никак не ожидал, что то, чего он так боялся, случится, причем так скоро. Этот день рано или поздно должен был наступить. Быть может, чем раньше – тем лучше.

Когда Шаопин дошел до крайней точки своих размышлений, он неизбежно обратился к другим вещам, что тронули его в письме. Ведь она написала, что любит его и скучает по нему! Может быть, это все еще так. Стоит ли ей верить?

Он усмехнулся. Эта насмешка была адресована не Сяося, а самому себе. Ты, замарашка, как ты можешь сравниться с репортером по имени Гао Лан? Хватит витать в облаках, ты просто смешон. «Конечно… ты достоин жалости», – сказал он себе, проглотив стоявший в горле комок.

Последний отблеск солнца исчез на горизонте, и небо, полное красноватых облаков, начало стремительно темнеть. Серые погасшие громады были похожи на груду пепла, что остается, когда пламя погасло.

В сгустившихся сумерках Шаопин повернул назад, исполненный болезненного ощущения невосполнимой утраты, и пошел по пустой тропе вдоль полотна в сторону рудника. Внутреннее ощущение времени напомнило ему, что до смены оставалось совсем немного. Он шел все время в гору и из-под опухших век глядел на знакомые огни впереди.

Шаопин миновал всеми забытую маленькую железнодорожную станцию и невольно свернул к дому бригадира Вана. Быть может, лишь там мог он сейчас обрести утешение. Переступить порог дома бригадира было все равно что вернуться в свою родную семью. Его сразу окутало теплом. Хуэйин, сетуя, что он так давно не заходил в гости, быстро налила Шаопину водки и водрузила на стол закуску. Минмин схватил его за руку и принялся рассказывать свои бесконечные истории. Шицай же велел есть, пока горячее, и не церемониться с водкой. Шаопин, что было ему совсем не свойственно, разом хлопнул большой стакан. В голове загудело. Казалось, что земля уходит из-под ног.

Вечером они с бригадиром вышли из дома и в нужное время оказались в шахте. Никакая боль не могла нарушить ритм повседневной жизни – то был стержень его духовной силы. В ту смену Шаопин работал, как сумасшедший, силясь притупить душевную боль. В нем говорила пьяная сила, позволявшая вертеть в руках стальные тавры по пятьдесят килограммов, словно то был Золотой посох Царя обезьян[56]. Шаопин скинул куртку, оставив ее валяться где-то в вентиляционном штреке. Его лопата поднималась и опускалась, как заводная. Он работал спина к спине с совершенно голым Соцзы, который ворочал уголь и не переставая крыл матом все, что попадало в его поле зрения.

Внезапно сквозь суетливое копошение забоя Шаопин увидел падающий стальной брус крепи, который летел, задетый конвейером, как гневная молния, прямо в голый зад его напарника. Не успев и рта раскрыть, Шаопин заметил, как от старого штрека метнулась черная тень, отчаянно увлекая копье бруса вбок, в сторону от Ань Соцзы. Спустя секунду раздался страшный крик. То был крик бригадира.

Шаопин уронил лопату и подбежал к нему. Вслед устремилась вся бригада. Кто-то сразу сделал сигнал фонарем, чтобы остановили конвейер. Заместитель начальника рудника Лэй Ханьи, руководивший сменой, выскочил в штрек от приводной станции.

Стальная балка безжалостно пропорола живот Шицая и торчала наружу из спины. Он был мертв.

Шаопин обнял бригадира и закрыл в темноте глаза. Горячая беспокойная кровь все текла и текла, марая уголь и становясь частью его черноты. Этот залитый кровью антрацит превратится однажды в бушующий огонь. Как странно, что мы до сих пор не знали, отчего он всегда вздымается ярко-алым…

Лэй Ханьи упал на колени и стал делать искусственное дыхание рот в рот. Надежды не было, но шахтеры, один за другим, сменяли его над бездыханным телом бригадира, надеясь оживить его. Наконец Ханьи молча махнул рукой, и люди оставили свои бесполезные усилия. Замначальника снова встал на колени и поцеловал своего старого соратника в лоб.

Во тьме воцарилась тишина. Откуда-то неслось постанывание крепи, дрожавшей под весом земли…

Шаопин вытер слезы с лица, поднял бригадира на спину и зашагал к выходу. Все последовали за ним, тихо выползая из штрека. Они пошли вниз, под уклон. Соцзы и другие шахтеры поддерживали бригадира за руки и ноги, чтобы он не ударялся о стены – травм и так было достаточно…

У вентиляционной двери Лэй Ханьи забрал тело. Он велел нескольким ребятам проводить его на поверхность, а Шаопина с остальными отправил обратно в забой.

То был приказ, которому нельзя было не подчиниться. Да, производство должно было продолжаться – на то она и шахта. Соцзы заартачился и стал требовать, чтобы ему разрешили проводить бригадира на-гора.

– Твою мать! – закричал Лэй. – Ты что, с голой жопой наверх поедешь?

Только тут все, включая самого Соцзы, заметили, что он по-прежнему был без одежды.

Когда раздался резкий звонок и тело бригадира поехало наверх, в забое, залитом его кровью, вновь загрохотал неумолчный конвейер…

Глава 11

Смерть на шахте была делом обычным. Она не вызывала чрезмерных потрясений и не останавливала общий ритм производства и жизни. Но для одного из маленьких двориков Речного Зубца это был почти конец света. Прежде здесь царило тепло и счастье, теперь в нем обитали жена без мужа и сын без отца. Их солнце зашло навсегда…

Несколько дней несчастная Хуэйин не вставала с постели: никак не могла поверить, что муж мертв. Неубранные волосы лежали по плечам, глаза были красными и опухшими, как от пчелиных укусов. Хуэйин вскакивала, едва заслышав малейший намек на движение дверной ручки: ей так хотелось, чтобы то был Шицай. Но во дворе было пусто – и она рыдала, медленно стекая по косяку. Маленький Минмин, вжавшись в ее ноги, рыдал вместе с ней.

Кусок не лез ей в горло, она готовила только для Минмина. Но на обеденный стол, как и прежде, ложились приборы Шицая. То было безнадежное ожидание. Хуэйин верила, что муж войдет однажды, чуть сгорбившись, как он делал это прежде, сядет с ними за стол, мазнет Минмина ладонью по голове и с улыбкой опрокинет свой стакан…

Нет, он никогда не вернется.

Она лежала на кровати, с горечью прижимая к себе несчастного сына. Днем ли, ночью – перед глазами была одна темнота. Во сне ей казалось, что ее сжимают, как прежде, его крепкие руки. Стоило проснуться, как она вся обращалась в слух – упорно ловя каждый шорох в надежде на чудо.

И вот наконец она услышала снаружи шорох шагов. Хуэйин выбежала навстречу.

Во дворик вошел Шаопин. Вот уже нескольких дней он убивался ничуть не меньше вдовы бригадира. Письмо Сяося и смерть Шицая поставили два жирных креста на всех его душевных метаниях. Он больше не думал о своих обманутых чувствах – смерть бригадира оставила его совершенно потрясенным. Все беды семьи Ван стали его собственными. Безо всяких размышлений он по собственному почину взвалил на себя ответственность за этих несчастных людей.

Шаопин знал, как сильно Хуэйин и маленький Минмин нуждаются сейчас в утешении. Шицай умер слишком внезапно – им было трудно оправиться от этого шока. Медленная, мучительная смерть от болезни могла дать родственникам хотя бы возможность преодолеть свою боль, но такая, ничем не подготовленная утрата самого близкого, самого родного человека оставляла невероятно глубокий след.

Словами их было не утешить. Слова были бессильны. Шаопин пришел просто помочь по хозяйству. Он работал, специально стараясь производить как можно больше шума, чтобы унылый, полумертвый дворик семьи Ван вновь задышал жизнью, а в Хуэйин с сыном проснулось прежнее желание быть. Он работал, и тепло возвращалось в его холодное сердце. Шаопин знал, что страдание расходится медленно – только в жизни, только в труде. В такое время труд становится не просто каждодневной вынужденной потребностью, но обретает ценность сам по себе. Нет иного противоядия, кроме труда. Шаопин глубоко прочувствовал это на собственном опыте.

Первым делом он бросился готовить. Шаопин торопился, суетливо и неуклюже метался туда-сюда и наконец усадил Минмина за стол. Хуэйин он принес еду прямо в постель. Пока они ели, он пошел во двор рубить дрова, колоть уголь, латать побитые стены. Потом взял ведра и пошел к водопроводной трубе под откосом.

В эти дни Шаопин не прикасался к учебникам. Как только он выезжал из забоя, то сразу спешил к Хуэйин и Минмину и молча брался за работу. Он не знал, как заставить женщину прийти в себя после такой страшной катастрофы.

Закончив все дела в доме и во дворе, Шаопин брал Минмина и шел с ним собирать уголь. Он ловил ему кузнечиков, срывал яркие горные цветы и делал все возможное, чтобы мальчик был счастлив…

В тот день они с Минмином шли домой с угольных холмов. Шаопин нес две полные корзины. Едва мальчик переступил порог дома, он кинулся с огромным букетом полевых цветов к материнской постели и пропел:

– Смотри, дядя Сунь сорвал мне сто-о-олько цветов, мам. Красиво, правда?

– Красиво… – улыбка впервые мелькнула на губах Хуэйин.

О, эта улыбка! Как он ждал ее! Как сильно надеялся, что Хуэйин выйдет из темноты и наберется смелости жить снова – ради Минмина и ради себя самой.

Шаопин приходил каждый день – работал во дворе, потом шел с Минмином за углем. Всякий раз он собирал на обратном пути для мальчика большую охапку цветов и отправлял его к матери. Потом Шаопин ставил яркие цветы в бутылку на прикроватную тумбочку в спальне Хуэйин. Цветы менялись каждый день, не успевая увянуть. Их яркие пятна просверкивали в унылом жилище, как лучик надежды и жизненной силы.

Хуэйин наконец начала вставать с постели и работать по дому. Конечно, дело было отнюдь в цветах. Хуэйин была чужда всякая поэтическая экзальтация, ей и в голову не пришло бы соотносить цветы со «смыслом жизни». Нет, ее разбудил ученик погибшего мужа. Она стала думать, что не может просто лежать в постели, пока он трудится не покладая рук. Она признала, что именно Шаопин заставил ее почувствовать, что она не одинока, что у нее есть опора. Пусть судьба нанесла ей жестокий удар – она должна продолжать бороться дальше.

В соответствии с новой общенациональной политикой она вскоре заменила своего покойного мужа в качестве официального работника шахты. Семья бригадира перешла на государственное попечение. Увы, ценой этого была смерть любимого человека.

Как и большинство шахтерских вдов, Хуэйин оказалась в ламповой. Шаопин был очень рад за нее. Он верил, что работа поможет вдове бригадира понемногу избавиться от душевных шрамов.

– Не беспокойся больше о нас. Теперь, когда появилась работа, как-нибудь протянем, – сказала она Шаопину.

– Не волнуйся. Если что – всегда есть я.

Она кивнула. Глаза блестели от влаги.

Сказать по правде, пока что она не никак не могла жить без его помощи. Дело было не только в разных бытовых мелочах – ей нужна была душевная поддержка. Если бы Хуэйин не дали место на шахте, она бы уехала с сыном обратно в Хэнань. Как могли сирота и вдова без помощи, без нормальной работы, выжить в таком месте?

Теперь, когда появилась работа в ламповой, вполне можно было жить. И потом, они с мужем свили здесь такое красивое гнездышко. Конечно, самое главное, что под боком всегда был ученик Шицая, помогавший ей во всем. Даже в отчем доме родители и братья не стали бы так выручать ее.

Хуэйин начала выходить на свое место в ламповую. Там так же, как на шахте, каждый день было три смены. Смена состояла из девяти человек, отдыхали каждый в свою очередь, так что фактически работало восемь. Одно окошко, четыре стойки, четыреста фонарей. После выхода на работу сперва наводили чистоту, выключали заряженные фонари. Потом заступали к рабочему окошку: собирали приборы у выехавших на-гора, выдавали заряженные тем, кто съезжал в забой.

Работа была непростая. Каждый сданный фонарь нужно было очистить и зарядить. Если какой барахлил – его чинили сами. Чаще всего дело было в плохом контакте. Хуэйин, никогда не сидевшая за школьной партой, пыхтела от натуги. Шаопин специально выкроил время – рассказать ей хоть что-то об электротехнике. На старом ненужном фонаре, принесенном из ламповой, он раз за разом показывал вдове бригадира, как нужно его ремонтировать.

Выезжая на поверхность, съезжая ли в забой, Шаопин всегда устремлялся теперь к окошку Хуэйин. Он был уверен, что ничей фонарь не сияет чище, чем его собственный. Когда знакомая рука протягивала ему прибор, изнутри всегда доносилось заботливое напоминание:

– Ради бога, будь осторожен…

Шаопин шел по темному туннелю, и только шахтеры, спускавшиеся в глубину земной тверди, могли понять, сколько тепла было в этих словах.

Порой, выходя со смены, он видел маленького Минмина, что стоял у дороги и ждал его. Шаопин знал, что его прислала вдова Шицая. Когда она уходила с работы пораньше, то всегда спешила приготовить что-нибудь вкусное, чтобы угостить Шаопина. Тот и не думал увиливать. Взяв Минмина за руку, он шел в знакомый дворик на восточном склоне так же просто, как если бы шагал к себе домой.

Для Шаопина то была совершенно новая жизнь. Из-за тех чувств, что он испытывал к погибшему бригадиру, Шаопин не мог не взять на себя ответственность за его семью. После тяжелой смены в забое он и сам надеялся обрести в их компании долгожданный покой. Он помогал Хуэйин выполнять разную мужскую работу, сидел за ее аккуратненьким обеденным столом, позволяя угощать себя домашними лакомствами, и даже выпивал стаканчик самогона, разгоняя пронизывавший все тело холод.

Но Шаопину даже в голову не приходило, что кое-кто из знакомых уже поглядывает на их отношения «в ином свете». Они заботились друг о друге как брат и сестра, однако в глазах некоторых людей это казалось чрезмерным и нарочитым. Соседки только и делали, что судачили о его визитах.

Шаопин и Хуэйин оставались в блаженном неведении. Им казалось, что все в порядке, и они никогда не подумали бы, что кто-нибудь станет перемывать им косточки. Они общались как раньше. Хуэйин использовала каждую свободную минуту, чтобы помогать Шаопину со стиркой и даже сама приходила за бельем к нему в общежитие.

Однажды за обедом Минмин напомнил Шаопину, что тот обещал ему собаку. Только тогда Шаопин вспомнил, что так и не исполнил своего давнего слова. Для мальчика это было большое дело, Минмин просто обожал собак. С верным псом ему наверняка было бы не так одиноко.

В начале месяца, когда выдавали зарплату, Шаопин сел на автобус до Медногорска. Народа на улицах было раза в два больше обычного. Как только шахтеры получали на руки свои кровные, Медногорск оживал. Заложив за пояс толстые пачки хрустящих купюр, они устремлялись в город с востока и с запада – от каждой ложбины бежали к Медногорску автобусы и паровозы. Все рестораны были забиты пьющими на спор шахтерами. Универмаги, продовольственные магазины, киоски и лавки делали огромные деньги. Коммерсанты всех мастей, почуяв манящую прибыль, тоже стекались поближе к горнякам. Даже крупные магазины из столицы провинции открывали на руднике временные точки. Мастера лазить по чужим карманам тоже были тут как тут. Излишне и говорить, что в эти дни милиционеры сбивались с ног.

Шаопин приехал за собакой. Он провел бóльшую часть дня бесцельно шатаясь в толпе и, наконец, наткнулся на торговца щенками возле самого вокзала. Шаопин сразу же выбрал «своего» – черного-пречерного кутенка с белоснежными ушами. Торговец собаками запросил пятнашку. Шаопин не стал спорить, заплатил деньги, взял собаку и ушел.

Едва выйдя из поезда, он сразу же побежал домой к семье Ван. Минмин чуть с ума не сошел от радости. Он прижимал щенка к груди и целовал его в каждый пушной завиток. Шаопин тут же устроил для собачки домик во дворе.

– Дядя, а как его зовут? – спросил Минмин, не выпуская пса из рук.

– А у него нет пока имени. Ты должен сам назвать его, – ответил Шаопин, насыпая в конуру слой мягкой пшеничной соломы. Хуэйин уложила сверху старую набивку от ватника.

– Пусть будет Угольком! – выкрикнул Минмин.

– Отлично, здорово звучит, – откликнулся Шаопин.

В тот день в доме царило приподнятое настроение. За обеденным столом только и разговоров было, что о малютке Угольке. Минмин даже забыл о своем стынущем ужине. Присев на корточки, он кормил щенка.

На вечерней смене в забое случилось неприятное открытие. Когда прошел первый выпал, поставили крепь и вся бригада принялась за уголь, Соцзы вдруг проорал:

– Вот это умора, старина Ван только помер, а жене его уж невтерпеж!

– Так помог бы бригадирше, – крякнул кто-то во тьме.

– Э, брат, мы теперь не у дел. Вот Шаопин – парень молодой, он уже давно заместо бригадира подвизался.

Во мраке забоя раздался взрыв хохота. Шаопина как обухом по голове ударили. Безмолвный гнев заставил его отшвырнуть лопату, подойти к Соцзы и отправить того в груду угля. Дурак Ань завизжал, как резаный. Шаопин пинал и толкал его бесстыдно обнаженное тело. Вся бригада скалилась куда-то в темноту, никто не останавливал избиение. Шахтеры дрались часто, играючи, почти никто не относился к драке серьезно.

Шаопин вошел в такой раж, что здоровяк Ань пополз от него на всех четырех. Но Шаопин ухватил его за откляченные ноги и притянул к самой дыре конвейера. Соцзы повис вниз головой прямо над непроглядной бездной. Конвейер грохотал, и поток угля водопадом лился мимо него в бездонное черное ничто. Соцзы орал, как свинья на бойне: стоило Шаопину отпустить его, и тот моментально ухнул бы в кромешный ужас угольного ада.

На крики прибежал Лэй Ханьи. Он не стал прекращать эту рискованную забаву, а только рассмеялся.

– Гляди-ка, а я все трепыхался, что некем заменить Шицая. А Шаопин-то мастер на все руки. Можно и бригадиром поставить. Ладно, оставь уже его.

Заместитель Лэй стоял в сторонке и посмеивался. Шаопин выволок Соцзы обратно и отбросил его в сторону, как мертвую скотину…

Младший Сунь не отдавал себе отчета в том, что его авторитет в бригаде стал куда выше, чем раньше. В забое всегда уважали силу. Если умеешь драться, значит, и работник из тебя ничего, значит, парни будут у тебя, как шелковые. Лэй Ханьи говорит правду. Некоторые бригадиры, да и начальники рангом повыше, выбились в люди именно кулаками.

Но даже одолев Соцзы, Шаопин чувствовал, как его слова больно ранили душу. Они оскорбляли и Хуэйин, и память погибшего бригадира.

Уже в купальне, переодевшись в чистое, Соцзы заискивающе протянул Шаопину сигаретку. После славного «угощения» он безропотно признал шаопиново право сильного. – Знаешь, ведь наш бригадир погиб, тебя, дурака, спасая. Если бы не он – лежать бы тебе сейчас в деревянном ящике, – затягиваясь, сказал Шаопин.

Соцзы молча опустил голову.

В полдень Шаопин не пошел к Хуэйин обедать. Он побрел на опаленный солнцем склон за больницей. Побродив по нему, Шаопин нарвал охапку цветов, дошагал до кладбища и возложил их на могилу бригадира. Он молча опустился на землю и измученно закрыл глаза.

Рядом прошуршали шаги. Шаопин открыл глаза, увидел Соцзы и ничуть не удивился. Тот держал в руках бутылку водки. Он откупорил ее и вылил все на каменный алтарь перед могилой.

– Бригадир наш при жизни был не дурак выпить. Ну, помянем…

Опорожнив бутыль, он отшвырнул ее вниз. Тара покатилась по склону, а Соцзы грузно опустился рядом с Шаопином. Они сидели молча, пока солнце не начало валиться за горизонт.

Глава 12

После внедрения системы производственной ответственности проблемы с продуктами питания и одеждой быстро сошли на нет, но на смену им пришли другие. В деревне совершенно не было денег – даже покупка удобрений, масла и соли стала настоящей головной болью. Шаоань решил помочь своим землякам и начал расширение кирпичного завода, чтобы на предприятии смогло работать больше людей. Закупил в Хэнани новую технику, по совету Юйтина устроил грандиозную церемонию «первого обжига». На нее приехал лично глава уезда Чжоу Вэньлун. Пока люди ждали возможности заработать, как снег на голову, свалилось большое несчастье: заводские печи засбоили, и огромная партия готовых кирпичей вышла наружу покрытой глубокими трещинами. Словом, это была просто груда бесполезных отходов.

Вся проблема была в том хэнаньце, которого Шаоань взял недавно на завод, положив тому совсем немаленькую зарплату. Бывший продавец горшков на самом деле ни бельмеса не смыслил в производстве кирпича, а сбившийся с ног Шаоань доверил ему весь обжиг. Вышла настоящая катастрофа.

Она оказалась опустошительной. По приблизительным подсчетам, убытки составили больше пяти – шести тысяч юаней. Это было равнозначно банкротству. Десятки людей в Двуречье работали на Шаоаня почти месяц, а теперь он не мог заплатить им и полфэня. На новые машины он взял кредит в банке – огромную сумму в десять тысяч юаней, каждый месяц набегала целая сотня процентов…

Первое, что сделали отчаявшиеся люди, – это избили хвастливого уроженца Хэнани. Но тем дело и кончилось. Хэнанец прихватил свой немаленький аванс и испарился. Проклиная себя и всех остальных, работники уныло разошлись по домам. Некоторые, уходя, говорили:

– Ты, Шаоань, все равно должен нам заплатить. Подходит время сажать пшеницу – и где теперь, скажи на милость, брать деньги на удобрения?

Шумный процветающий кирпичный завод был теперь похож на пустые декорации. Люди ушли, остался один хаос бестолково побросанных в кучу вещей. Все было не то, что прежде. Шаоань и его жена, обанкротившиеся за одну ночь, рыдали о непоправимой трагедии.

В деревне только и разговоров было, что о свалившейся на Шаоаня беде. Весть о ней разнеслась мгновенно. Одни вздыхали, другие сочувствовали, третьи злорадствовали. Кто-то болтал всякий вздор. Кто-то отмалчивался. Тянь Футан пришел в такое волнение, что совсем расклеился и захаркал кровью. Главный двуреченский ведун стал рассказывать, что однажды ночью на юго-западе видел зловещий красный свет, полыхнувший в небесах, и понял, что Шаоаня ждет беда…

Когда наступила ночь, Шаоань и Сюлянь не пошли домой. Зареванные, они сидели на куче обожженных кирпичей и молча смотрели, как луна восходит над речкой. Они не знали, как реагировать на это катастрофическое потрясение, даже представить себе не могли, что их судьба примет такой драматический оборот. Они были совершенно к нему не готовы.

Шаоань дрожащими руками скатал самокрутку. Сюлянь со слезами подошла к нему, взяла спичку и помогла прикурить. Потом упала ему на колени и снова беззвучно заплакала. Шаоань тяжело вздохнул и нежно погладил пыльные волосы жены, словно баюкая ребенка. Он не мог ее утешить.

– Не смей слишком сильно переживать, слышишь? – мягко сказала Сюлянь. – Если вдруг заболеешь от нервов – нам совсем несладко придется.

– Что же делать-то… – лицо Шаоаня дернулось, как от боли. Он не знал, к кому был обращен его вопрос – к жене или к самому себе.

– Разве мы не можем начать все с начала? – спросила она, распахнув свои большие глаза.

Шаоань вскинул голову и, как помешанный, улыбнулся куда-то в сияющее звездное небо.

– Начать сначала? – он с горечью посмотрел на жену. – А деньги? Ты посчитай – один только кредит плюс зарплата – это уже десять тысяч. У нас с тобой ни фэня, на что мы станем покупать уголь? Как платить за транспортировку? Чем людям платить? Разве мы вдвоем сможем управиться с оборудованием? А проценты-то капают! Как рассчитаться с нашими земляками? Сейчас это самое неотложное. Они уже дошли до ручки…

– Можно взять еще кредит?

– Господи, да как?! – закричал Шаоань. – Думаешь, я посмею? Мы уже взяли столько взаймы, а теперь мы банкроты. Разве государство даст денег тому, кто не может вернуть?

– Тогда мы можем продать оборудование.

– Нет! – снова закричал Шаоань. – Нам все равно ни на что не хватит. Все наше будущее зависит от этой техники, понимаешь? Если продадим ее сейчас, мы больше никогда не сможем себе такое позволить. Никогда! С кредитом что-нибудь придумаем, пока нужно только аккуратно выплачивать проценты. Сейчас самое главное – заплатить тем, кто работал на нас в деревне…

Выхода не было.

Они молча погрузились в бездну отчаяния. Позабыв о еде и сне, семья Сунь беспомощно сидела на груде битого кирпича, не зная, что предпринять. Было далеко за полночь. На Цзиневой излучине погасли последние огни. Луна тихо освещала безмолвную дремоту земли. Река перекатывала серебристо-белые волны, и ее звонкое журчание било о края оврага. Вечерний ветер был полон прохлады – он нес первые весточки о приближении осени, задувая с проезжей дороги манящим ароматом рано созревших колосьев.

Жаркое лето подходило к концу. Яркое пламя кирпичного завода угасло вместе с ним.

Обычному крестьянину трудно оседлать волну больших перемен, и сорваться с нее – дело одного короткого мгновения. Люди вроде Шаоаня, которые позже были удостоены чести зваться «предпринимателями», в начале своего пути отнюдь не были неуязвимы. Одна случайность могла привести к полному краху. В этом не было ничего из ряда вон выходящего. И Китай, и сами они пробирались на ощупь по новой тернистой тропе, неизбежно набивая досадные шишки.

То была их реальность. Вопрос был лишь в том, хватит ли сил вновь подняться на ноги после падения и зашагать дальше. Вне всяких сомнений, общество должно было продолжить свой путь. Но что мог один человек? Шаоаню было не по силам выбраться из затянувшей его трясины и оправиться от внезапно свалившегося на него бедствия. Он уныло сидел на груде битых кирпичей, как птица со сломанными крыльями, и дрожал от ночного ветра. Каким бы сильным он ни казался, Шаоань был всего лишь обычным деревенским парнем. Как мог он противостоять столь бессердечному удару судьбы? Конечно, он никогда не падал под ее натиском – боролся, собирал все свое мужество и всякий раз – начинал сначала. Но прежде за душой у Шаоаня не было ни фэня. Каждый новый раз давался ему легко. Теперь же от долгов было не продохнуть.

Шаоань с женой сидели, убитые горем. Внезапно они увидели, как на белую от луны дорогу, заложив руки за спину, сутуло выходит высокий старик Сунь. Свернув на холм, он зашагал прямо к ним.

Отец молча остановился, пыхнул пару раз трубкой:

– Ступайте домой, мать еды приготовила.

В трубке мерцал живой огонек.

Слезы навернулись Шаоаню на глаза и закапали на изможденные щеки. Он знал, что только самые близкие не бросят его в такой час. Родители были раздавлены его несчастьем. Шаоань подумал, что после раздела имущества не больно-то заботился о них. Теперь же он утягивал их за собой в тревожное болото…

Сюлянь встала на ноги и тоже стала уговаривать Шаоаня пойти домой. Молодые уныло пошли за стариком Юйхоу. Лунный свет был ослепительно ярок, и земля сверкала под ним, как серебро или речная вода. Ночь была невыразимо прекрасна, но на сердцах лежала печаль.

В их новом доме пахло горячей яичной лапшой, и мать, дрожа, расставляла дымящиеся тарелки на кане. Шаоань и Сюлянь только немного поковыряли еду палочками. Мать вытерла слезы фартуком и сказала:

– Поели бы, чего уж…

Старик Сунь сидел на корточках перед каном, низко склонив седую голову, и курил. Рука, сжимавшая трубку, слегка подрагивала. Прошлые потрясения заставляли старого Суня трусить при первых же известиях о любых неурядицах. Он никак не ожидал, что на сына свалится такая катастрофа. Это было слишком ужасно. Десять тысяч долга! Такие деньги не вернуть ни ему, ни сыну, ни даже внуку.

Хотя семья Сунь зажила сильно лучше, старик Юйхоу и не думал оставлять своего прежнего, совершенно фаталистического, расположения. Когда его отец был еще жив, он частенько говаривал, что над их домом безраздельно властвует бес нищеты. Ничто не в силах было изменить их бессчастную судьбу. Выходит, отец был прав. Вон старый гадатель из Рисовского болтал, пока не помер, что у них лучший фэншуй во всей деревне. Хрен бы! Какую беду принес, чертов фэншуй!

На самом деле, когда дела у Шаоаня с его заводом пошли в гору, сердце старика Суня забило тревожную дробь. Только своенравие сына помешало ему сказать хоть слово поперек. Как же он, дурачина старый, прозевал все время таившуюся у самого носа опасность? Старик Сунь не пошел тогда на церемонию «первого обжига». Несчастье составляло столь привычную часть его повседневности, что перед лицом богатства и удачи он начинал испытывать необъяснимый страх и беспокойство. Теперь его опасения воплотились самым неприятным образом.

Вспомнив о наставлениях отца, старик Юйхоу еще раз уверился, что все беды их семьи были уготованы самой судьбой. Милый мой Шаоань, как славно было просто ни в чем не нуждаться, зачем тебе понадобилось лезть на рожон? Разве может человек победить судьбу? Ты хотел осчастливить всю деревню, хотел, чтобы тебя считали спасителем. Погляди – теперь ты их должник. То ли дело Футан с Цзюньшанем – делали тихо свое дело, лишнего на себя не брали. Ты же не партиец, не начальник, зачем надо было влезать в дела всего Двуречья? Теперь вся деревня хочет от тебя только денег, другое их не интересует…

Время от времени старик Сунь подбирал ладонью бежавшие из носа сопли и вытирал руку о голенище. Он все с отчаянием думал о том, что случилось с сыном, и не поднимал головы.

В свете крохотной лампы на кане белели четыре безмолвных лица. Весь дом был погружен в безжизненное уныние. Снаружи луна опустилась за холм у Тяневой насыпи, и полдеревни окутала непроглядная тьма. Где-то вдали петухи бодрым хором выводили уже третью песню за ночь.

Старики, тяжело вздыхая, ушли к себе, где давно сладко спали бабушка в обнимку с маленьким правнуком.

Когда родители простились, Шаоань и Сюлянь упали на кан, даже не сняв одежды. Они вжались друг в друга. Тела ломило, как от долгой дороги. Супруги чувствовали, еще острее, чем раньше, сколько драгоценна их взаимная, трепетная любовь.

Но что делать завтра? Как быть?

Шаоань обнял жену и загудел ей в ухо:

– Нужно любым способом заплатить нашим двуреченским до того, как начнется страда, – иначе как смотреть людям в глаза. Ведь они поверили мне, понимаешь?.. Если поехать сейчас на заработки в Желтореченск, деньги на удобрения, конечно, наскребешь… Но это наше дело. Мы должны заплатить. Где же взять столько?..

Сюлянь какое-то время молчала и вдруг серьезно сказала мужу:

– Я тоже об этом думала. Мне кажется, есть только один выход: я должна поехать домой и одолжить денег у моего зятя. Он варит в деревне уксус. Много денег не даст, но тысячу юаней, я думаю, сможет…

Шаоань резко сел и с благодарностью посмотрел на Сюлянь, которая лежала, закинув руки за голову. Посреди отчаяния проглянул лучик надежды.

– Если будет тысяча юаней, мы сможем выдать людям хоть какую-то зарплату, – сказал Шаоань. – Давай поедем вместе.

– Нет, ты не можешь уехать. Нужно приглядеть за производством. И вообще – скоро начнется страда, отец один не справится.

Шаоань не ожидал, что Сюлянь сумеет сохранять хладнокровие гораздо лучше, чем он.

– Когда поедешь?

– А чего ждать-то? Как рассветет, так и поеду.

Шаоань нежно наклонился и снова обнял свою Сюлянь, осыпая поцелуями ее растрепанные волосы.

Они никак не могли уснуть и в конце концов просто встали и начали собирать Сюлянь в дорогу. Чтобы не нервировать сына, они не пошли к родителям. Когда Сюлянь уедет, Шаоань попытается придумать что-нибудь, чтобы его успокоить. В любом случае Сюлянь не станет задерживаться в Шаньси надолго – как бы там ни получилось с деньгами, она скоро вернется. Не может же она оставить семью в таком состоянии.

Рано утром они вышли из дома. На улице было еще темно, но по дороге уже ехали машины. Когда небо просветлело, им наконец удалось поймать попутку до шаньсийских Ивинок. Шаоань проводил жену взглядом и, обхватив голову, опустился на корточки у дороги. Он просидел так очень долго…

Несколько дней спустя домой к Шаоаню группками стали стекаться бывшие работники. Они бесконечно, как заведенные, твердили о своих проблемах – в надежде, что Шаоань выдаст им денег. Все думали, что даже если Шаоань теперь банкрот – уж такая-то мелочь у него точно найдется. Конечно, на каждого из них приходилось действительно не так много. Но вместе это была огромная сумма. Такие деньги можно было найти, только продав оборудование.

Шаоань делал жалкое лицо и отвечал всем, что жена уехала одолжить денег в родительском доме. Он тут же заплатит всем, как только будет чем заплатить. Пасуя перед еще не угасшим уважением к старшему Суню, деревенские вздыхали и ждали. Но кое-кто уже начал посмеиваться. Шаоань мог только терпеть – как терпит любой неудачник.

Всего за одну ночь многие стали смотреть на него совершенно другими глазами. Оказалось, что их высоко взлетевший земляк – всего-навсего пустышка. Бóльшая часть деревенских решила, что ему уже никогда не вылезти из той ямы, в которую он сам себя загнал.

Шаоань и не думал отрицать этих пересудов. Единственное, что хоть как-то утешало, – так это то, что спустя несколько дней его обожаемая жена привезла из Шаньси больше тысячи юаней, что позволило наконец выплатить людям их прибыток. Наступавшая на пятки беда на время отодвинулась от Суней.

Шаоань поехал к начальнику уезда Чжоу Вэньлуну, чтобы договориться о новых кредитах, но тот застрял где-то в командировке. На обратном пути Шаоань столкнулся с Сюй Чжигуном. Тот сказал, что может помочь, и Шаоань заранее обрадовался.

Глава 13

Когда была объявлена новая линия на омоложение и профессионализацию кадрового состава партии, Тянь Фуцзюнь совершенно внезапно обнаружил себя на месте секретаря горкома и всего провинциального комитета.

Меж тем в одном из городов в южной части провинции подспудно вызревала страшная катастрофа. Природа готовилась отомстить человеку. На юге летом часто сталкивались антициклоны с Тихого океана или Тибетского нагорья и области низкого давления, перемещавшиеся со стороны Ганьсуйского коридора и расположенных дальше к югу, уже за пределами провинции, котловин. Когда сходились массы холодного и теплого воздуха, начинались ливневые дожди. Осенью атмосферные фронты шли один за другим, и зачастую дождь вообще не переставал. Два колоссальных горных хребта, пересекавшие этот район, блокировали восхождение воздуха. Летом и осенью они превращались в сплошную грозовую линию, в любой момент стращая селевыми потоками.

За несколько дней в уездах, расположенных у верховий реки, выпало пятьдесят миллиметров осадков. Сразу после этого количество осадков в среднем течении реки достигло почти девяноста миллиметров за сутки. В то же самое время гребень высокого давления двинулся из Средней Азии на восток и скоро оказался на Тибетском нагорье – перед ним возникло локальное понижение температуры и сформировался новый фронт.

Во второй половине того же дня холодный фронт двинулся на восток провинции. С неба ударили ливневые дожди, стремительно побежавшие на запад. Площадь охваченной дождями зоны составляла сотни километров. В некоторых уездах вдоль реки выпадало до ста сорока миллиметров осадков.

В полдень основные массы холодного фронта достигли окружного центра, и проливной дождь обрушился на город с населением в сто тысяч человек. Большая река, бежавшая у самого города, была мощным притоком Янцзы. Объем паводка мгновенно превысил отметку в десять тысяч кубических метров в секунду.

К ночи крупнейшая гидроэлектростанция, расположенная более чем в ста километрах вверх по течению от города, уже выпускала почти по шестнадцать кубометров. По прогнозу гидрологического управления, очень скоро объем паводка должен был преодолеть рубеж в двадцать кубических метров в секунду, – но это был далеко не предел.

Город находился в критическом положении. Руководителей горкома и окружного парткома охватила паника. Вместе с комиссарами и военными комендантами подокругов они сформировали штаб по борьбе с наводнением и провели экстренное совещание. Но руководитель окружного штаба по борьбе с наводнением, особоуполномоченный товарищ Гао Фэнгэ не смог на нем присутствовать.

Съездив на совещание в столицу провинции, товарищ Гао поспешил в свои родные места – женить сына. За последние полмесяца стало понятно, что подошел самый важный момент в борьбе с наводнением. Гао Фэнгэ знал, что реки на юге уже пришли в довольно опасное состояние, но, прихватив секретаря, он прыгнул в казенную «Мазду» и покатил на свадьбу. В ту ночь, пока аппаратчики бегали, как тараканы на сковородке, Гао Фэнгэ сиял от радости. Он устраивал роскошный прием в отеле уездного центра для всех друзей и родных. Фэнгэ всегда мечтал стать особоуполномоченным – и вот его мечта сбылась. Почему бы не воспользоваться свадьбой сына, чтобы вернуться в родной городишко с триумфом, отчего бы не покрасоваться перед стариками?

В отсутствие начальства секретарь окружного комитета немедленно взял бразды правления в свои руки. Он председательствовал на собрании и тут же приступил к составлению приказа об экстренной мобилизации. Дописав до третьего пункта, партсекретарь бросил ручку:

– Э, ладно, проще сразу транслировать по радио.

Он наговорил председателю горсовета, о чем следует вещать, и отослал того на радиостанцию. Радиостанция немедленно начала транслировать уведомление городского управления общественной безопасности – граждан призывали срочно покинуть город. Секретарь бросился на студию и там же набросал первое распоряжение парткома. Затем он зачитал его по радио.

Черные жирные тучи уже висели над городом, проливной дождь и шум транспорта заглушали немногочисленные громкоговорители. Во многих квартирах и жилых домах вообще не была проведена радиосвязь – большинство горожан так и не услышали распоряжения. Кто-то решил, что начальство перегибает палку, и просто проигнорировал приказ. Многие не хотели уезжать. Они боялись оставить свои уютные гнездышки и тряслись над каждой плошкой. Даже те, кто начал эвакуироваться, действовали очень медленно.

Речные волны накатывали одна за другой, ненасытные, как дикие звери. Они лизали края дамбы. Неизбежное несчастье было уже у порога.

В городе царил хаос. Люди бежали от смерти, как разгромленное войско. Секретарь парткома, прорезая толпу, почти на ощупь бросился к зданию почты. Он приказал оператору отправить экстренную просьбу о помощи в провинциальный партком, правительство провинции и военный округ Ланьчжоу. Потом побежал назад к радиостанции. Старый город уже полностью покрыла вода. И тут и там раздавались крики о помощи.

– Говорит секретарь окружного комитета: бросайте все имущество, в городе наводнение, спасайтесь. Говорит секретарь окружного комитета: бегите!.. – Осипший голос секретаря то и дело срывался в плач.

Люди в панике карабкались все выше и выше. Городу настал конец…

В четыре часа утра серия резких телефонных звонков разбудила секретаря провинциального парткома Цяо. В такое время наверняка что-то срочное – иначе не стали бы звонить. Секретарь Цяо в чем мать родила подскочил к телефону. Звонил начальник провинциального комитета по борьбе с наводнением и, по совместительству, заместитель губернатора. Он сухо сообщил о затоплении окружного центра.

В голове у секретаря Цяо что-то щелкнуло, и он чуть не упал на журнальный столик. Он немедленно велел звонившему ехать в аэропорт вместе с губернатором и ждать его там. Потом секретарь Цяо позвонил командиру провинциального военного округа – попросил его подготовить вертолет и дожидаться взлета в провинциальном аэропорту для гражданской авиации. Потом набрал заместителя секретаря постоянного комитета – выдернул того из постели и умолял срочно лететь в терпящий бедствие город.

На взлетной полосе грохотал вертолет, красные сигнальные огни просверкивали сквозь сплошную стену дождя. Услышав новости, Сяося бросилась в зал ожидания аэропорта.

– Я репортер провинциальной газеты. Разрешите мне вылететь с вами в зону бедствия… – обратилась она сразу к начальникам.

Начальство смотрело на нее выпученными от удивления глазами – откуда она только узнала?

– У нас нет мест, – отрезал заместитель секретаря провинциального комитета.

– Наш долг – сообщить об этом катастрофическом наводнении. Боюсь, в противном случае на вас ляжет ответственность за замалчивание реального положения дел, – твердо сказала Сяося. Никто из руководства не знал, что она дочь Тянь Фуцзюня, но все обратили на нее внимание.

– Утрамбуйтесь как-то, – велел секретарь Цяо своему заму.

Замсекретаря провинциального комитета не нашел что ответить, но он явно был недоволен. Лезут тут всякие, репортеришки чертовы.

Как только прибыл замгубернатора, Сяося протиснулась вслед за остальными в кабину вертолета. Тот с грохотом взмыл в небо и, прорезая темень и дождь, полетел на юг.

На рассвете винтокрылая машина пронеслась над затопленным городом. Из иллюминатора было видно одно сплошное поле разлившейся воды. Дома жалко торчали из ее желтой глади…

Начальство гневно сжимало кулаки. В глазах секретаря провинциального парткома стояли слезы.

На холме горел огонь – именно здесь должен был приземлиться вертолет. Протарахтев над водой, машина опустилась на спортплощадке окружного педучилища. Тысячи людей окружили вертолет. Руководители спустились вниз под их истошные вопли. Городское начальство с совершенно сиротским видом бросилось к ним, как к родным, заливаясь испуганными слезами. Все обменялись крепкими рукопожатиями.

В училище был быстро организован мощный командный центр. Помещение оператора местного телеграфа было затоплено, несколько часов город был изолирован от внешнего мира. Телеграфист, прибывший с начальством, сразу же отправил надиктованное секретарем Цяо сообщение в провинцию, в военный округ, в ЦК, в Госсовет и в Центральный военный совет партии.

Потом руководство рассредоточилось по разным местам – принимать срочные меры, главным образом для спасения жизней. Никто не знал, сколько людей смыло наводнение. Одно можно было сказать наверняка: многие другие продолжали находиться в серьезной опасности. Оказавшихся на крышах было бессчетное множество. Крики упавших в воду разносились по улицам. Город с нетерпением ждал помощи, ждал вмешательства Пекина. Он был полон тревожных надежд.

И вот наконец из облаков вынырнули самолеты из Ланьчжоу и Уханя. Из них посыпались спасательные средства, еда, лекарства. На место происшествия прибыло подразделение Главного управления тыла. Вокруг банков, складов, магазинов расставили караулы. Военные начали спасать пострадавших. Не прошло и двадцати минут, как больше тридцати членов подразделения погибли, пытаясь избавить горожан от опасности. Несколько других отрядов форсированным маршем были направлены в район бедствия.

Сяося выбралась из вертолета, расталкивая плачущую толпу, вылетела из ворот училища и в одиночку бросилась к затопленному водой городу. По спине хлопал желтый рюкзак, одежда быстро промокла насквозь под струями дождя.

Наводнение все еще бушевало, заходясь ужасным ревом. В тусклом рассветном мареве было видно, как по воде плывут вынесенные из домов вещи. Река несла трупы и совершенно отчаявшихся, еще живых людей. Коровы, овцы, свиньи, собаки, куры, певчие птицы жались на крышах бок о бок с хозяевами, ожидая спасения – но большая часть животных оказалась смыта водой и уже погибла. Все живые существа тянулись друг к другу, надеясь выжить. Многие старые деревья были вырваны с корнем, но, оказавшись в воде, становились веслами и мостами для уцелевших. Там, куда не дошла вода, беспорядочно толпились люди. Меж ними сновали стайки мышей и крыс. Змеи, раскручивая длинные языки, ползали у ног.

Сяося бежала по самому краю потока, в груди и в горле все горело огнем. Она не знала, куда бежит и что собирается делать – но знала: предстоит сделать очень многое…

Сяося не заметила, как добежала до восточной дамбы. Она была вся в грязи, одна сандалия развязалась, пальцы вылезли наружу.

Вода еще не добралась до этого района, и его жители ничего не знали о хаосе в центре. Несмотря на призывы милиционеров и солдат, больше трех тысяч человек по-прежнему оставались за дамбой и не слушали никаких уговоров. Обитатели дома престарелых как ни в чем не бывало резались в покер, вспоминая, что было при гоминьдановцах, и даже при маньчжурах. Пока шла вода, они продолжали приводить разные примеры, призванные доказать, что до них-то она точно не поднимется.

Как только Сяося оказалась на востоке города, она быстро разобралась в ситуации: нашла едва не сошедшего с ума замдиректора городского управления общественной безопасности и помахала у него перед носом журналистским удостоверением.

– Я репортер, меня прислали сверху. Прикажите достать оружие, надо заставить народ эвакуироваться.

Замначальника очнулся от ступора и немедленно приказал гнать народ штыками. Люди упрямились и цеплялись за свои пожитки.

Наконец, под страшные ругань и проклятья, они отступили. Через полчаса район превратился в безбрежный океан. Удалось спасти всех, кроме одного душевнобольного.

Замначальника был покорен Сяося и умолял ее отправиться с эвакуированными. Сяося с готовностью согласилась и сразу же превратилась в «старшего офицера штаба», отправляя милиционеров повсюду, где были нуждавшиеся в спасении. Улучив минутку, она написала свое первое сообщение и попросила замначальника передать его с кем-нибудь в педучилище, чтобы там бросили весточку от нее в редакцию.

Сяося отдала рукопись, завернутую в полиэтиленовый пакет, милиционеру и тут заметила маленькую девочку, цеплявшуюся, как обезьянка, за уже наполовину погруженный в воду телефонный столб. Ветер доносил сквозь дождь ее тихий плач. Девочку вот-вот должно было захлестнуть водой. Почти не задумываясь, Сяося прыгнула в воду, до нее донесся только испуганный крик замначальника управления.

Сяося хорошо плавала в школе, но то было в бассейне. Вскоре она почувствовала, что потеряла способность управлять своими движениями. Ей удалось схватить деревянную доску, бежавшую мимо по воде, и подтолкнуть к девочке. Едва она увидела, как девочка уцепилась за доску, волна накрыла ее с головой. В последний момент перед Сяося мелькнуло только лицо Шаопина, она протянула руку, словно хотела схватиться за него…

Когда секретарь провинциального парткома и другие руководители узнали, что журналистку, летевшую с ними, унесла вода, выяснилось также, что это была дочь самого Тянь Фуцзюня. В штаб-квартире воцарилась атмосфера панического страха. Рано утром следующего дня секретарь постоянного комитета, отправленный секретарем Цяо в столицу провинции за помощью, должен был довести печальную новость до сведения товарища Фуцзюня. Едва выбравшись из вертолета, он сразу же сделал свой страшный звонок…

Глава 14

Дождь все лил и лил, не переставая. Весь Речной Зубец казался окутан густым туманом. На поверхности почти никого не было – даже оживленная площадка перед зданием управления пустовала. Только редкие разносчики, приехавшие из деревень неподалеку, прятались под навесом шахтерской столовой, в совершенно молчании, безропотно поджидая случайных покупателей.

В дождь треск оборудования казался особенно резким и громким. Повсюду булькала вода, и ее потоки текли густой черной массой, как жидкая грязь. Черная речка раздалась вширь. Тополь, что служил мостом, скрыла мутная вода, и только несколько нежных зеленых веток качались еще на поверхности. Чтобы перейти на тот берег, теперь нужно было отправляться на каменный арочный мост выше по течению.

Нескончаемый дождь смыл ту пыль и грязь, что копилась месяцами, и рудник выглядел совсем чистым и свежим. Большая куча угля, уже больше похожая на маленький холм, сверкала, как зеркальце. Железнодорожные пути были покрыты бисеринками капель и сияли так ярко, что больше не выглядели сделанными из металла. Молодая зелень по обе стороны от рельсов и махины далеких гор, одетые облаками, будили в душе невольную печаль и смутную тоску. Из невысоких шахтерских самостроек на склоне время от времени доносился грубый мужской смех и гомон застольной возни…

После еды они засыпали под мерную колыбельную дождевых капель. Даже в ясные дни главным желанием утомленных шахтеров был только сон. Погода никак не влияла на работу в забое, все шло по накатанной. Шахтеры не чуяли перемен на поверхности, лишь выехав на-гора, отмывшись, натянув сухую, свежую одежду и выйдя из здания управления, они погружались в надземную жизнь. Работники шахты не любили дождь за ту пронизывающую влажность, что так напоминала мокрый, темный, сочащийся водой мир забоя, где ничто не менялось ни зимой, ни летом. Каждый шахтер надеялся увидеть снаружи яркий, теплый простор, погруженный в ослепительное сияние. Никто не ощущал доброту и красоту солнца сильнее, чем они.

В унылые дождливые дни рудник всегда становился пустынным и безжизненным. Люди только ели и спали. Да и что станешь делать, если не спать? Шаопин упал на нары, но не мог заснуть.

Вот уже несколько дней он был погружен в какое-то необычное возбуждение. До назначенного Сяося романтического свидания оставалось всего ничего. Их ждала груша за Башенным холмом Желтореченска – и исполнение того уговора, что состоялся под ней два года назад. Какое счастье в жизни могло сравниться с этим чудным моментом? Только молодость обладает столь нужными для него воображением и страстью…

В прошлом месяце Сяося опять приехала на рудник – на сей раз специально, чтобы объясниться насчет Гао Лана. То смущение чувств, которое он обнаружил, заставило ее чувствовать себя неловко. Шаопин перестал ей писать.

Сяося сказала, что поговорила с Гао Ланом, их не связывает и не будет связывать ничего, кроме дружбы. Она объяснила коллеге, что происходит между ней и Шаопином. Тот заверил, что относится к этому с уважением и пониманием.

После объяснения влюбленные тесно прижались друг к другу. Крохотная пауза, вклинившаяся в их отношения, заставила Шаопина и Сяося почувствовать, будто они воссоединились после долгой разлуки и воскресли теперь к новой жизни. Досадное недоразумение лишь усилило их взаимное чувство. Сердца забились в унисон. Они впервые заговорили о свадьбе, о том, кто кого больше хочет – мальчика или девочку, и о многом-многом другом, что ждало их в будущем. Конечно, они не забыли и про свидание на Башенном холме. Это будет самый памятный день в их жизни. Сяося призналась, что, когда они обнимались под грушевым деревом два года назад, то посмотрела украдкой на часики – было 13:45. Ей хотелось оказаться у дерева именно в это время…

На самом деле, больше месяца после ее отъезда Шаопин каждый день с нетерпением ждал назначенной даты. Для него этот день был важнее жизни. Он думал, что иначе мир погрузится во мрак. О, молодость, сколько сказочных, увлекательных историй ты скрываешь? Больше месяца Шаопин не пропускал ни одной смены. Ему хотелось подкопить побольше дней для возможного отгула, потому что они с Сяося договорились после Желтореченска сразу поехать в деревню. Она сказала, на сей раз побывает в родных краях не как племянница Футана, а как невеста Шаопина. Шаопин мог себе представить, как обомлеют все деревенские. А уж как будут счастливы его родители…

Шаопин давно не пребывал в таком отличном настроении. Теперь у него была тяжелая, но стабильная работа, у него была счастливая любовь – и он не собирался поворачиваться спиной к этим дарам. Нет, он проживет каждый свой день, как подобает.

Выезжая после смены, Шаопин обычно шел сперва к Хуэйин – таскал воду, рубил дрова, ходил за углем. Порой он возился с Минмином и Угольком. Щенок сильно вырос и не отходил от мальчика ни на шаг, даже на сон они расходились неохотно. Минмину было уже почти семь, через месяц ему пора было записываться в школу.

Хуэйин постепенно оправилась от горя утраты. Она по-прежнему работала в ламповой. Шаопин помогал ей держать двор и дом в таком же порядке, как было при бригадире. Бойкая перекличка Хуэйин с сыном и Шаопином вместе с веселым собачьим лаем наполняла двор жизнью. Посаженные с первым теплом подсолнухи уже кивали головами рядом со стеной. Фасоль обвивала их стебли, покачивая созревшими стручками. Каждый уступ холма был покрыт дикими хризантемами, устилавшими его, как белоснежный ковер. Шаопин не упускал случая поесть у семьи Ван. Чтобы согреться после забоя, Хуэйин наливала ему водки – так же, как она делала это раньше, когда был жив муж.

Порой, переступая порог ее дома, Шаопин отчего-то начинал ощущать жизнь совершенно по-новому. Пропадала юношеская пылкость, развеивалась романтика. Он чувствовал, что его шахтерская семья должна быть, наверно, именно такой – спокойной, надежной, живущей по одному и тому же заведенному кругу… Но стоило ему вернуться под свою москитную сетку, как он погружался в мечты о будущей жизни с Сяося. Одна только приближавшаяся встреча заставляла его отбросить прочь весь свой «реализм».

Заветный день был все ближе и ближе, до него оставалось буквально три – четыре дня. Шаопин взял отгул, чтобы подготовить кое-что к поездке в деревню. За день до отъезда он собирался наведаться в Медногорск, купить немного материи для стариков. Шаопину предстояло оказаться дома первый раз после того, как он устроился на новую работу. Нужно было приехать с подарками для всех – включая старшую сестру и двух племянников.

Позавтракав, Шаопин взял деньги и большую сумку, раскрыл только что купленный черный зонт-автомат и вышел из общежития под мелкую морось. Он собирался прыгнуть в первый же поезд до Медногорска и сразу же зашагал на вокзал. Когда Шаопин проходил мимо газетного стенда перед зданием управления, то невольно остановился почитать новостные заголовки. До поезда оставался еще час – времени навалом. Чем сидеть в ободранном зале ожидания, лучше уж убить этот час за чтением.

С тех пор, как Шаопин познакомился с Сяося, еще в старшей школе, он начал каждый день читать газеты и под ее влиянием сохранял эту привычку – но на шахте газеты разбирали горняки, заворачивавшие в них свиные головы. Каких-нибудь полос всегда не хватало. Поэтому Шаопин обыкновенно читал то, что вывешивали на газетном стенде. Но «Справочную информацию» он по нескольку дней собирал полоса к полосе, а потом прятался за москитной сеткой, чтобы в одиночестве насладиться этим перворазрядным удовольствием.

Сжимая зонт, Шаопин стоял перед стендом. Сперва он, как обычно, пробежал глазами все восемь полос «Народной ежедневной газеты» – разумеется, задержавшись немного дольше на международных новостях. Потом он перешел к довольно скверно сделанной провинциальной газете. Шаопин искренне полагал, что она уступала по содержанию даже «Новостям Желтореченска».

Но газета неожиданно удивила его. Глаз Шаопина зацепился за огромный жирный заголовок: «Известный город на юге полностью уничтожен наводнением». Потом он обратил внимание на подпись под сообщением и удивился еще больше. «Спецкор Тянь Сяося». Выходит, Сяося сейчас там? Как же она успеет в Желтореченск? Шаопин дочитал короткую новость до конца, не переставая думать о том, сумеет ли Сяося оказаться в срок там, где обещала. Он знал, что подробности происшествия появятся только в ближайшие несколько дней.

Следующая строка, как разорвавшаяся бомба, едва не сбила Шаопина с ног:

…Также сообщается: специальный корреспондент газеты пал на передовой борьбы с наводнением, героически пожертвовав собой ради спасения людей…

Пал? На передовой? Сяося?..

Шаопин сунул кулак в рот и со всей силы впился в него зубами, лицо его страшно дергалось. Потоп схватил и унес эти строки, и перед ним взвились огромные волны…

Шаопин сложил зонт и под проливным дождем понесся к железнодорожному полотну. Сломя голову он пробежал мимо корпуса по обогащению угля и полетел на восток, вдоль железной дороги, позволяя дождю хлестать по голове, лицу и телу. Оставляя позади железнодорожную станцию, Шаопин выбежал с территории рудника. Он бежал, пока не стало отказывать сердце, и, наконец, упал в грязную лужу у полотна.

С востока, извергая белый дым, несся сквозь ветер и дождь состав с углем, и передняя часть локомотива была, как живая гора. Одновременно с паровозным гудком Шаопин издал долгий, пронзительный крик. Он рухнул в мутную воду и отчаянно застонал. Дождь бил по голове, небо было полно черных туч, бежавших на север, как волны прилива. Река издавала странные, всхлипывающие звуки. Вдалеке, с груд шахтного отвала, срывались с грохотом куски породы и катились вниз, в глубокий овраг. Вниз, в пропасть, куда летела сейчас вся земля…

Прошло бесконечно много времени, прежде чем Шаопин, с ног до головы покрытый грязью, вернулся наконец в общежитие. Соседи были до глубины души поражены его видом, но никто не осмелился спросить, что случилось. Он переоделся и упал на нары, тупо уставившись на самый верх белоснежной москитной сетки. Шаопин не мог поверить, что все это было правдой. Наверняка, какая-то ошибка – в провинциальной газете частенько такое бывает.

После обеда один из соседей принес ему телеграмму. Шаопин вскочил с постели и дрожащими руками открыл ее. Он надеялся, что то была весточка от Сяося, и верил, что произойдет чудо.

Но телеграмма была от ее отца.

В глазах у Шаопина потемнело, он отбросил телеграмму на постель. Сяося была действительно мертва. Но кто сказал старику Тяню телеграфировать ему? Он ничего не знал о нем и Сяося. Как он узнал, что Шаопин на шахте? Зачем прислал телеграмму? Как можно скорее?

Шаопин, как бесноватый, выскочил из общежития, ничего не прихватив с собой, и бросился на площадку перед шахтой. Автобус, раз в час отъезжавший в Медногорск, был уже переполнен. Шаопин еле протиснулся внутрь. На груди лежал камень, Шаопин тяжело и быстро дышал.

Чуть больше часа спустя Шаопин вышел в Медногорске и сел на последний поезд до провинциального центра. Поезд ехал по Великой Китайской равнине под проливным дождем. Шаопин сидел у окна, но не смотрел на проносившиеся за окном поля. Он оперся на журнальный столик и закрыл глаза. В сердце одна за другой поднимались огромные волны, а потом так же резко опадали. Из волн вдруг вынырнуло ее красивое лицо.

Ты не можешь умереть, Сяося, ты будешь жить. Это просто дурная шутка. Я знаю: ты вдруг явишься передо мной, рассыпая свой серебристый смех. Как может твоя жизнь, буйная, яркая, исчезнуть из этого мира? Нет, ты решительно не могла умереть. Наверняка ты спаслась и попросила отца отослать мне эту телеграмму. Наверно, просто ранена, лежишь на больничной койке, ждешь моего приезда…

Шаопин никак не мог успокоиться и строил самые разные предположения. Посылка всегда заключалась в том, что Сяося еще жива. Действительно, как могла она умереть? Разве могла она умереть? Она жива, да, жива, моя милая, всего лишь получила травму, всего лишь испугалась. Может статься, уже завтра мы покинем город и поспешим в Желтореченск – потому что послезавтра, в 13:45, мы должны оказаться у грушевого дерева за Башенным холмом…

Шаопин, прикрыв лицо руками, опустился на журнальный столик. Все тело болело, в нем не было ни капли энергии. Казалось, что не поезд несет его, а он сам тащит на себе весь состав.

Была уже ночь, когда он выскочил из здания железнодорожного вокзала. Все было как в тумане. Частые огни ярко сияли под дождем. Залитые водой улицы играли отражениями, превращаясь в длинные золотые реки. Трамвай покачивал длинными усами и пускал в ночное небо голубые искорки. Сквозь завесу мороси большие пестрые витрины по обе стороны улицы казались яркими импрессионистскими пятнами с картины Эдгара Дега. Шаопин чувствовал головокружение. Теперь все в этом мире не имело к нему никакого отношения. Единственным, что он хотел найти, что рвался увидеть, было только ее лицо. Он упрямо верил, что через некоторое время увидит ее – живую – и крепко прижмет к себе…

Одно ясно билось в его затуманенном мозгу: нужно найти себе комнату, а потом сесть на автобус до центра. Он не пошел сразу к Фуцзюню: из письма Сяося он знал, что ее отец был уже секретарем горкома партии. Сперва Шаопин отправился в редакцию, только здесь он мог узнать совершенно точно, жива ли его любимая.

Сердце бешено колотилось, когда он переступил порог провинциальной газеты.

– Вы кого-то ищете? – высунулся из окошка старик на проходной. Шаопин, уже бывший в редакции, узнал сторожа.

– Тянь Сяося, – сказал он хриплым голосом, не сводя глаз с лица собеседника.

Старик долго смотрел на него, прежде чем ответить.

– Погибла она, парень. А какая хорошая была девочка! Даже тела не нашли… Ты кто ей будешь-то? – вдруг, словно очнувшись, спросил он.

В глазах у Шаопина потемнело, ноги обмякли. Ничего не ответив, он развернулся и вышел на улицу.

Огни сияли, как звезды, головы пешеходов двигались под зонтиками, а автомобили проносились мимо, поднимая фонтаны брызг.

Но перед Шаопином была пустыня.

С большим трудом взяв себя в руки, он отправился в горком и спросил, где живет Тянь Фуцзюнь. Когда он подошел к двери комнаты на втором этаже, то закусил губу и ненадолго остановился. Спустя минуту Шаопин поднял безвольную руку и постучал в дверь.

Глава 15

Дверь открыл молодой мужчина.

Шаопин был обескуражен. Парень был невероятно похож на Сяося. Он быстро сообразил, что это ее брат Сяочэнь.

– Ты, наверное, Шаопин? – спросил тот в гостиной.

Тот кивнул.

– Отец тебя ждет, – Сяочэнь указал на открытую дверь спальни и опустил голову.

Шаопин прошел через гостиную и остановился у двери.

Первое, что бросилось в глаза, – черная рамка с фотографией на маленьком столике. Слегка склонив голову, Сяося улыбалась, и ее ослепительная улыбка была подобна весенним цветам и яркому летнему солнцу. Ее прекрасные глаза смотрели прямо на него с радостью. Наконец-то ты здесь, любовь моя…

На рамке был черный креп. Несколько белых роз склонили головки в стеклянной вазе. Старик, сгорбившись, сидел на диване, не реагируя ни на что, словно был без сознания. Шаопин молча подошел к маленькому столику и опустился на колени, глядя на милое улыбающееся лицо. Слезы покатились у него из глаз, он упал на пол, обнял ножки стола и горько заплакал. Вся боль существования – прошлая, настоящая, будущая – сосредоточилась в этом моменте. Неужто все самое драгоценное, что было в его жизни, подошло к концу? Остались только бесконечные слезы – панихида по той юношеской любви, что никогда не вернется…

Когда плач Шаопина сменился стоном, Фуцзюнь встал с дивана, немного подождал и сказал:

– Я узнал о тебе из ее дневника. Поэтому я и отправил телеграмму…

Он подошел обнял Шаопина за плечи и усадил на диван. Сам секретарь Тянь встал перед окном, вглядываясь в дождевую морось.

– Она была такая славная девочка… – задыхаясь, наконец произнес он. – Мы просто не можем поверить, что ее больше нет. Ее, со всей ее жаждой жизни! Этой гибелью она спасла другую, еще более юную жизнь. Мы должны гордиться ею, мы должны чувствовать облегчение… – секретарь Тянь резко обернулся, по лицу текли слезы. – Но, мальчик мой, знаешь, я чувствую облегчение оттого, что пока она была жива, ты подарил ей радость любви. Ничто не может облегчить мою боль больше, чем это. Я глубоко благодарен тебе.

Шаопин встал и вытянулся перед Тянь Фуцзюнем. Тот вытер слезы платком, достал из ящика стола три блокнота и протянул их Шаопину:

– Главное, что осталось от нее, – это дюжина дневников. Эти три – о вас. Пусть они останутся у тебя, Шаопин. Перечитывая их, ты будешь чувствовать, что она еще с нами.

Шаопин взял три блокнота в цветастых пластиковых обложках и наугад раскрыл один из них. Перед глазами заплясал знакомый, твердый, как у мальчишки, почерк:

…Уже началась беспощадная жара. Я часто плаваю в бассейне Металлургического института, буквально за углом. Скоро загорю так, что стану черной, как уголек. Все время тоскую по своему угольщику. Мысли пьянят, как вино. Пусть все только начинается, но любовь заставляет смотреть на мир совершенно по-новому. Я на седьмом небе от счастья. Решила дать себе волю. Верю, что любовь дает людям силу творить, и страшно горжусь своим мужчиной. Думается, настоящая любовь и не должна быть эгоистичной. Напротив – это альтруизм чистой воды. Это процесс сознательной борьбы – бок о бок со своим возлюбленным – и постоянного обновления собственной сущности. Это слияние, это общая борьба, в которой вы сходитесь воедино. Готовность принести ради него или нее самую большую жертву – вот мера истинной любви. Иначе это обманка…

Глаза Шаопина вновь затуманили слезы. Он закрыл дневник. Казалось, что эти слова прошептала ему на ухо она сама…

Когда старик, обняв Шаопина за плечи, провел его обратно в гостиную, там кроме Сяочэня оказалась еще скромно одетая девушка – жена или невеста. Они хотели пригласить Шаопина на ужин, но тот отказался. Он сказал, что уже поел и, пожалуй, поедет туда, где остановился. Фуцзюнь попросил Сяочэня вызвать на проходной машину и отвезти Шаопина в гостиницу рядом с вокзалом.

Вернувшись в гостиницу, Шаопин сразу же решил, что нужно перебазироваться в провинциальное представительство Желтореченска. Завтра ему все равно предстояло ехать туда. Каждый день от представительства ходил автобус. Шаопин должен был оказаться там завтра, потому что через день наступала важная дата. Сяося покинула этот мир, но Шаопин все равно должен был отправиться на условленное место и сдержать обещание.

Шаопин вспомнил «Женю Румянцеву». Да, судьба заставляет его теперь отыграть финал этой истории. В человеческой жизни часто случаются такие совпадения. Это не художественный вымысел, но истории живых, реальных людей.

Тем же вечером он пришел в представительство, а на рассвете следующего дня Шаопин сел в автобус и помчался в город, с которым простился два года назад.

Автобус въехал в Желтореченск уже в темноте – начали зажигаться цветные фонари. Все было так знакомо. Дул прохладный вечерний ветер с нагорий. К шуму города подмешивались звонкие голоса Желтого ключа и Южной речки. Сумеречная дымка одела далекие горы, в небе мерцало несколько звезд.

Мой добрый и строгий отец – Желтореченск, – вот я и снова в твоих объятиях. Я приехал за потерянными мечтами, за сладостью прошлого и его горечью, за минувшей молодостью и ушедшим счастьем.

Шаопин остановился в отеле, где уже жил когда-то прежде, до рудника. Шаопин вышел на улицу и бесцельно побрел куда-то в толпе. Настроения заходить к Цзинь Бо неподалеку совершенно не было. Бóльшая часть воспоминаний осталась далеко, и все его чувства, пламенея, устремились к маячившим в сумраке уступам.

Он остановился у бетонного ограждения старого моста и долго смотрел на Башенный холм. Холм был все тот же, что раньше. Девятиуровневая башня не стала ни выше, ни ниже – она стояла, такая же прямая, такая же гигантская. Но в его душе все осыпалось, поблекло, оставив только груды желтой земли и куски щебня…

Любви же уготована вечная жизнь. Из земли и щебня уже пробивались два деревца шелковой акации. Их зеленые ветви и розовые бархатные цветы сольются вместе под голубым небом. Белоснежные журавли будут парами кружить над их кронами. И завтра, любовь моя, я приду туда, куда обещал. Я верю, что и ты придешь из другого мира, чтобы встретить меня…

Вечерний ветер сносил горячие слезы на мост. Шаопин оперся на перила и смотрел, как внизу неторопливо течет бесконечная река. Само время было подобно текущей воде. Несколько лет назад он очарован величественными стремлениями. Таким ступил он в этот город, робким и застенчивым деревенским юношей. Здесь провел он много трудных, печальных дней, прежде чем набрался храбрости жить. Здесь же обрел теплоту любви. Тогда он словно расправил крылья, орлом взвился под облака и улетел в широкий мир жизни. В тот день, когда он уезжал отсюда, Шаопин представлял себе, как снова вернется сюда. Он и подумать не мог, что ему будет так больно. Они оба должны были приехать сюда, но вернулся лишь он один…

Шаопин оставался на мосту, пока люди не разошлись. Улица стала пустынной и тихой, как высохшая река. Она и высохла, река любви… Но нет, океан любви никогда не иссякнет, слышите – он рычит и грохочет там вдалеке, и она там, в его объятьях. Разве может он пересохнуть? Пока жив океан, и она не умрет. Дочь океана навсегда останется рыбой-русалкой с гладкой нефритовой кожей, что с грустью глядит издалека на море, землю, солнце, луну, звезды и его боль… О, любовь моя.

Было совсем поздно. Одному небу известно, что привело Шаопина обратно. Город спал беспробудным сном, и лишь он оставался неспящим. Перед глазами мелькало улыбающееся лицо, сияя, как первые отблески рассвета.

Когда город проснулся, Шаопин провалился в сон. В забвении опять вспыхнуло сияющее улыбающееся лицо… Внезапно оно превратилось в сверкающее зеркало, в нем отражалась его собственная улыбка, ее улыбка – они улыбались и целовались…

Он проснулся. Солнечный свет проникал через окно, освещая две дорожки высохших слез на щеках. Он снова зарылся лицом в одеяло и снова долго беззвучно рыдал. Жестокая, безжалостная реальность никуда не делась.

Уже прошел полдень. Шаопин вышел из гостиницы, свернул с моста в сторону Южной речки и направился к Башенному холму. Для Шаопина то была самая торжественная церемония в жизни. Он поднялся по извилистой горной тропе: дорога от подножия к вершине была недолгой. У них с Сяося частенько уходило не больше получаса, чтобы оказаться бок о бок под древней башней и глядеть на город у подножия. Но теперь путь казался невыносимо длинным, словно конечная его цель была похоронена глубоко в пучине облаков, в недосягаемой дали.

Вскоре Шаопин добрался до павильона на полпути к вершине. Раньше такого павильона не было. Наверное, построили за последние два года. Шаопин обнаружил, что на другой стороне холма маячит еще несколько павильонов. Он вспомнил, что видел у подножия табличку «Парк “Башенный холм”». Оказывается, здесь теперь парк – не то, что раньше. Раньше летом разнорабочие могли спать на холме в чем мать родила. Он сам проспал так много-много ночей.

Шаопин посмотрел на время: оставался еще час. Он знал, что уже через каких-то двадцать минут сможет пройти под грушевым деревом. Хотел добраться туда минута в минуту. Именно так.

Шаопин опустился на круглый камень в павильончике. Желтореченск был как на ладони. Взгляд обежал город с востока на запад и с севера на юг. Здесь и там – всюду – остались его следы.

Мост у Восточной заставы по-прежнему оставался самым запруженным местом. Он смутно узнал ту небольшую площадку, где ждал когда-то покупателя на свою силу, и ту кирпичную стену, к которой прислонял истертую укладку. Его взгляд догулял до Северной заставы. Э, да вон и Голая Канавка. Его путь начался именно там. Шаопин подумал о семье Цао. Их двор был скрыт горами – не углядеть. Но лица его обитателей проглядывали сквозь марево, трудно было забыть их доброту.

Шаопин с грустью посмотрел на Воробьиные горы: то было место их частых прогулок. Именно там его сердце наполнил жар, кровь прихлынула к лицу и у него впервые возникло сильное желание обнять ее. Он вспомнил, как они декламировали старинную киргизскую песню. Шаопин четко помнил, что то были сумерки, он лежал лицом вверх на сухой траве, положив руки под затылок. Он прочел вслух первый куплет, и Сяося опустилась с ним рядом, обхватив руками колени, и уставилась на далекие горы, подпевая ему…

Там внизу прятался дворик постоянного комитета, где и началось по-настоящему их общение. Сколько прекрасных, радостных встреч помнит кабинет ее отца! Именно оттуда страсть привела их сюда, под дерево за холмом…

Шаопин посмотрел на часы: прошла еще четверть часа. Он встал, вышел из павильона и продолжил свой путь в гору. На мгновение он задержался у подножия башни, где прежде они стояли бок о бок. Желтореченск перед ним был все тот же: улицы полнились торопливыми пешеходами. Сколько прекрасного исчезло или было разрушено, а мир выглядел так, словно бы ничего не произошло. Да, жизнь продолжается. Но каждый в этой жизни постоянно теряет все самое драгоценное. Жизнь всегда прекрасна. Но по временам в нее приходит боль…

Он повернулся спиной к шумному городу, вышел из тени древней башни и зашагал в сторону тихой рощицы. Не было ни звука – только птицы щебетали глубоко в зарослях. Солнце стояло прямо над головой, жаркое, как пламя. Землю после дождя обволакивал душный туман.

Вот и абрикосовая роща. На деревьях не было ни цветов, ни плодов – только густая сеть зеленых листьев. Где-то в глубине зеленой тени пряталась стайка мальчиков и девочек. Их голоса звенели, как птичьи трели.

Шаопин начал рвать полевые цветы вдоль тропинки, и вот с охапкой цветов зашагал сквозь рощу. Сердце бешено забилось – с пригорка уже была видна та самая ложбинка. В тот миг он даже забыл о боли. Тело дрожало от волнения. Ему казалось, что он ощущает ее присутствие. Не будет никакого Нагибина, будет О. Генри.

Шаопин был весь в поту, на глазах сверкали слезы, рука сжимала букетик, а он все лез и лез вверх по пригорку, силясь справиться с изнеможением и бешеным трепетом сердечной мышцы.

Он замер на вершине. Излучина зеленела молодой травой, устилавшей ее, как ковер. Трава была усеяна золотистыми искорками цветов. Белоснежные бабочки мирно порхали над ними. Груша по-прежнему бросала раскидистую тень, как изумрудный навес. Незрелые плоды поблескивали из-под листвы, словно сделанные из жада. За холмом ветер низким гудом бродил в соснах…

Шаопин слышал, как вдали шумит море. К его титаническому реву подмешивался тоненький смех, звеневший, как серебряный колокольчик. Смех уходил, исчезал… В затуманенных слезами глазах оставался лишь золотой свет над вечной, тихой излучиной.

Он подошел к дереву и положил букет на то место, где сидел с Сяося. Стрелки на часах остановились там же, где два года назад: было без пятнадцати два…

Но стрелки побежали дальше. Время продолжало двигаться вперед, не возвращаясь туда, где оно уже проходило…

Шаопин какое-то время постоял под грушевым деревом, а потом бесшумно спустился с холма. Он поехал сразу на автовокзал и купил себе на завтра билет до Медногорска. У него пропало всякое желание заезжать в деревню. Теперь он просто хотел вернуться туда, где жил и работал. Столь глубокую травму можно было излечить только самым зверским трудом. Шаопин вспомнил о руднике с нежностью. Ему было бы трудно представить, как он сможет продолжить существовать в этом мире без работы в забое. Лишь там он сумеет пробудить в себе новую веру в жизнь. Чтобы жить дальше, нужно снова набраться храбрости… Господи, как это трудно.

Той ночью Шаопин все же пришел к Цзинь Бо и рассказал ему все. В мыслях о собственных злоключениях они просидели до утра. На рассвете друг проводил Шаопина до автобуса.

Глава 16

Прошел почти год с тех пор, как Шаоань потерял все. Ему так и не удалось выбраться до конца из этой безнадежной дыры.

Но природа меняла все по заведенному – и вот опять наступила золотая осень. Двуречье обняли со всех сторон шумящие колосьями поля. Не сдерживая радости, хлеборобы звонко выводили бойкие припевки. В каждом дворе с утра до ночи не смолкал стук молотящих цепов. Обжоры уже готовили, как на Новый год: жарили масляные лепешки, делали тофу, укладывали в пароварку пшенные булки. Сладкий запах плыл над деревней. Даже люди вроде бывшего замбригадира Фугао, кому вечно не доставалось ничего вдоволь, находили время засунуть в рот пару сладких фиников.

То было время обилия и чревоугодия, время нового, свежего урожая. Двуречье погрузилось в редкостный мир. Его обитатели, поглаживая круглые животы, были проникнуты редкостной благостью. При встрече они раскланивались с улыбкой, справлялись о том, кто в этом году сколько собрал. Хвастливые бабы бегали по соседям с гостинцами, расхваливали свою хозяйскую удачу. Вся деревня была погружена в атмосферу радостного волнения и процветания.

Только семья Сунь ходила как в воду опущенная. Урожай у них был ничуть не хуже, чем у других деревенских: Шаоань трудится целый год, как проклятый, и зерна собрали с лихвой. Он всегда был лучшим работником во всем Двуречье. Если бы он работал только на земле, то, без сомнения, мог бы собирать куда больше, чем все остальные. Но обильный урожай не избавлял его от тревожных мыслей. Даже если продать всю солому, что осталась на поле, это не покроет и части огромного долга. Кредит в десять тысяч никуда не делся, а проценты по нему набегали каждый месяц. Шаоань по-прежнему был должен деревенским. Едва такие, как он, оставались без промысла, снабжавшего их живыми деньгами, как деньги начинали уплывать из рук. Да и на чем было делать деньги? Оставалась одна земля.

Как говорится, у бедняка и жизнь несладка. За год Шаоань погрузился в страшное уныние. Ничего не осталось от прежнего настроя. Он совсем не был киногероем, из тех, что борются до последнего. Чем сложнее борьба, тем решительнее шагают они вперед под величественную музыку. Шаоань не был тем условным образцом «революционера», что в трудные времена подкрепляет свои силы «революционным духом». Он был обычным деревенским парнем, даже не членом партии. Все, что Шаоань мог пока сделать, – это улучшить немного свою жизнь да мечтать помочь тем, кто был еще беднее его, хотя бы купить удобрения для выращивания сельхозкультур. Для Двуречья это было уже немало. Даже секретарь партячейки, не говоря уже о простых партийцах, не задумывался о подобных вещах. Товарищ Тянь крайне наглядно продемонстрировал всем окружающим, что те лозунги, что он выкрикивал во время кампании «сельское хозяйство должно учиться у Дачжая», все эти «Благополучие для каждого односельчанина!» и тому подобные слова, были чистой воды пустышкой. Конечно, товарищ Тянь был сейчас совсем не то что раньше, и семейные дела детей никак не добавляли ему здоровья. Нечего и говорить о постыдном равнодушии этого человека к интересам своих земляков.

Шаоань хотел помочь нуждающимся вовсе не из желания стать «руководящим деятелем» или чем-то подобным. Им двигали доброта и сострадание. Конечно, он не забывал и о возможности развивать собственное дело.

Но теперь все желания были напрасны. Причиной безнадежного уныния Шаоаня стали не только страшные долги и невозможность отыграться, но и давление пересудов. Злорадство и издевки Футана и ему подобных, конечно, были неизбежны. Но еще болезненнее оказалось для него то подозрительное отношение, которым встречали теперь Шаоаня люди, прежде ему доверявшие. Они уже не уважали его так, как раньше. И дядька, и многие другие откровенно хамили ему и в беседе напускали на себя вид умудренных сединами старцев.

Только один человек ничуть не изменился. То был глава второй бригады Цзюньу. Порой они с Шаоанем встречались в поле, и старик Цзинь не упускал возможности хоть как-то его поддержать. Бывший бригадир сохранял свои прежние отвагу и хитроумие, несмотря на множество бед, выпавших на его долю. Он считал себя в праве не стесняться в выражениях – о ком бы ни шла речь. Цзюньу и Шаоань ощущали глубокую духовную связь, не чуждую и людям образованным, и простым землепашцам. Стоило Шаоаню поговорить с Цзюньу, как на сердце становилось веселее.

Но добрые слова старого Цзиня, в конечном счете, не могли решить ни одну из его проблем. Сам заварил – сам и расхлебывай. После краткого мига спокойствия опять подступало бесконечное страдание…

Совсем добивало Шаоаня то, что жена вынуждена была страдать вместе с ним. С первого дня замужества она ни минуты не жила в довольстве и счастье. Даже в самые благополучные первые годы их кирпичного предприятия душа ее пела, но тело едва передвигало ноги от усталости. Теперь же усталость никуда не делась – к ней просто прибавились новые тревоги, сдобренные необходимостью утешать и поддерживать Шаоаня. В кого ты превратился, умник? Разве ты подарил своим родным счастье? Нет, ты затащил их в пучину отчаяния – да еще хочешь, чтобы они с тобой нянчились.

И все же лишь в объятиях жены на него снисходил минутный покой. После всех трудов и страданий дня, едва тушили свет, он, как обиженный ребенок, зарывался лицом в ее теплые руки, принимая ласку и утешение. В душе тонко чувствующего Шаоаня мешались в такие секунды все прошлые моменты его общности с женщинами – женой, матерью, сестрами. Нежные женские объятия – это тихая гавань, это младенческий свивальник, всепрощающие мощные объятья, что, как земля, утешают раненые души и дарят им тепло, радость и силу вновь восстать навстречу всем ветрам.

Но в объятиях жены Шаоань чувствовал нечто гораздо большее. Он не мог бы выразить словами, сколько важна была для него ее забота. Он сливался с ней не только плотью, но самой жизнью, душой. То была великая любовь, прораставшая из общего дела, из общих невзгод и тягот. Она сильно отличалась и от чувств Шаопина и Сяося, от привязанности Жунье к Сянцяню, и, конечно же, от того, что испытывал Жуньшэн к Хунмэй. Их любовь была лишена подъемов и спадов, словом, колоссальных волн на поверхности того океана безбрежной нежности, что собрался по капле из пролитых ими пота и крови…

Вдобавок ко всему маточная спираль Сюлянь дала сбой. Она опять забеременела. Ребенок появился, прямо скажем, не ко времени – но жизнь часто отпускает такие глупые шутки.

– Нам придется избавиться от него… – сказал Шаоань жене, вложив в эти слова всю свою боль и нежность. – Сама понимаешь, как у нас обстоят дела. Даже говорить не стоит. Боюсь, мы не сможем поднять еще одного малыша. И потом, мы не проходим ни по какой квоте, второго ребенка нам не зарегистрируют. Что нам делать с ним потом без документов?

– Нет, я хочу этого ребенка! Я всегда мечтала о дочери. Как бы ни было тяжело и трудно, я не боюсь. Я сама его вытяну, можешь быть уверен… Тоже мне! «Придется избавиться»! Чучело ты бессердечное! Как ты можешь так говорить? Лучше убей меня, чего уж там. Не зарегистрируют – и не надо. Все равно китайский гражданин. Что они сделают? На Тайвань вышлют?

– Так Тайвань тоже китайский… – горько улыбнулся Шаоань.

Сюлянь было не переспорить. Пришлось смириться с тем, что на будущий год в семье будет уже четверо. Шаоань тоже надеялся, что родится девочка. Как говорится, будет в жизни два цветочка, если в доме сын и дочка. Молодые лежали под одеялом и развлекались тем, что придумывали имя для будущей дочери. Пока что они звали ее «Ласточкой» – в пару к их обожаемому «Тигренку».

Беременность жены на самом деле только добавила Шаоаню проблем. В семье вот-вот должен был появиться лишний рот. Конечно, он был уверен, что сможет прокормить детей, но Шаоань чувствовал, что его отцовские обязанности не исчерпываются только этим. Он должен добиться чего-то в жизни, должен заставить детей ощутить, что тот, кто растит их, силен и крепок. Он жаждал, чтобы им гордились. Вспоминая собственное детство, Шаоань больше всего на свете боялся, что дети будут видеть одну его кислую, замордованную физиономию. Он не допустит, чтобы они чувствовали себя в чем-то обойденными и обиженными – он обеспечит им нормальное образование, крепкое здоровье, духовное развитие. Весь его сложный жизненный опыт говорил об этом. Все зависело от него – а, по сути, от того, каким он окажется в этом полном опасностей мире.

Если ничего не изменится, дети принуждены будут страдать вместе с ним. Он знал, что сын, без пяти минут первоклашка, уже считывает все тревоги родителей, которых целый год не отпускает беспросветная тоска. В его возрасте Шаоань сам понимал очень многое. Бедственное положение семьи не составляло для него особой тайны.

Шаоань мучился невыразимо. Как человек хоть сколько-нибудь образованный он глядел на проблемы более глубоко, чем другие деревенские. Но из-за этого и страдания его, конечно, были куда глубже…

Собрав бóльшую часть урожая, Шаоань порой ездил на рынок в Каменуху. Делал он это, в основном чтобы развеяться, а заодно продать на пыльных улицах поселка картошку и тыкву со своего огорода – выручить немного мелочи на повседневные нужды. Долги по-прежнему были при нем, но и обычных бытовых трат никто не отменял.

И вот, пока он вяло плелся домой с рынка, волоча на себе баллон с керосином, перед ним внезапно затормозил большой грузовик, ехавший со стороны Рисовского. Из кабины выскочил и протянул ему руку улыбающийся мужик. Шаоань сразу узнал его: это был известный «скромник» Ху Юнхэ, с которым он познакомился в уезде еще в восемьдесят первом.

Шаоань быстро перебросил баллон налево и пожал приятелю руку. Юнхэ был давным-давно известен на всю округу как видный «предприниматель». Они с Шаоанем мало общались, но были, считай, друзьями. Когда Шаоань начал продавать кирпичи, именно Юнхэ посвятил его во все тонкости этого дела. Шаоань был ему глубоко благодарен и в душе восхищался всемогущим соседом Ху из Ивовой развилки.

– Я тут проезжал мимо вас – гляжу, твой завод как мертвый. Что там у вас происходит? Никак решили взяться за что-то покрупнее? – улыбнулся он.

– Увы… – Шаоань смущенно вздохнул. – Какое там покрупнее… Маленький заводик и тот прогорел.

– Как так? – удивился приятель.

Шаоань снова вздохнул и рассказал ему обо всех своих злоключениях. Ху Юнхэ скривился:

– Ой, я тебя умоляю, нашел из-за чего нюнить. Честное слово, как маленький. Я-то думал, что ты парень не промах. Ты говори честно – в чем заковыка?

– Ну, если честно, то в деньгах.

– Сколько тебе нужно, чтобы снова пустить завод?

Шаоань понял, что Юнхэ решил раскошелиться и помочь ему. Немного поколебавшись, он сказал:

– Примерно четыре тысячи…

– Я знаю, что в твоей ситуации действительно сложно получить кредит в нашем уезде.

Когда Шаоань услышал это, сердце его снова упало, но Юнхэ продолжил:

– У меня есть приятель в соседнем уезде. Там раньше было одно небольшое дельце, на которое я не хотел пускать свой капитал. Так вот, я попросил, чтобы он оформил мне кредит на три тысячи – а он возьми и согласись. С банком все было уже улажено, но я тогда решил не заниматься этим делом. Прибыль больно маленькая выходила… Давай я чиркну ему пару строк. Возьмешь кредит в тамошнем банке. Как думаешь?

Шаоань совершенно растерялся. Он снова пожал приятелю руку и сказал:

– Это будет просто спасением для меня, чистым спасением…

– Ну, судя по тому, что ты рассказал, еще тысчонка бы не помешала. Ее придется доставать самому.

– Это не страшно, я что-нибудь придумаю.

Ху Юнхэ бросил водителю:

– Портфель подкинь.

Водитель, явно работавший на Юнхэ, как скромный слуга, быстро протянул ему большой черный портфель из кожзама. Ху Юнхэ распластался на капоте и тут же набросал меленьким почерком едва читаемую записку для своего приятеля из соседнего уезда. Шаоань с благодарностью спрятал ее в карман и стал умолять Юнхэ заехать к нему в гости. Но тот сказал, что очень торопится, прыгнул в кабину, улыбаясь, как благостное божество, и помахал на прощание рукой.

Шаоань остался стоять на дороге с баллоном и дурацкой улыбкой. Он никак не ожидал, что случайно встретит Ху Юнхэ и таким странным образом получит помощь. Шаоань чувствовал, что грядет новый важный поворот в его жизни. Как говорится, абсолютно безвыходных положений не бывает – в конце туннеля всегда брезжит свет.

Он замедлил шаг. От упавшей словно с неба удачи суетливо запрыгали разные мысли. Шаоань шел и думал, ощущая себя почти спортсменом на стадионе – предельно собранным, но все же трепещущим от волнения. Все изменилось так внезапно, что в голове стоял легкий туман, и многие конкретные вещи выпадали из поля зрения. Но это замешательство, несомненно, было плоть от плоти совершенно нового, жизнерадостного настроя, и Шаоань радовался возможности побыть немного счастливым глупцом.

Он даже не заметил, как прошагал Горшечную. Вообще-то Шаоань собирался завернуть к сестре – узнать, как она справляется. Ее растяпа-муж дома вообще не появлялся, и по осени Ланьхуа наверняка ждала помощи от него и от отца. Но Шаоань так разошелся, что совсем забыл про сестру…

Он уже добрался до первых домов Двуречья – и только тогда понял, что солнце уже село. В сумерках над деревней плыли рваные клочья печного дыма. Холодный ветер бил в ноздри ароматом спелого жита. Радостный покой заставлял чувствовать с новой силой все очарование, всю прелесть осеннего вечера.

Шаоань не удержался и свернул с дороги к кирпичному заводу. Внезапный приступ возбуждения заставил его, заложив руки за спину и выпятив грудь, обойти каждую из печей, словно генерал, одухотворенно обходящий войска на поле боя. Он откинул рубероид и проверил каждый аппарат. Грохот машин словно вновь зазвучал в его ушах. Перед глазами заплясало пылающее пламя и густой дым поплыл вверх…

Вот и хорошо, начнем все снова. Пусть над деревней пронесется опять торжествующий рев, целый год покоившийся на дне его существа.

Только в сумерках Шаоань с баллоном вернулся домой. На лице играла легкая улыбка. Чуткая Сюлянь сразу поняла, что что-то произошло. Не успела она спросить, в чем дело, как Шаоань сам взволнованно рассказал ей о встрече с Юнхэ. Сюлянь была сама не своя от радости. Она бросила все, что успела приготовить и собиралась выставить на кан, и побежала обратно к огню – готовить для мужа что-нибудь особенное.

Глава 17

Шаоань с женой, внезапно обретшие надежду, испытывали такой подъем, как больной на смертном одре, которому была дарована новая жизнь. Их переполняло волнение, лица светились. Темные тучи отступали, и между ними уже проглядывало голубое небо, пронзенное золотыми стрелами солнечных лучей…

Но деревенские пока не заметили никаких перемен. Шаоань и Сюлянь рассказали обо всем только родителям. Пока что на руках не было ничего, чем стоило хвастаться перед посторонними. Вот когда они приедут из соседнего уезда с деньгами и заново пустят завод, – тогда сама реальность покажет Двуречью, что семейство Сунь выбралось из трясины безденежья.

Пока Сюлянь собирала мужа в дорогу, она заговорила с ним о важном: на сей раз нужно нанять очень опытного мастера. Если не разобраться с этим как следует, выйдет только хуже, – тогда уж им не вылезти из долговой ямы и до второго пришествия. Шаоань был очень благодарен жене за эти наставления. Как говаривал его дядька Юйтин, Сюлянь «возмужала в бурях борьбы». Она действительно стала настоящим «начальником штаба». И, конечно, она была права. В прошлый раз хвастливый хэнанец стал главной причиной всей катастрофы. Если пускать завод в работу, ни в коем случае нельзя наступать на те же грабли. Шаоань сразу же подумал о другом хэнаньце – том самом мастере, с которым они начинали дело. Поговаривали, что он теперь работает где-то под Рисовским. Шаоань решил попытаться вернуть его. Они всегда здорово ладили, а по технической части хэнанец был настоящим мастером. Шаоань подумал, что после запуска завода он не должен больше бегать, как савраска, сбывая свою продукцию, – нет, стоит поучиться у опытного человека, вникнуть во все подробности производства. Если же неожиданно с мастером возникнут проблемы, сможет Шаоань сам взяться за дело, а по части внешних проблем что-нибудь придумается…

Впрочем, еще успеется. Сперва нужно одолжить те самые три тысячи, раздобыть где-то еще тысячу – и только тогда он сможет перейти к следующему шагу…

Несколько дней спустя Шаоань, одетый как форменный предприниматель, поехал в уезд, чтобы подать заявку на ссуду в три тысячи юаней. То была поездка в чужие края, и нужно было немного принарядиться. Сюлянь по собственному желанию купила ему кепку и поменяла большую черную сумку из кожзама на полноценный портфель. К карману мятого костюма она приколола шариковую ручку, посверкивавшую серебристым колпачком. Шаоань стал похож на успешного «коммерсанта». В приподнятом настроении он тронулся в путь.

Младшие Сунь не знали, что родители волнуются ничуть не меньше, чем они сами. Сказать по правде, когда старик Юйхоу услышал, что завод обрел новую надежду на существование, сердце запрыгало у него в груди. За год, прошедший с закрытия заводика, он совсем поседел. Беда, свалившаяся на сына, стала в конце концов и его бедой, ведь даже после разделения хозяйства они оставались одной семьей. После краха предприятия сын с невесткой остались на бобах, и дух старика Суня был сломлен. В детстве и юности он никак не мог поддержать своего любимого сына, наоборот – семья только на нем полжизни и выезжала. Теперь же, когда случилось страшное, он снова оказался не в состоянии ничем помочь, а только попусту волновался.

Ни один год в его жизни не был труднее, чем этот. Даже женитьба брата, даже проблемы с зятем – все было ничто по сравнению с несчастливым концом Шаоаня. Весь год он не спал ночами от смутной тоски. Жена, заговаривая об этом, начинала плакать. Они молча смотрели друг на друга и горько вздыхали. Сколько раз начинал он беззвучно, истово молиться, чтобы всемогущий владыка Неба проявил милосердие и спас его сына от бедствия. Он даже задавался вопросом, не случилась ли беда оттого, что Шаоань в прошлый год своего животного[57] не повязал на удачу красный пояс, как было заведено. Очень может статься, что так. Сын сказал, что это суеверие, и не воспринял все всерьез, а вон оно как повернулось…

Теперь, когда сын сказал, что появилась возможность ссудить три тысячи юаней в чужом уезде, старик Сунь сразу почувствовал, что расплате приходит конец. Да, верно, прошел целый год. Наказание должно закончиться.

Первое, о чем старый Сунь подумал, – так это то, что даже если Шаоаню удастся одолжить три тысячи, ему все равно понадобится еще одна. Ну да ничего, эти деньги у него для сына найдутся.

С тех пор, как Шаопин стал шахтером, он присылал отцу деньги почти каждый месяц. Старик тратил что-то на покупку удобрений и прочие мелочи, но все, что оставалось, копил. Выходила аккурат тысяча юаней. Конечно, Шаопин не раз напоминал ему в письмах, что это деньги на новый дом. Старик Сунь действительно собирался уже зимой начать готовить камень для строительства, а в следующем году устроить два каменных помещения рядом с нынешней пещерой и укрепить камнями прежний вход. Вышел бы отличный дом на три больших комнаты.

Но теперь он решил вложить свою тысячу в восстановление завода. Он знал, что Шаоаню будет нелегко собрать деньги по другим людям. Кто станет давать в долг парню, за плечами у которого и так громоздится куча долгов?

Проблема заключалась в том, чтобы получить сперва согласие Шаопина. На самом деле деньги принадлежали именно ему, а вовсе не старикам Сунь. Хотя Юйхоу считал, что Шаопин наверняка согласится отдать деньги брату, следовало спросить об этом напрямую. Пусть мальчик сам скажет. Он уже большой, надо уважать его решения. Они с женой перестали звать сыновей детскими именами. Теперь это были «папа нашего Тигренка» и «дядя нашего Тигренка». Совсем взрослые…

Старики уговорились отдать деньги сыну и Юйхоу тут же придумал, как написать письмо Шаопину. Он не стал по привычке обращаться к брату. Старик Сунь плутовато подумал, что Шаоань все еще должен своей тетке сорок юаней – если Юйтин узнает, что у Шаоаня завелись деньги, то не преминет послать жену вытребовать давнишний долг. Знаем-знаем, этим бессовестным тварям и дела нет до проблем Шаоаня. А сын-то поважнее брата будет.

После этих размышлений старик Сунь перебрался через речку и пошел к учителю Цзиню – на бывший скотный двор второй бригады. Здание школы было повреждено еще в тот год, когда Футан вздумал рвать гору и ставить плотину, и поэтому школа переехала в пещеру, где прежде держали лошадей, ослов и прочий скот. Старик Сунь надиктовал Цзинь Чэну текст, решив, что у соседей Цзинь водятся большие деньги, а потому они не станут трубить на всю деревню о суневой тысяче юаней. К тому же они честные люди, им и в голову не придет так нагадить…

Старик Сунь с нетерпением ждал ответа от младшего сына и все тревожился: сумеет ли старший привезти из чужого уезда те самые три тысячи?

Через несколько дней пришло письмо от Шаопина. Как и ожидал старик, его умница-сын был всеми руками за. Он написал, что если дело срочное, то пусть брат чиркнет ему пару срок – Шаопин попытается наскрести еще денег на руднике. Но уж это было лишнее – старый Сунь совсем не хотел навешивать долги еще и на младшенького.

Получив письмо, он тут же бросился опять к Цзинь Чэну и написал сыну, что все устроилось и чтобы он не смел больше брать ничего в долг и оставил бы на пару месяцев свою затею помогать им деньгами. Еще старик Сунь не удержался и спросил, отчего это Шаопин не приезжает. Обещал же летом навестить!

На следующий день же после письма от Шаопина вернулся Шаоань. Едва он переступил порог дома, как за ним зашаркал отец.

– Ну как? – спросил он.

– Получил, – радостно сказал сын.

– Сколько?

– Три тысячи.

– Нужно собрать еще тысячу, – добавила Сюлянь.

– Тысячу я принес.

Старик Юйхоу дрожащими руками вынул из кармана пачку купюр и положил ее на кан. Он отродясь не держал денег в банке, а прятал их в зернохранилище. Стоило протянуть руку – и вот они.

Шаоань и Сюлянь ошеломленно поглядели на отца и на пачку денег. Наконец Шаоань, кажется, понял, что происходит и быстро сказал:

– Пап, эти деньги дал тебе Шаопин на новый дом, разве мы можем взять их? Вообще-то я должен был сам задуматься, как вас тут обустроить. А потом все пошло наперекосяк – и я не смог выстроить вам дом. До сих пор больно об этом думать. Разве мы можем пустить деньги брата на завод? Забери их, пап. Я сам найду решение. Кроме того, разве можно взять их, ничего не сказав Шаопину? Это плохо…

– Шаопин прислал письмо – говорит, берите, ради бога. Написал еще, что если какие проблемы, чтобы вы ему сами сказали. Он у ребят на шахте одолжит… – Старик Юйхоу взял деньги и вложил их в небольшую деревянную шкатулку.

Шаоань отвернулся и долго стоял не говоря ни слова, пытаясь унять бушующие чувства. Он был глубоко благодарен отцу и брату. Они с Сюлянь вновь ощутили трепетную связь, соединявшую их семейство, и гордость за крепко стоявшего на ногах Шаопина. Вот уж точно – нет повода падать духом. Семье Сунь есть чем ответить ударам судьбы. А еще у них есть сестра, которой завидует каждая деревня вдоль реки – ведь она учится в лучшем вузе Китая.

Шаоань ощутил свое тело паря́ще легким. Он тут же бросился на север, в Рисовское – искать своего прежнего мастера. Быстро узнал, что хэнанец обитает на северной окраине. Проходя по оживленному рынку, Шаоань не забыл на время остановиться у ворот кузнечной мастерской. Когда-то он ночевал в этой кузне. Ее хозяин тоже был славным хэнаньцем, приютившим его на ночь. Внутри все так же звенели молотки и летели искры, но старого мастера и его ученика не было и в помине.

Шаоань пересек улицу и быстро нашел своего знакомца. По забавному совпадению, он как раз заканчивал работу на новом месте, но, увы, собирался сразу же вернуться к себе на родину. Шаоань стал умолять его помочь, хотя бы первое время, пусть даже всего несколько месяцев. В надежде тронуть сердце завидного работника он рассказал ему обо всех несчастьях, выпавших на долю завода в прошлом году. Наконец мастер дрогнул, и вместе с Шаоанем они поспешили обратно в Двуречье.

Потом Шаоань побежал в Каменуху и нанял несколько человек из соседних деревень. Он не решился брать людей из своей же деревни – да никто и не пошел бы. Шаоань был по-прежнему кругом в долгах.

И вот осенним вечером на южной окраине Двуречья раздался вновь оглушительный грохот машин, умолкнувших на целый год. Деревенских ждало новое потрясение – кто мог представить, что Шаоань, скатившийся на самое дно, вылезет оттуда живым и невредимым? Вот он уже снова стоял на ногах. Изрядно набив шишек, Шаоань продолжал барахтаться, судорожно устремляясь на путь новых свершений. Человек – существо хрупкое, но он же – на редкость стойкое создание.

Десять дней спустя заработала первая линия обжига. Клубящийся черный дым неистово захлестывал небо, наползая с юга. Обитатели Двуречья невольно вновь устремили туда взгляды – Шаоань и его кирпичный завод снова стали предметом обсуждения всей деревни. Разумеется, отпускавшие саркастические замечания не перестали этого делать, – но теперь они с беспокойством поглядывали на клубящийся черный дым кирпичных печей. Те, кому Шаоань был должен, сгорая от нетерпения, надеялись, что он сумеет обжечь хотя бы несколько партий и выдать им зарплату. Эти деньги были страшно важны для них, и Шаоань с Сюлянь старались изо всех сил.

Сюлянь уже сильно раздалась в талии, но продолжала хлопотать и дома, и на заводе. Она готовила обеды для целой оравы и всегда была на подхвате, если Шаоань что-то не успевал. Там, где она не могла помочь физически, Сюлянь старалась хотя бы угадать все тонкие места кирпичей, – лишь бы не допустить случайных ошибок.

Но перед обжигом первой партии случилась новая беда. В тот день на пороге их дома вдруг вырос Юнхэ и стал требовать, чтобы Шаоань немедленно рассчитался по кредиту. Выяснилось, что как только Шаоань покинул уезд, кто-то стукнул на приятеля хитроумного Ху Юнхэ. Руководство сельхозбанка рвало и метало. Как можно обойти своих и дать деньги какому-то типу из соседнего уезда?! Самим не хватает! Начальник банка отдал распоряжение подчиненным немедленно погасить кредит. Приятель Юнхэ был Шаоаню совершенно чужим человеком и, разумеется, не собирался платить за него. Он бросился домой к Юнхэ и умолял его немедленно найти решение. Деньги нужно было вернуть за пять дней.

Батюшки святы! Хоть караул кричи! Где можно достать три тысячи так быстро? Ведь Шаоань поехал в соседний уезд как раз таки потому, что целый год не мог нигде одолжить денег. Шаоань чувствовал, что сходит с ума. Жена угощала нежданных гостей, а сама тайком шепнула ему:

– Не горячись, мы что-нибудь придумаем. Давай я съезжу снова к родным, одолжу у них еще…

– Так и прошлое не вернули. – Шаоань уронил голову на грудь и, уныло опустившись на корточки, вцепился в ботинки.

– Или, может, опять податься в уездный центр? К этому, как его, Чжоу Вэньлуну, – снова вставила Сюлянь.

Шаоань подумал, что слова эти не лишены смысла. Быть может, только глава уезда сумеет решить его проблемы. В прошлый раз Шаоань не застал его на месте – оставалось надеяться, что ему повезет хотя бы на этот раз.

Сюлянь, выкатив вперед живот, проводила его на автобус. Перед самым отъездом она несколько раз терпеливо повторила:

– Езжай спокойно. Заводом и этим типом я займусь. Как бы там ни было, наш заводик опять заработал. Не вздумай терять надежду…

Шаоаню стало стыдно за отсутствие должного мужества. Он собрал всю волю в кулак и отправился в уезд.

Там все прошло на удивление гладко. Начальник Чжоу не просто оказался на месте – он немедленно схватил телефонную трубку и всего парой слов уладил дело в уездном сельхозбанке. Шаоань был так взволнован, что почти терял на ходу равновесие. Он бросился в банк, выворачивая ноги, как его дядька Юйтин. Там Шаоань быстро получил три тысячи юаней и вернулся домой еще до темноты.

Первая партия кирпичей разошлась за три дня. Все деньги, причитавшиеся деревенским, раздали по рукам. В Шаньси, к зятю Сюлянь, тоже отправилась его законная тысяча.

Усвоив горький урок, завод пошел на новый взлет с угрожающей скоростью. В конце восемьдесят третьего Шаоань окончательно расплатился по кредитам. Производство постепенно перешло в режим полной загрузки. Когда начался новый год, прибыль потекла уже прямиком в его карманы.

Глава 18

Шаопин выехал на-гора, отмылся, переоделся и в гордом одиночестве покинул неспящую шахту. Он выглядел тоньше, чем раньше, но глаза и лицо стали тверже, суровее, а волосы завились и спутались от пота. Шел он торопливо и сосредоточенно, будто хотел от чего-то избавиться или чего-то искал, будто кто-то гнал его прочь.

Он привычной тропой спустился по склону рядом с шахтой, прошел по мосту-дереву через Черную речку, поднялся на противоположную гору и, не останавливаясь, зашагал по ее отрогам, все дальше и дальше. Там, в самом безлюдном месте, он сдерживал шаг, и долго-долго сидел, лежал или стоял без движения. Это повторялось уже много дней подряд.

Был вечер. Шаопин лежал на траве, глядя перед собой, на искорки желтых цветов, похожих на золотую стружку. Солнце уже начало клониться к западу и тепло освещало горную пустошь. Весенний ветер был едва ощутим. Вокруг не раздавалось ни звука. От пронзительной тишины в ушах гудело. Звук этот исходил, казалось, из самых глубин вселенной, то глухой, то резкий, лишенный пауз, как быстрое вращение летящего предмета, направленного прямо к нему.

Он лежал долго, как делал это уже много раз прежде, думая с болью о Сяося, погружаясь мыслями в глубокую тьму. Все перед глазами постепенно превращалось в размытый пестрый фон. Поверх него бесшумно вращались бесчисленные оранжево-красные ореолы. Между ними выстраивалось в линию несколько светлых точек. Потом точки и линии сливались в цветные блоки. Блоки наезжали один на другой, и постепенно из них возникало лицо. Сяося слегка наклоняла голову и озорно улыбалась ему. Он чувствовал движения ее лица, даже дрожь ресниц. Ее губы что-то произносили, но звука не было. То был мгновенный образ прошлого… Тот миг под грушевым деревом… Он отчаянно звал ее, но не мог издать ни звука. Пусть так – она должна была заметить его слезы. Но как бы ни кричал он, ее милое улыбающееся лицо опять распадалось на крупицы и в конце концов сливалось с цветастым маревом…

Вскоре после трагедии Шаопина неожиданно выдвинули на пост бригадира – но не в его родной бригаде. Он отправился во вторую бригаду, где недоставало опытных работников. Большинство были недавно набранные контрактники. Руководить ими было сложно. Это были деревенские парни, которые нанимались шахтерствовать года на три, не больше. Многие относились к работе формально – прежде всего как к возможности заработать и счастливо вернуться обратно в деревню. Они не готовы были ничем жертвовать и боялись даже лишний раз поцарапаться.

Старый Лэй настоятельно рекомендовал Шаопина на должность бригадира – даже не за трудолюбие, а за способность в случае чего дать по мордасам и управиться со своими подопечными. Начальство одобрило это решение. Без смелости и удали нечего было и думать о руководстве бригадой. Такой склад характера всегда был одним из неизменных условий при выборе бригадиров.

Когда Шаопин принял решение и объявил о нем ребятам из первой бригады, никто даже не удивился. Все были убеждены, что товарищу Суню на роду написано сделаться большим человеком. Он был из тех, кого слушают беспрекословно.

Только чудак Ань Соцзы пошел к начальнику рудника и устроил у него слезливую сцену: бил себя в грудь и кричал, что уйдет за Шаопином во вторую простым крепильщиком. После избиения Соцзы стал самым преданным товарищем будущего бригадира. Этот увалень никак не хотел расставаться со своим другом. Он был уверен, что всегда будет за Шаопином как за каменной стеной, что его ждет с бригадиром совершенное счастье и никто не вздумает лезть на рожон. Соцзы часто докучал другим ребятам, но страшно боялся, что кто-нибудь доберется и до него. На шахте то была не шутка, потому что любая шалость могла обернуться лишней работой, нервами или даже травмой.

Шаопин испытывал сложно выразимую симпатию к своему бестолковому товарищу. В итоге тому удалось-таки добиться своего и перейти во вторую бригаду. Вне всяких сомнений, он собирался работать усердно, в полную силу. На него можно было положиться, если вдруг понадобится надавить на строптивых контрактников. К тому же без толкового крепильщика все производственные задачи тоже подвисали в воздухе.

Бригадир был, считай, тот же армейский командир расчета. Не чинуша, а такой же солдат, только рангом повыше. Он всегда был в атаке, на передовой. Он брал на себя инициативу и первым жертвовал собой для общего дела. Правда, шахтерская бригада была куда больше военного расчета. Под началом Шаопина работало больше шестидесяти человек. Восемьдесят процентов из них были контрактниками – те же армейские новобранцы, которых нужно было тренировать и приучать к требованиям боя, что, несомненно, добавляло забот их командиру.

Шаопин, как человек образованный, старался вести себя предельно корректно. Но в забое, где царили постоянное напряжение и ощущение нависшей опасности, он не мог удержаться порой от ругани и проклятий. Однако внимательность и заботливость постепенно завоевали уважение второй бригады. Власть Шаопина зиждилась на силе и мудрости.

Контрактники были из трех уездов, с севера Великой равнины. Шахтеры из одних мест и держаться старались вместе. Так было всегда, и причиной тому была, прежде всего, их опасная работа. Они быстро разбились на группы. В забое каждый заботился больше о «своих», и между тремя группами постоянно возникали ссоры. Парни регулярно били друг другу морды. Разумеется, у каждой группы был свой вожак. Шаопин должен был управляться со всеми. Он попытался первым делом свести трех вожаков и наладить между ними нормальные отношения. Эти трое были очень важны. Если удастся держать их в узде, то, считай, дело сделано.

Кроме контрактников в группе было больше десятка обычных рабочих. Их Шаопин не боялся – они были такими же, как он. Все в забое было ему по плечу. Главной опорой шахтерского начальника всегда становилась способность делать любое дело лучше, ловчее других.

Из-за этого бригадир всегда держал себя уверенно и имел в голове план «Б». От его взгляда не укрывалась ни одна мелкая пакость. Если техники начинали ломаться, он сам брался за оборудование, но зато уж потом не делал никому поблажек. Выехав на-гора, отчитывался честь по чести. Тот, кто не работал, получал шиш с маслом. Вся реальная власть принадлежала бригадиру. Шахтеры не особо робели перед большими начальниками, но зато по струнке ходили перед бригадиром. У того были свои способы проучить задиристых парней. Выделываешься? Ловчишь? Получишь такой наряд, что и за две смены на-гора не выедешь.

В обычных обстоятельствах Шаопин не стал бы обращаться со своими подчиненными подобным образом, какими бы безграмотными чурбанами они не были. Он следовал заветам покойного Ван Шицая, опираясь, прежде всего, на мудрость и здравый смысл. Соцзы старался изо всех сил, как верный пес, – в забое он шел первый на подхвате. Он, несомненно, был лучшим крепильщиком бригады. Когда он ставил крепь, вся его неуклюжесть куда-то пропадала, – оставалась одна поразительная ловкость проворных рук и ног. То был навык, отточенный долгой, опасной и напряженной работой. Ань Соцзы довольно быстро воспитал из деревенских ребят двух отличных крепильщиков себе на смену. Единственное – его старая привычка работать нагишом никуда не делась.

Вторая бригада во главе с Шаопином сразу же стала выдавать больше угля, чем все остальные – не только на их участке, но и вообще на всем руднике. Большое начальство обратило на них внимание.

С приближением лета подступала вечная проблема: контрактникам надо было спешить домой, чтобы успеть собрать урожай со своих полей. Многие постоянные рабочие тоже уезжали жать пшеницу. Обычно на время сбора урожая испарялась добрая половина шахтеров, но лишь немногие оформляли это как официальный отпуск. Некоторые, даже закончив уборку, не торопились возвращаться на рудник. Пугать их увольнением не имело смысла: нельзя же уволить половину! На Великой равнине пшеницу начинали жать уже в первых числах июня. По мере того как приближалось время сбора урожая, атмосфера на шахте становилась все более напряженной.

Это было самое тяжелое время для начальников шахт. Но не для них одних – страдали и главы управлений, и даже сам министр угольной промышленности Гао Янвэнь. Каждое лето добыча угля в стране неизбежно падала минимум на два месяца. Бригада Шаопина не составляла исключения – многие собирались сбежать домой.

Шаопин начал волноваться. Если уедут все его контрактники, некому будет съезжать в забой – его бригада состояла почти сплошь из них. Но приостановка производства на шахте была сродни неожиданной поломке поезда, вставшего на рельсах, – аварийное дело, совершенно не допустимое. Если какая-то бригада хотя бы один день не выдаст норму, это дойдет до самого управления. Шаопин начал искать решение проблемы…

После смены он потащил трех главных заводил вместе с Соцзы в один из самых известных частных ресторанов рудника. Платил Шаопин. Он хотел вместе с «братишками» отыскать решение так мучившей его проблемы. Все были уже слегка навеселе, и каждый мнил себя главным «друганом» бригадира. Они наперебой начали подбрасывать разные идеи.

Рассказали, что на самом деле у многих контрактников в семье нет недостатка в рабочих руках – и нет нужды возвращаться на уборку урожая. Когда дома нет мужика, не идут в шахтеры. Большинство думает просто воспользоваться благовидным предлогом, чтобы на пару дней смотаться домой, потому что все знают, что в грядущем хаосе никто не станет наказывать их за самовольную отлучку. Кто-то всего лишь хочет лишний раз потискать свою благоверную. Но, конечно, есть и те, кому правда трудно, – у этих нет вариантов…

– Как думаете, есть какой-нибудь способ сохранить работников? – спросил Шаопин у троих вожаков.

Они были единодушны: только штрафы. Все деревенские приходили на шахту за заработком. Если начать штрафовать за неявку, то те, кому нет нужды спешить домой, не поедут.

Способ был хороший. Шаопин тут же, за столом, стал прикидывать с парнями, как это устроить. Все, покинувшие шахту без разрешения на срок от одного до трех дней, за исключением тех, у кого есть сложности и кому действительно требуется уехать, должны будут выплачивать по пять юаней за каждые пропущенные сутки. При отсутствии на рабочем месте от четырех до шести дней ушедшие в самоволку получат понижение шахтерской категории на полгода, безо всякой зарплаты по плавающей тарифной ставке. От семи до девяти – все то же, сроком уже на год…

Сформулировав правила, Шаопин пошел к начальнику шахты, потому что такое наказание можно было провести только через руководителей всех бригад. Еще он подумал, что если одновременно с ужесточением режима начать премировать тех, кто покажет особенное усердие, наверняка они добьются еще лучших результатов. Конечно, было бы неплохо завести еще более строгие правила.

Большие начальники были поражены предложением Шаопина: кто мог подумать, что этот малый не только умеет пустить в ход кулаки, но и с головой управляется получше многих из них! Однако вопрос этот был настолько серьезным, что руководство шахты не могло принять по нему решения, не посоветовавшись с управлением всего рудника.

Предложение Шаопина сразу же привлекло внимание директора. В сопровождении нескольких начальников он лично наведался к Шаопину, чтобы вместе изучить проблему и спешно составить соответствующий документ. Распоряжение определяло не только наказания для шахтеров, покинувших рудник на время уборки урожая, но и предложенные Шаопином дополнительные меры поощрения особо отличившихся. Горняки первой категории, отработавшие двадцать одну смену, за каждый дополнительный день должны были получать по три юаня премиальных, а работники второй категории – по два, при условии выполнения двадцати шести смен в период уборки урожая. Те, кто возьмут официальный отгул и вернутся к работе в срок, не будут дополнительно награждаться премиями, однако в случае переработки по возвращении им причитаются выплаты, но в два раза меньшем размере. Работники администрации и руководство тоже подпадали под действие новых правил. К списку взысканий были добавлены еще два суровых пункта: отсутствовавшие на руднике более десяти дней будут исключены из списков выплат и подвергнуты тщательной проверке с отчислением полугодовой компенсации за ущерб шахте. В более серьезных случаях предусматривалось наказание вплоть до увольнения.

Как только документ был спущен на шахты, все брожение быстро утихло: большая часть народу отказалась от самоволок. Такого не было уже много лет. Опыт Речного Зубца быстро очутился на страницах «Шахтерских известий», и другие рудники, последовали его примеру. На телефонном совещании руководителей медногорский глава шахтоуправления громогласно расхваливал своих находчивых подчиненных. Конечно, никто не связывал это достижение с бригадиром по имени Сунь Шаопин, да и он сам не считал, что сделал что-то исключительное. Он просто был счастлив, что несмотря на сбор урожая, его бригада потеряла совсем немного работников.

Все это время он изо всех сил старался преодолеть то чувство горького разочарования, что владело им раньше, – схоронить свою боль и печаль в напряженном, тяжелом труде. Новое назначение оказалось для него куда как своевременным – он мог полностью погрузиться в тяготы борьбы и радость своих маленьких успехов. Там, в забое, он действительно забывал обо всем: кричал, ругался, сновал туда и сюда, исправляя чужие ошибки, – и все это для того, чтобы выдать норму, причем сделать это красиво.

Когда его бригада выезжала на поверхность, черный, перемазанный с ног до головы, он падал на кафель душевой, курил, зевал и чувствовал ни с чем не сравнимое расслабление в душе и в теле. В минуты отдыха Шаопин размышлял, как он может изменить свою жизнь. Он опять взялся за математику, химию и физику в надежде поступить в училище. Еще Шаопин купил себе дешевенький плеер и пару кассет. Иногда он, закрыв глаза, забирался под москитную сетку и молча слушал музыку. Сетка висела над его постелью и зимой, и летом, в общежитии она создавала ощущение комнаты в комнате. Под ней был только его мир.

Спустя время он не удержался и снова взялся листать дневник Сяося. Всякий раз это было похоже на торжественную церемонию. Он открывал чемодан и, как набожный христианин, прикасающийся к Библии, обеими руками осторожно клал три изящных блокнота к себе на нары, а затем садился и бережно открывал их. Он снова и снова перечитывал ее родные, сладкие слова. Читать было страшно, но не читать – невозможно. Он читал, и прошлая жизнь накрывала его, как волна.

Конечно, с началом новой смены суета выносила его из половодья и затягивала в пылкую реальность жизни, заставляя очнуться от бесконечного кошмара и вновь погрузиться в суровые битвы забоя. Чувство ответственности требовало от него не пренебрегать своими обязанностями. Малейшая неосторожность могла привести к жертвам, а Шаопин слишком боялся увидеть, как человек покидает этот мир по глупой случайности. Он не допустил бы смерти вновь встать в полный рост перед собой. На шахте то и дело умирали люди, но Шаопин мечтал о чуде. Он не мог позволить себе потерять ни одного из своих ребят. Многие из них годились ему в младшие братья.

Порой Шаопин ломался – и тогда бросался домой к Хуэйин. С ней, ее сыном, с их милым псом его боль утихала. После смерти Сяося он нуждался подспудно в женской заботе и ласке. Пожалуй, даже в компании сестры или матери его душа могла бы обрести этот желанный покой.

Хуэйин узнала о трагедии довольно скоро. Она никак не ожидала, что та же несчастная участь постигнет и Шаопина, – ведь и сама она потеряла родного человека и теперь могла понять его, как никто другой. Она делала все возможное, стараясь утешить его аппетитной едой, вкусной водкой, доброй беседой и всей нежностью, на которую способна женщина. Судьба – сумасбродка. Еще недавно Шаопин сам утешал ее, а теперь настала очередь Хуэйин.

Лишь ее утешение он принимал спокойно и естественно, ибо она знала и понимала его. Если бы другой человек обращался с ним так, он не принял бы этого, – наоборот, страдал бы еще больше.

С тех пор как он стал бригадиром, Шаопин перестал ходить к Хуэйин так часто, как раньше, – просто не хватало времени, он был слишком занят. Хуэйин твердила, чтобы он не беспокоился о них с сыном и проводил столько времени в шахте, сколько нужно, работал бы на себя, – кто знает, может, его ждет большое будущее. Она знала, что лежащий перед ним путь, – это и ее путь тоже. Хуэйин не сомневалась, что, став «птицей высокого полета», Шаопин не забудет ее и малыша Минмина.

Но как бы не был занят Шаопин, раз в несколько дней он неизменно наведывался нарубить дров, натаскать воды – словом, помочь по хозяйству. Уголь для Хуэйин собирали теперь ребята из его бригады. Шаопин обладал властью, и шахтеры были только рады сделать что-то для бригадира.

Было воскресенье, после завтрака Шаопин подумал о Хуэйин и Минмине. День предстоял совершенно пустой, и Шаопин поспешил к ним домой. Едва он показался на пороге, Хуэйин, ничего не говоря, поставила на стол стакан и начала готовить. Шаопин остановил ее:

– Я только поел. И вообще – какое удовольствие пить с утра пораньше?

Хуэйин пропустила его слова мимо ушей, вынесла закуску и нацедила столько водки, что та полилась через край. Проказник Минмин сидел дома: он баловался с воздушным змеем-бабочкой, а Уголек бестолково тыркался у его ног.

– Дядя Сунь, – шепнул он, видя, что происходит, – даже когда ты не приходишь, мама каждый раз ставит на стол твой стакан.

Шаопин замер с водкой у рта. Потом пришел в себя и разом осушил содержимое. Хуэйин быстро перевела разговор:

– Я тоже сегодня выходная. Хотела постирать, но Минмин все канючил, чтобы я пошла с ним запускать змея. Совсем распустился…

– Опять говоришь про меня всякое, – Минмин надулся. Уголек пару раз тявкнул на Хуэйин, явно в поддержку.

Шаопин расхохотался:

– Пошли вместе!

Минмин закричал от радости.

Когда Шаопин разделался с едой, они взяли змея и пошли на холм к востоку от рудника. Болтая и смеясь, выбрались на ровную площадку и запустили змея-бабочку в голубое небо. Шаопин направлял руку Минмина, разматывавшего катушку. Уголек с лаем побежал за быстро удаляющейся гигантской бабочкой. Хуэйин опустилась на траву и разложила на клеенке немного еды. Украдкой он смотрела на Шаопина, на сына, на весело мечущегося пса и на цветастую бабочку в лазоревом небе…

Глава 19

Прошедший год стал самым славным временем в жизни Шаоаня. Его кирпичный завод развернулся не на шутку, и прибыль рекой текла в карманы. Деревенские прикидывали и так и эдак, но и знать не знали, что чистая прибыль семьи Сунь уже перевалила за сорок тысяч.

Хэнаньский мастер так и не вернулся в свою Хэнань, а остался работать «главным инженером» завода. Шаоань положил ему зарплату в два раза больше, чем для людей с улицы. Из его родных мест приехали, едва закончив школу, два парня, из которых «главный инженер» воспитал первоклассных техников.

Когда наступило лето, деревенские, прежде работавшие на заводе еще до того, как у него начались сложности, увидели, что ситуация изменилась. Все как один побежали на завод упрашивать Шаоаня взять их временными рабочими. Сюлянь была сильно против. Она не могла простить этим людям их насмешек и требований срочно выплатить деньги, когда у них с Шаоанем было шаром покати. Теперь, когда все изменилось, они решили погреться в лучах чужой славы. Сюлянь совершенно не хотела брать на работу никого из деревенских. Она считала, что лучше потратить больше денег и нанять людей из других мест, чем пользоваться дешевыми услугами своих односельчан.

Но Шаоань был человеком добрым, мягким. Он знал, что соседи приставали с выплатами от безнадеги. Он не мог бросить их на краю гибели, а потому не уставал уговаривать жену, чтобы она согласилась пустить на завод их соседей-бессребреников, у которых не было денег даже на покупку удобрений.

Сюлянь была далеко не дура. В конце концов она согласилась с мужем. На завод снова привалило много разномастных трудяг. Получив первые деньги, они принялись на разные голоса расхваливать Шаоаня. Слава «доброго хозяина» разнеслась по всем окрестностям вдоль реки. Шаоань стал самым известным предпринимателем в районе Каменухи, а старик Сунь – первой «звездой» каменухинской ярмарки. Когда он проходил по пыльным улицам поселка, крестьяне показывали на него пальцем и шептали:

– Гляди, вон пошел отец Шаоаня.

Вышагивая с покупками по улицам Каменухи, старик Сунь, окруженный завистливым шепотком, сохранял обычную невозмутимость, но сердце невольно начинало биться чаще. Сколько раз проходил он по этим улицам – и никогда, никто не оказывал ему такого почтения! Еще до коммунистов он гонял зимой скотину, груженную фарфором, в шаньсийские Ивинки для одного каменухинского лавочника. Юйхоу вставал до зари и шел по темным улицам, пряча ладони в рукава драного ватника. Из носа текло от холода и добегало до замерзших губ. Потом он часто наведывался в Каменуху, чтобы продать немного табака или пару тыкв и купить на вырученные деньги соли и керосина. Кто бы заметил тогда бедного, плохо одетого крестьянина? Еще сильнее в память врезался тот момент, когда он стоял с дочерью посреди дороги и все внутри переворачивалось от страха за судьбу сына, раскритикованного на радиомитинге коммуны за расширение огорода, с которого кормились свиньи…

Он и в мечтах не мог бы представить, что настанет такой день, когда он, старик Сунь, удостоится такой чести и славы. Юйхоу гордился, что дети, выращенные им такими трудами, добились наконец успеха. Доброе имя старшего гремело по всем деревням вдоль реки. Быть может, в будущем его и ждали неизбежные промахи, но самый опасный период был уже пройден.

Младший стал шахтером – дело, конечно, трудное и опасное, но старик Сунь мог быть спокоен: Шаопин при всей своей молодости управляется со всем честь по чести, серьезные просчеты обходят его стороной. Старик Сунь беспокоился только о его женитьбе. Он слышал, что женщин на руднике мало и трудно отыскать себе невесту, а потому уже намекнул Шаоаню, чтобы тот приглядел ему хорошую девчушку из местных. Но Шаоань сказал, что никто из родных не может решить ничего за Шаопина… Ну, ладно, подождем, пока сын приедет проведать – там и поговорим.

А младшенькая, Ланьсян, вообще стала студенткой университета. Грамотные люди рассказывали, что это «первостатейное заведение». Кто-то вообще говорил, что ее, глядишь, пошлют учиться за границу.

Только о старшей, о Ланьхуа, он переживал так, что терял и покой, и сон. Чертов зять, будь он неладен, целый год не показывался дома, бросив семью барахтаться в сплошных проблемах. Бедные внуки годами росли без отца. А детки были хорошие. Внучке исполнилось уже тринадцать, она ходила в каменухинскую среднюю школу. Говорили, что девочка способная – контрольные пишет лучше всех одноклассников, совсем как Ланьсян в прежние годы. Внучок тоже через год должен был поступать в среднюю школу, но паршивец Маньинь и не думал возвращаться. Шаоань предлагал сестре развестись, но она заупрямилась. Говорят же: приличная женщина замуж дважды не ходит. Какой бы ни был муж пройдоха, а разведенкой быть еще хуже. И вообще – дети вон какие большие, куда уж тут разводиться? Ох уж этот Шаоань, придумает же такое…

Единственным огорчением старика Суня был несчастливый брак старшей дочери, все остальное не доставляло ему ни малейшего разочарования. Его собственная семья зажила много лучше, чем раньше. Деньги давали сыновья, а зерна он сам растил столько, что сравняться с ним мог один только Цзюньу. Съесть все это не было никакой возможности, а продавать – жалко, и потому старик Сунь хранил свое зерно в каменном амбаре, запечатав глиной. Время от времени, правда, приходилось высыпать его на просушку. Любая свободная палка на дворе была обмотана кукурузными початками. Их золотисто-желтые бока сразу говорили всем, что здесь обитают зажиточные люди.

Летом собрали огромный урожай пшеницы. На дворе поставили пресс под лапшу. Старик Сунь позвал на подмогу десяток деревенских, и все равно управились только за два дня…

Юйхоу частенько наведывался в Каменуху за свининой – то была не жадность до еды или желание покрасоваться перед всеми своим богатством. Просто он начал наконец строить новый дом. Шаоань нанял рабочих рыть новые пещеры и выкладывать их камнем. Разумеется, шаопиновой тысячи на такое никак не хватило бы – и все недостающие деньги дал Шаоань. Он просил, чтобы отец не говорил об этом брату, потому что этот упрямец вбил себе в голову, что новый дом для родителей должен строить он сам.

Старики Сунь совсем не хотели делать что-то роскошное. Они считали, что уже стоят одной ногой в могиле – что уж и говорить о едва живой старой бабушке. Разве не на что больше потратить? К чему сооружать хоромы? Но сыновья упрямо хотели отстроить для них самый знатный дом во всей деревне. В конце концов старик Сунь сдался. Он в общем-то понимал своих детей: они хотели доказать всем соседям, что семейство Сунь больше не нищее.

Все хлопотали без устали, особенно Шаоань, совсем сбившийся с ног. Он занимался и стройкой, и заводом. Говорили, что вроде как он даже собирается делать черепичное производство. Жена его ходила на сносях и уже еле управлялась с домашними делами. А потому все, что старик Сунь мог сам решить с рабочими, он старался не перекладывать на плечи сына и невестки…

С начала лета Шаоань действительно еле вывозил все взваленные на себя задачи. С заводом следовало быть особенно осторожным, чтобы не повторить прошлых неприятностей, к тому же нельзя было забывать и об отцовской стройке.

Шаоань много лет мечтал свить для родителей новое гнездышко. Он твердо решил, что сделает их дом даже лучше своего. Втайне от упрямца-брата Шаоань пустил на эту стройку в два раза больше денег, чем дал Шаопин, – все, чтобы отстроиться покрасивее. В каком-то смысле это действительно был памятник семье, как сказал младший Сунь. Шаоань хотел, чтобы стены обработали тонким инструментом, обложили кирпичом, поставили вокруг двора не забор, а ограду из темно-синего высокопрочного материала с полноценными воротами. Кирпича точно хватит!

Главным на стройплощадке стал Цзинь Цян, женившийся на Вэйхун – двоюродной сестре Шаоаня. Это был еще совсем молодой мастер, но работу он делал блестяще и особенно старался, поскольку работал на, считай, родственников.

Несмотря на это, Шаоаню все равно приходилось прикладывать много усилий, чтобы держать все под контролем. За день он успевал набегаться так, что ноги отваливались. Обиднее всего было то, что самый верный его помощник, Сюлянь, вот-вот должна была родить, а потому не могла помогать ему, как раньше. Она не сидела ни минуты спокойно, но толку от нее теперь было мало.

Когда началась стройка, родители с бабушкой переехали к Шаоаню. Одну комнату оставили, чтобы кормить рабочих. За это отвечали мать и жена, но им приходилось несладко, пришлось позвать на подмогу Вэйхун.

Все взлеты и падения последнего года на удивление сблизили Сюлянь и стариков. Она даже сама предложила опять объединить хозяйство, но старик Сунь был решительно против. На самом деле они действительно опять были одной семьей. Сюлянь не только не противилась тому, что Шаоань дает старикам деньги на расходы, но и сама то и дело напоминала ему, что им нужно что-нибудь купить, поменять белье, одежду или утварь. А уж о строительстве и не могло быть никаких споров, тем более что идея сделать кирпичные ворота вообще принадлежала Сюлянь.

Как причудлива жизнь! В нищете они делили невзгоды, а как только пришло благополучие, началось выяснение отношений, закончившееся разделом хозяйства. Но вот жизненные бури миновали, и семья вновь зажила душа в душу. Ни один из членов семьи не чувствовал себя прежде так легко, свободно и радостно.

Как раз в это время до Шаоаня дошли слухи, что завод, производивший в Каменухе черепицу и стоявший давно на грани банкротства, решили отдать под чье-нибудь управление. От этой новости сердце забилось чаще. Он знал, что каменухинское предприятие больше, чем его нынешний завод в несколько раз, с оборудованием и прочими вещами там все в порядке, но управлялось черепичное производство из рук вон плохо. Завод приносил сплошные убытки. С введением подрядной системы ничего не поменялось, и тогда местные власти решили попросту отдать весь завод целиком под чье-нибудь крыло. Называлось это генеральным подрядом.

Решится ли он на такое? Шаоань начал тщательно обдумывать осуществимость такого плана. Он рассудил, что если бы у него хватило смелости заключить контракт с заводом, будущее развитие дела определенно выглядело бы куда благополучнее.

По правде, прибыльность нынешнего завода только распаляла его амбиции. Шаоаню уже было мало своего клочка земли и давно хотелось сделать что-то большее. Заработанные несколько десятков тысяч давали прочное основание для такого рода расчетов. Таковы люди. Мы делаем шаг и уже мечтаем сделать другой. Если большой завод станет прибыльным, то, возможно, он сумеет сотворить что-то огромное. Шаоань довольно смутно представлял себе, что именно, но импульс был сильный. Он действительно хотел прогреметь на всю Каменуху, да что там – на весь уезд.

Шаоань подумал, что если возьмет чужой завод под свое крыло, то свой придется сдать кому-нибудь на поруки. Точно, нужно заключить двойной контракт. Если уйти с головой в другое производство, он не сможет заниматься своим заводом так, как сейчас. Кроме того, жена вот-вот родит, года два она точно будет Шаоаню не помощник. Если доверить нынешний завод другим людям, Шаоань освободится от хлопот в деревне и не станет напрягать домашних…

Он думал еще несколько дней и наконец решил посоветоваться с женой. Сюлянь попыталась выдвинуть контраргументы, но в итоге оба согласились, что идея Шаоаня вполне осуществима. Рисковать так рисковать. Они и так прошли через житейские бури и вышли из этого испытания с честью.

Приняв решение, Шаоань немедленно отправился в Каменуху, опасаясь, что другие опередят его. Но тревога его оказалась лишней – пока что никто не решался взвалить на себя обанкротившийся завод. Контракт подписали быстро.

Затем Шаоань немедленно отправился пристраивать свой собственный завод – на удивление все прошло еще более гладко. Его завод взял под управление тот самый хэнаньский мастер, что работал на нем главным техником. Письмом он вызвал в Двуречье жену и детей. Шаоань пообещал, что когда отец достроит новый дом, семья мастера сможет жить в старом, а хэнанец заверил, что поможет по технической части с каменухинским заводом.

Под нескончаемые пересуды деревенских Шаоань стал главой черепичного завода. То был его личный контракт, и он, естественно, стал единоличным владельцем всего предприятия. Хэнанец помог самым решительным образом перелопатить все находившееся на грани банкротства хозяйство – и скоро производство встало на верный путь. Даже по самым скромным подсчетам черепичный завод должен был начать приносить прибыль меньше чем через квартал.

Так в руках у Шаоаня оказалось целых два прибыльных предприятия. Конечно, старый завод давал теперь живые деньги уже двоим – ему и хэнаньскому технику, но стоило черепичному заводу заработать на полную мощность, как от его доходов должны были выкатиться глаза у всех каменухинских крестьян и управленцев.

Шаоань, прославившийся тем, что его за расширение огорода критиковала вся коммуна, теперь снова стал объектов все разговоров. Некоторые цинично бросали, что этот парень давно выучился «идти по капиталистическому пути», и тем объясняли его нынешнее процветание.

Глава 20

Когда Шаопин выезжал на-гора днем, то, едва сдерживая нетерпение, покидал здание шахты и бежал в пламеневшие осенним огнем горы. Окидывая взглядом засыпанные красными листьями уступы, он вглядывался в прошлое и размышлял о будущем. Порой Шаопин замирал на лесной тропинке, порой брел по речному берегу, сорвав с дерева алый лист и прислушиваясь к шуму ветра в соснах или бормотанию бегущей воды. Они были всюду. Радость и печаль рождались из их безголосого пыла. Хотелось плакать или петь… В такие минуты Шаопин забывал о боевом шуме шахты. Он больше не был похож на шахтера – скорее на поэта-меланхолика.

Меж тем в его жизни было чему радоваться: Шаопину присвоили звание ударника производства всего Медногорского района и через несколько дней ему предстояло отправиться на торжественное собрание. Он был рад даже не самой чести, но признанию и уважению, которые обрел через тяжкий труд. Достоинство и гордость трудового человека были ему далеко не безразличны, ибо в этом мире гордиться следовало прежде всего человеческим трудом и созиданием.

К тому же недавно Шаопин получил письмо от отца и брата: они писали, что новый дом, о котором он столько мечтал, наконец построен. Шаоань подробно описал все его убранство и реакцию деревенских. Наконец-то старики переехали в новые стены. Это было самым большим желанием его жизни.

Из письма Шаопин узнал, что брат уже заключил контракт с заводом в Каменухе и дела пошли в гору. Невестка – в разрез со всей политикой планирования рождаемости – родила девочку. Пока что назвали ее Ласточкой…

Ланьсян тоже прислала письмо с новостями. Она начала встречаться с однокурсником по имени У Чжунпин. Вместе с ним они съездили к его родителям, там все прошло на ура. Оказалось, что Чжунпин – сын какой-то шишки из провинциального парткома. Шаопин не чувствовал, что это «большая честь» для семьи, и не беспокоился за Ланьсян – такая девушка хоть кому составит достойную пару.

Он сразу же решил добавить еще десятку к тем деньгам, которые каждый месяц отправлял сестре. Раз у нее появился парень, значит, появилась и активная социальная жизнь, деньги тут никак не помешают. Незамужней девушке нехорошо тратить чужие деньги – разве что в кафе позволить за себя заплатить. Понимает ли она это? «Поймет», – подумал Шаопин.

Через несколько дней он отправился в Медногорск уже в новом статусе, чтобы принять участие в торжественном собрании. Мероприятие растянулось на два дня, но Шаопин не сидел толком в актовом зале – он бегал по всему городу в поисках подарка для маленького Минмина. Куда бы он ни отправлялся – в Медногорск ли или в столицу провинции, первое, о чем он думал – это о гостинце для мальчика. Минмин привык к этому: когда Шаопин возвращался на рудник, мальчик всегда спрашивал дядю Суня, что тот привез для него. Порой он сам начинал шарить у него в сумке или кармане, отчего Хуэйин страшно бесилась и говорила, что Шаопин «портит» мальчишку. Но сделать с этим ничего было нельзя. У Шаопина с Минмином установились совершенно особые отношения. Сказать по чести, он не любил так даже своего племянника.

К большому удовольствию Шаопина он смог отхватить прелестный школьный рюкзак гонконгского производства в лавке у каких-то гуандунцев. Рюкзачок был мало того что модный, но и отшитый из очень добротного шелка, блестящий и гладенький. Еще он купил цветные карандаши, о которых давно нудел Минмин, и медный колокольчик для Уголька. Минмин давным-давно мечтал и о нем: только и разговоров было, что у ребят все собачки бегают с такими колокольчиками.

После собрания Шаопин вернулся на рудник, довольный подарками, почетной грамотой и другими наградами, полученными от управления. Шаопин знал, что его смена уходит в ночь, а значит сейчас, в обед, все были на поверхности. Сперва он пошел проведать Соцзы – расспросить о делах. Тот сказал, что все в порядке, правда, отлупил в забое одного контрактника.

– Какого черта?! Горе ты луковое… – Шаопин был очень недоволен.

– Так выпал прошел, а этот в вентштреке дрыхнет… Ну я и малость того… Хых.

– Сильно избил-то? – Шаопин занервничал.

– Да так, маленько. Носопырку подкровянил немного… – Ань Соцзы сверкнул белыми зубами.

– В шахту-то съехать сможет?

– А чего нет-то! В бане уже очухался, сигаретками угощал.

Шаопин не стал больше думать об этом. Ничего страшного – ну, получил пару оплеух, лишь бы работал на совесть. Он пошел в общежитие сбросить вещи. Шаопин еще не обедал и решил поспешить к Хуэйин: та наверняка приготовила угощение. Он прихватил подарки и зашагал на восток вдоль железнодорожной линии в свой знакомый двор.

На откосе рядом с водопроводом он заметил пурпурные цветы ипомеи, качавшие головками из-за стены, и тяжелые диски подсолнечника, груженные спелыми семенами. Каждый раз, когда он входил в этот двор, сердце его начинало биться чаще. Здесь его душа обретала сердечное утешение, здесь была его надежная опора.

Шаопин вошел и увидел, что еда уже на столе, аккуратно прикрытая блюдцами, а на прежнем месте красуется его неизменный стакан. Вот только Минмин ревел в голос, а Хуэйин нервно вытирала о фартук потные ладони. Уголек жался к мальчику и оглушительно лаял на его мать, очевидно думая, что она расстроила его юного хозяина.

– Что случилось? – Шаопин положил сумку с вещами на тумбу и наклонился, чтобы обнять Минмина.

– Говорит, в школе после обеда будут эстафеты, мол, все родители придут болеть за своих детей. Упрашивал меня пойти. А у меня смена после обеда… – протянула Хуэйин.

– Разве ты не можешь отпроситься? Все придут болеть, а за меня никто… – заревел Минмин. Уголек поддержал его лаем.

– Давай я приду? Сегодня днем все равно не работаю, – улыбнулся Шаопин.

Минмин тут же перестал плакать, просиял и обвил руками шею Шаопина. Уголек положил передние лапы ему на плечи. Он был явно рад.

Хуэйин отвернулась, взяла бутылку, наполнила до краев стакан Шаопина и со страдальческой улыбкой, словно собиралась вот-вот разрыдаться, стала упрашивать его поесть.

– Успеется, – откликнулся Шаопин, подхватил сумку и достал из нее новенький школьный портфель и две дюжины цветных карандашей. Минмин запрыгал и завизжал от радости.

– Портишь мне ребенка… – буркнула Хуэйин, но на лице у нее расцвела искренняя радость.

Потом Шаопин достал медный колокольчик для Уголька. Хуэйин быстро вытащила из коробки красную ленту, и они все вместе с шутками и смехом привязали колокольчик на шею веселого пса.

– Ну-ка пройдись, – сказал Минмин собаке.

Умный щенок застучал лапками по полу, и колокольчик нежно зазвенел.

После еды Хуэйин побежала в ламповую, а Шаопин, Минмин и Уголек не спеша зашагали в школу. В небесно-голубом костюмчике с белыми полосками мальчик выглядел весело и важно. Уголек, высунув язык, бегал вокруг. Они шли вдоль железной дороги, мимо обогатительного корпуса, прямо к воротам начальной школы.

У школьных ворот возникла небольшая проблема: старичок-вахтер никак не хотел пускать собачонку. Минмин почти плакал – он безумно хотел, чтобы Уголек тоже болел за него. Шаопин уговаривал и так и эдак, и, наконец, сунул старику сигаретку. Тот ловко прикурил от поднесенной Шаопином спички и окончательно капитулировал. Уголек прошел с «казенной части».

В школе было полно народу. Дети надели яркие спортивные костюмы, родители пришли поддержать своих чад. Шахтеры явно баловали детей – в их нелегкой жизни бóльшая часть приятных эмоций была связана именно с обожаемыми отпрысками. В большом городе родители наверняка не пришли бы на такие вполне регулярные соревнования, но для шахтеров это было важное событие – они не могли его пропустить. Потакая своим первоклашкам, кое-кто даже не пошел на работу, лишь бы принять участие в этом «спортивном мероприятии».

В толпе узнали Шаопина и удивленно спросили:

– А ты что тут делаешь?

– Пришел поболеть за сына бригадира Вана, – честно ответил он.

В ответ ойкнули, словно Шаопин раскрыл какую-то большую тайну. Но ему было совершенно наплевать. Он знал, что о нем с Хуэйин давным-давно чего только не болтают. Постоянный треп об «отношениях» на шахте был как дежурный поход на рынок – никто не считал это чем-то из ряда вон выходящим.

На спортплощадке школы белым и серым была нарисована уйма линий и кругов. Эстафеты состояли из бега, прыжков через скакалку и кучи разных других развлечений. Мальчишки-второклашки бежали разные дистанции, девочки прыгали. Минмин участвовал в забеге на пятьдесят метров.

Перед началом соревнования Шаопин несколько раз наказал ему не пялиться по сторонам, просто бежать вперед. Когда ребята замерли на старте, родители собрались по обе стороны беговой дорожки и дрожали от напряжения, словно бежать предстояло им самим. Шаопин с Угольком протиснулись сквозь толпу, готовые в любой момент крикнуть: «Давай, поднажми, Минмин!»

Едва прозвучал сигнал, как дети по-заячьи рванули вперед. Взрослые понеслись вдоль дорожки, выкрикивая имена и прозвища, переживая, стараясь помочь. Голоса взлетали к самому небу. Шаопин с Угольком бежали вместе. Шаопин вопил:

– Минмин, давай, Минмин, давай! – В этот миг он словно бы сам стал ребенком, страстно желающим только одного – победы.

Запыхавшийся Минмин первым пересек финишную черту. Шаопин обхватил его руками, засмеялся, закричал и покатился с ним вместе по земле. Уголек рванул вперед и присоединился к общему веселью.

Когда Минмин гордо взошел на чемпионское место и получил почетную грамоту и пластиковый пенал, Шаопина переполнила гордость. Он был тронут этим гораздо сильнее, чем своей собственной наградой. Уголек рывком вскочил на помост, закинул на Минмина передние лапы и кинулся лизать ему руки, чем изрядно всех рассмешил.

После соревнований они вернулись домой, как победоносные солдаты. Хуэйин была так счастлива, что не знала, что сказать. Они вместе прилепили новую грамоту рядом с красовавшимся на стене дипломом «примерного ученика».

Только после ужина, когда стало совсем темно, Шаопин, совершенно счастливый, покинул дом Хуэйин.

Глава 21

В последний день восемьдесят четвертого года в Медногорске выпал первый, едва заметный, снег. Когда около полудня выглянуло солнце, он мгновенно стаял. После зимнего солнцестояния прошло не так много дней, и в воздухе не успел разлиться настоящий холод. Земля все еще казалась чуть влажной.

В домишках и пещерах Речного Зубца жарили, парили, варили… Воздух был напоен запахами. Хотя на руднике не праздновали «заморский» Новый год так, как в больших городах, но и не относились к нему свысока. Самое малое – готовили большой обед, чтобы проводить год старый, уходящий. Ждали завтрашнего дня, с которым откроется заново отсчет дней, – и тут уж не обходилось без традиционных пельменей.

Пока на поверхности все ощутимее чувствовалась атмосфера праздника, тысячи горняков трудились не покладая рук в забое. Подземные работы не прекращались и в праздничные дни. Шахтеры привыкли съезжать под землю, не обращая на это внимания. Хотя все знали, какой сегодня день, они оставались спокойны.

Смена Шаопина съехала в забой в восемь часов утра. Они проработали под землей девять часов и только к пяти пополудни начали выезжать на-гора.

Непроглядно-черные полуживые силуэты, как всегда, молча появлялись из тьмы, сдавали в окошко фонари и шагали в сторону бассейнов. Стянув спецовку, шахтеры нервно прикуривали две сигареты разом и голыми падали на кафельный пол перед шкафчиками или у бассейна. Они попыхивали дымом, казавшимся особенно сладким. Снаружи уже доносился едва уловимый шум и редкие хлопки петард.

Накурившись, один за другим рабочие запрыгивали в угольно-черный бассейн с горячей водой и блаженно стонали. Они не вылезали оттуда верных полчаса. Сегодня после бассейна все ополаскивались для верности еще раз из-под крана: им предстояло натянуть на себя свою лучшую, до хруста выстиранную одежду.

Сменив грязные вонючие спецовки на новые праздничные наряды, умастив лицо, горняки ныряли в сверкающие кожаные ботинки и выходили из здания совершенно новыми людьми, сияя так, что самим становилось неловко. Уже в восемь утра им предстояло опять натянуть черные спецовки и съехать в забой, но пока – хоть несколько часов Нового года – так хотелось провести красиво.

Шаопин чувствовал себя так же. Смыв угольную пыль, он переоделся в белоснежную рубашку и темно-синюю куртку, натянул джинсы с кроссовками, а потом молодцевато выпустил белоснежный воротник наружу. Его шаги легко ложились на плиточный пол шахтоуправления – куда легче и веселее, чем обычно. Он собирался отправиться прямо к Хуэйин. Они уже уговорились о новогоднем ужине.

– Дядя Сунь!

Как только Шаопин вышел из здания, к нему подлетел Минмин вместе с Угольком. Мальчик был одет в симпатичный комплект, который не так давно купил ему добрый бригадир. На шее красовался красный галстук. Шаопин бросился навстречу и обнял малыша:

– Только подошел?

– Да нет, мы с Угольком давно тебя ждем, мама велела встретить, она там еды наготовила – ух!

Шаопин посадил Минмина на шею и вместе с веселым щенком зашагал вдоль железной дороги. Солнце – едва заметным намеком в тонких облаках – уже почти пропало за дальними горами. Весь рудник был захвачен праздничным гамом бурлящих голосов. Время от времени в прохладном влажном воздухе разносились горячие плески петард.

Хуэйин уже выставила на стол водку с закуской и стояла у двери, вытирая о фартук красные от воды руки. Она расплылась в улыбке.

Втроем они расселись в уютном тепле вокруг маленького стола, стали есть и смотреть телевизор. Уголек приткнулся к Минмину и уписывал из битого тазика приготовленное специально для него новогоднее угощение.

Теплота окутала измученные тело и разум Шаопина. Сердце обволокло нежностью и радостью. Спасибо, Хуэйин, спасибо, Минмин, спасибо, малыш Уголек, спасибо, жизнь…

Он посмотрел на Хуэйин, она покраснела, ласково улыбнулась ему и подбросила на тарелку немного закуски.

– Я бы… хотел выпить за твое здоровье, – Шаопин взял маленькую бутылку шампанского, наполнил стакан и подал его Хуэйин.

Она молча выпила, затем налила стакан водки и протянула Шаопину. Тот тоже выпил до дна.

Первый раз в жизни Шаопин ослабил контроль. Он не напивался ни разу в жизни, но теперь пил стакан за стаканом. Отчего-то тем вечером страшно хотелось напиться. Когда Шаопин открыл глаза, то увидел сперва только полоску бледного света. Потом – потолок, оклеенный графленой бумагой. «Так, стоп, а где же москитная сетка?» – удивился Шаопин.

Он резко опустил голову и увидел Хуэйин, лепившую пельмени. Сколько сейчас времени? ночь? утро? отчего он лежит на кровати у Хуэйин? Он сел рывком и спросил:

– Еще не вечер?

Хуэйин наклонила голову и, не глядя на него, сказала:

– Смотря про какой вечер спрашиваешь.

– Новогодний, разумеется.

– Новый год уже наступил, – она повернулась, слегка закусила губу и посмотрела на него. – Тебе получше?

– Сейчас утро? – в ужасе спросил он.

– Только-только рассвело. Ты проспал всю новогоднюю пересменку… – Она смущенно улыбнулась.

– Господи боже… – Только тут Шаопин понял, что напился и провел всю ночь в доме Хуэйин. Чертова водка…

От неописуемого стыда захотелось закрыть лицо руками, зарыться в одеяло. Шаопин сидел, как деревянный. «Что же ты натворил?» – твердил он сам себе. Но сожалеть было поздно. Он проспал здесь все время, так уютно, так крепко, так тепло! Хотелось реветь в голос, но вовсе не от того, что совершил такую глупость.

Когда он убрал руку со лба, Хуэйин подошла и погладила его по голове:

– Не болит? Прошлой ночью был такой горячий, я испугалась, что у тебя температура.

Чувство стыда и раскаяния отчего-то понемногу стихло – вместо него Шаопин почувствовал, как в одно мгновение перемахнул за огненную грань своей боли, а душа его обрела величайшую свободу и смелость. То был поворотный момент всей его жизни.

Он тут же оценил все с трезвостью зрелого мужчины и принял свою невольную ошибку. Шаопин быстро натянул куртку и подумал, что наверняка уснул вчера пьяным прямо на диване за обеденным столом. Он все силился представить, как Хуэйин удалось оттащить неподъемное тело в добрых сто килограммов на кровать. Неужто волокла волоком? Или на спине? Спросить было стыдно. Но он мог представить, чего ей это стоило. Может, и Минмин помог. Кстати, о Минмине… Да где же он? Верно, выбежал поиграть…

Шаопин встал с постели и молча вышел в другую комнату. Судя по следам на полу, его рвало. Черт бы побрал это все! Из-за него Хуэйин наверняка пришлось пробегать полвечера. Спала ли она вообще? Да и где? У него под боком? Быть может, и не спала вовсе…

Шаопин подавленно опустился на диван и закурил. Теперь он снова чувствовал себя довольно паршиво. Не из-за того, что был пьян, нет, – это уже прошло. Теперь любопытные соседи обязательно узнают, что он провел всю ночь в доме у Хуэйин. Как говорится, и у стен есть уши. Может быть, малыш Минмин уже разболтал всем встречным-поперечным, что дядя Сунь заночевал на Новый год у него. Нельзя же запретить ему говорить про это, – да он просто прибавит: «Но дядя велел вам не говорить». Ужас.

Если об этом узнают, все бросятся судачить. Нельзя было расслабляться безо всякого основания. Не надо было столько пить. Пока он думал, Хуэйин поставил перед ним тарелку дымящихся пельменей.

– Ешь давай, в восемь смена. Ты же бригадир, не можешь не пойти. Если что, после праздника возьмешь на денек отгул…

Хуэйин вела себя так, словно ничего не произошло. Шаопин был ей невероятно благодарен. Когда она снова поставила перед ним стакан, он улыбнулся и отодвинул его в сторону.

– Какое уж тут…

Хуэйин засмеялась сквозь зубы. Она не стала принуждать его, а велела есть скорее, пока горячее. Шаопин быстро проглотил плошку пельменей с бараньим фаршем и к семи тридцати уже был на месте, в учебном центре рудника.

На душе после проклятой, дурацкой ночи было как-то муторно, но здесь, перед работой, следовало собраться – он как-никак бригадир, а сегодня первый день новенького восемьдесят пятого года и осторожность никак не помешает. Уже в учебке Шаопин заметил, что несколько человек пришли к началу смены вдрызг пьяными. По правилам их нельзя было пускать в забой. Если об этом узнают, старшего смены по голове не погладят. Шаопину было жалко их: за работу на Новый год полагались двойные выплаты и специальная праздничная премия. Бог с ним, пускай съедут, если смогут. Там, на лаве, надо будет за ними присмотреть и к делу особо не подпускать.

В восемь бригада съехала вниз, едва отгремели первые заряды в шпуре. Шаопин закричал, шахтеры выпрыгнули из вентштрека в рабочий забой. С потолка посыпалась крошка. Быстро, нервно поставили первые тавры, укрепили свод. Грохот конвейера несся, казалось, со всех сторон сразу, леденящим гулким рокотом стонала земля, и даже у бывалого горняка екало сердце.

Шаопин умело и быстро ставил крепь, свистящим шепотом покрикивая на долго копавшегося помощника. Он обежал глазами балки, чтобы проверить, все ли в порядке. Самым важным для бригадира был именно этот критический момент – здесь требовались быстрота реакции, сообразительность, умение споро охватить все взглядом и тут же понять, что к чему, а также способность мгновенно справиться с любыми внезапными авариями, которые могли случиться буквально за долю секунды.

Вдруг Шаопин заметил, что неподалеку с еще не подпертого, крошащегося свода собирается упасть здоровый камень. Он завис над головой одного из контрактников, а тот с блаженной улыбкой человека под хмельком не обращал на это ровным счетом никакого внимания. Шаопин метнулся, словно стрела, и одним ударом отправил пьяного в провал выработанного пространства. В тот же миг он почувствовал, как лицу стало тепло, а потом его накрыла тьма…

Когда все увидели, что бригадир лежит в луже крови, горняки бросились к нему с криками. Ань Соцзы взвалил его на себя, не забыв свободной рукой залепить сочную оплеуху контрактнику, выползавшему из обрушенной породы. Он обхватил залитого кровью Шаопина и заревел, как вол, чтобы несколько человек шли с ним на поверхность, а остальные быстро крепили крошащуюся кровлю, пока она не упала ко всем чертям им на головы.

– Ты ж голый, брат, – крикнул кто-то.

– Да мне похер! Барал я тебя в грызло! – откликнулся Соцзы.

Горняки наспех обмотали его штанами и курткой, едва прикрыв срам. Соцзы взвалил Шаопина на спину и стал быстро пробираться к выходу с четырьмя или пятью помощниками. В просеке он ускорился и широким шагом двинулся к устью. В своей чуднóй обмотке здоровенный Ань Соцзы выглядел, как туземный вождь.

Раненый Шаопин был немедленно доставлен в больницу. Травма оказалась серьезной. Кусок отвала прошелся по правой части лба, кое-где обнажился череп. Хуже всего выглядела гематома в правом глазу, но местные врачам не хватало квалификации понять, насколько серьезно поражение самого глаза. Шаопина необходимо было немедленно отправить куда-то в другое место – и лучше всего в провинциальный центр.

Руководство шахты тут же связалось по телефону с аэропортом Медногорска. Один из бортов через час вылетал в нужном направлении. Шаопина внесли в карету скорой помощи, машина взвыла сиренами и выехала с территории рудника. Хуэйин и Минмин опоздали совсем чуть-чуть – они не видели раненого, а только долго и надрывно плача, бежали в пыли, поднятой удаляющейся машиной…

Час спустя самолет вылетел из Медногорска. Шаопин был в забытьи. Еще через час его отправили в Первую больницу провинциального медучилища.

Глава 22

Теплое солнце освещало улицы города. Парки и дороги уже зеленели свежей листвой. По ветру тянуло белоснежные нити тополиного пуха. На клумбах незаметно распустились первые цветы. Скоротечная городская весна готовилась уступить свое место уже разлитому в воздухе лету.

На улицах стало ощутимо больше людей – они выходили из дома насладиться лаской яркого солнца и теплого ветра. Модницы первыми сбросили толстые пальто и натянули пестрые свитерки. Отовсюду неслись песни школьников, выехавших на первые экскурсии. Город вынырнул из мрака зимы и вновь обрел свой многоцветный прежний облик.

Раны Шаопина уже затянулись. Начальник рудника, старик Лэй, приехал в столицу провинции, чтобы выписать его из больницы. Он собирался вернуться в Речной Зубец уже через несколько дней.

Пока Шаопин лежал в госпитале, Ланьсян со своим Чжунпином делали все возможное, чтобы перевести его на работу в провинцию. Он так и не сказал им решительного «нет» – хотя в душе уже вполне определился со своей будущей жизнью. Ему было неловко напрямую говорить с ними об этом. Они должны были понимать, что находятся с ним в совершенно разных жизненных обстоятельствах. Каждый должен найти свое собственное предназначение. Шаопин ждал подходящего момента, чтобы объяснить им свои мысли – каким-нибудь иным способом.

После того когда старик Лэй помог ему оформить бумаги, Шаопин распрощался с больницей. Он сказал Лэй Ханьи, чтобы тот не ждал его – думал задержаться в столице еще на несколько дней. Он знал, что ему есть чем заняться.

Перед уходом старик нерешительно вынул из кармана два документа и протянул Шаопину. Оба они касались его самого. Один был заявлением, в котором особо отмечалась его готовность спасти ближнего ценой собственной жизни и выражалась благодарность за самоотдачу. Другой был выговор ему как начальнику отряда за то, что он позволил пьяным шахтерам съезжать в забой, тем самым нарушив все правила и установления. Выговор предполагалось занести в личное дело.

Шаопин скомкал бумаги и сунул в карман. Старик Лэй попытался его утешить:

– Кнут ли, пряник, – все фигня на постном масле. Возвращайся, займемся нашим углем…

Но настроение у Шаопина было тяжелое. Что-то было в этом такое, совершенно не желавшее укладываться в мыслях – как его привычные черты и этот новый, уродливый шрам на лице. В сущности, ему не было особого дела до самих документов, но от них мысли тоскливо потекли к будущей жизни, обремененной новыми сложностями.

На следующий день Шаопин с вещами в руках тихо покинул провинциальный центр. В полдень он вернулся на шахту после долгой отлучки. Вышел из машины перед управлением, вскинул голову и посмотрел на высокий обогатительный корпус, на величественные груды шахтного отвала и на черные кучи угля. Теплый ветер тянул сквозь желто-зеленые горы, на голубом небе сияла вечная улыбка солнца.

В ушах смутным эхом отзывался легкий посвист песни. Она была полна пылающей ярости, воспевавшего молодость и жизнь.

Шаопин поднялся на холм и быстро зашагал на восток вдоль полотна. Издалека он заметил покрытую алым платком голову Хуэйин, мальчика в красном галстуке и резвого пса с медным колокольчиком, который со всех лап бежал к нему навстречу…

Примечания

1

Речь идет о двадцати четырех традиционных сельскохозяйственных сезонах, которые длятся примерно по две недели каждый. Сезон цзинчжэ начинается 5–6 марта. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

Мао (цзяо) – одна десятая часть китайского юаня.

3

Фэнь – одна сотая юаня, аналог копейки.

4

Китайское название сорго – рода однолетних и многолетних травянистых растений семейства злаковых; выращивается как хлебное, техническое и кормовое растение.

5

Кан – печка-лежанка из кирпича или глины, обогреваемая изнутри горячим воздухом.

6

Ли – китайская мера длины, равная 0,5 км.

7

Идейно-политическая кампания, развернувшаяся в 1966–1976 годы в Китае под предлогом противодействия «реставрации капитализма». Привела к расколу общества, репрессиям против оппозиции, гонению на интеллигенцию и нанесла колоссальный урон культуре и образованию. – Примеч. ред.

8

«Жэньминь жибао» – официальное китайское печатное издание Центрального комитета Коммунистической партии Китая, выпускающееся на 14 языках, в т. ч. на русском. – Примеч. ред.

9

Роман о борьбе коммунистов с жестокостью Гоминьдана в Чунцине в 1949 году. Был опубликован в 1961 году, множество раз поставлен в театре и экранизирован. Один из авторов романа – Ло Гуанбинь – покончил с собой в 1967 году, в разгар культурной революции, и роман был временно запрещен к публикации до 1978 года.

10

Одна из героинь романа «Красный утес», прототип которой – реальное историческое лицо, лидер партизанского сопротивления времен антияпонской войны Чжао-Хун Вэньго (1881–1950). По легенде, умела стрелять с двух рук и обучила навыку своих дочерей.

11

Сезон чуньфэнь начинается 20–21 марта. – Примеч. ред.

12

Имеется в виду Цинминцзе – традиционный китайский праздник поминовения усопших, который отмечается 4 или 5 апреля. День является нерабочим, в этот праздник принято выезжать на природу и посещать могилы предков. – Примеч. ред.

13

Речь идет о традиционных китайских жилищах – яодунах. Такие пещерные дома, распространенные на севере Китая, вырезаются на склонах холмов, либо выкапываются в земле горизонтально, образуя утопающий двор. – Примеч. ред.

14

Имеются в виду кайданку – традиционные штаны с разрезом сзади, которые носят маленькие дети, чтобы иметь возможность справлять нужду в любом удобном месте.

15

Маленькая молельня для поклонения предкам. – Примеч. ред.

16

Популярная китайская детская игра: дети садятся полукругом и начинают петь песню, которую все знают; пять человек выбираются в качестве зазывал, они пропевают один – два куплета, хлопая в ладоши, и подходят к тем, с кем собираются «подружиться», далее пропевают еще один – два куплета, делая зазывающие движения. Выбранные встают, поют один – два куплета, пожимают руки «друзьям». В течение следующих одного – двух куплетов они меняются местами, и игра продолжается уже с новыми зазывалами.

17

Один из 56 народов Китая. При империи Цин (1644–1911) маньчжуры занимали привилегированное положение. Во время революции 1911 года произошли антиманьчжурские погромы с большим количеством человеческих жертв. – Примеч. ред.

18

Роман-эпопея Лю Цина (1916–1978), который публиковался в журнале «Яньхэ» начиная с 1959 года (первый том вышел отдельной книгой в 1960, а второй – в 1979 году). В нем описывается история китайской деревни в период между 1929 и 1953 годами.

19

Цзаофани (букв. «бунтари») – обычно участники рабочих организаций, созданных в ходе «культурной революции» в 1966–1968 гг. Как правило, являлись низкоквалифицированными рабочими, временными рабочими и служащими в возрасте до 30 лет.

20

Современная пекинская опера, созданная в 1958 году в Шанхае на основе рассказа Цюй Бо «Бескрайние леса и снежные равнины». Повествует о борьбе сил НОАК с разбойниками, укрывающимися на горе Вэйхушань в начале гражданской войны.

21

Эпоха Троецарствия (220–280) – период в Китае, вошедший в историю как борьба и противостояние между тремя царствами: Вэй, Шу и У. В классическом романе «Троецарствие» (XIV в.) противостояние во многом подается как конфликт между героями – лидерами соответствующих царств: Цао Цао, Лю Бэем и Сунь Цюанем.

22

«Цанькао сяоси» – старейшее издание, выходящее в Китае с 1931 года тиражом более 3 миллионов экземпляров ежедневно. В газете публикуются переводные статьи иностранных информагентств. До 1980-х годов это был единственный официальный канал сведений о внешнем мире, доступный только номенклатурным работникам и их семьям.

23

Ли Шэнсюань, писавший под псевдонимом Ай Сыци (1910–1966) – китайский философ, теоретик компартии Китая, известный популяризатор марксистской идеологии, автор курса по диалектическому материализму. Был заведующим кафедрой философии Высшей партийной школы при ЦК КПК.

24

Дачжай – деревня и бывшая коммуна в несколько сотен крестьян в уезде Сиян провинции Шаньси, в основном известная благодаря директиве Мао Цзэдуна «Учиться у Дачжая в сельском хозяйстве», которая утвердила деревню в качестве главного образца для сельхозпроизводства по всему Китаю в 1960-х и 1970-х годах.

25

Праздник Середины осени, или Чжунцюцзе, – один из самых поэтичных праздников, широко отмечаемый в Китае и Вьетнаме. Приходится на пятнадцатый день (полнолуние) восьмого месяца по китайскому календарю, что примерно соответствует второй половине сентября. По традиции это вечер любования полной луной.

26

Сезон ханьлу наступает 8–9 октября.

27

«Жэньминь хуабао» – цветной журнал, выходящий с 1950 года и не прекращавший публикации даже в годы «культурной революции». Его русскоязычная версия издается с 2005 года под названием «Китай».

28

Фрагмент из известнейшего романса в жанре цы Ли Юя (937–978), последнего императора Южной Тан. Он создал лучшие свои произведения после того, как лишился трона. Был низложен основателем сунской империи и умерщвлен после нескольких лет плена.

29

Тяньаньмэньский инцидент – протестное выступление на пекинской площади Тяньаньмэнь 5 апреля 1976 года, которое проводилось как акция памяти Чжоу Эньлая, но политически было направлено против Мао Цзэдуна, а также использовано как предлог для очередного устранения Дэн Сяопина. Выступление было подавлено властями при помощи полиции и армии и было объявлено «контрреволюционным инцидентом».

30

Сезон лицю начинается 7–8 августа. – Примеч. ред.

31

«Банда четырех» – группа лидеров Коммунистической партии Китая, обвиненных в 1976 году после смерти Мао Цзэдуна в событиях «культурной революции».

32

В культуре Китая красный цвет символизирует счастье и удачу, поэтому на торжества принято надевать красную одежду или аксессуары. – Примеч. ред.

33

Имеется в виду, что гости развлекаются традиционной китайской застольной игрой: каждый из двух играющих пытается угадать общее число выброшенных игроками пальцев – проигравший пьет штрафную. У чисел в игре используются традиционные названия, как в русском лото.

34

Чжан Тешэн стал известен во время «культурной революции» в 1973 году за отказ сдавать общегосударственный экзамен по физике и химии. Вместо этого он сдал чистый лист бумаги и написал на обороте, что ему глубоко противны книжные черви, никогда не выполнявшие никакой реальной работы, и что несколько часов письменных экзаменов дисквалифицируют его перед обществом. Он стал национальным героем и даже получил место в Постоянном комитете Всекитайского собрания народных представителей в 1975 году. Однако после падения «Банды четырех» он был предан суду и приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения.

35

Генри Альфред Киссинджер (род. 1923 г.) – американский дипломат, эксперт по международным отношениям. Чтобы положить начало сближению США и Китая, враждующих более двадцати лет, он совершил тайный визит в Пекин в 1971 году, где встретился с Чжоу Эньлаем. – Примеч. ред.

36

Китайский Новый год (также Праздник весны, Чуньцзе) – новый год по лунному календарю, один из важнейших китайских праздников. Он ознаменовывает приход весны, отмечается в течение 15 дней и наступает между 21 января и 21 февраля. – Примеч. ред.

37

Сезон байлу начинается 7–8 сентября, ознаменовывает переход лета в осень. – Примеч. ред.

38

Сезон лися начинается 5–6 мая. – Примеч. ред.

39

В китайской простонародной традиции Бао-гун – справедливый судья, почитаемый как один из судей загробного мира, герой множества литературных произведений. Его прообразом был известный сановник Бао Чжэн (999–1062), прославившийся расследованием запутанных преступлений и своей неподкупностью. На театральной сцене Бао-гун всегда изображается с черным лицом – символом честности.

40

Цзяцин – девиз правления императора Цин с собственным именем Юнъянь, соответствующий 1796–1820 годам. Таким образом, придуманная автором книга была издана в 1803 году.

41

Чжоу – местность и союз племен на территории нынешней провинции Шэньси, завоевавших Иньское царство в 1122 г. до н. э. Чжоуский домен просуществовал до 247 гг. до н. э.

42

Байди (букв. «белые варвары») – племя, жившее на северо-западе Китая в эпоху Вёсен и Осеней (Чуньцю, 770–403 гг. до н. э.).

43

Сезон сяомань начинается 21–22 мая. – Примеч. ред.

44

Сезон дашу начинается 23–24 июля. – Примеч. ред.

45

Сунь Даолинь (1921–2007) – киноактер и режиссер, чья карьера охватывает большую часть истории КНР. В 1950–1970-е годы он был одним из самых популярных исполнителей, а в 1980-х начал пробовать себя в качестве режиссера.

46

Тан (618–907) – эпоха китайской истории, традиционно считается в Китае периодом наивысшего могущества страны, на период правления государства Тан приходится расцвет китайской традиционной поэзии. Сун (960–1279) – империя в Китае. На нее пришелся расцвет формы цы (жанра поэзии, сочетающего разную длину строк).

47

Ду Фу (712–770) – китайский поэт эпохи Тан, принадлежит к числу самых почитаемых поэтов в истории китайской литературы.

48

Кэн Такакура (наст. имя Гоити Ода; 1931–2014) – японский актер и певец. Является лауреатом почти двадцати кинопремий и нескольких государственных наград. Наиболее известен изображением «благородного якудзы».

49

Томас Манн. Тяжелый час / Пер. с нем. А. Федорова // Томас Манн. Собрание сочинений в 10 томах. М.: Художественная литература, 1960. Т. 7. С. 416. – Примеч. ред.

50

Цитата из стихотворения известного лирика военного поколения Го Сяочуаня (наст. имя Го Эньда; 1919–1976) «Глядя в звездное небо» (1933).

51

Знаменитая повесть классика китайской литературы Лу Синя (наст. имя Чжоу Шужэнь; 1881–1936), была издана в период с 1921 по 1922 гг.

52

Отсылка к фильму «Ленин в 1918 году», где в сцене свидания товарища Василия с женой он говорит: «Ничего. Не плачь. Не плачь. Все будет. И хлеб будет. Вот посылают меня за хлебом в Царицын. К Сталину. Владимир Ильич посылает. Хлеб будет».

53

Цитата из письма Бетховена другу юности Вегелеру (Вена, 16 ноября 1801).

54

Цитата из классического стихотворения великого танского лирика Ли Шанъиня (813–858). Ли Шанъин. Без названия / Пер. с кит. А. Сергеева // Поэзия эпохи Тан (VII–X вв.). М.: Художественная литература, 1987. С. 398.

55

Неофициальное название коммунистического движения в Камбодже, сформированного в 1951 году. – Примеч. ред.

56

Посох исполнения желаний – это легендарное оружие, которое весит 13 500 цзиней (1 цзинь = 0,5 кг), используемое Царем обезьян Сунь Укуном в романе «Путешествие на Запад» (XVI в.).

57

Имеется в виду «год судьбы» (бэньминнянь) – год рождения человека по двенадцатилетнему циклу. В традиционных китайских верованиях судьба человека определялась по циклическому знаку этого года и соответствующему ему животному. Считается, что этот год особенно опасный и следует предпринимать специальные действия, чтобы избежать злых влияний.

Content

Лу Яо
Обыкновенный мир

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания