Цзи Сяньлинь

Душой уносясь на тысячу ли…

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», 2023

© OOO «Издательство университета Цинхуа», 2023

Исключительные права на издание и распространение во всем мире перевода данного произведения на русский язык предоставлено ООО «Международная издательская компания «Шанс» лицензией ООО «Издательство университета Цинхуа».

Все права защищены. Не допускается копирование и распространение текста без письменного разрешения правообладателей.

* * *

Цзи Сяньлинь (1911–2009) – известный китайский индолог, лингвист, историк, переводчик, автор множества научный публикаций. Он прожил долгую, насыщенную событиями жизнь, и каждое из великих потрясений XX века – мировая и гражданская войны, эра Гоминьдана, культурная революция и ее последствия, китайское экономическое чудо – нашли отражение в произведениях этого ученого, безусловного патриота своей Родины.

Литературное наследие Цзи Сяньлинь невероятно велико: его архив включает исследования в области освоения токарского языка, поэтический перевод индийского эпоса «Рамаяна» с санскрита на китайский, статьи о древних индийско-китайских культурных связях, включая миграцию и распространение буддизма, работы по сравнительной и народной литературе, методические пособия для студентов-лингвистов, а также множество эссе на самую широкую тематику.

В состав данного сборника вошли избранные статьи и очерки, затрагивающие самые разные стороны научно-просветительской деятельности – от размышлений о китайской системе образования и способах изучения иностранных языков до препарирования философских понятий любви и успеха. Живая подача, юмор и неизменный оптимизм, с которым Цзи Сяньлинь смотрит в будущее, не оставят равнодушными читателей, интересующихся вопросами развития языкознания от древности до наших дней.

Предисловие

Учитель Цзи Сяньлинь – лингвист, филолог, китаевед, исследователь буддизма, педагог, общественный деятель и признанный авторитет в ориенталистике – широко известен в Поднебесной и за ее пределами. По китайской традиции у господина Цзи есть еще два имени – Сибу и Цицзан. Он родился 6 августа 1911 года в крестьянской семье в провинции Шаньдун, в уезде Цинпин (сейчас это город Линьцин), поселке Канчжуанчжэнь, селе Гуаньчжуан. Скончался в Пекине на 98 году жизни 11 июля 2009 года.

Учитель в совершенстве владел английским и немецким языками, говорил на русском и французском, прекрасно разбирался в санскрите, был одним из очень немногих ученых в мире, кто мог читать тохарскаие тексты. Стопка написанных им трудов была бы, пожалуй, с него самого ростом; перевод индийской исторической драмы в стихах «Шакунтала» – лишь один пример его работы над многими произведениями зарубежной литературы. Истинный академический ученый, прекрасно знающий и Китай, и Запад, он плодотворно трудился в таких научных областях, как санскритология и философия буддизма; исследовал тохарские письменные памятники и китайскую литературу; занимался сравнительной филологией; написал множество работ по теории литературы и искусства. Не может не поражать широта его познаний и свободное владение самыми разными литературными жанрами: в его наследии есть и проза – эссе, заметки, публицистика, – и поэзия, и все это написано мастерски, легким, как летящие облака, и свободным, как плавно струящаяся вода, языком, захватывающим и увлекающим читателя за собой.

Наследие Учителя Цзи, его научные труды, статьи и даже эталон поведения можно считать замечательным примером, достойным подражания. Предельно скромный и непритязательный, он при жизни удостоился увенчания, словно лавровыми венками, такими заслуженно хвалебными званиями, как «крупнейший знаток наук о Китае», «гора Тайшань и Большая Медведица среди ученых», «национальное достояние». Сейчас, когда Учитель верхом на журавле уже отбыл в Западные края [1], оставив нам ни с чем не сравнимую богатейшую сокровищницу знаний, мы, его последователи, разбирая ее, вполне можем добавить и новые восторженные титулы к перечисленным выше.

Издательство университета Цинхуа приступает к выпуску большой серии книг «Наука о Китае», в которой будет издан целый ряд трудов, имена авторов которых сияют на научном небосклоне подобно ярким созвездиям, и это не может оставить читателя равнодушным. Задуманная Учителем Ван Пэйфэнем энциклопедия начинается с имени Учителя Цзи Сяньлиня не только потому, что господин Цзи занимает заслуженно высокое место среди ученых, но в большей степени благодаря его несомненным достоинствам и знаниям во многих областях науки и колоссальному влиянию на общество. То, что его имя стоит первым в списке многих замечательных ученых, подтверждает истину, которая гласит, что слава всегда найдет того, кто честно делает свое дело.

Творческое наследие Учителя Цзи Сяньлиня очень велико, один перечень его работ представляет собой величественное зрелище. Редакторы Ань Ли и Чжэн Юнцзи, не ограничиваясь литературным стилем или объемом произведений Учителя, объединили их по шести основным направлениям (в соответствии с названиями работ), тщательно подошли к отбору и расположению статей в определенном порядке согласно их логике и духу. Благодаря этому читатель получил яркий и совершенный со всех точек зрения спектр произведений. Это голос мудрого, знающего жизнь старшего по возрасту; это мысли современника, делящегося своими печалями и радостями; это обширный опыт доброго друга; это впечатления путешественника, объехавшего дальние края и побывавшего у четырех морей; это мнение горячо любящего древние традиции представителя современной интеллигенции; это слово и личный пример настоящего преподавателя, Учителя с большой буквы!

После сдачи рукописи этой книги состав вошедших в нее эссе неоднократно обсуждался и дополнялся. Огромную помощь оказал своими бесценными советами учитель Шао Яньчан из издательства университета Цинхуа, и во многом именно благодаря ему этот том энциклопедии ярче засиял своими красками. Учитель Ли Цян неоднократно посещал господина Цзи Чэна, приходил на дом с подробными докладами о том, как идет правка и редактура, – это была объемная и весьма трудоемкая работа. К счастью, за год с небольшим проект был совместными усилиями завершен, а первый том наконец напечатан! Учитель Цзи Сяньлинь покинул нас за шесть лет до этого, и только что вышедшая из типографии книга, еще соблазнительно пахнущая свежей краской, – наша дань уважения Учителю и память о нем, смягчающая боль разлуки.

Хотя эта книга и готовилась со всей тщательностью, все же в силу нашей ограниченности во времени и научных познаниях в ней могут встретиться неточности и упущения, за что мы заранее искренне приносим свои извинения и надеемся их исправить.

В Харбине

Нам нужно было сделать остановку в Харбине, чтобы запастись едой на несколько дней пути в поезде. В то время, наверное, всем приходилось так делать.

Я был в Харбине впервые. Город поначалу меня заинтересовал. Дома высокие, улицы широкие и просторные, повсюду можно увидеть русских – так называемых «белых», которые после Октябрьской революции бежали из СССР. Среди них – аристократы и простые люди, кто-то живет хорошо, а кто-то плохо, очень по-разному. Столько я прежде слышал о них – и вот наконец в Харбине увидел. Еще бы не интересно!

Первым делом мы заселились в маленькую гостиницу, нужно было немного отдохнуть и расслабиться. На вокзале меня совершенно измучил некий кореец в высоких сапогах, мало того – с нами ехал еще и господин Дунь Футан. Этот ученый муж изучал психологию, но его собственную психологию понять было трудно. Когда пришло время получать багаж, он вдруг обнаружил, что потерял багажную квитанцию. Мы, шестеро студентов, словно ошпаренные, помчались разыскивать распорядителя и начальника вокзала. В итоге все шестеро, достав свои документы, свидетельствовали, что этот господин вовсе не собирается обманным путем заполучить чужие пожитки, и только так вопрос решился. Приехали в гостиницу, но тревожность никуда не делась, все были по-прежнему возбуждены и нервничали. Тут господин Дунь сует руку в карман и вдруг вынимает багажную квитанцию! Хоть плачь, хоть смейся. А наш ученый муж успокоился и стал доволен. Наше путешествие длилось больше двух недель, и эта ситуация повторялась несколько раз. Я сделал для себя вывод: если что-нибудь можно потерять, то этот господин обязательно потеряет. Главное – знать, с кем имеешь дело, тогда можно заранее готовиться к неприятностям. Ладно, больше не будем об этом.

Когда оформлялись в гостинице, рядом со стойкой сидел парнишка из «белых» русских, возчик, лет пятнадцати-шестнадцати, не больше. Он сразу привлек мое внимание, и я несколько раз пытался заговорить с ним. Однако он лишь закатывал глаза, показывал пальцем на сидевшего за стойкой старика в очках для чтения и лопотавшего на своем шаньдунском диалекте с густым цзяодунским выговором. «Я с ним понимать, с тобой не понимать», – говорил парнишка. Я понял его, засмеялся и отстал.

Шаньдунцев в Харбине очень много: от хозяев крупных торговых компаний и до мелких лоточников – куда ни глянь, одни шаньдунцы. Почти все они немного говорят на ломаном русском – своего рода пиджине – и могут общаться с иммигрантами, которых здесь столько, что часто слышится русская речь и есть даже фонетические заимствования – например, хлеб называют «леба». Китайцы обычно говорят на русском, не слишком заботясь о произношении или правилах грамматики, – главное, чтобы собеседник «понимать». Я вдруг подумал, что в общении между людьми не обойтись без диалога, значит, при общении с иностранцами не обойтись без иностранного языка. Но язык – такая странная штуковина… Человеку надо потратить огромные усилия, чтобы в совершенстве овладеть им; этому надо посвятить всю жизнь, и то не будешь знать всего. Однако если ставить цель просто общаться на обычном уровне, то, похоже, это очень просто. Один живший в Италии посол Гоминьдана знал по-итальянски только одно слово: «это», и его было достаточно, чтобы объясняться с итальянской прислугой. Если окно открыто, он говорит: «Это!» – и указывает на него; прислуга тут же закрывает окно. А если окно закрыто, а Его превосходительство господин Посол произносит: «Это!» – прислуга немедленно окно открывает. Ведь никакого третьего варианта нет, и слова «это» вполне достаточно для понимания ситуации; во сто крат проще, чем буддийские заклинания!

Что-то я отвлекся, вернемся лучше в Харбин.

Отдохнув в гостинице, мы выбрались в город и занялись покупками в дорогу. Это было совсем не трудно. На большой улице было множество лавок, где торговали «белые» русские: достаточно войти, объяснить, что нужно, и тут же тебе нагрузят полную корзину продуктов. Главное – это несколько больших «леба», каждый по семь-восемь фунтов, а в придачу – пара колбас, почти таких же больших и толстых, пять фунтов сыра и сливочного масла и в добавок несколько банок консервов. Всего фунтов сорок-пятьдесят, пожалуй, хватит на те восемь-девять дней, которые мы будем ехать по Сибири. Вообще-то в поезде должен быть вагон-ресторан. Однако, насколько нам известно, еда там очень дорогая, и к тому же принимают только американские доллары. Понятно, чем при этом руководствуются: СССР – государство диктатуры пролетариата, «надо все время помнить о классовой борьбе». На иностранцев обычно смотрят как на буржуазию, враждебную рабочим: при каждом удобном случае с ней надо «бороться». Высокие цены в вагоне-ресторане – не что иное, как форма борьбы. Вот только мы – «буржуазия» с совсем тощим кошельком, нам просто неоткуда взять столько долларов. Поэтому мы и пришли в харбинскую лавку «белых» русских.

Кроме продуктовых лавок по обеим сторонам широкой улицы в подвальчиках больших домов располагалось много-много ресторанов, и хозяева везде – «белые» русские. Хозяйки, как правило, полные, высокие, крупные, в кипенных халатах, словно великанши. Обслуживают радушно и очень хорошо. Еда вкусная и дешевая. Я еще в Бэйпине был наслышан о замечательной русской кухне, но попробовать не доводилось. Никак не думал, что приеду в Харбин, а тут русская еда на каждом шагу, в обычных неприглядных подвальчиках – как по заказу! Мы ели борщ, коровий хвост, говяжий язык, свиную отбивную, бифштекс – сами блюда не то чтобы изысканные, но хозяин – русский, повар тоже русский, так что можно быть уверенным, что это действительно русская национальная кухня. Кажется, в Харбине мы ни разу не ели в гостинице.

Когда темнело, мы выходили прогуляться по городу. Улицы были вымощены в основном битым камнем – очень широкие, длинные, сквозь тусклый свет снуют людские тени. Мальчики-подростки из «белых» русских – как тот, которого мы видели в гостинице, – на пролетках развозят клиентов и товары. Повозки очень большие, лошади тоже огромные. Фигурки мальчиков крохотные – там, высоко на козлах, словно на крышах домов; сильный контраст в размерах. Но юные возчики сидят очень уверенно, с довольным видом щелкают кнутом, лошади мчатся во весь опор, копыта стучат по камню, искры летят, как рой светлячков. Прибавьте к этому грохот повозки и конское ржание и вообразите, как все это уносится вдаль и постепенно затихает, образуя одно целое из шума и света. Нам, приезжим, это все было ново и необычно, очень привлекало и нравилось.

Вот что за место этот Харбин.

Любой, кто бывал в Харбине хоть раз, наверняка ходил на реку Сунхуацзян. Мы решили не отставать. Стояла ранняя осень, совсем не жаркая. Нас было несколько человек, мы наняли лодку и поплыли по реке – точно листик с дерева заскользил по безбрежному простору. Вдали, словно радуга без красок, через реку перекинулся железный мост. Поверхность воды была в это время спокойная, без волн. Гуляющие, как стайки рыбок, двигались тут и там, со всех сторон доносились голоса. Мы все были в радостном возбуждении, смеялись, переговаривались.

Присмотревшись к двум мальчикам из «белых» русских, которые управляли нашей лодкой, мы были потрясены – тот, что сидел на веслах, был слеп, а другой, зрячий, рулил, направляя движение лодочки. Нам захотелось разузнать их историю, но мешало уже известное «не понимать», так что пришлось самим угадывать. Собственно, все было и так понятно. Семья этого слепого мальчика бедна. Отец и мать – если, конечно, они есть, – отдали своего нежно любимого ребенка работать гребцом на лодке ради пропитания. Река широка, вода глубока, опасность подстерегает со всех сторон, и зрячему надо все время быть настороже, что уж тут говорить о слепом! А мальчик ничего этого не видит и поэтому думает только о веслах, которые сжимает в руках, он доволен, улыбается…

Не могу передать, что творилось у меня на сердце в эту минуту. Ничего вокруг не привлекало меня более, все будто исчезло – не стало гуляющих людей, моста, водяной глади, пейзажей… Я думал только об этом мальчике. Наверное, его ждут дома младшие сестры и братья, выглядывают из окошек в надежде, что он принесет несколько монеток, и тогда можно будет купить большую «леба» и наконец утолить голод… Как его семья оказалась в Харбине? Я не знаю. Возможно, он – аристократ царских времен, какой-нибудь князь или граф. Счастья, славы и богатства он не успел застать – слишком уж юн… Или он родился уже в Харбине и даже не задумывается о былом:

Тяжко родину вспоминать

При сиянье весенней луны.[2]

Мыслей и ассоциаций становится слишком много, все смешалось в моей голове, я не могу ухватить кончик и распутать этот клубок… Все, хватит, сейчас время наслаждаться пейзажем! Я снова поднимаю голову, смотрю на раскинувшуюся передо мной реку: те же гуляющие парочки, тот же взметнувшийся над рекой мост и прекрасный летний день.

Солнце клонилось к западу, нам было пора возвращаться. Мы выбрались из лодки, постарались, насколько это было возможно, щедро расплатиться с гребцом и рулевым, дать денег, как это называется, «на чай». Глядя в их довольные улыбающиеся лица, мы тоже чувствовали удовлетворение, потому что сделали доброе дело.

Вернувшись в гостиницу, я все думал о слепом мальчике. Вспоминаю о нем изредка и по сей день. Как сложилась его судьба? Столько всего переменилось за минувшие десятилетия, вряд ли он выжил. Пусть православный бог этих «белых» русских благословит его!

Через Сибирь

Мы пробыли в Харбине несколько дней и 4 сентября сели на советский поезд, следовавший через Сибирь.

В каждом купе вагона было по четыре полки. Мы, шестеро китайских студентов, разместились в двух купе: одно заняли полностью, а во втором – только две полки, а оставшиеся две занимали попутчики, которые иногда менялись. Все они были советскими гражданами. В поезде был вагон-ресторан, говорили, что цены там очень высокие и платить можно только американскими долларами. Поэтому мы, как и предполагалось, рассчитывали только на продукты, купленные в Харбине.

Поезд мчался по широкой равнине Суннэнь. За окном до самого горизонта раскинулась бескрайняя степь. В час заката, когда колесо солнца опускалось, нельзя было сказать, что «солнце заходит за горы», потому что гор совсем не было; в этот момент мне казалось, что степь вдруг стала морем, а наш поезд – это корабль. Правда, в этом море всегда стоял штиль, оно не волновалось, не гоняло пенных барашков – но все равно выглядело не менее величественно, чем настоящий океан.

На второй день поезд прибыл на станцию Маньчжурия, где проходила граница СССР с государством Маньчжоу-го [3]. Поезд остановился, и нам объявили, что остановка будет длительная. Все вышли из вагонов, чтобы пройти проверку на границе. Я совершенно не предполагал, что советские таможенники будут проверять все настолько тщательно, неторопливо и добросовестно. Весь наш багаж – и большой, и маленький, и чемоданы, и корзины – все подряд открывали, все подряд прощупывали, осматривали каждую мелочь. Сами мы стояли тут же, в ожидании, готовые в любой момент отвечать на вопросы. Мы взяли с собой в дорогу самый обычный неказистый чайник, чтобы набирать кипяток. Он не только не избежал пристального внимания, но даже вызвал к себе особый интерес. С этим чайником вроде все было понятно с первого взгляда, однако советский таможенник, словно увидев какую-то диковину, стал вертеть его и простукивать по нему, всячески исследовать, ощупывать и тереть, выясняя, нет ли у чайника внутри двойных стенок. Даже его тонкая железная крышка не ускользнула от «руки закона», которая долго ее выстукивала. Не хватало лишь микроскопа! Если бы он был, его точно бы применили. Я уже кипел от негодования и был готов взорваться. Стоявший рядом со мной иностранец постарше, тоже ехавший в этом поезде, заметил мое состояние и, похлопав меня по плечу, произнес по-английски: “Patience is the great virtue” («Терпение – великая добродетель»). Я догадался, что он хочет этим сказать, понимающе улыбнулся в ответ и стал послушно ожидать конца проверки, сдерживая негодование. Наверное, в то время советские люди смотрели на любого иностранца как на «подозрительный элемент», который, может быть, замышляет свергнуть их строй, потому и вели себя подобным образом.

Когда проверка закончилась, я успокоился. Мы решили выйти из здания вокзала и побродить по городу. Маньчжурия была маленьким приграничным поселком, который даже городком не назовешь. Здесь было всего несколько улиц, трудно сказать, какая из них считалась главной. Дома в основном сколочены из досок, точно как в Сибири, где кирпича нет, а дерева много. Мы зашли в магазин, расположенный в таком дощатом домике, и купили несколько банок овощных консервов в сладком соевом соусе, произведенных в Японии. Неплохо для разнообразия.

Наконец мы вернулись в поезд, все в Поднебесной стало на свои места, и больше никаких помех не ожидалось. Под нами лежала великая Транссибирская магистраль, пересекающая Европу и Азию. Ехать в этом вагоне предстояло семь или восемь дней. «Волшебник за один день может перенестись на тысячу ли [4]», говорит старинная пословица, а мы за сутки проезжаем еще больше, летим как ветер, как молния!

Жизнь в поезде, с одной стороны, однообразная, а с другой – богатая и многоцветная. Каждый день едим, пьем, ходим в туалет, спим – все по одному и тому же неизменному порядку. Есть и удобства, и сложности. Удобство в том, что не надо беспокоиться о еде: у каждого две большие корзины, проголодался – протяни руку и ешь. Сложность в том, что раздобыть кипяток не просто – в поезде нет воды. На каждой более или менее крупной станции мы по очереди хватаем чайник, спрыгиваем с поезда и бежим на вокзал к пункту раздачи кипятка, крутим кран, наливаем чайник доверху – на всех – и скорее обратно в вагон. Вместе с нами едет старая седовласая европейская женщина, ходит она с трудом. Чайника у нее нет, а если бы и был – что толку? Как только мы вносим чайник в вагон, она тут же семенит к нам нетвердой походкой с кружкой в руках и говорит по-китайски: «Кипяточку! Кипяточку!» – мы, конечно же, все понимаем, наливаем ей полную кружку, улыбаемся и идем дальше. И так трижды в день – на завтрак, обед и ужин. Похоже, что у этой представительницы «иностранной буржуазии» денег не больше, чем у нас. Она тоже не ходит в вагон-ресторан есть бифштексы и борщ.

Если уж про бифштексы, то мы хоть их и не ели, но видели. В один из дней во время обеда вдруг из вагона-ресторана вышла русская официантка: высокая ростом и крепкая телом, очень упитанная, одетая в белый халат, с огромным колпаком на голове (по меньшей мере в один чи [5] высотой), который почти касался потолка вагона. На ногах – туфли на высоких каблуках. С сияющим лицом, очень важная, она вышагивала, словно генерал, – представительная, с какой стороны ни посмотри. В правой руке она несла большой поднос, полный только что снятых со сковородки бифштексов. Запах жареного мяса разносился повсюду, проникая в нос со всей своей соблазнительной силой, так что слюнки текли. Цена заставила нас вздрогнуть: три доллара за штуку! Никто не отважился выложить такую громадную сумму. «Генеральша» прошлась со своим подносом по вагону и унесла бифштексы нетронутыми. Может быть, она презирала нас – иностранных буржуев? Может быть, думала про себя: «Да вы же еще скупее, чем Шейлок из шекспировской комедии “Венецианский купец”»? Этого я не знаю. После того как волна соблазнительных ароматов миновала, мы почувствовали страшный голод, потянулись к своим корзинам и принялись жадно грызть «леба».

С едой у нас дело обстояло в целом вот таким образом. Хотите узнать, как питались русские? Можно было бы догадаться, что совершенно не так, как мы. Они не тащили с собой из Харбина корзины, полные еды, а добывали ее по дороге. Выше я уже упоминал, что в наших двух купе, где ехали мы, китайские студенты, были две полки, которые нам не принадлежали и на которых постоянно менялись пассажиры. Как-то раз вошел военный офицер; мы не понимали знаки различия в Советской армии, что там на погонах, поэтому не знали, какое у него звание. Однако он был весьма приветлив и дружелюбен: как только вошел в купе, обвел все своими синими глазами, улыбнулся и кивнул головой. Мы тоже в ответ заулыбались, но мы с ним были «не понимать», так что могли объясняться только жестами. Он достал из-за пазухи маленькую книжечку, что-то вроде удостоверения личности, в которой была его фотография, жестами показал нам, что если потеряет ее (тут он сделал режущий жест поперек своей шеи), то ему конец. Эта маленькая книжечка обладала огромной, поистине волшебной силой. На каждой большой станции он с этой книжечкой сходил с поезда, уходил куда-то, получал «леба» и еще молоко, сыр, колбасу и все такое, потом возвращался обратно в вагон и как следует закусывал. Наверное, так было устроено снабжение в Красной армии.

Что же касается туалета, то проблема эта была огромная, как небо. В одном вагоне едут сорок-пятьдесят человек, а туалетов только два. Там постоянно занято, просто беда! Я каждое утро вставал пораньше и занимал очередь. Иногда думаешь, что еще никто не проснулся, а выглянешь из купе – уже стоит очередь, как хвост дракона, и скорее становишься в этот хвост, с нетерпением глядя вперед. Подумайте сами, сколько времени надо одному человеку, чтобы почистить зубы, умыться, сходить в туалет… А если у кого-то вдруг запор? Тогда ситуация еще больше осложняется. У тебя самого в животе все урчит и бурлит, а очередь впереди и не думает становиться короче – вполне понятно, какие при этом ощущения.

Тем не менее жизнь в поезде состоит не только из трудностей, есть в ней место и для веселья. Мы – шестеро китайских студентов – обычно теснились в одном купе. Специальности у нас были разные, в университетском кампусе мы почти не общались. Теперь же обстоятельства свели нас вместе, и мы по-настоящему сдружились. Болтали обо всем: как говорится, от неба сверху до земли внизу, а все от безделья. Все мы были, по сути, как большие дети – лет двадцати трех или двадцати четырех, и перед каждым из нас теперь расстилался совершенно незнакомый мир, полный роз и радужного сияния. Глаза наши сверкали, душа была нараспашку, говорили не задумываясь, без оглядки, ни разу не ссорились, и в крошечном тесном купе нам было свободно и весело. Время от времени, когда не о чем было говорить, мы играли в шахматы. Лучшим игроком был физик Ван Чжуси. Мы впятером по очереди сражались с ним и раз за разом проигрывали. Даже все вместе против одного мы терпели поражения. Цяо Гуаньхуа был философ, но знание философии не помогало и ему. Никому из нас ни разу не удалось победить Вана за те восемь или девять дней, что мы провели в поезде.

Когда надоедали болтовня и шахматы, я смотрел в окно. Путь был длиной во многие тысячи километров, а вот пейзажи за окном менялись мало. Густому лесу, похоже, не было конца, как и его дарам. Один раз на лесном полустанке я вышел побродить по платформе. Вижу, советский крестьянин несет корзину сосновых шишек на продажу, шишки страшно громадные, мне они очень понравились. Никогда в жизни я таких не видел, вот и не устоял перед искушением – достал пятьдесят центов, купил одну. Это был единственный раз, когда я что-то купил в Сибири, такого не забудешь.

Изредка дремучие леса сменялись равнинами. Сильнейшее впечатление на меня произвело озеро Байкал. Наш поезд огибал этот колоссальный водоем почти полдня. Туннели шли один за другим, даже не знаю, сколько их было. Железную дорогу проложили вдоль берега. Мы смотрели из окна нашего вагона на водную гладь, и казалось, что до нее можно дотянуться рукой. Вода у берега была прозрачная, при удалении от нее становилась темно-зеленой, почти черной, а глубину даже трудно было вообразить. Это озеро – поистине чудо света, я до сих пор закрываю глаза и вижу его, как наяву.

Вот так, с трудностями и весельем, мы незаметно провели в поезде восемь дней и вечером 14 сентября прибыли в Москву.

В «Красной столице»

Москва тогда была единственной во всем мире столицей социалистического государства, это само по себе окутывало ее волшебным ореолом. Многие стремились побывать здесь, мне тоже было очень интересно.

Расписание движения поездов не подразумевало остановку на два дня. Однако, по рассказам бывалых путешественников, после прибытия в Москву поезд под самыми разными предлогами задерживали на сутки. Я думаю, причина совершенно ясна. Власти СССР хотели, чтобы мы, люди из капиталистических стран, прониклись немного атмосферой социализма, впитали хоть чуточку сладкой социалистической росы, короче – это был способ промыть нам мозги, дать восхититься и сменить мировоззрение, так сказать, положить красный штришок на серый фон.

Для нас, молодежи, «Красная столица» имела особую притягательную силу, однако мои личные ощущения были несколько противоречивыми – я был совершенно несогласен с так называемой «независимостью» Внешней Монголии [6]. Увиденное из окна поезда не оставило у меня какого-то благоприятного впечатления, поэтому теперь, оказавшись в столице СССР, я могу задержаться здесь на денек и получить более глубокие впечатления. Ну, что ж, посмотрим.

Как только поезд остановился, железнодорожные власти объявили, что стоянка продлится целый день, поскольку нужно отремонтировать состав. Вслед за этим появилась девушка-гид – молодая, красивая, высокая, белолицая, одетая очень дорого и модно, с накрашенными губами и яркими ногтями, вся сверкающая, как бриллиант. Я был просто поражен. В то время еще не было слова «левацкий», но мое мировоззрение было именно левацким. «Пролетарскую» девушку я представлял себе совершенно по-другому. Чем эта «пролетарка», стоящая передо мной, отличается от буржуазной барышни-аристократки? Может быть, она в душе, конечно, «красная», но снаружи это совсем незаметно. Сокрушаясь, я наблюдал за этой расфуфыренной с головы до ног, принимающей эффектные позы русской девушкой, и то, что я видел, заставляло меня сомневаться все больше.

Нас, группу иностранных туристов, посадили в большой лимузин и повезли смотреть Москву. Девушка-гид давала пояснения на английском. Когда машина приезжала в какое-нибудь место, где стояли сплошь старые полуразвалившиеся дома, девушка-гид говорила: в соответствии с таким-то пятилетним планом эти старые дома будут снесены, а на их месте построены новые. Это хорошо, кто же скажет, что это плохо? Машина приезжала в другое место, гид снова беспристрастно сообщала: по такому-то пятилетнему плану здесь все снесут и застроят новыми домами. Это тоже хорошо, кто стал бы возражать? Однако потом мы ехали в третье место, в четвертое – и везде гид говорила то же самое, только тон у нее становился все холоднее и безучастнее, а лицо словно леденело и совсем ничего не выражало. Мы так и не увидели ни одного нового здания, лишь только выучили про советские пятилетки. Я недоумевал – разве не лучше было бы показать нам хотя бы одно новое строение? Неужели это и есть социализм?

Напоследок девушка-гид привезла нас в совершенно роскошное здание. Говорят, что до Октябрьской революции здесь была резиденция какого-то царского министра, а теперь располагается государственное турбюро. Мраморные полы, стены, колонны, все блестит и сверкает, с потолка свисает громадная хрустальная люстра длиной по меньшей мере метров десять. Мне показалось, что я попал в сказку. Здесь работали в основном молодые красивые девушки, с алыми губками и белыми зубками, изящными пальчиками и ноготками, сверкающими красным лаком; все сияли подобно жемчугу и держали себя неприступно. Я только что приехал сюда из необъятной холодной Сибири, из темных дремучих лесов, которые еще не выветрились из моей головы, – и сразу попал в такое место… Это даже не волшебный сказочный мир, а просто чудесный сон или наваждение!

Некоторые туристы остались здесь обедать за свои доллары, что совершенно неудивительно. Мы же, простые китайские студенты, воспользовались приглашением одного нашего сокурсника, тоже окончившего университет Цинхуа, а теперь работающего в посольстве Китая в Москве, и пошли обедать в предложенный им шикарный ресторан. Там я впервые в жизни попробовал знаменитую русскую икру. Все остальные блюда тоже были выше всяких похвал. Мы, молодежь, восемь дней в поезде грызли «леба» – неудивительно, что, увидев такую вкусную еду, мы набросились на нее как голодные черти, ели и ели без остановки. Сколько мы в итоге съели, никто не знает. Во всяком случае, это был самый прекрасный, самый незабываемый обед в моей жизни, достойный того, чтобы запись о нем появилась на скрижалях истории. После обеда принесли счет. Всего вышло на триста рублей, почти двести американских долларов. Мы не знали, как и благодарить нашего сокурсника, уважаемого господина Се Цзыдуня! К сожалению, судьба распорядилась так, что мне больше не довелось с ним встретиться. Жив ли он еще? Прошло уже больше полувека, но это не мешает мне искренне желать ему счастья!

Вечером мы вернулись в поезд. Собрались все наши иностранные туристы – и старая госпожа, которая просила у нас «кипяточку», и пожилой мужчина, который на станции Маньчжурия советовал мне быть терпеливым. Я спросил этого господина, где же они обедали? Он хитро мне подмигнул и сказал, что я напрасно беспокоюсь, обед у них был замечательный и к тому же недорогой. Увидев мой интерес, он понизил голос и рассказал, что в Харбине им удалось еще и обменять доллары на рубли на черном рынке по курсу, который в десять с лишним раз отличается от официального. В Москве тоже есть места, где можно таким образом продать валюту. Потратили они только восемь долларов, что, согласитесь, весьма экономно.

Только тут до меня дошло, что этот старый хитрец – тертый калач и прекрасно знает все входы и выходы! Как бы то ни было, полвека с лишним спустя черный рынок по-прежнему процветает, и это не может не вызывать глубокого сожаления.

В течение вечера не было никаких объявлений, но среди ночи поезд вдруг тронулся. На другой день мы прибыли на границу СССР и Польши, в место под названием Столбцы – здесь нам надо было пересесть на польский поезд. Столицу Польши Варшаву миновали вечером. Утром на четырнадцатый день пути мы пересекли границу Германии.

Польские пассажиры сильно отличались от русских. Они были дорого и красиво одеты, вели себя оживленно, к тому же довольно хорошо владели иностранными языками: кроме родного польского говорили на русском, иногда – на немецком, были и такие, кто немного владел английским. То есть здесь, в отличие от СССР, где надо было объясняться жестами, мы могли понять любого человека; в вагоне стало шумно и оживленно. Мы, китайцы, явно интересовали поляков, и они начали сумбурно объясняться на немецком и английском. В этой суете мы не заметили, как в вагон вошла очень молодая польская девушка, почти девочка: круглое личико и огромные сияющие глаза, такие чистые и наивные. Она осмотрелась по сторонам, нашла свободное место и смело туда уселась.

Девушка нас очень заинтересовала, и мы тут же попытались заговорить с ней на английском – на удивление, она не только хорошо владела языком, но и совершенно не смущалась и смело отвечала на наши вопросы. Мы спросили, как ее имя. Она ответила, что ее зовут Валя. Это было несколько похоже на «вала» в китайском (шуметь, галдеть). Ехавший с нами Се Цзяцзэ тут же стал громко смеяться и повторять «вала-вала!» без остановки. Девочка не могла понять, что происходит, и, широко раскрыв глаза от удивления, глядела на нашего Се. Мы стали говорить дальше, все оживленнее и оживленнее, и скоро весь вагон смеялся и переговаривался.

Сидевший рядом со мной мужчина средних лет посмотрел на девочку и, обратившись в мою сторону, презрительно скривил губы. Я не мог понять, что вызвало его пренебрежительное отношение к этой девочке, и почувствовал себя так же, как тот монах, про которого говорится в поговорке: «Монах высокий, чжан [7] и два чи, до головы не достать» – то есть прямо-таки терялся в догадках. Девочка и остальные китайские студенты совершенно не обратили внимания на его презрительную ухмылку и продолжали весело болтать. В вагоне стало еще оживленнее, это можно было бы описать словами из старых китайских книг «смешалась обувь разных видов», то есть и мужские сандалии, и женские туфельки – веселый беспорядок, одним словом… Не помню, когда эта девочка вышла из вагона. Листочки ряски на воде то сходятся, то расходятся, чтобы никогда больше не коснуться друг друга… В человеческой жизни такие моменты случаются сплошь и рядом, к чему удивляться обычным вещам. И все-таки случайное касание двух листочков ряски – нашу встречу с этой польской девочкой – я никак не мог забыть и десятилетием позже написал эссе «Валя».

В восемь часов утра поезд прибыл в столицу Германии Берлин. Здесь завершилось наше путешествие по железной дороге, продолжавшееся десять дней.

Впервые в Берлине

Берлин был целью моего путешествия, местом предстоящей учебы, финалом прежней жизни и началом новой. В моих глазах этот город был неизмеримо прекрасным местом. После долгого и утомительного путешествия через горы и реки я наконец сюда добрался. Ощущения были очень необычные, смешанные – радость и душевный подъем, любопытство, возбужденный интерес и тревожное беспокойство. Очутиться здесь после не слишком-то развитого в то время Китая, стоять среди высотных зданий, шагать по широким улицам… Чувствовать себя каплей в море…

Наши друзья по университету Цинхуа – Чжао Цзючжан и другие – встретили нас на вокзале, помогли уладить все необходимые формальности, избавив тем самым от массы хлопот и окружив теплом и заботой. Однако кое-что омрачило нашу радость. Дунь Футан, тот самый, о котором я уже упоминал, проявил на вокзале в Берлине свое самое главное качество – умение терять вещи. На этот раз он потерял то, что было в нужнее всего, – паспорт. И хотя мы – те, кто ехал с ним вместе, – уже прекрасно знали, что потерянная вещь обязательно найдется, но все-таки немного волновались. Сам же господин Дунь замер с вытаращенными глазами, все лицо его стало мокрым от пота, он выворачивал наизнанку карманы пальто и искал изо всех сил. Такое поведение лишь усиливало суматоху, которая и так всегда царит на вокзале. Когда мы прошли все формальности и покинули здание станции, пот у господина Дуня кончился, он преспокойно сунул руку в карман штанов и вытащил оттуда этот незаменимый за границей документ. Мы не знали, смеяться или плакать, а наш друг торжествующе улыбался.

Прежде всего мы отправились на улицу Канта в пансионат Питера, где разобрали багаж, после чего старшие однокурсники повели нас в китайский ресторан обедать. Тогда в Берлине было не так много китайских ресторанов, кажется, всего три. Еда была вполне сносная, но очень дорогая. Кроме большого ресторана был еще маленький, где за еду можно было платить раз в месяц. Хозяином оказался выходец с севера Китая, хозяйка была итальянка. По-немецки они говорили кое-как, но принимали гостей радушно и обслуживали очень хорошо. В меню были большие белые китайские булочки маньтоу, приготовленные на пару, вкусные и недорогие. Поэтому все китайские студенты предпочитали обедать здесь, и дела у хозяев ресторана шли хорошо. Нам было очень интересно, как муж-китаец и жена-итальянка объясняются между собой. Ведь они не знают языков друг друга! Неужели пользуются тем же методом, что и гоминьдановский посол в Италии, про которого я рассказывал, – с помощью одного только слова «это» могут охватить вселенную и говорить обо всем на свете?

Сразу же перед нами встал вопрос поиска жилья. Немцы – люди очень практичные и простые. Чем бы ни занимался немец, дом у него обычно просторный, есть спальня, жилая комната, гостиная, кухня, туалет, иногда еще и комната для гостей. Если кроме этих помещений остаются свободные комнаты, то их сдают приезжим или иностранным студентам. Даже университетские преподаватели с очень приличными окладами – не исключение. Способ аренды жилья очень специфичный: сдают не пустую комнату, а все, что в ней есть – не будем говорить про столы, стулья и кресла, но тот, кто снимает жилье, может въехать совсем без багажа, не брать с собой даже полотенец. Всю уборку в комнате делает хозяйка: расправляет и убирает кровать, подметает пол, протирает мебель. Квартирант перед сном снимает обувь и ставит снаружи у двери своей комнаты, а на другой день утром ботинки уже начищены хозяйкой до блеска. Жены профессоров всегда сами делают эту работу и совершенно не считают ее низкой и недостойной. Немцы на весь мир славятся своей любовью к чистоте и порядку. Хозяйка все утро хлопочет, протирает то тут, то там; не говоря уж о своей комнате, даже лестницу каждый день натирает мастикой; дорожки снаружи дома не просто подметает, а моет с мылом. И в доме, и снаружи, и во всех комнатах – везде чистота и порядок, ни пылинки.

Наш сокурсник из Цинхуа Ван Дяньхуа нашел нам комнаты в районе Шарлоттенбург на Веймарской улице. Хозяйку звали Розенау, она походила на еврейку. Когда речь заходит о поисках жилья, обычно вспоминают ранние произведения Лао Шэ [8], где рассказывается, как китайцы снимают жилье в Лондоне. Дело это нелегкое. Если в объявлении прямо не говорится, что можно сдавать китайцам, то лучше даже не ходить – непременно нарвешься на отказ. Германия подобным не славится – в Берлине можно снять любое жилье. Исключение составляют немногие места, где раньше жили китайские студенты. Здесь перед вами могут закатывать глаза, а то и просто захлопнуть дверь перед носом. По какой причине – и так понятно, если подумать, поэтому я не стану вдаваться в подробности.

Раз уж речь зашла о евреях, надо пояснить, в каком положении тогда находились представители этой нации в Германии. Адольф Гитлер пришел к власти в Германии в 1933 году, я оказался здесь в 1935 году и мог непосредственно наблюдать всю политическую карьеру фюрера от начала до конца, все его злодеяния и бесчинства, пока тот не совершил самоубийство. Правление нацистов в Германии я видел собственными глазами, и в некотором роде имею право говорить об этом. Когда я только приехал, нацизм в Берлине чувствовался не так сильно; но, конечно, признаки уже были. Везде висели портреты фюрера и флаги со свастикой. При встрече люди не говорили, как раньше, «доброе утро», «добрый день» или «добрый вечер», а прощаясь, не говорили «до свидания» – вместо всего этого они поднимали правую руку и кричали «Да здравствует Гитлер!». Мы, китайские студенты, где бы ни были – обедали в ресторане или заходили в магазин купить что-нибудь, – всегда по старой привычке твердили «доброе утро» и «до свидания». Многие немцы, видя, что мы иностранцы, тоже приветствовали нас на старый манер. Но большинство людей все-таки кричали «Хайль!».

Каждый из нас поступал по-своему, не вмешиваясь в чужие дела; никаких неприятных ситуаций не возникало. Согласно священному канону нацистов – книге Гитлера «Моя борьба» – и расовой теории евреи и китайцы относились к «низшим» нациям и назывались разрушителями культуры человечества, а золотоволосые «люди Севера» считались «высшей» нацией, создателями человеческой культуры и цивилизации. Вот только, как мне украдкой говорили некоторые, сам Гитлер со своей физиономией, с черными и рыжими вперемешку волосами совсем не походил на «северянина», и в этом была глубокая ирония. Как бы там ни было, в глазах фашистов китайцы были низшей, «некачественной» нацией, что делало нас с евреями собратьями по несчастью.

Здесь надо рассказать немного об истории Европы. Евреи с давних пор притеснялись европейцами. Массовые убийства евреев неоднократно происходили и в Средние века, доказательством чего может служить известная пьеса Шекспира «Венецианский купец». Гитлер не изобрел ничего нового в этом смысле, а всего лишь следовал прежнему шаблону. Новаторство было в применении «научного» подхода к установлению принадлежности к «еврейской расе». На лабораторных весах его политики определялась мера «еврейства», высчитывалось процентное содержание еврейской крови. Иными словами, если ваши дедушки и бабушки с обеих сторон были евреи – то вы стопроцентный еврей; если кто-то из родителей, отец или мать, – евреи, то вы еврей наполовину; на четверть – если кто-либо из дедушек и бабушек с одной стороны, по матери или отцу – евреи, а остальные – немцы; аналогично – на одну восьмую и так далее. Это и было теоретическое обоснование нацистской «национальной политики».

Стопроцентные евреи в обязательном порядке подвергались репрессиям, никаких послаблений в их отношении не допускалось; полукровкам было чуть легче. Что же касается тех, кто был евреем на четверть, то они оказывались в пограничной зоне этой политики, и какое-то время их не трогали; евреев на одну восьмую можно было принять в состав народа и не рассматривать в качестве врагов. Первый этап этой политики как раз набирал обороты, репрессиям подвергались чистокровные евреи и частично евреи-полукровки; однако чем дальше, тем больше все усугублялось. Мои хозяева, похоже, относились к полукровкам, поэтому их пока не трогали. До какой степени точности могли доходить установленные гитлеровцами критерии, я, как человек посторонний, судить не берусь. Однако немцы всегда славились своими научными и техническими способностями, так что эти их весы работали, и работали надежно, можно не сомневаться.

Не берусь я судить и о том, как простой народ относился к репрессиям против евреев. Немцы в целом очень симпатичные люди – простые, искренние. В них совершенно нет хитрости и скользкости, иногда они даже кажутся неуклюжими тугодумами. Но только на первый взгляд. Вот, например, вы приходите в магазин за покупками, и продавец должен дать вам сдачи. Вы купили товаров на семьдесят пять пфеннигов, даете одну марку. Если бы это было в Китае, то хозяин магазина в прежние времена достал бы счеты, а теперь – калькулятор, или просто посчитал бы вслух: трижды пять – пятнадцать, трижды шесть – восемнадцать, и тут же на одном дыхании сказал бы, что сдачи полагается двадцать пять пфеннигов. Немецкому продавцу ничего этого не надо, он сначала говорит: «Семьдесят пять пфеннигов», потом кладет на стол пять пфеннигов и говорит: «Восемьдесят пфеннигов», потом кладет еще десять пфеннигов и говорит: «Девяносто пфеннигов», и, наконец, еще кладет десять пфеннигов и говорит: «Одна марка». На этом все заканчивается, все довольны, все радуются.

Другой случай, который произошел со мной, еще лучше показывает простодушие и честность немцев. Как следует из записи в дневнике, это случилось 17 сентября: у меня сломались часы, я понес их чинить в мастерскую на большой улице. Поскольку Берлин я знал плохо, в дебрях его высотных домов, среди потоков машин и городского шума я чувствовал себя словно бабушка Лю в Саду роскошных зрелищ из романа «Сон в красном тереме» – голова моя кружилась от удивления, и постепенно я перестал понимать, где какая сторона света. Часы нужно было забирать на следующий день, но припомнить, где же находится эта мастерская, мне никак не удавалось. Наконец я увидел место, показавшееся знакомым, вошел и поздоровался хозяином, стоявшим за прилавком. Это был пожилой человек в очках для чтения, очень похожий на того, что принял вчера сломанные часы. Я отдал ему квитанцию, тот долго искал мои часы в стеклянном шкафу, но их там не оказалось! Часовщик заметно разволновался, на лбу у него выступили бисеринки пота, он посмотрел на меня поверх очков и нервно сказал: «Приходите-ка вы завтра!»

По пути домой я размышлял о произошедшем, а на другой день вернулся в мастерскую – часов, конечно же, не нашли. Старик-хозяин совсем разволновался, лоб у него еще сильнее вспотел, даже руки слегка дрожали. Он очень долго рылся в шкафу, все там перевернул, и вдруг – словно молнией озарило или сам Господь помог, – внимательно рассмотрев квитанцию, часовщик воскликнул: «Это не наша!» Тут-то до меня и дошло, что я зашел не в ту мастерскую. Об этом пустячном случае я написал целое эссе «Комедия с часами», которое включено в сборник моих сочинений.

Таких нелепостей со мной случалось много. Расскажу еще одну историю. Немцы только раз в день едят горячее – в обед. Ужинают традиционно чаем и бутербродами. Однажды я купил в мясной лавке окорок на ужин. Вечером с огромным энтузиазмом заварил чайник красного чая [9] и уже предвкушал трапезу… Однако, откусив кусок окорока, я понял, что мясо совершенно сырое! «Как это немцы позволяют себе так потешаться над иностранцами! Просто возмутительно!» – негодовал я весь вечер, и даже во сне ощущение обиды не покидало меня. На другой день с самого раннего утра я примчался в лавку, встал в надлежащую позу и приготовился произнести обличительную речь. Продавщица, поглядывая на окорок в моих руках, слушала претензии с некоторым недоумением, а потом громко рассмеялась. Она объяснила мне: «В немецкой кухне есть блюда из сырого мяса, и можете быть уверены – для них мы используем только самое хорошее, самое свежее мясо». Ну и что мне было на это ответить? Я чувствовал себя полным балбесом.

Вообще-то я приехал в Германию не наедаться окороками, а получать образование. Прежде всего для этого нужно было овладеть немецким языком. Несмотря на то, что я посвятил его изучению четыре года в Цинхуа и имел восемь оценок «отлично», с разговорным немецким у меня были сложности. Чтобы побороть свою немоту, я был вынужден брать дополнительные уроки. Господин Линде и доктор Рошаль из Ассоциации Дальнего Востока с энтузиазмом взялись мне помогать и познакомили с ректором Института зарубежных стран Берлинского университета. Ректор предложил мне прочитать несколько предложений из текста, остался доволен результатом и тут же записал в группу для иностранных студентов, уровень знаний которых был весьма высок. Так я оказался студентом Берлинского университета и стал каждый день ходить на занятия. Преподавателя звали Хюм. Никогда прежде мне не доводилось учиться у такого высококлассного специалиста. Произношение у него было чистое, артикуляция четкая, пояснения исчерпывающие – просто потрясающий преподаватель! 20 сентября я записал в дневнике: «Преподавателя зовут Хюм, объясняет очень хорошо, так хорошо, что и сказать нельзя. Я впервые слушаю лекцию по немецкому языку, и нет ни одной фразы, которую я бы не разобрал, и это не потому, что я так хорошо воспринимаю на слух, а потому, что объясняется все очень понятно». Каждый день мы с Цяо Гуаньхуа ездили в университет по городской железной дороге и не уставали этому радоваться.

Раз уж я заговорил о Цяо Гуаньхуа, надо рассказать, какие у нас с ним были отношения, а также поведать о других китайских студентах и о том, как мы жили. Цяо учился в Цинхуа на философском факультете и был старше меня на два года. В университете он часто расхаживал по парку Цинхай – в одиночестве, с гордо поднятой головой, держа под мышкой какой-нибудь увесистый том из собрания сочинений Гегеля. Мы были знакомы, но по-настоящему сдружились только когда нас включили в список аспирантуры по обмену. В Берлине мы встречались каждый день и были практически неразлучны, как тело и его тень. Вместе посещали занятия, обедали, ходили к друзьям, гуляли на озере Ванзее и в зоопарке. Оба мы были заучками-книжниками, постоянно застревали в букинистических лавках, где иногда удавалось купить весьма ценные издания. Цяо был очень способным, хорошо знал классическую литературу. Мы легко находили общий язык. Иногда болтали допоздна, несколько раз я даже оставался у него на ночь. Дунь Футан отдалился – мы практически перестали общаться. Мало встречались и с другими китайскими студентами, общих интересов и взаимопонимания у нас не оказалось.

Китайских студентов в Берлине было довольно много. Причина очень проста. Учеба в Германии – это как покрытие золотом в 24 карата, в китайском обществе такие люди ценились очень высоко. Поэтому при определенных условиях наша молодежь летела сюда стаями. Высокие чины и богатые хозяева не могли упустить такой случай и присылали своих сыновей и дочерей – у гоминьдановской элиты денег на содержание своих деток в шелковых штанах было вполне достаточно, вот те и швыряли их направо-налево. В Германии тогда собрались дети или родственники таких высокопоставленных деятелей Гоминьдана, как Чан Кайши, Сун Цзывэнь, Кун Сянси, Фэн Юйсян, Дай Чуаньсянь, Цзюй Чжэн и многие другие. Почти все они жили в Берлине – здесь бары, рестораны и прочие развлечения; ходить на лекции и говорить по-немецки необязательно – можно и без этого обойтись. Утром встаешь, видишь хозяйку квартиры – говоришь: «Доброе утро!», машешь рукой и уходишь; идешь в китайский ресторан, съедаешь легкий завтрак; потом несколько партий в мацзян – и уже пора обедать. После обеда сговариваешься с кем-нибудь выйти погулять. К ужину – снова в ресторан. Глубокой ночью возвращаешься домой, видишь хозяйку квартиры и говоришь ей: «Доброй ночи!» – вот день и прошел. Потом можно выучить слово «спасибо», а затем еще «до свидания» – и процесс овладения языком завершен! Не могу сказать, что таких было много, но они были, это факт, который нельзя отрицать.

Несколько раз мы с Цяо Гуаньхуа обедали в китайском ресторане. Как только входишь – сразу же в лицо, как ураганный ветер с дождем, несется какофония звуков. Громкие разговоры, причмокивания при поедании супа, чавканье жующих ртов, стук палочек о пиалочки и пиалочек о большие блюда – ты словно попал обратно в Китай… Европейцы едят необычайно тихо, сидят чинно, почти не шевелясь; когда едят суп – не должно быть никаких звуков, тем более чавканья – этого ни в коем случае нельзя делать. Не стану утверждать, что эти правила соблюдают все европейцы до единого, но, если хочется произвести впечатление цивилизованного человека, ими никак нельзя пренебрегать.

Китайские студенты разнесли китайский «национальный дух» по всему свету, и, могу сказать, это не очень приятно. Достаточно посмотреть на этих гоминьдановских «своих» – как спесиво и надменно, с каким самодовольством они держатся… Послушать, о чем они говорят: еда, питье, развлечения – в том числе с женщинами, с проститутками…

Такому, как я, деревенщине – право, как-то неловко. Они не опускаются до того, чтобы взглянуть на нищих студентов вроде нас с Цяо Гуаньхуа. Ну а нам-то что на них смотреть, на этих низких грязных «детишек в шелковых штанах»?

Поэтому мы больше не заходили в такие китайские рестораны.

Рассказы про этих «студентов» доходили до наших ушей не раз и не два, и каких только невероятных историй среди них не было… У многих из них случались недоразумения с немцами, некоторые приходилось решать в суде. А если идти в суд, то обязательно нужен юрист. Немецкого адвоката легко отыскать, но трудно оплатить. В такие моменты появляются сведущие люди. Один «вечный студент», который довольно долго просидел в Берлине, знал все местные улицы и закоулки, всех и вся как свои пять пальцев – поэтому и кличка у него была «Берлинский старожил», а настоящее его имя я лучше приводить здесь не буду. Стоило произойти какой-то неприятности, как он тут же появлялся и был готов применить свои, так сказать, профессиональные знания: отправиться в суд вместо китайского студента, причем совершенно бесплатно, и даже деньги на проезд выкладывал из собственного кармана. Этот господин болел душой за справедливость, и, говорят, обучался юриспруденции – по крайней мере он сам так заявлял. Я, пожалуй, не видел другого такого героя. Отношение к нему у меня было, впрочем, неоднозначное: с одной стороны, восхищала его готовность совершить благородное дело, с другой, смотрелось это очень странно. А все ли у этого человека было в порядке с головой?

17 октября я сделал в дневнике такую запись: «До поездки за границу я, конечно, слышал, что студенты за рубежом “сдуваются”. Однако у меня сохранялось определенное уважение и почтение к ним, я считал, что в них, особенно учащихся в Германии, есть что-то священное. Теперь я сам учусь за границей. В Берлине китайских студентов очень много, и почти у каждого в руках фотоаппарат, а на лице выражение безразличия. Разговоры если не о том, как пойти на танцы, то о том, что в Китае такой-то стал завотделом, а такой-то сделался начальником управления. Отставив в сторону вежливые выражения, могу сказать, что пока не видел ни одного нормального человека. Только сейчас я по-настоящему понял, какие на самом деле студенты, обучающиеся за рубежом!»

Из этой записи можно понять, какие чувства я в то время испытывал. У меня даже был замысел написать книгу «Новое Путешествие на Запад: неофициальная история». Если эта книга и правда была бы написана, уверен, она продавалась бы нарасхват, и в Лояне бумага подорожала бы [10], даже к гадалке не ходи! Жаль, я не так долго пробыл в Берлине, всего-то чуть больше месяца, так что этот шедевр так остался замыслом, о чем, несомненно, должен глубоко сожалеть весь литературный мир Китая.

Берлин был лишь временной остановкой на моем пути, учиться мне предстояло в другом городе. Винер из германского отдела научных обменов сначала собирался отправить меня в Восточную Пруссию, в университет Кенигсберга, тот самый, где в свое время профессором был Кант – величайший из классических немецких философов. Это место, конечно, имело особую притягательную силу, но находилось довольно далеко от Берлина, можно сказать, в захолустье. Знакомых там у меня не было, а поэтому и ехать не хотелось. Вскоре мне предложили университет Гёттингена, и после нескольких консультаций я согласился. Человеческая жизнь – очень сложная и запутанная штука, где причины и следствия влияют друг на друга. Мой учитель господин У Ми сказал как-то: «В сумбурном нашем мире результат причину порождает, при легком сходстве он ошибку истиной считает!»

В этих словах выражено глубокое понимание сути человеческого бытия. Если бы я тогда поехал в Кенигсберг, жизнь моя сложилась бы совершенно иначе. Я не познакомился бы с профессорами Зигом и Вальдшмидтом, не стал бы учить санскрит и пали. Каким был бы тогда сегодняшний Цзи Сяньлинь? Одному только небу известно.

Когда решение ехать в Гёттинген было принято и ситуация определилась, у меня словно камень с души свалился. Я стал у всех расспрашивать об этом городе, и, по счастью, мне встретился опытный и знающий господин Чжан Лэсэнь. Он приехал в Берлин по делам, а учился как раз в Гёттингене. Господин Чжан Лэсэнь подробно рассказал о своем университете. Клубок сомнений в моей душе распутался, все стало ясно и понятно. Пришлось еще какое-то время просидеть в Берлине, но в конце концов прямо перед началом занятий я покинул столицу Германии. Конечно, я и предположить не мог, что безвыездно пробуду в Гёттингене целых десять лет, но и Берлин мне не нравился, а особенно были не по душе здешние толпы китайских студентов.

Гёттинген

31 октября 1935 года я прибыл в Гёттинген. Предполагалось, что учеба продлится два года, но вышло так, что я задержался здесь на целых десять лет! Дольше я жил только в Цзинане и Пекине, так что этот город можно по праву считать моей второй родиной.

Гёттинген – классический университетский город. Местных жителей здесь около ста тысяч, а студентов порой приезжает более двадцати тысяч. История университета насчитывает уже несколько сотен лет, с ним связано становление многих выдающихся немецких ученых, поэтов и писателей. Улицы города носят их имена. Попав сюда, чувствуешь, словно оказался в раю наук, на обетованной земле культуры.

Гёттинген во все времена славился красотой пейзажей. На востоке – покрытые густым лесом горы. Круглый год здесь зеленеют ковры лугов. Даже зимой, когда выпадает снег, из-под него проглядывает по-прежнему яркая свежая, как весной, трава. Зимы здесь мягкие, а лето нежаркое, не припомню я и сильных ветров. Москитные сетки и веера не нужны – мухи и комары тут редкость, а о блохах и клопах никогда и не слышали. Улицы чистят до остервенения: хоть валяйся на мостовой – на одежде не останется ни пылинки. Около каждого дома хозяйки мылом моют пешеходные дорожки, это такая же обязательная рутина, как завтрак. В центральной части города все здания средневековой постройки, не менее четырех-пяти этажей. Когда стоишь среди них, кажется, что оказался в прошлом. Древнюю городскую стену сохранили, на ней растут высоченные, до неба, дубы. Во время учебы в Цинхуа я любил читать стихи рано ушедшего из жизни лирического поэта Гёльдерлина [11], в его произведениях этим великолепным деревьям посвящено немало строк. Раньше я совершенно не представлял себе, как выглядит дуб. Теперь же я увидел их воочию и радовался несказанно. Для меня стали обычными прогулки по старинной городской стене в густой тени дубов – со всех сторон тишина, нет людских голосов, один я, погруженный в свои мысли… За десять лет, что я прожил в Гёттингене, это были самые поэтические моменты, о них я вспоминаю до сих пор.

Поначалу я ничего и никого не знал Гёттингене. Старожил Чжан Лэсэнь встретил меня на вокзале и помог найти жилье. Хозяевами квартиры были пожилые супруги, их единственный сын вырос и уехал учиться в другой город, его комнату мне и сдали. Хозяин был инженером в местной мэрии. Классический немец, серьезный и тихий, он почти никогда не вступал в беседу. Хозяйке было лет пятьдесят с небольшим. Она имела среднее образование, консервативные интересы и пристрастия: обожала немецкую литературу и немецкую классическую музыку, а при одном только упоминании джаза на ее лице появлялась в лучшем случае сдержанная холодная усмешка. У нее были все достоинства немецкой фрау: доброта, прямодушие, способность понимать людей и сочувствовать им. Однако были и мелкие недостатки, проявлявшиеся, например, в отношениях с лучшей подругой, вдовой, с которой они постоянно общались. Однажды эта подруга увидела у моей хозяйки новую шляпку, которая ей ужасно понравилась, и захотела купить себе точно такую же. Хозяйка же пришла в сильнейшее негодование и чего только мне ни высказала! Оказывается, западные женщины (и мужчины иногда тоже) категорически не приемлют, когда другие надевают такие же, как у них, головные уборы или такую же одежду. Поистине, нам, китайцам, не понять этих особенностей, но случай был показательным, и я понял, насколько сильны были в моей домохозяйке мелкобуржуазные, мещанские корни. Тем не менее, как говорится, изъяны в яшме не умаляют ее достоинств – эта немецкая фрау была одной из лучших и добрейших женщин, которых мне довелось встретить за свою жизнь, и относилась к другим как любящая мать.

Какое было у меня настроение, когда я только приехал в Гёттинген? Чтобы не отходить от фактов, приведу выписку из своего дневника на второй день по приезде:

1 ноября 1935 года

Наконец-то я в Гёттингене. Теперь, после неопределенности и беспокойства, в моей жизни начнется продолжительный период определенности и спокойствия. Я люблю помечтать и всегда раскрашиваю свои мечты самыми радужными красками. С самого начала Германия представлялась мне раем, идеальной страной. Я видел ее залитой золотыми лучами солнца, где есть и Wahrheit (Правда), и Schönheit (Красота). Наконец-то моя мечта сбылась – я приехал в Германию. Однако здесь меня ждали разочарование и пустота. Все мои грезы исчезли как тень.

Сейчас я в Гёттингене, и у меня появилась новая мечта. Я хочу изучить, насколько получится, письменность, славящуюся с древних времен. Не знаю, смогу ли осуществить это. Собственно, а кто может знать?

Содержание этой записи из дневника, как и ее настроение, дает понять, что в тот момент у меня перед глазами по-прежнему был сплошной туман, я еще не нашел своего пути.

Прощание с Гёттингеном

Теперь мне пора уезжать. Мне пора уезжать из Германии. Мне пора уезжать из Гёттингена. В этом маленьком городке я прожил целых десять лет.

Древняя китайская поговорка гласит: «В навесе длиною в тысячу ли обязательно будет место, где циновки расходятся»; слово «циновка» созвучно фразе «стол с яствами», и имеется в виду, что пир не может длиться вечно.

Такова человеческая жизнь. Когда-то Великий Будда установил, что его последователи не должны три раза подряд устраиваться на ночлег под одной и той же шелковицей. Он опасался, что у монаха, три ночи подряд проведшего под одним деревом, в сердце зародится привязанность, а для монашеского совершенствования это нехорошо. Я провел в Гёттингене не три ночи, а тысячу двести раз по три ночи. Как же не появиться привязанности? Хорошо еще, что я человек мирской, никогда и не помышлял стать монахом, не собирался совершенствоваться в святости и вставать на путь религиозного учения, не стремился к нирване. Под небесами Запада нет моей доли, корни мои – в земле Востока. Привязанность – так привязанность! Но только привязанность эта временная. У меня есть родная страна, есть отец и мать, есть жена, пришло время мне уезжать.

Если бы кто-нибудь сказал мне десять лет назад: «Ты должен будешь прожить здесь пять лет!» – я бы подпрыгнул: какие пять лет?! Пять лет – это же тысяча восемьсот с лишним дней! И вот теперь прошло не пять лет, но два раза по пять. И я не вижу в этом ничего странного. Именно так, как я и сказал в самом начале этой книги: десять лет пронеслись как легкий мимолетный сон. Если бы сейчас кто-нибудь сказал мне: ты должен будешь здесь прожить еще десять лет! – то я бы не только не подпрыгнул, но с радостью согласился. Однако сейчас я должен ехать. Пришло время расставания.

В то время из Германии в Китай вела, собственно, только одна дорога, а именно – через Швейцарию, где располагалась миссия гоминьдановского правительства. Поэтому Чжан Вэй и я повсюду пытались разузнать, как попасть в Швейцарию. В результате долгих расспросов мы выяснили, что в Гёттингене есть один человек из Швейцарии. Мы тут же поспешили явиться к нему с визитом. Нас приняла очень дружелюбная женщина средних лет, выглядевшая как образцовая домохозяйка. Она сказала нам, что с визами помочь не может, и чтобы их получить, нужно ехать в Ганновер. Делать нечего, мы с Чжан Вэем на автобусе отправились в путь за сто с лишним километров.

Ганновер – крупный старинный город, административный центр этой земли. Я о нем много слышал, но никогда в нем не бывал, а приехав, был поражен: разве это можно назвать городом?

На дорогах, изрытых большими и маленькими воронками от бомб, постепенно восстанавливалось движение автотранспорта, но машин было немного. Издали виднелись высокие постройки, однако вблизи оказалось, что среди них нет ни одной целой. От зданий остались только полуразрушенные стены, похожие на руины древнеримского Колизея. Жилые дома в германских городах устроены практически одинаково: неважно, сколько этажей в здании, в нижней его части всегда будет подземное помещение, подвал. Обычно он используется для хранения картошки, которую немцы едят каждый день, яблок, банок клубничного варенья, угольных брикетов, дров и тому подобного. Никогда и не подумаешь, что у такого помещения может быть еще какое-то применение.

Когда началась война, немецкий народ поначалу слепо верил вранью фашистских главарей и полагал, что английские и американские самолеты сделаны из папье-маше и не смогут преодолеть рубежей германского государства. В больших городах не строили настоящих бомбоубежищ. Но вскоре ложь руководителей Третьего рейха лопнула, как мыльный пузырь, и тогда, к огромному удивлению горожан, вражеские самолеты из папье-маше вдруг превратились в стальные машины, а бомбы стали взрываться над их собственными головами. Людям ничего не оставалось, кроме как прятаться от воздушных налетов в этих подземельях. Конечно, это не слишком помогало. Тяжелые английские и американские авиабомбы пробивали этажи и взрывались в подвалах. Результат можно себе представить. Порой бомбы калибром поменьше взрывались на верхних этажах зданий. Подвалы, конечно, оставались целы, но результат был еще страшнее: взорванное здание обрушивалось и заваливало подземную часть. Оставшиеся в живых люди тщетно взывали и к небу, и к земле – ответа они так и не получали. Что они испытывали при этом, я не берусь описывать, так как лично такого не пережил.

Кто не вздрогнет, просто подумав об этом? Поначалу, наверное, еще находились те, кто с огромными усилиями, работая без устали день за днем, извлекали из-под завалов тела и хоронили их на кладбище. Но со временем бомбардировки стали обыденным делом, люди прятались в неизвестно каких домах и подвалах, некоторые не имели сил и просто ждали, пока другие откопают их. Когда приходило время поминать усопших на кладбище, живые не могли не пойти на могилы родных. Часто последним приютом становились те самые подвалы, поэтому по обе стороны дороги среди руин стояли кладбищенские венки. В Гёттингене такого не было. Приехав в Ганновер и увидев поминальные цветы рядом с остовами домов, я был потрясен и чувствовал неизбывную скорбь. Говорили, что подвальные крысы настолько разъелись на человечине, что выросли больше чи длиной. Какая ужасная судьба постигла прекрасную великую нацию… Сердце мое было в смятении от самых противоречивых чувств, все смешалось, хотелось уйти куда-нибудь прочь и разрыдаться.

Вот как обстояли дела в Ганновере. Варварские ковровые бомбардировки принесли страшные разрушения, но даже они не смогли уничтожить все. В таких «прорехах ковра» стояли немногие уцелевшие здания, внутри которых можно было хоть как-то работать. Поэтому люди, которым негде было жить в городе, вечером возвращались в свое временное жилье в окрестных деревнях и поселках, а днем шли в город на работу. Швейцарское представительство в Ганновере находилось в одном из таких уцелевших зданий. Мы не сразу обнаружили его среди бесконечных развалин. Официального приглашения и разрешения от швейцарской стороны мы не имели, поэтому в канцелярии нам отказали в выдаче въездной визы, и поездка оказалась бесполезной. Однако я не сожалел о проделанном пути: сам того не ожидая, я получил возможность собственными глазами увидеть истинные последствия бомбардировок. В противном случае я бы зря прожил в Германии десять лет. То, что я видел в Гёттингене, ни в какое сравнение не шло с увиденным в Ганновере.

Как бомбили другие города, более крупные, чем Ганновер, можно представить. Позднее мне рассказали, что когда в Берлине от взрыва обрушились верхние этажи одного здания и подвалы оказались завалены, те, кто остался внизу, в кромешной темноте голыми руками разобрали битый камень, проделали дыру в стене и по тоннелю выбрались в соседний, не засыпанный сверху подвал, откуда увидели наконец свет солнца. Но все ногти на их руках были сорваны, пальцы стерты до мяса и покрыты запекшейся кровью. Те, кто не выбрался таким образом, остались внутри и только звали на помощь. Люди снаружи слышали крики из-под обломков, но не могли разобрать завалы быстро. Оставалось лишь слушать эти крики, которые вначале были громкими, потом слабели. Через несколько дней наступила всем понятная тишина. Что испытывали родные и близкие этих людей, как они это все вынесли? После пережитого можно было оказаться либо в сумасшедшем доме, либо в госпитале. Эту бесчеловечную трагедию собственноручно устроил сам человек, «венец творения». Как такое возможно?

Услышав обо всем этом, я, конечно же, захотел поехать в Берлин, в тот Берлин, где впервые оказался десять лет назад, а с последнего посещения которого прошло всего-то три года. Тогда уже шла война, город бомбили, но пока еще не «ковровым» способом. Помню оживленные улицы, повсюду – много людей, движение. И вот за столь короткое время все превращено в руины. Описывать во всех подробностях, как было раньше и как стало теперь, я не смогу, ведь я не Цзян Лан, известный всем летописец, да всего и не опишешь. Одно бросалось в глаза сразу – нищета и разруха. Поломав голову, я придумал окольный способ, как передать увиденное: приведу два отрывка из известных поэтов древности. В одном описан расцвет, в другом – упадок, в одном прошлое, в другом – настоящее. Между той эпохой и нынешним временем почти две тысячи лет, описываемые места отстоят друг от друга на тысячи и тысячи ли, и тем не менее чувства совершенно те же. Волшебное перо мастеров прошлого поможет мне передать свои собственные переживания и мысли. Пусть эти верные и точные слова принадлежат другим, я рад, что нашел такое средство; кто бы из мудрых ни указал мне дорогу к прозрению в этой кромешной тьме, я готов многократно преклонить колени перед ним. Плагиат? Нет, конечно же. Я тоже работаю – переливаю старое доброе вино в новую посуду, признаю́ это и не стыжусь.

Сначала напомню отрывок из «Оды столице царства Шу»[12]:

Мало каким городам этот город роскошный уступит

Отсюда и дальше на Запад.

Рынок огромный, скопление лавок,

Богатых бессчетным товаром.

В ряд стоят сотни, за ними —

Многие тысячи дальше простерлись.

Бойко повсюду торговля идет,

Драгоценностей яркие горы сверкают.

В платье нарядном, опрятно и чинно

Ходят мужи и их важные дамы.

Все, что захочешь, найдешь здесь —

И не забудь торговаться сильнее.

Редких диковин здесь много увидишь,

Куда ни взгляни…

Всего нескольких коротких строк, но становится понятно, что столица царства Шу была богатым процветающим городом. Эта атмосфера полностью соответствует первому впечатлению, которое произвел на меня Берлин.

Теперь процитирую отрывок из «Оды Учэну, городу-пустырю» Бао Минъюаня [13]:

Гляжу на фундамент, когда-то державший

Высокие мощные стены, служившие прежде защитой

Тысячи лет одному и тому же владыке.

Многажды дедов с отцами сменив

Из поколения в поколенье, важные слуги из них и обратно ходили,

Ныне распались они, развалились как корка сухая.

Дикие травы пути заплели,

Мхом покрылись колодцы.

На алтарях, извиваясь клубком, греются ядовитые змеи,

По их ступеням лишь скачут олени и белки лесные.

…Рвы, окружавшие стены, сровнялись с землей,

Башни угловые обвалились.

Куда ни посмотришь, на тысячи ли —

Всюду один лишь бурьян.

От тишины и от дум

Разрывается сердце.

Здесь описан город Учэн, однако Бао Чжао вложил в эти строки более глубокий смысл. Конечно, превращенный в груды обломков Берлин выглядел совершенно не так, но насколько похожи чувства, которые испытывали люди! Разве не думали нацистские главари, что будут «править тысячи лет»? И что получилось в итоге? Третий рейх распался, как гнилая тыква, как шелуха фасоли, и теперь на месте процветавшего города лишь обломки стен и «на тысячу ли» поросший бурьяном пустырь. Один немецкий приятель сказал мне, что только на расчистку завалов уйдет лет пятьдесят. Конечно же, у «задумавшихся среди глубокой тишины» немцев разрывалось сердце… Да и сам я, столько лет прожив в Германии и видя все это своими глазами, тоже не мог оставаться равнодушным.

И все же мне пора уезжать.

Настало время мне покинуть Германию.

Настало время уезжать из Гёттингена.

Моя настоящая родина уже машет приветственно своему долго странствовавшему сыну.

Мысли о разлуке и расставании всегда очень грустные. Гёттинген стал для меня второй родиной. Каждый дом, каждая улочка, деревце и даже травинка сроднились со мной за эти десять лет. В печали и радости мы провели вместе почти четыре тысячи дней и ночей. Я полюбил эту землю, и теперь, когда пришла пора прощаться, она стала мне еще ближе и дороже. Здесь нет ни уголка, куда бы я не заходил, ни одного камня, на который не ступала бы моя нога; а сколько дверей лавок и магазинчиков открывались и закрывались для меня! Я знаю в лицо почти каждого прохожего. Высокие гиганты-дубы на древней городской стене, густая трава на Шиллеровском лугу, островерхая, вознесшаяся к облакам башня Бисмарка, оленята, резвящиеся в густом лесу, подснежники, высовывающие головки из-под снега ранней весной, пестрый нарядный узор желтых и красных листьев на окрестных холмах поздней осенью… и так далее, и так далее. Все эти и многие, казалось бы, не связанные друг с другом вещи так или иначе врезались в мое сознание, повлияли на мои чувства и мысли.

Тем более тяжело было расставаться со старинным университетом, с моими уважаемыми учителями. И наконец, но не в последней степени, грустно было прощаться с хозяйкой. Мы прожили под одной крышей десять лет – сколько же это весен и месяцев, дней и ночей! Непросто вычеркнуть из сердца то, что «прежде звал простым и повседневным» (Налань Синдэ, XVII век), когда оно становится недосягаемым, остается лишь слабой тенью в памяти.

И все же я должен уехать. Моя настоящая родина машет мне рукой. Я вдруг вспомнил стихотворение «На Севере» танского поэта Лю Цзао:

В Бинчжоу уже видел десять зим,

А сердце мое день и ночь в Сяньяне.

В мечтах – на переправе Санганьшуй,

Но все же родиной Бинчжоу называю.

Прощай, моя вторая родина – Гёттинген! Прощай, Германия! Когда-то теперь снова смогу вас увидеть?

В Швейцарию

Шестого октября 1945 года я покинул Гёттинген и на джипе отправился в Швейцарию.

Откуда взялся автомобиль? Это довольно занятная история. Я уже упоминал, что транспортная система Германии была совершенно разрушена, и нам надо было искать машину, чтобы добраться до Швейцарии. Мы с Чжан Вэем подумали об американской армии, некоторые части которой еще оставались в Гёттингене, хотя управление городом уже перешло к англичанам. Мы пришли в военную администрацию (именно так она называлась), где встретились с капитаном Уоткинсом (Watkins), и он очень любезно обещал помочь. Отъезд назначили на шестое октября. Когда этот день наступил, приехала машина с водителем-французом и сопровождающим – майором американской армии, который решил воспользоваться возможностью увидеть Швейцарию. Солдаты и офицеры американской армии имели право ездить туда по личным делам только отслужив определенный срок, так что подобный случай выпадал нечасто. Наш майор не хотел упускать такую оказию.

Уезжали из Гёттингена шестеро китайцев: семья Чжан Вэя – три человека, семья Лю Сяньчжи – двое, и я.

После сутолоки и неразберихи мы разместились, машина тронулась, набрала скорость и наконец помчалась по славящейся на весь мир государственной скоростной трассе – автобану. Я оглянулся на остающийся позади университетский город, и словно заранее приготовленная, у меня вырвалась строка из танского стихотворения: «Дерево, под которым сидел, как посмотришь назад – словно милый покинутый дом». Будто впервые я разглядывал убегающие деревья, а машина мчалась все быстрее и быстрее, и постепенно очертания города становились все менее четкими, пока совершенно не пропали из виду.

Больше у меня не было ни душевных сил, ни желания растравлять печаль расставания. Покрытые деревьями холмы и малахитовые воды озер по обеим сторонам дороги полностью завладели моим вниманием. Стояла золотая осень. Шесть лет шла война, но лес на холмах не пострадал и был по-прежнему пышным и густым. Каждый год в Гёттингене я любовался пестрым многоцветьем осенних рощ, вот и теперь эта красота была перед моими глазами; из быстро мчащейся машины этот постоянно меняющийся вид радовал взор. Однако, когда мы въехали в довольно большой город, то перед нами снова оказались руины домов, ранившие сердце. Настроение постоянно менялось, как прилив и отлив: то радостное и приподнятое, то подавленное. Я не удержался и снова вслух произнес две строки:

Хуже всего одинокому дереву на равнине,

Когда закат окрасит красным ледяное небо.

Такие чувства были тогда у меня на душе.

Мы выехали из Гёттингена почти в полдень, а когда добрались до Франкфурта, уже стемнело, и нам пришлось заночевать. Возможно, сопровождавший нас майор американской армии рассчитывал именно на это, потому что во Франкфурте находился штаб американских войск в Германии, и с ночлегом и питанием проблем не было. Мы остановились в специальной гостинице для американских офицеров, которая называлась «Четыре сезона». Управлявшие гостиницей американцы были очень дружелюбно настроены, приготовили нам прекрасный обильный ужин, накормили до отвала. Тут надо сказать, что мы все были тогда практически нищей братией: американских банкнот у нас не было, немецкие вроде бы отменили, словом, денег ни гроша, и тем не менее нас настолько радушно приняли, что это не могло не вызвать благодарности. Американцы по натуре легки на подъем, энергичны, даже с избытком, не слишком (как кажется на первый взгляд) серьезны. Гостиница отнюдь не отличалась тишиной и спокойствием, однако нам было весело, и мы отлично провели вечер.

Утром следующего дня мы погрузились в машину и отправились в путь. Ниже привожу отрывок из моего дневника, запись от 7 октября 1945 года:

Мы ехали восемь с лишним часов на юг по государственной трассе. По пути не было городов, даже деревень мы видели немного. Дорога в основном шла по прямой, но в Мангейме мы заблудились и долго кружили, пока нашли выезд из города. Этот большой город разрушен почти полностью. Объехав Гейдельберг, увидели вдали синеющие горы. Во французской оккупационной зоне стало заметно меньше автомобилей. Собственно, и французских солдат в частях было мало, в основном встречались чернокожие и азиаты. В сумерках прибыли на границу между Германией и Швейцарией. Через французский контрольно-пропускной пункт проехали легко и думали, что никаких трудностей нас не ожидает и далее. Но, оказавшись на территории Швейцарии, много времени потеряли, разбираясь с визами, снова вернулись в немецкий Ленах, где остановились в гостинице для французских офицеров.

Так и прошел мой последний день в Германии. Думали, что попутный ветер наполняет наши паруса, но оказалось, что он дул как раз навстречу – на границе «сели на мель» и ни туда ни сюда; вполне понятно, что на душе было тревожно.

Наутро мы снова вернулись на границу Швейцарии, связались по телефону с китайским посольством и моим однокашником Чжан Тяньлинем. В любом случае назад пути не было, даже если бы мы захотели вернуться. Наше положение, конечно, нельзя было описать советом Сунь-цзы «разбить котлы и сжечь лодки» – лодок с котлами в наличии не имелось, но и отступать было нельзя, да и некуда. В итоге нам, можно сказать, повезло: швейцарская сторона разрешила въезд. Мы, группа китайцев, конечно же, чуть не прыгали от радости. А вот сопровождавших нас американского майора и водителя-француза в Швейцарию не пустили. Нам было очень неловко, мы чувствовали себя виноватыми перед ними, но сделать ничего не могли, только подарили им на память мелкие китайские безделушки, которые у нас были с собой. Мы и сами понимали, что это все чепуха. Люди встречаются и расстаются, как листочки ряски на поверхности бегущей воды – так же случайно и мимолетно. С двумя нашими приятелями – американцем и французом – мы провели вместе всего-то два дня, но, расставаясь, чувствовали настоящую грусть, а их лица запомнились нам навсегда.

Наконец мы окончательно простились с Германией и вступили на землю Швейцарии.

Во Фрайбурге

Швейцарию я мечтал увидеть с самого детства, когда рассматривал фотографии и картинки с тамошними пейзажами. Меня поражал вид сверкающих озер, прекрасных и удивительных гор, окутанных волшебной дымкой и подобных райскому саду в чудесной стране. Мне всегда казалось, что изумительные пейзажи на этих картинах – лишь плод воображения художников, а в реальном мире не может быть такой природы.

Сегодня я сам оказался среди красот Швейцарии и глядел на них из окна поезда, поражаясь прекрасному, словно сон, ландшафту. Реальность намного превосходила то, что я видел на картинах и фотографиях. Далекие горы изгибались, словно излом бровей, серебром сверкали снежные вершины, а их отражения опрокидывались в глади озер – все это было окутано волшебным туманом, а берега отливали изумрудной зеленью, как в стране небожителей. Я полжизни изучал языки, полжизни учился искусству говорить, полжизни потратил на чтение лучших произведений китайских и зарубежных авторов – но сегодня оказалось, что все выученные мной языки, все слова, все прочитанные книги не могут помочь описать ту красоту, которая была у меня перед глазами. Пытаясь и так, и сяк, но тщетно, я был вынужден вслед за персонажем «Нового изложения рассказов, в свете ходящих» («Ши шо синь юй») [14] воскликнуть в отчаянии: «Ну никак не выходит!»

Теперь я наконец осознал, что все это не было плодом фантазии художников, сном или мечтой. Более того, творения живописцев оказались лишь слабым подобием реальности. В китайских старинных стихах говорится:

На лучшей картине не передашь осанку ее и лицо.

Напрасно властитель велел казнить художника Мао Янь-шоу. [15]

Волшебство швейцарских пейзажей неподвластно кисти рядового мастера, и это сказано вовсе не в укор художникам.

Я уезжал из Гёттингена, мучимый голодом и терзаемый страхами; как говорится, «укушенный змеей однажды, три года шарахается от веревки в колодце». На случай непредвиденных ситуаций в пути я бережно хранил при себе несколько кусков черного хлеба. Между тем в дороге, хотя и ушло на нее целых два дня, хлеб этот мне не понадобился. Когда мы сели в швейцарский поезд, я подумал, что историческое предназначение этого черного хлеба не может быть осуществлено, в Швейцарии ему делать нечего – как говорится, «есть меч, да нечего сечь», – и он больше не нужен. Я решил по нашему национальному обычаю выбросить его в окно швейцарским муравьям, хоть и не знал, по зубам ли он им будет, – пусть полакомятся! И вот я, высунувшись в окно, любуясь открывавшимися видами синих гор и зеленых вод, стал выискивать на придорожной насыпи не слишком чистое местечко, где будет какой-нибудь мусор, чтобы мой хлеб обрел там последнее пристанище. Однако сколько я ни старался, от границы и до самой швейцарской столицы – города Берн – я так и не нашел даже клочка земли, где было бы хоть чуть-чуть мусора, хоть несколько обрывков бумаги. Я был не просто «разочарован» – я был сражен наповал, и так и сошел с поезда со своим куском черного хлеба в руке.

На вокзале нас встречали мои старые приятели: Чжан Тяньлинь, Ню Сиюань и их сын Чжан Вэнь, а также представители посольства. Мы приехали домой к Чжану, передохнули и отправились в китайское консульство в Швейцарии доложить о прибытии. Встретились с советником по политическим вопросам доктором Ван Цзяхуном. Он тоже учился в Германии, правда, намного раньше нас. Мы довольно легко нашли общий язык и в целом неплохо поговорили. Он выдал нам пособие за октябрь, рассказал о положении дел в Китае. Похоже, Ван Цзяхун, как и Чжан из Гёттингена, был настроен пессимистично. Однако нас это не касалось, мы не обратили внимания на его проблемы. Гоминьдановское правительство дало указание посольству в Швейцарии приложить все силы, чтобы материально поддержать застрявших в Европе китайских студентов. Однако всем было хорошо понятно, о чем речь: «Все знают, что за человек Сыма Чжао»[16] – алчность всегда и во всем на первом месте. Но и на том спасибо. Чтобы сократить расходы, в посольстве нам порекомендовали ехать во Фрайбург, городок неподалеку от Берна, и поселиться в пансионате, устроенном католической церковью. Против этого мы также не возражали – была бы крыша над головой.

Тем же вечером на машине мы прибыли во Фрайбург.

Пансионат, в котором нас поселили, носил имя святого Августина. Здесь жили не только китайские студенты-католики (к слову, среди них был даже один священник), но и те, кто не причислял себя к какой бы то ни было конфессии. Они все вместе пришли на автостанцию, чтобы встретить нас. В этом пансионате я прожил несколько месяцев.

Фрайбург – городок маленький. Населения в нем всего несколько десятков тысяч, но тем не менее есть довольно известный католический университет и богатая библиотека – тоже, можно сказать, центр культуры. Швейцария – горная страна, а Фрайбург – горный район в горной стране. В самом городе рельеф еще относительно ровный, но стоит выйти за городскую черту, как со всех сторон вас окружают отвесные скалы. Между утесами на стальных тросах натянуты висячие мосты длиной под сотню метров, по ним пешеходы и машины могут перебраться на другую сторону. Когда люди идут по мосту, он раскачивается; когда едут машины – дрожит, словно вот-вот обрушится в бездну. Если смотреть с моста вниз, то кажется, будто глядишь из самолета, голова кружится и в глазах рябит.

Абсолютное большинство местного населения говорит на французском. Однако в селах я видел старинные здания, у которых на колоннах или над окнами вырезаны надписи на немецком. Я догадывался, что раньше в этом месте жили немцы, а после по неизвестной причине жители, говорившие на немецком, уехали, и их сменили франкофоны. Швейцария – многонациональное государство, официальных языков здесь три: немецкий, французский и итальянский, поэтому большинство швейцарцев владеет несколькими языками. Кроме того, Швейцария – это всемирный сад и парк, мечта туристов, поэтому английский здесь тоже широко распространен. Даже старушки-цветочницы на бернских улицах говорят на нескольких языках, и в этом нет ничего необычного.

Не был исключением и пансионат, в котором я остановился. Его хозяин, священник Шарье, говорил на французском, а управляющий-австриец (тоже священнослужитель) – на немецком. Управляющий был очень высокого роста и любил пошутить. При первой же встрече он заявил: «Когда я был маленький, то забыл остановиться в росте, поэтому и стал таким большим!»

В христианстве священники-мужчины пользуются большой свободой, за исключением брака, им доступны все мирские удовольствия, нет ограничений в еде и питье, особенно в питье: многие католические монастыри в Европе делают очень хорошие вина. А вот женщины-монахини во многом ограничены.

Поскольку пансионат был при католической церкви, его внутренний распорядок имел некий отпечаток религиозности. Самым ярким впечатлением для меня стала обязательная молитва перед едой. Каждый раз перед тем, как приступить к трапезе, все выстраивались перед накрытым столом и произносили слова молитвы. Я не верю в бога, но есть-то надо, поэтому мне приходилось церемонно стоять вместе со всеми непродолжительное время, после чего мы набрасывались на еду.

Отец Шарье был деятелен и полон энергии. Вскоре после моего приезда Ватикан назначил его архиепископом (главой трех кантонов). Приведу отрывок записи из своего дневника, чтобы не исказить факты:

21 ноября 1945 года

Позавтракал пораньше и вышел. Все потому, что сегодня новый настоятель Шарье вступает в должность. Долго стоял перед резиденцией настоятеля, видел, как одетые в красное священники высокого ранга один за другим садились в машины и уезжали. Пошел в большой магазин, купил кожаный чемоданчик и вернулся. Разговаривал с Фэном и Хуаном. В одиннадцать часов вместе вышли в город посмотреть шествие. Только в двенадцать услышали вдалеке музыку, а вскоре увидели солдат и полицию, следом за ними – студентов. Колонны шли одна за другой, очень много. Позади всех – священники, важные правительственные чины, главы приходов. В самом конце – представитель папы, настоятель Шарье, в очень необычных одеждах – как у бэйпинских лам, когда они пляшут, изгоняя демонов. Церемония закончилась около часа дня.

Спустя месяц с лишним, 25 декабря 1945 года, я побывал на первой мессе архиепископа Шарье. Вот отрывок из моего дневника, запись сделана в тот самый день:

Сегодня предстоятель Шарье первый раз проводил большую мессу. Мы пришли в собор Св. Николая, внутри уже было довольно много народу. Немного постояли, и началась церемония. Отец Шарье вышел в сопровождении группы священников, играла музыка, пели, били поклоны, много всего. Отец Шарье проследовал из алтаря в помещеньице, похожее на большую клетку, и оттуда говорил верующим. Окончив речь, снова взошел к алтарю. Только теперь по-настоящему началась большая месса, и опять кланялись, пели, били поклоны – по-всякому, и так до половины двенадцатого, когда все, наконец, закончилось.

Человек я совершенно нерелигиозный, и таковы были мои впечатления и воспоминания о католической службе в Швейцарии. Ранее и после этого случая мне не приходилось сталкиваться с католицизмом. Один священник, живший в том же пансионе Св. Августина, несколько раз говорил со мной о вере и боге; похоже, ему хотелось «посвятить» меня, обратить в религию. К сожалению, ни одна клеточка во мне не верила, или, скажем иначе, я был обычным светским человеком, не имевшим никакой потребности в религии; так что я не оправдал его надежд. После Освобождения [17] я встречал его в Пекине; к тому времени он снял сутану, надел мирскую одежду, завел семью и открыл свое дело. Мы больше не вели долгих разговоров, я не расспрашивал о том, что с ним произошло, это было бы неудобно. Однако размышления об удивительных поворотах человеческой жизни не покидают меня.

Во Фрайбурге было много того, о чем стоит вспомнить; пожалуй, самым выдающимся стало знакомство с немецкими и австрийскими учеными. Все они, конечно, говорили по-немецки. Прежде всего следует упомянуть профессора Фрица Керна [18]. Раньше он был профессором истории в одном немецком университете – кажется, Боннском. Будучи прогрессивно настроенным, он выступал против нацизма, не смог оставаться на родине и был вынужден бежать в Швейцарию. Но и здесь он не сумел найти место профессора в университете, а Швейцария, знаете ли, – такое место, где рис стоит как жемчуг, а дрова – как корица. От безысходности его жене пришлось устроиться нянькой в семью деревенского пастора, жили они неподалеку от Фрайбурга. Характер у пастора был тяжелый, сельские жители дали ему прозвище «Буря», весьма точно отражавшее особенности натуры этого человека: если он взрывался, то это и было подобно буре со шквалистым ветром и проливным дождем. Каково быть нянькой в семье у такого хозяина, можно только догадываться, но в целом понятно. Однако надо было кормить семью – и ни дня не работавшая в Германии жена профессора была вынуждена склонять голову в чужом доме, терпеть и молча глотать обиды.

Самому профессору Керну было уже за пятьдесят, но этот энергичный человек с прямым и открытым характером казался мне воплощением настоящего германского духа. Мы познакомились совершенно случайно, но чувствовали себя так, будто знаем друг друга давно. Одно время мы виделись почти каждый день, вместе переводили «Лунь юй»[19] и «Чжун юн»[20]. Керн мечтал написать многотомную «Историю мира» и в этом масштабном труде подвергнуть Китай и страны Запада доскональному исследованию с позиций сравнительно-исторического подхода и сравнительной культурологии. Изучение китайских классиков тоже было частью этого грандиозного плана. Стиль ученого часто заставлял меня вспоминать об «универсальных гениях» в истории Германии – великих мэтрах, достигших успеха во многих областях знания. Иногда я подшучивал над ним, говоря, что он слишком много мечтает, – профессор смеялся и соглашался со мной. Иногда он уличал меня в излишней критичности; я, конечно же, не обижался.

Профессор Керн и его жена очень беспокоились о том, как я живу. За десять лет в Германии я так и не накопил денег на приличное пальто. Оказавшись в Швейцарии как раз к зиме, я все ходил в своем тоненьком коверкоте, купленном одиннадцать лет назад еще в Китае. Супруги Керн посмеивались и называли его «ментельшен» – пальтишко, плащик. Жена профессора неоднократно штопала прорехи на моей одежде, а еще связала мне свитер; все это вызывало вполне понятные чувства в сердце человека, более десяти лет скитавшегося по чужим краям вдали от родных деревень и колодцев. В моем дневнике после даты «20 ноября 1045 года» об этом сказано так:

Проф. Керн уговаривает меня любыми способами остаться. Я знаю его недавно, но между нами установились отношения, даже, пожалуй, более высокие, чем между учителем и учеником; я не могу не испытывать к нему сильной привязанности. И он не хочет, чтобы я уезжал. Я человек эмоциональный и впечатлительный, конечно же, расставаться будет тяжело. Не знаю, почему небо сделало меня таким?

Вот насколько глубокие чувства я испытывал. Эту супружескую пару я буду помнить до конца своих дней. После возвращения в Китай я несколько раз писал им, они отвечали, ну а потом – «жизнь, дела, заботы» и так далее. До сих пор каждый раз, думая о них, я ощущаю сердечное волнение; нахлынут воспоминания, и радость, и боль одновременно – именно так, как говорится: «И в кислом сладость есть, и в горьком – острота».

Еще я вспоминаю австрийских ученых Шмидта и Копперса [21], возглавлявших так называемую Венскую школу [22]. Они были антропологами и, как ни странно, католическими священниками. Когда разразилась Вторая мировая война, Австрия очень быстро оказалась поглощена нацистской Германией; спасаясь от этого бедствия, они бежали в Швейцарию и обосновались неподалеку от Фрайбурга в сельском местечке Фройдевилле, где была довольно богатая библиотека. Сюда приезжали многие крупные представители Венской школы и зарубежные ученые, здесь велась активная исследовательская работа. Впервые я увидел профессора Керна 23 октября 1945 года на вечере, который устроил Нойверт, управляющий пансиона Св. Августина. Второй раз мы встретились два дня спустя как раз в этом научно-исследовательском институте в Фройдевилле. Там же я познакомился с японским ученым Нумасавой.

Шмидт ранее преподавал в Китае, в пекинском католическом университете Фужэнь, а здесь был главой Венской антропологической школы. Он написал много научных трудов, создал целую систему классификации языков, в мире наук о человеке его имя было широко известно. Я с чувством глубокого уважения общался с этими людьми; они принадлежали к «святым отцам», но в них самих не было ничего ханжески-религиозного. Исследуя другие религии, они придерживались вполне объективного подхода. Я думаю, их можно считать настоящими учеными.

По рекомендации профессора Керна я был принят швейцарским банкиром и популяризатором науки Альфредом Сарасином. Этот мультимиллионер интересовался индологией и собрал по этой теме солидную библиотеку, которой с его разрешения пользовались многие ученые. Должно быть, по этой причине профессор Керн и посоветовал мне свести с ним знакомство. Сарасин жил в Базеле, довольно далеко от Фрайбурга, добираться нам пришлось на перекладных. Я с изумлением рассматривал библиотеку Сарасина, трудно было представить себе, что во «всемирном саду» окажется такой уголок индологии. Хозяин пригласил нас выпить чаю с пирожными. Потом мы распрощались и отправились к одному пастору, много лет прожившему в Китае. Звали его Гельтцер, и он пригласил нас отужинать. Когда мы вышли от него, было уже довольно поздно; на вокзале нам сказали, что прямых поездов до Фрайбурга в это время не бывает. Делать нечего, я сел на какой-то поезд, полагая, что Швейцария – страна маленькая, и на какой ни сядь, все равно доедешь, куда тебе надо. Однако, очутившись в вагоне, я совершенно перестал понимать, где север, а где юг, где запад и где восток. Все смешалось.

За окном было не видно ни зги. Я, конечно, знал, что там вздымаются к небу сказочно-великолепные горы и поблескивает темная вода озер, но в темноте их было не разглядеть. Вагон, напротив, был светел, здесь не прекращались разговоры и смех. Я чувствовал себя словно Алиса, попавшая в Зазеркалье, – настолько происходящее было не похоже на реальность. К счастью, рядом со мной сидел мужчина средних лет, говоривший по-немецки, – ни имени его, ни подданства я не спросил. Завязалась оживленная беседа; слово за слово, и мы почти стали друзьями. Не знаю уж, каким образом вышло, но я заговорил о том, что фрайбургского аббата Шарье повысили до епископа над тремя кантонами. Тут моему новому приятелю как будто наступили на мозоль; он разом пришел в возбуждение, заявил, что сам он протестант, стал громко ругаться и бранить католическую церковь на весь вагон.

Как для католицизма, так и для протестантизма я – человек посторонний и не имею права высказываться на эту тему. Увидев, что я совсем не возражаю, мой попутчик распалялся все сильнее. Поезд тем временем кружил по Швейцарии и в конце концов остановился во Фрайбурге. Я не знаю, куда ехал этот человек, но с поезда мы сошли вместе. Он повел меня в какую-то гостиницу и настоял, чтобы я с ним выпил. Мне не нравятся спиртные напитки, но пылкому проявлению чувств трудно противостоять, пришлось выпить несколько рюмок; опьяневший, с трудом соображая, уж и не знаю, как я добрался до своей комнаты, опустил голову на подушку и тотчас уснул. Этот мой приятель пропал, исчез в неизвестном направлении, словно был только в моем воображении. Позже я вспоминал события той ночи, и не мог с уверенностью сказать, что было реальностью, а что – моим воображением. Неужели я всего лишь увидел сон?

Из Швейцарии во Францию, в Марсель

В посольстве мы объявили, что поедем во Францию, в Марсель, на поезде, а багаж пусть отправляется вслед на нами на грузовике. Сказано – сделано. Багажа было немного, многотонная грузовая машина осталась полупустой – вещи даже дно кузова не закрыли полностью, смех, да и только.

Но нам до этого было мало дела. Загрузив багаж, мы получили полную свободу, сели в поезд и отправились в Женеву, весело провели там несколько дней, а потом снова поездом помчались во Францию. Было 2 февраля 1946 года. При пересечении границы французская таможня проверяла нас весьма основательно, потому что в то время из Швейцарии во Францию контрабандой возили часы, это был очень неплохой способ заработать. При нас было несколько чемоданов, если каждый раскрывать и так не торопясь все просматривать, то сколько же уйдет времени?! Как говорится, «жизни человеческой не хватит, чтоб дождаться, пока воды Желтой реки станут прозрачными»… Так можно и на поезд опоздать. Один из нас машинально, в полной растерянности от напряжения, вытащил из кармана монетку в один швейцарский франк – мелочь, собственно, а не деньги. Я страшно испугался и ждал, что таможенник разозлится, но вдруг случилось чудо – этот таможенник положил монетку в свой карман, начертил что-то неразборчиво на наших чемоданах, какие-то «дьявольские знаки», и мы прошли.

Я впервые оказался во Франции – естественно, все здесь было для меня внове. Прибыв в пункт нашего назначения – Марсель, я еще шире раскрыл глаза: здесь все было совершенно не так, как в Швейцарии, по крайней мере, на улицах. Во Франции значительно меньше расизма, чем в Англии или Штатах. За десять лет в Германии я ни разу не видел, чтобы немецкая женщина и чернокожий под ручку прогуливались при всех. При нацистском режиме это было совершенно невозможно. В Швейцарии я подобного тоже не встречал. Но в Марселе повсюду гуляли черно-белые парочки. В голове у меня все перемешалось: улицы были полны, так сказать, лепестков груши и черных угольков, контраста черного и белого. Значит, подумал я, для французов в этом нет ничего особенного!

Здесь я впервые в жизни увидел море. Раньше я частенько над собой посмеивался: родиться в Шаньдуне, на полуострове, десять лет учиться «за морями» – и ни разу не видеть морских волн! Ну как же так? Теперь этим насмешкам конец. Душу мою охватило необычайное волнение. Безбрежное, бескрайнее, бурлящее морское пространство меня потрясло. «Небо с Землей – Цянь и Кунь – день и ночь здесь волнами сменяют друг друга», – написал Ду Фу про озеро Дунтинху [23]. Этот великий поэт тоже, наверное, не видел моря – иначе эти слова он приберег бы для него.

Американские военные в Гёттингене выдали нам удостоверения, с которыми мы и отправились в местную канцелярию. Именно там решались проблемы людей, покинувших свои родные места из-за войны. Нам быстро нашли место для проживания – большой склад, хоть и неказистый, но чистый; обеспечили питанием. Самым радостным для нас было то, что занимались всем этим немцы-военнопленные, так что при объяснениях не возникало анекдотических ситуаций.

Однако нам нельзя было на этом успокаиваться. Требовалось найти присланного Нанкином консула. По опыту общения с такими людьми в Швейцарии мы знали, что чем напористее себя вести, тем эффективнее будет результат. И в самом деле, действуя уже привычным нам образом, мы добились выдающихся успехов, первым делом – переехали из складского помещения в гостиницу. Следующее требование состояло в том, чтобы нас оправили на родину на корабле, причем непременно в каютах первого класса. Главный консул пообещал нам оказать максимальное содействие, и все были очень довольны. В Марселе мы прожили со 2 по 8 февраля 1946 года. Когда дела сделаны, тогда и на сердце легко. Мы каждый день ходили гулять на берег моря, покупали на улицах мандарины, обедали в маленьких ресторанчиках, чувствовали себя вольготно и свободно, словно беззаботные небожители.

Два месяца в Сайгоне

Плавание на корабле заняло почти месяц, 7 марта 1946 года мы прибыли в Сайгон.

Сайгон не стоит прямо на морском побережье. Корабль входит в большую реку, поднимается по ней и тогда только прибывает в порт. Река, конечно, очень широкая и вызывает в памяти слова Чжуан-цзы: «Наступила пора осеннего разлива вод. Сотни потоков устремились в Желтую Реку, и она разлилась так широко, что невозможно было отличить лошадь от буйвола»[24], но все же это уже не море, по которому мы плыли столько дней, словно по небу, не видя земли. Теперь мы смотрели на поросшие камышом берега большой реки, на ярко-зеленый простор, и чувствовали тепло и радость, словно вернулись в мир людей.

После того, как мы сошли на берег, начались неприятности. Когда первое возбуждение от тесной толпы, шума и толчеи на причале прошло, я вспомнил о своем приятеле – молодом французском офицере, с которым познакомился на корабле, и решил с ним попрощаться. Отыскав его среди тысяч движущихся голов военных, я радостно бросился к нему и хотел пожать руку. Но он отвернулся от меня и стал смотреть в другую сторону, словно мы не знакомы. Я был поражен, ошарашен, меня будто стукнули дубинкой по голове или облили холодной водой. Потом я успокоился и понял, что тот офицер не мог повести себя иначе: ведь мы находились на территории французской колонии, и он должен был вести себя как колонизатор. На корабле сердце его было в ладошке, а теперь он пришел в себя, расправил его во всю грудь. Обида моя сменилась любопытством.

Сайгон находится в тропиках. Я впервые видел подобные пейзажи. Всё происходило в конце весны – начале лета; палило солнце, зеленели густые ряды кокосовых пальм, повсюду ликовала буйная растительность. Словно из самой земли исходила жизненная сила, наполняющая растения и животных. Больше всего меня, северянина, поразили гекконы, эти забавные твари, которые сновали повсюду. Такое я потом видел только в Сишуанбаньна. Были и большие ящерицы, бегавшие вверх-вниз по деревьям, названия которых я не знал. Тонкой веточкой я легко ударил одну из них, и она тут же изменила цвет: из серовато-желтоватой стала ярко-зеленой. Может быть, это был хамелеон?

Сезон дождей только начался, местные говорили, что с неба льет каждый день. Обычно непогоду ничего не предвещает и ярко сияет солнце, как вдруг, за одно мгновение, собираются плотные густые облака, все вокруг становится мрачным и темным, начинают сверкать молнии, и вода с оглушительным шумом, таким, что, как говорится, «духи разбегаются», на землю обрушиваются потоки воды. Мгновенно повсюду собираются лужи, а на них – пузыри от дождя, словно жемчуг; кокосовые пальмы становятся насквозь мокрыми. Спустя непродолжительное время ливень внезапно прекращается, черная пелена туч уходит, открывая голубое небо, и снова в лучах солнца земля сверкает всеми красками.

Одежда для тропического климата нужна соответствующая. Здесь, в Сайгоне, мне особенно понравились наряды местных женщин, чем-то похожие на китайские ципао, только из белой ткани. От классического ципао они отличались очень большим, чуть не до подмышек, разрезом. Нижняя часть костюма – широкие штаны из черного шелка. Белый верх, черный низ, или наоборот, а благодаря прорезям ткань свободно развевается. Молодые прекрасные девушки двигаются грациозно, белые ципао и черные шелковые штаны колышутся, овеваемые легким тропическим ветерком, и кажется, будто ожили нимфы из черного и белого мрамора и спустились со своих постаментов прогуляться в мире людей. Какая же это восхитительная картина! Движения их полны энергии молодости, и от этого вся улица становится живой и подвижной. Это восточная красота, такого в западной Европе вы не найдете, да и за пределами Вьетнама в других странах Востока такого тоже не сыскать.

В тропиках урожай риса можно собирать три-четыре раза за год, поэтому он очень дешев. Говорят, здесь нет нищих попрошаек – каждый может прокормиться, не прилагая усилий больше, чем требуется, чтобы сдуть пылинку. Жизнь легка, и люди на улицах расслабленно блаженствуют, нет ничего похожего на напряженность и суету. В солнечную погоду они выходят из домов, сидят себе безмятежно под кокосовыми пальмами и еще какими-то деревьями, названия которых не знаю, курят, пьют чай, непринужденно беседуют. На Западе кто-то сказал: «Все на свете боятся времени, а единственный страх у времени – это люди Востока». Познакомившись с жизнью вьетнамцев, я вспомнил эти слова и мысленно аплодировал их автору.

Немалую часть местного населения составляют китайцы. Особенно много их в районе набережной недалеко от центра Сайгона. Здесь на улицах и рынках все прохожие – китайцы, владельцы магазинов – китайцы, вывески написаны по-китайски, и главные покупатели, конечно, тоже китайцы. Китайцы открыли здесь множество маленьких заводиков, в основном для обработки риса, а также некоторые другие производства, например, черепицы. Еда, естественно, готовится на китайский вкус. Есть и очень большие рестораны, и лотки с едой навынос; кухня главным образом кантонская: вяленое мясо, вяленые колбаски и тому подобное в изобилии свисают с прилавков. Повсюду можно найти знаменитых жареных молочных поросят. Раньше говорили: «Есть надо в Гуандуне». Как погляжу, эту поговорку пора менять на другую – «Есть надо в Сайгоне».

Здесь открыты несколько китайских средних школ, не говоря уже о начальных. Издается китайская газета, есть китайский книжный магазин, конечно же, существуют и китайские писатели, люди культуры. Работает китайская больница, где и врачи, и больные – китайцы. Так как мы тоже относились к людям культуры, то вскоре познакомились с местной интеллигенцией. Ее представители с большим уважением приняли нас, группу «позолоченных» студентов, учившихся в Европе, просили выступить с лекциями, написать статьи в газету и, конечно же, много раз приглашали на обед.

Такое радушие было очень трогательно, и возможно, имело еще одну причину. Нанкинское правительство открыло огромное консульство, чтобы заниматься делами хуацяо [25] во Вьетнаме. Руководил им генеральный консул с многочисленным штатом помощников, и конечно же учреждение, целый ямэнь [26], унаследовало практически все пороки ямэней. Раньше в китайском народе было выражение: «Южные ворота ямэня – нараспашку, но без денег не входи, даже если ты прав». Очень красиво и правильно сказано, передана самая суть. Не знаю в подробностях, как обстояли дела в местном генеральном консульстве. Однако, чем дольше мы находились в Сайгоне, тем больше историй слышали. Многие из хуацяо несли убытки, но жаловаться было некуда: «Небо высоко, император далеко» – до Нанкина тысячи и тысячи ли, приходилось глотать обиды и молчать.

По какой-то причине здешние хуацяо решили, что у нас, студентов, есть мощный тыл, «мохнатая лапа». Иначе кто бы отправил нас за границу «подучиться-озолотиться»? Возможно поэтому некоторые смотрели на нас чуть ли не как на представителей господа бога, просили сходить в консульство потолковать о том, о сем. Мы же были и без связей, и без возможностей, да и не хотели вмешиваться в местные разборки. Иногда, встречаясь с чиновниками, мы с умыслом или без (где-то посередине) упоминали о чем-либо – и вдруг получался результат. Сайгонские хуацяо верили в нас, одаривали своей дружбой, частным образом просили каждый о своем, стремились поддерживать с нами отношения. В результате у нас в гостинице было оживленно, как на базаре, и ни одного дня не проходило без банкета.

В генконсульстве к нам отнеслись хорошо, но так стало не сразу, за это тоже пришлось побороться. Мы сделали выводы из нашего опыта с подобной конторой в Швейцарии, использовали этот опыт – и он доказал свою эффективность. Едва заселившись в гостиницу, мы решились показать себя в консульстве. В первый же день на обеде, увидев, что на столе выложены бамбуковые палочки, мы сказали: «Так не пойдет, надо заменить на палочки из слоновой кости!» Это, конечно, было немного похоже на попытку устроить скандал на ровном месте. Однако в следующий раз мы увидели на столе аккуратно разложенные и сверкавшие белизной палочки из слоновой кости! Я приведу здесь два отрывка из тогдашнего дневника, доказывающие, что я не привираю для красного словца. Вот запись от 13 марта 1946 года:

В 10 часов пошли в консульство на встречу с Инь Фэнцзао (генконсул). Прождали до 11 часов, когда он, наконец, появился. Сперва к нам отнеслись весьма невежливо. В душе я негодовал, а поэтому заговорил с ним немного резко, и он тут же стал любезен. Эта бюрократия неискоренима!

Через месяц, 13 апреля, в дневнике снова такой же отрывок:

Встал утром в шесть, позавтракал, потом вместе с Хувэнем, Шисинем и Сяо пошли в консульство узнавать насчет заказа кают до Большого Китая. Старина Инь опять стал юлить. Увидев, что мы начинаем сердиться, наконец-то пообещал.

Эти две дневниковые записи рисуют реальную картину того времени, из них многое можно понять.

Если посмотреть на карту, родина была к нам гораздо ближе, чем когда мы находились за тысячи ли в Европе. Здесь уже чувствовалось ее дыхание. Сайгонские хуацяо близко к сердцу принимали войну за освобождение Китая от захватчиков; так же, как и хуацяо в других странах по всему свету, все они горячо любили Родину, ощущали неразрывную связь с ней. Теперь кровопролитная война, длившаяся почти восемь лет, завершилась победой, и многие перемены, которые она принесла, только теперь доходили до нас. Так, например, «Марш добровольцев» я впервые услышал именно в Сайгоне. Он воодушевил меня, бродягу, возвращающегося домой из дальних стран, вдохновил, наполнил гордостью, дал возможность расправить спину и плечи, почувствовать, что можно быть человеком.

Однажды я выступал с лекцией в средней школе и случайно упомянул имя Чан Кайши; неожиданно все присутствующие с шумом встали. Я даже подпрыгнул от испуга, руки-ноги задрожали. Только потом я узнал, что тогда так было повсюду, наверное, это передалось из Китая. Однако позже, вернувшись домой, уже не сталкивался с подобным. Для меня это до сих пор остается загадкой. Кроме того, от местных хуацяо, говоривших на путунхуа [27], я услышал некоторые новые выражения и слова, например, «брать в голову» (шан наоцзинь), «кропать» (гао) – которых еще не было, когда я покидал Родину. Язык постоянно изменяется, и слова – это его переменная составляющая.

Все эти большие и маленькие приметы безошибочно говорили мне, что родина уже совсем близко. Сердце мое наполнялось невероятным теплом.

Из Сайгона в Гонконг

19 апреля 1946 года мы поднялись на корабль, направлявшийся в Гонконг.

Это было относительно небольшое судно, не более тысячи тонн, наверное, раз в десять меньше, чем «Nea Hellas» – «Новая Эллада», на котором пассажиры добирались из Пирея в Нью-Йорк. Оборудование на нем было довольно убогое. Мы занимали каюты первого класса, но в них не было никакой роскоши. Что же касается второго, третьего класса или общего трюма, то лучше о них даже не упоминать.

Нам не везло – на второй день плавания начался шторм. Или тайфун? Я не помню. Ветер со страшной силой гонял наше маленькое суденышко по морю, как листик ряски, нас кидало то вверх, то вниз, то чуть ли не на тридцать третье небо, то на восемнадцатый уровень подземного царства. Только и было видно, что волны высотой до звезд, только и было слышно, как бешено воет ветер; водяные валы бурлили и крутились, словно бесновались драконы и тысячу раз за мгновение менялись местами. Будто сам Великий мудрец Сунь Укун [28] взбаламутил все вокруг своим посохом – «волшебной иглой, повелевающей морем». У моего организма вообще-то есть одна особенность: я совсем не переношу морской качки; вот и сейчас меня тошнило без остановки – не только есть было невозможно, но и запасы ранее съеденного, не желая оставаться в желудке, покинули его, и продолжала идти только какая-то зеленоватая вода. Я не мог находиться в каюте, потому что в любой момент могло стошнить.

Мне ничего не оставалось, как пойти на верхнюю палубу и перегнуться через борт, свесив голову: такое положение очень удобно, когда тошнит. Сознание мое было в тот момент довольно ясное, но видел я только мачты, которые то наклонялись, то поднимались, с размахом в девяносто градусов. Вода, конечно, долетала на верхнюю палубу, но мне было не до этого, я только прикрывал глаза и, словно в полусне, продолжал полулежать, не двигаясь, на прежнем месте. Шторм продолжался два дня. Капитан судна сказал, что машины работали на полную мощность, корабль шел вперед, разбивая волны, но за ночь не сдвинулся ни на дюйм. Пока двигатели толкали его на один шаг вперед, ветер и волны отбрасывали на столько же назад. Их силы были равны, так что мы просто топтались на одном месте.

К тому моменту, как шторм кончился, я целых два дня не ел и не выпил ни капли воды. Корабельный кок специально приготовил жидкую кашку с курицей. Я съел чашку этой кашки и почувствовал, какая она необыкновенная, вкуснее ласточкиных гнезд и акульих плавников, словно туда добавили волшебные травы и лучшие приправы. Это была самая замечательная, самая прекрасная кашка, какую я пробовал за всю свою жизнь, – до сих пор помню ее неповторимый вкус. К этому времени небесный простор расчистился на тысячи ли, в небе засияло яркое солнце, поверхность моря была как зеркало, волн не было совсем. Летучие рыбы носились над водой, как стаи птиц. До горизонта была первозданная пустота, ни островка; земля если и виднелась, то где-то очень и очень далеко. Я был просто счастлив от такого зрелища, даже хотелось пуститься в пляс.

25 апреля наш корабль прибыл в Гонконг. У нанкинского правительства здесь был дипломатический спецпредставитель, что-то вроде консула или посла в других странах. Канцелярия этого спецпредставителя отвечала за наш прием. Нас встретили на причале и доставили на постоялый двор. Это был крайне примитивный не то курятник, не то лавчонка – приличных комнат там не было. Нам выделили две крошечные каморки, соединявшиеся с длинной, как труба, комнатой, которую можно было назвать «гостиной», площадь ее была метров тридцать. Кроватей не было, только циновки лежали на полу. Жили здесь от двадцати до тридцати постояльцев, по виду – мелких торговцев или безработных, у некоторых были шрамы на теле, как при сифилисе. Эти люди не имели никакого представления о приличиях и вежливости, как, впрочем, и о порядочности – орали, постоянно плевались, курили табак отвратительного качества, так что в комнате висела густая завеса дыма. В Гонконге места мало, а людей много – пространство буквально на вес золота, поэтому даже такое жилье найти непросто. Мы ожидали корабль в Шанхай, поэтому согласились остаться в таких условиях.

Я давно слышал это манящее слово «Гонконг», но никогда раньше здесь не был. Все вокруг было для меня новым и необычным, однако впечатление, которое на меня произвел этот город, трудно назвать восхищением. Я десять лет прожил в Европе, видел такие известные всему миру страны как Швейцария, Франция, Германия – видел сам, собственными глазами! Гонконг сороковых годов с Гонконгом сегодняшним объединяет только то, что «людей много, места мало». Отличие же в первую очередь в том, что в прежнем провинциальном Гонконге не чувствовалось дыхания культуры, найти там обычный книжный магазин было делом не из легких. Центральные улицы настолько полны людьми, что они сталкиваются плечами и наступают друг другу на пятки; все кипит и бурлит. Высокие дома над головой похожи на голубятни, из них раздается невообразимый шум; грохот от перемешиваемых костей мацзяна похож на звук обрушивающегося водопада, потом кости с яростью вываливают на столы, как будто по необъятной равнине несется ураган и ливень с градом. Я ощущаю себя по-настоящему среди своих, в этом отношении не может быть никаких иллюзий. В тогдашнем мирском Гонконге смотреть почти не на что, за исключением моря и ночного города. Здесь, в горах, с наступлением ночи, так же как в Чунцине, зажигаются тысячи огней: большие и маленькие, круглые и квадратные, вверху и внизу – их множество, и они сияют словно звезды на небе, как бы говоря людям, что эта человеческая суета очень даже милая.

Столкновения и борьба порой бывают неизбежны. Как в Швейцарии, Марселе или Сайгоне, так и здесь нашими противниками были представители дипломатических миссий. Мы пошли на встречу со спецпредставителем Го Дэхуа, целью переговоров была возможность уехать в Шанхай. Так же, как и в Сайгоне, на корабль попасть было трудно, для этого требовалась большая поддержка со стороны дипломатического корпуса. Спецпредставитель восседал за огромным письменным столом в светлом и просторном кабинете и выглядел величественно и неприступно. Он был в огромных очках с оправой из черепахового панциря, с миниатюрными усиками, круглой физиономией толстосума и демонстрировал себя, принимая нас, так сказать, как просителей. Все стало ясно с первого взгляда. Как говорится в народе, «пока не подерешься – не познакомишься», так что и нам надо было себя показать. Он не поднялся из-за стола; мы тоже словно не заметили указанных нам стульев, а вместо этого дружно уселись прямо на его роскошный письменный стол.

«Поставишь шест – сразу увидишь тень от него». Вот и он тут же вскочил, расплылся в улыбке. Дальше вопрос с местами на корабле решился как бы сам собой.

У нас будто камень с души упал; в ожидании отплытия мы провели несколько веселых дней в Гонконге и навестили кое-кого из друзей.

Возвращение в объятия Родины

После того как персонал гонконгской дипмиссии выиграл «последний бой» с нанкинским правительством, мы, наконец, получили билеты на корабль. Испытывая огромное волнение, 13 мая 1946 года мы поднялись на борт судна, державшего путь в Шанхай. Начался последний этап нашего возвращения в объятия Родины.

Кораблик был совсем маленький, наверное, даже меньше тысячи тонн, все на нем выглядело настолько убого, что вызывало оторопь. Помимо студентов, возвращавшихся домой из-за границы, на этом судне было множество других людей, так что скучать было некогда. Я говорю о нескольких сотнях обычных пассажиров-китайцев, втиснувшихся кое-как на кораблик, для них о местах в каютах и речи не могло быть. На прочих судах общий трюм считается самым низшим классом. Здесь же помещением по уровню комфорта ниже общего трюма считалась верхняя палуба. Повсюду были тюки и свертки, аккуратные или совсем разлохмаченные, от некоторых к тому же воняло соленой рыбой. Везде были люди, причем каждому полагалось ровно столько места, сколько занимало его тело. Пространство расширяли грубой силой, некоторые покупали за деньги. Шум торгов и споров, брани и перепалок постоянно звучал в ушах. Многие курили, трюм был полон дыма, который висел плотной пеленой. Этот дым, смешанный с беспорядочным гомоном людских голосов, и создавал общую удушливую и смрадную атмосферу. На ее фоне даже шум от рассекаемых носом корабля морских волн был трудноразличим, а иногда и совсем не слышен.

Мы были на судне «привилегированными пассажирами» и занимали каюты первого и второго класса. Как бы ни было грязно и шумно снаружи – в каюте царили чистота и покой, стоило только закрыть дверь. Иногда нам все же хотелось глотнуть свежего морского воздуха, для чего надо было пройти всего лишь несколько шагов на верхнюю палубу. Однако преодолеть этот короткий путь было совсем не просто, приходилось изрядно потрудиться, чтобы осторожно протиснуться сквозь плотную, как сардины в банке, толпу.

Среди беспорядочно лежавших, сидевших, стоявших плотно друг к другу людей на верхней палубе я заметил то ли бельгийскую, то ли французскую студентку. Она лежала совершенно неподвижно с закрытыми глазами, через нее перешагивали, а порой даже наступали, но девушка будто не замечала этого, даже бровью не двигала. Вероятнее всего, она не пила, не ела и так пролежала несколько дней до самого Шанхая. Спала она все это время или находилась в каком-то особом трансе, я так и не понял. Я знал, что она ревностная католичка и изучает математику. Вероятно, раньше она была монахиней. Так или иначе, в сердце ее совершенно точно был собственный бог, в противном случае никак нельзя понять такое поведение на корабле.

Я – человек светский и равнодушен к религии. Лежать без движения подобным образом мне совсем не хочется. Напротив, я должен двигаться, пить и есть, а еще – думать. В этот час, когда впереди меня ждала встреча с родиной, мыслей в голове было много, очень много. Скоро закончится длившаяся почти одиннадцать лет жизнь в далеких чужих краях. Все, что было за эти годы, эпизод за эпизодом проходило перед моими глазами, вновь оживало в памяти. Мне так хотелось рассказать родине-матери обо всем, что со мной произошло! Но какой была бы эта история? Я покидал свою страну, когда был совсем молодой и неопытный, но полный энтузиазма и решимости, во-первых, послужить ей в будущем, во-вторых – «позолотиться». Поначалу я рассчитывал только на два года – стиснув зубы, я мог выдержать такой срок.

Но мне не повезло, пламя войны вспыхнуло и здесь, и там, пара лет превратилась в одиннадцать, которые пронеслись как один миг. Сколько за это время пережито невзгод, страданий, неудач и обид – сейчас даже и вспоминать не хочется. Достаточно того, что многие дни я был с пустым животом, на грани голодной смерти; что постоянно кружили над головой английские и американские самолеты и смерть падала с неба, проносясь мимо на расстоянии лишь одного шага. Теперь все беды миновали, вместо девяти смертей – одна жизнь. Уже несколько лет я не получал никаких вестей от жены и детей. В родном селе под холмиком желтой земли лежит моя мать. Если есть у человека душа, как может она не тревожиться о любимом сыне! Все эти чувства теснят сердце, и как бы хотелось однажды их высказать родине-матери. Но как это сделать?

Когда я лежал, перегнувшись через борт судна, и смотрел на бушующее море, в моем сердце все кипело сильнее, чем гигантские валы внизу. За время, проведенное в Европе, я столько раз представлял себе, как наконец увижу свое отечество, как стану на колени и поцелую родную землю, упаду и обниму ее, орошу горячими горькими и одновременно радостными слезами. Однако с этим теперь были проблемы, сердце разрывали противоречивые чувства, перед глазами встала мрачная тень. В Сайгоне я беспрерывно слышал от патриотически настроенных хуацяо о нанкинском правительстве. Добравшись до Гонконга, я узнал гораздо больше подробностей.

После победы над захватчиками некоторые большие правительственные чины, просто чины и маленькие чинуши – те, кто добрался до власти, держась за женскую юбку, благодаря протекции и связям или при помощи подхалимажа и взяток, – оседлав самолеты, тучей поднимались в небо, носились по всей стране, над каждым ее уголком, «снимая дань». Они отбирали дома и земли, доллары и золото, не брезговали товарами, даже женами и наложницами, создавая вокруг себя смрад и шум, заставляя в негодовании клокотать народные сердца. Степень их нечистоплотности далеко превзошла то, о чем писалось в обличительном романе конца династии Цин «Наше чиновничество»[29].

Что такое родина? Это земля и люди. Родная природа прекрасна, ее я готов любить всегда и беззаветно. Но разве я могу любить таких людей? Что я готов им поведать? В народе говорят: «Ребенок не жалуется, что мать некрасива, собака не жалуется, что хозяин беден». Но разве эта толпа «собирателей дани» – не уродлива? Как можно мириться с ними?

Вот какие противоречивые чувства бурлили в моей душе. А корабль тем временем незаметно подошел к Шанхаю. На календаре было 19 мая 1946 года. В тот день я записал в дневнике:

Шанхай – это уже настоящий Китай. Все эти одиннадцать лет я представлял себе, с какими чувствами снова увижу родину. Сейчас все кажется непривычным и незнакомым, нет никакой теплоты в сердце. Неужели я так изменился? Или это отечество мое изменилось?

С противоречивыми чувствами в сердце я ступил на землю; во мне смешались радость и гнев, грусть и веселье; словно опрокинут сосуд, в котором все это варилось, и трудно сказать, какой в итоге получился вкус.

Сон о Европе снился десять лет,

А наяву лишь десять тысяч ли разлуки.

О родина-мать! Как бы то ни было, твой бродяга-сын наконец вернулся из-за моря…

Приключения часов. Из заметок о поездке в Европу

Сам я из деревни, мало чего видел на свете; свойственное сельским жителям упрямство и трусоватость в какой-то мере свойственны мне и поныне. Сойдя с поезда в Берлине, я почувствовал смятение и тревогу, ступал по сверкающему гладкому асфальту так, словно под ногами была вата. Перед глазами проносились тени машин и трамваев, небо расчерчивали провода, пересекающиеся улицы и улочки сплелись в какую-то дьявольскую сеть, в которую меня затягивало все глубже и глубже. Отчаявшись что-либо понять, я двигался вместе со всеми словно наощупь.

Тогда я впервые понял, насколько нужны часы – они скажут мне, в какое время обедать, а когда идти на встречу… Раз уж мы заговорили о часах, надо признать, что я в этом совершенный профан. Дома, в Китае, мои приятели приобретали себе уже третьи или даже четвертые часы, а для меня они все еще оставались загадочной вещью. Хотя, конечно, иногда в ожидании автобуса я заглядывал в лавки и магазинчики по обеим сторонам улицы в надежде разглядеть где-нибудь на стене циферблат и стрелки и понять, пора ему приехать или еще нет. Чаще всего гулять в поисках часов приходилось долго, иногда они действительно находились, а порой и не одни. Загвоздка была в том, что все часы показывали разное время. К тому же заглядывать в лавки таким образом довольно комично, зачастую это привлекало внимание продавцов, смотревших на меня с подозрением. Когда же я ретировался обратно на остановку от этих недружелюбных взглядов, оказывалось, что автобус уже уехал. Так продолжалось до осени прошлого года, когда мне стало необходимо зарабатывать на хлеб точно по времени, и тогда я купил часы. Они шли три дня, а потом остановились. В мастерской мне сказали, что ослабла пружина. Часы починили, но вскоре они снова остановились – на этот раз оказалась проблема со стрелками. Так я отдавал часы в мастерскую раз пять или шесть, а когда посчитал, оказалось, что на ремонт ушло больше денег, чем они стоили изначально! Тогда я решил купить другие часы, дорогие и качественные.

Этими я был доволен, брал их в каждое путешествие. Вместе со мной они сели на поезд и проехали всю Сибирь, но при пересадке из одного вагона в другой, в суматохе с чемоданами я нечаянно разбил в них стекло. Тогда это не показалось такой уж большой потерей, я просто положил часы в банку из-под чая и поехал дальше. Теперь же, среди шумной жизни Берлина, часы снова стали нужны.

Спустя пару дней после приезда я понес часы в мастерскую. Меня сопровождал приятель, который жил и учился в Берлине уже два года и хорошо знал город. Я шел за ним как зачарованный, чувствуя, что запутываюсь в магической сети поистине дьявольской силы. Наконец, на улице, носившей имя Канта, мы нашли мастерскую, объяснили часовщику, что необходимо заменить разбитое стекло циферблата. Тот выдал квитанцию. Сверху на этой бумажке были пропечатаны какие-то черные буквы – я не стал разбираться, какие именно. Вероятнее всего, это название мастерской и адрес, подумалось мне. Мастер пообещал, что на следующий день все будет готово, и мы ушли.

На другой день я решил не беспокоить приятеля и после обеда отправился за часами самостоятельно. Запутанная сеть пересекающихся проводов и разбегающихся улиц колыхалась передо мной и вынуждала достать квитанцию и свериться с адресом. Взглянув на нее, я остолбенел – там красовалась отметка о получении в ремонт часов и ничего более! Пришлось идти наугад. Я побрел по левой стороне Кантштрассе, где, как мне казалось, и была расположена мастерская. Каких только вывесок и витрин мне не попадалось! Я был готов к тому, что в любой момент свершится чудо и перед моими глазами окажется вывеска или витрина с часами.

Однако меня ждало разочарование. Я все шел и шел… Почему она такая длинная, эта Кантштрассе? Я добрался до конца улицы, развернулся и зашагал обратно. Наконец среди большого скопления вывесок я обнаружил одну, принадлежавшую часовой мастерской. Она была совсем крошечная, поэтому в первый раз я ее не заметил. Счастливый, словно нашел рай земной, я влетел внутрь, но сразу понял, что что-то не так: вчера старик-часовщик, согнувшись, работал у окна. Помню, когда мы вошли, он от неожиданности выронил отвертку, нагнулся, чтобы ее поднять, и я увидел за его спиной стеклянный шкафчик, полный разных часов. Но где же этот шкафчик сегодня, куда он подевался? Не успел я развить эту мысль, как появился пожилой хозяин. Я протянул ему квитанцию, он взял ее и принялся искать часы. Судя по его поведению, мои сомнения были просто смешны. Я улыбнулся.

Однако после долгих поисков часы найдены не были. Старикан взволнованно вытер ладонью заблестевший лоб. Он сказал, что возможно, его жена знает, где лежит мой заказ, но ее, к сожалению, нет сейчас дома. Что если я приду завтра? Вид у него был очень извиняющийся, он взял карандаш, написал адрес мастерской на обороте квитанции. Я вышел на улицу с чувством сомнения и беспокойства, вздохнул и пошел к себе в густеющих сумерках по огромному, как море, Берлину.

Проведя ночь в переживаниях, наутро я вновь отправился в мастерскую. Сомнения продолжали меня мучить. По пути я снова внимательно разглядывал вывески и витрины, надеясь обнаружить другую мастерскую, и вскоре мои надежды оправдались. Эта мастерская была еще меньше первой. Хозяин немного сутулился. Я протянул ему квитанцию и спросил, не его ли эта бумага? Он сказал, что не его. Мне ничего не оставалось, как пойти во вчерашнюю. На этот раз хозяина не было, вышла его жена. Я вручил ей квитанцию. Увидев на ней сделанную мужем надпись, она бросилась искать часы. Хозяйка разволновалась еще больше, чем ее старикан: открывала каждый ящичек, каждый шкафчик, развернула все сверточки. Она даже зажгла свет и осмотрела углы комнатки, но часов нигде не было. В этот момент все мои сомнения кончились, даже сердце встрепенулось: я почувствовал, что вроде бы совершенно точно принес часы именно сюда. Я смотрел на старую фрау, но ничего не говорил. От этого, похоже, она совсем распереживалась, ее седая прическа блестела при свете лампы и мелко подрагивала. И все же часов нигде не было. Что ей оставалось делать? В конце концов она сказал мне, что спросит у мужа, когда тот вернется, и попросила зайти опять после обеда. С нарастающим беспокойством в душе я снова пошел прочь с пустыми руками.

Уже в сумерках я вернулся в мастерскую, где было темно и тихо, как в старой церкви. Закрыв дверь на улицу, я услышал, как бьется мое сердце. После долгого ожидания из глубины лавочки показались две тени.

Зажглась лампа. Конечно, это были часовщик с женой – увидев меня, он засуетился, а старая фрау застыла с обеспокоенным выражением лица. Оказывается, они осмотрели все, что только можно, но часов так и не отыскали. Старик стал тереть блестящую лысину. Прическа у фрау затряслась сильнее, что было особенно заметно по отбрасываемой тени. В конце концов старик спросил, сам ли я принес часы. Тут уж и я почувствовал, что не знаю, как ответить. Приносил-то я сам, но вот сюда ли? Мои вчерашние сомнения мигом ожили и зашевелились. Я нигде не видел стеклянного шкафчика с часами, да и в целом место было не очень похоже на то, куда я отдал часы.

В конце концов я стал им объяснять, что не пробыл в Берлине и четырех дней, что еще не освоился со здешними улицами, и снова показал квитанцию. После моего сбивчивого рассказа часовщик вдруг что-то простонал, как будто на него снизошло озарение, и поспешно достал из ящика стола стопочку своих собственных квитанций, после чего торжествующе посмотрел на меня. Бумага явно отличалась: мой листок был белый, а листки в пачке, вынутой из ящика, – коричневые и в два раза больше. Теперь я окончательно понял, что зашел не в ту мастерскую. Запутавшись сам, простосердечный старикан вместе со мной два дня участвовал в этой комедии. Мне стало неловко. Я извинился перед ним и постарался объяснить самыми простыми доступными мне словами немецкого языка, что очень сожалею о своей ошибке, и на лице старика появилась понимающая улыбка. Он ничего не сказал мне в укор, но его хозяйка заметно рассердилась, стала что-то бормотать с недовольным видом, потом взяла ластик и с усилием принялась тереть квитанцию, чтобы убрать с нее адрес, который написал ее муж. Что ж, ее нельзя упрекнуть в этом – я заставлял их волноваться целых два дня, так что теперь ей надо было выпустить пар. На прощанье хозяин посоветовал мне заглянуть в часовую мастерскую на западной стороне улицы и спросить там. Он даже написал на листке номер дома, по которому я смог бы легко сориентироваться. Мне оставалось только поблагодарить добросердечного старика – что я мог еще сделать?

Я пошел вдоль по Кантштрассе, на душе у меня лежал тяжелый камень. В небе надо мной пересекались провода, перед глазами разбегались перекрестки, загорались фонари вдоль дороги и тянулись вдаль светящимися точками, весь край неба был подкрашен красноватым отсветом городских огней. Я не знал, где кончается этот Берлин, настолько огромный, что я даже не понимал, в какой его части сейчас нахожусь. Я плыл в этом огромном море в поисках своих часов, которые были еще меньше, чем я.

Наконец я решился: направился домой к своему приятелю, тому самому, который уже два года прожил в Берлине, и рассказал ему о своих приключениях. Он очень удивился и тут же потащил меня за собой. Мы прибежали в часовую мастерскую на западной половине Кантштрассе. До той мастерской, где я только что был, отсюда больше километра. Едва достав квитанцию, я сразу же получил свои часы. Коснувшись их, я испытал странный трепет – словно взял в руки драгоценную реликвию. Шагая домой по Кантштрассе, я вспоминал комичные приключения последних двух дней и милого старика, поглаживающего сверкающую лысину… Внезапно я остановился, повернулся лицом к этому огромному, как море, Берлину и невольно расхохотался.

2 декабря 1935 года, Германия, Гёттинген

Стихи. Из заметок о поездке в Европу

Сам не знаю почему, но сколько себя помню, время от времени в мыслях у меня возникает образ стареющего поэта, стоящего в тусклом свете желтой лампы и сдавленным дрожащим голосом читающего стихи собственного сочинения, наполненные душевными терзаниями. Этот негромкий голос доходит до уха каждого слушателя, до его сердца, до самых глубин души, погружая в пугающую тишину. Очень волнующий образ.

Однако в Китае я никак не мог по-настоящему разглядеть его и превратить в четкую картину. Этот образ всегда оставался только лишь миражом, который пересек со мной Сибирь и добрался до Гёттингена. Кто мог предположить, что здесь этот образ вдруг обретет плоть, станет реальным, и я услышу, как стареющий поэт читает свои стихи. Даже сейчас, когда я думаю об этом, воспоминания кажутся удивительным сном.

Когда я впервые увидел объявление о том, что в город приезжает поэт и будет выступать перед публикой, я страшно обрадовался. К тому же этим поэтом был не кто иной, как Рудольф Г. Биндинг [30], чье имя было известно многим. Я сразу же купил билет. По правде говоря, мне трудно было представить, что в этом маленьком старинном городе может произойти такое чудо. До выступления было десять дней. Я не мог дождаться. В это время моя обычная спокойная и уединенная жизнь оживилась и заиграла новыми красками. Хотя я, как и раньше, каждый день, тянув за собой свою тень, шел в университет по дороге вдоль старой крепостной стены, по обеим сторонам которой росли огромные причудливые деревья, а потом возвращался домой тем же путем, на душе все равно было какое-то приятное чувство.

Наконец, долгожданный день наступил. С самого утра шел дождь, что для Гёттингена не редкость. Здесь дожди очень надоедают, иногда они могут идти семь-восемь дней без остановки. Как будто кто-то просверлил в небе множество крохотных дырочек, через которые неустанно просачивается вода. Темно-серое небо нависает над головой, дышится тяжело, как будто грудь наполнили ватой. Вот и сегодня шел дождь, но я чувствовал себя совсем иначе. Меня переполняла радость, как будто со мной вот-вот должно было произойти какое-то очень счастливое событие. Казалось, надо мной не мрачное серое небо, а яркие счастливые звезды.

Выступление было назначено на вечер. Когда начало смеркаться, за мной зашел друг, который жил в Гёттингене уже семь лет. Мы пошли вместе. Капли дождя падали на лицо, было холодно, как глубокой осенью. Мы еле смогли протиснуться в парадный зал женской гимназии, внутри уже толпилось больше тысячи человек. Электрические лампы горели так ярко, что было светло как днем. Это немного удивило и расстроило меня. Я всегда полагал, что поэты должны читать стихи в маленькой комнате, в тусклом свете настольной лампы, в окружении нескольких последователей. Должно быть, такая картина была только в моих мечтах, а в жизни все оказалось иначе. Однако это не испортило мне настроения, и совсем скоро я был вдохновлен, как и прежде. В шуме, наполнявшем зал, мы ожидали начала выступления.

Вдруг стало тихо – вошел поэт. Он был очень пожилым и шел, покачиваясь из стороны в сторону. Ему помогли подняться на сцену, он медленно опустился на приготовленный для него стул, молча скрестил руки. Мое сердце трепетало от этой волшебной тишины. Наконец он произнес несколько слов о свободе и творчестве в качестве вступления, а после начал читать стихи. Сначала очень тихо, немного дрожащим голосом, но мягко, подобно тому, как облака плывут по осеннему небу или рябь струится по весенней воде. Подобно всему тому, что нельзя описать словами. Второе стихотворение, третье – он читал все громче. В каждой строке этих незаурядных стихов открывалось столько нового, какая-то необыкновенная безграничная сила была в них. Словно внутри пылала душа, наполненная жизненной энергией – и моя собственная крошечная душа запылала вместе с ней, не в силах противиться ритму. Поэт как будто становился все больше и больше и вырос до такой степени, что все вокруг исчезло. Остался только его дрожащий и торжественный голос, доносившийся неизвестно откуда. Словно молния, которая летит с неба. Словно ледяной поток, который бросается вниз с высокой скалы и разливается вокруг меня. Глаза мои будто покрыла пелена, я ничего не видел. Вокруг все стало серым, превратилось в дым. Даже я сам стал серым, стал дымом. И оказался неизвестно где, унесенный этой неведомой силой.

Не знаю, сколько прошло времени, вдруг вокруг стало тихо. Я словно очнулся от обморока и обнаружил, что по-прежнему сижу в том же зале среди тех же людей. Я попытался успокоиться и взглянул на сцену. Свет освещал половину лица поэта, большая черная тень падала на стену за его спиной. Поэт уже закончил декламировать стихи и собирался прочитать небольшой рассказ. Мираж рассеялся, я оглядел зал, полный зрителей, их внимание было приковано к сцене, глаза – широко раскрыты. Посмотрев на лицо поэта, я обратил внимание, как двигалась его морщинистая кожа, как дрожали губы. Этот пожилой человек прилагал невероятные усилия, чтобы дочитать свои стихи.

Он окончил рассказ, и ему помогли спуститься со сцены. Звучали бурные аплодисменты, не стихавшие даже когда он ушел. Поэт вышел снова, подошел к краю сцены, медленно поклонился и снова прошествовал за кулисы.

В зале началась толкотня – все хотели взять у поэта автограф. Мы терпеливо ждали. Наконец очередь дошла до нас. Поэт расписывался с трудом, рука его дрожала. Поставив автограф, он взглянул на меня, и тогда я увидел, что у него необычайно большие сияющие глаза. Возможно, заметив, что я иностранец, поэт пробормотал что-то себе под нос. Я ничего не успел ответить, так как человек, стоявший позади, уже выталкивал меня из комнаты.

Снаружи все еще шел дождь. Свет от уличных фонарей поблескивал в нитях мороси, тянущихся сквозь сумрак, и отражался в лужах тусклыми, хаотично разбросанными пятнами. Два сверкающих глаза следовали за мной, куда бы я ни посмотрел. Они мерещились мне всюду – в глухой темноте плотно закрытого окна, в дали ночного неба и даже во сне.

Прошло немного времени, и мне снова представилась возможность послушать стихи. На этот раз выступал поэт Ханс Фридрих Блунк [31]. Он был председателем Имперской палаты литературы, что соответствовало должности поэта-лауреата в Великобритании. Казалось бы, его приезд должен был пробудить во мне еще больше фантазий, но этого не случилось. Слишком уж много я напридумывал себе в прошлый раз. Сейчас я был куда спокойнее и не стал воображать так много на пустом месте. Хотя именно благодаря прошлому опыту я точно знал, что когда поэт сам читает свои стихи, рождается волшебство.

И вот наступил долгожданный день выступления. Погода снова была мрачная, в любой момент мог пойти дождь. Когда начало смеркаться, я зашел за тем самым другом. Мы прогулялись вдоль старой городской стены, добрались до университета и зашли в актовый зал.

Людей было не так много, как в прошлый раз. Сцена тоже была оформлена иначе: вместо одинокого голого стола со стульями на ней была установлена трибуна, с которой свисал флаг национал-социалистической партии Германии с черными буквами на красном фоне, а рядом стояли две вазы с невразумительными букетами. Я почувствовал глубокое разочарование и грусть. Моя мечта о маленькой комнате и поэте, который читает стихи в тусклом желтом свете лампы, исчезла. Той простоты и безыскусности, которая была в прошлый раз, тоже след простыл.

Сначала какой-то молодой парень небрежно взбежал на сцену, вскинул правую руку в приветствии и заговорил. Его глаза бегали из стороны в сторону. Судя по всему, он хотел остановить на чем-то взгляд, но увидел, что толпа людей таращится прямо на него, и так и не нашелся, куда смотреть. Поэтому его рот, нос и глаза были в постоянном движении. Я все думал, как бы не рассмеяться. Но не успел я улыбнуться, как этот парень, закончив приветственное слово, так же несуразно сбежал со сцены.

Вслед за ним на сцену поднялся Ханс Бланк. Он выглядел немного комично: лысая макушка сверкала в свете ламп, левая сторона рта была искривлена, а справа виднелся большой шрам. Когда он говорил, шевелилась только правая часть верхней губы, а у шрама появлялись морщины. Это создавало странный образ. Он, как и Рудольф Биндинг, произнес несколько приветственных слов и начал читать свои стихи. На меня он произвел тяжелое впечатление. Интонации его не просто не были плавными, он читал с трудом, словно принуждаемый силой, и порой как будто не мог вспомнить текст. Его голос звучал так, словно поэт затаил обиду и мог читать только с короткими передышками. Мне вновь вспомнился Биндинг, в дрожащем голосе которого было столько очарования. Но я терпел. Прочитав несколько стихотворений, Бланк начал декламировать песни, напоминавшие народные, основанные на фольклорных сказаниях. Он вдруг оживился, голос его зазвучал громче. В этих простых, искренних песнях словно сосредоточилась первобытная сила. Мое сердце нежданно-негаданно встрепенулось, и я вновь попал в волшебный мир. Бланк закончил декламировать стихи и начал, улыбаясь, читать рассказы. В зале нередко раздавался смех, все были очень довольны. Этот смех продолжался, пока поэт не закончил свое выступление и не сошел со сцены.

Вместе с другими зрителями мы вновь протискивались к выходу. Стояла глубокая ночь. Мы подняли головы и посмотрели на шпиль старинной средневековой церкви, пронзающий темное небо где-то высоко-высоко наверху. Он был похож на тень великана. Как и в прошлый раз, образ поэта не покидал меня, он все время плыл перед глазами. Вместе с ним меня не покидал и образ его предшественника с горящим взором. Не важно, на что я смотрел – на старое дерево или на блеклый лес за ним, – но эти видения не покидали мое воображение.

С тех пор прошло больше месяца, но когда я остаюсь наедине с собой, образы старых поэтов вновь появляются перед моими глазами. Голоса их звучат в голове, и на сердце сразу становится тепло. Некоторые могут подумать, что эти видения, постоянно присутствующие в моей жизни, обременяют меня, на деле же все наоборот – они меня очень радуют. Тот расплывчатый мираж из детства наконец-то принял реальные очертания. А сам я стал слушателем поэтических голосов, которые достигают моих ушей, сердца, самых глубин моей души и остаются там навсегда. Даже если это сон, нельзя отрицать, что он чудесен!

26 февраля 1936 года, Германия, Гёттинген

В Дели

За бортом самолета раскинулось бескрайнее ночное небо, и сквозь иллюминатор было совсем ничего не видно. Словно темнота загустела и превратилась в огромный черный камень, который занял собой все пространство от неба и до самой земли. Самолет стремительно мчался вперед, преодолевая в час больше тысячи километров. В темноте, которая простиралась на десять километров вниз, один за другим загорались огоньки, нечастые и блеклые, точно первые утренние звезды. Раз! – и огней стало больше. Как будто утреннее небо в одно мгновение сменилось звездной летней ночью. Этот небосвод был весь усыпан огненно-красными жемчужинами: некоторые громоздились в беспорядке, другие выстроились словно бусины на нитке; одни складывались в квадраты, иные – в кольца и превращались в пылающее ожерелье.

Мы прибыли в Дели – конечную точку длинного путешествия. Мне было радостно, но вместе с тем и тревожно, чувства бурлили, как кипящая вода в котле. Это был сложный период для китайско-индийских отношений, к тому времени я не посещал Индию уже 23 года, но уверен, что все это лишь маленькая капля в огромной реке истории культурного взаимодействия между нашими странами. Верю, что эта неприятность не повлияет на отношение к нам индийских друзей несмотря на то, что я приехал сюда именно в тот самый момент [32]. Чем ближе мы были к индийской земле, тем больше в моей голове появлялось вопросов. О чем думают люди здесь, в Индии? Я не знал. Как они относятся к китайцам? Не знал и этого. Страна, так хорошо известная мне прежде, теперь казалась совсем чужой.

Впервые я оказался в Индии без малого почти треть века лет назад. Добирался так же – самолетом, это был дневной рейс был из Мьянмы в Калькутту. В иллюминатор не заглядывало черное ночное небо, напротив, я сам с удовольствием рассматривал светлую, похожую на зеленый ковер равнину. В те времена самолеты летали намного ниже, чем теперь, и земля была видна, как на ладони: переплетения рек, густые рощи, разбросанные там и тут рисовые поля и маленькие деревушки. Иногда можно было заметить работающих в поле индийских крестьян и даже рассмотреть яркие узоры на женских сари.

Зал прилета был украшен красными флагами КНР и полон народа. Отовсюду к нам тянулись теплые руки и вешали на шеи разноцветные благоухающие гирлянды из цветов. Я первый раз в жизни видел столько гирлянд! Их было так много, что они доходили до носа и заслоняли глаза, лепестки всех форм и размеров осыпались на пол. Кто-то намазал меня благовонным маслом между бровями, и аромат цветов, смешавшийся с нотками благовоний, еще долго преследовал меня, я отлично помню его до сих пор.

Второй раз я приехал в Индию уже не как гость индийских граждан, а как участник международной конференции. Пробыл недолго, мест посетил немного, редко общался с индийцами, и эта поездка оставила совсем мало эмоций.

И вот я снова здесь. Прошло много времени, мир сильно изменился. Индия опять превратилась в страну-загадку. Если раньше она из совсем чужой стала мне близкой, то теперь, наоборот, – старая подруга превратилась в незнакомку.

Мы были первой группой из Китая. Индийцы не знали, что мы прибыли, и не приехали нас встречать. У нас не было возможности сразу понять, как они к нам относятся. В полной тишине, сопровождаемые коллегами-дипломатами, мы въехали на территорию китайского посольства, напоминающую цветочный сад.

Место, где располагалось посольство, было очень красивым: большой двор, величественное здание, всюду зелень и цветы. В такой безмятежной атмосфере мы потихоньку обживались. Каждый день рано утром мы выходили во двор на пробежку или просто прогуляться. Говорили, что раньше здесь был густой лес, в котором водились волки, змеи, обезьяны, павлины. Потом чащу вырубили, землю очистили от пней и сорняков и подготовили к закладке дорог и возведению домов. Несколько индийских рабочих, занятых на строительстве дороги, жили в отдаленном уголке двора. Иногда во время прогулки мы добирались до их жилища, и видели, как они разжигают печь и готовят завтрак, а их дети играют прямо у огня. Семьи уборщиков и садовников работали в китайском посольстве по многу лет, а порой и всю жизнь. При встрече мы всегда приветствовали друг друга. На территории посольства было много животных, сильнее прочих мне приглянулась пара павлинов. Раньше они жили в лесу, а после его уничтожения им стало некуда идти. Мне неизвестно, где они ночевали, однако каждое утро они оказывались либо на хлопковом дереве, усыпанном красными цветами, либо на террасе небольшого домика. Увидев нас, они пугались, расправляли величественные крылья, взмывали в небо, и не успевали мы и глазом моргнуть – а их уже и след простыл. Однако на следующее утро они вновь сидели на невысокой ограде около дома.

Так беззаботно шли дни. Наш руководитель, завершив визит в Бангладеш, должен был вернуться в Дели, и я поехал в аэропорт его встречать. Посещение этого места произвело на меня неожиданно сильное впечатление. В памяти вновь ожили воспоминания и образы, которым было ни много ни мало – почти двадцать семь лет! Годы пролетели, как одно мгновение. Все превратности судьбы, все перемены, произошедшие за это время, стали неважны, я словно вернулся в прошлое и вновь увидел молодых индийцев и рдеющие над их головами флаги, будто услышал звонкие голоса: «Индия и Китай – вместе навек!» Мысли о превращениях Индии из родной страны в чужую и обратно перестали меня занимать. Передо мной предстала та самая Индия, в которую я стремился вернуться все эти годы.

Самолет задерживался, мы ждали в зале для почетных гостей. Прибытие китайской делегации и возможность пообщаться с индийскими друзьями несказанно меня радовали. Здесь были мои старые друзья и новые знакомые. «Друг приехал издалека, разве не радость» – говорят китайцы, а еще добавляют: «Нет ничего лучше, чем радость встречи». Индийцы, среди которых были преподаватели и студенты Делийского университета и университета Джавахарлала Неру, просили нас выйти на улицу, там на нас надевали цветочные гирлянды и мазали благовонными маслами. Стоило нам вернуться в зал для почетных гостей, как индийские, японские и другие, неизвестно откуда прибывшие журналисты, радиоведущие и фотографы обступали нас со всех сторон, направляли свои камеры и микрофоны, щелкали затворами фотоаппаратов, словом, атмосфера была по-настоящему волнующая. Спокойствие, владевшее мной по дороге в аэропорт, улетучилось, я почувствовал прилив сил, как перед боем, но вместо жажды убийства меня вели восторг и радость! Припомнив сомнения, одолевавшие меня в самолете, я мысленно посмеялся над собой и наконец полностью погрузился в волнительную, вдохновляющую, трогательную и радостную атмосферу Индии.

Октябрь 1979 года

Делийский университет и университет Джавахарлала Неру

Всю свою жизнь я посвятил работе в университете. Мне интересна и прекрасно знакома университетская среда, я стараюсь поддерживать связь с вузами – как китайскими, так и зарубежными.

Мне конечно хотелось завязать дружбу с делийским научным сообществом, но я и предположить не мог, что совершенно незнакомые мне университет Джавахарлала Неру и Делийский университет первыми выйдут на связь. Еще менее я ожидал, что для меня, совершенно обычного человека, устроят такую торжественную встречу. Возможно, это связано с тем, что я говорю на санскрите и пали, переводил классическую индийскую литературу; а может быть, роль сыграли мои многочисленные индийские друзья и то, что в этой стране я не впервые. На самом деле несмотря на глубокое уважение к индийскому народу и культуре, мое понимание этой страны все еще крайне поверхностно.

Треть века назад, когда я впервые оказался в Индии, Университета Джавахарлала Неру еще не существовало, его основали позже; в Делийском университете я был только однажды. Тогда пришло немало людей, обстановка была официальная, присутствовали многие мои коллеги, но познакомиться удалось только с некоторыми. Визит был краток, да и времени прошло так много, что в памяти сохранились только смутные общие впечатления. Теперь же я приехал в уже знакомые места – обитель языкознания и социальных наук. Смутное беспокойство по поводу того, что я не узнаю университет, исчезло, как только стало известно, что меня будет сопровождать лично профессор Раджпут Леи. Однако коллеги не предупредили меня о конференции и не упомянули о том, что нужно будет выступать.

Конференц-зал был полон людей, многие толпились у дверей и в проходах. Мужчины и женщины, старые и молодые… Присутствовали иностранцы – не могу сказать, были они научными сотрудниками или студентами университета. Декан факультета буддизма и декан факультета китайского и японского языков поднялись со мной на сцену и сели в президиуме. Сердце у меня билось, как барабан, но, как учит древнекитайская философия, «раз уж ты здесь – устраивайся». Раз уж мероприятие организовали подобным образом, нужно принять это. Сейчас уже не важно, на что я рассчитывал, это делу не поможет. Поэтому я успокоился.

Студенты выступили с приветствием, девушка говорила на хинди, молодой человек – на китайском. Говорили они следующее:

Впервые в истории университета Дели к нам приехал профессор известного на весь мир Пекинского университета. Этот престижный китайский вуз не зря прослыл «цитаделью демократии», и мы надеемся, что визит профессора Цзи Сяньлиня построит мост дружбы между нашими университетами. Хотелось бы верить, что к нам станут приезжать все больше и больше ученых из Пекинского университета. Мы также надеемся, что и у нас появится возможность посетить альма-матер профессора Цзи Сяньлиня.

Были в приветственной речи и такие слова:

Дружественные отношения Китая и Индии длятся уже две тысячи лет. Монахи Фо Тудэн, Кумараждива, Бодхидхарма и сотни других принесли в Китай квинтэссенцию индийской культуры – буддийское учение. Сорок лет назад Дварканатх Котнис, Джойета Басу и другие индийские врачи отправились в Китай для оказания медицинской помощи во время японо-китайской войны [33]. Доктор Дварканатх Котнис пожертвовал жизнью в борьбе за освобождение китайского народа. В то же время имена китайских буддистов Фасяня [34], Сюаньцзана [35] и Ицзина [36] известны каждому индийцу, их труды внесли неоценимый вклад в изучение истории Индии.

Эти слова глубоко тронули всех китайских коллег, присутствовавших в зале. Тысячелетняя традиция дружбы сблизила нас.

После вступительного слова студентов на сцену поднялся декан факультета буддизма профессор Сингх. Он поприветствовал присутствующих на английском языке, а затем прочел стихотворение на санскрите, написанное в честь моего приезда. Его слова были данью уважения не только Пекинскому университету, олицетворявшему китайские высшие учебные заведения, но и всем педагогам и ученым Нового Китая. Правила, по которым строятся подобные мероприятия, предписывали мне встать за трибуну после выступления организатора. Волнения не было, как, к сожалению, и мыслей, о чем говорить. Слушая предыдущих ораторов, я судорожно соображал, что же уместно будет сказать по такому случаю. Опыт исследования культурных связей между Китаем и Индией у меня был изрядный, но я не знал, захотят ли мои индийские друзья слушать такую историю. Внезапно мне пришла в голову идея рассказать о том, как зарождалось взаимодействие двух наших великих цивилизаций. Подобная тема всегда вызывает полемику, и мне, как человеку, обладающему собственной точкой зрения, предоставлялась прекрасная возможность поделиться своими мыслями. Версия о зарождении культурного обмена между Китаем и Индией вместе с проникновением в Поднебесную буддизма для меня неубедительна, это как утверждать, что до I века н. э. коммуникация между нашими странами вовсе отсутствовала. Я думаю, что этот процесс начался гораздо раньше, его можно проследить как минимум до III–IV веков до н. э. – т. е. до того времени, когда жил и творил китайский поэт Цюй Юань. В его стихотворении «Вопросы к Небу» есть строка «гу ту цзай фу» (顾菟在腹). Иногда иероглиф «ту» (菟) толкуют как обозначение жабы, но начиная с эпохи Хань во многих комментариях стали писать, что это не жаба, а заяц, а вся строка означает «в животе ночного светила». Подобные представления встречаются и в других источниках. Сказка о том, что на луне живет заяц, широко распространена в индийской мифологии. В седьмой главе «Записок о Западных странах [эпохи] Великой Тан» Сюаньцзана есть упоминание о трех животных:

В начале кальпы [37] в этом диком лесу жили лиса, заяц и обезьяна. Несмотря на отличия они ладили между собой. Тогда-то владыка дэвов Шакра, желая испытать тех, кто следует по пути бодхисаттвы, превратился в старца. Обратившись к тем трем зверям, он сказал: «О вы, дети мои, живете ли вы счастливо и безмятежно? Не ведаете ли страха?» Звери ответили: «Мы крадемся через густые травы, рыщем по дремучему лесу. Мы разных видов, но равно довольны, спокойны и веселы». Старец сказал: «Услышав, что вы, дети мои, великодушны и милостивы, я пренебрег старостью и немощью и пришел сюда издалека. Теперь же я голоден – какой пищей вы могли бы совершить мне подношение?» Звери сказали: «Подожди здесь немного. Мы побежим, поищем». И вот, в едином стремлении к самоотвержению, разными тропами отправились они на поиски. Лиса пошла вдоль берега реки и принесла в зубах свежего карпа. Обезьяна влезла на дерево, набрала цветов и плодов и преподнесла их старцу. Один только заяц прыгал туда-сюда и вернулся ни с чем. Старец сказал ему: «Вижу, ты совсем не таков, как лиса с обезьяной, не в одном с ними стремлении. Они смогли послужить, а вот ты не поднес мне пищу. И в этих словах истинная правда». Заяц же, услышав упрек, обратился к лисе и обезьяне: «Соберите побольше хвороста и травы». Звери так и сделали: поспешно наломали сухостоя, натаскали дров. Затем они сложили собранное в кучу и разожгли жгучее пламя. Заяц обратился к старцу: «О достойный! Мое тело презренно. Я не смог найти ничего достойного для тебя, поэтому самого себя, ничтожного, осмелюсь принести в дар – пусть я сам стану пищей». Сказав так, он бросился в огонь и тотчас умер. Тогда старец обернулся Владыкой дэвов Шакрой, собрал останки зайца и долго его оплакивал, а потом сказал лисе с обезьяной: «Ведь только он один был способен на это! Я глубоко тронут и, чтобы память о нем не исчезла, поселю его на лунном диске». Эта история передавалась в последующих поколениях, и потому все говорят, что на Луне с тех пор живет заяц. [38]

Эта история много раз встречается в буддийских канонах, переведенных на китайский язык. Разные признаки указывают на то, что миф зародился в Индии, а позже пришел и в китайскую культуру, попав даже в известное стихотворение поэта Цюй Юаня. Таким образом, культурные связи между Китаем и Индией образовались не менее 2300–2400 лет назад. Если также упомянуть двадцать семь зодиакальных созвездий, которые и в Китае, и в Индии имеют одинаковые названия, то можно предположить, что эти отношения зародились намного раньше. Одним словом, взаимное проникновение культур имеет очень долгую историю, продолжает развиваться и сейчас, приумножается и является гордостью наших народов.

Мое безыскусное выступление, очевидно, вызвало интерес у слушателей. Когда закончилась торжественная часть, я наконец смог оглядеться и немного расслабиться, но кульминация встречи ждала впереди. Преподаватели и студенты окружили меня и с воодушевлением дискутировали о китайско-индийских взаимоотношениях, однако их вопросы не ограничивались только этой темой. Одни спрашивали о тонах в китайском языке и транскрипции фаньце [39], другие хотели узнать о старинных письменных китайских источниках, в которых упоминаются иностранные государства, например, о «Записках о дарах, преподносимых западными странами китайскому императору», третьи спрашивали о переводах с санскрита, четвертые – о китайском переводе буддийских канонов, пятые интересовались народными коммунами, современной образовательной системой КНР и так далее. На самом деле во многих вещах, о которых меня спрашивали, я совершенный профан. Однако так сложилось, что многие годы местному сообществу некому было задавать все эти вопросы, я оказался для этих людей «старой энциклопедией» и они жадно бросились проверять все интересующие их слова.

Но индийцы не просто «искали слова в словаре». Одни угощали меня молочным чаем, другие предлагали сладости, третьи, стоявшие с блокнотами, просили расписаться, четвертые фотографировали. Мне так и не удалось попробовать угощение, потому что люди все подходили и подходили, несколько человек могли одновременно задавать разные вопросы. Более внимательный и собранный респондент мог бы легко решить подобную задачу, но вот беда, я совсем не таков. По правде говоря, в тот момент я мечтал стать Сунь Укуном из «Путешествия на Запад»: вырвать у себя пучок волос, дунуть на них и размножиться. Только так я смог бы удовлетворить любопытство и ответить на вопросы всех индийских друзей. Но, увы, я обычный человек из плоти и крови, а не небожитель. Собравшись с силами, утирая пот с лица, я как мог справлялся с ситуацией.

Признаюсь, мне было крайне приятно такое внимание, да и все мои китайские коллеги, присутствовавшие в тот день в Делийском университете, были тронуты до глубины души интересом индийского народа к положению дел в Новом Китае, а также тем радушным приемом, который нам оказали. Можно сказать, что тогда я принял на себя главный удар, и сложно описать словами то внутреннее волнение, которое меня охватило. Хотя не могу не отметить, что порой я испытывал чувство стыда за себя, поскольку знания мои ограниченны, и я не могу удовлетворить все ожидания индийских товарищей. Как бы то ни было, профессор Радж Боти Леи тогда совершенно справедливо заметил: «Вы весь университет поставили с ног на голову!»

Для меня стало полной неожиданностью после такого насыщенного утра встретить в столовой Делийского университета одного индийского экономиста. Я вспомнил его потому, что именно он в начале 1950 годов встречал нашу делегацию в Индии, благодаря ему нас прекрасно приняли в Нью-Дели и Калькутте. Позже он посещал Китай и, кажется, даже встречался с Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем. Его деятельность всегда была направлена на стимулирование развития китайско-индийских отношений. Однако за последние двадцать лет я почти ничего не слышал о нем и опасался, что его уже нет в живых. Кто бы мог подумать, что нежданно-негаданно, как божество из индийской сказки, которое вдруг пришло в мир людей, мой старый знакомый появится передо мной. Эта неожиданная встреча еще больше обрадовала меня, и без того очень вдохновленного сегодняшними событиями. Я сжал его руку и, улыбаясь, спросил, сколько же ему лет в этом году. Он дал потрясающий ответ: «Только 86». Все люди, стоявшие вокруг, громко рассмеялись. Засмеялся и он – так, как смеются молодые: непосредственно и энергично. Я знаю, что этот пожилой человек в душе был еще очень молод. Он жил ради индийского народа и китайско-индийской дружбы. Я искренне желаю этому старому физически, но молодому душой человеку, которому «только 86», долголетия и плодотворной работы!

На следующий день меня пригласили посетить университет Джавахарлала Неру. Организация мероприятия была такая же, как в Делийском университете: визит открывался торжественным приемом, в актовом зале собралось около тысячи человек. Аплодисменты не смолкали, настроение у аудитории было приподнятое. Единственное отличие было в том, что здесь пели китайские песни на китайском языке. Услышав их так далеко от родины, я словно вернулся домой. Атмосфера была такой же теплой и сердечной. Кроме руководителей университета и преподавателей вместе со мной в президиуме сидел председатель студенческого совета – молодой парень, которому едва исполнилось двадцать. Мне сказали, что его третий раз подряд переизбрали на этот пост. Молодой человек показался мне весьма талантливым, энергичным, доброжелательным и умным. Он совершенно свободно сидел с нами за одним столом, улыбка не сходила с его лица. После того как организаторы произнесли приветственное слово, вновь пришла моя очередь говорить. Затем мы обменялись подарками, торжественное открытие закончилось под аплодисменты, и мы отправились на экскурсию. В университете только что прошли выборы в студенческий совет, стены повсюду были увешаны лозунгами и плакатами: «За такого-то!», «Против такого-то!» Казалось, в кампусе царила демократичная атмосфера. Мы познакомились с заместителями ректора и деканами факультетов – все они были дружелюбными, приветливыми и любезными; посетили библиотеку, где хранилось множество книг на китайском языке – пожалуй, это произвело на меня самое сильное впечатление. Удивительно, но я обнаружил полную подписку газеты «Жэньминь жибао»[40] за все годы выпуска, а также много других изданий. И, конечно, библиотека располагала богатым собранием древнекитайских канонов.

Повсюду нас сопровождали представители руководства университета, тот молодой председатель студсовета тоже не отходил ни на шаг. Когда пришло время прощаться, он тихонько сказал мне: «Я правда очень хочу поехать в Китай!» Думаю, что он не одинок в своем желании, уверен, многие молодые индийцы хотели бы этого. Впоследствии, посещая другие индийские города, я не раз слышал от юношей и девушек те же слова, что и от молодого председателя. Так же и китайская молодежь стремится посетить Индию, познать эту удивительную страну. Я очень хорошо понимаю это желание и искренне хочу, чтобы их мечты скорее исполнились!

Через день меня снова пригласили в университет Джавахарлала Неру на церемонию основания Ассоциации исследований современного Китая.

Удивительно, но я повстречал еще одного друга китайского народа – председателя Ассоциации китайско-индийской дружбы. Кажется, тогда ему уже исполнилось 94 года. Он много раз бывал в Китае, встречался с председателем Мао и трогательно берег общую фотографию с ним – говорят, даже распечатывал копии и рассылал их друзьям и коллегам. Во время моего второго визита в Индию в 1955 году он, несмотря на преклонный возраст и необходимость использовать при хождении трость, лично приехал в аэропорт, чтобы встретить нас. Всю свою жизнь, даже в самые непростые времена, когда сгущались тучи, этот удивительный человек старался развивать китайско-индийские отношения. Как сосны и кипарисы выдерживают самые холодные зимы, так и он прошел через многие испытания и твердо сохранил веру в дружбу наших народов. Его убеждение оказалось пророческим – сегодня китайскую делегацию радушно встречают в Индии. Стоя рядом с ним в университете Неру, я чувствовал себя мальчишкой, и, хотя мне самому уже было немало лет, в его глазах я оставался ребенком. Он крепко обнял меня, взял за подбородок и, едва сдерживая слезы, произнес: «Мне уже больше девяноста лет, но, друзья, поверьте, пока между Китаем и Индией полностью не восстановится дружба, я не могу умереть!» Наверное, он тоже считал, что ему «всего лишь 94». За время, проведенное в Дели, я встречался с этим пожилым профессором несколько раз. Он часто приходил на собрания, слушал ораторов и говорил сам. Речь его была образная и живая, выступать он мог бесконечно. Сколько в этом маленьком старичке привязанности к китайскому народу, какой стойкий дух! Для меня он стал символом народа Индии, воплощением дружбы между двумя нашими странами. Я желаю ему долголетия, пусть он живет намного дольше века. Даже если добрососедские отношения между Китаем и Индией полностью восстановятся, ему никак нельзя умирать.

Посещение индийских университетов дало мне представление о том, что к Китаю дружественно настроена не только молодежь и студенчество, но и пожилые люди с богатым опытом. Они-то и заставили меня вспомнить о далеком прошлом, об истории длиною в две тысячи лет; а молодые помогли увидеть будущее и поверить в продолжение этой дружбы еще на две тысячи лет. И даже дольше, намного дольше.

24 февраля 1979 года

Туда, где из яшмы дворец…

Агра – знаменитый город в Индии, слава его в основном связана с Тадж-Махалом. Для мировой культуры этот дворец прежде всего является уникальным, неповторимым архитектурным ансамблем, одним из чудес света. А индусы говорят так: «Если вы приехали в Индию и не посетили Тадж-Махал, считайте, что вы не были в Индии».

Оба раза, что я был в Индии, Тадж-Махал не только становился обязательным местом для посещения, но и более того – местом ночевки! Я видел Тадж-Махал в тусклом лунном сиянии, преображавшем мавзолей в белоснежное чудо. Я приходил смотреть на Тадж-Махал в мерцающих лучах рассветного солнца, когда бесчисленные драгоценные камни на стенах из белого мрамора сверкали золотым светом, и дворец переливался всеми цветами радуги. Вот и теперь, в третий раз, я решил посетить Тадж-Махал, чтобы индийские друзья не говорили, что я был в Индии только дважды.

В Агру мы прибыли к вечеру. Круглый купол Тадж-Махала уже накрыли густые сумерки, и в глубокой вечерней мгле разглядеть гостиницу было делом не из легких. Кирпич, которым были облицованы стены здания отеля, местами обвалился, что напомнило мне заброшенный дворец династии Моголов [41]. Однако внутри в ярком сиянии ламп царили блеск и роскошь. Комнаты носили названия, связанные с империей Великих Моголов, и гости, едва войдя, будто переносились во времена царствования императоров прошлого, а когда отходили ко сну, то словно погружались в грезы об этой эпохе. Мне и правда приснилась империя Великих Моголов.

На следующий день с самого раннего утра я был у ворот Тадж-Махала. Во дворе под деревьями еще сохранились островки утреннего тумана, напоенного ароматом цветов. Ночью шел дождь, и небо пока не прояснилось. Я был огорчен и опасался, что на этот раз увидеть истинное лицо великого мавзолея мне не удастся.

Но вот дождевые тучи рассеялись, и сквозь облака пробились золотые лучи солнца. Падая на крышу величественного сооружения, они освещали только крошечную его часть, остальной объем купола был тусклым. Однако этот маленький кусочек светился так, что совершенно ослеплял. Наши глаза тоже засверкали: что это, как не истинное лицо Тадж-Махала? Мы вошли в распахнутые ворота, обогнули пруд, в котором дрожало отражение дворца, поднялись на высокую веранду первого этажа и обошли его по кругу. По четырем углам площадки стояли острые, чуть наклоненные башни-минареты, они пронзали серое небо и в контрасте с громадой купола рождали необыкновенную красоту. У меня нет подходящих слов, пожалуй, я назвал бы ее геометрической. Комплекс Тадж-Махал возведен на берегу реки Джамна. Мне показалось, что в ее тихих водах что-то привлекает местных ворон и грифов. Это было мясо. Насытившись, птицы тяжело взлетали на ограду, рассаживались на ней в ряд и отдыхали, оглядываясь по сторонам с гордым, совершенно хозяйским видом.

Но как же мне описать Тадж-Махал, это белое чудо? Все известные слова казались совершенно бесполезными. Множество стихов, заученных еще в детстве, теснились в моей голове, но и они все казались неуместными. Один поэт сказал: «Голубую черепицу схватил первый мороз, золотые колонны стоят по бокам, двери женских покоев выходят на реки и горы, солнце и луна коснулись карнизов». Какие сильные строки! Но сейчас они совсем не подходили, ведь здесь не было ни женских покоев, ни высоких карнизов. Эта гробница выстроена из глыб белого мрамора, положенных одна на другую. Но ни издалека, ни вблизи стыки между этими плитами разглядеть невозможно, они сливаются в единый белоснежный монолит. В течение многих лет я рассматривал фотографии и рисунки Тадж-Махала, но ни одно изображение не передавало мощь этого сооружения по-настоящему. Только оказавшись перед дворцом, стоя на полу из блестящего мрамора, видя этот камень своими глазами, ступнями касаясь его, я почувствовал, как меня словно окружил столп белого света. Глядя на стены, вздымающиеся к самому небосводу, я испытывал целую гамму неописуемых чувств. Эти стены словно придавили меня, этот белоснежный свет как будто поймал меня в свои сети. Вспомнились строки из стихотворения Су Дунпо:

Туда, где из яшмы дворец,

Где башен сверкает нефрит.

Только дорога, страшусь,

В бездну небес не легка,

Стужа там в миг один

Сердце заледенит. [42]

Некоторые люди говорят, что в мире есть два вида красоты – нежная женственная и мужская величественная; порой по воле небес они сливаются воедино. Перед моими глазами сейчас была именно такая небесная красота. Я полностью погрузился в нее, и время словно замерло. Когда я пришел в себя, давно уже наступила пора уезжать.

В Красный форт из Тадж-Махала ведет одна-единственная дорога, по ней мы и поехали. Времени у нас было мало, так что обойти Красный форт удалось только один раз. «Запретный город» династии Великих Моголов целиком построен из красного песчаника. Если Тадж-Махал – это белое чудо света, то Красный форт – огненное. Больше всего в этом месте меня взволновал маленький кристалл. Говорят, что Шах Джахан I, по приказу которого возвели Тадж-Махал, собирался построить еще один мавзолей на противоположном берегу реки Джамна – полностью из черного мрамора. Если бы эти планы осуществились, то сочетание черного и белого зданий с двух сторон водного потока стали бы еще одним чудом света. Однако жизнь правителя окончилась печально – Шах Джахан I стал заложником собственного сына и был заточен в Красном форте. Целыми днями сидел он в раздумьях на веранде спиной к Тадж-Махалу и, переполненный горем, не отводя глаз смотрел на кристалл, инкрустированный в колонну. В этом кристалле целиком отражался построенный им дворец. Так день за днем, месяц за месяцем проводил остаток жизни одинокий шах.

Это романтическая история. Многие сотни лет она трогала сердца тысяч неравнодушных и вызывала слезы сочувствующих. Я же не проронил ни слезинки. Мои индийские друзья рассказывали, что под этим самым балконом император Великих Моголов держал узников, и ради развлечения иногда скармливал их свирепым тиграм. Неужели у меня не вызовет ни слезы сочувствия тот, кого заточил в темницу собственный сын? Неужели его трепетная любовь к погибшей жене Мумтаз-Махал ничего не стоит? Меня, погруженного в эти размышления в небольшой роще у стены Красного форта, вернуло в реальный мир чириканье волнистого попугайчика. В Китае этого попугая, как райскую птицу, посадили бы в клетку мастерской работы и ухаживали бы за ним, а в Агре он – все равно что воробей. Мысли об императоре и говорливые попугайчики развеяли романтический флер.

Я вернулся с небес на землю. Человеческая жизнь и реальный мир полны противоречий, но в этом и заключается их красота. Агра не стала исключением. Оказавшись здесь впервые двадцать семь лет назад, я стал свидетелем одного происшествия, и теперь вновь вспомнил о нем.

В нашей гостинице выступали артисты. У одного из них был номер с маленькой птичкой иволгой, которая умела угадывать цифры. Другой демонстрировал поединок кобры и мангуста: два зверя сражались не на жизнь, а на смерть, но за несколько десятков раундов никому не удавалось одержать победу. Глядя на этот бой, я словно впал в транс, но краем глаза заметил молодого индийского парня, смотрящего прямо на меня. Одет он был не как студент и не как подмастерье. Я перестал обращать на него внимание и продолжил следить за ходом сражения. Прошло довольно много времени, и в очередной раз подняв глаза, я увидел, что парень по-прежнему стоит на том же месте. Я немедленно вышел из комнаты. Он устремился за мной и схватил меня за локоть. Я почувствовал, что рука его дрожит. Он протянул мне крошечную коробочку, через прозрачную крышку которой я рассмотрел крупинку риса на белой вате. Я оторопел. Что значит это подношение? Молодой человек открыл коробочку и приблизил к моим глазам. На крупинке риса было написано: «Дружба между Китаем и Индией навек». Эти слова можно было разглядеть только используя лупу. Индиец сказал мне, что работает подмастерьем в ювелирной мастерской и очень любит Новый Китай, но никогда не встречал ни одного китайца. Узнав, что в город приехала целая китайская делегация, он решил сделать для нас сувенир и выгравировал эти слова на крупинке риса. С самого раннего утра подмастерье ждал удобного момента рядом с гостиницей, чтобы вручить свой подарок, его даже несколько раз выгоняли, но он не сдавался и был теперь очень взволнован состоявшейся встречей. Жест этого простого парня тронул меня до глубины души. Я бережно принял коробочку, а другой рукой крепко сжал его руку. В голове было столько мыслей, что я долго не мог найти, что сказать. Парень развернулся и пошел прочь, а я смотрел на удаляющийся силуэт, пока тот не скрылся в шумной толпе.

Тадж-Махал прекрасен и бессмертен. Но разве искренние чувства не прекраснее Тадж-Махала? Треть века – это большой срок в жизни человека. Однако каждый раз, когда я вспоминаю тот случай, молодой подмастерье вновь возникает перед моими глазами, как живой. Сейчас ему, наверное, около сорока пяти лет. Столько воды утекло, мир так изменился… Но я не верю, что он мог забыть меня, мог забыть Китай – так же как я помню его самого. Я думаю, это и есть красота и бессмертие, с которым даже прекрасный и вечный Тадж-Махал не сможет сравниться.

1978 год

Мумбаи. Свидетель истории

Жизнь полна неожиданных совпадений: по приезде в Мумбаи я поселился в том же отеле, что и двадцать семь лет назад. Это очень меня радовало, я даже не стал разбирать вещи и сразу пошел на улицу.

Береговая линия располагалась прямо за проезжей частью перед отелем. Между берегом и дорогой был широкий, вымощенный камнем тротуар, на котором устроилась стайка голубей. Всем своим видом они давали понять, что это их территория – красные глаза, острый клюв, серые крылья, тонкие лапки; они толпились, сновали туда-сюда, клевали зернышки. Порой они неожиданно срывались с места и улетали, потом возвращались и снова топтались по тротуару. Они ни минуты не сидели спокойно, но при этом не создавали шума. Прохожие, которых было довольно много, наступали друг другу на пятки, но никак не нарушали райскую идиллию этой стайки голубей. Некоторые горожане покупали зерна и бросали их голубям. Рядом с этим птичьим царством примостились несколько детей, они хлопали в ладоши и прыгали. Продавцы зерна стояли неподалеку, замерев на месте, словно скульптуры Родена.

Я прошел несколько шагов и оказался на берегу рядом с величественной и одновременно грациозной аркой – теми самыми Воротами Индии, возведенными англичанами. Перед аркой простирался необъятный и безбрежный Индийский океан, за ней начиналась индийская земля. Эти ворота были символом колониального завоевания Индии, памятником превосходства колонизаторов. Говорят, что генерал-губернаторы, отправленные из Великобритании, высаживались на берег именно здесь. Считается, что, пройдя через ворота, они попадали в Индию. Когда наследный принц Великобритании, принц Уэльский, посетил Индию, он также сошел на берег именно здесь. Тогда еще свежа была память о колесницах с четырьмя лошадьми и воздушных балдахинах.

Однако с тех пор много воды утекло, мир сильно изменился. И где же эти некогда жестокие и надменные чужеземные захватчики? Остались только своевольный океан, величественные ворота, волны, разбивающиеся о берег, и звуки прибоя, которые разносятся по всему городу. Индийцы ходят по своей земле с гордо поднятыми головами. Голуби, курлыкая, взлетают в небо, а Ворота Индии напоминают нам о былом расцвете и упадке, возвышении и гибели. Оказавшись в Мумбаи, невозможно не обратить внимания на эти ворота. Поскольку мы выступали против колониализма, мы не стали входить через них, а наоборот, вышли.

Мы зафрахтовали лодку и отправились в пещерный комплекс Элефанта [43], где находится собрание древних статуй. Грот показался мне небольшим, изваяний было немного, дополнительных поясняющих надписей я не заметил. Зато каждая скульптура благодаря идеально выдержанной композиции и технике исполнения представляла собой бесценное произведение искусства. Эти статуи можно включить в собрание шедевров мирового наследия. Художественный талант индийского народа произвел на нас неизгладимое впечатление.

Также невозможно забыть ни с чем не сравнимое гостеприимство и доброжелательность наших друзей из Мумбаи. Так получилось, что мы приехали во время большого праздника Дивали, или Фестиваля Огней [44], и местные писатели, художники, музыканты и танцовщики пригласили нас вместе отметить это событие. Мы вошли в большой двор. По обе стороны извилистой дорожки прямо в траве были расставлены свечи. Два ряда огней напоминали череду электрических фонарей, освещавших дугообразную набережную Мумбаи. Это известное и очень красивое место носит образное название «Ожерелье королевы». Подобную волшебную картину я видел в детстве, когда ночью бывал на храмовых праздниках в Китае. «Ожерелье» вывело нас в большой зал, озаренный светом бесчисленных свечей. Хотя электрический свет выключили, в зале было светло как днем. Все сидели на полу и наслаждались выступлениями знаменитых индийских артистов. Сначала мы слушали сольное выступление мастера игры на ситаре. Я не могу найти слов, чтобы описать изящество той мелодии. Ее можно передать только строчками из стихотворения поэта танской эпохи Бо Цзюйи:

«Цао-цао» – шумят, шелестят – «тье-тье»,

сплетя воедино все звуки,

И крупных и мелких жемчужин град

гремит на нефритовом блюде.

Щебечущей иволги милая речь

скользит меж дерев расцветших.

Во тьме захлебнувшийся чистый родник

бессилен сквозь лед пробиться. [45]

Мелодия, казалось, продолжала струиться подобно шелковой нити даже после того, как мастер закончил играть. Этот звук походил на паутину в конце весны и был так тонок, что уловить начало и конец было невозможно. Далее знаменитый танцовщик исполнил танец. Последним выступал поэт, он декламировал стихи о китайско-индийской дружбе на языке урду. Слов я не понимал, но плавная мелодичная интонация и особенно рисунок стиха, основанный на трехсложной рифме, очень тронули меня. Ритм проникал в самое сердце, словно создавая некую духовную связь, будто я вдруг овладел языком урду и понял смысл оды, сочиненной поэтом. Мое сердце билось в такт его голосу, я был воодушевлен.

Разошлись мы уже глубокой ночью – индийские друзья никак не хотели нас отпускать. Они говорили: «Если не спать подольше, то один день в Индии станет равен двум. Ну и что, что вы устали? Отдохнете, когда вернетесь в Китай. Ведь если бы мы приехали к вам в гости, вы бы сделали для нас то же самое!» Что было на это ответить? Такую дружбу мы точно никогда не забудем.

Говоря о дружбе народов, невозможно не упомянуть доктора Дварканатха Котниса. Место, откуда он родом, находится недалеко от Мумбаи; его брат и сестра до сих пор живут там. Около 40 лет назад японские захватчики оккупировали Китай, неся ужас и опустошение. Это было трудное время, полное опасностей, и именно тогда Дварканатх Котнис, едва окончив медицинский университет, презрел опасности и отправился на передовую Китайско-японской войны. Так же, как и Генри Бетьюн [46], одевшись в военную форму 8-й армии [47], он самозабвенно помогал больным и раненым. В прифронтовой больнице Дварканатх Котнис познакомился с медсестрой, позже они поженились. Тяжелый и упорный труд привел его к болезни, он скончался за тысячи гор и рек от родной земли спустя всего три месяца после рождения первенца. В Китае доктора Дварканатха Котниса почитают как великого воина-интернационалиста, Мао Цзэдун собственной рукой написал для него эпитафию. Каждый ее иероглиф подобен полной чаше – торжественен и выразителен. Это траурное слово до сих пор висит в доме у старшего брата Дварканатха в Мумбаи. Во время визита в Индию двадцать лет назад Е Цзяньин [48] побывал у родственников доктора и сфотографировал эту каллиграфическую работу. Будучи в Мумбаи, мы тоже решили посетить этот дом, где нас радушно приняли старший брат, сестры и другие члены семьи героя. Сидя там, я пристально разглядывал эпитафию, написанную Мао Цзэдуном. Потом поворачивался и смотрел на фотографию маленького сына Котниса Кэ Иньхуа, который трагически погиб. Вокруг рамки висел цветочный венок, от вида которого мое сердце сжималось. В голове роились мысли о прошлом и о будущем. За две тысячи лет истории китайско-индийская дружба повидала немало ученых, буддистов, путешественников, торговцев, которые перемещались между двумя странами и взращивали дружбу, длящуюся многие годы. Можно ли сказать, что Дварканатх Котнис – это беспрецедентный случай? Высокая оценка, которую дал ему Мао Цзэдун, была совершенно справедлива. Я слышал, что до сих пор, несмотря на то, что прошло уже без малого полвека, многие его китайские сослуживцы, воевавшие вместе с ним на передовой, не могут сдержать слез при упоминании о нем. Что же так глубоко трогает людей? Есть ли что-то еще, кроме крепкой дружбы? Я упоминал, что мумбайские Ворота Индии – это своеобразное историческое свидетельство. Они говорят нам, что старое и порочное должно погибнуть, а пример Дварканатха Котниса, наоборот, показывает, что новое и справедливое должно жить вечно.

Сегодня жители Индии в полной мере сохраняют наследие Котниса и прикладывают много усилий для развития дружбы между нашими странами. Мы прилетели из Нью-Дели в Мумбаи глубоко за полночь, когда большинство людей уже точно видели десятый сон. Однако несмотря на поздний час на выходе из аэропорта нашу делегацию встречали губернатор штата Махараштра и мэр Мумбаи в окружении несколько сотен человек с красными флагами и приветственными лозунгами. В нашу честь устроили торжественный обед, многие известные люди приехали в гостиницу, чтобы повидаться с нами.

Особенно запомнилось организованное с большим размахом приветственное собрание. Мероприятие проводилось в жилом районе на спортивной площадке средней школы, где соорудили специальную трибуну. В собрании приняло участие десять тысяч человек, в основном это были рабочие, жившие в высотных зданиях вокруг стадиона; их семьи смотрели на праздник с балконов своих квартир и тоже принимали в нем своеобразное участие. Под громкие аплодисменты был поднят красный флаг. Каждый выступающий с воодушевлением воспевал китайско-индийскую дружбу. По стадиону волнами разливалась энергия доброжелательности. Перед закрытием собрания молодые индийцы выстроились в две шеренги, взялись за руки, а мы, китайские гости, прошли посередине. Прекрасная организация и подготовка этого мероприятия произвели на нас глубокое впечатление. К тому времени, как мы сели в машину и отправились в отель, уже совсем стемнело. Наша машина проезжала как раз под огнями «Ожерелья принцессы». Два ряда фонарей, каждый из которых был подобен сияющей в ночном небе жемчужине, подсвечивали дугу морского берега до самого горизонта. Эта картина навеяла воспоминания о том, как двадцать семь лет назад я вместе с индийскими друзьями из мира литературы и искусства участвовал в Фестивале Огней. Время идет, а наша дружба только крепнет. Сегодня мы снова приехали в Мумбаи, и мне трудно было сдержать волнение.

Мумбаи – молодой промышленный город, а Кочин – его младший брат. Долгое время я был уверен, что для воспитания чувства прекрасного следует посещать только древние исторические места и памятники. Мне нравилось бродить среди руин или под сводами старинных пагод и буддийских храмов, а размышления о прошлом доставляли большую радость и заставляли трепетать перед древностью. Часто я мог увлечься так, что забывал обо всем вокруг. Развивающиеся индустриальные города меня не особенно интересовали. Однако, оказавшись в Мумбаи, я понял, что этот город является свидетелем новой истории и символом дружбы. Возле величественных ворот, на шумных улицах, рядом с устремляющимися ввысь домами, в выстроившихся в ряд торговых лавочках мы можем ностальгировать о прошлом, одновременно вглядываясь в туман будущего. Когда мы видим крепко стоящий на ногах индийский народ, когда думаем о павшем колониальном режиме, наблюдаем за голубями, слышим шум морских волн, хочется спросить: «Задаешься вопросом: кто правит судьбою всех живых на бескрайной земле?»[49] Ответ прямо перед глазами. Мумбаи, который многое повидал, ответил на этот вопрос.

Индиец, обнимающий ребенка

Прошло уже больше двадцати лет, но я до сих пор вспоминаю индийца, держащего на руках ребенка. Особенно живо его образ встает передо мной сейчас, когда я в третий раз ступил на индийскую землю. Вглядываясь в людей, сходящих с поезда, я представлял, как этот человек вдруг появится из шумной толпы; по-прежнему одетый в неброскую одежду и с добродушной улыбкой на смуглом лице. Малыш трех-четырех лет у него на руках будет тянуть ко мне крохотные ручки, на его румяных щечках появятся ямочки от улыбки… Конечно, я понимал, что это лишь мои воспоминания о давно минувшем.

На севере Китая в то время была зима – кружился белый снег и замерзали реки; здесь же, в Индии, где нам посчастливилось оказаться, круглый год царит цветущее лето. Наш поезд мчался на север в сторону Индо-Гангской равнины. Кто бывал в Индии и ездил здесь на поездах, наверняка отмечал некоторое своеобразие конструкции местных поездов. В привычном для нас вагоне есть двери с каждого торца, поэтому можно пройти от головы до хвоста поезда даже во время движения. Индийские вагоны не соединяются дверями между собой, вход и выход есть только сбоку, а значит, перейти к соседям можно только когда поезд стоит на станции. Едва состав трогается с места, каждый вагон превращается в независимое государство.

Мы ехали в специальном вагоне, который был прикреплен к головному. Там были гостиная, спальня, столовая и так далее – словом, все, что могло нам понадобиться. Когда поезд тронулся, мы оказались в нашем замкнутом мирке и как будто были отрезаны от остальной цивилизации. Вокруг меня, за исключением двух индусов, были одни китайцы, все говорили по-китайски и обсуждали в большинстве своем китайские дела. Только посмотрев в окно, можно было удостовериться, что поезд мчит по землям Индии – там виднелись горные пики, возвышающиеся по обеим сторонам железнодорожного полотна, густые леса, журчащие ручейки, бурные реки, рисовые поля, цветущие буйным цветом кусты и деревья, работающие крестьяне, дым, обозначающий, что где-то есть человеческое жилье. Иногда удавалось рассмотреть даже сидящих на деревьях павлинов; порой казалось, что на поле работают крестьяне, но, если приглядеться получше, становилось ясно, что это прыгают обезьяны. Здесь, только здесь я почувствовал, что мы уехали на тысячи километров от родины.

Индийские друзья позаботились о нашем комфорте наилучшим образом, возможно, именно поэтому нам никак не удавалось пообщаться с простым народом в самом поезде. Многообразие местных диалектов будоражило мое профессиональное любопытство, но могло и создать преграду для коммуникации, ведь я не владел ими. Однако мне всегда на помощь приходили жесты, улыбки, знаки – благодаря этому нехитрому инструментарию можно было понять настроение собеседника, и все были в высшей степени довольны. В таких ситуациях язык почти тяготил, и полное молчание могло объяснить те смыслы, которые невозможно передать словами.

На каждой станции мы первыми рвались из вагона и, оказавшись в толпе индийцев, впитывали ее звуки и краски. Людей было очень много: мужчины и женщины, старые и молодые, крестьяне, студенты, военные и даже чиновники или университетские профессора. Разные лица, пестрая одежда – точно карнавал, просто глаза разбегались. При виде нас, гостей из Китая, у индийцев на лицах появлялись доброжелательные и приветливые улыбки. Мы улыбались в ответ и довольные возвращались в вагон. На некоторых станциях нас приветствовали с размахом – несли красные флаги и живые цветы или прямо на платформе устраивали настоящий парад, из-за чего происходила задержка отправления поезда. Мы сердечно всех благодарили. После такого приема пол в вагоне был усыпан лепестками цветов, а на наших шеях висели гирлянды, наполнявшие наш дорожный дом сладкими ароматами. В буддизме есть «Царство Благоуханий»[50] – вероятно, наш вагон становился похожим на него.

Так, вдохновляюще и волнующе, проходила наша жизнь в поезде, я даже как будто привык к этим чувствам.

Спустя некоторое время я начал замечать на каждой станции одного и того же индуса средних лет с приятным умным лицом, в белой хлопковой одежде, которую традиционно носят в Индии. Он был похож и на рабочего или госслужащего младшего звена и всегда держал на руках ребенка трех-четырех лет. Стоило поезду остановиться, как он торопливо выходил из своего вагона и шел в нашу сторону, стоял в толпе людей и улыбался нам. Он поднимал ребенка высоко над головой, чтобы тот сквозь окно мог заглянуть внутрь вагона. Глядя на нас, малыш тянул ручки, и его румяное личико расплывалось в улыбке. Затем звучало объявление, что поезд вот-вот отправится, и все мы разбегались по вагонам.

Поначалу я не обратил на этого человека внимания – подобное происходило с нами в Индии постоянно. Ни лицом, ни одеждой он не отличался от прочих, однако повторял эти действия снова и снова на каждой станции. Что это за человек? Куда он едет? Почему он смотрит на нас? Целый рой вопросов. Я решил разгадать эту загадку.

Вскоре поезд остановился на очередной крупной станции. Индиец, держа ребенка на руках, снова подошел к нашему вагону. Я сразу вышел, направился прямо к нему и сложил ладони у груди в знак уважения. Этот простодушный человек сначала опешил от неожиданности, лицо его на мгновение напряглось, но тут же расплылось в улыбке. Он сложил руки в ответ. Я спросил, куда он едет, но тот, вероятно, стеснялся и молчал. Тогда я поинтересовался, нет ли у него какой-то просьбы ко мне, но в ответ получил лишь робкую улыбку. Я совсем было отчаялся и задал третий вопрос о том, что же он делает в поезде с маленьким ребенком. Индиец, видимо, собрался с духом и рассказал мне свою историю. Оказалось, что он проехал свою станцию и давно уже должен был сойти с поезда. Но еще на вокзале в Дели он узнал, что в том же поезде едет китайская делегация. «Я с детства слышал о Древнем Китае, знаю, что наши страны – это добрые друзья. Несколько лет назад я узнал о Китайской Народной Республике, и мне стало еще интереснее, захотелось побольше узнать о вас. Сам я человек маленький, обычный служащий, встретить хотя бы одного китайца мне не довелось ни разу, что уж говорить про сына. А тут вы оказались прямо перед глазами, такую возможность нельзя было упускать! Мой малыш еще не так много понимает, но я хотел, чтобы он увидел китайских друзей и с самого раннего детства усвоил, как важна дружба между нашими народами. Поэтому я сказал себе – проеду еще одну станцию! Но станция следовала за станцией, а вы, словно магнит, не отпускали меня. Мне пришлось продлевать свой билет на каждой остановке. Я сам не богач и почти все деньги уже потратил. Вы заговорили со мной, поэтому можно сказать, что мое желание осуществилось. Сейчас я пойду на вокзал и куплю билет обратно – до того города, где меня давно ждут родные. Надеюсь, что вы еще раз приедете в Индию, а я когда-нибудь приеду в Китай. Может быть, моему ребенку удастся увидеть вашу страну. Желаю вам счастья! До скорой встречи!» – так говорил взволнованный индиец.

Эти слова были очень простыми и искренними, в них были теплота и настоящие чувства. Мой случайный знакомый вдруг как будто стал выше, а от его тела словно исходило сияние. Даже красные цветы на макушках хлопковых деревьев возле станции стали казаться неестественно большими и яркими. Этот человек вдруг превратился в воплощение дружбы между Индией и Китаем. Я сжал его плечо, но не мог вымолвить ни слова. Он по-прежнему крепко держал своего ребенка. Я погладил малыша по щеке; он еще не понимал, кто такие китайцы, но доверчиво улыбнулся. Желаю тебе счастья, малыш, расти здоровым, ведь нам обязательно нужно встретиться в Китае! Его отец, кажется, был растроган, снова пожелал мне счастливого путешествия и выразил надежду, что я еще раз приеду в Индию. К тому времени поезд вот-вот должен был тронуться. Мы еще раз второпях пожали друг другу руки, и этот удивительный индиец пошел в сторону билетной кассы. Он несколько раз оглянулся в шумной толпе.

С тех пор прошло уже около тридцати лет, и, конечно, я не встретил этого индийца в Китае. Да и сейчас, вновь оказавшись в Индии, я вряд ли вновь увижусь с ним. Его ребенку уже должно быть около тридцати лет, он уже взрослый человек. Вспомнит ли бывший малыш, что, когда ему было три-четыре года, он повстречал незнакомца из Китая? «Завтра меня и моего друга разлучат горы, и будущее для нас обоих станет морем бескрайним», как говорится в древнекитайских стихах. Только лишь горы нас сейчас разделяют? Горы до неба и безбрежные облака. Боюсь, что я увижу их, только если случится чудо. Но такие чудеса ведь иногда случаются?

Паломничество по святым местам

Приезд в Мумбаи воскресил множество воспоминаний о священных местах, где мне довелось побывать. Я думал о городской гавани, где находится остров Гхарапури со знаменитым комплексом пещер Элефанта, о храмах Аджанты [51]. Поток памяти нес меня дальше, к удивительной деревне Санчи с первой в мире ступой [52] и к монастырскому комплексу Наланда [53]. Перед мысленным взором возник храм Махабодхи, где Гаутама Сиддхартха достиг просвещения и стал Буддой. Так я думал и думал, мысли проходили нескончаемой вереницей, но удержать ни одну из них я не мог. Все эти ассоциации и воспоминания вновь и вновь возвращали меня в события тридцатилетней давности.

Добирались до Аджанты на перекладных – сперва самолетом до городка, название которого я забыл, потом почти полдня ехали на машине, и когда наконец оказались на месте, уже стемнело. Мы поселились в очень старой гостинице. На ужин у нас были национальные индийские блюда. На столе стояла большая тарелка со свежими острыми перцами. Сидевшие с нами индийские друзья опешили, увидев, как я откусил большой кусок перца и заел его пападам – тонкой круглой лепешкой из чечевичной муки. Это сразу стало темой для оживленной беседы за столом. Обсудив острый перец, заговорили о еде в целом. Индийцы говорила нам, что среди жителей их страны ходит много слухов о том, что едят в Китае. Будто китайцы достигли высочайшего мастерства в использовании палочек для еды, даже воду – и ту могут пить палочками. А еще есть мнение, что в Китае едят все, что имеет четыре ноги, кроме столов, и все, что плавает, кроме лодок. Услышав это, мы дружно захохотали. Индийцы добавили, что есть то, что хочется, очень важно: только так можно получить питательные вещества и укрепить здоровье. Многие индусы не едят то, что им хочется, в силу самых разных причин, поэтому у них слабое здоровье, и живут они недолго. Все согласились, что подход китайцев «что хочу, то и ем», несомненно, выигрышный. Хотя некоторые из этих расхожих мнений о китайцах совершенно абсурдны, они говорят об интересе простых людей, равно как и о том, что они совсем ничего не знают о нашей стране. Чем больше мы говорили, тем оживленнее текла беседа, часто она прерывалась всеобщим смехом. За окном была темная, тихая ночь. Смутно виднелись очертания деревьев и холмов. Наш смех будто сотрясал безмолвное ночное небо, а я то и дело погружался в мечтательные размышления: где же все-таки Аджанта? В какую сторону нужно идти? Когда мы сможем ее увидеть? Я ждал с великим нетерпением.

Мы отправились в путь спозаранку, пересекли множество рощ и горных ручьев и наконец по горной тропинке добрались до знаменитого пещерного комплекса. Гроты, расположенные полукругом, были выдолблены прямо в склоне, внизу текли ручьи с чистейшей водой. Пещеры – всего их насчитывалось двадцать девять – располагались вдоль склона и были очень разными: большие и маленькие, высокие и низкие, глубокие и не очень. Настенные росписи и каменные статуи, расположенные в гротах, отличались тончайшим мастерством выполнения и тонкостью деталей. Эти памятники истории очень хорошо сохранились, так как не подвергались никакому внешнему воздействию и разрушению. Индийские друзья рассказали нам, что эти места посещал танский монах Сюаньцзан. Позже пещеры исчезли – спрятались под зарослями густой растительности. Шли годы, никто не знал о том, что здесь находится такое сокровище. Около ста лет назад некий англичанин, охотясь на тигров, обнаружил эти каменные гроты, и они сразу же привлекли внимание людей. Индийское правительство начало реставрацию пещер, на склоне перед ними вырубили витиеватую каменную дорожку, подобную той, что ведет к Воротам дракона на Западных холмах близ города Куньмин. Так сокровищница буддийского искусства – пещерный комплекс Аджанта – стала известна не только в Индии, но и во всем мире.

Мы шли по узкой каменной тропинке вдоль пещер. Шли и говорили, говорили и смотрели, внимательно изучали гроты, полностью погрузившись в мир фантазий. По словам наших провожатых, на противоположном склоне ущелья можно часто увидеть собирающихся стайками павлинов, они там отдыхают, танцуют, утром покидают свои гнезда, а вечером – возвращаются, их крики разносятся по всему ущелью. Слушая этот рассказ, я испытал душевный подъем и замечтался. Я словно увидел Сюаньцзана, который в одиночестве поднимается по этой самой горной тропе, входит в одну темную пещеру за другой, преклоняет колени и шепчет строки из сутр, а павлины, сидящие на противоположном склоне, будто в знак глубокого уважения исполняют танец для чужеземного монаха, проделавшего столь долгий путь. Начал накрапывать дождь, все ущелье и пещеры были залиты мерцающим светом.

«Осторожно!» – крикнул один из наших сопровождающих. Морок тут же рассеялся, и я очнулся. Ждать, что появится монах Сюаньцзан, конечно, бессмысленно, но увидеть, как на противоположном склоне отдыхает стайка павлинов, вполне возможно. Поэтому я во все глаза рассматривал утес на берегу горного ручья. Склон его зарос деревьями и высокой травой, среди этих чащоб царила тишина, густая зелень создавала ощущение заброшенности. Мы пришли не на рассвете и не в сумерках, так что павлины из гнезд уже вылетели, но вернуться еще не успели. Кажется, я надеялся зря. Так мы и покинули Аджанту. Яркие и искусные настенные росписи в пещерах, фигура склонившегося в молитве Сюаньцзана, образ танцующих на противоположном склоне павлинов, голоса и улыбки индийских друзей сплелись в едва различимый мираж, который вскоре рассеялся как дым.

Мы ненадолго остановились в палаточном городке около деревни Санчи, после чего забрались в джип и поехали по недавно отремонтированной дороге. Серпантин поднимал нас все выше в горы. Сколько мы ехали, сколько преодолели поворотов – все это стерлось из моей памяти. И вот наконец перед нами была вершина горы и ворота, за которыми высилась всемирно известная ступа Санчи.

Эта ступа походила на китайскую пагоду, но в то же время и отличалась от нее. Формой она напоминала могильный курган, как у Белой ступы на озере Бэйхай. Вокруг шло каменное ограждение. Ворота, также из камня, располагались по четырем сторонам и были украшены иллюстрациями к буддийским джатакам – притчам о земных перевоплощениях Будды. Говорят, что ступу возвели в период правления индийского императора Ашоки [54]. Современные индийские и зарубежные ученые уделяют большое внимание этому сооружению из-за его культурной и эстетической ценности. На каменных рельефах изображены буддийские святые, монахи-отшельники, тигры, обезьяны, цветы, травы, деревья, монастыри. Они выполнены с большим мастерством и выглядят полными жизни. Специалисты могут прочесть историю, которую рассказывает каждый отдельный рельеф. Средства художественного выражения поражают высоким уровнем исполнения. Я полностью погрузился в наслаждение этой красотой.

Поездка, которую я сейчас вспоминаю с такой нежностью, состоялась очень давно. Мы провели на вершине совсем немного времени, его необходимо намного больше, чтобы как следует рассмотреть это сооружение. Невероятными усилиями я пытаюсь воскресить в памяти увиденное мною, но, кроме этой круглой ступы и окружающей ее каменной ограды, ничего не приходит в голову. Какими были горы? Не могу сказать. Что находилось рядом с постройкой? Не помню. Как выглядели реки, деревья, трава? Нет ответа. На сегодняшний день в моей памяти осталась только огромная ступа, круглая и совершенно гладкая, с каменной оградой, на поверхности которой вырезаны рельефы. Ступа, возвышающаяся посреди территории, покинутой людьми и поросшей дикими травами…

Дорогу до известнейшего монастырского комплекса Наланда я тоже не могу вспомнить. Более ста лет здесь находился не только центр изучения буддизма, но и центр индологии. Начиная с эпохи Шести династий (265–419) и до периода Тан (618–907) Фасянь, Сюаньцзан, Ицзин и другие китайские буддийские монахи посещали эти места и учились здесь. Сюаньцзан оставил яркое и живое описание Наланды в своих путевых «Записках о Западных странах [эпохи] Великой Тан», написанных им во время путешествия по Центральной и Южной Азии. В «Жизнеописании буддийского наставника Трипитаки из монастыря Дацыэньсы» можно найти еще более подробный рассказ:

Шесть царей [55] последовательно достраивали этот [ансамбль] зданий. От внешнего мира монастырь ограждает кирпичная стена, лишь одни ворота ведут в большую коллегию, от которой отделены восемь других залов [самгхарамы], стоящих посредине.

Богато украшенные ступы и сказочные башенки, похожие на остроконечные вершины холмов, выстроены в ряд подобно созвездию. Скит выглядит затерянным в [утренней] дымке, а комнаты его верхних этажей словно возвышаются над землей. Из окон можно видеть, как облака, влекомые силой ветра, строят новые чудные формы, а над парящими карнизами [совершается] соединение солнца и луны.

Глубокие прозрачные пруды несут на своей поверхности голубой лотос, смешанный с цветком канака, насыщенно-красного цвета, и время от времени рощи Амра расстилаются над всем своим оттенком.

Дворы, в которых находятся покои послушников, состоят из четырех уровней.

Эти уровни поражают изображениями драконов и цветными карнизами, жемчужно-красными колоннами с резьбой и орнаментом, тонкой работы балюстрадами и крышами, покрытыми черепицей, отражающей свет тысячей оттенков, – все это дополняет красоту сцены.

Самгхарамы Индии исчисляются мириадами, но эта самая значительная из них по величию и высоте. Число послушников монастыря или чужеземцев [проживающих здесь] всегда достигает числа 10 000.[56]

Обстоятельства, при которых Сюаньцзан попал туда, также детально и живо описаны в этой книге:

Я отправился в коллегию Баладитья-раджи и поселился в четырехэтажном жилище Буддхабхадры, который заботился обо мне на протяжении семи дней.

После этого я поселился в жилище обители бодхисаттвы Дхармапалы, где мне были предоставлены все виды благотворительных пожертвований.

Каждый день я получал сто двадцать джамбир [57], двадцать орехов бетеля, двадцать мускатных орехов, таэль камфоры и пучок риса махасали. Этот рис размером с черный соевый боб, ароматный и блестит при варке. Он растет только в Магадхе и больше нигде.

Его предлагают только царям или высокопоставленным религиозным деятелям, отсюда и название гун да жэнь ми – рис, подносимый почтенному человеку.

Ежемесячно мне выдавали три меры масла и каждый день запас масла и других вещей исходя из моих потребностей.

Упасака и брахман, освобожденные от всех послушаний, сопровождали меня верхом на слоне.[58]

Кроме Сюаньцзана были и другие местные насельники из Индии. В книге «Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан» упоминается:

В соблюдении обетов они старательны, в следовании установлениям винаи [59] безупречны. Монахи придерживаются строгих правил, всем свойственна суровая простота. В странах Индии все уповают на них. Здесь задается так много вопросов и толкования так глубоки, что не хватает на это целого дня.[60]

Прочитав это описание, я представил роскошный, величественный храм и университет. Высокое четырехэтажное здание вонзается в бескрайнюю синь небес. Вокруг – изумрудно-зеленая вода, поверхность которой усыпана цветами лотоса, теплый ветерок доносит до меня их аромат. Я словно вижу тысячи студентов-монахов, которые прибыли издалека, чтобы изучать буддийские канонические тексты, теорию традиционных индийских религий и философию. Среди живущих здесь есть несколько учителей, известных в Китае и далеко за его пределами. Они читают лекции или пишут книги и пользуются особыми привилегиями, занимают высокое положение, а манеры их отличаются строгостью и торжественностью. Весь монастырский ансамбль Наланда по площади превышает сегодняшние известные университеты в Оксфорде, Кембридже, Париже или Берлине. Звук чтения молитв поднимается ввысь, дым от сандаловых палочек струится к потолку. Всю ночь до самого рассвета учебные залы залиты светом. Во время праздников Наланду посещает император и совершает щедрые подаяния. У меня перед глазами возвышенная, величественная и прекрасная картина.

Я как будто вижу Сюаньцзана, который живет среди этих учителей в величественном четырехэтажном здании, ест с благородными людьми, выезжает из монастыря на слоне. Я даже представил, как Сюаньцзан участвовал в собрании, на котором устраивали дебаты. Во время прений его речь лаконична и ясна, как бегущая река. И вот его конкурент в дебатах уже совсем растерялся и не знает, чем парировать. Он признает свое поражение. Проигравший достает меч и отрубает себе голову. Мне чудится, как великий монах участвует в собрании, организованном правителем Харшей [61]. Множество шатров разбросаны по равнине, всюду слоны и лошади. Количество воинов равно числу песчинок на берегах Ганга, сверкающие мечи поднимаются в небо. Харша восседает на троне в прекрасном шатре, а Сюаньцзан – рядом с ним…

Эти призрачные образы были прекрасными и волнующими, но стоило лишь моргнуть, как они исчезли. Роскошные виды, описанные в книге, не существуют больше – передо мной только руины. Нет даже развалин, остались выкопанные из земли стены. Вероятно, «ворота, ведущие большую коллегию» и «восемь залов, стоящих посредине» еще можно разглядеть, но высокие башни и палаты остались только в моем воображении. Вспоминаются строки из стихотворения поэта Ли Бо:

Дует западный ветер,

Только что солнце скрылось

Там, где могил и храмов

Грустная вереница. [62]

Для того, чтобы заполнить пробелы, оставшиеся в нашем воображении, после развалин монастыря мы посетили небольшую выставку, посвященную Наланде. Экспозиция включала священные буддийские трактаты и артефакты, найденные во время раскопок в этом комплексе. Помню, там еще были реликвии и экспонаты, присланные из Шри-Ланки, но они не произвели на меня глубокого впечатления. Мне все казалось, что здесь витает дух Сюаньцзана. Этот китайский монах, живший в эпоху Тан, преодолел далекий и полный опасностей путь в Индию, долгое время пробыл в Наланде, усердно изучал буддийские и некоторые другие канонические тексты. Он заслужил уважение и почет индийского народа и правителя, а вернувшись на родину, написал «Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан», где подробно и достоверно рассказал об Индии тех времен. До сих пор индийские и международные исследователи считают этот трактат великой ценностью. Имя Сюаньцзана известно почти в каждом индийском доме, во время нашего путешествия мы повсюду слышали о нем. Великий китайский писатель Лу Синь [63] в своем эссе «Потеряли ли китайцы веру в себя?» называл тех, кто не щадил своей жизни в поисках истины, «хребтом Китая». Таков был и Сюаньцзан. Лу Синь не воспевал и не пропагандировал религию, а Сюаньцзан был человеком, сведущим не только в вопросах веры. Я питаю большое уважение к этому монаху. Приехав в Индию и посетив место, где ему довелось обучаться и жить, разве не естественно было вспомнить о нем? Мы смотрим в прошлое из сегодняшнего дня; сравниваем и понимаем, что дружба между народами двух стран уходит корнями в прошлое. Видя, что эта дружба существует так долго и продолжает развиваться, на сердце у нас становится тепло. Разве это не естественно? Охваченные такими чувствами, мы не хотели покидать Наланду. Оглянувшись на руины, мы вдруг увидели высокие башни, широкие залы, и богатое убранство заблистало перед нашими глазами чудесным сиянием.

Из Наланды мы отправились в город Бодх-Гая. Добирались туда на самолете – путь не занял много времени, и вскоре мы приземлились в маленьком невзрачном аэропорту.

Это место считается у буддистов святым. В древних канонах говорится, что Будда Шакьямуни, познав бренность жизни и решив уйти от мира, много путешествовал в поисках пути к спасению. Он стал отшельником, пытался достичь просветления через суровую аскезу и умерщвление плоти. Он заморил себя голодом до такой степени, что чуть не умер. После этого он решил пересмотреть свой путь, выпил кашу, которую ему подала женщина, его тело и разум немного восстановились. После этого он отправился в город Бодх-Гая, сел под фикусовым деревом [64] и поклялся, что не сойдет с этого места, пока не постигнет сути всего.

Сегодня исследователи-буддологи не могут с уверенностью сказать, насколько достоверна эта история. Существовал ли Будда Шакьямуни? Бывал ли он в этих местах? Ученые задаются всеми этими вопросами, мы же, оказавшись здесь, решали сами – чему верить, а чему нет. Несомненно, эти легенды очень увлекательны и интересны, они вызывали у нас улыбку; что же касается подробного скрупулезного изучения – прибережем это для ученых и позволим чудесному месту остаться окутанным мифами. Эти лесистые горы, изумрудные воды, бамбуковые изгороди и хижины имели для меня куда большее значение и притягательность, чем сам основатель вероучения.

В этих местах бывали Фасянь, Сюаньцзан, Ицзин и другие известные китайские буддийские монахи; все они оставили очень живые, детальные и занимательные записки о своих путешествиях. Правдивость жизнеописаний Будды Шакьямуни не вызывала у них, истинных последователей буддизма, ни капли сомнений. В нас не было, да и не могло быть такой же непоколебимой веры; мы хотели лишь увидеть, чем живет эта страна, соприкоснуться с жизнью народа Индии, вот и все. Также мы относились и к визиту в Бодх-Гая.

И тем не менее в моей памяти навсегда останутся стремящиеся ввысь величественные древние храмы, большие и маленькие пагоды всех оттенков состарившейся бронзы – цвета, говорящего о том, сколько лет и зим они пережили. Особенно полюбилась мне древняя ступа в храме в храме Махабодхи.

Возле задней стены этого храма находится то самое известное на весь мир дерево бодхи. В восьмой главе книги Сюаньцзана «Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан» о нем сказано так:

Дерево бодхи, которое стоит над «алмазным троном», – это дерево пиппала. В прошлые времена, когда Будда пребывал в мире, его высота достигала нескольких сотен чи, но мало-помалу происходит его разрушение, и высоты осталось четыре-пять чжанов. Под ним сидел Будда, когда достиг правильного просветления, и потому его называют деревом бодхи. Его ствол желто-белый, а листья на ветвях – ярко-зеленые. Ни зимой, ни летом они не вянут и не теряют свежести. Лишь тогда, когда приближается день нирваны Татхагаты, каждый раз увядают все листья, но через мгновение снова становятся прежними. Потому в этот день правители разных стран, монахи и миряне из других областей собираются здесь тысячами десятков тысяч, хотя их никто не созывает. Поливают его душистой водой, омывают ароматным молоком, при этом играют музыку, рассыпают ароматные цветы, зажигают светильники – и так до конца дня все они совершают приношения. [65]

Дереву бодхи, которое мы увидели сегодня, было не более двухсот лет, ветви его тянулись вверх метров на пятнадцать. Описание, которое сделал Сюаньцзан более тысячи лет назад, было точным и сегодня – все тот же «желто-белый ствол, ярко-зеленые листья… ни зимой, ни летом они не вянут и не теряют свежести». Верующие почитают дерево бодхи как святыню, с почтением опускаются перед ним на колени и припадают лбом к земле. Для меня же это просто дерево с изумрудными ветками и большими ярко-зелеными листьями. Думаю, что оно очень красивое. Вот и все.

Знаменитое место, где Сиддхартха Гаутама достиг просветления, находится точно под деревом и называется «алмазный трон». Согласно буддийскому учению, «в прошлые времена, в самом начале бхадракальпы, он появился вместе с возникновением земли и покоится посередине великого тысячекратного мира, состоящего из трех тысяч миров». Внизу достигает «золотого колеса», вверху подходит близко к поверхности земли и создан из алмаза. Это место всегда остается в равновесии, несмотря на неустойчивость мира. Несколько лет назад в Таншане произошло землетрясение, его отголоски почувствовали в Пекине. Помню, подумал тогда – хорошо, должно быть, сейчас сидеть под деревом бодхи! Конечно, это только шутка.

Некоторые из нас взяли на память опавшие с дерева листья. Это увидел наш пилот – офицер индийских военно-воздушных сил. Оценив наш интерес, он подошел к дереву, схватил и притянул к себе ветку и начал отламывать от нее веточки поменьше, чтобы мы могли собрать листья, которые нам понравятся. Он даже сам сорвал несколько листочков и сунул нам в руки. Мы знали, что с этого дерева нельзя срывать листья, но отказать этому офицеру было невозможно, слишком уж добрым и по-детски непосредственным был его поступок. Нам ничего не оставалось, как взять несколько листочков на память с собой в Китай.

Образ Сюаньцзана по-прежнему преследовал меня, но здесь к нему добавились образы Ицзина и Фасяня. Я словно увидел их в желтых кашаях [66], сидящих на коленях, склонив голову к земле. Мне чудилось, как они проходят между этими храмами, залами и ступами; как преклоняются перед деревом бодхи, берут щепотку земли у того места, где Будда достиг просветления, и прячут с особенной осторожностью, чтобы унести с собой в Китай. Сюаньцзан теперь виделся мне иначе, здесь он был особенно набожным и серьезным, глубоко занятым, и усердным. Я еще в детстве прочитал «Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан», поэтому образ Сюаньцзана был мне знаком.

Мое почтение к этому самоотверженному буддийскому монаху невероятно велико, его вклад в развитие дружбы между народами Индии и Китая действительно трудно переоценить. Передо мной предстают не только персонажи прошлого, но и деятели современности. Вдруг совершенно неожиданно, словно откуда-то из-под земли, перед нами появилась пожилая китаянка. На вид ей было далеко за семьдесят. Она называла себя монахиней несмотря на то, что голова ее была небрита, и утверждала, что родилась в провинции Хубэй, а в Индию приехала еще при маньчжурах. Здесь, в Бодх-Гая, она для того, чтобы молиться Будде и поклоняться предкам. Оказывается, существует такой сан буддиста, когда можно носить волосы. Индийские крестьяне заботились об этой женщине и снабжали ее едой. Кажется, она не знала канонических текстов, и, видимо, даже не умела читать ни на китайском, ни на хинди. Ноги ее были забинтованы, передвигалась она прихрамывая, но зато так быстро, будто летела. Добежав до нас, она долго не могла отдышаться. Боюсь, что она уже много лет не видела земляков. Сегодня, услышав, что приезжают китайцы, она помчалась на поиски. Первым делом она спросила: «В какой гостинице господа оставили багаж?» Услышав это, мое сердце сжалось:

…не знали они совсем ничего ни о Хань

и, уж конечно, ни о Вэй и ни о Цзинь. [67]

Между нами и этой старушкой пролегала невообразимая пропасть, словно мы были из разных веков. Казалось, ее чувства к родине и землякам сильны и глубоки, но она не знала, как их выразить. Мы тоже испытывали к ней большую симпатию, словно видя перед собой живую героиню того самого «Персикового источника». Чувства смешались. Мы были поражены и сожалели, сочувствовали, радовались… У меня в голове роились вопросы: неужели в сегодняшнем мире все еще есть такие герои? Как жилось ей последние сорок-пятьдесят лет? Она обитает в шалаше или на дереве? Откуда берет еду и одежду? Она одинока? О чем томится ее душа? Сможет ли она найти успокоение в буддийском раю? Если рассказать ей о том, что сейчас происходит на родине, поймет ли она? И так далее… Сердце было полно вопросительных знаков. Стоя перед этой простой и честной, но при этом как будто бы немного юродивой старушкой, я не знал, что сказать, совсем растерялся. Единственное, что нам оставалось, – дать ей несколько рупий и надеяться, что это хоть немного облегчит ее жизнь. Она протянула руку и приняла деньги, растроганная и пораженная, обрадованная и опечаленная. Когда наша машина тронулась, она, прихрамывая, шла за нами, а потом перешла на бег. Сквозь заднее окно мы видели ее силуэт и не могли сдержать слезы.

Буддийские святыни разбросаны по всей Индии – путешествуя, мы не смогли бы запомнить каждую. Я изо всех сил пытаюсь разбудить свои воспоминания, но с тех пор прошло уже более тридцати лет. Множество маленьких обломков еще остаются в моей памяти, ну и пускай пока побудут там!

Март 1979 года

Вернуться в прошлое

Воспоминания о Кочине открыли дорогу множеству мыслей, и я принялся размышлять об истории долгой дружбы между Индией и Китаем.

Повсюду здесь говорили об этом с жаром и гордостью.

Однако есть ли какие-то конкретные примеры, доказывающие, что взаимоотношения наших стран длятся более двух тысяч лет? Конечно, есть. Китайский буддийский монах Сюаньцзан, живший в период Тан, – как раз один из таких примеров. На любом собрании, в каждой приветственной речи почти все индийские друзья упоминали это имя. Говорят, что история путешествий Сюаньцзана включена в учебники начальных классов индийских школ, чтобы образ этого китайского монаха запечатлелся в сердцах тысяч ребятишек. Иногда здесь также вспоминают Фасяня и Ицзина.

А что насчет живых доказательств истории нашей дружбы? Думаю, что Кочин вполне может стать подходящим примером.

Поначалу я думал, что этот город на воде сам по себе – единственное доказательство. Однако сойдя с трапа самолета, я понял, что был неправ. Снаружи аэропорта мы вновь увидели лес красных флагов, развевающихся на ветру. Нас, совершенно неизвестных китайцев, приветствовали сотни людей; подобно волнам, бурлящим у причала в порту Кочин, проносился лозунг: «Пусть процветает китайско-индийская дружба!» Сияющие глаза смотрели на нас, теплые руки тянулись к нам, фотоаппараты и микрофоны были нацелены на нас, цветочные гирлянды опускались нам на грудь. Мэр города Кочин, одетый в парадный костюм, крепко пожал нам руки и вручил огромные букеты пурпурных благоухающих роз.

Неужели есть лучшее и более подходящее доказательство китайско-индийской дружбы?

Однако это было только начало.

Добравшись до гостиницы и оставив багаж, мы сразу отправились на прибрежную площадь, где должно было состояться городское собрание в нашу честь. Такой прием нас очень тронул! На подступах к площади мы слышали гул человеческих голосов и шум аплодисментов: взрослые и дети были единой радостной толпой. Больше всего нас поразили фейерверки, которые в Китае устраивают только по случаю праздников. Вслед за громкими хлопками огни взлетали в ночное небо и превращались в удивительные экзотические цветы, горящие яркими красками.

Изумленные, мы поднялись к президиуму, где нас ожидали мэр, ректор университета и министр, приехавший из города Тривандрам, административного центра штата Керала. Собрание началось. Судя по количеству людей и шуму доносившихся со всех сторон аплодисментов, на встречу с нами пришли не менее десяти тысяч жителей города. Восемь девушек, одетых в яркую одежду, что-то несли в руках. Ступая маленькими, но ритмичными шагами, они медленно, словно движущиеся цветы, поднялись на сцену перед президиумом. У меня рябило в глазах, я видел танцующие круги больших и маленьких цветов, это походило на сон. В ушах стоял звон поясных подвесок. Затем вывели слона, на спине которого сидел мужчина – он похлопывал животное зонтиком от солнца. Слон с головы до ног был увешан украшениями: золотом, серебром, кораллами и жемчугом, свисающим гроздьями. Все украшения были покрыты затейливыми узорами, сверкали, переливались всевозможными цветами и ослепляли. Эта сцена выглядела совершенно сказочно. Животное вовсе не походило на слона, оно казалось волшебным гигантом, причудливым дворцом или скалистой горой и величественно возвышалось прямо перед президиумом. Индийские легенды говорят о владыке трех небесных царств Шакре, который иногда выходит на прогулку. Разве не это мы наблюдали? Санскритский эпос и другие произведения часто описывают жизнь в императорских дворцах. Разве эта сцена не так же роскошна? Индийская природа пестра и многоцветна. Разве этот слон не есть ее олицетворение?

Одну за другой нам дарили гирлянды. Сколько людей, сколько организаций преподнесли нам цветы, я не вспомню. Никто из нас не говорил на малаялам [68], а председатель зачитывал названия именно на этом языке. Самые разные люди – чиновники и крестьяне, студенты и преподаватели, мужчины и женщины, старые и молодые – беспрерывно подходили к столу и вешали нам на грудь бусы из цветов. Нас одарили по меньшей мере восемьдесят человек. Все гирлянды были разными – длинными и короткими, массивными или изящными. Они были составлены из самых разных цветов: белые жасмины и туберозы, красные китайские гвоздики, желтые чайные и пурпурные розы, и множество других неизвестных нам… Все они были соединены золотыми нитями и связаны. Я просто не могу представить, сколько энергии потратили наши индийские друзья, чтобы сплести их, сколько глубокой привязанности и крепкой дружбы было заплетено в эти подарки! Бусы надевали на шею, порой аромат цветов был насколько сильным, что бил в нос, а порой от венка на груди чувствовалась приятная тяжесть. Душа у меня бурлила и клокотала, я был настолько тронут, что просто потерял дар речи. Ожерелья все опускались и опускались на плечи – до тех пор, пока цветы не заслоняли мне глаза. Тогда я осторожно снимал их и клал на стол. Но тут же на шее появлялись все новые и новые бусы. Я стал цветочным человеком, я стал кучей цветов, я стал горой цветов, я стал морем цветов. Один из индийцев, смеясь, сказал мне: «Сегодня на вас повесили не меньше тонны цветов». Жаль, что у меня не четыре головы, как у Брахмы [69] – о, если бы я имел четыре шеи, каждая из них могла бы взять на себя часть бремени гирлянд, а еще восемь рук, чтобы принимать их. Но лучше всего быть как Равана из «Рамаяны»[70] – иметь десять голов, ведь тогда и количество шей увеличится до десяти, а рук вообще будет двадцать. Так держать тонну цветов будет намного легче. Я прекрасно понимал, что эти цветы дарят не лично мне, но всему Новому Китаю, всему китайскому народу. Нам выпала честь принять эти дары. Разве есть что-то более радостное для простого человека?

Собрание завершилось. Перед тем как глубокой ночью вернуться в отель, мы словно побывали в царстве бессмертных небожителей – посетили роскошный банкет, устроенный мэром города в нашу честь, где насладились традиционным танцем южной Индии. Всюду нас сопровождали четыре министра. Так мы и провели этот наполненный множеством событий вечер.

На следующий день принимающая сторона организовала для нас прогулку на кораблике в порту Кочин. Мы сели в лодку и поплыли по зеркально-гладкой воде, огибая извилистые берега рыбацкой гавани. Всюду на деревянных каркасах стояли сети. Хозяин лодки говорил: «Местные называют их китайскими сетями». Мы сделали остановку на маленьком островке, густо поросшим пальмовым лесом. Хозяин спросил: «Посмотрите на постройки на этом острове, они похожи на китайскую архитектуру?»

Мы подняли глаза – и в самом деле, здания были выстроены в стиле, похожем на китайский: боковые стены, кровли… Все было выполнено безупречно. Вдруг у меня внутри что-то екнуло, и перед глазами появилась смутная картина лодки, на которой пятьсот лет назад плавал Чжэн Хэ [71]. Один из кораблей его флота причалил у этого острова. Китайские матросы в одежде минского периода бегают вверх-вниз, трудятся, сгружают с кораблей бело-синий китайский фарфор и складывают под кокосовыми пальмами. Встречающие китайских моряков индийцы шумно толпятся неподалеку.

Мое путешествие в прошлое на сей раз было кратким, я быстро вернулся из мира былого в реальность. Ветра почти не было, по поверхности бежала легкая рябь, акваторию порта вдоль и поперек бороздили рыбацкие суда. Гавань наполняли звуки моторов. Красные пальмы пылали среди густых зеленых зарослей, словно хвосты комет.

Мы побывали на экскурсиях в редакции двух газетах, где нас встретили с большим гостеприимством. Снова организовали пресс-конференции, которые проходили, как беседы старых друзей, и дискуссии, на мой взгляд, получившиеся новаторскими. Затем мы поспешили в отель, собрали чемоданы и сразу отправились в аэропорт, чтобы оттуда вылететь в Бангалор.

Уже больше полумесяца назад я вернулся в Китай. Каждый день на рассвете во время работы я ненароком то и дело поднимаю глаза и мельком вижу лодку из черного дерева и слоновой кости – подарок мэра Кочина. Мои мысли невольно уносятся через горы и реки в далекий город на воде.

17 апреля 1978 года

Хайдарабад

В моей памяти сохранилось два Хайдарабада: один – двадцатисемилетней давности, а другой – сегодняшний.

Двадцать семь лет назад я впервые оказался в Индии и гостил в этом городе несколько дней. Времени с тех пор прошло немало, мои впечатления о Хайдарабаде теперь похожи на осколки, которые нельзя собрать в единое целое. В густом тумане воспоминаний время от времени мерцают огромные красные пятна – цветы хлопкового дерева. Помню, как меня изумил размер местных деревьев этого вида, в особенности их цветов размером с пиалу. Для меня, человека, выросшего на севере, они выглядели по-настоящему волшебно. Воспоминания об этих деревьях никогда не сотрутся из памяти.

Жил я тогда во дворце Чаумахалла [72]. Мне нравились покой и тишина просторного внутреннего двора, покрытого сочной зеленой травой и усыпанного цветами, напоминавшими искусную вышивку на драгоценном ковре. Кое-где по стенам зданий взбирался плющ, повсюду была растительность, что очень радовало глаз. Сочетание ярко-красного и густо-зеленого создавало атмосферу праздника и изобилия.

В Хайдарабаде мы посетили резиденцию низама, напоминающую роскошный дворец. Нас сопровождала дочь известной индийской поэтессы Сароджини Найду, тоже состоявшая в родстве с низамом. В резиденции мы встретились с младшим братом правителя Найду. Он был очень любезен и рассказал нам о жизни индийских крестьян, их ежегодных доходах, разведении скота и сборе урожая. Этот разговор произвел на меня глубокое впечатление, ведь не каждый день удается обсудить жизнь крестьян с представителями индийской элиты. Беседуя с братом низама, я чувствовал, как глубоко его заботит положение крестьян в Индии. Разумеется, меня это очень тронуло. Эмоции, с которыми он говорил, и его взгляд до сих пор хранятся в моей памяти. Мне показалось, что люди всех слоев индийского общества надеются построить крепкие отношения с Китаем и продолжить традицию дружбы между нашими народами.

Если бы меня попросили описать этот город в те времена, мне хватило бы четырех слов: чистый и прекрасный, богатый и роскошный.

Незаметно пролетели двадцать семь лет, и вот я снова оказался в Хайдарабаде. Теперь мне открылась совсем другая картина: улицы полнились толпами снующих туда-сюда людей и обгоняющих друг друга автомобилей. Машины XX века, мопеды, повозки, бороздившие индийские дороги еще до нашей эры, телеги, запряженные коровами, – весь этот транспорт рвался вперед, все ехали с разной скоростью и, казалось, следовали своим собственным правилам, останавливаясь там, где им хотелось, что, конечно же, порождало хаос. Люди в пестрой одежде смешивались с машинами в общий поток, улица сливалась в беспорядочный, но все-таки имеющий некий ритм рисунок, звуча хором громких, но не режущих слух голосов.

Таким я увидел Хайдарабад сегодня. Сегодня для описания этого места я, пожалуй, выберу четыре иных слова: шум и давка, смог и хаос.

Неужели это и правда один и тот же город? Хайдарабад из моих воспоминаний был совсем другим – тихим и изящным… Так что в нем действительно настоящее? Конечно, самое настоящее – это крепкая дружба между нашими народами. Так было двадцать семь лет назад, не изменилось и теперь. У меня нет в этом ни капли сомнения.

В Хайдарабаде, как и в других крупных индийских городах, люди всегда были к нам добры. Здесь мы участвовали в массовых мероприятиях – зрителей было столько, что яблоку негде упасть. Цветочные бусы заслоняли глаза, аромат их резко бил в нос, проникая в самое сердце. Я приехал в Османский университет, чтобы принять участие в торжественном приеме. Профессора и студенты уже заполнили актовый зал. Проректор (на самом деле в Индии он исполняет обязанности ректора) прибыл лично, чтобы приветствовать собравшихся и провести эту встречу. В своем выступлении он выразил надежду, что я выскажусь об образовании и труде. Мне эта тема показалась слишком обширной, я не знал, как к ней подступиться. Решение пришло неожиданно, и я заговорил об исследованиях санскрита в период Тан. Безусловно, я упомянул Сюаньцзана, известный труд Ицзина «Тысяча слов на санскритском языке» и «Разные слова из санскрита» Ли Яня. Кажется, мне удалось привлечь внимание аудитории. Я знал, что в Индии стоит только упомянуть о китайско-индийской дружбе, и бурные аплодисменты гарантированы. Хайдарабад не стал исключением. Здесь же мне довелось принять участие в мероприятии, организованном филиалом Ассоциации индийско-китайской дружбы. Было очень необычно и живо. На полу расстелили большой белый ковер, мы все – и в президиуме, и в зале – сидели на нем, сняв обувь, по-турецки. По обыкновению, китайским гостям вручили цветочные гирлянды. Лучше бы они были собраны из желтых цветов. Красные розы создавали атмосферу тревоги, их лепестки без конца падали на землю, покрывали белоснежные подушки, которые вдруг стали цвета холодного заката. Мы, казалось, тонули в нежных и хрупких лепестках, которые окрашивали белую ткань, рисуя маленькие пятна, похожие на цветы персикового дерева. Благовония, расплываясь в воздухе, наполняли легкие. В этом густом аромате мы слушали, как китайцы и индийцы воспевают дружбу двух стран.

Поистине, это сладкие и незабываемые впечатления. Однако самым невероятным событием для меня стало посещение зоопарка Хайдарабада. Индийские зоопарки поражают масштабами и известны во всем мире. Я бывал во многих из них, например, в калькуттском. Климат в Индии благоприятный, животные легко размножаются, поддерживать разнообразие популяций легко. Всем известны знаменитые индийские слоны, обезьяны или змеи. Зоопарк в Хайдарабаде не очень большой, да и видов животных там не слишком много, но кое-что отличает его от прочих подобных мест: для того, чтобы львы, находящиеся на грани вымирания, могли свободно размножаться, здесь был специально воссоздан горный лес, в котором они обитают.

Чтобы увидеть царственных животных в естественной среде, посетители садятся в специальную машину, оборудованную железной клеткой. Эта машина едет по джунглям, а люди в клетке высматривают львов. Администратор, сопровождавший нас на экскурсии, с улыбкой заметил: «В других зоопарках животных запирают в клетку, чтобы человек мог их увидеть, у нас же все наоборот!» Мы сидели в машине и дрожали от страха каждый раз, когда водитель в очередной раз направлял автомобиль прямо в густые заросли. Наконец, в одной из рощ мы увидели львов. Сердце забилось быстрее, мы боялись, что звери, рыча, бросятся на нас, но лев и несколько львиц прайда с довольным и величественным видом лежали в тени деревьев, похоже, погруженные в полуденный сон. Услышав звук машины, они даже не пошевелились, только некоторые львицы лениво приоткрыли глаза и прищурились. Всем своим обликом они демонстрировали нам полное пренебрежение. Мы были немного огорчены тем, что не столкнулись с той опасностью, которую предвкушали, поэтому принялись кричать, чтобы привлечь к себе внимание, но львам явно было не до нас. Наша машина постояла еще немного, после чего направилась к выходу из этого хорошо охраняемого львиного царства. Мы все впервые в жизни любовались дикими животными из железной клетки, это было очень необычно и всем понравилось.

Выехав из львиного леса, мы попали на тигровую гору. Животные резвились у реки, как вдруг появился служащий зоопарка и издал какой-то странный звук. Услышав его, тигры подбежали к ограде. Служащий поднял вторую ограду, ограничив зверей в коридоре шириной в несколько метров, после чего, улыбаясь, предложил нам просунуть руку через прутья и погладить тигров. Поначалу мы не решались, протягивали руки, тут же прятали назад. Китайская поговорка о человеке с непростым характером гласит: «Тигра по спине не погладишь». Эти слова глубоко укоренились в сознании каждого китайца. Разве можно подойти и погладить тигра? Однако работник парка снова и снова настойчиво повторял, что эти животные выросли в неволе, поэтому ласка людей для них – большая радость. Рычанием они выражают свое удовольствие, а не злобу, и бояться нам не стоит. Он также неоднократно подавал нам пример и поглаживал тигров по шее и спине. Наконец мы набрались храбрости и последовали его примеру. Я гладил тигра! Как такое можно забыть?

Затем мы отправились проведать больного леопарда. Чтобы доктор мог безбоязненно ставить уколы, несчастное животное зажимали в специальной клетке, тесной настолько, что любое движение было исключено. Потом нам показали тигренка. Он вырос в зоопарке и поведением напоминал котенка. Малышу было только восемь месяцев, но он уже умел рычать. Тигренок явно обладал дерзким характером и вовсе не походил на послушное дитя – вероятно, именно поэтому он часто оказывался запертым в клетке.

Прогулка по зоопарку Хайдарабада была удивительной и навсегда осталась в моей памяти. Однако более всего меня радовали не чудеса природы, а доброта простого индийского народа. Насколько я понимаю, работники зоопарка в большинстве своем – обычные трудяги из низших каст. Они перемещаются по территории словно невидимки, работают совершенно бесшумно, а на глаза являются, лишь когда возникает необходимость. Именно они кормят животных. Один из таких служителей подозвал к нам льва из горного леса, чтобы дать возможность сделать уникальные фотографии. Мы стояли на краю широкого рва, окруженные джунглями. Неслышно подойдя к нам, индиец несколько раз повторил странное короткое слово, оказавшееся кличкой царя зверей. Вдруг из глубины джунглей раздался грозный рык, похожий на раскат грома, и на небольшую проплешину между стволами деревьев выскочил большой лев. Вероятно, он услышал свое имя и поспешил на зов. Животное находилось по ту сторону рва, и его рычание усиливало эхо горного ущелья. События разворачивались стремительно и неожиданно, мы заметались в испуге, но, приглядевшись, поняли, что ров был для льва непреодолимым препятствием. Тогда мы успокоились и сделали несколько фотографий на фоне грозного животного, стоявшего на противоположном берегу.

Я молча глядел на скромного рабочего и чувствовал большую благодарность.

И в львином лесу, и на тигриной горе за животными ухаживали смуглые индийские трудящиеся. Большинство из них не говорили по-английски, так же как и официанты во дворце Чаумахалла, где я останавливался двадцать семь лет назад. Мы не могли поговорить с ними независимо от того, насколько сильно хотели этого. Нам только и оставалось смотреть на их простую наружность, искреннее выражение лиц, приветливые улыбки, плавные движения и очаровываться ими. Постоянная работа под палящим солнцем и на ветру оставила следы на их смуглой коже, что заставляло проникнуться еще большей симпатией к этим труженикам. Некоторые из них были с нами очень сдержанны, другие испытывали волнение, третьи – смущались, а кто-то совсем терялся и не знал, как себя вести, но все их движения, будь то кивок головы или улыбка, были полны дружелюбия. В такие моменты молчание говорило больше, чем любые слова. Сложно сказать, как они относились к Новому Китаю, боюсь, им и самим это было неизвестно. Наверное, они думали, что Китай – это загадочная и далекая, но при этом дружественная страна. Возможно, у них были фантазии о Китае, которые не соответствовали действительности. Стоит сказать, что некоторые интеллектуалы, такие как заведующий зоопарком, прямо выражали свою симпатию к Китаю и китайскому народу. Разумеется, понять это было возможно лишь с использованием английского языка.

Я больше не думаю о том, какой именно Хайдарабад настоящий – прежний или нынешний. Это как один из тех метафизических вопросов, на которые необязательно отвечать.

Для меня есть только один Хайдарабад – дружественный Китаю. Он действительно реален, и его я навсегда сохраню в своей памяти.

21 февраля 1979 года

Цветок Шивы. Воспоминания о Калькутте

Побывав в одиннадцати индийских городах, встретившись с тысячами людей из самых разных слоев индийского общества, мы в конце нашего путешествия оказались в Калькутте. Психология индийцев нам знакома, думали мы, радушный прием нас уже не удивит.

Однако такие наши рассуждения вновь были ошибочными.

Прибыли мы под вечер. Тусклый свет не давал как следует рассмотреть лица собравшихся людей, но мы сразу увидели нашего старого друга доктора Беджоя Кумара Басу. Вместе с ним была руководитель филиала Ассоциации индийско-китайской дружбы в штате Западная Бенгалия госпожа Дэви. Темнота скрывала улыбки на лицах, зато ладони друзей казались еще теплее. Одно торопливое рукопожатие значило куда больше, чем слова. Множество индийцев, приехавших встретить нас, горячо жали руки и по традиции дарили цветочные бусы. Так, увешанные гирляндами и держа в руках живые цветы, мы и вышли из аэропорта.

Встречающих на площади перед аэропортом было столько, что рассмотреть всех удалось бы, пожалуй, лишь взобравшись на крышу трехэтажного дома. Тогда перед взором развернулось бы море красных флагов и человеческих лиц, а в гуле голосов, напоминающем шум волн, удалось бы различить слова: «Да здравствует китайско-индийская дружба!» Здесь же, внизу, мы могли только что есть силы махать врученными нам букетами, а толпа отзывалась громкими выкриками. Казалось, этот всеобщий порыв достигал темного ночного неба.

В зале гостиницы с самого утра толпились люди: встречающие и те, кто приехал с визитом или просто хотел увидеть нас. Среди них были седоволосые профессора, живые и сообразительные студенты с по-детски открытыми лицами, врачи, прошедшие курсы китайской акупунктуры, сотрудники Комитета памяти Дварканатха Котниса и Ассоциации китайско-индийской дружбы, а также официальные лица, направленные правительством Западной Бенгалии. Все они были приветливы, доброжелательны и вежливы. Молодежь проявляла большую любознательность, стремилась разобраться в политике, экономике, культуре, образовательной системе Нового Китая. Всем было интересно узнать об изучении индийских языков, в том числе санскрита и пали. Нас спрашивали, сколько индийских книг мы перевели, интересовались нашим отношением к китайскому и зарубежному культурному наследию, словом, хотели знать обо всем, что так или иначе имеет отношение к Китаю. Вероятно, из-за моей репутации университетского профессора люди всегда обступают меня с вопросами. Стоит только мне войти в зал – и вокруг тут же собирается толпа с намерением получить ответы, словно прибыла живая энциклопедия. Когда я вижу их глаза, бездонные, словно море, горящие, как огонь, живые, как проточная вода, теплые, как весенний день, я всякий раз не могу совладать с волнением.

Вне отеля все обстояло так же. Однажды после полудня мы присутствовали на встрече с индийской интеллигенцией. Среди участников были профессора, писатели, журналисты и другие деятели культуры, все они сидели вокруг меня. Многие известные ученые раздаривали свои книги с автографами. После выступления наступил черед вопросов. Конечно, для меня это тоже была возможность многому научиться. Я расспрашивал про академическую среду, литературу. Мы были похожи на старых друзей, которые, встретившись после долгой разлуки, обменивались улыбками и вели беседу, позабыв о делах, времени и пространстве. Иногда мы поднимали головы и краем глаза видели, что на сцене кто-то поет. Смутно различали мелодию, подобную далеким раскатам грома в высоких облаках ранним летом, а перед внутренним взором появлялось озеро с маленькими островками, где деревья высятся до самого неба, а на их верхушках сидят неподвижные вороны, похожие на огромные черные соцветия.

Мы посетили центр иглоукалывания, расположенный в пригороде Калькутты. Одна половина живущих здесь – крестьяне, а другая – трудящиеся завода, расположенного неподалеку. Все они высыпали на дорогу, чтобы поприветствовать нас, размахивали красными флагами, выкрикивали лозунги. Сельские ученики в школьной форме играли веселые мелодии на музыкальных инструментах. По дорожке, вдоль которой росли кокосовые пальмы, мы направились к зданию центра иглоукалывания, рядом с которым началось приветственное собрание с сельскими жителями. Наступил полдень, и палящее солнце поджаривало наши макушки. Семь-восемь девушек в нарядных платьях с индийскими веерами стояли около нас и отгоняли летний зной. Нам было очень неловко, мы постоянно просили их отдохнуть, но девушки не соглашались и, улыбаясь, повторяли: «Вы наши гости, мы вас очень уважаем и должны обходиться с вами учтиво». Мы были крайне смущены, однако это нужно было просто принять.

Большой радостью для меня стала возможность увидеть в Калькутте настоящие танцы индийских крестьян. Это специальное представление организовало правительство Западной Бенгалии. Глава управления радиовещания лично сопровождал нас. Во время представления он рассказал, что все артисты – крестьяне, которых только что позвали с поля. В это сложно было поверить – на сцену они вышли в театральных костюмах и гриме, мы видели только блеск и роскошь. Кроме того, нас поразил высокий художественный уровень их выступления. Неужели это и правда крестьянские актеры-любители? Когда представление кончилось и выступающие сняли костюмы и смыли грим, мы увидели, что это самые настоящие трудящиеся – краснолицые, с огрубевшими руками. В одно мгновение у меня на душе потеплело, и я долго не хотел уходить.

В Калькутте мы повстречались с невиданным количеством гостей и побывали в бессчетном количестве мест. Впечатления от древней торговой столицы Западной Бенгалии были совершенно особенными. Другие города, где мы останавливались на один-два дня, дарили яркие, но простые эмоции. Образ Калькутты, открывшейся перед нами, оказался сложным и глубоким, ни один другой город не мог с ним сравниться. Здесь можно было соприкоснуться с историей и одновременно прочувствовать настоящее. Поездка в Калькутту стала кульминацией нашего путешествия, его естественным завершением. Мы давно потеряли счет цветочным гирляндам и букетам, которые каждый день получали из рук рабочих, крестьян и интеллигенции. В каждом венке и каждом букете была дружба индийского народа. Каждый раз, когда мы откуда-то возвращались, ковер в холле гостиницы покрывался алыми лепестками роз, белыми лепестками жасмина, желтыми, синими… Люди шли по ним, и действительно «с каждым шагом раскрывались лотосы». Благоуханный аромат разносился по всему залу. В древнеиндийских книгах часто можно прочесть, как с неба падают «цветы Шивы»[73]. Так разве то, что я видел своими глазами, не было подобно сцене из старинных преданий? Цветочный дождь превратил холл гостиницы в благоухающий сад. Конечно, это создавало немало хлопот уборщикам. Нам всегда было стыдно из-за этого, но сотрудники отеля не роптали и всегда с улыбкой смотрели на происходящее. Через все богатые и разнообразные впечатления, которые оставила нам Калькутта, дружелюбие индийского народа проходило красной нитью.

Кроме того, эта дружба проявлялась в тех ситуациях, где ее не так просто было выразить. Мы посетили известный Калькуттский зоопарк, куда я не заглядывал в обе предыдущие поездки. Там в саду росло старое высокое дерево, от которого падала густая тень. Как говорится в одном китайском романе, «на этих горах имеются вечнозеленые растения и цветы, не опадающие в течение круглого года»[74]. Это был огромный баньян – нам сказали, что он самый большой в мире. Материнское дерево дало жизнь более полутора тысячам молодых саженцев. Так один баньян превратился в целую рощу. Сейчас уже невозможно точно определить, какой из стволов был материнским. Вокруг этой рощи поставили ограду, однако забор может помешать человеку, но не дереву – уже в нескольких местах баньян разросся за пределы ограждения и за дорожки, проложенные вдоль этого чудесного леса. В некоторых местах, довольно далеко от ограды, воздушные корни уже достигли земли и превратились в полноценные деревья. Сопровождающий нас на этой экскурсии индиец с улыбкой сказал: «Великий баньян – как китайско-индийская дружба, ее не удержит никакая преграда». Какая простая, но глубокая мысль!

Гуляя по Калькутте, однажды мы повстречали студента болезненного вида с длинной и косматой бородой. Поначалу он не привлек нашего внимания, но позже мы поняли, что куда бы ни пришли, тот молодой человек тоже оказывался там, будто мог раздваиваться. Кажется, только что видели его в одном месте, не успели и глазом моргнуть, как он опять идет нам навстречу! Мы замечали его в гостинице, в городе, в сельском центре акупунктуры, в зоопарке. Он словно был нашей тенью, не отставал ни на шаг. Мне невольно вспомнился Хануман, обезьяноподобное божество из древнеиндийского эпоса «Рамаяна», и Царь обезьян Сунь Укун из китайского романа «Путешествие на Запад». Неужели я оказался в сказочном мире? Но у меня перед глазами была вовсе не волшебная страна, а реальная жизнь. Этот обладатель длинной бороды и болезненного вида опять стоит прямо передо мной, впереди приветствующей нас толпы и дирижирует: одна часть людей по его сигналу кричит «Да здравствует…», а другая подхватывает: «Китайско-индийская дружба!»

Как-то раз я увидел, что в перерыве между выкрикиванием лозунгов он достал ингалятор и побрызгал себе в горло. Вероятно, у него была астма, поэтому я подошел и спросил, как он себя чувствует. Он робко улыбнулся и ответил: «Ничего». На следующий день я увидел, что он не взял с собой ингалятор, и радостно поинтересовался: «Сегодня вам немного лучше?» Он широко улыбнулся и закивал: «Намного лучше! Намного лучше!», а потом изо всех сил закричал: «Да здравствует китайско-индийская дружба!» Его низкий голос заглушил остальные голоса, на бледном лице проступили капли пота. Я был глубоко тронут этой сценой. Мог ли я думать, что в сердце этого болезненного на вид индийского парня таится такая привязанность к китайскому народу! До сегодняшнего дня, до минуты, когда я начал писать эти строки, я все еще, будто сквозь сон, вижу его лицо и слышу голос. Дорогой друг! К сожалению, я по своей небрежности не успел спросить твое имя. Но в чем ценность имени? По этому случаю я хочу немного переделать стихотворение Бо Цзюйи.

Индийский друг, с которым понимаем друг друга без слов,

Повстречавшись, нужно ли спрашивать твое имя?

Молодой друг, ты символ всего индийского народа, так и будь навеки этим безымянным символом!

14 мая 1978 года

Международный университет

Как описать впечатление, которое произвел на меня Международный университет Вишвабхарати в Шантиникетане? Это место тесно связано с именем индийского поэта Рабиндраната Тагора. Будучи студентом, я встречался с ним, поэтому для меня разговор о Международном университете – и долг, и большая ответственность.

Впервые я посетил Индию в 1951 году. Мне посчастливилось остановиться на пару дней в городе Шантиникетан, а жил я в доме-музее Рабиндраната Тагора – старом дворце с башней. В один из дней я проснулся ранним утром и отправился на прогулку. Солнце только встало, все было залито светом, особенно ярким после сумрачных комнат дома. Баньяны до самого неба, низкорослые кустарники – все густо зеленело и пестрело экзотическими цветами. Глядя на всевозможные виды деревьев вокруг, мне вспомнились столярные инструменты, которыми при жизни пользовался Тагор: топор, рубанок, пила. Неудивительно, что ему нравилось столярничать – при таком-то разнообразии материала!

Я бродил среди пышных и многоцветных зарослей, позабыв обо всем на свете. Неожиданно передо мной оказался маленький пруд, на поверхности которого распустился крупный красный болотноцветник. Казалось, своей яркостью и красотой он спорил с солнцем.

С тех пор прошло больше двадцати лет. Я снова приехал в Международный университет, сохранив в памяти образ прекрасного болотоцветника.

По пути я любовался сельскими пейзажами Западной Бенгалии – старыми баньянами и огромными хлопковыми деревьями, что росли с обеих сторон дороги. На их верхушках рдели крупные цветы, а лепестки, кружась, падали на землю и покрывали ее алым ковром. Мне сразу вспомнились строки Ван Юйяна [75]: «Ветер утих, солнце клонится к западу, на берегу краснеют деревья, рыбаки продают окуней». Я знаю, что красные деревья, упомянутые в стихотворении, – это осенние клены, которые не имеют ничего общего с хлопковыми деревьями. Но они оба отражают истинный смысл слов «красное дерево» и оба мне очень нравятся, поэтому я ассоциирую их друг с другом. Я люблю красные деревья, они навсегда в моем сердце.

Вдруг с обочины дороги, за которой начинались рисовые и овощные поля, вспорхнула стая белых птиц, напоминавших морских чаек. Покружившись над зеленым ковром рисового поля, они выстроились в ровный клин и взмыли вверх, к голубому небу, становясь все меньше и меньше; в конце концов они превратились в маленькие белые звездочки и пропали в бескрайней дымке. Мне вспомнились стихи Ду Фу: «На реке отдыхают белые птицы, в небе кружатся зеленые мухи». Я не знаю, о каких белых птицах писал поэт, но перед моими глазами навсегда останется стая, вспорхнувшая с обочины поля в тот день.

На подъезде к Шантиникетану мы были остановлены толпой. Люди выбегали на перекресток со всех сторон, держа в руках красные флаги и выкрикивая лозунги. Это были индийские друзья, которые спешили поприветствовать нас. Мы вышли из машины, пожали им руки, пообщались, потом вернулись в машину и продолжили путь, но не успели проехать и нескольких метров, как с обеих сторон дороги вновь собралась толпа с красными флагами и лозунгами. Мы снова вышли из машины, снова пожимали руки, общались, затем сели обратно в машину и продолжили путь. Так и ехали. К концу нашего путешествия неожиданно из мира природы я вернулся в мир людей и снова почувствовал дружелюбие индийского народа.

В Шантиникетане к нашему прибытию все было готово: проректор университета, преподаватели, научные сотрудники, профессора и студенты факультета китаеведения вышли под палящее солнце и выстроились в ряд, чтобы поприветствовать нас. Говорят, ждать им пришлось довольно долго. После приветствий и торжественного собрания было устроено чаепитие, атмосфера установилась хорошая, дружеская. Один из министров правительства Западной Бенгалии специально приехал из Калькутты и организовал для нас встречу на факультете китаеведения, после которой мы отправились смотреть сам центр изучения Китая. Я никак не предполагал, что за тысячи километров от дома вдруг увижу автограф всеми любимого и уважаемого премьера Чжоу Эньлая. Глаза мои сразу загорелись, а на душе потеплело. После легкого ужина мы вышли на широкую лужайку, где проходило большое приветственное мероприятие, в котором принимал участие весь университет. После собрания мы наслаждались индийскими национальными танцами, посетили дом проректора. Это был очень насыщенный событиями день.

Проснувшись утром, мы отправились на прогулку. Помню, как мне хотелось найти тот самый болотоцветник, но к великому огорчению отыскать чудесный цветок не удалось, более того – сам пруд исчез без следа! Я в глубокой тоске смотрел на растущие до неба баньяны и низкие кустарники. После участия в утренней линейке и открытом уроке, который проводился прямо на земле под зелеными кронами, мы отправились на экскурсию в музей Рабиндраната Тагора, расположенный в недавно построенном красивом здании. Кто-то сказал мне, что именно здесь раньше стояла Северная башня. Мое сердце забилось чаще, я опять мысленно перенесся на двадцать семь лет назад и словно увидел старого поэта в странном халате и с белой бородой, развевающейся на ветру. Вот он смотрит на меня горящим вдохновленным взглядом, медленно поднимается по лестнице; вот он в комнате, на лужайке, в тени деревьев, нараспев читает недавно написанное стихотворение. Я как будто слышу те слова, которые старый поэт адресовал китайскому народу пятьдесят лет назад, когда приезжал с визитом в Китай: «Индия считает вас братьями… Она дарит вам свою любовь… В Азии нам нужно быть более сплоченными… Но не через институты, а путем воспитания духа открытости и солидарности… В нынешний век, век, которой описывается, как самое темное время для человеческой цивилизации, я не теряю надежду… Как утренние птицы, которые на рассвете, когда небо еще темное, громко провозглашают о восходе солнца, мое сердце провозглашает приближение великого будущего… Оно уже рядом с нами… Нам нужно подготовиться к встрече этого нового века».

Великий поэт уже очень давно покинул нас, но его наследие бережно хранится в сердцах жителей Западной Бенгалии и всей Индии. Глубокая привязанность к китайскому народу уже пустила корни и дала ростки в человеческих душах. Что бы ни произошло, я никогда не забуду, как во время моего первого визита в Индию больше двадцати лет назад один молодой бенгальский поэт с энтузиазмом воспевал в своих стихах Новый Китай:

Играет мелодия,

Она играет для меня.

Она мою дружбу в песне доносит до вас,

Китай, мой Китай.

Она воспевает вашу новую мирную и счастливую жизнь,

Китай, мой Китай.

Она звучит на рассвете освобождения,

Освобождения от многовекового рабства,

Китай, мой Китай.

Сегодня эта мелодия доносит до вас мое уважение,

Китай, мой Китай.

Разве не уместно использовать это стихотворение, чтобы описать то впечатление, которое на меня произвели Международный университет и Рабиндранат Тагор? Калькутта – это последняя остановка в моем путешествии, пусть эти наполненные безмерной теплотой стихи навсегда останутся в моей памяти!

Покидая Индию

Как говорится, все хорошее рано или поздно заканчивается. Наступил день, когда мы должны были покинуть Индию. На сердце было очень тяжело, ведь еще десять дней назад это совершенно незнакомое лицо сегодня уже стало близким и родным. Разве можно оставаться равнодушным в такой момент? У китайского поэта периода Тан Лю Цзао есть одно известное стихотворение:

В Бинчжоу уже видел десять зим,

А сердце мое день и ночь в Сяньяне.

В мечтах – на переправе Санганьшуй,

Но все же родиной Бинчжоу называю.

Я провел в Индии не десять лет, а десять дней, поэтому мои чувства были не настолько глубоки. Однако привязанность к этой стране, успевшая возникнуть за такой короткий срок, не давала мне возможности без грусти смотреть в доброжелательные лица индийских друзей; и наши чувства были взаимны: «Нету на свете скорби большей, чем расставанье…»[76]

В последний вечер перед отъездом из Калькутты мне довелось увидеть индийские фокусы. Узнав, что местная администрация организовала для нас такое мероприятие, я был в некотором недоумении. Почему вдруг фокусы, разве это так важно? Однако древняя поговорка гласит: «Гость слушается хозяина», поэтому вся наша делегация во главе с председателем прибыла в театр, где должно было состояться представление, точно к назначенному времени. Организаторы уже ждали нас.

Главный артист был один, его помощники играли второстепенные роли. Это сольное выступление показалось мне по-настоящему красочным и ярким. Фокусник был одет в пестрящий всеми цветами радуги костюм, блеск которого усиливал электрический свет рампы. Казалось, что вся сцена сверкает золотом – словно радуга коснулась земли, а в небо поднялись тысячи цветов. Мы как будто очутились в райской обители. Артист говорил на английском, а когда шутил – переходил на бенгали. Иностранцам сложно понять всю прелесть комедийного выступления, например традиционное китайское представление сяншэн [77] довольно тяжело перевести. Никто из нас не говорил по-бенгальски, но зрительный зал то и дело взрывался смехом, было видно, что присутствующие наслаждаются выступлением и шутками артиста. Мы продолжали смотреть. Поначалу я и мои соратники чувствовали себя просто заморскими гостями, которым происходящее непонятно. Конечно, все были признательны индийским друзьям за их усилия в организации красочного представления перед нашим отъездом из Индии. Однако постепенно происходящее на сцене увлекало нас все больше и больше.

Один номер особенно нам понравился и раззадорил любопытство. Артист положил себе на глаза две мучные лепешки и попросил помощника завязать поверх них черное светонепроницаемое сукно. Затем он предложил добровольцам из зала поучаствовать в выступлении. Несколько индийских друзей поднялись на сцену, двое-трое ребятишек выбежали вслед за ними. Чтобы продемонстрировать особое уважение и доброжелательность к гостям из Китая, на сцену пригласили двух человек из нашей делегации – одного доктора и одного свободно говорящего на хинди. Помощник фокусника попросил добровольцев написать на доске слова, в то же время сам фокусник с завязанными глазами повторял на доске то же, что писал человек из зрительного зала. Можно было писать, что угодно. Один из детей написал арифметическую задачу, но без ответа. Фокусник тут же повторил текст задачи и дописал ответ. Наш доктор написал по-китайски «Да здравствует китайско-индийская дружба!». Индийский актер, чуть замешкавшись, вывел на доске «Да здравствует китайско-индийская дружба!». Коллега, который знал хинди, написал: «До свиданья, Индия!» Фокусник не смог написать эту фразу, но громко произнес ее, четко выговаривая слова. Зал рукоплескал, мы были поражены и счастливы.

Представление закончилось, и мы уже собрались уходить. Однако организатор представления, а также руководитель группы фокусников вместе с главным артистом вдруг появились перед нами и пригласили подняться на сцену. Зрители аплодировали, все артисты вышли на подмостки и выстроились в ровную линию. Даже ослика, который участвовал в одном из номеров, – и того вывели. Он стоял чинно и смирно и, казалось, тоже хотел выказать уважение китайским гостям.

Нас – китайскую делегацию – попросили встать посередине сцены. Организаторы с индийской стороны хотели, чтобы мы сказали зрителям несколько слов. Я выступил вперед, поблагодарил организаторов и весь индийский народ за ту теплоту, с которой нас принимали, и выразил надежду, что нашу крепкую дружбу и глубокую привязанность ничто и никогда не разрушит. Зрители зааплодировали, и занавес опустился. Фокусник и его супруга, тоже артистка театра, подошли к нам, мы пожали друг другу руки и немного поболтали. Оказалось, что артист родился в семье потомственных фокусников и вместе с отцом побывал в самых разных уголках мира. Они выступали в Лондоне, где произвели фурор трюком с мучными лепешками и завязанными сукном глазами. В таком виде фокусник гнал на мотоцикле по главным улицам Лондона. Потом последовали гастроли в Японию, где отец фокусника заболел и скончался. Фокусник продолжил карьеру уже один и побывал во многих странах. Больше всего он сожалел о том, что еще не посетил с выступлением Китай, который так любит. Он очень надеялся, что когда-нибудь приедет и в мою страну. Мы пожелали, чтобы его мечта осуществилась, обменялись рукопожатиями и попрощались с самыми теплыми чувствами друг к другу.

Радостные и воодушевленные, мы вернулись в гостиницу. Ужин растянулся за полночь, мы без умолку говорили, делились впечатлениями от выступления и не могли остановиться. Самой большой загадкой для нас остался номер, где фокусник угадывал написанное на доске слово. Каким образом он видел с завязанными глазами? Как артист, совсем не понимающий китайский язык, смог так непринужденно написать иероглифы вслед за нашим доктором? Мы не могли найти удовлетворительного ответа, сколько ни пытались. Однако наиболее глубокое и волнующее впечатление на всех произвел именно индийский народ и, конечно, те несколько артистов, которые высказали такую любовь к Китаю. Даже теперь, вернувшись в гостиницу, мыслями мы все еще были в том волшебном театре.

Мы говорили и говорили, забыв, что давно пора спать. Вернувшись в свою комнату уже глубокой ночью, я понял, что перевозбужден – уснуть никак не получалось. События последних десяти дней вновь и вновь проносились перед моим внутренним взором. Я снова видел делийские пагоды, храм Бирла Мандир, Красные форты Дели и Агры, Тадж-Махал, Ворота Индии в Мумбаи, морской порт Кочин, тигров Хайдарабада, дом-музей Рабиндраната Тагора в Шантиникетане, Великий баньян в Калькутте и многое-многое другое. Образы сменяли друг друга, перемешиваясь с порхающими повсюду волнистыми попугайчиками и резвящимися обезьянками. Прямо-таки красочный дивный мираж. Только что увиденное представление с магическими фокусами, конечно, заняло важное место среди этих воспоминаний.

Ранним утром мы приехали в аэропорт. Один индийский друг сказал нам: «Не очень-то хорошо, когда рейс задерживают, но случись сегодня перенос вылета на более поздний срок, я был бы только рад. Так я смог бы подольше побыть с моими китайскими друзьями». Такая простая фраза, а сколько в ней глубоких чувств!

Зал ожидания для почетных гостей был забит провожающими, среди них были чиновники из администрации Западной Бенгалии, заместитель председателя Комитета памяти Дварканатха Котниса госпожа Хан, генеральный секретарь господин Латиф, а также много молодых студентов и врачей из Калькутты, с которыми мы уже виделись, но не успели познакомиться. Меня окружила толпа молодежи с вопросами, которые они спешили задать в последнюю минуту. В те короткие секунды, когда в беседе наступала пауза, я поворачивал голову и видел, как глава нашей делегации общается с окружившими его индийскими друзьями. Известный индийский певец и старый друг китайского народа Дебабрат Бисвас во весь голос запел песню «Китайско-индийская дружба»[78]. До меня отчетливо доносились слова:

Со всех сторон звучит песня дружбы:

Народы Индии и Китая – братья.

Рассвет касается земли,

Заря поднимается от горизонта.

Со всех сторон звучит песня дружбы:

Народы Индии и Китая – братья.

Народы Индии и Китая должны сбросить оковы старого мира!

Скажи,

Кто сможет побить наших героев!

Песня лилась из самого сердца, звуки словно наполняли весь зал. «Как давно не исполнялась эта песня, – говорили индийские друзья. – Как радостно вновь слышать эту мелодию!» Их слова в точности совпадали с моими мыслями. Подумать только, почему наши ощущения настолько сходны?

Наш рейс действительно задержали, но это не могло длиться вечно (мы-то подсознательно надеялись, что его задержат навсегда!). Пассажиров пригласили подняться на борт. Каждому из нас снова подарили гирлянды из пурпурных роз, аромат которых бил прямо в нос, и мы пошли в сторону самолета. Короткий путь от зала ожидания до борта казался бесконечным. Те слова, которые мы не успели высказать, остались в сердце, мы пылко жали руки и смотрели друг другу в глаза. В последний момент один индийский друг схватил меня за руку и с чувством произнес: «Один египтянин говорил мне, что тот, кто испил воды Нила, обязательно вернется в Египет. Я перефразирую: кто испил воды Ганга, обязательно вернется в Индию».

Да, сегодня я покидаю Индию, но верю, что мы расстаемся ненадолго. Я обязательно вернусь.

До свидания, милая Индия!

Октябрь 1979 года

И снова Янгон

Я смотрел в маленький иллюминатор – до самого горизонта земля сверкала золотым и изумрудно-зеленым. Я думал: «Вот и Янгон [79]».

Да, мы действительно приехали в Янгон. Через несколько минут я сошел с трапа самолета и ступил на землю этого прекрасного города.

На душе моей было тепло.

А разве могло быть иначе? Мы и правда подружились с эти прекрасным городом, за последние десять лет я посещал его шесть раз.

Впервые я прибыл сюда на лодке. Как только наше судно вошло в реку Иравади, вдали в густом тумане я увидел высокую ступу, устремленную прямо в лазурное небо, всю в золотистом сиянии. Кто-то сказал мне, что это знаменитая Золотая ступа Шведагон, символ Янгона. С той самой минуты и ступа, которую, казалось, можно было увидеть только в сказках, и этот очаровательный город покорили меня.

Первая поездка в эти края заняла около трех недель. Я исходил все главные улицы города, особенно мне полюбился китайский квартал, где вывески с иероглифами напоминали мне о родине. По правде говоря, здесь атмосфера Китая чувствовалась так же сильно, как и в самом Китае.

Мне нравилась и улица в пригороде, по обеим сторонам которой росли зеленые деревья. Здесь я несколько раз натыкался на священных коров, которые праздно бродили туда-сюда. Меня восхищал их надменный вид, они словно были самыми главными на этом свете.

Я посетил местные достопримечательности, которые нужно обязательно увидеть прилежному туристу, и Золотая ступа Шведагон, конечно, была среди них. Впечатления от первой встречи с этой буддийской святыней до сих пор живы в моей памяти. Я шел босиком по галерее, с обеих сторон которой были разбиты цветочные клумбы, поднимался по высеченным в мраморе и страшно холодным ступеням все выше и выше, пока наконец не добрался до подножия ступы.

Это место поразило меня. Каждый из больших и маленьких залов комплекса был заполнен самыми разными статуями Будды. Верующие, погруженные в молитву, сидели на коленях перед этими статуями, закрыв глаза и сложив ладони. Некоторые возжигали благовония, другие омывались водой, третьи подносили живые цветы, четвертые зажигали свечи, пятые что-то тихонько бормотали – наверное, говорили с Буддой. Для меня все это было ново и занимательно. Что же касается самой ступы, то она однозначно заслужила титул золотого чуда света – огромная, будто целиком отлитая из этого драгоценного металла, она блестела так, что слепило глаза. Сияние ступы словно золотило здания, залы, людей и деревья вокруг. Золотой свет заполнял всю вселенную.

Обойти стороной это золотое чудо было невозможно – оно просматривалось из любого места в городе; стоило только повернуть голову – и вот она, ступа, сверкающая, поднимающаяся над кронами густых деревьев.

Мероприятий тогда было запланировано очень много. Я посетил Янгонский университет, где встретился с профессорами и осмотрел студенческие общежития; побывал с экскурсией в художественной галерее, любовался там шедеврами живописи; навещал писателей и артистов кино – они поделились с нами своими фильмами, в создание которых вложили всю душу.

Однако самыми незабываемыми стали для меня местные китайские иммигранты-хуацяо. Некоторые их семьи живут здесь давным-давно, уже сменилось несколько поколений, другие приехали пару-тройку десятилетий назад. Они гармонично сосуществуют с местным населением, уважают здешние законы, вносят большой вклад в развитие страны; в то же время горячо любят свою родину и изо всех сил стараются сохранить китайские традиции и обычаи. Приехавшим соотечественникам всегда оказывается радушный прием. Каждый раз встречаясь с ними, я чувствовал, что учусь чему-то новому.

Помню одного десятилетнего мальчишку, который работал в службе сервиса одного роскошного отеля, где я жил какое-то время. Каждый раз уходя и возвращаясь, я видел его стоящим у стойки информации. Круглые большие внимательные глаза, широкая улыбка, обнажающая белоснежные зубы, – он мне очень понравился. Кажется, симпатия была взаимной. Он встречал меня, подбегал, выхватывал вещи, которые я держал в руках, мчался наверх и оставлял их у моего номера. Когда я выходил из гостиницы, он выскакивал следом и помогал мне поймать машину. Мальчишка был очень огорчен, когда мне пришла пора уезжать, долго держал меня за руку и повторял, что обязательно приедет в Пекин повидаться.

Все это осталось в прошлом – и тем сильнее было мое желание оживить воспоминания.

Вновь оказавшись в Янгоне, я решил, что обязательно должен снова навестить людей, которых знал когда-то, и посетить места, где побывал раньше.

В тот же день после обеда я отправился в среднюю школу для китайских иммигрантов, чтобы посмотреть баскетбольный матч. Соревновались местная мужская команда и баскетболисты, приехавшие из Китая. На стадионе я увидел много старых китайских друзей-иммигрантов. Мы пожимали руки, вспоминали старые добрые времена, чувствовали себя очень счастливыми. Все школьники-хуацяо были энергичны, как молодые драконы или тигры. Глядя на них, нельзя было не проникнуться симпатией. Чтобы поприветствовать команду, приехавшую из Китая, они повесили огромный плакат, на котором было написано: «Добро пожаловать, дорогие друзья с Родины». Я подумал, что ко мне это тоже относится, и на душе у меня потеплело.

Сегодня утром я спросонья услышал на улице какие-то крики, шум толпы. Выглянул в окно – вокруг деревьев с листьями, словно вырезанными из зеленого нефрита, летала стая ворон. Они так оглушительно кричали, словно и не знали, что на Земле кроме них есть другие живые существа, – казалось, они хотят единолично завладеть миром. Должен сказать, что я не слишком люблю этих птиц. Но здесь, в Янгоне, увидев этих угольно-черных страшилищ, услышав их истошное карканье, я, к своему удивлению, не испытал никакого раздражения. Они заставили меня в полной мере ощутить, что я нахожусь именно в столице и ни в каком другом городе. Это было очень ценное для меня чувство, хотелось бы испытывать его чаще.

Конечно же, я вновь посетил Золотую ступу. Мы не виделись столько лет, а моя древняя подруга с каждым годом только молодеет! По всей видимости, ступу полностью покрыли еще одним слоем золота, младшие ступы вокруг почистили, «переодели», и теперь каждая из них сверкала позолотой так, что больно было смотреть. Ранним утром посетителей было немного. Только несколько человек преклонили колени перед статуями Будды, опустились лбом к земле, соединив ладони у груди, и погрузились в молитву. Тихо горели благовония и свечи, некоторые верующие принесли рис, чтобы накормить птиц, и бросали его горстями на мраморный пол. Жемчужные зернышки прыгали по гладким плитам, подобно белоснежным брызгам волн на темно-синей воде. Тут же наперегонки друг с другом налетали голуби и вороны, хватали рис и, насытившись, возвращались на ступу. Издалека их фигурки казались черным ониксом, инкрустированным в золоченые бока ступы.

Мы провели в Янгоне всего несколько дней, мероприятий на этот раз было мало, что в некоторой степени даже радовало. Состоялись встречи почти со всеми старыми друзьями, удалось посетить те места, которые были мне дороги. Впереди меня ждало еще более дальнее путешествие. Я покидал Янгон с чувством теплоты и нежности в сердце, думая о неожиданном новом друге – мальчишке-работнике из отеля. Я глубоко тоскую по нему. Когда же он приедет в Пекин повидать меня?

Янгон, 25 ноября 1962 года

Манговая столица Мали

Я давно слышал, что город Куликоро известен как манговая столица Мали. Увидев, что по обеим сторонам дороги становится все больше и больше манговых деревьев, с веток которых свисают сочные плоды, отбрасывающие на землю черные тени, я подумал: мы почти приехали в Куликоро.

Действительно, машина вдруг остановилась под огромным манговым деревом, вблизи киосков, где торговали этими фруктами. Глава области, чиновники из правительства, заместитель мэра города, главнокомандующий гарнизоном, а также большая группа руководителей департаментов приехали встретить нас и протягивали руки в приветствии.

Побывать в одном из небольших городов Мали для меня было в новинку. Каждый раз, проходя по улице я ощущал беспокойство, сердце мое замирало. Однако сейчас, когда мне крепко пожимали руку малийские чиновники, я сразу почувствовал теплую, дружественную атмосферу, а отчужденность и тревогу словно рукой сняло, как будто я оказался в кругу старых друзей или братьев.

В прекрасном настроении мы все вместе отправились осматривать город.

Приближаясь к маслобойному и судостроительному заводам, мы издалека увидели сочные ярко-красные флаги, развевающиеся бок о бок с государственными флагами Мали на фоне чистого бескрайнего неба, раскинувшегося над рекой Нигер. Казалось, что расстояние в тридцать тысяч километров между Китаем и Мали вдруг сжалось. Я словно оказался перед воротами на площади Тяньаньмэнь и смотрел на рдеющие флаги в лазурно-ясном октябрьском небе Пекина. Малийские рабочие стояли под флагами и радостно махали нам. Их представитель обратился с приветственным словом на французском, который мы плохо понимали. Он поздоровался с «китайскими товарищами», речь его была короткой, но очень эмоциональной и трогательной. Любовь к китайскому народу бурлила в сердцах каждого представителя принимающей стороны, отражалась на их лицах и гремела аплодисментами. Они здоровались с нами и без устали пожимали руки. Ладони у них были истинными ладонями рабочих – все в мозолях, твердые и сильные, как плоскогубцы. Я чувствовал тепло, добродушие и дружелюбие.

Не успели мы поприветствовать рабочих, как перед нами появился отряд военных, которые тоже улыбались нам и салютовали. Они все были вооружены и одеты в военную форму. Выстроившись в безукоризненно ровную шеренгу, солдаты ждали нас у входа. Раньше здесь располагалась французская военная база. Сейчас этой территорией владели малийцы. Правительство собрало здесь деревенскую молодежь для того, чтобы провести военную подготовку, обучить технологиям производства, познакомить с основами культуры. Спустя два года они смогут вернуться обратно в деревню, обогащенные знаниями, которые смогут применить в сельской среде. База расположена в хорошем месте: с одной стороны окружена горами, а с другой омывается рекой Нигер. Хлопковые деревья, стволы которых не обхватили бы и несколько человек, устремлялись прямо в небо, на их верхушках алели пышные соцветия. Издали они напоминали утреннюю зарю, красные облака, отсветы заходящего солнца, пылающий огонь, окрасивший половину неба. Вся земля была усыпана красными цветами, и нам приходилось ступать прямо по ним, как по драгоценному ковру. На базе, которую мы осматривали, обучали студентов, разводили кур, столярничали и плотничали, ковали железо по местным обычаям. Насыщенная жизнь молодежи и удивительные пейзажи произвели на нас глубокое впечатление. Когда пришло время уезжать, командиры отрядов подошли к нам и пожали руки; эти рукопожатия малийских солдат, твердые и сильные, но аккуратные и ловкие, я не забуду никогда.

Отзвуки военных приветствий еще гремели у нас в ушах, когда мы уже оказались в педагогическом университете и к нам неслись приветственные овации учащихся. Ректор университета, правительственный секретарь, партийный секретарь, полный преподавательский состав, студенты, словом, весь университет выстроился в длинную цепочку, перед которой нам предстояло пройти…

В полдень состоялся обед. Как только мы вошли в столовую, на нас обрушился шквал аплодисментов. Оказалось, что преподаватели и студенты тоже последовали за нами. Партийный секретарь взял приветственное слово, с воодушевлением восхваляя великую Китайскую Народную Республику и нерушимую китайско-малийскую дружбу. Когда он скандировал «Да здравствует Китайская Народная Республика!», «Да здравствует китайско-малийская дружба!», вся столовая поднималась волной, следовала буря аплодисментов и радостных возгласов. В тот момент я вспомнил всех тех, кого встретил сегодня, все места, которые посетил, – теперь мне совсем не хотелось покидать это место, которое еще пару часов назад казалось чужим.

Но остаться было никак нельзя, в тот же день после обеда мы должны были возвращаться в столицу Мали город Бамако, где нас ждало множество дел, поэтому, закончив обед, мы вернулись под те самые гигантские манговые деревья. Глава области, заместитель мэра, секретари и главы департаментов уже ждали нас, чтобы проводить. Время было полуденное, и жар опускался до самой земли, было душно, дышалось тяжело. Казалось, что тени от висящих манго сделались еще темнее, сами плоды – сочнее, а торговцев фруктами и напитками стало больше. Как будто все это могло принести прохладу или унять жару.

Вдруг, как раз в то время, когда мы пожимали руки малийским друзьям и прощались с ними, примчалась одна женщина из мангового ларька неподалеку. Она подлетела и обеими руками жала наши руки, говорила что-то на бамбара и широко улыбалась. Никто из нас не говорил на местном языке, но в переводе мы не нуждались, ведь было понятно, что она имеет в виду. Ее переполняло чувство глубокой привязанности простых жителей Мали к китайскому народу. Это и был самый правильный перевод. Малийцы до самой глубины души ненавидят империализм и колонизаторов, а в китайцах, которые борются с угнетением человека человеком, они увидели друзей, братьев и даже самих себя. Я был так тронут, что потерял дар речи. Мы крепко-накрепко соединили наши руки, которые отличались цветом кожи. Я сжимал эту пару крестьянских ладоней – шероховатых, покрытых пылью и манговым соком, липких и скользких. Но я ни на секунду не подумал, что они грязны. Это были самые чистые руки на Земле, а эта женщина была самым ласковым человеком в мире.

1 октября 1964 года

Бамаканская ночь

Ночи в Бамако спокойные, как стоячая вода в пруду, – даже не подумаешь, что находишься в большом городе. Гигантские манговые деревья, ютящиеся между ними пальмы и другие неизвестные мне растения, цветущие красными и желтыми цветами, будто вздохнули полной грудью, расправили свои листья и от всей души наслаждались ночной прохладой. Они щедро источали густой аромат, которым был полон ночной воздух. Полуденный зной, достигавший порой пятидесяти градусов Цельсия, был губителен, зато ночное время прекрасно подходило для того, чтобы расслабиться и восстановить силы.

Переносить полуденное время в Мали действительно крайне тяжело. Пекло стоит такое, что кажется, будто огненный диск, висящий в небе, изливает живой огонь на горные пики, заросли деревьев, улицы и крыши домов. Вся земля словно превращается в раскаленную печь. Деревья принимают первый удар на себя. Они выше всех, поэтому потоки зноя сначала обрушиваются на их макушки. Деревья стоят, распрямив спины, и держатся бодро. Даже самые хрупкие цветы проявляют стойкость и железный характер, преграждая путь палящему солнцу, а земля покрывается кусками густой тени, в которой спасаются люди.

Жителям Бамако присущ такой же стойкий дух, что и деревьям, они как могут борются с жестоким солнцем. Не важно, насколько на улице жарко, работа никогда не останавливается. Магазины не закрываются, лавочки, где торгуют разными мелкими товарами, продолжают свою работу в тени манговых рощ. Жизнь бьет ключом: люди в свободных одеждах снуют по улицам, мчатся на мотоциклах с такой скоростью, что жаркий ветер надувает их наряд, превращая в парус. Все наполнено жизненной силой.

Когда я впервые приехал в Мали, мне казалось, что все здесь наполнено этим ветром перемен, вдохновляющим и боевым. Только осознанные, прогрессивные нации обладают такой энергией. Однажды я принял участие в съезде африканской молодежи, который устраивался на стадионе прямо под палящим солнцем. Там я увидел молодых людей, которые приехали с фронтов Конго и Гвинеи-Бисау. Они были одеты в военную форму, которая, казалось, еще отдавала резким запахом пороха. Когда они, взмахивая руками и крича, осуждали чудовищные преступления колониализма, стадион накрывала буря возгласов и аплодисментов, и само африканское небо дрожало над их головами, а под ногами сотрясалась земля. Войдя на стадион, я почувствовал, насколько адской была жара. Я грезил о том, как было бы хорошо набросить на себя меховую накидку. Так можно было бы, по крайней мере, спрятаться от зноя. Однако увидев эту вдохновляющую сцену, я сразу взбодрился, кричал и аплодировал, горячо жал руки этим солдатам, и вдруг моему телу стало прохладно, ощущение жара куда-то исчезло.

Конечно, настоящую свежесть можно было почувствовать лишь с наступлением темноты. Ночи в Бамако все-таки приятные. Когда наконец начинает смеркаться и зной оставляет город, макушке перестает что-либо угрожать. Температура воздуха по-прежнему около сорока двух градусов, но ветерок с Нигера приносит чувство прохлады. На широких аллеях, у маленьких стен, в каждом дворе – все наслаждаются ею. Некоторые разжигают печи и готовят ужин. Над уличными ларьками зажигаются огни. В свете ламп маячат человеческие фигуры, энергичные, но при этом очень спокойные и тихие. Только тонкие струйки дыма из печей грациозно поднимаются вверх и тают в ночном воздухе.

Для нас это было хорошее время. Мы принимали участие в приемах в посольстве КНР, встречали там малийских друзей, с которыми успели познакомиться днем во время визитов, а также множество китайских специалистов, работающих в Мали. Все они выглядели просто, вели себя скромно, но вещи, которыми они занимались, были незаурядными. Например, раньше в Мали не выращивали чай и сахарный тростник. Колонизаторы громче всех кричали, что нужно помочь малийцам научиться выращивать эти культуры, бились над этим больше десяти лет, потратили немало денег и людских ресурсов, однако в итоге не выросло ни одного чайного куста, ни одной тростинки. Был сделан вывод, что Мали не подходит для этих культур. Теперь же сюда приехали специалисты из Китая, которые не делали громких заявлений, а просто жили в малийских деревнях и работали бок о бок с местными крестьянами. В конце концов в таком климате, совершенно не похожем на китайский, прекрасно прижились наши сахарный тростник и чай. Специалисты и сами словно пустили корни на малийской земле, местные так и называли их малийцами. Они заслужили уважение представителей самых разных слоев общества, начиная от президента и заканчивая простыми людьми. Деревенские дети, завидев их, всегда кричали по-китайски: «Привет!» Каждый год, когда поспевают первые манго и бананы, малийские крестьяне в первую очередь вспоминают о китайских друзьях, приносят им свежие фрукты на пробу. Сегодня высокий и стройный тростник и низкорослые чайные кусты растут бок о бок с гигантскими манговыми деревьями, составляя гармоничное целое. Они навсегда останутся неизменным символом дружбы между Китаем и Мали. Разве это не чудо? Мне казалось, что простые и скромные люди, сотворившие его, будто светятся. Этот свет очаровывал. Стоя рядом с ними, я чувствовал гордость и счастье.

По ночам мы участвовали в приемах, которые организовали для нас малийские друзья. Иногда это происходило на концертных площадках под открытым небом, где мы смотрели блестящие выступления малийских танцоров. Часто мы ужинали в кругу малийцев, побывавших в Китае, и слушали их рассказы о поездке. Они во всех красках описывали прекрасные величественные ворота площади Тяньаньмэнь и Дома народных собраний, говорили о чудесных пейзажах парка Ихэюань, упоминали шанхайские небоскребы и шумную улицу Наньцзинлу в центре города. Каждый говорил о Ханчжоу, об озере Сиху, походившем на нефритовое зеркало, которым инкрустировал Землю какой-то великий ювелир. Не важно, о чем шла речь, главной темой всегда было радушное отношение китайцев к ним. Руководители страны, рабочие, крестьяне из народных коммун, даже маленькие дети в детских садах – все относились к ним с большой искренностью, которую невозможно забыть. Эти рассказы словно возвращали меня на родину, перед глазами появлялись прекрасные пейзажи родной земли. Чтобы вернуться в реальность, я протягивал руку через ограду и дотрагивался до ветки мангового дерева. Мираж пропадал, я снова был в Мали и благодарил своих собеседников, подаривших мне мимолетное ощущение родины.

В один из таких вечеров мы сидели во дворе китайского посольства и разговаривали. В саду меня окружали неизвестные мне деревья, источавшие удивительный тонкий аромат, который мы почувствовали не сразу. Наконец различив его, все в один голос воскликнули: «Это османтус!» Оглядевшись, мы легко нашли крошечные цветы на тонких деревцах – аромат исходил от них. Сердце мое тревожно забилось, и тут же нахлынула тоска по родным местам.

Сложно сказать, хорошо это или плохо. Мысли о родине вдохновляют, но в то же время причиняют боль. Однако разве можно испытывать страдания в такой дружественной и боевой стране, в такую чудесную ночь? Китайцы говорят: «Все люди – братья», для малийского и китайского народов это воистину так. Проводить время с местными, трудиться с ними – разве это не самое большое счастье в жизни? Разве почувствовать аромат османтуса в Мали не так же радостно, как в Китае? Вдруг я подумал, что полюбил это место. Если наступит необходимость, если будет возможность, я бы хотел пожить здесь подольше и внести свой скромный вклад в развитие этой страны.

Ночи в Бамако тихие и спокойные, как стоячая вода в пруду, на дне которого скрывается большое богатство. Я должен поблагодарить бамаканские ночи, они подарили мне столько вдохновения, открыли для меня столько чудесного, показали мне новый мир! Волшебные ночи в Бамако!

18 июля 1965 года

Воспоминания о Женеве

Разбирая старые записи, я случайно обнаружил эту заметку. У меня сразу глаза загорелись, прямо как в старые добрые времена, когда я во время чтения находил в книге спрятанный десять лет назад осенний лист. Кажется, что течение времени совсем не оставило на нем следа, он по-прежнему как новый. Я и удивился, и обрадовался, тут же прочитал главу целиком. Хотя прошло уже тридцать лет, все написанное мной я помню, будто это было вчера. Американские военные, о которых я пишу, смело идут вперед – они и правда были такими. Раз я сохранил этот исторический портрет как отражение действительности того времени, разве это может не иметь ценности? Товарищ Хуан Вэйцзин, так или не так?

***

Подготовка масштабной конференции в Женеве была в разгаре – внимание пацифистов всего мира сосредоточилось на этом городе. Я был в Женеве около десяти лет назад. Сейчас шелковые ниточки воспоминаний невольно возвращают меня в это уникальное место.

Не секрет, что Швейцария – это страна-сад, чарующая своей неповторимой красотой. Множество картин и фотографий не передают и сотой доли прелести этих мест, но позволяют хотя бы на секунду ощутить ее тем, кто ни разу не бывал в окрестностях Женевы. Не буду зря тратить чернила, чтобы еще раз об этом писать.

Лучше я поделюсь своими наблюдениями и опытом. Например, стоит только упомянуть о красоте китайской природы, как сразу говорят о «голубых горах» и «зеленых водах». Так ведь? Конечно, так. Если кто-то сомневается, то подтверждением моих слов станут стихи известных поэтов.

Искать стихотворения в книгах нет нужды – тех строк, что я помню, будет достаточно. Вэй Инъу, поэт периода Тан, в своем стихотворении «Восточный пригород столицы» писал: «Разрослись тополя и ивы, ласковый ветер. Спокойны синие горы, я в раздумьях». У Ли Бо в стихотворении «Проводы друга» есть такие строчки: «Там, где синие горы за северной стали стеной, воды белой реки огибают наш город с востока»[80]. Ду Фу в стихотворении «Прощание с генералом Янем на станции Фэнцзи» говорит: «Твой друг должен покинуть тебя здесь, у подножья голубых гор». Однако полнее всего китайскую природу отражает стихотворение Ван Ваня «Переночевал под горой Бэйгушань»: «Мимо синей горы путь-дорога моя пролегла, изумрудной воды перед лодкою ровная гладь»[81]. Здесь есть упоминание и о синих горах, и о изумрудных водах. Если ищете более современные примеры, то подходит стихотворение Мао Цзэдуна «Похороны злого духа». Голубой и зеленый – это действительно те два цвета, которые лучше всего передают красоту китайской природы, и что это – ранняя осень или поздняя весна, сычуаньские горы Эмэйшань или горы Яньданшань в провинции Чжэцзян – не столь важно.

Однако эпитетов «голубой» и «зеленый» становится недостаточно, когда речь заходит о пейзажах Швейцарии. Помню, в детстве мне очень нравилось рассматривать картинки с ландшафтами этой страны. Почти на каждой из них, кроме голубого и зеленого, были различные оттенки лилового, красноватого и желтого. Тогда мне казалось, что эти цвета специально добавлены во время печати, а в реальной жизни пейзажи выглядят не так. Оказавшись в Швейцарии и своими глазами увидев все множество красок и их сочетаний, я вынужден был признать – картины не лгали. Под ослепительно-белыми пиками, в густых сочно-зеленых рощах, по отражениям на водной глади озер мягко скользил голубой с фиолетовыми оттенками туман. Ели бы кто-то захотел повторить этот цвет и спустился в лес у подножья горы, чтобы рассмотреть его получше, то увидел бы только деревья и горные пики. «Посмотришь вперед – рассеялась синяя мгла»[82].

Познаний в оптике у меня нет, и я не понимаю, как образуется такой цвет. Древнекитайская поэзия для описания пейзажей кроме упомянутых мной голубого и зеленого часто использует слово «лиловый». Один из четырех корифеев начала танской эпохи поэт Ван Бо в предисловии к стихотворению «Во дворце Тэнского князя» писал так: «Лучистый туман подобрался и сселся, и вот – вечерние горы алеют»[83]. Жители Пекина, глядя на горы на западе, тоже могут заметить фиолетовый оттенок, но он виден лишь в сумерках. Иное дело в Швейцарии. Здесь даже при солнечном свете горы кажутся лиловыми. Стоит выбраться в горный лес близ Женевы, и можно почти целый день любоваться волшебным ландшафтом. Это одна из причин, почему я особенно люблю здешние окрестности.

Другая причина – это озеро Леман. Когда я жил здесь, мое утро часто начиналось с прогулки к этому озеру. Оно очень большое и глубокое, а вода так прозрачна, что виднеется дно. Пожалуй, в других странах мира такое встречается редко. С противоположного берега до самых облаков поднимаются могучие пики. Снег на их вершинах не тает даже летом, а свет, отражающийся от ледяных кристаллов, заставляет вспомнить строчки «Снег свой предел к облакам нагорным вознес»[84]. Кажется, что отражение гор в озерной воде более реально, чем настоящие горы. Белый выглядит еще белее, красный – краснее, зеленый – зеленее. Цвета смешиваются, и на зеркальной поверхности озера рождается удивительная картина.

Прогуливаясь по берегу озера, можно увидеть белых лебедей. Словно военные корабли, они величественно рассекают озерную гладь. Как говорят женевские старожилы, это дикие лебеди, и живут они не в окрестностях Женевы, их дом – за сотни ли отсюда. Каждый день они прилетают сюда, а в определенное время возвращаются обратно. Как тут не вспомнить европейские сказки, где лебедь – главный персонаж, превращающийся в принца или в принцессу и совершающий разные чудеса.

Женева – прекрасное место. Здесь учился Ленин, здесь стоит памятник Руссо, здесь просторные улицы абсолютно симметричны, дома и усадьбы поражают разнообразием стилей, а их хозяева – гостеприимством.

Благодаря всему этому Женева произвела на меня самое чудесное впечатление. Я часто и с удовольствием вспоминаю дни, проведенные в этом городе.

Однако не все было безупречно. Да, горы синели, воды зеленели, туман переливался лиловыми оттенками, а белые лебеди рассекали воды Лемана, чаруя сердца. Но что-то в Женеве казалось мне неуместным, раздражающим, нарушающим чудесную гармонию. Такое ощущение, будто кость застряла в горле. Так что же это, в конце концов? Я был в замешательстве, предполагал что угодно, пока не осознал, что это – американская армия.

Какая связь между американской армией и прекрасной Женевой? Оказалось, что во время и после Второй мировой войны лидеры США решили воспользовались трудностями других, чтобы заработать, и создали военные базы во многих странах. Для этого большое количество солдат расселили за границей. Граждане США были недовольны тем, что магнаты с Уолл-стрит будут продавать человеческие жизни за рубеж. Лидерам финансового мира нужно было что-то придумать. А на войне все средства хороши: угрозы и уговоры, обещания золотых гор. Но большого успеха они не добились. Они думали-думали и в конце концов решили разыграть карту Швейцарии – все те, кто будет проходить столько-то лет воинской службы за границей, получат право провести одну-две недели в этом райском уголке и полюбоваться удивительными пейзажами.

Эта идея принесла свои плоды. Когда я приехал в Швейцарию, повсюду можно было увидеть одетых в американскую военную форму, жующих жевательную резинку, громко топающих и широко, по-американски, шагающих солдат. Они бродили по горам, лесам, берегам озера, по улицам, и вид у них был очень довольный. Но все-таки чего-то им не хватало. Швейцария – такое место, где человеку не о чем волноваться, если у него есть деньги, но их-то как раз у американских военных и не было. Волевые люди могут сопротивляться таким соблазнам, как расставленные в стеклянной витрине сверкающие золотом часы известной марки, как горы мяса и океаны вина в огромных отелях. Но таких – меньшинство. Избалованные американские юнцы не могли противиться этим соблазнам. Так что же делать? В распространенных в США приключенческих романах есть одна хитрость. Я несколько раз слышал от своих швейцарских друзей, что ночью, а иногда и средь бела дня, в часовых магазинах разбивали витрины, хватали несколько часов и убегали. Говорят, что и того хуже. Один американский солдат не мог сдержать желание завладеть прекрасными швейцарскими часами известной марки, но не осмеливался голыми руками разбить стеклянную витрину. Однако безвыходных ситуаций не бывает. Он распродал все свои ручки, все вещи, которые были на нем и пришел обменивать вырученные деньги на часы. Говорят, что продал даже военную форму. И вот эту так называемую демократию они восхваляют?

Вместе с американскими солдатами в Швейцарии оказался и «американский образ жизни», вызывающий у некоторых восторг. На мой взгляд, он противоречит синему, зеленому и лиловому – сказочным цветам этого места, не гармонирует с ними, выбивается из стиля, портит пейзаж. Не так ли?

После того как я покинул Швейцарию, прошло уже пятнадцать лет. Однако то ощущение испорченного пейзажа до сих пор не стерлось из моей памяти. Сегодня в этом городе удивительной красоты снова устраивается большая Женевская конференция. Американская делегация во главе с государственным секретарем Дином Раском всеми правдами и неправдами как на конференции, так и в кулуарах пыталась навести хаос, мешала проведению заседания. Они лгали, хвастались, прикидывались простаками, делали вид, что не понимают, о чем речь, рискуя потерять лицо. Я вдруг осознал, что, поступая так, эти люди не думают ни о времени, ни о месте. Прежние мысли о диссонансе «американщины» и женевских пейзажей теперь казались мне наивными. Я словно достиг просветления под священным деревом бодхи. Как я мог допустить для себя возможность того, что приезжие оскверняют швейцарскую красоту каким-то особенным «типично американским» поведением? Глупо! Наивно!

Солдаты, которых я видел пятнадцать лет назад в Женеве, и чиновники на Женевской конференции – все они гнули одну линию. Никто из их не представлял истинные интересы простых американских граждан – они представляли лишь американские товары. Необходимо отделять первое от второго, только тогда картина будет полной и достоверной. После того как я это понял, мое настроение улучшилось, а сомнения, которые меня одолевали, исчезли. Теперь, вспоминая Женеву, я думаю только о пейзажах сказочной красоты, о белых лебедях, медленно плывущих по глади озера, о синем, зеленом и лиловом, а также о гостеприимных здешних жителях. Эти прекрасные воспоминания будут всегда со мной, всегда-всегда.

Первоначальный текст – 4 июня 1961 года

Дополнения – 13 февраля 1992 года

Ода Ташкенту

Почему я воспеваю Ташкент? Он так близок мне, но при этом так мало знаком…

Записки о Ташкенте я прочитал еще в начальной школе, тогда же с интересом рассматривал рисунки и фотографии с изображением улиц этого города. Он представлялся мне жемчужиной, оазисом, затерявшимся посреди бескрайней пустыни. Город в моем воображении окружали бахчи и виноградники, среди зеленой листвы надували бока дыни длиною в несколько чи и гладкие полосатые арбузы. Виноградники среди песков казались изумрудными островками, прозрачные ягоды свисали янтарными гроздьями. Стада верблюдов бродили между этими оазисами, бросая длинные черные тени на раскаленные песчаные дюны. Постройки в традиционном мусульманском стиле возвышались на фоне безоблачного лазурного неба. Повсюду можно видеть остатки полуразрушенной древней архитектуры. Голубая и зеленая черепица, покрывающая купола мечетей, сверкала в лучах заходящего солнца…

Я взахлеб читал «Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан» Сюаньцзана и знаю, что в седьмом веке он совершил путешествие в Индию, чтобы там погрузиться в изучение буддизма. Путь пролегал через Центральную Азию, монах пешком преодолел тысячи ли, побывав в том числе и в Ташкенте. В его текстах сохранилось яркое и подробное описание этого города – но даже оно не смогло изменить моих фантазий о том, как выглядит Ташкент. Как только я слышу это название, сразу на ум приходят пустыня, верблюды, виноград, арбузы и разноцветные сверкающие купола.

И вот наконец я оказался в настоящем Ташкенте, о котором грезил так долго. Но он ли это? Мог ли я думать, что город, который представлялся мне близким и понятным, вдруг окажется чужим? Ташкент, живший в моем воображении, совершенно не совпадал с тем, что я увидел в реальности. Сколько различий между мечтой и действительностью!

Как только я сошел с самолета, меня тут же окружили советские друзья. Вокруг мельтешили люди с фотоаппаратами, диктофонами и громкоговорителями, то и дело сверкали вспышки, я даже не мог понять, сколько камер меня снимает. Пространство наполнилось звуками музыки, смеха, человеческих разговоров, щелчками и треском аппаратуры. В этом балагане я украдкой пытался рассмотреть аэропорт, очень большой и современный. Здесь свободно садились и взлетали огромные Ту-104. В ультрасовременном зале ожидания с потолка свисали большие красные полотнища, на которых было написано приветствие: «Добро пожаловать на конференцию писателей стран Азии и Африки».

Наша машина приближалась к городу. Мы ехали по широкой чистой асфальтированной дороге, с обеих сторон возвышались деревья, в их тени прятались аккуратные пешеходные дорожки. По обеим сторонам от трассы я видел многоэтажные дома, почти такие же, как в Москве. Между ними можно было заметить постройки в национальном стиле. Глядя на них, я думал о «восточной экзотике» и осознавал, что нахожусь в одной из союзных республик на востоке СССР.

Чтобы поприветствовать участников конференции писателей стран Азии и Африки, древний город Ташкент нарядился в праздничное одеяние. Улицы украшали тысячи красных полотнищ с приветственными словами на китайском, русском, узбекском, арабском, японском, английском и других языках. Кругом были пожелания сплочения народов Азии и Африки, вечной дружбы между нашими странами. Город подсвечивали тысячи, а может, и десятки тысяч ламп – кто знает, сколько их было на самом деле! Алеющие светильники висели на деревьях по обеим сторонам дороги и на уголках крыш. Даже днем эти фонари отбрасывали свет, а ночь превращали в день. С любой улицы, куда ни посмотришь, один за другим, ряд за рядом, круг за кругом – фонари. Кажется, что их больше, чем звезд на ночном небе.

Это совсем не та картина, которую мне рисовало воображение.

Однако это и есть настоящий Ташкент, большой красивый город, открывающийся моим глазам, такой знакомы и в то же время чужой. В душе все смешалось.

И тем не менее, я сразу влюбился в Ташкент, повелев своим мечтам рассеяться, как от хорошего порыва ветра. Не важно, насколько сильно их очарование – тот Ташкент, который разворачивался передо мной, был несказанно лучше!

Разве я мог не влюбиться в него? Сколько ни говори – не передашь словами всю его прелесть. Кажется, что здесь солнце светит особенно ярко, стоит лишь ступить на эту землю, и сразу погружаешься в бескрайний океан солнечного света. Под бледно-голубым небом большинство домов выкрашены в белый цвет, иногда встречаются вкрапления светло-желтого, светло-серого или светло-красного, в архитектуре почти нет ярких цветов – красного или зеленого. Здесь почти не идут дожди, небо всегда чистое. Все это словно наполняет здешнее солнце особой силой. И тысячи лет будет так.

Повсюду цветут розы, и как же они отличаются от обывательского представления об этом цветке! Особые розы Ташкента более всего похожи на пионы, распускающиеся на невысоких кустарниках. Крупные, цветущие гроздьями среди шумных рынков, у белоснежных домов и фонтанов, в тихих городских парках, вокруг огромных бронзовых статуй, – везде их тонкие ветки сгибаются под тяжестью пышных бутонов. На рассвете и в сумерках они благоухают особенно сильно, придавая городу неповторимый аромат.

Виноградников здесь еще больше, чем розовых кустов. Почти у каждой семьи, перед каждым домом под белым солнцем, бросает на землю черную тень виноградная лоза. Говорят, здесь растет больше тысячи сортов винограда, и каждый – высочайшего качества. Мы приехали в Ташкент как раз в сезон. У каждой двери, в каждом дворе можно было увидеть спелые гроздья – желтые, красные, фиолетовые, зеленые, длинные, круглые, большие, маленькие, разных оттенков, разной формы, словно вязанки разноцветных драгоценных камней.

Можно пытаться сравнить этот виноград с самыми вкусными фруктами, которые вы ели за свою жизнь, – допустим, сказать, что его вкус напоминает медовые фэйчэнские персики, которые растут в провинции Шаньдун, или мандарины уезда Наньфэн провинции Цзянси, или личи высшего сорта гуалюй из гуандунского города Цзэчэн, или шатяньские помело. Сказать, что он похож на все фрукты, которые вы когда-либо пробовали и какие можете вспомнить, действительно можно. Узбекский виноград и правда немного похож по вкусу на все эти фрукты, но многим и отличается. Мы исчерпали всю нашу фантазию и воображение, но в итоге могли только сказать, что он ни на что не похож, только на себя.

Как только мы приехали в Ташкент, виноград стал нашим другом. Мы встречали его повсюду за те три недели, что провели в городе, и всегда он приносил нам радость. К завтраку, обеду и ужину на стол ставили тарелки с виноградом. Его красные, фиолетовые, желтые, зеленые кисти походили на самоцветы и неизменно становились украшением стола. В комнатах для отдыха во время конференции тоже повсюду были расставлены пиалы с виноградом. В мою комнату каждый день приносили полную тарелку душистых ягод: мне казалось, что эта чаша бездонная, и виноград в ней не заканчивается. Участвуя в приемах, первое, что мы ели, – конечно, виноград. В колхозах, куда мы приезжали, организаторы встречи срезали гроздья спелых ягод с лозы и вкладывали нам в руки. Ташкент – это настоящая виноградная столица.

Думая об этих маленьких плодах, я вспоминал историю и уносился мыслями в далекую древность. Еще в период Хань китайские путешественники принесли этот прекрасный фрукт из Центральной Азии. Я невольно задумался о том, как более двух тысяч лет назад виноградная лоза проросла на востоке, пройдя путь по бесконечной безлюдной пустыне, протянувшейся на тысячи ли. Мысли мои скользили по Шелковому пути, пересекали всю Азию вместе с караванами, державшими путь на Запад и гружеными китайским шелком. Вскоре этому чудесному материалу предстояло попасть в руки западных мастериц и превратиться в нарядные одежды на радость всем жителям далеких стран…

Однако вскоре размышления вернули меня в настоящее, когда между нами и всеми народами Советского Союза процветает нерушимая дружба и братство. Так и бурлили мысли в моей голове, накатывая одна на другую. Кто бы мог подумать, что эти красные, желтые, фиолетовые, зеленые «самоцветы» обладают такой волшебной силой, что заставили меня так живо вспомнить о событиях, произошедших более двух тысяч лет назад…

Неважно, насколько прекрасна местная природа, насколько сладкие местный арбузы и виноград, насколько очарователен и близок нам Ташкент. Все-таки самое незабываемое не в природе и не во фруктах, а в людях.

Что я могу сказать об этом народе? Как и другие народы Советского Союза, узбеки очень радушны и гостеприимны. Для них конференция писателей стран Азии и Африки стала праздником, а делегатов из разных стран они принимали как родных братьев и сестер. Каждый день местные жители наряжались в яркие национальные костюмы, были радостны и воодушевлены. Мне не довелось свести с ними близкого знакомства, но совершенно очевидно, что к проводимой конференции они относились очень серьезно. Во время этого замечательного фестиваля на улицах города царила атмосфера праздника.

Чтобы разместить делегатов всех стран, в самом центре города напротив Государственного академического Большого театра имени Алишера Навои специально выстроили огромную гостиницу – здание в национальном стиле. Интерьеры, напротив, были ультрасовременные: светло-желтый цвет стен, верхний этаж в форме павильона давали ощущение воздуха и пространства, вместе с тем были просты и изысканны. Строительство контролировал сам председатель президиума Верховного Совета Узбекской ССР.

Между гостиницей и Большим театром имени Алишера Навои находилась гигантская площадь. Она была правильной геометрической формы и выглядела очень привлекательно… Да что там, это одна из самых красивых площадей, что я видел в разных городах и странах! Центр ее был вымощен огромными каменными плитами, в четыре стороны лучами расходились четыре широких проспекта. По этим проспектам и днем и ночью сновали автомобили всех видов. Следует сказать, что на площади было шумно и многолюдно, но стоило встать по центру, как суматоха сменялась спокойствием, словно и не было вокруг суеты большого города. В чем же секрет? Площадь так велика, что сама по себе представляет целый независимый мир, сосредоточенный вокруг фонтана, расположенного на пересечении диагональных дорожек. Серебристо-белые струи воды будто обладали магическим свойством, отблески радуги, прыгавшие между каплями, гипнотизировали наблюдателя, подчиняли своей власти. Ничего вне этой площади для них не существовало. Розовые кусты, усыпанные крупными душистыми цветами, напоминали небольшие рощицы, их пышность и дурманящий аромат стали дополнительной стеной, отделяющей этот уголок спокойствия от оживленных проспектов. Цвели розы даже осенью.

В эти праздничные дни площадь принарядилась: свежей краской сверкали книжные и газетные киоски, на деревьях перемигивались цветные фонарики, здания по обеим сторонам площади были украшены яркими транспарантами. Через улицы были натянуты огромные красные полотнища, на одном из их было написано по-китайски: «Выражаем глубокое уважение участникам конференции писателей стран Азии и Африки!», на другом говорилось: «Литература всех стран должна служить народу, миру и дружбе!» Весь город будто отсвечивал красным. Заходя в этот ореол цвета, видя родные иероглифы, мы как будто переносились домой.

Именно эта площадь стала центральным местом в городе.

Еще не рассвело, а ташкентцы уже собирались группами: родители с детьми на руках, внуки за руку с бабушками, мужчины и женщины, старые и молодые. Среди участников праздника были люди всех национальностей – русские, узбеки, корейцы… Лица их украшали радостные улыбки, и до самого вечера на площади царила оживленная и доброжелательная атмосфера.

По гуляющим на площади людям можно было сверять часы. Поутру, когда солнечные лучи еще не были столь беспощадны, люди неторопливо прогуливались по полированным светло-серым плитам, останавливались полюбоваться на фонтаны или у газонов с розами. Никто никуда не спешил, настроение было расслабленным, царила атмосфера праздности и блаженного ничегонеделания.

За полчаса до открытия конференции все делегаты выходили из гостиницы и направлялись в сторону театра. Обстановка на площади сразу менялась, люди естественным образом выстраивались в две колонны, похожие на двух драконов. Колонны направлялись в противоположные стороны: одна – из гостиницы Ташкент, а другая – из театра Алишера Навои. Посередине было почти пусто, создавалась условная тонкая «драконья талия», а вот в «голове» и «хвосте» людей сосредотачивалось много. Спокойная праздная площадь превращалась в шумную и оживленную; взрослые и дети несли в руках тонкие тетради или листы белой бумаги, рвались вперед, обгоняя друг друга, чтобы взять у делегатов автограф. Некоторые покупали книги писателей стран Азии и Африки в переводе на русский или узбекский язык в книжных ларьках неподалеку и просили авторов расписаться в них. Многие родители держали на руках трех-четырехлетних детей, а малыши тянули ручки прямо к делегатам. Были и такие, кто пришел с пустыми руками, однако, полные решимости, они смело пробирались через толпу и изо всех сил вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть участников конференции.

Когда собрание заканчивалось и делегаты отправлялись на экскурсии, обстановка на площади снова менялась. Местные собирались большими группами и с удовольствием общались с гостями, обменивались значками и другими памятными сувенирами. Глядя на площадь с пятого этажа гостиницы, могло показаться, что внизу распустилось несколько больших темных цветов: человеческие фигуры, стоявшие по кругу, превратились в лепестки, а одетые в разноцветные яркие национальные костюмы африканские делегаты и представители Цейлона, на плечи которых были наброшены желтые монашеские одеяния, стали их цветными сердцевинами.

Помню одну старую бабушку, которая сидела на крыльце театра с внучкой на руках и отдыхала. Она заметила меня и улыбнулась, я улыбнулся ей в ответ и спросил о самочувствии, а потом сделал девчушке «козу» пальцами. Бабушка рассказала, что ее дом очень далеко, добираться сюда ей пришлось сначала на троллейбусе, а потом на автобусе. «Я же уже не молодая, такая дорога для меня не легка, совсем без отдыха нельзя». Она утерла пот со лба и продолжила: «Приехали делегации из всех стран, Ташкент впервые отрылся миру. Вы наши самые дорогие гости. Как же можно было оставаться дома? Внучка еще маленькая, совсем ничего не понимает, но я взяла ее с собой. Когда она вырастет, обязательно будет вспоминать». Меня поразило, что такая пожилая женщина испытывала столь необычные чувства.

Еще мне запомнилась встреча с группой корейских студентов. Казалось, они увидели перед собой близкого друга, с которым давно расстались. Двух моих рук было явно недостаточно, чтобы ответить на все рукопожатия, и мне снова захотелось на некоторое время превратиться в многорукое божество из легенд. Потом студенты стали со мной фотографироваться – и слева и справа, камера щелкала не переставая. Сфотографировавшись, снова стали жать мне руки. Они не могли расстаться со мной – впрочем, я тоже не хотел уходить от этих замечательных ребят.

В один из вечеров я отправился на торжественный ужин. После того как я сел в машину, мой водитель запер двери «ради безопасности». Однако люди все подходили и подходили, волна за волной, и постепенно окружили наш автомобиль, а те, кто был сзади, не хотели отступать и отчаянно теснились вперед. Стоящие впереди были твердо намерены удержать свои позиции. Никто не хотел никому уступать, а народу все прибывало. Многие размахивали тетрадями для автографов. Водитель ни за что не хотел открывать дверь. Мы оказались в немного затруднительном положении: с одной стороны, не хотели обидеть добрые намерения водителя, с другой – чувствовали вину перед приветливыми людьми, которые стояли снаружи. Вдруг я увидел, как сквозь толпу протискивается мужчина. Одной рукой он прижимал к себе малыша трех-четырех лет, за другую руку вел ребенка лет шести-семи. Они потратили немало сил, чтобы протиснуться к машине. Мужчина поднимал ребенка высоко в воздух и улыбался нам. Увидев эту искреннюю улыбку, как еще мы могли поступить? Тонкое стекло окна вдруг стало бельмом на глазу. Я попросил водителя открыть дверь, и мы, пробираясь сквозь толпу, приблизились к этому милейшему ребенку, расцеловали его наливные щечки и прикрепили к его одежде значок с изображением Мао Цзэдуна.

Такие истории происходили каждый день. Мы были очень тронуты, нас приводили в восторг радушие, энтузиазм и дружелюбие жителей Ташкента.

Но иногда, к своему стыду, мы не по своей воле разочаровывали их. Поначалу мы, едва выйдя из гостиницы и увидев этих чудесных местных жителей, без устали жали им руки, давали автографы, обменивались сувенирами, словом, делали все то, чего они хотели. Порой мы совершенно не замечали и не ощущали, как бежит время, пока однажды, вырвавшись из круга людей и добравшись до места проведения конференции, не узнали, что она уже давным-давно началась. Насколько я понял, другие делегаты были в похожей ситуации. Часто, выглядывая на площадь из окна гостиницы, я видел, как их окружали жители Ташкента. Однажды индийские коллеги пробыли «в осаде» четыре часа. В другой раз я видел из окна своего номера, как люди взяли в кольцо цейлонца в желтых одеждах, причем толпа была не меньше шестисот человек. Покачав головой, я вернулся к работе. Прошло довольно много времени, пока я, уставший, не вышел на балкон, чтобы освежить голову. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что шафранная кашья все еще сверкает в толпе. Цейлонцу уже наверняка пора было идти по своим делам, но люди следовали за ним по пятам. Он отходил все дальше и дальше, напоминая пароход дальнего плавания, позади которого тянулась линия белых брызг.

В таких условиях перед каждым выходом из гостиницы мы составляли «план совместной обороны». Если бы мы вдруг оказались в осаде, то следовало направить кого-то за подкреплением, чтобы вырваться из окружения. Иногда мы использовали военную тактику – отвлекающий маневр «золотая цикада сбрасывает оболочку», переключая на что-то внимание толпы, а сами успешно вырывались из плотного людского кольца и вовремя успевали на собрание или на банкет.

Естественно, мы разочаровывали прекрасных ташкентцев, но что же было делать? В глубине души мы действительно были тронуты их гостеприимством.

Позже мы отправились с визитом в столицу союзной республики Казахстан – город Алма-Ату, где провели пять дней. Когда мы вернулись в Ташкент, конференция уже завершилась, почти все делегации разъехались. Мы тоже задержались всего на одну ночь, утром нам предстояло покинуть этот гостеприимный народ и лететь в Москву.

После ужина меня охватила грусть. Мой номер располагался на пятом этаже, я вышел на балкон и в который раз оглядел панораму города. Мне хотелось еще раз увидеть все это, чтобы впечатления закрепились в памяти и были со мной, когда я вернусь домой. Площадь опустела, я заметил лишь несколько одиноких силуэтов. Тысячи цветных фонариков ярко сверкали среди безмолвия.

Однако на крыльце гостиницы все еще стояла группа детей, заглядывавших внутрь. Казалось, они не хотели сдаваться и надеялись, что конференция в Ташкенте будет длиться вечно и что каждый день будет праздником. Наверное, глядеть на опустевшую площадь и отель им было очень грустно.

Я испытывал безграничное сочувствие к этим наивным очаровательным ребятишкам. Если бы можно было навсегда остаться в Ташкенте и каждый день веселиться вместе с чудесными местными жителями! Но это были только мечты, наша миссия здесь завершилась. Новая задача – нести в другие страны тот дух, который был создан во время ташкентской конференции, и сделать так, чтобы каждый уголок мира был настолько же богат цветами и изобиловал фруктами.

Я приехал в Ташкент, а теперь уезжаю. По прибытии мне казалось, что я знаю этот город, но он был мне чужим. Сейчас он стал родным, я влюбился в него. Это моя ода Ташкенту, и я надеюсь, что мы еще встретимся.

23 марта 1959 года

Воспоминания о студенческой жизни в Германии

В 1934 году я окончил факультет иностранной литературы университета Цинхуа и отправился в провинциальную среднюю школу в городе Цзинань, где год преподавал китайский язык. Осенью 1935 года я поступил на программу обмена для студентов магистратуры между университетом Цинхуа и Германией и поехал в известный университетский город Гёттинген, чтобы продолжить обучение.

Первая проблема, с которой я столкнулся, – это выбор предметов. Я хотел изучать древнегреческий и латынь. Однако в то время учащиеся средней школы в Германии изучали латынь восемь лет, а греческий – шесть. Мне понадобились бы годы, чтобы нагнать их. Я не на шутку опечалился и отправился в учебную часть университета посмотреть расписание других занятий. Оказалось, что профессор Вальдшмидт будет вести класс по санскриту. Эта новость вдруг пробудила мой старый интерес к санскриту и пали. Целых десять лет я прожил в этом маленьком городе, население которого не превышает и десяти тысяч жителей, вкладывая все силы в изучение важных для меня языков.

К тому времени, когда я оказался в Гёттингене, фашисты были у власти всего два года. Еще через пару лет, в 1937 году, милитаристская Япония начала захватническую войну против Китая, а уже в 1939 году немецкие фашисты развязали Вторую мировую войну. За эти долгие десять лет не было и нескольких дней, когда бы я чувствовал себя спокойно и уютно. Почти сразу после моего приезда в Германию сливочное масло и мясо стали выдавать по карточкам, и размер пайка становился меньше с каждым днем. Когда разразилась Вторая мировая война, по карточкам выдавали даже хлеб, так же постепенно урезая порцию. Кроме того, качество хлеба было все хуже и хуже. Сливочного масла не стало вовсе, готовили на какой-то химии. Того количества, которое распределяли на месяц, не хватало: только положишь на сковородку, глядишь – а там пусто. Мука, из которой делали хлеб, можно сказать, была и не мукой вовсе. Немцы сами не знали, что это было, кто-то говорил, что это рыбная мука, кто-то – что ее делают из древесины. Хлеб был съедобным, если проглотить его сразу, как только дали, но если оставить на ночь, то от него начинала идти страшная вонь. Так мы и жили несколько лет, каждый день голодали, поэтому ночью мне снилось, что я вернулся на родину и могу отведать китайских яств. Только настоящий голод можно называть голодом. Как-то раз мы с одной немецкой девушкой взяли велосипеды и поехали в деревню собирать яблоки, чтобы помочь местным крестьянам, – почти все совершеннолетние парни ушли на войну, рабочих рук сильно не хватало. За день работы крестьяне дали мне несколько яблок и пять фунтов картофеля. Вернувшись домой, я сварил все пять фунтов и съел дочиста, но так и не насытился. Можете себе представить, как мы голодали. В то время я как раз читал комедию русского писателя Гоголя «Ревизор». Один из героев комедии так описал чувство голода: «Кажись, так бы теперь весь свет съел». Прочитав это, я очень обрадовался, потому что столько лет назад русский писатель высказал то, что мне приходилось ощущать теперь.

Как всегда, каждую свободную минуту я тратил на учебу. Некоторые из моих немецких профессоров мне запомнились на всю жизнь. Профессор Эмиль Зиг был в преклонном возрасте, он рано вышел на пенсию, но ему пришлось вернуться в университет из-за того, что профессора Вальдшмидта забрали на фронт. Этот радушный старик посвятил себя преподаванию, обладал глубочайшими знаниями, свободно владел тохарскими языками, был известен в международных академических кругах. Он учил меня читать лингвистический трактат древнеиндийского ученого Патанджали «Махабхашья»[85], собрание религиозных гимнов «Ригведа»[86], «Приключения десяти принцев»[87]. Это был его конек. Кроме того, он настоятельно уговаривал меня заняться изучением тохарских языков. Изначально я этого не планировал, но не мог ему отказать и поэтому начал брать у него уроки. Вместе со мной учился один бельгийский исследователь Вальтер Куврёр. Приезжая с фронта домой на побывку, профессор Вальдшмидт курировал мои научные изыскания. Вот так в Европе, охваченной пламенем войны, вечно голодный, я и получил свое образование. Профессор Вальдшмидт и другие преподаватели с факультета славянских языков и факультета языков Великобритании приняли у меня устные экзамены. Можно сказать, так моя учеба и закончилась. Говорят, что наука не знает границ. Раньше я сомневался в правдивости этого утверждения. К примеру, до сих пор некоторые научные дисциплины имеют государственные границы, но мои немецкие учителя смогли показать мне, что в науке границ не существует. Они никогда ничего от меня не скрывали. Постепенно и неутомимо прививали мне знания. Открыто делились со мной своими идеями и всей доступной информацией. Они поступали так потому, что хотели, чтобы ростки науки смогли прижиться в далеком Китае.

Тем временем на фронте происходили большие перемены. Армия фашистской Германии терпела поражение за поражением. Немецкие войска лишь отражали удары, не имея сил перейти в наступление. Когда в самом начале войны английские и американские самолеты бомбили Германию, мощность бомб была небольшая, они разрушали только верхние этажи семи-восьмиэтажных зданий. Фашистские лидеры бежали, поджав хвосты, вызвав этим язвительные насмешки. Прошло немного времени, и мощность бомбежек значительно возросла. Попадание всего одного снаряда могло уничтожить до основания высотное здание. Иногда бывало даже так, что бомба пролетала насквозь и подрывала здание снизу вверх. Бомбардировки становились все масштабнее, англичане совершали налеты днем, а американцы – ночью. Союзники применяли метод так называемых «ковровых» бомбардировок, взрывы покрывали землю таким же образом, что ковер покрывает пол, не оставляя свободного места. Иногда я прятался от авиаударов в лесу неподалеку от города, лежал в траве и смотрел, как по небу проносятся стройные ряды английских и американских самолетов. От шума двигателей сотрясалась земля, солнце заслоняли черные тени, порой лежать в убежище приходилось больше часа.

Так я и учился – в голоде и холоде, под грохот авиаударов. В то время я часто думал о родине – тогда в моем сердце она занимала больше места, чем когда бы то ни было. Родина была за тысячами гор и рек от меня, неразличимая за облаками. Иногда я впадал в настоящее уныние и думал, что больше никогда не увижу милые сердцу места. Связь с семьей была потеряна. Перефразирую стихотворение Ду Фу: «Война продолжается три года подряд, за письмо из дома отдал бы сто миллионов золотых»[88]. Небольшой рассказ, написанный мною в то время, содержит строки: «Тоска по родным местам заставила меня понять, что я человек, у которого есть дом и родина». Возможно, современным людям сложно уяснить смысл этой простой и даже банальной фразы, но при этом полной глубины. Я же понимал ее и тогда, а сейчас понимаю еще лучше.

Здесь мне снова хочется вспомнить о доброте и дружелюбии немецкого народа. Хорошо известно, что в конце тридцатых – начале сороковых годов XX века помимо освобожденных территорий [89] весь остальной Китай контролировался Гоминьданом. Гоминьдан бездарно проявлял себя в международных отношениях, внутренняя политика страдала от коррупции и посредственных чиновников. Китай был страной, к которой все относились с пренебрежением. Что уж говорить о фашистской Германии, которая и вовсе ни во что не ставила «цветную расу». Предводитель фашистов периодически появлялся на публике, любые его слова воспринимались некоторыми немцами как истина в последней инстанции. Но среди широких народных масс ситуация была совсем иная. Я прожил в Германии много лет и ни разу не сталкивался с жестоким обращением, причиной которого была бы расовая дискриминация. Хозяйка дома, где я снимал комнату, относилась ко мне, как к сыну. Когда я уезжал, она горько плакала. Что же до моих учителей, о которых я уже говорил, их требования к моим научным работам всегда были очень высоки, при этом они доброжелательно относились ко мне лично и внесли большой вклад в процесс моего обучения. Они проявляли заботу обо мне – меланхоличном молодом человеке, который часто тосковал по родине. Их участие давало мне возможность быть сильным, не падать духом в самые голодные и холодные времена, когда надежда покидала меня, не переставать верить в крах фашистского режима.

Когда Третий рейх пал, Германия лежала в руинах. Однажды я приехал в Ганновер. От этого огромного города, где до войны проживал миллион людей, остались одни развалины, а горожан совсем не было видно. Разбомбленные высотные здания, от которых уцелело лишь несколько стен, составляли печальную панораму улиц. Вдоль окон цокольных помещений громоздились могильные венки. Говорили, что множество людей были погребены заживо в подвалах. После бомбежек из-под завалов слышались крики о помощи, но вытащить несчастных было практически невозможно. Мольбы и стоны день ото дня становились все тише, пока не растворялись в безмолвии. Даже сейчас, когда война закончилась, раскопать эти завалы и вытащить трупы представляет собой большую проблему. Когда члены семей, оставшиеся в живых, приходят к этим «могилам», единственное, что они могут сделать – оставить траурные венки рядом с местом гибели родных. От этих сцен мороз по коже.

Я прожил в Германии ровно десять лет, и поздней осенью 1945 года меня с несколькими соотечественниками вывезли на машинах американской армии в Швейцарию, где я провел почти шесть месяцев.

Летом 1946 я вернулся домой, на чем закончились мои долгие скитания.

11 мая 1981 года

На острове бессмертных

Я как будто лечу в древний, наполненный волшебством мир, на сердце немного тревожно, и меня снедает любопытство. Но я осознаю, что цель моего путешествия совершенно реальна.

С такими смешанными чувствами я разместился в самолете. Борт набрал высоту. Казалось, что у меня выросли крылья. «Как хозяин пустот, пронизав облака, быстрой молнией он улетел»[90] – словно небесную синь разрезал я сам, а не самолет. Под нами до самого горизонта стелились облака, кроме них ничего не было видно, они не рассеялись за все два часа полета, но я точно знал, что внизу – море.

Прошло еще немного времени, и самолет приступил к снижению, сквозь облака уже просматривались острова, разбросанные по зеленоватой морской поверхности, – мы приближались к Японии.

Эта страна впервые открывалась передо мной. Прочитанные в детстве книги об удивительном острове бессмертных Инчжоу и трех сказочных островах Хонсю, Сикоку и Кюсю рисовали некий образ, но я по-прежнему не понимал, что значат слова «Та гора не стоит, а висит в пустоте, над горою туман голубой»[91]. И вот наконец я очутился здесь. Смешанные чувства, переполнявшие меня в самолете, нахлынули, словно волна.

Летевший вместе со мной молодой профессор сказал: «Когда приезжаешь в Японию, ты будто за границей, а будто и нет». Эта короткая фраза прекрасно описывает чувства китайца, впервые оказавшегося в Стране восходящего солнца. Спустя пару часов мы и думать забыли, что находимся в чужом краю. Все вывески, баннеры, объявления и регламенты в Токио написаны иероглифами. Только взглянешь – и все понятно. Такие же люди идут по улицам и наступают друг другу на пятки, они ничем не отличаются от нас. Один китайский поэт, приехав в Париж, написал: «Глядя на луну, думаешь о том, сколько сейчас времени на родине, видя цветок, вспоминаешь его китайское имя»[92]. Токио, как и Париж, формально является зарубежным городом, но я совсем этого не почувствовал. «Уже роса, как в стороне родной, под светлою луною серебрится»[93], да и в Японии она сияет так же. Многие названия цветов звучат одинаково и по-китайски, и по-японски. Если не приглядываться, то и не поймешь, что уехал от Китая на тысячи ли.

Намного важнее не внешние признаки, а характер японского народа. Десятки японских делегаций за минувшие пару-тройку лет приезжали к нам в Пекинский университет. Среди участников были важные политики, известные ученые и писатели, уважаемые религиозные деятели, известные группы сторонников независимости Тайваня, люди в возрасте и молодежь, мужчины и женщины. Все они имели разные профессии, непохожий опыт и различались политическими взглядами. Однако это не мешало им очень доброжелательно относиться к китайскому народу, выражать сердечную благодарность китайской культуре, искренне переживать за те бедствия, что принесла китайцам политика милитаризма. Слова о сохранении дружбы наших народов в веках, которые мы произносим и которые слышим, вовсе не пустой звук, а истина.

Не так давно я принимал делегацию ректоров японских вузов, которую возглавлял глава университета естественных наук. Он был простым и добродушным, искренним и честным человеком, настоящим ученым. Глядя на него, невозможно было и представить, что он великолепный оратор. Однако стоило ему заговорить, как сердца слушателей начинали трепетать. На одном из торжественных приемов он выпил пару рюмок маотая, его лицо налилось хмельным румянцем. Он поднялся и заговорил о связи китайской и японской культур, об ужасах, которые принес японский милитаризм китайскому народу. В этих словах не было ничего нового, все это я слышал уже много раз. Но то, что их произносил выдающийся ученый, придавало им необычайную силу. Я запомнил эту речь навсегда.

Приехав сегодня в Японию, я встретился со многими местными учеными, а также познакомился поближе с японским народом. И пусть я не мог поговорить с каждым жителем этой страны, но и в песчинке можно разглядеть вселенную. Так, несколько японских друзей отразили, как в зеркале, голоса простых японцев. Мои впечатления, сложившиеся еще в Китае, полностью совпали с реальностью.

Япония – страна-сад. Всюду пышные деревья и густая зеленая трава, сложно найти место, где бы не было чисто. У каждой семьи во дворе – не важно, насколько он маленький, – высажены цветы и деревья. Чаще всего можно увидеть низкорослые и пышные сосны с прочными ветвями и крепким стволом. Они выделяются на фоне невысоких зданий и радуют глаз.

Местные жители очень вежливы, всюду слышится «Спасибо!», «Извините!» А японский поклон в девяносто градусов известен во всем мире.

Однако вежливость вовсе не равна медлительности. Наверное, каждый, кто первый раз оказывается в Японии, замечает, что японцы очень быстро и сосредоточенно ходят, спеша по делам. Даже девушки на высоких каблуках – и те торопятся, держа спину прямо, семенят вперед, словно впереди что-то влечет их, а позади преследует. Японцы большое внимание уделяют работе и результативности, ценят время и ни в коем случае не тратят его зря. Некоторые иностранцы описывают японцев как «трудолюбивых пчел, которые работают двадцать четыре часа в сутки», и называют их «трудоголиками». Я думаю, что эти слова – не насмешка, а, наоборот, похвала и выражение восхищения. После Второй мировой войны Япония была в упадке, ее города превратились в руины, жизнь была невероятно трудна. Старшее поколение до сих пор с неизжитым страхом вспоминает те времена. Однако прошли какие-то двадцать-тридцать лет, и страна поднялась, сотворив чудо, которое потрясло весь мир. В это почти не верится, хотя на самом деле это естественно. Если связать силу духа японского народа и японское экономическое чудо, оно не покажется удивительным.

Сегодня я приехал в страну, которая нова для меня и при этом хорошо знакома. Эта страна и волшебна, и реальна. У нее есть прошлое, но есть и будущее. Она кажется очень далекой, и при этом близка. Япония поражает, не укладывается в голове – и в то же время представляется логичной и естественной. Есть множество вещей, которым можно научиться у этой страны и ее жителей. Сказочные острова Пэнлай и Инчжоу скрыты в чудесном туманном лабиринте, но современная Япония четко и ясно стоит перед моими глазами.

Июль 1981 года

Корректура оригинального текста – 4 января 1982 года

Виды Дели

Дели – не самый древний индийский город, возможно, не самый красивый, но уж точно самый характерный. Побывав там хоть раз, запоминаешь его навсегда.

А я был в Дели не один раз, а три.

Впервые я приезжал почти сразу после образования Нового Китая. Тогда меня поселили в президентском дворце. Это здание из красного песчаника, возвышающееся до самого неба, величественное и грандиозное, поражающее масштабом. Согласно древнеиндийским сказкам, на вершине священной горы Кайлас находится необыкновенный священный храм. Думаю, он выглядит именно так, как президентский дворец в Индии.

Исторические достопримечательности Дели, конечно, не ограничиваются президентским дворцом. Если спросить о них у местных, вы, без сомнения, услышите о Красном форте.

Стиль этого сооружения кардинально отличается от президентского дворца. Как и Красный форт в Агре, делийский был возведен в XVI веке в период правления династии Великих Моголов. Название памятника говорит само за себя – красное сооружение в исламском стиле. Войдя в здание, становится ясно, что башни, балконы и залы выполнены в основном из бело-серого мрамора, а колонны и стены инкрустированы красными, зелеными, желтыми, фиолетовыми самоцветами, которые сверкают яркими красками на нейтральном мраморном фоне. Сразу приходят мысли об исламской культуре, искусстве древнего Ирана, арабских сказках «Тысяча и одна ночь» – кажется, будто вокруг не реальность, а мусульманский сон.

Другой архитектурный объект, не уступающий по красоте Красному форту, – минарет Кутуб-Минар. Он окружен зданиями, которые, очевидно, можно отнести к двум стилистическим направлениям: первое – традиционный древнеиндийский стиль, а второе – пришедший в Индию извне исламский стиль. Будучи совершенно разными, оба этих архитектурных направления гармонично сочетаются друг с другом. Изначально большинство зданий ансамбля представляли собой индийскую архитектуру, но после исламского завоевания многие из них были разрушены и приобрели такой вид, который имеют сейчас. Здания в древнеиндийском стиле издали кажутся черным неразличимым пятном, плотным, как монолит, и только вблизи можно разглядеть тонкую, кропотливо выполненную гравировку и такие органичные узоры, что порой они кажутся живыми. Если описать эти здания терминами, которыми в Китае описывают литературные произведения, то лучше всего подойдут два: «глубокий» и «сильный». Исламскую архитектуру, наоборот, характеризуют простые линии. По-литературоведчески этот стиль назвали бы «свежим» и «свободным». Два стиля оттеняют друг друга и становятся символами двух великих культур, оставивших след в истории Индии.

Минарет – самое высокое сооружение в Дели. Он состоит из пяти этажей, в высоту достигает двадцати двух чжанов. Строительство минарета началось в конце XII века, таким образом, его история насчитывает почти восемьсот лет. Классический исламский стиль принципиально отличает это сооружение от индийских «пагод», которые называются ступами. Я поднимался на минарет трижды – каждый раз, когда приезжал в Дели, – и всякий раз невольно вспоминал известное стихотворение поэта периода Тан Цэнь Шэня «Вместе с Гао Ши и Сюэ Цзюем взбираемся на ступу-башню в храме имени Милостивого Благодетеля (Будды)»[94]:

Башня массивом, словно фонтан,

восстала, в выси одна нависла над храмом Небес.

Вверх поднимаюсь к черте, уходящей от мира;

путь ступеней вьется в пустой высоте.

Не важно, насколько глубокое впечатление произвели на меня эти памятники архитектуры. Места, покинутые людьми, остаются прекрасными, но в них нет души. Сердечность индусов, настоящие дружеские чувства, декорацией к которым стали исторические достопримечательности, неотделимы в моей памяти от красот Индии.

Дружеское отношение – это вам не историческая достопримечательность. Чувства отличаются от президентской резиденции, Красного форта, минарета. У них нет формы и цвета, зато есть вес. Я буду хранить в своем сердце те тонны дружбы, которыми одарил меня индийский народ!

11 декабря 1982 года

Мир на воде

Бескрайняя темнота раскинулась до самого горизонта, только мерцающий свет нескольких фонарей рисовал огненные хвосты на воде. Глаза еще могли разглядеть неясные силуэты в набиравшей густоту мгле. Край этого мрака пунктиром пробивала цепочка огней длиной в десятки ли, она напоминала жемчужное ожерелье. Каждая жемчужина светилась, как маленькая звезда.

Что же это за место? Оно где-то на небесах или в мире людей? На море или на большой земле? Не знаю, не могу сказать, еще не понял.

Неужели я в индийском Мумбаи? Около восьми лет назад я провел в этом городе несколько дней. Мне запомнились неспешные ночные поездки на машине и известное на весь мир «Ожерелье королевы», которым так гордятся жители города, – цепочку электрических фонарей, установленных вдоль набережной.

Мумбаи обладает чертами современного мегаполиса, как китайский Шанхай, но с другой стороны – в городе чувствуются традиционные индийские нравы и обычаи. Между высотными зданиями под старым деревом может оказаться статуя какого-то божества, его обнаженная фигура, скалящая зубы, вся вымазана чем-то кроваво-красным, а с шеи свисает гирлянда из свежих цветов. Здесь же, рядом с Воротами Индии, по широкому шоссе снуют туда-сюда автомобили и повозки, шумит, резвится, дерется, сражается за еду стая голубей, а едва научившиеся ходить дети бросают птицам зерна кукурузы. Кажущийся хаос поражает нас, иностранцев. Мы улыбаемся этому…

Я полностью погрузился в воспоминания о Мумбае… и вдруг очнулся: перед моими глазами был не индийский город, а родной южный Шэньчжэнь. Я стою на палубе огромного корабля водоизмещением в несколько десятков тысяч тонн. Опершись на перила, смотрю за борт – морская вода кажется черной – вероятно, там очень глубоко.

Это очень известное судно. Говорят, раньше на этом роскошном круизном лайнере путешествовал президент Франции Шарль де Голль, но потом его выкупили китайцы и ходили на нем по морям к японским берегам. Словом, корабль сослужил добрую службу в деле укрепления дружбы между народами. Сейчас судно стояло на якоре в порту Шэкоу, и я был одним из его гостей-пассажиров. Прежде мне не доводилось бывать во дворце Эпангун [95], однако даже его палаты не могут сравниться с этим «миром на воде». Я впервые путешествовал на такой махине. В стихотворении танского поэта Ду Му «Ода о дворце Эпан» есть описание: «Сделаешь пять шагов – зал, сделаешь десять – беседка, коридоры извиваются, словно ленты, карнизы взлетают ввысь, обнимая стены и изогнутые коньки крыш с бесконечным скоплением углов». Разве не подходят эти строки, чтобы описать наш роскошный лайнер с тысячами кают? А ведь здесь было многое, о чем в Эпангуне даже мечтать не могли, – например, две огромные морские черепахи в бассейне. Удивительные существа! Каждый раз наблюдая за тем, как они резвятся в воде, я предавался мечтам.

Я жил в самом центре этого огромного лабиринта. Каждый вечер после завершения собраний в Шэньчжэньском университете и ужина я на машине возвращался сюда, поднимался на палубу и один в тишине наслаждался туманными сумерками. Время летело незаметно. Удерживала меня та самая светящаяся нитка ожерелья, о которой я упоминал. Она завораживала, не давала оторвать взгляд. Мне чудились глухие горы и болота, большие дороги и шумные рынки, что-то огромное, широкое, как море, и необъятное, как небо. У моих фантазий словно были крылья, они свободно парили, не зная преград.

Я пытался распознать в темноте места, которые посещал днем. Там справа, в тени гор, наверное, Шэньчжэньский университет. Сейчас, конечно, я не мог его разглядеть, но воображение вновь рисовало обширный университетский кампус. Пока на севере Китая стояла холодная, безжизненная зима, тут был самый разгар лета. Под палящим солнцем распускались цветы, радуя глаз невероятным многообразием оттенков и ароматов. Как говорится в одном китайском романе, «на этих горах имеются вечнозеленые растения и цветы, не опадающие в течение круглого года»[96]. Молодые студенты тоже походили на цветы. Каждый день, находясь в этом невероятном саду, я испытывал радость – меня приводили в восторг даже перестук каблучков и необычные джинсы. Девушки и юноши широко шагали, взгляды их были устремлены вперед, они словно олицетворяли собой вселенскую силу молодости. Это наше будущее и наша надежда, лидеры социалистической родины. Всем сердцем я любил этих мальчишек и девчонок. От них словно исходил свет, в точности как от «ожерелья» огней на побережье, а пожалуй, и намного ярче.

Я мысленно перенесся в один из залов Шэньчжэньского университета, где проходила конференция по сравнительному литературоведению, в ней принимали участие иностранные ученые и местные светила науки. Молодые специалисты и знатоки с сединой на висках сидели бок о бок. Конференция проходила оживленно, все были довольны. Сравнительное литературоведение – новая область науки для Китая. Можно сказать, что участники конференции – это интеллектуальная элита нашего времени. В них мы видели блестящие перспективы развития этой области исследований.

Я продолжал стоять на палубе огромного судна. Темнота погрузила меня в задумчивость, мысли неслись дальше и дальше. Вдруг «жемчужное ожерелье» засверкало перед глазами – огромный роскошный колосс «мира на воде» запустил двигатель, мы тронулись, и «нитка жемчуга» поплыла в сторону.

17 декабря 1985 года

Японская душа

В мае этого года я получил приглашение посетить Японию, чтобы выступить с лекцией в университете Васэда. Тема, выбранная японскими организаторами, звучала следующим образом: «Сердце Восточной Азии». Так как я не самый выдающийся оратор, да еще и готовился в последний момент, выступление мое, прямо скажем, получилось посредственным. Приблизиться к пониманию японской души мне удалось благодаря посещению исторических достопримечательностей, красоту и скрытую энергию которых я смог оценить в полной мере.

Храм Сисэн-до [97]

Я никогда не слышал о храме Сисэн-до, и в нашу программу не было включено его посещение. Когда мы ехали из Киото в Арасияму, машина вдруг остановилась у ворот в парк. Организатор сказал, что здесь и находится это знаменитое место.

Главные ворота были сделаны из бамбука. Рядом с ними стояла каменная стела, на которой было высечено название храма. Мы словно вдруг оказались в известном китайском саду в Сучжоу на правом берегу Янцзы.

Пройдя через ворота, мы оказались в уединенном райском уголке. Во внутреннем дворике бежал небольшой ручей, через который был перекинут мостик. Вода монотонно журчала и несла еле заметную рябь. Тропинка скрывалась под сенью деревьев, усыпанных цветами. Слышалось щебетание птиц, в бамбуковых зарослях пели цикады. Каменная лестница в центре вела в здание, построенное, по японскому обыкновению, из дерева.

Надо сказать, что «китайскость» этого места, которую мы ощутили еще у ворот, внутри только усилилась. Бесчисленные таблички с иероглифами поясняли названия построек храмового двора: здание «Крик на луну», домик «Полумесяц», домик «Отражение на воде», застава «Старая слива»… Все было и близким, и знакомым и будило в сердце ностальгию.

Создатель этого садика, Исикава Дзёдзан, родился в 1583 году. Он был литератором и каллиграфом, который вырос и был воспитан в традициях китайской культуры. Будучи совсем юным, Исикава стал чиновником, но оставил службу в пятьдесят шесть лет и вознамерился построить храм, чтобы жить в уединении на закате своих дней. Хаяси Радзан в сочинении «Записки о храме Сисэн-до» 1643 года писал: «После он уже не покидал этих мест… Он был добропорядочным чиновником, проявлял сыновнюю почтительность. Он был человеком многих талантов. Однажды он пил вино, и пришло ему письмо, и отправился он в Лоян. Увидел он храм на склоне горы, вырубил больные деревья, подстриг густую траву среди болот, искал у подножья гор [место для застройки] и возвел дом, на стенах изобразил портреты тридцати шести китайских поэтов, сопроводил каждый из них стихами автора и назвал это место “Приютом поэтов”. Отсюда и начался храм Сисэн-до». Плеяду из тридцати шести китайских авторов открывает сунский поэт Чэнь Юй-и, за ним идут Хуан Тинцзянь, Оуян Сю, Мэй Яочэнь, Линь Бу. Следом представлены корифеи эпохи Тан – Ханьшань-цзы, Ду Му, Ли Хэ, Лю Юйси, Хань Юй, Вэй Инъу, Чу Гуанси, Гао Ши, Ван Вэй, Ли Бо, Ду Шэньянь. Далее следует Се Линъюнь периода Шести династий, ханьский поэт Су У, цзиньский мастер слова Тао Юаньмин, сунский поэт Бао Чжао. Далее снова идет группа танских мастеров – Чэнь Цзыан, Ду Фу, Мэн Хаожань, Цэнь Шэнь, Ван Чанлин, Лю Чанцин, Лю Цзунъюань, Бо Цзюйи, Лу Тун, Ли Шанъинь, Лин Чэ, и сунские – Шао Юн, Су Шуньцинь, Су Ши, Чэнь Шидао, Цэн Цзи. Невозможно выбрать одну единственную поэтическую форму среди стихов отшельников, буддийских монахов, конфуцианцев, чиновников. Будучи разнообразной, эта поэзия всегда соответствовала настроению уединения, желанного Исикаве. Тридцать шесть отшельников, портреты которых украшают эту хижину, – известные китайские поэты. Сложно переоценить влияние на Исикаву китайской поэзии, равно как и его погружение в культуру Китая. В большом зале храма Сисэн-до можно увидеть настольную книгу Исикавы «Наставления Чжу Си»[98], три китайских иероглифа, которые означают «счастье», «достаток» и «долголетие», и два иероглифа «в изобилии». Исикава прекрасно понимал китайскую поэзию, любил конфуцианскую философию. Посетив «Приют отшельника» и прочувствовав атмосферу этого места, осознаешь, насколько он разбирался в китайской культуре и как тонко ее чувствовал. Каждый китаец, посетивший это место, вспомнит, насколько длинная история у китайско-японских отношений и как крепка дружба между нашими народами. Порой большая сила не может добиться желаемого, а малая справляется с любыми преградами. Побывав в храме Сисэн-до, я словно на миг вернулся в Китай.

«Приют отшельника» тронул мое сердце, однако еще более глубокое впечатление произвела группа школьниц лет четырнадцати-пятнадцати, неожиданно оказавшаяся на территории храма. Девочки были одеты в опрятную школьную форму и выглядели вполне беззаботно. Я мало знаю о жизни японских школьников. Говорят, что в пору летних каникул мальчишки и девчонки из младших и средних классов часто отправляются на экскурсии по своей родной стране, чтобы лучше с ней познакомиться. Вероятно, моя поездка совпала с летними каникулами: на какой бы остановке я ни оказался, везде меня встречали толпы школьников. Они стояли или сидели на полу в ожидании поезда, вели себя оживленно, но не шумели, были опрятными, но не скучными. Я встретил их и в храме Сисэн-до. Так как я уже привык к ним, то сначала не обратил внимания – и вдруг, подняв голову, увидел, что ко мне обращена улыбка одной девочки. Я улыбнулся в ответ и был совершенно поражен, когда она вдруг подошла ко мне и пожала руку. Японский язык я не знаю, но на помощь пришел английский, и между нами состоялся такой диалог:

– Ты говоришь по-английски?

– Да, говорю.

– Как дела?

– Хорошо, спасибо!

– Что ты здесь делаешь?

– Мы путешествуем, у нас летние каникулы.

– Могу я спросить, как тебя зовут?

Она назвала японское имя, я не расслышал и не переспросил. Гораздо важнее, чем узнать имя и фамилию, понять сердце другого.

Мы перекинулись еще парой фраз. Эта девочка, как и группа ее подруг неподалеку, вели себя очень свободно и совсем не стеснялись. Их глаза искрились чистым, даже наивным блеском. Казалось, что они ничего не боятся и ни в чем не сомневаются, что они открыты к общению и обладают широкой душой. Я чувствовал себя так, словно они были не группой иностранцев, а родными мне людьми. Как будто мы были знакомы уже очень давно и встретились после долгой разлуки.

Я уверен, что никто из этих школьников не был в Китае, но почему же моя страна не кажется им чужой? Неужели на них так повлиял храм Сисэн-до, где повсюду чувствуется китайская культура? Это он ненароком сблизил души наших народов? У меня нет ответа. Я был старше их в несколько раз, и мы переговаривались на языке третьей страны, но это не мешало нам понимать друг друга. Только сейчас я, казалось, по-настоящему соприкоснулся с японской душой. Это понимание было намного глубже и конкретнее того, о чем я говорил во время лекции «Сердце Восточной Азии» в университете Васэда. Я испытал ни с чем не сравнимую радость. «Если встретишься с человеком из Восточной Азии, нужно ли узнавать его получше?» Я не беспокоился о том, увидимся ли мы еще когда-нибудь. Тысячи японских школьников воплощают собой японскую душу, так стоит ли хвататься за соломинку и запоминать именно эту ученицу?

Хаконе

Хаконе – это место моих прежних странствований. Первые впечатления получились немного смазанными, я останавливался здесь всего на одну ночь. Возможно, именно эта туманность и мимолетность впечатлений и сделала Хаконе особенным для меня.

В гостиницу я прибыл к вечеру. Встречали меня господин Юсуке Мурофуси с супругой, старшая дочь Ацуко и внучка Томоко – малышка, едва научившаяся говорить. Она совсем не боялась незнакомых людей и даже позволила мне поднять себя на руки. Госпожа Мурофуси попросила соблюсти традицию и пожелать девочке счастья – думаю, что мой жест вполне можно считать таким пожеланием. Господин Мурофуси рассказал, что имя «Томоко» означает «друзья по всему миру». Было видно, что семья питала добрые чувства к Китаю и старалась привить их и маленькой девочке. Сам господин Мурофуси посещал Китай не один десяток раз. Его зять, профессор Рёдзюн Митомо, и средняя дочь Норико также живут на две страны, имеют крепкие связи в академических и экономических кругах КНР. Разве это не естественно – чувствовать невероятную теплоту рядом с такими людьми?

Вечером после ужина я вышел из гостиницы прогуляться по берегу озера. Вокруг не было слышно ни звука, в небе висела тусклая луна, медленно плыли тонкие, как ивовый пух, облака. Казалось, протяни руку – и поймаешь. Трава, кустарники по обеим сторонам дороги, поднимающиеся к небу деревья днем сливались в единое зеленое пятно, заполняющее все от земли да неба. Ночью под светом луны и фонарей прикрытая тенью облаков растительность окрашивалась в иссиня-черный, и только по наитию можно было распознать ее настоящий цвет. Безбрежное озеро превратилось в тень. Фантазия моя разыгралась, я представлял, что здесь находится царство небожителей, воображал себя в горах сказочного острова Пэнлай и мысленно переносился из одного места в другое… Чем больше я фантазировал, тем прекраснее становились эти мечты, а чем прекраснее они становились, тем больше разыгрывалась моя фантазия. В конце концов, я перестал понимать, где я. В мире людей? Нет-нет! Это точно не мир людей. В райском саду? Нет-нет! Это не райский сад… Воистину, место, в котором я нахожусь сейчас, – это рай на земле.

Царство небожителей не отпускало меня даже во сне, однако наутро пришлось спешно уезжать, поэтому увидеть озеро Аси при солнечном свете мне не удалось, а в памяти остались только те ночные фантазии об этом райском месте.

Незаметно пролетели годы, и вот я снова в Хаконе.

Меня пригласил все тот же гостеприимный хозяин – господин Юсуке Мурофуси, а встретили на машине его дочь Норико и зять Митомо Рёдзюн. В прошлый раз с ним был почетный профессор Токийского университета доктор Хадзимэ Накамура [99]. Помнил я и малышку Томоко, она выросла и стала немного застенчивой. У нее появилась сестренка, очень подвижная, милая и озорная девочка. Мы плотно поужинали в ресторане, ведя оживленную беседу, так что до своей спальни я добрался за полночь и вновь видел во сне райскую обитель.

Ранним утром я вышел из круглого холла гостиницы и направился к озеру Аси. Мне очень хотелось посмотреть на то, что в прошлый раз увидеть не удалось. Райского озера из моих фантазий не существовало. Перед глазами открывался удивительной красоты пейзаж – зеленые горы, чистая водная гладь, необъятная синь, разлившаяся по небу. Мои фантазии потеряли неясную психоделическую красоту, но наполнилось другой – реальной и живой, что было не менее удивительно. Какой из этих пейзажей красивее? Не могу сказать, да и незачем. Я решительно влюблен в оба.

На следующий день на рассвете я снова пришел к озеру, на этот раз меня сопровождали господин Юсуке Мурофуси, Норико и Митомо Рёдзюн. Раньше мне не удавалось по-настоящему познакомиться с Аси, ведь «настоящее озеро можно узнать, только оказавшись в его водах». Сегодня я отстраненно наблюдал за крадущимся по поверхности воды туманом, Аси словно скрывало от нас свое лицо, но несмотря на это прогулка по берегу, поросшему травой, была приятной.

Мы шли и тихо беседовали. Озеро Аси казалось лежащим на грани двух миров – реального и потустороннего. Я осторожно ступал по траве, смотрел на воду и чувствовал себя Тао Юаньмином, который безмятежно любуется на горы Наньшань. Неожиданно мне на глаза попались две сосны, похожие на «Сосну, встречающую гостей»[100] в горах Хуаншань. Я поделился своим наблюдением с господином Юсуке Мурофуси и сказал, что хочу назвать эти деревья Привратницами. Он улыбнулся и одобрительно кивнул. Глядя на широко раскинувшуюся озерную гладь, пожилой японец рассказал, что в сумерках к озеру прилетают дикие утки. Утром птицы предпочитают находиться в лесу на горе, поэтому вряд ли нам посчастливится их увидеть… Не успел он закончить фразу, как туман над водой стал рассеиваться, и там, где мост уходил под воду, мы увидели дикую уточку. Дул легкий утренний ветерок, было тихо. Казалось, что в мире из всех живых существ осталась только одна эта дикая утка. Мы осторожно поднялись на деревянный мост и, приглядевшись, увидели под хвостом утки что-то белое. Испугавшись, утка взмахнула крыльями и улетела прочь, а белое нечто осталось на месте и оказалось утиным яйцом. Мы с удивлением провожали взглядом птицу, парившую высоко в облаках. Утка сделала несколько кругов и пропала в роще на противоположном берегу озера.

Спускаясь с понтонного моста на берег, мы встретили четырех пожилых женщин. После положенных приветствий каждая группа последовала своей дорогой. Вода по-прежнему до самого горизонта была подернута дымкой. Облака то сгущались, то снова становились легкими и тонкими. На озере в этот ранний час не было ни одной лодки. Мягкая, словно ковер, трава, пышная зелень деревьев и яркие цветы вызвали в моей памяти строки: «Дворцовым цветам зря суждено алеть»[101]. Здешние цветы именно так и выглядели – прекрасными и одинокими. В утренней тишине было слышно, как озерная вода бьется о берег. Мы будто стали хозяевами этой вселенной. Оглянувшись, я увидел, что господин Мурофуси стоит на мосту и разговаривает с пожилыми женщинами, встреченными ранее. Через какое-то время они подошли к нам познакомиться. Оказалось, что все они преподавательницы, вышли на пенсию и путешествуют. Они достали маленькие блокноты и попросили меня написать несколько иероглифов. Мне сами собой пришли на ум строки из классического китайского стихотворения: «Когда меж морями душой понимаешь кого-то, / У края он неба, а кажется – точно соседи»[102].

Поэтому я написал две эти стихотворные строчки в каждой тетрадке, мы сфотографировались вместе, сказали друг другу слова вежливости и попрощались.

Поначалу эта встреча казалась мне такой же случайностью, как столкновение двух листочков ряски в пруду, трогательной, но мимолетной. Однако вскоре после моего возвращения в Китай я получил письмо из Японии, подписанное этими четырьмя преподавательницами на пенсии. Прошло еще немного времени, и я получил изящно украшенную коробочку знаменитых сладостей из города Иокогама. Это был неожиданный жест, глубоко меня тронувший. Приведу здесь их письмо, чтобы увековечить мимолетные, подобные следам гусей на снегу, впечатления:

Господин Цзи Сяньлинь,

Несколько дней назад нам посчастливилось познакомиться с вами в Хаконе, мы очень благодарны за те несколько строк, что вы нам написали, и за совместную фотографию. Я сохраню в памяти эту нежданную встречу с вами.

От господина Мурофуси я узнала, что на родине вы занимаетесь важной работой. Желаю вам крепкого здоровья и достижения больших успехов.

Вчера я отправила вам традиционные иокогамские сладости – печенье радости. Надеюсь, угощение придется по вкусу вам и вашим друзьям, мне это доставит безмерную радость.

Передавайте привет вашей переводчице.

Четыре года назад я совершила увлекательное путешествие по вашей стране, три дня жила в Пекине, три дня в Датуне.

Я скучаю по Китаю и вспоминаю вас – такого общительного господина. Жду следующей встречи с вами. С такими мыслям пишу вам это письмо.

Аяко

28 июня

(перевод – Ли Цян)

Письмо было написано просто, без прикрас, но наполнено чувством. Я сразу же написал ответ:

Госпожа Аяко и другие дамы,

Спасибо за ваше письмо, печенье радости из Иокогамы, которые вы любезно прислали, я получил и безмерно благодарен. Случайная встреча с вами произвела на меня глубочайшее впечатление, я никогда ее не забуду. Находясь рядом с вами, я убедился, что дружба между народами Китая и Японии крепка и имеет долгую историю. Мы будем передавать традицию этой дружбы из поколения в поколение.

С уважением и пожеланиями благополучия,

Цзи Сяньлинь

12 июля 1986 год

Эта встреча – действительно пустяк, мы провели вместе не больше получаса. В реке жизни это не более чем рябь или пена на воде. Однако наше свидание, очевидно, оставило глубокий след в памяти этих простых японских женщин, а их письмо – в моей. Если использовать термин буддизма, это называется «юаньфэнь» – предопределение, судьба. Слово «случайность» тоже подходит. Как бы то ни было, за этими понятиями стоит неизбежность, происходящая из крепкой дружбы между Китаем и Японией. Эта глубокая привязанность формировалась тысячи лет, ее нельзя просто так стереть.

Ах, какой же я старый! Однако, хочу заметить, хоть и старый, но все еще бодрый. Последние полвека я не изучал Японию, кроме того, из-за личного опыта в прошлом не испытывал к этой стране никакой симпатии. Опыт многолетнего тесного общения с японцами полностью изменил мое отношение к этой стране, большую роль сыграли и две поездки в Страну восходящего солнца. Благодаря дружбе с господином Мурофуси и его семьей и неожиданной встрече с четырьмя путешествующими преподавательницами я, кажется, по-настоящему разглядел японскую душу. Хочу верить, что народы Китая и Японии смогут разглядеть сердца друг друга, а слова о дружбе, передающейся из поколения в поколение, не останутся пустым лозунгом. Искренне этого желаю.

28 июля 1986 года, утро в горах Лушань

Записки о Непале

Перелететь через Эверест

Наш самолет вылетел из Пекина. Небо в облаках протянулось на тысячу ли, бескрайнее и необъятное. Через три часа стюардесса объявила, что под нами центр Тибета – Лхаса. Мы приникли к иллюминаторам, пытаясь рассмотреть, что там внизу. Заснеженные горные пики вздымались словно океанские волны, среди множества ущелий виднелись деревушки. Белоснежный дворец Потала – резиденция Далай-ламы в Лхасе – был отчетливо виден.

Не успели мы и моргнуть глазом, как пейзаж внизу полностью изменился. Брахмапутра извивалась между горными вершинами темно-зеленой лентой. «Как белый шелк, течет вода – чиста, легка…»[103], писал китайский поэт Се Тяо, я же увидел не белый шелк, а ленту цвета зеленого нефрита.

Прошло немного времени, и мы услышали новое объявление – самолет пролетал над Джомолунгмой. Мы снова прильнули к иллюминаторам. Тысячелетних горных вершин было великое множество, на каждой висела льдистая шапка, падающие на снег солнечные лучи отражались и резали глаз, от этого зрелища захватывало дух. Но какая же из этих гор Джомолунгма? Пассажиры разделились на два лагеря: первые утверждали, что она слева по борту, вторые – что справа. Среди нас не было авторитета, который мог бы рассудить этот спор. Разве что сама божественная мать Джомолунгма подаст нам знак?

Времени вникать в полемику у меня не было, я во все глаза глядел в наиболее вероятном направлении, старался рассмотреть каждый из тысячи снежных пиков, торчащих под нами. Одну минуту я думал, что этот пик похож на Джомолунгму, но не успевал и моргнуть, как из облаков вдруг вырастала другая гора, еще больше и величественнее предыдущей. Однажды мне даже показалось, что на вершине реет красный флаг с пятью звездами [104] и отбрасывает на чистый снег багровый румянец. Я смотрел и не мог нарадоваться, опьяненный своим воображением.

Самолет летел вперед, горные вершины сменяли одна другую, как и мысли в моей голове. Вскоре горы осталось позади, а я утешал себя мыслью, что если уж я во все глаза смотрел на такое количество пиков, то один из них обязательно должен был оказаться тем самым. То есть, можно сказать, что я увидел это вселенское чудо – самую высокую гору в мире. Успокоив себя таким образом, я не терял бодрости духа и приподнятого настроения на всем нашем пути до столицы Непала Катманду.

25 ноября 1986, года раннее утро в гостинице в Катманду

Собаки в Катманду

В детстве я жил в деревне и целыми днями возился с собаками. Они были моими компаньонами, куда бы я ни отправился. Собака никогда не представлялась мне чем-то ценным и редким, в то же время одна них оставила в моей душе очень глубокий след. Когда моя мать скончалась, дом оказался пуст. Та собака, которую она держала (я сейчас даже не вспомню, какого она была цвета), по-прежнему каждый день лежала у наших ворот, охраняла дом и никуда не уходила. Хозяйки уже не было в этом мире, и собаку никто не кормил. Она, кажется, уже поняла это, но, несмотря на голод, не отходила от нашей облезлой двери. Помню, как в сумерках я шел один из центра деревни к дому, где лежала в гробу моя мать, а на пороге лежала собака, потерявшая свою хозяйку. Глазами, полными слез, она смотрела на меня – ребенка, оставшегося сиротой. Слабо виляя хвостом, она обнюхала мои ноги, и в бескрайней вселенной словно остались только я и эта собака. Я ронял даже не слезы, я ронял кровь, это была кровь, которой обливалось мое сердце. Мы с этим несчастным псом должны были стать друг для друга опорой и утешением, но мне нужно было уезжать из деревни, и я не мог взять его с собой. Расставаясь с ним, я плакал и крепко прижимал его к груди. Идут годы, но я по-прежнему не могу простить себе, что бросил его тогда, и каждый раз, вспоминая об этом, на глаза наворачиваются слезы. Я уверен, что и после моего отъезда пес продолжал сидеть у нашего порога. Мне невыносимо думать о том, что с ним стало. Знаю, что эта собака была утешением для моей матери, тем существом, привязанность и любовь которого она получала вместо моей, сыновней любви.

С тех пор я стал ценить всех в мире собак.

Оказавшись в большом городе, я нечасто встречал бездомных собак, к тому же в течение несколько лет на собак в Пекине практически был введен запрет, они стали настоящей редкостью на улицах.

Мог ли я вообразить, что в Катманду меня будет ждать такой сюрприз! Как только машина выехала с территории аэропорта и оказалась в центре города, по обеим сторонам узкой дороги я увидел собак – больших и маленьких, черных и коричневых. Они деловито бегали в компании по-домашнему одетых детей. Псы виляли хвостами, искали остатки еды, уткнувшись носами в землю, или клянчили ее.

Эта, казалось бы, незначительная деталь – встреча в чужой стране за тысячи ли от дома с милыми моему сердцу собаками – глубоко тронула меня.

Псы, казалось, совсем не понимали мое настроение. Они, видимо, не обладали способностью отличать местных от иностранцев. Я так расчувствовался, а они и бровью не повели, равнодушно продолжали вилять хвостами и нюхать все вокруг, желая найти что-нибудь съедобное.

Вернулись в гостиницу из китайского посольства мы уже затемно. Улицы Катманду не слишком-то хорошо освещены, и в этом полумраке я снова смутно различал собак – больших и маленьких, черных и коричневых. Они по-прежнему обнюхивали все вокруг. Уже лежа в кровати, я слушал, как откуда-то издалека, из темноты доносится собачий лай. Древние говорили, что, если ночью слышится лай, значит, это леопард. Сегодняшний лай точно принадлежал собакам, он вызвал бесконечно теплые воспоминания. Под эти сладостные звуки я погрузился в свой первый в Катманду сон.

25 ноября 1986 года раннее утро в гостинице в Катманду

Вороны и голуби

К вечеру мы приехали в резиденцию Шитал Нивас [105]. Я любовался изумрудно-зеленой травой и кораллово-красными цветами, как вдруг откуда-то сверху послышалось «хи-хи». А! Ворона. Черная тень заслонила полнеба. Никогда бы не подумал, что здесь увижу, как ворона возвращается в гнездо.

Эта сцена напомнила мне о первом путешествии в Бирму более тридцати лет назад. Сначала я приехал в Янгон. Помню, как меня вдохновили пейзажи с зелеными рвущимися прямо в небо тропическими деревьями. Однако еще более удивительными мне показались обитавшие там вороны. Стаи этих черных птиц достигали поистине чудовищных размеров – осмелюсь предположить, что нигде в мире больше не увидишь их в таком количестве. Бирманцы глубоко почитают буддийскую религию, запрещающую убивать живых существ, что, вероятно, и привело к такому положению. Птицы, пользуясь возможностью, плодились, со временем ситуация ухудшалась, и Бирма превратилась в настоящее царство ворон.

Однажды на реке Иравади, неподалеку от Янгона, я наблюдал самую большую стаю ворон из всех виденных мною в жизни. Думаю, там было несколько десятков тысяч птиц. Мачты, палубы, борта пришвартованных к берегу лодок словно были измазаны черным, кругом была кромешная чернота. И это не считая птиц, которые парили и кружились в воздухе! Прямо-таки вороний мир, воронья вселенная, вороний рай, воронье это, воронье то. У меня кончились слова, я не могу описать, то, что увидел тогда.

Вчера утром я побывал в резиденции Шитал Нивас, а сегодня отправился во дворец Хануман Дхока и там снова увидел стаю ворон, их было, вероятно, больше тысячи. Они ни с того ни с сего налетели с задней стороны дворцовой башни, покричали, сотрясая небо и землю, сделали круг над внутренним двором и улетели в неизвестном направлении.

Нельзя сказать, что в Древнем Китае вороны считались птицами, приносящими удачу. Скорее наоборот, за ними закрепилась дурная слава. Когда люди слышали карканье, им становилось не по себе. Однако в последние несколько лет на территории Пекинского университета, где пышно растут деревья, редко можно увидеть каких-то птиц, кроме воробьев. Даже надоедливые вороны уже не кажутся такими невыносимыми, а их не самые приятные голоса с каждым днем становится в некотором смысле желанными.

Здесь, в Катманду я видел не только ворон, но и голубей.

Пекин в последнее время может похвастаться лишь домашними голубями, их дикие сородичи давно исчезли из города. Помню, как весной прошлого года я приехал в столицу Индии Нью-Дели, чтобы принять участие в Международном фестивале поэзии имени Вальмики [106], автора древнеиндийского эпоса «Рамаяна». Жил я в пятизвездочном отеле на девятнадцатом этаже и однажды, отправившись на конференцию, забыл закрыть окно. Когда я вернулся, в номере меня ждали двое нежданных гостей с крыльями – парочка голубей воспользовалась моим отсутствием и с воркованием обустраивалась в новом доме. Они сидели на моем диване и любезничали друг с другом, не обращая на меня никакого внимания и даже не пытаясь спрятаться. Было очевидно, что угрызения совести обошли их стороной. Что ни говори, это «внезапное нападение» застало меня врасплох. Индийцы никогда не причиняют вреда живым существам. Вероятно, местные голуби еще с древних времен не боятся людей и привыкли к мирному соседству. В Китае, а особенно в Пекине, все совсем по-другому – пернатых становится все меньше и меньше. Каждый раз, гуляя по территории Пекинского университета под сенью высоких деревьев или сидя у пруда с лотосами, источающими приятный аромат, я вижу молодых людей с рогатками, злобно смотрящих на верхушки деревьев в поиске птиц. Мне становится совестно, но я не знаю, что им сказать. Разве нам не следует поучиться у Индии и других стран бережному отношению ко всем живым существам?

Я не умею, да и не люблю философствовать. Однако многие китайские и зарубежные мыслители древности и современности подчеркивают, что человек и природа – это единое целое. Люди и животные (кроме тех, которые вредят человеку) должны жить в гармонии. Мы не можем друг без друга, в мире природы у всех есть право на жизнь. Я искренне поддерживаю эти идеи. Когда наступит период Великого единения [107], изменятся не только отношения между людьми, но и отношения между человеком и природой, между человеком и животными. Они должны улучшиться. Я не религиозный человек и не вегетарианец. Если какие-то животные и растения необходимы для жизнедеятельности человека, конечно, мы будем продолжать их есть. В то же время я уверен, что нужно остановить то губительное поведение, которое наносит вред живым существам без необходимости. Написав это, я вспомнил один случай. Раньше было время, когда садоводство воспринималось как ревизионизм. Я сто раз думал об этом и все равно не могу понять, какие мысли и стремления двигали сторонниками этой идеи? Я, правда, поражен до глубины души. Мы должны уметь любоваться всем красивым, что есть в этом мире, не важно, люди это, животные, птицы, рыбы и насекомые, или деревья, цветы и травы. Мы имеем право восхищаться этим. Я думаю, это незыблемая истина. Разве удивительно, что в состоянии застоя выживание становится единственной правдой?

Наступивший незаметно рассвет застал меня за написанием этих строк. Над Катманду клубился утренний туман. Из глубины плотной белой пелены доносилось урчание голубей. У меня сразу поднялось настроение, на душе стало радостно, словно я испил сладкой росы непальского и индийского духа.

Утро 26 ноября 1986 года

Туман

Снова опустился густой туман.

Уже несколько дней первое, что я делаю после пробуждения, – открываю окно и наслаждаюсь туманом, окутывающим город.

Мне никогда не нравился туман. Почему же сейчас он вдруг кажется мне таким привлекательным? Тут есть одна причина, предопределенная судьбой. Позавчера, когда мы пролетали над Тибетом, одна из бортпроводниц сказала, что Катманду накрыло пеленой густого тумана, видимость составляет всего метр, и, возможно, с посадкой будут трудности. С одной стороны, я немного переживал, боялся, что, если туман не рассеется, самолет не сможет приземлиться. С другой стороны, мне было любопытно, неужели в Катманду тоже бывает густой туман? Дымка все-таки рассеялась, и наш самолет точно по расписанию прибыл в столичный аэропорт, залитый солнечными лучами.

Тогда-то я и заинтересовался туманом.

На следующий после прибытия день я проснулся и сразу распахнул окно: снаружи все было скрыто за густой белесой пеленой. Вчера после обеда, проезжая по одной из улиц Катманду в северной части города, мы увидели возвышающиеся горные хребты, на каждом пике громоздилась снежная шапка. Это тысячелетние вершины. Солнечные лучи отражаются от снега и рассыпаются серебряными искрами. Впервые в жизни я видел такой пейзаж, и меня переполняла искренняя детская радость. Сейчас все кануло в туман, исчезли даже тысячелетние пики. От нескольких вековых деревьев на заднем дворе гостиницы, которые в обычные дни доставали кронами до самого неба, остались только блеклые тени. Этот пейзаж на фоне плотной туманной завесы напоминал картину традиционной китайской живописи. Вчера я видел непальскую женщину, которая несла на спине корзину с красными кирпичами и перевернула ее у большой кирпичной кучи. Сегодня я увидел мужчину, который нес в руках что-то красное. Я думал, что он тоже несет кирпичи, но когда тот подошел ближе, я обнаружил, что красное нечто в его руках дрожит на ветру. Оказалось, мужчина нес букеты красных цветов. Я не мог удержаться от смеха.

Пока я рассеянно смеялся себе под нос, откуда-то послышалось урчание. Туман скрывал картину мира, но звуки он спрятать не мог. Я прислушался и понял, что слышу воркование голубей, и вдруг откуда ни возьмись раздался лай собак. Никогда бы не подумал, что в тумане вдруг одновременно появятся именно эти два животных – голубь и собака. Разве удивительно, что я научился наслаждаться туманом в Катманду?

В мире немного людей, которые любят это явление природы. Всем известен знаменитый лондонский туман. Многие писатели в своих рассказах и романах описывали дымку Туманного Альбиона. Их описания оставляют нам, читателям, ощущение бесконечного очарования. Я мало знаю о литературе Непала, поэтому не могу сказать, уделяют ли непальские писатели особое внимание туману. Однако не важно, в Лондоне или в Катманду, но людей, которые открыто восхваляют туман, вероятно, совсем немного. Причина этого мне не известна. Сейчас, находясь в столице горного королевства, я пою оду белой дымке. Восхваляю ее даже больше, чем мог предположить. Раньше мне совсем не нравился туман, я никогда не наблюдал за ним. Однако чем больше обращал на него внимание, тем больший интерес он вызывал. Туман обладает уникальным свойством – он может покрыть плотной или полупрозрачной вуалью весь мир, и эта дымка придаст предметам новый облик, сделает четкие линии размытыми, красивое станет уродливым, очаровательное – отталкивающим. Такую красоту – туманную, неясную, нечеткую – нельзя разглядеть при солнечном свете.

Недавно я познакомился с понятием «нечеткая математика». Помню, подумал тогда: математика, как никакая другая наука, должна быть четкой и точной. Как может существовать какая-то нечеткая математика? Позже я прочитал несколько статей об этом разделе науки и постепенно убедился, что эта дисциплина – выдающееся открытие математической науки. В повседневной жизни, в гуманитарных и естественных науках есть множество нечетких вещей. Невозможно отрицать их неоднозначность. Признание этого факта принесет пользу как тем, кто работает в доказательной науке, так и тем, кто принимает политические решения.

А что же природа? В ней еще больше неопределенности. Эстетика – один из примеров. Порой неясность и туманность придает вещам гораздо большее очарование. Разве не интересно любоваться пейзажем в лунном свете и сквозь туман разглядывать цветы? Зритель может отпустить на волю воображение, полностью отдаться своим мыслям, погрузиться в мечты, и действительность станет такой, какую представляешь. Это намного лучше, чем видеть вещи насквозь, до самых мелких деталей. Честно говоря, абсолютной четкости в природе просто не существует.

Фантазия разыгралась – просто удивительно, куда порой могут завести меня мои мысли. Воображение будто опьянило меня. Туман за окном по-прежнему покрывал все вокруг густой пеленой. Он, кажется, понял мою душу и был благодарен за похвалу. Высказать это ему не под силу, он может только предстать в еще более чудесном и таинственном образе и заполнить весь мир.

26 ноября 1986 года

Священные коровы

В Катманду я встретился со своей старой подругой – священной коровой. Встреча долгожданная и неожиданная одновременно.

Я уже встречал священных коров на улицах Калькутты, Нью-Дели и других индийских городов. Кажется, только в тех странах, где исповедуют индуизм, это животное так почитается. Коровы ходили по шумным рынкам, их совсем не беспокоило оживленное движение, они брели среди звуков автомобильных клаксонов и звенящих трамвайных гудков, среди людей. Иногда можно было увидеть огромное стадо из нескольких сотен голов. Коровы вышагивали, задрав головы, держались с достоинством, даже величественно, словно и на небе, и на земле они были важнее всех. Явления человеческого общества, новшества, созданные цивилизацией – то ли мопеды, то ли велосипеды – были для них пустым местом. Влиятельные персоны из мира людей – принцы, аристократы, титулованые спортсмены, кинозвезды, ученые, эксперты – не представляли никакого интереса. Также не обращали внимания они и на человеческие законы и правила. Они обладали абсолютной свободой, шли, куда захотят, ложились там, где захотят. Калькутта – самый крупный город в Индии, с безумным движением и миллионами жителей. Ошеломительное зрелище. Древние повозки, запряженные лошадьми и коровами, ультрасовременные машины, пышно украшенные трехколесные мотоциклы, двухэтажные трамваи… Звуки машин, человеческих голосов, лошадей, коров смешиваются, шум разносится, как говорится в индийских мифологических сказаниях, на тридцать три неба [108]. И в таких условиях коровы порой вдруг ложатся прямо на трамвайных путях, закрывают глаза и спят глубоким сном. «И, захмелев, уже хочу я спать, а ты – иди»[109]. Машины разворачиваются, более мелкий транспорт уступает дорогу, а вот трамвай не может сойти с рельсов. Приходится делать вынужденную остановку – никто из людей не смеет отогнать священную корову.

Для нас, иностранцев, вся эта ситуация кажется уму непостижимой и просто смешной. Мне очень интересно было изучить психологию священных коров, но, глядя в их добрые и кроткие глаза, я ничего не мог понять. Может быть, коровы думали, что люди – это удивительные игрушки. Они живут в больших городах, да еще и создали много диковинок, которые перемещаются без помощи животных. А возможно, все было наоборот, и люди казались коровам зверьками, трепещущими перед их коровьим величием, а поэтому можно не обращать на них внимания и делать все, что хочется.

Наблюдая некоторое время за коровами, я обнаружил, что жизнь их не так уж безмятежна. Хотя никто не продевает им через ноздри кольцо с веревкой и никуда не тащит, их также никто не кормит и не дает воды. Поэтому коровам только и остается, что бродяжничать и искать пропитание самостоятельно. Их тощие бока с выпирающими ребрами свидетельствовали о том, что животные голодают. Пребывание в священном статусе вовсе не дарило вечную жизнь. Оказавшись в Индии во второй раз двадцать лет назад, я уже не обнаружил сотни коров на городских улицах. Пара бесцельно бродящих животных – вот что я увидел. Мало, как звезд на утреннем небосклоне. Священный род пришел в упадок. Глядя на эту картину, я почувствовал себя опустошенным. Вероятно, коровы не понимают, что такое «демография крупного рогатого скота» по аналогии с человеческой, не знают футурологии и не переживают о численности коровьего населения в XXI веке. Порой и правда кажется, что счастье – в неведении.

Прошло еще десять лет, я и думать забыл об этих рассуждениях – до тех самых пор, пока не приехал в Катманду и не встретил на улицах города священных коров, которых так давно не видел. Наше свидание было предопределено, ведь в Непале, так же, как и в Индии, исповедуют индуизм.

Темперамент местных коров был почти такой же, как в Индии, а вот количество сильно отличалось. По улицам неспешно перемещались лишь несколько животных. Одна из коров, в лучших традициях своих индийских родственниц, шла, шла, а потом вдруг с гордым видом разлеглась прямо посередине дороги, махала хвостом, отгоняла летающих вокруг нее мух, не удостаивая взглядом проезжающие мимо машины. Водителям оставалось только объезжать ее – ни один человек не осмелился подойти и прогнать отдыхающее священное животное. В пригороде Катманду я наблюдал коров, невозмутимо бродивших по зеленому лугу. Они «щипали траву под деревьями и мирно любовались снежными пиками» – что ж, вполне возвышенные интересы. Глядя на их безмятежное состояние, я, признаюсь, позавидовал – эти животные и впрямь выглядели как небожители среди людей. Непал находится в субтропическом климате, трава зеленеет здесь круглый год, что обеспечивает их пищей. Пусть будут благословенны священные коровы!

Я желаю, чтобы эти величавые животные продолжали жить привычной им свободной жизнью и никогда не задавались вопросом «коровьей демографии».

Утро 27 ноября 1986 года – за окном простирается

густой туман, слышится воркование голубей

Посещение древнего города Бхактапур и комплекса Хануман Дхока

Мы отправились в город Бхактапур, расположенный примерно в тридцати километрах от Катманду, на машине.

Раньше на территории современного Непала в плодородной долине реки существовали три государства. Бхактапур был столицей одного из них. Для меня остается загадкой, как в такой узкой долине могли поместиться целых три царства. Они могли слышать кудахтанье кур и лай собак с территории друг друга. А если война – как же они разворачивали войска? Я вспомнил Троецарствие в Китае [110]. Три царства находились друг от друга на тысячи ли, в срединном течении реки Янцзы, в окружении высоких гор. Если вдруг начиналась война на суше или на воде, государства разворачивали огромные армии, сжигали лагеря в семьсот ли. Что за картина, какая мощь!

Главная площадь Бхактапура была небольшой и неправильной формы. Здесь располагалось древнее здание Национального художественного музея, стены и окна его украшала изящная деревянная резьба. Резьба по дереву – это квинтэссенция традиционного народного искусства Непала, она отражает художественный уровень непальских ремесленников. Декоративные сюжеты используют фольклор, истории буддийских и индуистских святых, природные ландшафты, деревья и цветы, животных и птиц. Все изображения выглядят как живые, резьба детальная и сложная.

По периметру площади располагаются знаменитые непальские дворцы и храмы – Золотые ворота и Дворец пятидесяти пяти окон, сплошь украшенные изящной резьбой. Тут же возвышается храм Ньятапола, похожий на пятиэтажную пагоду. Этот выдающийся памятник архитектуры считается самым высоким храмом в Непале. Чуть поодаль находится храм Дататтрейя – по легенде, он построен из ствола одного огромного дерева более пятисот лет назад.

Древние храмы были потрясающими, однако меня больше интересовали местные жители. Все достопримечательности строго охранялись. Помимо нас, здесь были и другие экскурсанты, они ждали за специальным ограждением. Толпа была в оживлении, все вытягивали шеи, чтобы рассмотреть «заморских гостей». В этой группе людей я увидел несколько голубоглазых светловолосых туристов. Они были на голову выше всех прочих, держали в руках камеры и старались не упустить бесценные кадры.

Чуть поодаль я заметил женщину с мальчиком лет шести. Они стояли, сложив руки на груди для молитвы, лица их были серьезны. Эта пара заинтересовала меня – я знал, что непальская полиция запретила местным заходить в храмы и мешать туристам. Я сложил руки на груди таким же образом, как они, и произнес «Намасте!» – слово, одновременно приветственное и выражающее уважение. Мальчик застенчиво улыбнулся и ответил: «Намасте». Вся сцена заняла не более пяти секунд, но запомнилась мне на всю жизнь. Несмотря на малый возраст, этот мальчик тронул меня таким глубоко искренним отношением к Китаю, и этим велика его роль.

Через день я отправился на экскурсию в комплекс Хануман Дхока, жемчужиной которого по праву считается Королевский дворец. Комплекс расположен в самом центре Катманду и окружен оживленными торговыми улицами и рынками. Дворец всегда был особенным местом для древних правителей еще с периода Личави. Во времена расцвета династии Малла, вплоть до конца XV века, он был официальной резиденцией махараджей. Позднее правитель Притхвинараян [111] завоевал царство Катманду и объединил Непал. Дворец Хануман Дхока стал резиденцией династии Шах, королевская семья жила там вплоть до 70 годов XIX века.

«Хануман Дхока» можно перевести как «ворота Ханумана». Хануман – обезьяноподобное божество из индуистского эпоса «Рамаяна». Статуя Царя обезьян возвышается прямо перед входом во дворец, у ее подножия курятся благовония, шею Ханумана украшают цветочные гирлянды, а губы намазаны розовой водой. Кажется, жители Непала весьма почитают это божество.

Внутри комплекса множество помещений, тысячи палат и десятки тысяч дверей, что делает его похожим на улей или лабиринт: покои бывших правителей с их портретами следуют одни за другими. Их так много, что глаза разбегаются. Меня более всего заинтересовало высокая постройка, формой напоминавшая одновременно и башню, и пагоду. Шелковые полотнища под ее крышей колыхал ветер, выглядело это очень похоже на тибетские постройки в Китае. Это говорит о тесных религиозных связях между нашими странами и давней истории культурного взаимодействия. Непальские инженеры приезжали в Китай строить дворцы, а шпинат, который мы едим в Китае, попал в нашу страну из Непала. Стоит только упомянуть об этом, и непальцы сразу проявляют большой интерес, и сердца наших народов как будто становятся ближе друг к другу.

Дворец Хануман Дхока сегодня был закрыт для обычных туристов – все посетители остались за воротами, и кроме нас в просторном дворе никого не было. Вдруг тишину дворцовых покоев нарушило хлопанье многочисленных крыльев, и откуда-то неожиданно появилась стая голубей. Они кружили между величественными башнями и палатами, их тени скользили по земле. Создаваемый ими шум вдохнул жизненную энергию и особую лиричность в это место. Я смотрел, как трепещут на ветру красные флажки, слушал воркование голубей и, казалось, перенесся в сказочную страну, отстранился от мирских дел и парил в одиночестве.

Покинув территорию дворца, мы увидели толпу людей, стоящую за заграждением. Кроме непальцев я успел заметить немало голубоглазых и светловолосых европейцев и американцев. Они выделялись высоким ростом, как журавли среди кур, все держали фотоаппараты, высоко поднимали руки в надежде сделать удачный снимок. Лица людей светились радостью, мы улыбались им, они отвечали улыбками в ответ. Поговорить или пожать руки нам не удалось, зато мы могли обменяться эмоциями. Даже этот древний дворец как будто помолодел, проникся волнами жизненной силы и дружбы.

Эту сцену я запомнил на всю жизнь.

4 декабря 1986 года. Пекинский университет

Пятнадцатая конференция Всемирного общества буддистов

Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый…

Какое из индуистских божеств выпустило эти цвета из небесного дворца Брахмы в мир людей, на одежды, флаги и изображения Будды?

Когда я вошел на стадион Дасаратх Рангасала, где должна была состояться конференция, то просто лишился дара речи, потрясенный масштабом происходящего. Зрительские трибуны с трех сторон стадиона были заполнены зрителями, все поле также занимала толпа. Мы сидели в президиуме и куда бы ни бросили взгляд, всюду были люди, люди, люди… горы людей, море людей, лес людей. Население Катманду составляет лишь 450 000 человек. Сегодня на стадионе собралось, по предварительной оценке, 40 000 зрителей, то есть почти каждый десятый житель столицы был здесь. Действительно, можно сказать, что конференция стала беспрецедентным событием.

Моя несчастная пара глаз не успевала охватить все множество образов и яркость красок того дня. Ах, если бы я мог превратиться в тысячерукого и тысячеглазого Будду, чтобы разглядеть все до мелочей! Тогда бы ни один глаз из тысячи не остался без дела, ни один глаз не смотрел бы на что-то непримечательное. Происходящее на стадионе было поистине грандиозным.

Ниже президиума, напротив беговой дорожки, аккуратными рядами стояли большие и маленькие статуи Будды и различных божеств. Говорили, что их свезли со всех храмов Непала. Некоторые статуи выглядели очень торжественно, другие, наоборот, имели странный вид – скалили зубы, пугающе разевали рты, словом, больше напоминали демонов. Все они без исключения были наряжены в яркие разноцветные одежды, с обязательными цветочными гирляндами на шеях. Казалось, что Будды заскучали в своих храмах на облаках, устали наслаждаться благовониями в одиночестве и с удовольствием собрались на общий праздник. Здесь, на конференции, они болтали друг с другом, им не хватало слов, чтобы выразить, как они рады встрече, как уважают друг друга. Буддийские скульптуры передо мной словно ожили. Жаль, что я был всего лишь обычным человеком и не понимал буддийской терминологии, а поэтому мог лишь сложить руки на груди и помолиться.

Люди на стадионе стояли в определенном порядке. Ближе всего к президиуму находился ряд маленьких девочек, каждая держала в руках пятицветный флажок и то и дело махала им. Сегодня у всех, кто пришел на конференцию, был такой флажок. Насколько мне известно, пять цветов символизируют восток, запад, юг, север и небеса. Девочки то садились, то вставали, но ни на секунду не останавливались, на лицах сияли улыбки, они были очень рады и взволнованы. Вероятно, раньше им не доводилось принимать участие в таких мероприятиях. Атмосфера радости и ликования оттеняла их пышущие свежестью лица и яркую, как живые цветы, одежду. От них словно струился свет, сиявший на весь стадион и превращавший всю сцену в разноцветный мираж.

По задумке организаторов конференции участники должны были совершить обход стадиона. Несколько десятков девушек в желто-коричневых нарядах – затрудняюсь сказать, какого именно цвета были их костюмы, – дружно растянули огромное красное полотно, на котором было написано: «Поздравляем Всемирное общество буддистов с открытием конференции!» Они шагали, покачиваясь из стороны в сторону, словно веточки ивы, за ними следовали представители стран-участниц. Количество делегатов было разным – некоторые государства прислали больше человек, другие – меньше. Упомянули даже тех, кто вовсе не имел делегатов, в этом случае непальская девушка несла только табличку с названием страны, а за спиной у нее никого не было. Именно к таким относилась и тайваньская делегация. Табличка гласила: «Тайвань, Китай», но позади было пусто. Я слышал, что тайваньцы все-таки прислали делегацию, но они боялись этой таблички и слов, написанных на ней, как духи боятся камней, отпугивающих зло [112]. Насколько я знаю, тайваньские монахи относятся к нам по-дружески. Молодой тайваньский монах, присутствовавший на этой конференции, радушно помог одному из наших тулку [113] из провинции Цинхай. Если так, то почему же они не хотят идти под этой табличкой? Дружба – это то, что идет у них изнутри, а нежелание идти с табличкой – это внешний образ. Бывает, что внутреннее и внешнее противоречат друг другу. Эту загадку любой знающий человек разгадает с первого взгляда, но ответ лучше сохранить при себе. В итоге за табличкой «Тайвань, Китай» не шел никто, что вовсе не соответствовало воодушевлению, царившему на стадионе. Отсутствие тайваньской делегации вызвало перешептывания среди гостей.

Среди делегатов от западных стран, таких как Западная Германия, США, Канада, Австралия, присутствовали монахи и монахини, побритые налысо. Мое внимание привлекла одна монахиня из американской делегации. Голубоглазая и курносая, она выглядела сдержанной и красивой, а на голове у нее не было ни волоса. Я и слева смотрел, и справа, но никак не мог ничего поделать с тем, что мне вся эта картина казалась смешной. Конечно, я простой человек, но мне кажется, что у Запада своя отдельная нирвана.

Вслед за делегациями стран и регионов вышла многочисленная группа непальских монахов. Казалось, что они собрались со всей страны. Перед ними несли красное полотно с названием провинций и районов. Другая группа полностью состояла из женщин. Они несли серебряные тазы, наполненные чем-то похожим на рис, и осторожно разбрасывали эти зерна. Наверное, на счастье! Некоторые женщины были довольно пожилые, но несмотря на возраст походка их была уверенной и быстрой. Вероятно, сам Будда Шакьямуни на небесах похлопотал об их здоровье. Многие несли на руках детей, спины их были прямыми, а подбородки высоко подняты, словно сама смелость шла впереди. Дети – это все-таки серьезно. О чем думали эти матери, нам, чужакам, действительно непросто понять.

Цвет и фасон одежды делегаций каждой провинции отличались друг от друга. Люди пели и танцевали или, напротив, степенно вышагивали, а были и такие, кто безразлично брел за толпой. Некоторые из детей шли босиком – обувь с них слетела, и они не решались вернуться и отыскать ее. Оставалось только, неловко покачиваясь, в растерянности поспевать за взрослыми. В огромном человеческом потоке они походили на маленькие, выбившиеся из общего ритма движения пузырьки.

Были здесь и представители Тибета, вернее, непальские тибетцы. Мужчины, идущие во главе их строя, были все как на подбор – крепкие, пышущие здоровьем. Каждый нес в руках бамбуковую трость с привязанными хвостами яка, черным и белым. Посередине ее украшали маленькие разноцветные флажки. Казалось, что трость очень тяжелая: длиной около двух чжанов, диаметром с пиалу. Однако ее владелец быстро и без остановки вращал ею, хвосты яков все время находились в движении. Иногда мужчины перебрасывали трость из одной руки в другую, поворачивались вокруг своей оси, а поскольку кружились они очень быстро, трость не успевала упасть, белый и черный хвосты рисовали в воздухе замысловатый узор. Я впервые в жизни видел такое представление, и могу сказать, что это расширило мой кругозор. Молодые люди демонстрировали свое мастерство и выглядели очень довольными собой. Думаю, что родившийся в этот день на территории Непала Будда Шакьямуни мог бы восхититься смелостью и ловкостью своих земляков и даровать им счастье.

Не знаю, сколько национальностей из разный частей Непала прошли по стадиону. Я видел, как колонна, обойдя круг, поднималась на трибуну на противоположной стороне. Мне показалось, что марш окончен, но не тут-то было: из арки прямо напротив меня вдруг фонтаном забили разноцветные флажки и, словно разлив реки, оттуда хлынул поток людей. Я не видел происходившего за аркой, и, конечно, не знал, велика ли толпа, стремящаяся войти на стадион. Девушка, стоявшая рядом со мной, сказала по-китайски: «Ай-я! Бесконечно! Правда, конца и края нет!» Она повторила эту фразу трижды, но ничего не менялось. Потом она и вовсе перестала комментировать происходящее. Казалось, все население Непала – более десяти миллионов человек – вознамерилось пройти через маленькую арку. Они выходили и выходили из этого волшебного грота, словно яркие и разноцветные, большие и маленькие волны вливались в этот людской океан, бурливший и клокотавший. Волны были такой силы, что поднимались до самых небес.

Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый…

Бурлили семицветные волны.

А что на небе? Там кружил вертолет. Порой он пролетал так низко, что можно было разглядеть пилота. Из глубины вертолета ароматным дождем сыпались на стадион лепестки цветов. Благоухание заполнило все вокруг, наводнило каждый уголок этого мира, сцена поражала своим волшебством! Только представьте: цветочные лепестки размером с пиалу парят и кружатся в воздухе, потихоньку опускаются на землю и покрывают все вокруг разноцветным душистым ковром… Удивительное зрелище. Мог ли я мечтать, что когда-нибудь своими глазами увижу нечто подобное? Мне казалось, что я присутствую на Весаке, в гостях у самого Гаутамы Будда в горах Линшань, и своими глазами вижу мандалы дождя. Пусть я пока не достиг просветления, но на горе Линшань все-таки побывал.

Какофония звуков вдруг словно ушла на второй план, беспорядочная череда образов, от которых рябило в глазах, чуть померкла, я поднял голову и посмотрел на устремленные в небо тысячелетние белоснежные вершины Гималаев. Это было так неожиданно, что вспомнилась перефразированная мною строка из стихотворения Тао Юаньмина: «Праздник Будды отмечал на стадионе, и мой взор в вышине встретил склоны Гималаев»[114]. Я вдруг ощутил себя Тао Юаньмином. Как это удивительно! Как радостно!

Словно я своими глазами увидел духов заснеженных вершин Гималаев. Не важно, индуистские это божества или буддийские бодхисаттвы – казалось, они приподнялись со своих подушек-лотосов, парящих в облаках, и с интересом разглядывают мир людей, наблюдают за происходящим на стадионе. Они видели собственные статуи, зажженные перед ними свечи и раскуренные благовония. Как интересно! Какие необычные существа эти люди! Вероятно, божества смотрели и радовались, или даже размышляли о том, что вечно занятые поисками пропитания и обустройства собственного быта люди наконец-то перестали гнаться за славой и богатством, беззаботно поют и танцуют, приветствуют друг друга и воспевают имя Будды. Возможно, люди не так уж безнадежны, а? Думаю, небожители искренне радовались, ведь они не мудрее обычных людей. Каждый человек любит похвалу, так отчего же не любить ее и небожителям? А если божества рады, то кто знает, может, они будут милостивы и ниспошлют счастье. Пусть все складывается благоприятно и будет мир. О Амитабха! [115]

Над Гималаями медленно и важно плыли облака. Я представил, что каждый небожитель выбрал себе по облаку, удобно на нем расположился и помчался прямо к стадиону посмотреть на праздник, разобраться в учении Гаутамы Будды и мандалах дождя. В спешке небожители забыли взять с собой цветы, поэтому все, что им оставалось, это парить в облаках, разглядывая людской океан, а потом вернуться в свое царство на вершинах гор.

Гул человеческих голосов ворвался в мои грезы и разрушил их. Очнувшись, я увидел, что на стадионе все смешалось. Пестрая человеческая толпа волной поднялась с трибун и устремилась к президиуму. Вероятно, зрители хотели получше рассмотреть почетных гостей – принцев, министров, иностранных и местных влиятельных персон. Стройных рядов, которые только что заполняли поле, больше не было. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый… Конференция завершилась. Я поспешил сойти с трибуны, а когда оглянулся, увидел, как снежные вершины сияют в косых лучах закатного солнца.

Вечер 19 ноября 1986 года.

Вернулся с приема в китайском посольстве, писал в отеле «Соалти».

Храм Пашупатинатх

Возвращаясь из Непальского императорского ботанического сада, мы сделали крюк, чтобы посетить известный на всю Южную Азию индуистский храм Пашупатинатх.

Нам пришлось пробираться узкими и не самыми чистыми переулками, поскольку храм расположен на окраине Катманду у реки Багмати. Эта река почитается непальцами так же, как Ганг индусами, на ее берегах выстроены специальные мостки, на которых, как мне сказали, сжигают трупы умерших, а пепел высыпают в воду. Согласно преданиям, если развеять прах над Багмати, то умерший обязательно попадет в рай.

Пашупатинатх – это один из трех крупнейших индуистских храмовых комплексов. Также его часто называют храмом Шивы. Символом Шивы является каменная колонна-лингам [116], и, конечно, они были повсюду. Говорят, если женщина не может забеременеть, то ей следует зажечь благовония перед лингамом, помолиться и прикоснуться к волшебной колонне, тогда ее желание исполнится. Неужели камень и правда обладает столь чудесной силой? Одному Шиве известно.

Перед входом в храм установлена деревянная табличка с предупреждением, что входить внутрь разрешается только тем, кто исповедует индуизм. Ни один из нас не был приверженцем этой религии, поэтому все что нам оставалось – попытаться рассмотреть хоть что-нибудь через открытые ворота. Внутри храма было темно, грязно и совсем непохоже на обетованную землю, описанную в литературе. Казалось, в этом месте вообще нет ничего священного или волшебного. Древние говорили: «Ценится то, что трудно получить». Войти внутрь нам не удалось, поэтому я предпочитаю думать, что там все же есть некая «ценность».

По словам местных, этот храм известен на всю Индию, и каждый год множество верующих со всей страны совершают сюда паломничество. Мы действительно видели несколько садху [117] в одежде отшельников. Стало быть, мы действительно попали в святое место, иначе как здесь оказались эти опирающиеся на бамбуковые трости аскеты с заплетенными в косы волосами?

По правде говоря, я никогда не верил ни в каких духов или божеств. Все эти храмы, Шивы или лингамы меня мало занимают, зато кое-что другое привлекло мое внимание: на крышах высоких храмовых построек ютились голуби. Вечерело, сумерки постепенно опускались на виднеющиеся вдали вершины Гималаев. Последние лучи заходящего солнца мягко касались развалин древнего храма, верхушки деревьев отливали золотом. Для птиц наступало время отдыха, но пока они еще не отошли ко сну, и до меня доносилось их утробное воркование. И, конечно же, повсюду были неугомонные обезьяны. Эти вездесущих животных можно было заметить на крышах дворцов и стенах храмов, между жилищами людей и на деревянных перилах мостков у реки. Они скакали, кричали, перепрыгивали с одной крыши на другую, не останавливаясь ни на минуту. Некоторые взрослые обезьяны несли на шерстистых спинах своих детенышей, а другие, казалось, несли само заходящее солнце цвета темного золота. Я стоял на мосту и наблюдал за ними. Неожиданно мне захотелось погладить маленькую обезьянку, и я уже протянул было руку, совершенно не учитывая, что ее родительница может быть против такой фамильярности. Взрослая обезьяна оскалила зубы, приняла угрожающую позу и была готова кинуться на защиту своего малыша. Эта ее реакция до смерти меня напугала, и я немедленно отступил на несколько шагов, давая ей понять, что не опасен.

Внезапно меня осенило. Пусть в храм Шивы нельзя заходить тем, кто не исповедует индуизм, и нарушителей этого правила ждет суровая кара, но это касается только людей. Обезьяны – другое дело, им путь открыт. Для них ничего не значат человеческие религии и касты, чиновники с их законами и сильные мира сего. Люди никогда не ассоциировали обезьян ни с одной конфессией. Обезьяны и голуби, скорее всего, считают эти человеческие причуды лишенными всякого смысла. Как говорят, чем глубже море, тем больше рыбы в нем резвится, чем выше небо, тем больше по нему летает птиц. Животные намного свободнее людей, и если верить в реинкарнацию, то обезьяны и голуби в следующей жизни обязательно переродятся людьми!

Размышления завели меня слишком далеко, пора было возвращаться. У ворот храма Шивы толпились люди. Некоторые были хорошо одеты, другие – в лохмотьях. Садху с высоко поднятыми головами важно ступали, опираясь на бамбуковые трости, и выделялись среди людей, как журавли среди кур. Продавцы свежих цветов сидели прямо на земле, скрестив ноги, и с почтением приветствовали покупателей. Голубоглазые светловолосые иностранцы и иностранки с рюкзаками за спиной стояли рядом и что-то обсуждали. Между лавочками протискивались священные коровы. Дети и слепые попрошайки тянули руки, прося милостыню. Овощи и фрукты на прилавках поблескивали в скудных лучах заходящего солнца. Грязные тесные улочки наполнял не самый приятный запах.

Мы остались простыми смертными, не достигли просветления и не перевоплотились в божеств или бодхисаттв. Но непальцы проявляли к нам, «заморским гостям», дружелюбие. Они не глазели на нас и не подшучивали над нами. Местные дети одаривали приветливыми улыбками. Самые робкие прятались за родителей, с любопытством тараща на нас огромные черные глаза. Это было очень мило и забавно. Мы чувствовали, что находимся в кругу друзей. Пашупатинатх не распахнул перед нами дверей, но таковы тысячелетние традиции, и мы с уважением их приняли. Покидая храм под журчание священной реки Багмати, мы искренне желали нашим непальским друзьям обрести счастье в этой жизни, а когда придет время – перейти реку, оказаться в обещанном раю. Пусть божества храма Пашупатинатх благословят наших друзей!

30 ноября 1986 года,

в гостинице «Соалти» перед отъездом из Непала

Глядя на Гималаи. Путешествие в Дуликхель

Гималаи можно увидеть из любой точки Катманду. Шесть дней назад, едва сойдя с борта самолета, я поразился, каким плотным кольцом горные вершины окружают аэропорт. Позднее оказалось, что это величественное зрелище открывается откуда угодно – куда ни посмотри, всюду подобно волнам поднимаются изумрудно-зеленые горные хребты, а позади них небо подпирают высокие пики, увенчанные снежными шапками. Лучи солнца отражаются от кристалликов льда на вершинах и рассыпаются ослепительным серебряным сиянием.

Несколько дней назад, сидя в президиуме на церемонии открытия конференции Всемирной ассоциации буддистов, я особенно остро ощутил величие тысячелетних Гималаев. Вспомнилось известное во времена Тан стихотворение: «Над верхушками деревьев – ясное синее небо, в городе холодает на закате»[118]. Изменю его немного: «Над горизонтом – светлые белоснежные вершины, в городе холодает на закате». Это в некоторой степени описывает мои тогдашние чувства.

Спустя пару дней товарищи из нашей делегации предложили поехать в Дуликхель полюбоваться на Гималаи, я с радостью согласился. Горы всегда вызывали мой интерес, но видеть их мне доводилось не часто. Помню, как в Синьцзяне у озера Тяньчи снежные вершины дарили мне чувство свежести и прохлады. Внизу было жарко, но стоило поднять голову – и вот они, неприступные шапки снега на фоне лазурного неба, холодные, ясные и чистые. Невероятно реалистичная иллюзия близости белых сугробов мгновенно исчезала, стоило лишь протянуть руку, и становилось ясно – путь до вершины очень-очень длинный. Собиратели из местных ловко спускались по каменистым склонам, держа в руках «снежные лотосы» – соссюреи, и продавали их туристам. Казалось, что светло-желтые цветы впитали всю свежесть горного воздуха, от одного взгляда на них приходило блаженное чувство прохлады.

Здесь, в Непале, вершин так много, что куда там тягаться озеру Тяньчи! Только в китайском Тибете и Непале можно увидеть такие высокие снежные хребты. Сидя в самолете, я вместе с другими пассажирами рассматривал Гималаи сверху, теперь же мне представился шанс наблюдать их снизу, и поверьте мне, так они кажутся еще более удивительными и чистыми! Делясь такими мыслями и беседуя, мы вшестером в самом добром расположении духа сели в машину и отправились в Дуликхель.

Это место чуть ближе к Гималаям, чем Катманду. Здесь уже виднеются небольшие пики, впереди – открытое пространство, похожее на большое ущелье. Между деревьев застыла легкая дымка, поля изрезаны тропинками, а за долиной над полосой тумана вздымаются голубоватые вершины. Отсюда Гималаи видны особенно четко, поэтому в Дуликхель уже много лет приезжают путешественники, желающие полюбоваться на горы. Ни один иностранный турист не минует это место: не важно, сколько достопримечательностей ты посетил в Непале, но если не видел горы, то можно сказать, ездил зря.

Сегодня боги нам благоволили. Утром, как обычно, густой туман спрятал небо и никак не хотел уходить, хотя было уже около девяти часов утра. Непальские друзья опасались, что весь день будет пасмурно, и горы не покажутся. Однако, как только мы выехали из Катманду и начали постепенный подъем, туман рассеялся, а облака отступили. В небе повисло красное солнце. Наши проводники повеселели: они считали, что показать китайским гостям Гималаи – это их долг. Мы тоже воспряли духом.

На полпути мы повстречали туристов, которые устроили на зеленом склоне что-то вроде пикника: расстелили на земле белую ткань, расставили столы, полные еды; несколько машин с государственными флагами стояли неподалеку. Вероятно, это был выезд посольства какой-то страны. Взрослые и дети, мужчины и женщины прогуливались по травке. У многих были бинокли, они жизнерадостно размахивали руками и обсуждали названия гималайских вершин. Впереди открывался вид на широкое ущелье, за ним поднимались горные хребты, над которыми плыли серые тучи, и я с трудом мог различить, где облако, а где гора. Выше этих хребтов были уже Гималаи, величественные и неприступные. Вдруг мой взгляд затуманился, и горные пики как будто поплыли перед глазами, как белые облака над седыми вершинами. Гималаи настолько высоки, что даже будучи от них на солидном расстоянии, все равно приходится задирать голову, чтобы охватить их взглядом. Никогда я не видел таких высоких и настолько белых горных вершин. Голубые клубы под этими хребтами – вовсе не облака, а тоже горы. Кажется, что над ними уже точно не должно быть никаких скал, но сквозь дрожащую сизую дымку видна вторая – белоснежная, это и есть самые настоящие Гималаи. Пейзаж совершенно инопланетный, такого больше не увидишь нигде в мире.

Согласно карте, слева направо возвышаются тринадцать пиков. Многие из них никогда не были покорены людьми, никто не знает, что на самом деле происходит наверху. Люди могут лишь фантазировать, что там высоко-высоко живут божества. В Древнем Китае считали, что на горе Куньлунь обитают небожители, древнеиндийский фольклор также хранит легенды о том, что Гималаи – это дом богов. В этой архаичной логике есть своя привлекательность: если в хрустальном и чистом дворце господствует только белый снег, не грустно ли это? Я тоже могу представить, что там, на вершинах гор – лунные чертоги, обитель бессмертных. Пусть в ней обитают отшельники, архаты [119], достигшие просветления, Будда и бодхисаттвы, Аллах, Брахма, Шан-ди и христианский Господь. Пусть живут там божества всех конфессий. Пусть себе странствуют по бесконечности на небесных колесницах, запряженных фениксами, на львах и белых слонах.

Вот, пожалуйста, я снова замечтался и унесся в далекие дали. Сам вообразил, сам поверил, сам обрадовался этому, да и забыл обо всем… Возвращаясь в город, я все смотрел на глубокое небо и сверкающие горные пики Гималаев, подпирающие его. Казалось, что хребты бежали за нашей машиной. Бежали до самого Катманду.

1 декабря 1986 года,

Сад ясности в Пекинском университете

В университете Трибхуван

Перед вылетом из Пекина старший секретарь нашей делегации, товарищ Сюй Кунжан, попросил нас подготовить научный доклад и выступить с ним в Непале. Конечно, я согласился, но в душе меня одолевали сомнения: где же именно нужно будет выступать? Перед какой аудиторией? Ответов на эти вопросы не было. Подумав, я наметил тему: «Изучение Южной Азии в Китае – материалы о Непале в китайских исторических записках», рассудив, что подобный предмет обсуждения подойдет для выступления в любом месте и будет интересен всем.

Уже в Катманду я узнал, что выступать мы будем в единственном непальском высшем учебном заведении – университете Трибхуван. После многократных консультаций наконец определились со временем. Оказывается, непальцы приходят на работу к десяти утра, начинают рабочий день около одиннадцати, а уже в четыре пополудни заканчивают трудиться. Непальские друзья рассказали мне, что местные жители стремятся «получать американскую зарплату, есть китайскую еду и работать по-непальски». Вероятно, подобное отношение к работе обусловлено местным климатом, и уж точно нельзя сказать, что местные жители ленивы. Непальцы – это нация тружеников; в Непальском ботаническом саду меня поразили женщины, переносившие огромные вязанки хвороста на собственной спине. Возвращаясь к сути, скажу, что мой доклад в университете был назначен на 11:30. Если бы дело было в Китае, то к этому времени я бы уже выполнил всю основную работу, но в Непале мой рабочий день только начинался. Мне было сложновато перестроиться. Однако, как говорят в Китае, въезжая в деревню, следуй местным обычаям. Кроме того, гостю приличествует слушаться хозяина, так что выбора у меня не было.

Мой опыт выступлений в зарубежных университетах достаточно велик. Я читал доклады в трех крупнейших вузах Индии: первый раз в университете Дели, второй – в университете Джавахарлала Неру, третий – в Османском университете в городе Хайдарабад. Все три раза у меня было чувство, что я попал с корабля на бал или в спешке заступаю на вахту. Как проходили выступления в Дели, я уже рассказывал, поэтому не буду повторяться. Выступать в Османском университете меня попросил руководитель делегации и сделал это в самый последний момент. Никаких идей и материалов для подготовки у меня не было, что заставляло меня нервничать. Приехав на место, я был поражен: меня встречал сам проректор университета (в Индии именно он выполняет обязанности ректора) и несколько профессоров. Актовый зал был полон. Проректор произнес приветственную речь, пригласил меня на сцену и попросил рассказать о вопросах образования и труда в Китае, таким вот образом я и узнал предмет своего доклада. Без подготовки высказываться на такую широкую и важную тему – верный способ наломать дров. Поначалу я совсем было растерялся, но через секунду меня осенила блестящая идея. «Я не самый подходящий кандидат, чтобы рассуждать о чем-то подобном, – начал я после всех положенных приветствий. – Однако довольно давно и серьезно занимаюсь изучением культурного обмена между Китаем и Индией. Вероятно, эта тема близка каждому присутствующему, ведь всем нам небезразличны история и перспективы взаимоотношений наших стран». Эта пара фраз совершенно неожиданно для меня вызвала прямо-таки шквал аплодисментов. Цель – внимание публики – была достигнута, взволнованное сердце тут же успокоилось, я выдохнул и начал свой рассказ.

К выступлению в университете Трибхуван я подготовился заранее и ничуть не волновался, хотя кое-что меня слегка расстроило. Здесь не было той праздничной атмосферы, как в других университетах, мой доклад пришли послушать не более двух сотен человек, что, конечно, не могло не печалить. Но я решил принимать все как есть.

Мне показалось, что уровень непальской науки не очень высок. Несколько лет назад я читал труд одного местного ученого по истории Непала, книга была достаточно посредственной и поэтому у меня сложилось однобокое представление о местной науке в целом. Оказавшись в непальском университете, выступая перед здешними преподавателями, учеными, докторами наук и профессорами, я все равно не мог избавиться от этого восприятия. Повлияло ли это на качество моего доклада? Полагаю, нет. Хотя, если говорить начистоту, то не могло не повлиять. Но раз уж приехал выступать, то говорить следует хорошо.

Моя лекция длилась больше часа, а потом наступило время вопросов слушателей, и вот тут я испытал искреннее удивление. Оказывается, тема моего доклада вызвала огромный интерес: почти каждый, кто брал в руку микрофон, признавал, что без китайских исторических источников было бы намного сложнее изучать историю Непала, было много вопросов о культурных связях между нашими странами. Очевидно, научные исследования в этой области велись на высоком уровне, слушатели были настоящими экспертами, а вовсе не сборищем безграмотных людей. Мое сердце билось, как барабан, я был очень рад, что дискуссия получилась серьезной и оживленной. Мы пообещали друг другу, что будем поддерживать связь, обмениваться научными материалами и университетскими кадрами – так было положено начало международному сотрудничеству между вузами. Я видел улыбки на лицах непальских коллег. Ранним утром следующего дня ко мне в гостиницу приехали профессор Вайдья и профессор Триратна с исторического факультета и привезли свои книги. Очевидно, это были основательные, серьезные труды. Я почувствовал уважение и восхищение. Мы снова договорились о том, что будем поддерживать связь, и распрощались. Провожая взглядом силуэты двух непальских профессоров, я осознал, что первое впечатление о научном сообществе Непала оказалось ошибочным, а сейчас все встало на свои места.

Как гласит китайская поговорка, любое дело начинать очень сложно, но когда начало положено, будет уже легче. Раньше, чтобы добраться из Китая в Непал, нужно было преодолеть тысячи ли, перебраться через реки и горы и потратить на это много дней. Сейчас из Пекина в Катманду можно долететь на самолете за четыре часа. Мир стал намного меньше. Нам, ученым двух стран, очень удобно приезжать друг к другу. Джомолунгма, стоящая на границе двух стран, перестала быть преградой и превратилась в символ крепкой дружбы. Когда я смотрю в будущее, мне хочется танцевать от радости.

20 декабря 1986 года, Пекинский университет

Покидая Катманду

В древности буддийским монахам запрещалось проводить ночь под одним и тем же деревом больше трех раз, потому что могло возникнуть чувство эмоциональной привязанности к месту ночлега.

По правде говоря, когда я впервые приехал в Катманду, то улицы города показались мне узкими, люди – одетыми не слишком опрятно, а дома – низкими и темными. Только закончилась моя командировка в Японию, и, разумеется, сравнения двух стран было не миновать. В голове крутилось одно: нужно поскорее уезжать отсюда и возвращаться домой!

Однако, проведя здесь всего полдня, я понял, что мое восприятие города меняется. Большие и маленькие, широкие и узкие улицы, по которым проезжал наш автомобиль, действительно были не самыми чистыми, а лица людей совсем иными, чем в Японии или Китае. Постепенно я стал замечать детали, которые напомнили мне о родине. Особенно вспоминалось детство, проведенное в провинции Шаньдун, а еще начало 1960 годов – время осуществления политики «четырех чисток»[120], когда мне пришлось переехать в деревню неподалеку от Пекина. Здесь повсюду бродили любимые мной собаки и свиньи. Они хрюкали и лаяли, осматривая мусорные свалки в поисках еды. Иногда раздавалось утиное кряканье или кудахтанье кур – эти домашние птицы прекрасно себя чувствовали в обществе собак и свиней. Дети резвились с поросятами и щенками. Порой из низеньких темных домиков просачивался дым от готовящейся пищи. Запах был, прямо сказать, не из приятных, но зато родной и бесхитростный – настоящее дыхание деревни. Конечно, Катманду – это огромный город, однако здесь все-таки чувствовалась сельская атмосфера. Как только я вспомнил родные места, так сердце сразу радостно затрепетало.

По вечерам местные улицы освещены неярким светом фонарей. Нельзя сказать, что неоновых ламп совсем нет, просто их мало, и горят они тускло. Некоторые места не освещены вовсе, поэтому, прогуливаясь, я с трудом мог различать силуэты людей. Если сравнить с ночью в районе Гинза в Токио, это, конечно, небо и земля – там огни сверкают, а электрический свет достает до самого неба. Словно из драгоценных жемчужин Лун-вана восточного моря [121], которые разгоняют ночной мрак, или из кристаллов буддийского царства Тушита построены золотые дворцы с серебряными колоннами, башнями в тысячу этажей, храмами в десять тысяч комнат. Они освещают всю вселенную, вплоть до дворца Нефритового императора, заполняют своим сиянием тысячи миров. Красиво-то красиво, но меня это не тронуло. Я хоть и был поражен, но внутри остался равнодушным.

Здесь, в Катманду, нет таких ярких огней, нет такого буйства красок, нет того, что поражало бы воображение, захватывало дух. Однако это место вызвало моем сердце чувство близости, искренности, очарования и интереса. У божниц, расположенных вдоль улицы, возложены изображения усопших (в отличии от Индии, где алтари были заставлены сосудами с красной водой, символизирующей кровь). Деревья вытянулись до самых небес, напоминая о том, насколько древний этот город. Иногда можно увидеть цветущие круглый год цветы – красные, желтые, да какие душе угодно! Они кивают из-за низких оград и говорят нам, что хотя в это время на родине зима, здесь все круглый год дышит весной.

В моей душе зародилось странное чувство, которому сложно было проявиться в других местах. Есть известная непальская легенда, в которой говорится, что раньше на месте долины Катманду было море, и в его водах обитали разные существа. Бодхисаттва Манджушри взмахнул мечом и рассек гору пополам, образовался проем, через который море вытекло, обнажив сушу. Вскоре здесь появились люди и основали город – Катманду. С тех пор Непал рос, приумножал свои богатства и стал таким, каков он есть сейчас. А в Китае гора Утайшань [122] считается родиной Манджушри и местом его теперешнего пребывания. Непальцы считают эту гору священной.

Конечно, это только легенда, но у каждой легенды есть своя основа. Почему непальцы считают родиной Манджушри именно Китай? Для наших народов эта легенда имеет большое значение!

Мы провели в Катманду всего шесть дней – ровно в два раза больше, чем Гаутама Будда позволял своим монахам проводить на одном месте. И он был прав – я с каждым днем все больше и больше привязывался к этому небольшому городу. День отъезда был полон суеты. Я открыл окно – снаружи стоял густой туман, он накрывал город каждое утро, превращая все предметы в блеклые силуэты. Где-то в его подвижной пелене раздавался собачий лай, с крыши доносилось воркование голубей. В тот раз мне не удалось увидеть мои любимые Гималаи – их заслоняла дымка. Однако у меня словно появилась сверхъестественная сила, которую в буддизме называют «всевидящим оком», я будто смог узреть каждый заснеженный пик. Моя душа вознеслась к самым вершинам и свободно там парила. Кажется, я даже видел символ китайско-непальской дружбы – Джомолунгму, самую высокую гору в мире. Мое сердце наполнилось волнением и тоской, я чувствовал светлую грусть и одиночество.

До свидания, Катманду!

Я верю, что в один прекрасный день я вернусь.

2 декабря 1986 года.

Сад ясности, Пекинский университет

Возвращение в Гёттинген

Никогда бы не подумал, что после долгих тридцати пяти лет я снова вернусь в этот маленький городок, который находится за тысячи ли от родной страны.

Поезд вез меня из Гамбурга в Гёттинген, а я все не мог поверить в происходящее. Может быть, это сон? Беспорядочные воспоминания, люди и события, о которых я не думал больше тридцати лет, теперь не давали мне покоя. Перед внутренним взором возникали улыбки моих дорогих учителей, ласковое лицо хозяйки дома, где я жил, так похожее на лицо моей матери, образы многих близких мне людей. Магазины по обеим сторонам узких улочек, густой лес на горе к востоку от города, маленькое кафе, олени среди желтой листвы, белые подснежники, пробивающиеся из-под сугробов в самом начале весны. – все эти и другие воспоминания, обгоняя друг друга, проходили передо мной. Но вот все они смешались, и в моем сердце заклокотало, как в котле.

Поезд остановился, я пулей выскочил из вагона и ступил на землю Гёттингена. Сами собой в памяти возникли строки:

Молодым я из отчего дома ушел,

воротился в него стариком.

Неизменным остался лишь говор родной, —

счет годов у меня на висках.

И на улице дети глядят на меня, – все они не знакомы со мной,

И смеются, и просят, чтоб гость рассказал,

из каких он приехал краев. [123]

Этот маленький городок на чужбине с населением чуть больше ста тысяч человек настолько глубоко проник в мое сердце, что стал для меня второй родиной. Когда-то я прожил здесь целых десять лет, десять лет своей цветущей молодости. Мои следы отпечатались на каждом клочке земли в этом городе. Здесь я радовался, страдал, гнался за мечтой, здесь рушились мои надежды, здесь я колебался и упорствовал. Этот город действительно определил путь, по которому стала развиваться моя жизнь. Все это оставило неизгладимый отпечаток в моем сердце. Разве не естественно, что в глубине души я считаю это место своей второй родиной?

Все чувства смешались и нахлынули разом. На сердце лежала необъяснимая тяжесть, давящая так, что становилось трудно дышать. Я радовался и грустил, сожалел и надеялся… Городок совсем не изменился. На площади перед мэрией возвышалась бронзовая статуя девушки с лебедем в руках, такая же, как и тридцать пять лет назад. Стайка голубей, как и раньше, безмятежно прогуливалась вокруг статуи. Не знаю, сколько времени прошло, но вот они вдруг всполошились, вспорхнули на шпиль церкви поблизости. Словно я уехал отсюда только вчера, а сегодня вернулся. Ресторан в подвальчике по-прежнему работал, и я зашел туда пообедать. Внутри все было как раньше: по-старому расставлены стулья, лампы висели как треть века лет назад. Даже молодой официант был похож на того, кто каждый вечер подавал мне ужин в те годы. Магазинчики по периметру площади тоже не изменились. Несколько дорогих ресторанов – «Черный медведь», «Кабачок» и другие – все находились на прежних местах. Два книжных магазина тоже были там, где и всегда. Неужели минуло тридцать пять лет?

Однако, как говорится в древней китайской поговорке, горы и реки остались прежними, но людей уж нет. Тем, чьи образы приходили ко мне в поезде, будь они до сих пор живы, исполнилось бы больше ста лет. Расспрашивать о них напрямую я не стал, чтобы не услышать грустный и очевидный ответ, а только лишь ходил вокруг да около, задавал нечеткие вопросы и получал такие же туманные ответы. Я наслаждался этой неясностью, потому что в ней скрывалась надежда, но даже она не могла изменить правду.

Спросишь о друзьях —

Иных уж нету,

И душа

Сгорает от печали. [124]

Мне же оставалось лишь безмолвно плакать.

С тяжелым сердцем я продолжал свой путь по лабиринтам прошлого. Прежде всего мне была интересна судьба дома, в котором я прожил целых десять лет. Его милая хозяйка была мне как мать и, к сожалению, уже давно покинула этот мир. Дом, однако, был цел, и опрятная улица по-прежнему сияла чистотой. Прежде я часто видел, как пожилые женщины мыли с мылом этот тротуар. Вот и сейчас он выглядел так, что, если даже лечь на него, не прицепится ни пылинки. Продуктовый магазин за углом был открыт, на прилавке за большим сверкающим стеклом лежали яркие продукты. Уж не знаю, сколько поколений хозяев сменилось в этом магазине. Я дошел до дома, где жил, поднял голову и увидел окно своей комнаты на третьем этаже. На подоконнике точно так же, как и раньше, стояли пестрые цветы в аккуратных горшках. Конечно, они были посажены уже не руками моей хозяйки. Я толкнул дверь и стремительно взбежал по лестнице на третий этаж. Достать ключ мне не пришло в голову – ведь сейчас там жил другой человек. Этот дом и его хозяйка часто мне снились после отъезда, ведь десять лет жизни – огромный срок! Здесь я переживал радость и горе, спасался от бомбардировок и терпел голод. После того как скончался хозяин дома, я много раз ходил вместе с хозяйкой на его могилу. Так вышло, что молодой иностранец стал для нее единственным родным человеком. В первые годы после моего возвращения в Китай мы еще обменивались письмами, потом дела закружили, и наша связь оборвалась. Я часто мечтал о том, что однажды мы снова увидимся, но, увы, встретиться в Гёттингене нам больше не суждено. Наверное, теперь она покоится вечным сном, а могила ее усыпана розами.

Я бродил по улицам, где бывал каждый день так много лет назад, и думал, что здесь повсюду остались мои следы. Лужайки перед домами покрывал плотный травяной ковер. Холода в этом году наступили рано – уже к середине октября лег снег. Белый, он странно контрастировал с изумрудной зеленью газонов и красными цветами. Сочные бутоны величественно и даже надменно распускались среди невысоких сугробов и казались еще ярче, чем в весеннюю или летнюю пору. Я вдруг вспомнил ту голодную зиму, хмурое небо в сумерках, сверкающие снежинки и фигуру профессора Зига, который преподавал мне тохарские и ведийский языки. Мы медленно брели по длинной заснеженной улице, я держал учителя под руку, и душу мою наполняла теплая и светлая печаль. Спустя годы, вернувшись на родину, я вспоминал этого удивительного старца каждый раз, когда выпадал снег.

Почти каждое воскресенье мы с китайскими или немецкими однокашниками ездили на луг Шиллера – по пути в горы его не миновать. Извилистая тропа поднималась довольно высоко, по ней можно было взобраться к Башне Бисмарка, откуда весь Гёттинген открывался как на ладони. Порой мы теряли счет времени, сидя в маленьком кафе, прятались от ливня в беседке с соломенной крышей, а осенью пугали оленей, которые вечно искали себе пропитание и бросались прочь, едва заслышав шуршание листвы под нашими ногами. Столько сладких воспоминаний, сколько воскресших чувств! Трава такая же изумрудная, беседка тоже совсем не изменилась, и лишь я состарился да былые попутчики моих прогулок разбежались, словно облака. Кого-то уже нет в живых, другие уехали из Германии и живут на другом конце света. Человек ведь не камень. Думая об этом, как не расчувствоваться?

К счастью, те, кого я мечтал увидеть несколько десятков лет и на встречу с кем больше всего надеялся, – мой «аспирантский отец» Эрнст Вальдшмидт и его супруга – оказались в добром здравии. Профессор к тому времени исполнилось восемьдесят три года, жена была чуть старше. Наша встреча после тридцати пяти лет разлуки казалась сном. Старики были очень взволнованы, меня же чувства переполняли настолько, что перехватывало дыхание. Мы сидели в свете тусклой лампы, и я вновь вспоминал строки Ду Фу:

В жизни нашей

Редки были встречи,

Мы как Шан и Шэнь

В кругу созвездий.

Но сегодняшний

Прекрасен вечер —

При свече сидим

С тобою вместе. [125]

С профессором Вальдшмидтом я познакомился в первый год учебы в Гёттингене. Те десять лет, что я провел здесь, были полны потрясений, но каждую нашу встречу я отчетливо помню. Часто профессорская чета приглашала меня на ужин; их единственный сын, которому тогда было чуть больше десяти, всегда сидел с нами за столом. Однажды профессор Вальдшмидт даже пошутил над ним: «У нас в доме гость из Китая. Завтра в школе можешь всем похвастаться». Спустя совсем немного времени началась Вторая мировая война, и этот вчерашний мальчишка, неожиданно быстро повзрослевший, был призван в армию и погиб в боях на севере Европы. Его смерть стала страшным ударом для супругов Вальдшмидт, но вскоре и самого профессора обязали идти на фронт. Что творилось у него на душе, я не мог спрашивать, а он, возможно, и не хотел, чтобы ему задавали такие вопросы, предпочитая безмолвно и безмерно страдать, не разделяя свою скорбь ни с кем. Перед самым началом войны профессор забронировал театральные билеты на весь сезон, к открытию которого дома его уже не было. Я взял на себя обязанность раз в неделю сопровождать супругу профессора на спектакли. Когда представление заканчивалось, я провожал госпожу Вальдшмидт домой. Наш путь был неблизким – профессорский дом стоял у подножья горы рядом с лесом, так что в свою темную и остывшую комнату я попадал далеко за полночь.

Мое собственное положение было совсем скверным. Во время войны письма из дома дороже золота, новости же в них были тогда совсем не радостными: моя родина подвергалась мучениям, в семье все от мала до велика бедствовали. Порой я не мог сомкнуть глаз всю ночь, печальные мысли не давали покоя, то и дело раздавался грохот очередного авиаудара, в желудке было пусто… Когда беспокойный сон все же овладевал мной, то приносил видения дорогой сердцу родины и очищенного арахиса.

Учеба, сдача устных экзаменов, получение ученой степени, работа над диссертацией – все это происходило в очень тяжелых условиях. Каждый раз, когда профессор Вальдшмидт приезжал с фронта домой на побывку, я приходил к нему с диссертационными материалами, он внимательно слушал мои доклады, давал свои комментарии. Сколько душевных сил вложил он во все, что я знаю и умею сейчас! Мои нынешние достижения весьма скромны, но даже их у меня не было бы без наставлений, труда и терпения, которое проявил дорогой профессор ко мне, совершенно чужому для него иностранному юноше. Можно ли забыть то, что он сделал для меня?

Сегодня мы снова встретились, но уже не в том трехэтажном доме, который я так хорошо помню, а в пансионате для пожилых людей. Свой собственный дом профессор и его супруга оставили в дар Институту буддизма и индологии Гёттингенского университета, автомобиль, кажется, продали, и переехали. Пансионат выглядел роскошно, славился отличной кухней, имел собственный спортивный зал и бассейн. Впрочем, если учесть, что постояльцами здесь были люди очень пожилые, и порой даже неспособные самостоятельно передвигаться, спортивный зал и бассейн казались некими излишествами. Большинство постояльцев остановились здесь в ожидании смерти, и тот, с кем сегодня вместе ужинали и беседовали, наутро мог отойти в мир иной. Заниматься гимнастикой в такой обстановке мало кому хотелось. Однако у профессорской четы не было никого, кто мог бы за ними ухаживать – куда же им было податься?

Вот в каком месте довелось встретиться учителю и ученику после многолетней разлуки. Профессор Вальдшмидт был так взволнован, так радовался, что невозможно описать. Едва выйдя из машины, я увидел через большую светлую стеклянную дверь, что он сидит в кресле, выпрямив спину, и ждет – видимо, уже давно. Взгляд его ласковых и слегка мутноватых глаз не отрываясь следил за каждым моим движением. Мы пожали друг другу руки, его ладонь немного дрожала. Супругу профессора время совершенно не пощадило: она потеряла слух, голова ее беспрерывно тряслась. Казалось, это совершенно другая женщина по сравнению с той, что я знал тридцать пять лет назад. Она специально приготовила блюда, которыми угощала меня в те годы, когда я ужинал в их семье. Супруги хором сказали: «Давайте поговорим о старых добрых временах в Гёттингене!» Сейчас им ничего не оставалось, лишь заполнять свою жизнь воспоминаниями о прошлом. Я спросил профессора, нужны ли ему китайские книги по буддизму, и он ответил: «Какой от них теперь прок?» Затем я спросил о том, над чем он сейчас трудится. «Я хочу упорядочить свои старые работы. Думаю, а сколько мне еще осталось?» – ответил он. Мне подумалось, что жизнь этих стариков, которые только и остались друг у друга, была совсем мрачная. Совсем как у Лу Синя в эссе «Путник»: «Впереди? Впереди – могила».

Меня охватило уныние. Пожилой профессор всю жизнь был полон энергии, написал столько трудов, прославился на весь мир, заслужил уважение людей и так проводит свою старость! Мой приезд принес им большую радость, но как они будут чувствовать себя после моего отъезда? Нужно ли мне остаться здесь навсегда? Эти и другие мысли сеяли смятение в моей душе весь вечер, пока наконец не пришло время прощаться. Пожилой профессор удивленно посмотрел на меня: «Только одиннадцатый час, еще так рано!» И я остался еще на некоторое время. Была уже глубокая ночь, когда мы распрощались. Профессор провожал меня до двери, потом до машины – было видно, что он не хотел расставаться со мной. Сердце мое тонуло в тревоге и тоске – я вдруг четко осознал, что это наша последняя встреча. Чтобы успокоить или обмануть его, а, может, чтобы успокоить или обмануть самого себя, я сказал: «Через год-другой снова приеду навестить вас!» Слова, вырвавшиеся из моих уст и долетевшие до его ушей, звучали фальшиво, но мне так хотелось в них верить! Эта искренность тронула профессора, на его лице засияла улыбка: «Ты мне пообещал, смотри, через год-два обязательно приезжай!» Сдерживая слезы, я сел в машину. Когда она тронулась с места, я обернулся и увидел, что профессор все еще стоит, не двигаясь, словно статуя.

Через два дня я уехал из Гёттингена. Сидя в поезде, как и в день приезда, я мысленно перебирал дорогие моему сердцу картины. Люди, пейзажи и вещи возникали, смешивались, переплетались и, казалось, приобрели большую выпуклость и четкость, чем в день приезда. Среди всех эти туманных и путаных образов один был самым осязаемым и заметным – неподвижная фигура, которую я видел вчерашней ночью. Я хочу, чтобы она навсегда осталась перед моими глазами, навсегда запечатлелась в моем сердце.

Начато в ФРГ, ноябрь 1980

Дописано в Пекине, октябрь 1987

Приезд в Индию

Это эссе написано целых сорок лет назад и никогда не публиковалось. Я нашел его и перечитал. Время течет и неумолимо меняет все вокруг, мои чувства тоже неизбежно претерпели изменения, но их значение не потеряно и по-прежнему имеет свою привлекательность. История взаимоотношений Китая и Индии насчитывает более двух тысячелетий, а эти ничтожные четыре десятка лет могут показаться просто секундой, щелчком пальцев. По предложению «Ежедневной экономической газеты» я обновил и опубликовал эту статью.

15 апреля 1992 года

Индия в моем воображении, конечно, вовсе не выглядела райской обителью, как ее представляют верующие старушки-буддистки, но имела с этим образом некоторые схожие черты. Ничего конкретного, скорее какие-то бессодержательные, туманные и неоднозначные картины. Я мысленно рисовал себе палящий зной, джунгли, гуляющих по ним смуглых женщин с украшениями в носу…

Пока наш самолет летел из столицы Мьянмы города Янгона в Калькутту, эти образы вновь ожили в моей голове. Через иллюминатор я видел маленькие квадраты полей, белые, как шелк, ленты рек, похожие на траву кокосовые пальмы – все это вполне укладывалось в мои наивные представления. Однако, выйдя из самолета в аэропорту Дум-Дум, я испытал шок. Все пространство огромного зала было забито людьми, куда ни глянь – всюду были красные флаги. Этот сочный цвет резко контрастировал с моими мутными и блеклыми фантазиями. Толпа излучала мощную жизненную силу, она была живым организмом. Именно тогда я осознал, что мои представления об Индии – не что иное, как иллюзии, которые не имеют ничего общего с реальностью.

В аэропорту собралось не менее трех тысяч человек. Нас приветствовали индийские чиновники, специально прилетевшие из Нью-Дели, представители правительства Западной Бенгалии и Калькутты, делегаты различных других организаций. Немного поодаль стояли рядовые граждане – китайские мигранты-хуацяо и индусы. Высоко над головой они держали красные флаги с пятью звездами и флаги других стран. После круга дружеских рукопожатий на шею каждому из нашей делегации повесили несколько пахучих тяжелых, длинных цветочных гирлянд, словно хотели закопать наши лица в эдакой горе из цветов. Но мы пожали еще не все руки, множество ладоней по-прежнему тянулись к нам. Я, ощущая тяжесть цветочных гирлянд на шее, силился держать спину прямо и знай поворачивался к атакующим меня со всех сторон рукам.

Кроме этих жарких ладоней нас окружал целый лес рук с фотоаппаратами. Камеры были большие и маленькие, их держали на весу или ставили на штативы, куда бы мы ни повернули голову, всюду появлялся черный монстр, нацелившийся прямо на нас и желающий запечатлеть наши первые минуты на индийской земле. Нас взяли в кольцо, из которого было невозможно было вырваться.

Глава нашей делегации протиснулся к лестнице перед залом ожидания, поднялся на нее и произнес речь. Он говорил о традиционной дружбе между двумя странами, которой уже более двух тысяч лет. Сейчас, в новую историческую эпоху, объяснял он, необходимо наполнить эту дружбу новым смыслом. Мы приехали в Индию, чтобы укреплять и развивать дружеские связи. Стоит только нашим народам объединиться, сомкнуть ряды, и мы обязательно защитим мир в Азии и во всем мире. Раздались оглушительные овации. «Да здравствует китайско-индийская дружба!» – разносилось по всему залу прилета.

Под эти бурные возгласы мы потихоньку пробирались через толпу к выходу из аэропорта. Неподалеку за деревянным ограждением стояла группа бедно одетых индийцев. В руках они держали что-то напоминающее флаги и, глядя на нас, изо всех сил размахивали ими. Когда мы проходили мимо, раздался возглас: «Да здравствует Мао Цзэдун!»

Этот голос был могучим и пылким, ведь наполняющая его любовь шла из самого сердца! Тысячелетнее угнетение было свергнуто, надежда на прекрасное и светлое будущее рвались наружу. Я поднял голову и посмотрел на индийцев за оградой. Их глаза горели, лица раскраснелись от волнения. Они махали нам руками, флагами и изо всех сил пытались дотянуться до нас.

Впервые я услышал из уст индийского народа это милое моему сердцу имя. Великий образ немедленно возник у меня перед глазами. Исполинская фигура, словно горная вершина, возвышающаяся над бурлящим потоком людей, над развевающимися красными флагами. Под его лидерством мы подняли головы. Сегодня я особенно остро почувствовал это.

И вдруг я услышал песню «Алеет Восток»[126] – она доносилась из рядов китайских хуацяо. Они, как и индийцы, собрались в группу, чтобы приветствовать гостей из Китая. Эти люди ехали на большом грузовике, размахивали красными флагами с пятью звездами, ликовали и громко славили нашего великого вождя. Услышав приветствия индийских друзей и звуки песни «Алеет Восток», я почувствовал гордость и вдохновение, осознав одновременно, насколько далеко мы находимся от нашей великой Родины. Мы пожимали руки индийцам и китайцам, а наши глаза были полны слез радости.

Дорога до отеля заняла около получаса. Через окно мы видели оживленную толпу индусов. Некоторые были в тюрбанах, другие – с нарисованными на лбу узорами в виде белых линий, многие носили бороды, а некоторые выглядели совсем просто, без каких-либо особенностей. Коровы, которых считали священными животными, бесстрастно бродили туда-сюда среди машин и трамваев, глядя на всех свысока. Порой их запрягали в повозки, груженые до верха каким-то скарбом, и большие коровьи рога раскачивались из стороны в сторону. Торговцы сидели по-турецки за низенькими прилавками. Трамваи и автобусы были битком набиты пассажирами.

Сначала мне казалось, что на улицах одни «чужаки». Однако среди этих иностранцев были люди, которые ни с того ни с сего обращали на нас внимание. Видя, что у нас на шеях висят цветочные бусы, они улыбались нам, вероятно, понимая, что мы за люди. Каждый цветок в этих бусах символизировал безграничную любовь индийского народа к Новому Китаю. Окружавшие нас люди вдруг переменились в моих глазах. Я больше не считал их «чужаками», а воспринимал как братьев. Наивные и смешные фантазии исчезли без следа. Я полюбил этот народ.

Любовь, вспыхнувшая в сердце, ознаменовала собой начало нашей поездки по Индии.

Написано 22 марта 1952 года

Переписано 18 апреля 1992 года

Путешествие в Бангкок

22 марта 1994 года мы с господином Ли Чжэнем и господином Жун Синьцзяном прилетели в Бангкок по приглашению известных китайских эмигрантов, живущих в Таиланде. Не будет преувеличением сказать, что за десять дней, проведенных в этом мегаполисе, мы смогли увидеть невиданное и услышать неслыханное.

Свободное время, которое удалось выкроить при плотном графике конференций, я использовал, чтобы набросать десять коротких эссе. Не осмелюсь назвать их полноценным произведением, скажу лишь, что мною двигало желание сохранить воспоминания – мимолетные, как следы гусей на снегу.

Первое прибытие в Бангкок

Войдя в самолет тайской авиакомпании, мы словно без перелета очутились в Таиланде. Салон самолета был идеально чист – ни пылинки. Характерный «самолетный» запах не чувствовался, а бортпроводники любезно улыбались. Я находился в приятном расположении духа и внимательно наблюдал за происходящим вокруг.

Тайские авиалинии славятся хорошей репутацией, реальность же превзошла ожидания. В течение всего полета (четыре часа десять минут) стюардессы непрерывно хлопотали: разносили кофе, вино. Обычно в бизнес-классе прямо в середине салона установлен винный шкаф, наполненный всевозможными китайскими и иностранными алкогольными напитками, так что пассажиры могут в любой момент налить себе бокал. Если бы китайский поэт и философ Лю Лин [127] летел сегодня с нами, он точно бы напился до смерти, правда его завещание «похороните меня, когда я умру» невозможно выполнить в самолете – пришлось бы ждать приземления.

Бортпроводники, обслуживавшие наш рейс, не делали различий между бизнес-классом и эконом-классом и ко всем относились одинаково любезно. Стоило позвать стюарда, как он тут же направлялся к пассажиру и до краев наполнял бокал. Я не любитель выпить и совсем не разбираюсь в алкогольных марках, известных за рубежом, но бутылку с изображением кентавра [128] на этикетке точно где-то видел раньше. Именно такую бутылку, сверкавшую золотыми бликами, и нес бортпроводник. Мысли мои снова вернулись к Лю Лину…

Начали разносить еду. Удивило, что сначала нам раздали меню – так делают в больших ресторанах крупных городов. Обычно авиакомпании других стран в рейсе предлагали пассажирам коробку с булочкой или чем-то вроде десерта, иногда – горячее блюдо. Разборчивые в еде пассажиры выбирали китайскую или европейскую еду. Те, кто относились к пище с безразличием, ели жареные овощи, рис с хлебом и сосиской. Нам же были предложены на выбор говядина, креветки или курица. Эти блюда и сами по себе выглядели очень аппетитно, но возможность отдать предпочтение тому, что больше нравится, делала их еще привлекательнее, ну а вкусовые качества были выше всяких похвал.

Может показаться, что столь теплая атмосфера должна была расположить к праздному наслаждению всем, что я вижу, слышу или пробую, но на деле все обстояло не так. Чем меньше времени оставалось до приземления, тем сильнее я беспокоился. Словно в гармоничную приятную мелодию постепенно проникал посторонний шум.

В чем же причина? Дело в том, что перед тем, как принять решение лететь в Бангкок, я расспросил друзей, которые бывали в этом городе и хорошо знакомы с положением дел в Таиланде. Мне хотелось перед посещением чужой страны познакомиться с ее обычаями и традициями. Однако мои уши наполнили не новости, которые могли бы меня обрадовать, а рассказы, заставившие пасть духом. Мне говорили, что сейчас в Бангкоке самое жаркое время года, разница в температуре с Пекином минимум тридцать градусов по Цельсию, что это самый загрязненный город в мире, да и по уровню пробок он на первом месте. Кроме того, там привыкли пить холодный чай, что для пекинцев чаще всего заканчивается диареей. Некоторые открыто убеждали меня: не надо ехать! Зачем в таком возрасте создавать себе проблемы? Услышав это, я не то чтобы пришел в уныние, но храбрости поубавилось точно. Однако о человеке с таким, как у меня, характером говорят: «Если лошадь вышла на тропу, то ее уже не остановить» – нужно смело идти вперед, ибо долг не позволяет оглядываться назад. Правда, поднимаясь на борт самолета, я чувствовал, будто за мной пришел Цзин Кэ [129].

По мере приближения к Бангкоку моя тревога росла. Загрязнение, пробки, холодный чай… Все-таки от себя не уйдешь. Чтобы отвлечься, я принялся разглядывать других пассажиров.

В Пекине перед вылетом я надел два свитера: один теплый, другой – более легкий. Первый пришлось снять сразу, как только мы поднялись на борт, но второй все еще оставался на мне. Из верхней одежды была куртка и трикотажные брюки. Разве человек в такой «экипировке» выдержит плюс тридцать семь градусов по Цельсию? Подумалось, что, если найдется герой, который снимет с себя всю одежду, я тут же последую его примеру и сделаю то же самое. Однако, к счастью или сожалению, на такой отчаянный поступок никто не решился. Я был разочарован. Если желания не оправдались, как можно не разочароваться?

В салоне загорелся красный сигнал – самолет приступил к снижению, и вскоре мы прибыли в аэропорт Бангкока. Сияющий яркими огнями зал ожидания приветствовал всех прилетевших в город. От моего беспокойства не осталось и следа.

Количество встречающих меня удивило, пришли и старые, и новые друзья. Нас представили проректору университета Хуацяо Чалермпракьет [130], главе китайской общины господину Су и другим. Из уже знакомых были бывший ректор университета Таммасат [131] доктор Чэнь Чжэньюй (теперь он занимал пост декана Академии восточных культур), госпожа Чэнь Хуа, с которой мы ранее встречались в Пекине, известный ученый господин Чжэн Июань и еще многие. Я заметил также выпускника факультета восточных языков Пекинского университета профессора Дуань Лишэна, а также профессора Линь Ушу, преподавателя в университете Сунь Ятсена [132].

Людей было так много, что поздороваться со всеми оказалось затруднительно. Тут и там сверкали вспышки фотоаппаратов, на наши шеи надели красивые цветочные гирлянды. Эти «бусы» были сделаны из разных живых цветов, потому что в тропиках они распускаются круглый год. Их сильный аромат словно сочетал в себе искренность, дружелюбие, добрые пожелания. Этот запах дурманил, я будто и впрямь слегка захмелел. Немного взволнованный и растерянный, я сел в машину, которую вел господин Су. По проспекту, увешанному яркими фонариками, мы добрались до гостиницы. Жара не слишком меня донимала, несмотря на неверно выбранную одежду, так как температура была ниже ожидаемых 37–38 градусов. Грязи и заторов я тоже не заметил. Мы постояли в пробке на дороге совсем немного, чего не избежать ни в одном городе мира. Воображаемые «беды», которые не давали мне покоя в течение всего полета, растаяли, как льдинки, а стойкий аромат, источаемый цветочными бусами, напротив, становится все насыщеннее. Овеянный им, я погрузился в мир сладких грез в свою первую ночь в Бангкоке.

2 мая 1994 года

Фонд «Баодэ шаньтан» и учитель Дафэн

На следующий день мы были приглашены в фонд «Баодэ шаньтан».

Прошла моя первая ночь в Бангкоке – огромном мегаполисе, совершенно незнакомом и таинственном. Но и фонд «Баодэ шаньтан» («Воздаяние за добродетель») был не менее загадочен, даже в его названии, казалось, скрывался мистический смысл. Однако, как гласит известная поговорка, «гость следует желаниям хозяина». Мы должны были уважать планы организаторов.

Знакомые в Пекине рассказывали мне о Бангкоке и предупреждали, что в это время года здесь гораздо жарче, чем у нас. Я – бывалый путешественник и повидал немало мест, меня трудно удивить разницей температур. Как говорится, «кто видел облака на горе Ушань, не признает других облаков»[133].

Однажды я летел в Мали из Касабланки через Алжир, Северную Африку и пустыню Сахара. Мали порой называют «печью мира». Прибыли мы туда как раз в самое пекло. Когда наш самолет начал снижение, чтобы приземлиться в аэропорту, я вдруг почувствовал, что превратился в цзяоцзы [134], ожидающий, когда его приготовят. Чем ниже опускался самолет, тем жарче становилось. Когда мы вышли из самолета, температура достигала 46 градусов по Цельсию, и была полная иллюзия, что меня, подобно цзяоцзы, бросили прямо в кастрюлю с кипящей водой! Конечно, я беспокоился, не придется ли мне снова стать пельменем, на сей раз уже в Бангкоке.

Однако небеса нам благоволили – в Таиланде был сезон дождей. За день до нашего приезда прошел сильный ливень, в ночь прилета он повторился. Стало прохладно. Тайцы пошутили: «Это вы привезли прохладную погоду из Пекина». Мы ответили: «Только с вашей легкой руки».

Все посмеялись и сели в машину. Я вдруг вспомнил Куньмин, где круглый год царит лето, но стоит только пролиться дождю, сразу чувствуется осень. В машине жары не ощущалось. За окном, обгоняя друг друга, неслись тысячи автомобилей, иногда образовывалась пробка. Дождь прекратился, но море воды вокруг осталось. Городская ливневая канализация не справлялась и «славилась» этим на весь мир. Иногда глубина уличных луж была в полфута. Вода могла стоять по несколько дней, и тогда машины словно плыли по дорогам, напоминая лодочки на реках в Цзяннани. Мотоциклы благодаря своим небольшим габаритам протискивались между машин-лодочек, как проворные рыбки. Удивительная картина!

Наконец, мы добрались до фонда «Баодэ шаньтан».

Только оказавшись на месте, я узнал, что этот фонд тесно связан с буддийским монахом Дафэном, жившем в Китае в период Сун. Между Китаем и Таиландом несколько тысяч ли, эпоху Сун и сегодняшний день разделяет целое тысячелетие. Мог ли учитель Дафэн, чей портрет висит здесь в приемной, переплыть море и добраться до Таиланда? В душе я сомневался.

Оказывается, это долгая и весьма запутанная история. Дафэна нет в «Жизнеописании достойных монахов»[135]. Свидетельства о нем, пусть и лишенные подробностей, встречаются в произведениях «Описание уезда Чаоян» периода правления минского императора Чжу Цзайхоу и в «Справочнике округа Чаочжоу», созданном во время правления императора Цин Цяньлуна. Дафэн также упоминается и в фольклорных источниках. Доподлинно известно, что он родился в период Сун в округе Вэньчжоу [136]. Его имя в миру – Линь Линъэ, второе имя, полученное после совершеннолетия, – Тунсоу. Родился он либо в 1039, либо в 1093 году, умер в 1127 году. До принятия монашества получил степень цзиньши [137] и занимал пост начальника уезда, а в шестьдесят лет оставил службу и ушел в монастырь. Впоследствии он странствовал и добрался до уезда Чаоян в провинции Гуандун. Исповедовал популярное в то время учение чань-буддизма и совершил немало добрых дел: молился за сельских жителей, чтобы им сопутствовала удача, и чтобы происходило меньше потрясений, бесплатно раздавал больным лекарства, помогал пострадавшим от стихийных бедствий, лечил больных и занимался захоронением неопознанных покойников. Конечно же, местные бедняки смотрели на Да Шена с восхищением и уважением. Кроме того, на собранные подаяния он построил мост, используя передовые на тот момент достижения науки: установил в плотном грунте речного дна фундамент, что придало конструкции прочность. Мост принес людям большую пользу, а его создатель вновь получил одобрение местных жителей. Однако, несмотря на добрую славу среди сельчан, имя Дафэна не упоминается в «Жизнеописании достойных монахов».

Когда Дафэн скончался (это произошло в годы правления императора Цяньлуна в период Южная Сун), земляки возвели в его честь храм Баодэтан [138]. Миновало уже более восьмисот лет, но здесь по-прежнему зажигают благовония. Такое редко встречается в истории китайского буддизма. Служители храма много занимаются благотворительностью: жертвуют чай, строят мосты, прокладывают дороги, помогают при стихийных бедствиях, бесплатно оказывают медицинскую помощь, хоронят неопознанных умерших. Такие дела встречают одобрение у живущих рядом людей, и они активно поддерживают храм.

В Гуандуне много святилищ Баодэтан. До начала Второй мировой войны их насчитывалось более пятисот, люди повсюду молились Дафэну. После начала политики реформ и открытости [139] разрушенные храмы в Чаочжоу и Шаньтоу были восстановлены. Большинство китайских эмигрантов переехали в Таиланд из этих районов, поэтому естественно, что фонд «Баодэ шаньтан» появился на тайской земле. Он был основан в 1897 году и работает уже 97 лет. Фонд хранит наследие Дафэна и продолжает традицию добрых дел. Один из эмигрантов побывал в деревне Хэпин округа Чаоян и привез оттуда в Таиланд золотую статую Дафэна, ее перемещали множество раз, пока в честь Учителя не построили храм. Вывеска над входом гласит: «Храм Баодэтан». Располагается он как раз напротив входа в центральное здание фонда.

Наш сегодняшний визит не был официальным, но произвел на меня глубокое впечатление. Конечно, атмосфера здесь пронизана религиозностью, но это не давит. Офис организован, как в крупной современной компании. Нам рассказали о его устройстве, а затем мы отправились в святилище Дафэна, которое располагалось прямо напротив. Дождевая вода, затопившая улицу, продолжала прибывать, и, хотя до святилища было рукой подать, перейти дорогу вброд представляло проблему. Нам оставалось только стоять у кромки воды и наблюдать. Это, конечно, выглядело не так, как описано у Чжуан-цзы: «…она [Желтая Река] разлилась так широко, что невозможно было отличить лошадь от буйвола»[140] – противоположный берег и улица четко просматривались. Все было как обычно: снова машины, застрявшие в пробке, напоминали лодочки на реках в Цзяннани, а мотоциклы протискивались между ними, точно рыбки…

Организаторы предложили приехать сюда в следующий раз, и нам пришлось вернуться в гостиницу.

Через несколько дней состоялся официальный визит. Дождь в тот день закончился рано, небо посветлело. Дорога перед зданием фонда из бескрайнего синего моря превратилась в тутовую плантацию [141], и перед нами показалось святилище Дафэна. Я полагал, что место моления Учителю, чьи таланты и добрые дела так чтут, будет выглядеть пышно и грандиозно. В моем воображении оно напоминало огромный дворец с золотыми статуями в десять чжанов высотой и с пятью сотнями учеников. Но святилище, которое я увидел, было не больше деревенских храмов Земли или храмов Гуань-ди [142] в Китае.

Войдя через ворота, мы попали во двор, длина и ширина которого не превышали двадцать чи. Прошли немного вперед и остановились в главном обрядовом зале; боковых и задних залов было не видно. Статуя, вопреки ожиданиям, оказалась всего несколько чи в высоту – размер совершенно не впечатлял. Крошечный двор и главный зал заполнили верующие. Все дышало набожностью и строгой торжественностью, которые передавались любому, кто ступал на территорию святилища. Я наблюдал за этим с большим интересом.

Женщины, сидевшие кружком во дворе, складывали золотистые и серебристые бумажки в квадраты и ромбы [143]. Эти фигурки я помню с самого детства – было принято сооружать из них горку и сжигать ее во время похорон или молитвы предкам, а вот в качестве жертвоприношений духам их не использовали. Фигурки в святилище Дафэна в Бангкоке отличалась по форме от китайских «башмачков» из золотой и серебряной бумаги. Увидев их, я погрузился в размышления…

Раньше считалось, что после смерти человек попадает в загробный мир, где у него нет ни одной знакомой души (в данном случае – «ни демона»), а потому следовало «дать» ему посредством костра побольше денег в эту дальнюю дорогу (я использую неверные термины, не могу вспомнить правильное название, но, кажется, сейчас так еще говорят). Теперь фигурки в виде лодочки или башмачка из золотой бумаги больше не сжигают, ведь умершие перебрались в загробный мир давным-давно, вероятно, некоторые из них занялись там коммерцией, приобрели богатство и влияние. Зачем им деньги потомков? А может быть, причина в том, что деньги в загробном мире все равно что пятое колесо у телеги – мертвым не нужны золотые «башмачки».

Так, переключаясь с одной мысли на другую, я немного отвлекся. Но раз уж об этом подумал, должен сделать заявление: упомянутые предки – это китайцы, а не тайцы.

Вернувшись из мира фантазий, я вновь оглядел главный молельный зал и невысокую статую Дафэна. Учитель сидел совершенно прямо, перед божницей были расстелены молитвенные коврики, люди, стоя на коленях и сложив руки на груди, шептали молитвы. Какие каноны они вспоминали, что говорили – известно только им самим.

Ниша для статуй была заполнена ярко горящими свечами, в зале курились благовония. Учитель Дафэн улыбался, рот его был приоткрыт, и, казалось, слова вот-вот сорвутся с губ. Он словно посылал милость и счастье стоящим перед ним верующим. Воздух в зале был насыщен ароматами так сильно, что у меня затуманился взор. В подвижном, как облака или туман, мареве я вдруг смутно увидел пострадавших от стихийных бедствий, которым помог Дафэн, умерших, которых он похоронил, увидел даже то, как он просил подаяния и строил мост у себя в деревне. Дафэн и сам стал золотым мостом, соединяющим китайских эмигрантов с родиной, а улыбка Учителя вызывает у людей ощущение благодати.

С этими мыслями я покинул святилище Дафэна.

17 мая 1994 года

Доктор Чжэн Улоу

Доктор Чжэн Улоу родился в семье коммерсантов. Он получил отличное экономическое образование, любит и понимает культуру и без устали занимается самосовершенствованием. Настоящий эрудит, говорящий на нескольких восточных и западных языках, он владеет искусством каллиграфии и способен оценить древнекитайскую живопись. Чжэн Улоу содействует развитию культуры Китая и Таиланда, он словно перекинул мост дружбы между тайским и китайским народами, благодаря ему обрели тесную связь понятия «патриотизм» и «интернационализм». Доктор Чжэн Улоу любит людей и соблюдает этикет; невозможно пересчитать, сколько добрых дел он совершил, за что и пользуется заслуженным уважением в обществе. Даже в преклонном возрасте он обладает такой энергией, которой может позавидовать молодежь. Этот кажущийся обычным, но на самом деле выдающийся человек сочетает в себе много разных и порой несколько противоречивых черт.

Может ли такой удивительный человек существовать в реальном мире? Может! Доктор Чжэн Улоу – крупный бизнесмен и педагог, яркий представитель китайского иммигрантского сообщества в Таиланде.

Как гласит китайская поговорка, репутация идет впереди человека. Еще говорят: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Я еще раз убедился в правдивости этих выражений, познакомившись с доктором Чжэн Улоу лично. За последние несколько лет мне не раз приходилось слышать его имя. Я не слишком разбирался в том, что происходит в Таиланде, но, так как это было связано с работой, мне хотелось узнать о нем больше. За последние сорок-пятьдесят лет мне посчастливилось подружиться со многими тайцами, среди которых есть специалисты по Китаю, преподаватели и даже один известный писатель. Также я познакомился с несколькими китайцами – гражданами Таиланда с факультета Восточных языков Пекинского университета: госпожой Фань Хэфан, господином Хоу Чжиюном, господином Чжэн Сяньмином и другими. Благодаря им мои знания о Таиланде стали глубже, но посетить эту страну и лично познакомиться с доктором Чжэн Улоу все никак не удавалось.

Наконец в марте этого года такая возможность появилась. Я прибыл в Бангкок по приглашению господина Чжэн Улоу, чтобы принять участие в церемонии открытия университета Хуацяо Чалермпракьет, который он основал. Господин Улоу организовал в своем роскошном особняке торжественный ужин. Здесь были гости из Китая, Гонконга, Тайваня, США: ректоры университета Сунь Ятсена профессор Цзэн Ханьминь и профессор Цай Хуншэн, ректор Шаньтоуского университета профессор Линь Вэймин, ректор Китайского университета Гонконга профессор Гао Кунь, бывший ректор университета Гонконга профессор Хуан Лисун, профессор Жао Цзунъи, тайваньский профессор Лан Цзиншань, ректор Калифорнийского университета в Беркли Тянь Чанлинь. Известные ученые со всех концов света съехались в Бангкок. Мы с Ли Чжэном и Жун Синьцзяном представляли Пекинский университет.

Я совершенно не ожидал, что профессор Чжэн Улоу, пожимая мне руку при знакомстве, скажет: «Я читал вашу книгу». Удивление мое было совершенно искренним, ведь мы буквально из разных миров и работаем в совершенно отличных сферах. Откуда он знает о моей книге? Может, сказал эту фразу просто из вежливости? Последовавший за этим разговор не оставил сомнений в правдивости его слов. Через несколько дней я выступал с лекцией в Международном торговом центре. Господин Чжэн Улоу, будучи невероятно занятым человеком, выкроил минутку и пришел на лекцию, поскольку его интересовал мой взгляд на восточную и западную культуры.

Позже в тот же день господин Чжэн Улоу пригласил нас к себе домой и показал коллекцию произведений искусства, которую собирал много лет. Хозяйская дочь вышла навстречу и приветствовала гостей. Комнат в доме было великое множество. Дом, вероятно, не превзошел бы дворец Цинь Шихуана Эпангун, но большие и маленькие залы с роскошным убранством изумляли и вызывали восторг. Сложно сказать, по какой причине, но мне показалось, что хозяин уделял мне больше внимания, чем прочим гостям. Рассказывая о приобретенных им произведениях китайской живописи и каллиграфии, он всегда приглашал меня в первый ряд. Все ценные работы были оформлены в свитки и аккуратно развешаны на стенах. Среди них были подлинные шедевры – работы известных художников эпохи Мин Тан Боху и Цю Шичжоу. Также в коллекции имелась работа Чжан Дацяня [144] и каллиграфия Юй Южэня [145]. Господин Улоу говорил об этих произведениях с чувством восхищения и глубокого почтения к их создателям. Эти экспонаты, вне сомнения, были ему безгранично дороги, более того, он, очевидно, испытывал неподдельный интерес ко всей китайской культуре и ощущал связь с той землей, на которой родился.

Оказалось, что Чжэн Улоу обладает знаниями и искусно владеет техникой каллиграфии. Красивое написание иероглифов – вид искусства, которым китайцы овладели в совершенстве, и ни один народ мира не может с нами в этом соперничать. У горы есть подножие, у воды – источник, у дерева – корни. Иероглиф – это подножие, источник и корень китайской каллиграфии. Без иероглифов искусство каллиграфии было бы невозможным.

История этого вида искусства насчитывает более двух тысяч лет. Свое развитие он начал с каллиграфии Ли Сы [146] в стиле сяочжуань [147], позднее появлялись новые шрифты: лишу, кайшу, синшу, цаошу. Новые эпохи рождали своих мастеров – «В каждом поколении свои таланты, и слава их идет за ними многие сотни лет»[148]. Мы живем в постоянно меняющемся мире, и может показаться, что искусству красивого письма здесь нет места. Однако на самом деле даже в периоды самых бурных исторических перемен есть нечто, всегда остающееся незыблемым. Как говорится, «при всех изменениях сущность остается неизменной».

Оставим в стороне шрифты чжуаньшу и лишу, поговорим о кайшу, синшу и цаошу. Основа – это шрифт кайшу. Сначала следует научиться писать горизонтальные и вертикальные черты и точки; только освоив эти азы, можно двигаться дальше. Возьмем в качестве примера строительство здания. Сначала нужно заложить фундамент, затем построить первый этаж, а на его основе возводить второй, третий и все остальные. В буддийских трактатах есть притча о том, что невозможно построить дом, начав со второго этажа. Некоторые современные каллиграфы, не овладев базовой техникой письма, создают работы, на мой взгляд, более похожие на каракули. Эти горе-художники как раз относятся к людям, желающим построить здание, минуя первый этаж.

Каллиграфия господина Улоу совсем иная. Он пишет шрифтом кайшу, где нет места оригинальности, нет пространства для ошибок и излишеств. Господин Улоу владеет не только шрифтом кайшу, характерным для мастеров Чжао Мэна периода Юань и Дун Цичана эпохи Мин. Он пользуется образцами письма признанных мастеров периода Тан: отца и сына Ван Сичжи и Ван Сяньчжи, каллиграфа Оуян Сюня (стоит вспомнить его работу «Цзючэнгун») и мастера Лю Гунцюаня. Кайшу – стиль, которым написаны древние буддийские канонические рукописи периода Тан, найденные в пещерных храмах в Дуньхуане [149]. Думаю, если Чжэн Улоу перепишет буддийские сутры мелким кайшу, то их будет не отличить от подлинников, хранящихся в Дуньхуане. Характерные особенности шрифта кайшу – изысканность, но не вычурность, энергичность, но не размашистость. Навыки такого высокого уровня каллиграфии не приобретаются в одночасье.

Во время экскурсии по дому господин Улоу показал нам даже свои каллиграфические инструменты. Стоило взглянуть на них, как становилось понятно, что они подобны «мечу, который натачивался десятки лет». Очевидно, что путь к мастерству совсем не легкий. Только соединив природный талант с усердным трудом и практикой, можно добиться высоких результатов.

Упорство и целеустремленность господина Улоу проявляются не только в каллиграфических работах. Его тетради для упражнений очень похожи на прописи, какими пользуются китайские дети в начальных классах. Разлинованные страницы одних аккуратно исписаны тайскими буквами, словами и короткими предложениями, другие заполнены буквами английского алфавита, словами и короткими предложениями на английском языке. Стало ясно, что хозяин тетрадок сейчас свободно владеет и тайским языком, и английским, и что далось ему это нелегко.

Познакомившись поближе с господином Улоу, я осознал, что его успех, как и успех других людей, – отнюдь не случайность. Говорят, что достижения зависят от трех факторов: врожденных способностей или природных талантов, трудолюбия и удачного случая. Все три составляющие очень важны. Многие полагают – и я согласен с ними – что среди трех упомянутых условий успеха важнее всего трудолюбие. Нужно прилагать усилия, быть упорным и настойчивым, и это восполнит недостаток природного таланта. Более того, прилежность повлечет за собой новые возможности. Господин Улоу – прекрасный тому пример. Что касается его занятий каллиграфией или иностранными языками (тайский для него стал вторым родным языком), энтузиазм и усердие, с которыми он относится к делу, не могут не восхищать. Есть китайская поговорка: «На гору учености ведет только ода тропа – трудолюбие, а в море знаний только усердие станет лодкой»[150]. Господин Улоу стал живым доказательством справедливости этих слов.

Спустя несколько дней после приема Чжэн Улоу пригласил друзей посетить его загородную виллу для гольфа. Я с трудом ориентировался в запутанных улочках Бангкока. С ходу определить, где север, а где юг, мне не удалось, поэтому не скажу, в какой стороне от города эта вилла находилась. Зато я хорошо помню свои впечатления от поездки. Виды вокруг совершенно отличались от ставших привычными высотных зданий, поднимающихся до самого неба. Несмотря на то, что полей со струящимся по ним туманом здесь не было, близость природы все-таки чувствовалась. К одноэтажному дому прилегал просторный двор. Некоторые комнаты еще не были отделаны. Мы сняли обувь и зашли в похожее на беседку помещение, служившее одновременно гостиной и картинной галереей. Пол был гладким, словно зеркало. Внутри еще не поставили ни столов, ни стульев. Господин Улоу сказал: «В следующий раз, когда приедете в Бангкок, приглашаю вас здесь погостить». Я снова и снова повторял слова благодарности, но про себя думал: это сказано лишь из вежливости. Однако через несколько дней во время прощального ужина, устроенного в честь нашего отъезда, Чжэн Улоу снова повторил эти слова. Очевидно, что он уже все решил. Я был ему безмерно благодарен, чувствуя, однако, что осуществление этого плана в будущем едва ли возможно, как облака, которые «еще дальше, чем тысячи хребтов Пэншань»[151].

Во время всех мероприятий и встреч господин Улоу держался уверенно, был бодр и энергичен, его движения поражали своей решительностью, а поступь – легкостью. Он совсем не выглядел, как пожилой человек за семьдесят, и мог дать фору своим более молодым коллегам. Мне даже вспомнилась строчка из китайской философии о быстроте и гибкости: «[Путь Учителя] манящим говором витает впереди и вдруг уж остается позади»[152]. Добавлю две строчки: приходит, словно дождь льется, уходит, словно ветер мчится. Думаю, такое описание очень ему подходит.

Когда китайские друзья средних лет рассказывали мне о Чжэн Улоу, они всегда называли его «председатель совета директоров» или «доктор Улоу», что говорило о глубоком уважении к нему. Сам же господин Улоу, несмотря на полное отсутствие высокомерия, всегда предъявляет к другим те же высокие требования, что и к себе, не забывая при этом проявлять заботу. Будучи руководителем и человеком в возрасте, он никогда не пользуется своей известностью и богатством для низменных целей и относится уважительно к каждому подчиненному.

Однажды после какой-то церемонии в университете Хуацяо Чалермпракьет гости, среди которых были и школьники, собрались в столовой, чтобы перекусить. Людей было слишком много, расставить достаточное количество стульев и столов, чтобы все удобно расселись, никак не удавалось. Поступали просто: те, кому посчастливилось найти стул, присаживались, открывали коробку с едой и приступали к трапезе. Господин Улоу, держа в руках такую коробку, подошел к нам и присел. Он не стеснялся, был очень естественным. Никогда бы не подумал, что мне доведется вот так запросто обедать вместе с ним. Пусть это мелочь, но разве не из мелочей складывается большая картина?

За последующие несколько дней мы посетили множество мест: фонд «Баодэ шаньтан», основанный китайскими эмигрантами, Центр международной торговли, Дом землячества Чаочжоу, Храм предков Чжэн Чжида, Больницу китайских эмигрантов, банк Цзинхуа. Все эти организации связаны с господином Улоу, а некоторые им основаны. Я также слышал, что за пределами Бангкока существует немало заводов, компаний и других проектов, основанных Чжэн Улоу, что демонстрирует его способность к организации бизнеса, говорит о высоких лидерские качествах, энергичности и стремлении развиваться. Сейчас он выступил с инициативой открытия Университета Хуацяо Чалермпракьет. Можно сказать, это очередной этап его деятельности. Некоторые из вышеперечисленных организаций являются благотворительными, например, помогают пострадавшим во время стихийных бедствий, другие – популяризируют китайскую культуру в Таиланде. В каждой из этих сфер достигнуты блестящие результаты. Чжэн Улоу соединил духовное и материальное, он управляет бизнесом и создает некоммерческие организации. Его пример вдохновляет. Так, в 1991 году господин Улоу, не испугавшись дальнего пути, лично возглавил группу спасателей, которые отправились в Китай, чтобы бороться с последствиями наводнения и помогать пострадавшим. Судя по состоянию здоровья, этот человек, словно солнце в зените, в полном расцвете сил, поэтому и в рабочей деятельности, и в жизни его ждет долгая дорога.

Я провел в Бангкоке десять дней и встречался с господином Улоу много раз, но кажется, что времени, которое мы провели вместе, было все-таки очень и очень мало. Возможно, я знаком с ним недостаточно хорошо, но уверен: многие характерные черты или особенности, кажущиеся противоречивыми, в господине Улоу гармонично сосуществуют. Рядом с этим человеком происходит много интересных событий, ему удаются дела, которыми следует гордиться.

Мы уехали из Таиланда месяц назад, но образы тайских друзей и господина Улоу по-прежнему перед глазами. Глядя на юг, где пушатся бескрайние горы облаков, я желаю успеха всем его начинаниям, а ему самому – крепкого здоровья, счастья и долголетия.

13 мая 1994 года

Господин Лан Цзиншань

Я такого не ожидал. На торжественном ужине, организованном доктором Чжэн Улоу, мне представили одного пожилого господина: «Это господин Лан Цзиншань с Тайваня». «Кто?» – уточнил я. «Лан Цзиншань». «Лан Цзиншань?!»

У меня округлились глаза и буквально отвисла челюсть, какое-то время я не мог вымолвить ни слова.

Разумеется, мне известно имя Лан Цзиншаня. Скажу больше – я восхищаюсь этим человеком, о котором узнал более шестидесяти лет назад. Во время учебы в университете Цинхуа я иногда ходил в библиотеку полистать новые журналы, особенно иллюстрированные. Фотошедевры, которые порой удавалось отыскать, чаще всего были подписаны именем Лан Цзиншаня. Позже я узнал, что он выдающийся фотограф, влиятельная фигура района Вайтань [153] и знаменитость, которой восхищаются. Для меня, простого парня, он стал кумиром и примером для подражания.

Время шло, многое изменилось. Как говорится, там, где было синее море, теперь – тутовые рощи. Почти одиннадцать лет я провел за границей, а когда вернулся на Родину, то поселился в Пекине и прожил там более полувека. Шанхай, да и весь Китай, уже не были прежними. Старые журналы с фотографиями канули в лету, имя Лан Цзиншаня забылось. Изредка вспоминая о нем, я был уверен, что его уже нет в живых. Для меня этот фотограф стал «музейной фигурой», он словно перестал существовать в реальности.

Но все произошло как в сказке «Тысяча и одна ночь», где рыбак вытащил из моря бутылку, вынул пробку и перед ним явился волшебный джин. Только я увидел не сказочного духа, а живого человека; Лан Цзиншань стоял передо мной собственной персоной. Я не мог отвести изумленных глаз от этого старика – добродушное и румяное лицо, седые волосы, не потерявшие густоты, благородная осанка и уверенная походка – а ведь ему было больше ста лет! Он не носил слуховой аппарат, значит, его слух оставался острым. Глаза его горели и ясно смотрели вперед. Лан Цзиншань медленно шел в сопровождении женщины, вероятно, это была его правнучка. Старый фотограф по-прежнему носил длинную рубашку чаншань [154], расшитую крошечными сверкающими звездочками. До Освобождения такую одежду носили повсеместно, она стала символом интеллигенции, например, длинная рубашка господина Кун Ицзи [155] говорила о его положении в обществе.

Когда я увидел облачение Лан Цзиншаня, на душе у меня стало радостно и спокойно. На мне была суньятсеновка [156], которая в последнее время высмеивалась молодежью, но я пропускал эти насмешки мимо ушей. «Суньятсеновка», с точки зрения моды, опережала рубашку чаншань на целое поколение. Если бы их выставили в музее, то суньятсеновка висела бы последней. Теперь же, благодаря господину Лану, «музейный экспонат», который был на мне, уже не казался таким устаревшим, что привело меня в полный восторг.

Второй раз мы встретились с Лан Цзиншанем на открытии Университета Хуацяо Чалермпракьет. На мероприятии присутствовал сам король Таиланда, так что церемония проводилась с особым размахом. С двух часов дня в кампусе университета начали собираться горожане, порядок обеспечивала полиция. Тысячи студентов расселись на зеленом газоне. Огромный актовый зал заполнили почтенные джентльмены и элегантные дамы, были приглашены дипломаты стран, представительства которых открыты в Бангкоке. Меня и господина Лан Цзиншаня посадили в первом ряду. Мы сидели бок о бок с двух часов дня и до четырех тридцати. Это была прекрасная возможность, чтобы поговорить, но я не знал, с чего начать разговор. Мы родились и жили в двух разных мирах. В обычной ситуации я бы пошутил о моем преклонном возрасте, но господин Лан старше меня на двадцать один год, он годился мне в отцы. Как я могу в такой ситуации об этом говорить? Вероятно, он пребывал в добром расположении духа, но сидел молча. Я чувствовал неловкость, хотел сказать хоть пару фраз, но не мог найти слов. «Сегодня погода тра-ла-ла…», – нет, совсем не подходит…

Так я промучился некоторое время, но, к счастью, доктор Чэнь Чжэньюй представил мне посла Германии в Таиланде, мы поздоровались на немецком. Затем наступила очередь посла Индии в Таиланде, с ним я поговорил по-английски. Когда оба посла вернулись на свои места, я вновь превратился в молчаливую статую. Сегодня господин Лан был одет в серую рубашку чаншань. Он выглядел бодрым. Наконец нас пригласили ко входу в зал, все выстроились в ряд и ждали, когда доктор Чжэн Улоу представит нас Его Величеству королю. К тому времени девушка, которая сопровождала господина Лана, куда-то пропала. Фотограф стоял один, поддержать его под руку было некому, но спина старика была прямой, как струна – он с почтением ждал встречи с королем. Затянувшееся ожидание не омрачило его лица, на котором не было и тени усталости, и не нарушило его спокойствия.

В последний раз я видел господина Лан Цзиншаня в Центре международной торговли, основанном доктором Чжэн Улоу. Здесь одновременно проходили несколько выставок. Мы просмотрели все экспозиции и остались приятно удивлены увиденным. Среди картин и керамики древнего Китая, представленных в зале культурных реликвий, были настоящие шедевры, которые могли бы занять достойное место в любом музее. Я зашел в зал фотографии: выставка была небольшой, но качество работ было блестящим. Несколько экспонатов особенно выделялись, при взгляде на них захватывало дух. Я восхищался мастерами искусства фотографии, в чем и признался стоящему рядом фотографу из Гонконга.

Известный на весь мир фотограф старшего поколения не мог пропустить эту фотовыставку. Когда учитель Лан был молодым, еще не изобрели цветную фотографию, поэтому все его шедевры сняты на черно-белую пленку. В этот раз господин Лан принес копию своей замечательной фотографии «Сто журавлей». Это напомнило мне, как в молодости я любовался его работами. Я решил, что нужно поблагодарить мастера за его удивительный труд.

Лан Цзиньшань стоял совсем один, без трости и без компании. Казалось, он оставил все мирские дела и пребывал наедине с собой. Выражение его лица по-прежнему оставалось невозмутимым, спокойным и открытым. Но и в этот раз я не нашелся, что сказать. Молча постоял рядом и мысленно попрощался. Больше в Бангкоке мы не виделись. В стихотворении Ду Фу есть такие строки: «Завтра ж, нас разделят, к сожаленью, горных кряжей каменные стены»[157]. У нас получилось так: «Сегодня ж, нас разделят, к сожаленью, горных кряжей каменные стены». Такая удивительная встреча случается в жизни человека только лишь раз. Неожиданные перемены в судьбе напоминают едва различимые облака – их не предугадать.

Я желаю господину Лан Цзиншаню долголетия – пусть он живет и здравствует еще десять, двадцать лет или даже больше.

3 мая 1994 года

Церемония открытия университета Хуацяо Чалермпракьет

Мне казалось, будто я попал в волшебный мир или очутился в сказке «Тысяча и одна ночь».

Сходу сориентироваться в огромном незнакомом городе мне никогда не удавалось – Бангкок оставался для меня настоящим лабиринтом. Машина долго петляла по улицам, пока не затормозила около новенького здания университета Хуацяо Чалермпракьет, куда мы были приглашены на церемонию открытия. Мне помогли выбраться из автомобиля и проводили через университетские ворота прямо до актового зала. Я во все глаза разглядывал все вокруг.

Мужчины и женщины в черной полицейской форме стояли плечом к плечу вдоль дороги, выглядели они строго и внушительно. Предполагалось, что церемонию посетит сам король, поэтому порядок и безопасность были на высоте. Все свободные места по обеим сторонам дороги и газон заполнили зрители всех возрастов. На лужайке расположились нарядно одетые школьники. Под навесами сидели пожилые тайцы. Обстановка была шумная и воодушевляющая, однако ярких разноцветных флажков, которыми обычно украшают все вокруг в других странах, я не заметил.

Прибытие королевского кортежа ожидали в половине пятого. Сейчас было самое начало третьего, однако просторный университетский кампус уже принимал толпы гостей. Атмосфера царила праздничная, но в то же время торжественная и сдержанная. Эта сцена напомнила мне, как в древнеиндийских буддийских канонах описывалось вызывающее всеобщее ликование появление Будды. Драконы, киннары, асуры и прочие существа собирались целый день, на небесах не осталось никого, кто бы не сосредоточил внимание на появлении Будды, не поклонился, сложив ладони, чтобы выказать ему почтение. Даже индуистский бог войны Индра [158] вместе со своей свитой стоял среди прочих божеств в ожидании того, кто «выше Неба и Земли».

Нас пригласили пройти в роскошный парадный зал. Снаружи палило солнце и стояла невыносимая жара; внутри здания обстановка была другой – работающие кондиционеры наполняли помещения весенней прохладой. Парадный зал на несколько сотен мест был заполнен изысканно одетыми мужчинами и женщинами – тайцами и иностранцами. Все вели себя безукоризненно и, ощущая важность происходящего, говорили едва различимым шепотом, что явно контрастировало с поведением людей снаружи. Так как мы входили в число почетных гостей, нас посадили ближе к президиуму. Первое место приготовили для самого почетного гостя – им оказался приехавший из Тайваня известный фотограф Лан Цзиншань, которому на тот момент точно было уже больше ста лет. Мне досталось второе от прохода кресло – видимо, так соблюдался порядок старшинства. Наконец утихли волнение и суматоха, все успокоилось, выдалась минутка передохнуть и собраться с мыслями.

Стояла торжественная тишина – все ожидали появления Его Величества. Однако до приезда королевского кортежа оставалось еще очень много времени – целых два часа. Есть такая западная поговорка: «Если ты не можешь убить время, то время убьет тебя». Самый простой способ скоротать часы – поболтать с соседом. Моим соседом был господин Лан Цзиншань. Он выглядел доброжелательным и любезным, но молчал, и я тоже не проронил ни слова. Я чувствовал, что годы разделяют нас – мне к тому времени исполнилось 82, господин Лан был старше меня более чем на двадцать лет. Это оказалось непреодолимой преградой. Мне оставалось только хранить молчание и надеяться, что время убьет само себя. К счастью, доктор Чэнь Чжэньюй, обладавший прекрасной способностью оценивать обстановку, представил мне послов Германии и Индии в Таиланде. Мы перекинулись парой слов, не позволив времени с нами расправиться.

Некоторых наших молодых коллег попросили выйти, чтобы поприветствовать Его Величество и кортеж. Меня и господина Лан Цзиншаня, видимо, как двух немощных стариков, освободили от этой почетной миссии. Мы сидели в тишине и благоговейно ждали. В 16:15 на сцене началось волнение. Китайские бизнесмены, одетые в черные парадные костюмы, встали. Их было слишком много, они загородили мне обзор, и я не увидел короля. Трон стоял в центре президиума. Каждый бизнесмен подходил к королю, преклонял оба колена и вручал подарок, держа его обеими руками. После того как подарок принимался, даритель возвращался на свое место. Этот ритуал продолжался, пока все сорок-пятьдесят человек не отдали свои дары.

Что же они преподносили королю? Я спросил об этом своих друзей-китайцев, живущих в Таиланде, и они ответили: деньги. Доктор Чжэн Улоу – основатель университета Хуацяо Чалермпракьет – вложил в его создание один миллион бат [159], но этих средств оказалось недостаточно, и тогда он обратился к известным представителям китайской элиты в Таиланде с предложением поддержать столь удачное начинание, что в итоге и произошло.

Короля Таиланда принято называть «Его Высочайшее Святейшество» или «Его Святейшество», а мужчины должны «выказать благодарность Его Святейшеству» и благодарить Его Величество за то, что живут в мире и спокойствии. Пожертвования, которые принимал король в тот день, были солидными. Я слышал, что за возможность оказаться в президиуме и лично преклонить колени перед королем нужно было пожертвовать не менее десяти миллионов бат. Те, кто не располагал столь крупной суммой, преподносили средства другим способом.

Тайские друзья рассказали нам, что подношения на развитие университета, а также для других целей, делаются исключительно добровольно. Все эти деньги так или иначе возвращались народу, поскольку Их Величества король и королева, как и другие члены королевской семьи, принимают активное участие в благотворительности: заботятся о бедных, оказывают помощь пострадавшим от стихийных бедствий, немалые суммы тратят на еду, одежду и лекарства нуждающимся. Словом, как сказали бы в Китае, творят добро. Вероятно, именно поэтому королевская семья Таиланда любима и почитаема народом, этот императорский дом отличается от других больших и малых королевских дворов, сохранившихся в мире. Таким правителям, чья деятельность достойна всяких похвал, китайские мигранты должны выказать благодарность.

А теперь вернемся в зал торжеств. На сцене завершилась церемония вручения пожертвований, король спустился с трона, грациозными шагами подошел к находившемуся слева от президиума, плотно зарытому желтым пологом пространству, напоминавшему нишу для статуи Будды, и преклонил колени. Я был поражен – тот, перед кем вставали на колени тысячи людей, сам склоняет голову перед каким-то божеством или человеком. Оказалось, за пологом находился Верховный патриарх. Таиланд – буддийская страна, здесь, как на Шри-Ланке или в Мьянме, исповедуют хинаяну [160], это направление буддизма в Китае называют «тхеравада». Главный принцип буддизма изначально заключался в том, что «буддийский монах не поклоняется королю», наоборот, король должен полоняться монаху. Будучи весьма набожным, король Таиланда придерживается этого правила, потому и преклонил колени.

Торжественная церемония открытия университета завершилась. Доктор Чжэн Улоу сопроводил короля в зал для аудиенции с высокопоставленными гостями, приехавшими на церемонию. Китайских ученых попросили подойти ко входу в парадный зал, чтобы поприветствовать королевскую свиту. Когда свита подошла к нам, доктор Улоу представил двух самых пожилых членов нашей делегации Его Святейшеству – первым, конечно, шел господин Лан Цзиншань, следом за ним – я. Мы, четко придерживаясь указаний, стояли возле входа. Зал наполнился людьми в темных костюмах. Так как гостей было слишком много, мы снова не видели, где именно идет король. От нас требовалось ждать. Но вот король оказался прямо напротив нас. Доктор Улоу что-то говорил ему на тайском, вероятно, представляя нас Его Величеству, но поскольку я не владею этим языком, понять мне ничего не удалось. Король кивнул головой, улыбнулся и вышел из зала. На этом наше знакомство завершилось.

Вслед за королем и группой бизнесменов мы проследовали в недавно построенное здание музея. Над дверью висела табличка с четырьмя иероглифами «Чуншэн Баодэ», написанными принцессой Сириндхорн и означающими: «Почитать мудрых и быть благодарным». Эта лаконичная фраза с невероятно глубоким смыслом стала девизом университета. Музейная коллекция оказалась настолько богатой и разнообразной, что глаза разбегались. Король тоже заинтересовался экспозицией и внимательно изучил почти каждый экспонат в каждом выставочном зале. Он провел в университете более трех часов, после чего королевский кортеж направился во дворец.

Наступил вечер, темнота постепенно накрывала кампус университета, заходящее солнце уже спряталось за самое высокое здание. Мне вспомнилось стихотворение Хань Юя: «Пришел я в сумерки к храму, летают нетопыри»[161]. Что ж, на чужой земле, за десять тысяч ли от родного дома, увидеть нетопырей я не надеялся. По обеим сторонам дороги по-прежнему тихо сидели школьники и школьницы. Они провели здесь уже пять-шесть часов и, вероятно, ждали, когда учителя дадут распоряжение выстроиться в ровные шеренги и отправиться по домам.

Наша группа гостей из Китая медленно двигалась к выходу вместе с остальными. Перед моими глазами все еще была торжественная картина церемонии открытия университета. Это событие навсегда останется в моем с сердце.

10 мая 1994 года

«Крокодилье озеро»

Человек не может не мечтать. Пусть часто эти мечты бесплодны, пусть уносят далеко-далеко – в этом нет вреда. Всегда лучше иметь что-то, чем не иметь.

Примеров этому великое множество. В древности герои, увидев богатство и славу императора, самонадеянно говорили: «Его можно свергнуть и занять его место!»[162] или «О! Вот каким должен быть великий муж!»[163] Думаю, это были лишь мечты. Ньютон, увидев, как яблоко упало на землю, открыл закон всемирного тяготения. Разве поначалу это не казалось лишь фантазией? Порой герои, у которых есть мечта, побеждают, иногда – терпят поражение. Мы называем это волей Неба, или, говоря современным языком, – счастливым случаем. Ученые-мечтатели оставили яркий след в истории науки, но ни один из них не полагался только на удачу, в основе любого дела – упорный труд.

Пусть эти мои рассуждения станут вступлением к рассказу об удивительном человеке и деле всей его жизни. Главный герой моей истории – господин Ян Хайцюань, владелец крокодильей фермы в тайском городе Самутпракан.

Крокодил – это злобное, уродливое и безжалостное существо, он страшен и видом, и характером, в нем нет ни капли красоты, ну ничего хорошего. Пригодиться может разве что крокодиловая кожа, из которой изготавливают сумочки для богатых и искушенных дам и барышень.

Хань Юй, которому довелось бороться с этими древними хищниками, называл их «чудовищами». Вот как он описывал крокодила: «Глаза свои выпуча, ты сидеть не умеешь спокойно в этом водном затоне и вот захватил все эти места и тут пребываешь, поедая у жителей местных их скот и дальше медведей, кабанов, оленей и ланей, чтоб на этом жиреть, чтоб на этом плодить и детей и внучат»[164]. Говорят, горбатого могила не исправит. Что до крокодилов, думаю, они и вовсе не хотят меняться – по сию пору один только их вид вызывает ужас и отвращение. Ничего не поделаешь, остается только держаться от этих существ подальше.

Мне известен лишь один человек, который не боится крокодилов и не испытывает к ним отвращения. Это господин Ян Хайцюань. Он мечтатель, однако ему свойственна дальновидность. Первое от второго отделяет один миллиметр, а иногда это и вовсе одно и то же. Господин Ян Хайцюань смог разглядеть то, что другим не под силу, и создал предприятие по разведению этих чудовищ. Я не знаю подробностей того, как он создавал свой бизнес, могу только предположить, что ему пришлось преодолеть немало трудностей, прежде чем пришел успех. Ян Хайцюань прославился на всю страну как «король крокодилов». Истории о нем передаются из уст в уста. Питомник «Крокодилье озеро» стал одной из главных туристических достопримечательностей Таиланда наравне с танцевальными шоу трансвеститов. Можно сказать: «Если ты не посмотрел на крокодилов, ты не молодец»[165].

И вот сегодня мы приехали на эту знаменитую крокодилью ферму. Погода стояла ясная, но не жаркая – прекрасный день для путешествия! Господин Ян Хайцюань, несмотря на постоянную занятость, встретил нас лично, чем несказанно удивил. До нашей встречи я представлял его совсем другим. Разумеется, у него не могло быть трех голов, шести рук и красных торчащих клыков, думал я, но все же такой выдающийся человек должен как-то отличаться от прочих. Воображение рисовало мне господина Яна мужчиной крупного телосложения, мужественным и даже немного диковатым. Это ведь не университетский профессор, не государственный служащий, он ежедневно сталкивается с чудовищами, которые могут проглотить его, не моргнув глазом! Но, к большой радости, перед нами стоял тактичный, скромный, доброжелательный, немногословный мужчина, чей образ полностью отличался от того, что я придумал.

В сопровождении господина Яна мы и отправились осматривать знаменитый на весь мир парк с крокодилами. Во дворе толпились туристы: темноглазые с темными волосами и голубоглазые с золотыми волосами, пожилые и дети, разодетые в пух и прах и в скромных аккуратных костюмах. Все они шумно общались. Настроение у нас было приподнятым – да что там говорить, под тропическим солнцем мы просто светились от счастья.

Экскурсию открывала фотовыставка, раскрывающая историю создания этого удивительного места. Здесь же нам рассказали, как следует себя вести на территории парка, которая была столь обширна, что на ум приходило сравнение с «Двадцатью четырьмя династийными историями»[166]. Мы растерялись и не знали, откуда начать наш путь, но, к счастью, на помощь пришел сам хозяин.

Он предложил нам прогуляться до беседки, под крышей которой я с изумлением увидел лежащего на земле тигра. Сперва мне показалось, что это просто чучело для любителей фотографироваться, однако, присмотревшись, я убедился, что передо мной самый настоящий хищник из плоти и крови. Тигр был прикован к дереву железной цепью, рядом с ним на корточках сидел маленький мальчик, а девушка-фотограф снимала кадр за кадром. Меня бросило в холодный пот от страха, ноги предательски задрожали. Однако, увидев, как спокоен наш провожатый и другие местные парни и девушки, я справился с волнением и зашел в беседку. Наша группа встала позади тигра, чтобы сделать общее фото, после чего господин Ян знаком показал мне, что можно погладить хищника. Китайская поговорка гласит: «Тигра по спине не погладишь», но много лет назад в индийском зоопарке в Хайдарабаде мне удалось это сделать. Тогда животное было заперто в клетке, но я все равно считал себя героем. Теперь же нас не разделяли железные прутья решетки, и, признаюсь, мне было нелегко решиться дотронуться до шеи животного. Вдруг хозяин подал знак мальчику, который изредка подавал тигру лакомство, и тот ткнул хищника в бок деревянной палкой. Тигр разозлился, широко разинул пасть и издал оглушительный рык. Вся сцена напугала меня так, что волосы стали дыбом. Пожалуй, такое близкое знакомство со зверем случилось у меня впервые, но и одного раза было вполне достаточно. Вместе с тем меня восхитил хитроумный розыгрыш владельца парка.

После беседки с тигром мы наконец отправились посмотреть на крокодилов. Водоемы, в которых обитали животные, вероятнее всего были частью естественного ландшафта, их только слегка привели в порядок. Между собой эта система прудов соединялась деревянными галереями, установленными на крепких сваях. По этим галереям мы и продолжили путь, иногда останавливались и, облокотившись на прочные перила, разглядывали лежащих внизу пресмыкающихся. Господин Ян рассказал, что прудов в парке около пятнадцати, и можно лишь гадать, насколько велика площадь всей водной поверхности. Однако местное крокодилье сообщество уничтожило всю рыбу, что до недавних пор водилась в некоторых из озер на территории парка. Сейчас кормлением ненасытных хищников занимаются сотрудники питомника и выдают им строго отмеренное количество еды точно в назначенный час. Мне показалось, что обитатели «Крокодильего озера» вполне упитанные, и беспокоиться за качество их рациона не нужно.

Крокодилы занимаются разными делами: кто-то лежит у берега, кто-то плавает. Оказалось, что в зависимости от возраста и вида их распределяют по разным водоемам. В одном из прудов мы обратили внимание на громадных пресмыкающихся, некоторые из них достигали чжана в длину. Чудовища медленно двигались, потом на некоторое время застывали на месте, греясь на солнце. Казалось, им прекрасно известно, что солнечные ванны полезны для здоровья. Хозяин объяснил нам, что это пруд для пожилых крокодилов, которым уже исполнилось по пятьдесят-шестьдесят лет.

Человеческое общество в последнее время весьма заботит проблема старения и ужасные последствия этого процесса, подобные разговоры идут как в Китае, так и в других странах. Эволюция крокодильего общества, видимо, еще не дошла до этой стадии: их совсем не беспокоит, стареют они или нет. Зато об этом беспокоится их владелец, вот и построил им «санаторий». Комфортные условия позволяют хищникам жить долго и не думать о том, что они рискуют однажды стать дамскими сумочками. Всех без исключения посетителей парка, в том числе и меня, волновал один вопрос – сколько же всего крокодилов обитает в этих темно-зеленых водах? Оказалось, что местные пруды стали домом для сорока тысяч особей. Это действительно пугающая цифра. Я подумал, что на всей бескрайней планете Земля вряд ли есть еще одно место, где живет столько крокодилов, и мысленно снял шляпу перед владельцем парка, восхитившись столь полной реализацией его мечты.

Мы вышли на тенистую аллею – плотные кроны деревьев спасали от дневного зноя. Я был самым пожилым членом нашей делегации, и господин Ян Хайцюань, заботясь о моем самочувствии, заботливо предложил воспользоваться автомобилем с открытым верхом. На этой машине мы и направились к зданию, похожему на спортивную арену. Трибуны с деревянными скамейками для зрителей располагались амфитеатром, самый нижний ярус которого был заполнен водой. В центре этого бассейна возвышался островок, на нем мирно дремали несколько крокодилов, другие, по-видимому, отдыхали, погрузившись в воду и выставив наружу лишь темные носы. Мы заняли места в первом ряду, и представление началось.

Двое молодых людей в яркой одежде вышли на середину бетонной площадки, повернулись в сторону сидящих на трибунах зрителей и в знак уважения сложили руки на груди. Затем они шагнули в воду и принялись вытаскивать крокодилов за хвосты на сушу. Один из дрессировщиков широко раскрыл пасть крокодила; не знаю, какое заклинание он ему нашептал, но челюсти хищника не смыкались. По-видимому, укротитель чем-то ударил чудовище, поскольку я услышал звук удара, затем еще один. Крокодил продолжал держать пасть открытой, а дрессировщик, улыбаясь, опустился на колени и засунул голову точно между двумя рядами острых, как кинжалы, зубов. Замерев так на несколько мгновений, он вынул голову из пасти и встал на ноги, после чего поднял крокодила и закинул себе на шею. Повертевшись в разные стороны, чтобы зрители смогли как следует рассмотреть животное, дрессировщик опустил его на бетонный пол и встал ему на спину. Я с изумлением наблюдал, как жуткие хищники, способные проглотить человека не моргнув глазом, послушно играли с храбрыми дрессировщиками. Несколько раз мне действительно становилось страшно за укротителей, они же, напротив, смело бегали по земле босыми ногами и бесстрашно заходили в воду.

После того как выступление с крокодилами завершилось, мы вышли из амфитеатра и направились к другому сооружению, похожему на предыдущее: такие же трибуны по кругу, но внизу вместо бассейна размещалась арена, на которой уже стояли артисты в пестрых костюмах. Представление началось с того, что они разбили вдребезги множество стеклянных бутылок – арена была сплошь усыпана битам стеклом. Обнаженный до пояса акробат лег на этот ковер из цветных осколков и принялся кувыркаться по нему, делать сальто и другие невероятные трюки. Затем на покрытого крошечными кусочками стекла артиста встал другой акробат. Стекло под весом человеческих тел так измельчилось, что напоминало хлопок или овечью шерсть, или утиный пух, и не могло их поранить.

Подобные представления для китайцев – дело привычное, но трибуны были заполнены зрителями со всего мира. Голубоглазые и светловолосые гости были по-настоящему поражены, и время от времени награждали акробатов оглушительными аплодисментами. Во второй части программы на арену вышли слоны, на их мощных шеях висели цветочные гирлянды, а на спинах сидели дрессировщики. Сначала слоны сделали круг по стадиону, чтобы поприветствовать зрителей. Они высоко поднимали хоботы, выражая таким образом уважение к людям. Эти гиганты выполнили несколько захватывающих номеров и снова сделали круг по арене. Знающие зрители доставали монетки и бросали их в центр арены. Слоны с легкостью подбирали хоботом даже самые мелкие монетки и передавали добычу сидящим на спинах животных дрессировщикам. Зрители из первых рядов доставали бумажные деньги и клали их слонам прямо в рот – эти купюры также доставались наездникам.

Я сидел рядом с владельцем парка в самом центре первого ряда. По знаку дрессировщика слон стал раскачивать хоботом прямо перед нами. Неожиданно я оказался в затруднительном положении – у меня в карманах было пусто! Выручил господин Ян: протянул мне горсть металлических монеток и несколько купюр. Бумажки я засунул слону в рот, а монеты позволил засосать хоботом. Когда моя рука оказалась в мягкой слоновьей пасти, я почувствовал, что изнутри она нежная, гладкая и немного влажная. Это было очень приятное ощущение.

Мысленно я еще раз снял шляпу перед господином Яном и восхитился его сбывшейся мечтой – дрессировать крокодилов и слонов.

Чудесный день в парке подошел к концу, мы получили невероятные впечатления. Несмотря на то, что Ян Хайцюань разводит ужасных и кровожадных крокодилов, его цели благие:

Мы – наследники культуры сегодняшней и древней —

Суеверий, конфуцианского учения, оставленного Конфуцием и Мэн-цзы.

Мы хотим быть мудрыми и добродетельными в наших делах,

Любить всех и вся, политической стабильности и сплоченности людей.

Все потрясения в прошлом!

Так будем бескорыстно преданы государству, ведь Поднебесная —

одна для всех.

Будем созерцать спокойствие, безопасность, заботу, достаток, трудолюбие

На великолепных владениях Юя, где живет счастливый народ.

Основа этому – преданность, сыновья почтительность, ритуал,

долг и человеколюбие.

Глухие услышат, слепые прозреют, народ будет процветать.

Даже краткого знакомство с Ян Хайцюанем оказалось достаточно, чтобы увидеть широту души этого человека и восхититься его беззаветной преданностью своей мечте. Его подобный чуду великий замысел возвысил славу потомков первых китайских императоров, приумножил богатство китайской и мировой культуры, принес известность китайским мигрантам, живущим в Таиланде. Бизнес Ян Хайцюаня процветает, а сам он полон сил и готов к новым свершениям в будущем. Я уверен: когда в следующий раз окажусь в Бангкоке, господин Ян покажет мне что-то еще более интересное и масштабное.

7 мая 1994 года

Паттайя

Паттайя – это удивительное место. Попав сюда, словно оказываешься в одном из крупнейших мегаполисов мира – Нью-Йорке, Париже, Токио или Гонконге. Однако еще двадцать лет назад здесь не было ничего, кроме пустынного морского берега, растянувшегося на десять ли, морских волн, бьющих о берег, завораживающего шума воды и парящих в небе чаек.

Мы выехали из Бангкока, чтобы преодолеть более полутора сотен километров, и когда добрались до места, уже вечерело. Заселились в отель и сразу вышли прогуляться. Вечерняя мгла сгущалась, зажигались первые фонари, по улицам мчались машины. Люди с темными волосами и темными глазами, светловолосые и голубоглазые, в шортах и в джинсах, одетые просто и нарядные заполнили улицы, стекаясь сюда, словно рыба на нерест. Таиланд известен на весь мир как одно из лучших мест для отдыха, а курортный город Паттайя – его жемчужина. Именно поэтому здешние пляжи обладают столь притягательной силой.

Первым делом организаторы поездки повели нас в ресторан, где в основе меню были морепродукты. Это известнейшее на все побережье заведение невозможно было обойти стороной, в противном случае пришлось бы сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Ресторан располагался не в одном из небоскребов, а в самом обычном одноэтажном доме. Это простое здание, казалось, обладает особой притягательной силой – мне даже почудилось, что все те люди, которых мы видели на улице, удивительным образом оказались здесь. В зале ресторана были установлены прямоугольные аквариумы. Пожалуй, они были похожи на стеклянные шкафы с плавающими внутри живой рыбой и креветками. Специальные трубки, опущенные в воду, насыщали ее кислородом, на их кончиках теснили друг дружку тысячи маленьких, будто бы тоже стеклянных, пузырьков. «И крупных и мелких жемчужин град гремит на нефритовом блюде»[167] – только звука не слышно. Вся обстановка тем не менее однозначно давала понять, что здесь настоящий ресторан морепродуктов. Прежде чем мы приступили к еде, наши глаза уже насытились.

Мы потихоньку пробрались сквозь пеструю толпу вглубь ресторана. Длинные ряды столов выглядели скорее примитивно, чем роскошно. Зал был полон посетителей, однако организаторы предусмотрительно забронировали нам места ближе к середине стола, вплотную прилегавшего к низким перилам. За окнами стояла непроглядная тьма, и я не сразу понял, что снаружи – море. Мне вновь подумалось, что еще двадцать лет назад здесь было пусто и безлюдно: только тихий шелест прибоя да парящие в вышине чайки. Так, размышляя об исчезнувшей поэзии и гармоничной красоте этого места и пришедшей им на смену суете крупного курортного города, я отведал ужин, который никогда не забуду.

Мы покинули ресторан около девяти вечера и отправились в театр трансвеститов. Это, пожалуй, вторая известная во всем мире местная достопримечательность. Само слово «трансвестит» часто вызывает у людей страх или отвращение. В Таиланде оно обозначает мужчину, занимающегося проституцией. В Старом Китае [168] тоже были мужчины, торговавшие своим телом, их называли «сянгуны». Но китайские сянгуны выглядели естественно, а тайские трансвеститы – мужчины, которые благодаря различным процедурам превратились в женщин. Порой я думаю, что тот, кого на Земле называют «венцом творения», чаще всего и совершает грехи. Ни одно животное не может сравняться в грехах и злодеяниях с человеком. Если вы думаете, что я не прав, пожалуйста, посмотрите на трансвеститов.

Однако, несмотря на отвращение, которое я испытывал к тайским трансвеститам, я все-таки хотел их увидеть. В Бангкоке такое исключалось – разве мог в программе визита солидной делегации, представлявшей страну и университет, появиться пункт «Посещение театра трансвеститов»? В Паттайе это стало возможным под предлогом просмотра театрального представления.

На представление мы немного опоздали. В партере сверкающего и просторного современного зала свободных мест не оказалось, поэтому мы разместились на балконе и чувствовали себя богами Олимпа. Внизу виднелись лишь темноволосые и светловолосые макушки, какого цвета были глаза зрителей и во что они были одеты, разглядеть было невозможно. Сцена оказалась так далеко, что танцующих трансвеститов я тоже видел только в общих чертах. Конечно, мы различали мерцание разноцветных ламп и хорошо слышали звуки песен, и этого мне было вполне достаточно, а вот смотреть вблизи на выступающих юных красавцев (или красавиц?) трансвеститов вовсе не хотелось. Вдруг в первых рядах зашумели, поднялся галдеж, кто-то из зрителей засмеялся. Мы очень плохо видели то, что происходило на сцене, вероятно, артист-трансвестит спустился со подмостков, подошел к первому ряду и сделал что-то, вызвавшее хохот зрителей. Потом какого-то человека потащили на сцену, он кричал, размахивал руками, словно хотел вырваться, и его отпустили. Сидящие с ним рядом зрители тут же принялись его расспрашивать о впечатлениях.

Наконец представление подошло к концу. Чтобы избежать давки, мы вышли из театра чуть раньше. На улице было прохладно, близился рассвет, но неоновые огни горели по-прежнему ярко. Мы были в городе, который никогда не спит. Я же, вернувшись в отель, заснул совершенно спокойно.

Ранним утром следующего дня мы покинули Паттайю, так и не увидев курортный город и не побывав на море. Морской берег, растянувшийся на десять ли, шум волн, набегающих на берег, парящие в небе чайки – где же все это? Неужели здесь есть только ресторан морепродуктов и шоу трансвеститов? Неизвестно.

Это моя Паттайя.

Прощай, неизвестная и неузнанная Паттайя!

25 мая 1994 год

Обезьянка

Однажды в Паттайе я видел обезьянку. Просто удивительно, как мне удалось разглядеть ее в сумерках на обочине широкого проспекта под неровным светом фонарей. Мимо проносились машины, сверкая ослепительными бело-оранжево-красными огнями, проспект был полон темноволосых и светловолосых, темноглазых и голубоглазых людей…

Это была совсем крошечная обезьянка, не старше нескольких месяцев. Она с удивлением наблюдала за пестрым и шумным миром чуждых ей человеческих существ темными широко распахнутыми глазами. Интересно, какие чувства она испытывала? Мальчик лет десяти обнимал обезьянку, а другой рукой крепко сжимал конец цепочки от ошейника. Малышка вертела головой из стороны в сторону, прыгала, нервничала, не успокаивалась ни на мгновение. Но рука у мальчишки была крепкая, словно у Будды Татхагаты, и, как бы обезьянка ни хотела, вырваться ей было не под силу.

Мальчик тоже не находил себе места, вид у него был поникший. Он только что пытался продать маленькое животное прохожему, но, как он ни умолял, тот не соглашался. Не соглашались ни темноволосые, ни светловолосые. Темноглазые и бровью не повели, сероглазые – тоже. Мальчик все больше впадал в уныние.

Всю картину я наблюдал не дольше секунды, но сердце мое бешено забилось, словно от сейсмического толчка. Жалкий вид обезьянки, взволнованный и удрученный вид мальчика ранили душу. Я продолжал смотреть в сторону юного продавца и его живого товара, но их словно поглотил свет неоновых ламп и поток темных и светлых голов прохожих.

Мальчик с обезьянкой пропал, исчез, растворился, но этот образ каменной глыбой лег на мое сердце. Сразу же появилась бесконечная череда вопросов… Как мальчику досталась обезьянка? Ее поймали в горном лесу? Была ли у нее мама? Скучает ли мама-обезьяна по своей малышке? А она скучает по маме? Помнит ли маленькая обезьянка родной густой и тенистый лес и что чувствует здесь, в сверкающим электрическими огнями мире людей? Нравится ли ей мальчик? Какая у него семья? Может, родители ребенка сидят дома и ждут, пока их сын продаст обезьянку и купит еду? Что он чувствует сейчас, так и не продав милое и беззащитное животное?

Мысли теснились в голове, запутывались в клубок и снова разбегались. А что если обезьянку уже продали? Купил ли ее человек с темными волосами и карими глазами или светловолосый и голубоглазый? Если обезьянка досталась европейцу, то, возможно, уже завтра утром она будет пересекать океан в роскошном пассажирском самолете. Понравится ли ей это? Возможно, обезьянке не придется из кожи вон лезть, чтобы выжить, она без особого труда окажется в месте, которое китайцы считают земным раем. Не зазнается ли обезьянка? Как на нее подействуют слава и почет?

Бесконечная вереница вопросов кружилась в моей голове. Перебирая их один за другим, я оказался в известном в Паттайе ресторане морепродуктов, где пробовал огромных свежих и невероятно дорогих омаров. Вкус их действительно превосходил все ожидания. Но и там образ обезьянки с парой черных как смоль, блестящих круглых глаз то и дело возникал передо мной. И в театре трансвеститов, где сцена поражала декорациями, по залу разливалась музыка, танцы восхищали грациозностью и плавностью и то и дело звучали громкие аплодисменты, я продолжал думать о ней. И даже глубокой ночью, в тихом номере отеля в моих мыслях по-прежнему была обезьянка – та обезьянка, которую я видел лишь одно мгновение.

Для меня обезьянка превратилась в один вечный вопрос.

4 мая 1994 года

Академия культуры Востока и доктор Чэнь Чжэньюй

Шесть больших иероглифов, отливающих золотом, были инкрустированы в торцевую стену здания. Надпись гласила: «Академия культуры Востока». Выше располагалась строка на санскрите, выполненная шрифтом деванагари [169]: Prācyasanskritipratisthāna (запись латинскими буквами). Сверкающие символы озаряли все вокруг безгранично глубокой и таинственной восточной мудростью. Глава академии доктор Чэнь Чжэньюй указал мне на эту надпись и попросил ее прочитать.

Главная задача Академии – это продвижение и развитие культуры китайских мигрантов в Таиланде. Учреждение основали недавно, и его работа еще не развернулась в полной мере. Однако, как гласит китайская мудрость, «путь в тысячу ли начинается под ногами»[170]. Первые шаги уже сделаны и, уверен, приведут к успеху.

Меня пригласили в Академию выступить с лекцией о единстве человека и природы. Слушателей собралось немного, но большинство из них представляли научную элиту эмигрантского сообщества. Когда лекция завершилась, несколько ученых поблагодарили меня. Среди них были такие корифеи, как профессор из университета Сунь Ятсена Чжэн Июань, специалист по китайской и зарубежной истории транспорта господин Цай Хуншэн и другие.

Лу Синь однажды сказал, что одиночество сильнее всего чувствуется, когда ответом на сказанное слово становится тишина. Даже несогласие, спор – это лучше, чем ничего. Отклик на мое выступление был весьма положительный, и я этому очень рад. Чжуан-цзы в главе «Сюй Угуй» говорил так: «Когда же он очутился в пустынных землях и дни напролет бродил в лесной чаще по безлюдным тропам, то был рад, когда слышал что-либо похожее на звук человеческих шагов»[171]. Я находился не в лесной чаще, а в роскошном лекционном зале, но звук человеческих шагов и меня безмерно радовал.

Еще большую радость мне доставили слова, которыми доктор Чэнь Чжэньюй представил меня публике. Господин Чэнь, как и я, учился в Германии. При первой встрече мы случайно обменялись несколькими фразами на немецком. Между нами возник взаимный интерес, переросший в крепкую дружбу. Мы понимали друг друга с полуслова и, казалось, знали друг друга много лет – шелковые нити памяти связали наши наивные молодые годы и настоящее. Когда я приехал в Таиланд, мы уже были добрыми друзьями несмотря на то, что в Китае встречались только один раз. Господин Чэнь изучал право, двадцать лет работал судьей, избирался в Парламент. Он занимал должность ректора одного из высших учебных заведений Таиланда – университета Таммасат – и имеет звание профессора. Чэнь Чжэньюй очень искренен в общении, в нем нет чрезмерного «почитания законов». Он один из тех по-настоящему хороших людей, которых так сложно встретить в сегодняшнем неспокойном мире.

Мы успешно выполнили все, что было намечено, и у нас оставался еще один свободный день в Бангкоке. Меня немного беспокоило, что мы так и не посетили знаменитый Большой королевский дворец, ведь, как говорится, «если не побывал в императорском дворце, то ты не молодец». Что ж, не все в жизни получается так, как того бы хотелось – пришла пора уезжать, и я смирился, что на этот раз прогуляться в королевских владениях не получится.

И вот совершенно неожиданно в гостиницу приехали доктор Чэнь Чжэньюй, господин Чжэн Июань и господин Линь Ушу с приглашением отправиться в Большой королевский дворец. Разумеется, мы с восторгом согласились.

Я посетил больше тридцати стран мира и дворцов видел немало. Самый главный из них – это, конечно, Запретный город в Пекине. В Индии я побывал в двух дворцах империи Великих Моголов: Красном форте в Агре и Красном форте в Дели. Они выполнены в исламском архитектурном стиле, для которого характерна простота и четкость линий. Этот стиль понятен с первого взгляда, он не оставляет тяжелого ощущения неясности и сложности восприятия. Верхняя часть всех сводчатых ворот и окон (неважно, больших или маленьких) традиционно выполнена в форме персика.

Московский Кремль, дворец Сан-Суси [172] Фридриха Великого в Германии – у каждого из этих архитектурных сооружений есть свои особенности, они отличаются друг от друга, как реки Цзиншуй и Вэйхэ [173], их нельзя перепутать. Китайский императорский дворец впечатляет величественным, грандиозным, торжественным видом, им можно любоваться издали, он не терпит фамильярности и воплощает собой мужественную красоту. Нельзя сказать, что Сан-Суси или Красному форту недостает размаха, но планировка их недостаточно просторна. Эти строения лучше рассматривать вблизи. Они роскошны и богато украшены лестницами, колоннами, статуями, картинами. Стены покрыты затейливыми узорами и инкрустированы золотом и самоцветами, каждый чи заполнен бесконечным великолепием. Красоту такой архитектуры нельзя назвать женственной, но при сравнении с китайским Гугуном [174] разница сразу бросается в глаза.

Гуляя по Большому королевскому дворцу в Таиланде, я вспоминал резиденции правителей, которые видел раньше, и подсознательно их сравнивал. Кроме того, во мне проявилось то, что в немецкой школе рецептивной эстетики [175] называется «горизонтом ожидания». Что я надеялся там увидеть? Видимо, нечто похожее на Гугун. В конце концов, Таиланд – это восточная страна и наш сосед.

Перебирая в памяти образы Запретного города, дворца Сан-Суси и Красного форта, я прошел через ворота Большого королевского дворца. Увиденное немного меня разочаровало: ворота, ведущие во дворец, не выглядели величественно, не поражали изяществом. Они были лишь немного больше тех, что имеются у простых особняков. Территория резиденции тоже не оправдала моих ожиданий и оказалась не слишком просторной. Я приуныл. Настроение исправилось, когда я увидел внутреннее убранство дворца, где некоторые колонны были инкрустированы драгоценными камнями, сверкавшими так, что слепило глаза. Стены украшали росписи: величественные дворцы средь клубящихся облаков отсылали к сюжетам из древнеиндийского эпоса «Рамаяна». Оказывается, происхождение тайского королевского дома каким-то образом связано с Рамой. Этого древнеиндийского героя почитают в Таиланде, и то, что истории о нем запечатлены в королевском дворце, совершенно неудивительно. Я словно внезапно прозрел, мои глаза стали яснее видеть, уши – отчетливее слышать, а разочарование и уныние исчезли.

Но, без сомнения, кульминацией стало посещение величественного и грандиозного храма Изумрудного Будды. Все в этом уникальном сооружении сверкало золотом, полы и стены были декорированы яшмой, в воздухе ощущался аромат курившихся молитвенных палочек. Высота храма очень велика, полностью рассмотреть его можно лишь запрокинув голову. Этот храм напомнил мне европейские готические соборы, верхушки которых упираются в облака. Легендарный Изумрудный Будда сидел в специальной нише, лицо его выражало доброту и сострадание. Доктор Чэнь опустился на колени и поклонился своему духовному Учителю.

Мне чужда религиозность, но я с глубоким уважением отношусь к искренне верующим. Религия, кроме, пожалуй, некоторых отдельных темных и странных сект, в основном призывает людей совершать добрые поступки. Из уважения к вере всех присутствующих в храме я тоже преклонил колени. Стоило мне опуститься на гладкий мрамор, как приятная прохлада разлилась по всему телу. Снаружи стояла тридцатиградусная жара, а в храме было свежо. Настроение мое сразу улучшилось, я словно разделил небесную благодать, о которой молились преклонившие колени перед Буддой набожные мужчины и женщины.

Мы вышли из храма, сели в машину, и я мысленно произнес: «До свидания, Большой королевский дворец! В один прекрасный день я сюда вернусь…»

Время приближалось к полудню, начиналась жара. Бог, видимо, снова решил проявить благость и восстановить мои «разрушившиеся представления» о Бангкоке как о раскаленной сковороде. Кажется, я слышал, как он сказал: «Пусть лучше немного пожарит, чтобы ты мог узнать, что такое настоящий зной!» И я действительно почувствовал: вспотел, да еще под ложечкой засосало. Доктор Чэнь предложил поехать в университет Таммасат и там пообедать, на что все радостно ответили согласием.

Университет Таммасат, специализирующийся на политических и юридических дисциплинах, пользуется широкой известностью. Наравне с университетом Чулалонгкорна он считается одним из лучших вузов Таиланда и, судя по описанию доктора Чэня, немного похож на Пекинский университет. Именно здесь зарождались все известные студенческие движения, охватившие поначалу молодежь Бангкока, а потом и всего Таиланда. Как только начинались студенческие волнения, университетская площадь заполнялась флагами и лозунгами. Однако сегодня это учебное заведение предстало перед нашими глазами вполне умиротворенным. Некоторые студенты были на занятиях, другие – обедали, у всех были приветливые улыбающиеся лица.

Доктор Чэнь проводил нас в деканат, чтобы познакомить с ректором и профессорами. Некоторые из них учились в Германии, и один молодой профессор, владеющий немецким, рассказал мне немного об университете. Как оказалось, доктору Чэню удалось сформировать здесь маленькую «немецкую группу», единственную в своем роде в Таиланде и даже во всей Юго-Восточной Азии, где в основном распространен английский язык. После беседы в кабинете декана доктор Чэнь показал нам свой кабинет, а затем мы наконец отправились в столовую. По пути туда нам встретилось множество молодых людей – студентов и научных сотрудников. Все они приветствовали доктора Чэня, сложив руки на груди. Выходит, университет, где так часто происходили студенческие волнения, не так уж и страшен. Здесь процветает наука, ученики почитают учителей, атмосфера в целом дружелюбная, а сам доктор Чэнь пользуется авторитетом и у коллег, и у студентов.

После университета Таммасат мы прогулялись по кампусу университета Чулалонгкорна, то есть, можно сказать, побывали в лучших высших учебных заведениях страны.

Последний день в Таиланде оказался весьма содержательным, запоминающимся и радостным, за что, конечно, следует благодарить доктора Чэнь Чжэньюя. Прощаясь, я сказал ему: «Дорогой друг! До свидания! В один прекрасный день мы снова встретимся в Бангкоке или в Пекине!»

21 мая 1994 года

Музей редких камней

Чего необычного в камнях? Их полным-полно в горах, и порой, споткнувшись об один из них, посылаешь им проклятия. Могут ли они вызывать иные ощущения?

Любование камнями, без сомнения, является особенностью китайской эстетической традиции. На севере и на юге страны, в известных парках и в самых обычных садах всегда можно найти разного размера камни, а иногда даже целые каменные утесы, привезенные с озера Тайху [176]. Подобные декоративные элементы делают парки интересными, придают им более эстетичный вид. Камни выделяются на фоне старых деревьев, бамбуковых рощ, живых изгородей, лужаек, ручьев, прудов, беседок и галерей. Они объединяют композицию, позволяют проявиться сокровенному и очевидному и полностью раскрывают красоту восточного сада.

Янюань [177], прославившийся в период Мин и Цин, полон камней причудливой формы. Говорят, что их доставил с юга страны чиновник, каллиграф и художник Ми Ваньчжун [178], потратив на это целое состояние. Именно Ми Ваньчжун привез сюда огромный камень, который раньше лежал перед теремом Лэшоутан в парке Ихэюань [179]. Расходы оказались так велики, что даже он, богач, разорился.

Часто камни привлекают внимание людей не размерами, а причудливой формой. В чем же здесь эстетика? Знатоки говорят, что камень с озера Тайху считается красивым и необычным, если соответствует четырем параметрам: расположение полостей, дыр, неровностей и изящество в целом. Иначе говоря, камень с озера Тайху не должен быть ординарным. Он должен быть словно ажурным, только так проявится его красота. Вода век за веком придает камням необычную форму, вытачивает уникальный рельеф, и в итоге они начинают соответствовать названным эстетическим стандартам. Как изящна их красота! Как проста!

Правила, о которых я говорю, одинаковы как для крупных камней, так и для маленьких, их привлекательность не зависит от размера. Самый известный тому пример – камни юйхуаши [180] из города Нанкин. Слава о них с глубокой древности гремит по всей земле. Главная особенность этих камней такова, что порой в них можно разглядеть знакомые черты известных объектов или образов. Я когда-то читал, что существует камень-юйхуаши, формой напоминающий бодхисаттву Гуаньинь, другой камень подобен Великому мудрецу, равному Небу, царю обезьян Сунь Укуну. Кажется, что все эти камни – результат искусной работы духов или богов, а может быть, эту удивительную красоту творила сама природа, но вот руками человека такое создать невозможно.

Удивительны и маленькие камни-горы, на которых выращивают миниатюрные деревья для композиций пэньцзин [181]. Высота такого камня – от нескольких цуней [182] до одного чи, а сам он может служить опорой нескольким крошечным, но сильным, как само Небо, деревьям. Когда смотришь на это чудо, вспоминается гора Тайшань [183] – величественная, близкая, но такая недостижимая. Вот уж правда «увижу горстку горных гряд»[184].

Любовь к диковинным камням как большого, так и маленького размера характерна только для Китая, ее не встретишь в других странах. Американец китайского происхождения, известный архитектор Пэй Юймин при строительстве гостиницы Сяншань использовал в дизайне фасада сплошное остекление, а за стеклом разместил маленький сад, посреди которого возвышался камень с озера Тайху. Это импровизированное окно превратилось в картину с прекрасным пейзажем. Специалисты по китайской эстетике дали высокую оценку такому дизайнерскому решению.

Проект Пэй Юймина получил множество международных призов на Западе, но я полагаю, что это скорее дань китайской эстетической традиции, которую европейцы вряд ли могут понять и прочувствовать. Сейчас слово «культура» можно услышать повсюду. Есть культура чайная, культура употребления алкогольных напитков, даже соль и уголь обзавелись своей культурой. Мы сейчас говорим о культуре камней, и такое словосочетание вполне уместно.

Для меня стало неожиданностью, что в Бангкоке, за несколько тысяч ли от Пекина, есть подлинные шедевры этой культуры. Местный Музей редких камней основал господин Чжоу Чжэньжун. Он учился в Государственном институте восточных языков, который потом стал частью Пекинского университета, то есть мы, можно сказать, однокашники. В октябре прошлого года я прибыл в Куньмин на конференцию, посвященную годовщине одной из экспедиций Чжэн Хэ. На этом мероприятии я и встретил господина Чжоу. Оказалось, что он постоянно живет в Таиланде, в Бангкоке. Было ощущение, что я увидел старого друга.

Созданный им Музей редких камней действительно поразил меня и заставил взглянуть на привычные вещи по-новому. Здесь экспонировались самые разные камни: большие и маленькие, квадратные и круглые, длинные и короткие, грубые и изящные, всех цветов радуги и всех оттенков. Я сломал голову, чтобы подобрать эпитеты, отражающие их разнообразие, припомнил все строки из древней поэзии о красоте узоров на камнях, но даже это не помогло выразить хотя бы малую часть того впечатления, которое на меня произвел музей. Слова здесь бессильны, остается полагаться лишь на свои глаза, а еще лучше – на сердце, ведь оно часто проницательней самого острого зрения. Когда хозяин попросил меня оставить несколько слов на память, я взял кисть и написал: «Прекрасные самоцветы во множестве ласкают взор. Превосходные творения природы». Каллиграфия вышла неуклюжей, вероятно, потому, что и сама мысль была нестройной. Жители царства Цзинь были куда умнее меня, в такие моменты они с укором говорили себе: «Как же так вышло?» Но я не мог поступить как они. Начни я причитать, окружающие наверняка подумали бы, что у меня проблемы с головой.

Было очень интересно слушать рассказы господина Чжоу о том, как он пополняет свою коллекцию. В какое бы место они ни приехал, где бы ни оказался, первым делом старался узнать – есть ли поблизости необычные камни. Он не ел, не пил, не отдыхал, не спал, не обращал внимания, день сейчас или ночь, ветер или дождь, пренебрегал опасностями, шел наперекор трудностям и не успокаивался, пока заветный камень не оказывался у него в руках. Многие экспонаты из музейной коллекции хранили трогательные истории. Как гласит китайская мудрость, искренние стремления могут переломить и металл, и камень. Господин Чжоу Чжэньжун – живое доказательство этих слов. Известный корифей каллиграфии периода Мин Ми Фу также слыл страстным почитателем камней, его беззаветная любовь к ним стала притчей во языцех. Я думаю, что одержимость господина Чжоу камнями ничуть не уступает одержимости Ми Фу. Это еще одна захватывающая история о мире камней.

В моем окружении есть еще один такой любитель. Помню, как я, вернувшись в Пекин, прочитал в газете «Чжунго ияо бао» от 26 апреля статью «Любовь к камням», где рассказывалась история интереса к камням известного исследователя эстетики господина Ван Чаовэня. Мы познакомились с ним много лет назад на конференции в Гуйлине. Помню, как плавали на лодке по реке Лицзян, где, окруженные зеленью удивительных ландшафтов, наслаждались неспешной беседой. Я искренне восхищаюсь этим человеком и его исследовательской работой. Тогда он, вероятно, еще не интересовался редкими камнями, поэтому мы их и не обсуждали. В статье было написано: «Десять с лишним лет назад коллекция Ван Чаовэня состояла всего из несколько камней, но за минувшие годы его дом превратился в самый настоящий каменный мир». Большой горшок нужно долго обжигать в печи – так и страсть к необычным камням проснулась в душе Вэнь Чаовэня только под старость, но уж теперь его не удержать, и порой эта любовь граничит с безумием. Он смотрит на камни глазами скульптора и эстета, любуется ими, чувствует душой. Он видит в них красоту, которую неискушенный человек разглядеть не может. «Какая все-таки природа волшебница!» – восклицает Ван Чаовень. И это восхищение – шаг вперед по сравнению с цзиньцами, печально вопрошающими: «Как же так вышло?»

Камни есть везде, но люди часто не обращают на них внимания, ведь для этого нужны и врожденный талант, и судьба. Я верю, что многие вещи предопределены. Именно судьба свела меня в южном городе Бангкоке с почитателем редких камней господином Чжоу Чжэньжуном. А в северном городе Пекине я узнал, что старый друг Чаовэнь тоже интересуется камнями. Если бы не вмешательство судьбы, разве могло такое случиться? Один друг на севере, другой – на юге, и оба они души не чают в валунах. Полагаю, что среди миллионов людей встретить двух подобных безумцев – большая редкость. Боюсь, что я единственный, кому так повезло. Надеюсь, благодаря моему короткому эссе и судьбе они узнают друг о друге, и между ними тоже зародится связь.

В один прекрасный день Чжоу с юга и Ван с севера встретятся в Пекине или Бангкоке, и каждый будет держать в руках камень. Оба улыбнутся, как мы говорим в Китае, во всю бороду (к сожалению, ни у одного их них нет бороды, но здесь эта фраза необходима), и станут меня благодарить. Разве не великолепно? Я искренне этого желаю.

24 мая 1994 года, рассвет

Дописываю эссе под шум мелкого дождя, на душе радостно.

О красоте природы. Ода Каменному лесу

Как мне воспеть Каменный лес Шилинь? Эти причудливые скалы, шедевр, созданный самой природой, национальное достояние Китая и мировое природное наследие – он заставлял художников отложить кисть, певцов погрузиться в молчание, а поэтов печалиться о том, что они не могут найти подходящих слов, чтобы описать его.

Достоин ли я говорить о нем? Много лет я восхвалял Каменный лес вслепую – зная о нем, но не побывав там ни разу. Теперь же, когда я наконец его увидел, разве можно молчать?

Много лет назад мне довелось услышать, как люди обсуждают этот необычный лес, кроме того, я читал о нем в книгах. Тогда в моем сердце зародилось желание попасть в это удивительное место. Я много раз бывал в Куньмине, но мне никак не удавалось посетить этот уникальный природный объект, несмотря на страстное желание – зерна стремления безмолвно и одиноко лежали в моем сердце, не давая ростков и не распускаясь прекрасными цветами.

Порой я вижу сны, где соединяются вещи и события, связанные с камнями и лесами, и превращаются в мой собственный «каменный лес». В одном из таких снов каменные стены напоминали гигантские тропические кактусы, верхушки их вонзались в чистое лазурное небо. В другом сне лес представлял собой тысячи, десятки тысяч окаменевших деревьев. Они росли беспорядочно, были разной высоты, переплетались между собой, образуя единую гигантскую чащу. Однажды я видел, что лес растет из камней с озера Тайху – ажурные, скалистые, причудливой формы, они заполнили все вокруг. Мое подсознание создавало образы удивительной красоты, мне нравилось погружаться в эти иллюзии.

Однако сегодня я наконец увидел настоящий Каменный лес своими глазами. Все прекрасные образы, что являлись мне во сне, оказались лишь бледным подобием реальности, а некоторые даже стали выглядеть до смешного неприглядно.

От входа в Каменный лес мы прошли чуть более десяти ли, и я обратил внимание на несколько огромных серых камней, одиноко торчавших посреди рисового поля. Они словно росли прямо из мутной воды, их отражения скользили по желтоватой поверхности, а тени падали на зеленые всходы, создавая пленительный и волнующий рисунок. Камни были видны издалека, как темные грозовые тучи, как стадо диких слонов или великанов из древних сказок, которые держат оружие в руках и вот-вот начнут схватку. Я был вдохновлен и думал про себя: так вот ты какой, Каменный лес!

Но не везде он выглядит таким образом.

Вскоре мы добрались до самого красивого, на мой взгляд, места. Перед нами на высоту от нескольких десятков до нескольких сотен чжанов вздымались огромные темно-серые стелы, словно могучий волшебник использовал самые сильные свои заклинания и вытащил их из-под земли. Суровые камни сплетались и теснились, образуя единый гигантский лабиринт, в них чувствовалась неиссякаемая и угрожающая мощь. Этот лабиринт напоминал громадный дворец со множеством залов и палат. Расщелины между скалами были искусно скрыты самой природой, и было невозможно сосчитать, сколько здесь извилистых теснин, сколько потаенных пещер. Я словно ступил на территорию Эпангуна – древнего дворца Цинь Шихуана, где «сделаешь пять шагов – зал, сделаешь десять – беседка, коридоры извиваются словно ленты, карнизы взлетают ввысь, обнимая стены и изогнутые коньки крыш с бесконечным скоплением углов»[185]. Вокруг темно, повсюду извилистые тропинки, потаенные пещеры, оплетенные старой лозой стены, лестницы, поросшие зеленым мхом. Иногда мне казалось, что тропинка пропала, но стоило обойти очередную стелу, и мрак рассеивался, а глазам являлся жизнерадостно журчащий родник. Это уединенное место в тени вознесшихся к небу причудливых глыб представлялось мне царством небожителей. Мы пересекли ущелье и миновали грот, узкая тропа вилась под ногами, порой и вовсе исчезала, но тут же выныривала с другой стороны, заставляя нас карабкаться все выше и выше. Голова моя начала кружиться. Вдруг перед нами оказалась глухая стена – тупик, идти дальше некуда. Пришлось развернуться и искать другой путь. Мы шли налево, направо, вверх, вниз, гнули спины, ударяли головы, стесывали руки, думали, что ушли очень далеко. Однако стоило выпрямиться и оглядеться, как становилось ясно – мы ходили по кругу и раз за разом возвращались на то же место.

Я словно попал на карту сражения «восьми боевых порядков»[186], был взволнован и воодушевлен, любуясь необыкновенными и грандиозными пейзажами, что окружали нас со всех сторон. Некоторые из скал, казалось, принимали вид известных древнегреческих статуй: куда бы ни падал взгляд, сверху, снизу, слева, справа – повсюду чудились скульптуры тонкой работы. Я словно оказался на Священной горе Олимп среди богов. Мне вспомнились слова: «Пояса [на картинах] У как будто сопротивляются ветру, а в платьях [на картинах] Цао как будто выходят из воды»[187], и я будто увидел картину У Даоцзы, написанную энергичными, проникающими сквозь бумагу мазками. Передо мной словно развернулся римский театр, периметр которого украшают величественные каменные колонны, и каждая их них так крепка, что способна удержать небо. Но стоит лишь чуть изменить угол зрения, и картина меняется – место колонн занимают высеченные из огромных валунов брахманские храмы с побережья Южной Индии, они здесь повсюду, словно звезды на небе или шашки на игровой доске. Еще два шага вперед – и навстречу будто мчится стадо диких слонов. Животные выбрасывают вперед свои длинные хоботы, с угрожающим видом напирают, заполняя собой горы и долины. Стоит моргнуть, и дикие слоны превращаются в резвящихся львов – их лапы и хвосты переплетаются, и кажется, что даже слышен утробный рык. Если снова моргнуть, то дикие животные вдруг сменяются бутонами цветов. Здесь знаменитая юньнаньская камелия, там – прославленный на севере пион, красные сафлоры, отражающие солнечный свет и заслоняющие небо цветы сливы… Вот – гибискусы, живущие в царстве бессмертных, и красные лотосы из Западного рая. Небожители летят на край света в колесницах, запряженных журавлями, а архаты, набросив на плечи рясы-кашаи, семимильными шагами шествуют в царство Тушита…

Мысли разбегались, в глазах рябило. Темные суровые камни словно ожили, они будто обладали магической силой менять форму. Стоит подумать о чем-то, как оно тут же появляется перед глазами, и наоборот – что ни появится перед глазами, то и приходит на ум. Фантазии у меня всегда было с избытком. Но сегодня ей подрезали крылья, она словно застыла. Мне оставалось только остановиться и просто ни о чем не думать, очистить разум, позволить своему сердцу превратиться в отполированное зеркало, чтобы образы, созданные руками природы из огромных камней, отразились в нем, как в хрустально-чистом горном источнике отражается небесная синь.

Вероятно, фантазия местных жителей намного богаче моей. Мне рассказывали, как однажды небожитель Чжан Голао [188] плетью гнал груду камней, чтобы засыпать устье реки Наньпаньцзян и превратить дорогу, ведущую на юг, в море. Он хотел затопить деревню и погубить местных жителей и их скот. К счастью, именно в тот момент в степи юноша и девушка объяснялись друг другу в любви. Увидев, что происходит, они сразились с Чжан Голао. Небожитель был повержен, превратился в струйку дыма и, разбросав груду камней, исчез. Разбросанные камни и стали лесом, который мы видим сегодня.

Народные фантазии бесхитростны, но полны глубокого скрытого смысла. Мои же фантазии по сравнению с ними выглядят бессодержательными. Поэтому я решил, что больше не буду предаваться пустым мечтаниям, а сяду напротив живописной каменной рощи и погружусь в созерцание. Однако оказалось, что я не в силах сдерживать свои душевные порывы и молчать. Каменный лес может заставить художника отложить кисть, певца умолкнуть, а поэта печалиться о том, что он не способен найти слов описать увиденное. Я не художник, не певец и тем более не поэт. Все, что мне под силу, – это постараться найти для Каменного леса немного неграненых слов.

Первый набросок сделан в Сымао [189] в январе 1962 года.

Переписано в Пекине 11 июня

Похвала Сишуанбаньна-Дайскому автономному округу

В Пекине я часто вспоминал Сишуанбаньна, и каждый раз, стоило мне о нем подумать, мысли мои, как на крыльях, стремительно мчались далеко-далеко, к этому уединенному приграничному району моей родины.

Оказавшись сегодня в Сишуанбаньна-Дайском автономном округе, ощутив его запахи, услышав звуки, увидев цвета, я понял: каждый вдох, движение рукой, соприкосновение с землей словно происходило в унисон с Пекином.

Поначалу причина этого оставалась для меня волшебной загадкой, но, как это часто бывает, ответ нашелся неожиданно. Однажды я посещал ботанический сад тропических растений в городе Цзинхун. Нас сопровождала группа молодых юношей и девушек – судя по интонациям, они приехали из Нанкина, Шанхая, Хунани, Цзянсу, словом представляли разные части страны. Их диалекты отличались, но здесь они жили и работали вместе – в дружбе и согласии. В черной тени каучукового дерева, среди множества экзотических ароматов молодые люди увлеченно рассказывали нам о названиях, особенностях, экономической ценности каждого из растений. Рядом со мной шла девушка, волосы ее были заплетены в две тугие косы, глаза сияли, а румяные щеки пристыдили бы и наливное яблоко. Ее переполняла жизненная энергия молодости. Мы немного поболтали:

– Откуда ты приехала?

– Из Сямэня, провинция Фуцзянь.

– И давно ты здесь?

– Уже пять лет.

– Не скучаешь по дому?

Девушка улыбнулась, отбросила косы назад и просто ответила:

– На родине любое место – милый сердцу дом.

Ее слова тронули меня и заставили задуматься. Действительно, для всех этих молодых парней и девушек Сишуанбаньна стал вторым домом. Да и сам я считал это месть родным, хоть и пробыл здесь совсем недолго. Мне казалось, что между этой провинцией и Пекином, по сути, нет большой разницы.

Неоднократно мне доводилось слышать от японских друзей, что у китайской молодежи как-то по-особому ярко светятся глаза. Что ж, очень точно подмечено – взгляды на жизнь юношей и девушек из Сишуанбаньна не ограничивались настоящим, но смотрели и в будущее. Их переполняли энтузиазм, прекрасные мечты и искренняя надежда.

Сишуанбаньна – «золотая страна», весьма загадочное место, где разыгрывается воображение.

Посмотрим на местные леса. Стоит только отъехать недалеко от Сымао и зайти в первобытные джунгли, как вы будете потрясены неисчерпаемой жизненной силой разнообразных растений. Тысячелетние деревья стремятся ввысь, пронзая лесную чащу, словно хотят дорасти до неба и пробить в небосводе брешь. Их стволы овивают лианы с огромными листьями, они ползут вверх от самых корней и до верхушки – прямо до белых облаков. На стволах и ветвях гордо распускают цветы похожие на орхидеи травянистые растения. Еще большей силой обладает баньян – дерево, способное разрастись в целый лес. Стоит его толстым ветвям коснуться земли, как они крепко цепляются за почву и так глубоко в нее проникают, словно хотят просверлить. Даже бушующий ветер ни на один цунь не сдвинет эти вросшие в землю «ноги». Листья баньянов пугающе огромны, кажется, что из каждого можно сделать навес, и его тень покроет землю огромным черным пятном. Самые разные деревья, растения и цветы живут здесь бок о бок, переплетаются друг с другом, достигают невероятных размеров, превращаются в единое целое, настолько густое и цветущее, зеленое и сочное, что даже змее трудно проникнуть внутрь.

Местные овощи и фрукты тоже удивительные. Всего одно банановое дерево может принести бессчетное количество бананов. Огромные папайи возвышаются одна над другой, и никто не хочет никому уступать. Более мощные деревья дают очень крупные плоды, слабым же приходится прятаться и выживать. Один кочан капусты весит несколько десятков цзиней. Когда поднимаешь его, кажется, что держишь в руках сокровище. Редиска гладкая, крупная, иногда она лопается, и на жемчужной мякоти проступают капли сока. Бело-зеленый лук порей достигает размеров детской руки… Увидев впервые эти чудо-овощи, мы подумали: они настолько большие, что это уже расточительство, настолько сочные, что это просто в голове не укладывается. Мы не уставали восхищаться удивительными грядками на местных огородах. Вот уж правда загляденье!

Все это словно питалось клокотавшей, вырывающейся наружу, бьющей через край жизненной силой, идущей из самых глубин земли. Она чувствовалась во всех деревьях, цветах и травах, горных пиках и водных берегах. Эта земля – словно прекрасный райский сад.

Пейзажи вокруг поражают красотой. Сезоны здесь иные – вместо привычных весны, лета, осени и зимы тут одно лето и три весны. На севере «…на тысячи ли ледяной покров, и за далью бескрайней беснуется снег»[190], а здесь дует теплый ветерок и светит солнце, в воздухе разлит аромат цветов.

Больше всего я люблю, когда на заре крик нескольких сотен петухов пробуждает ото сна, утренние звезды еще не покинули небосвод, а рассветный туман висит густой пеленой. Благоухание самых разных растений словно сгущается в воздухе и опьяняет.

Лунная ночь мне тоже по душе. Серебристый свет, подобно воде, льется с небес на огромные листья банановых деревьев, на громоздящиеся друг на друга папайи, на заросли сизаля. Все вокруг погружено в этот прохладный струящийся поток. Похожие на дверные створки банановые листья, листья-клыки сизаля, овальные листья папайи отбрасывают на землю четкие тени.

Я восхищаюсь белыми облаками, бесконечно меняющими форму. Они плывут между горными ущельями или большими деревьями, над крышами хижин, под колесами автомобилей; мягкие и пушистые, они обнимают леса и ложатся шапками на горные вершины. Каждый раз, когда машина въезжает в облачную завесу, внизу чудится горное ущелье, и кажется, что автомобиль несется по серебряному мосту через лунные чертоги прямо в Небесный дворец.

Я преклоняюсь перед зелеными горами. Они толпятся, громоздятся ярусами, держат на себе сотни тысяч трав и тысячи деревьев, хранят в недрах драгоценные камни. Пояса из зеленого нефрита окружают каждую равнину, горные вершины соперничают друг с другом в красоте, а ущелья состязаются в бездонности.

Не счесть всего, чем дороги и любимы мне эти места, а ведь важны не только географическое положение и благоприятный климат. Самое главное, на мой взгляд, – это гармония между людьми.

Древние письменные источники рассказывают нам, сколько бед выпало на долю местного населения, не раз переживавшего и страшные эпидемии, и жестокие межнациональные конфликты. Говорят, здешний воздух был пропитан токсичными испарениями, а вода из источников не годилась для питья. Прекрасные цветы и травы насыщали воздух ядовитыми ароматами, вдыхать которые было опасно. Комары и прочие кусающие насекомые вырастали размером с мышь. Словом, эти места описывали, как кромешный ад.

Однако сегодня «… по-иному все стало на свете!»[191]. Вместо ядовитых испарений и токсичных дождей – чистое небо. Яркое солнце освещает таинственные непроходимые леса. Кажется, что цветы стали еще ароматнее, листья на деревьях зеленее, овощи и фрукты – больше и сочнее, пейзажи – очаровательнее. Белый дым, идущий из труб заводов и белые облака, плывущие между горными вершинами, сливаются воедино. Не разберешь, где дым, а где облака. Звуки человеческих голосов и пение птиц в лесу звучат в унисон. Здесь прекрасно прижились многие растения, привезенные из других мест, даже заграничные. Более десяти различных народностей здесь говорят на разных языках, почитают непохожие традиции, исповедуют каждый свою религию, носят одежду, которая им нравится, и все они живут и работают в мире и гармонии на одной земле, словно большая семья. Теперь эти места можно назвать раем на Земле.

Здешняя молодежь мечтает о великом и связывает планы на свое будущее с развитием места, ставшего родным; глаза их действительно сияют.

Раньше, когда гости покидали находящийся неподалеку отсюда уезд Сымао, местные говорили: «Прежде, чем уехать из Сымао, нужно найти здесь жену». Наша делегация, приехавшая с визитом, единогласно согласилась изменить эту расхожую фразу на следующую: «Если решил приехать в Сымао, привози жену с собой». Мы с воодушевлением договорились, что через десять, а может, через двадцать лет мы обязательно вернемся сюда. Не знаю, насколько красивее станет к тому времени Сишуанбаньна, и надеюсь, что тогда смогу написать о нем еще более хвалебные строки.

Август 1962 года

Посещение дома-музея Лу Синя в Шаосине

Несколько шагов по узкому переулку, мощеному каменной плиткой, и я почти сразу увидел знакомые деревянные ворота – это было то самое место, откуда мать отправляла будущего бойца культурного фронта на учебу в Нанкин.

Я с благоговением прошел через них и оказался в очень необычном месте – здесь родился и провел свои детские годы великий деятель Лу Синь.

Многогранность личности Лу Синя поражает; я со школьной скамьи почитаю и люблю все его произведения, многие из них читал неоднократно, некоторые могу цитировать наизусть. Именно поэтому, впервые оказавшись в его доме-музее, я не чувствовал себя чужим, напротив, все вокруг было мне знакомым.

Расположение комнат внутри ветхого здания показалась мне немного запутанным – дом не был похож на пекинские сыхэюани [192], устройство которых понятно с первого взгляда. Но уникальность этого места состояла в другом. Мы прошли по темному коридору и оказались в одной из комнат, где, как нам сказали, бабушка Лу Синя читала ему сказки. Там же стояла большая кровать, на которой спала его мама. В доме сохранился стол, за которым Лу Синь переписывал трактат «Описание трав и деревьев южного края», и, конечно же, райский сад из его детства – сад диких трав. Комнаты и вещи в этом доме были самыми обыкновенными, незаурядность же им придавала история – здесь Лу Синь ходил, отдыхал, размышлял… Мне очень хотелось задержаться тут подольше, чтобы как следует все рассмотреть.

Лу Синь рано покинул этот мир, а пока был жив, вероятно, подолгу не навещал этот дом, но сейчас мне показалось, что он где-то рядом. Я будто видел, как он срывает длинные и непослушные травинки, как ловит насекомых в саду, как разговаривает и играет со своим другом Жуньту [193], как под строгим контролем отца читает и пишет иероглифы.

Мне все чудился образ маленького мальчика, однако решительный и волевой характер Лу Синя проявился уже в детстве. В том самом кабинете, где проходили его занятия, на деревянной столешнице вырезан иероглиф «рано». Эта отметка – свидетельство того, как однажды Лу Синь опоздал на урок, и учитель попросил его объясниться. Неизвестно, что мальчик сказал в свое оправдание, однако в тот же день он перочинным ножиком вырезал на парте этот иероглиф как напоминание, что следует приходить пораньше. Говорят, что после этого случая он действительно ни разу не опоздал на занятия.

Это лишь маленький пример, но в малом видится великое.

Силу характера Лу Синь проявлял всю жизнь – по словам Мао Цзэдуна, в нем не было ни капли подобострастности, он всегда был стойким, боевым и стремился к истине. «Нахмурив брови, с холодным презрением взираю на осуждающий перст вельможи. Но, склонив голову, готов, как буйвол, служить ребенку»[194], – писал он о себе. Он готов был служить народу и не преклонял колени перед врагом. Увидев сейчас в этом темном кабинете маленький иероглиф «рано», я задумался о его жизни, полной сражений. В моем воображении он словно превратился в стальную саблю, которую невозможно сломать, или в твердый алмаз, который невозможно разбить. Тень его вдруг стала расти, заполняя собой всю вселенную и даря людям безграничное вдохновение и мощную силу.

Лу Синь часто упоминает в своих эссе небольшой двор, где он часто ловил мух или искал личинки цикад вместо того, чтобы сидеть на занятиях. Этот дворик был совсем крошечный, примерно два чжана в длину и чуть больше одного чжана в ширину. Старое дерево зимоцвета [195] рядом с домом помнило те старые времена, когда Лу Синь прибегал сюда мальчишкой много-много лет назад. Дерево чрезвычайно молодо – здоровый и крепкий ствол и изумрудно-зеленые листья. Похоже, оно собиралось простоять здесь еще тысячу лет. В моих глазах этот зимоцвет стал символом характера Лу Синя – человека стойкого и решительного, которого не сломить ни угрозами, ни силой, не соблазнить ни богатством, ни почестями. Я поднял с земли лист, упавший с дерева, осторожно вложил его в свой блокнот и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидел, что сопровождавший нас внук Жуньту – того самого приятеля Лу Синя – с улыбкой смотрит на меня. Возможно, его тронуло, что я придаю такое большое значение крохотному листочку, а может быть, развеселило мое красное и потное от жары лицо. Я улыбнулся ему в ответ, подошел ближе и мы разговорились. Он рассказал, где живет, кем работает, что в его жизни все хорошо, а широкая искренняя улыбка, манера держаться, костюм, в который он бы одет, подтверждали его рассказ.

Невольно мне вспомнилась история о том, как, уже будучи стариком, Жуньту встретился со своим другом детства Лу Синем и несмотря на годы детской дружбы обратился к нему «господин». Полагаю, от этих слов у Лу Синя мороз пробежал по коже, ведь он мечтал о новом мире, где нет страданий и бед и все люди равны. Позже сын Жуньту Шуэйшэн и племянник Лу Синя Хунъэр стали близкими друзьями.

Лу Синь не успел увидеть, как его мечты о счастливой жизни детей Поднебесной станут реальностью, зато внук его старого друга Жуньту живет той самой новой жизнью, к которой стремился поэт. Если бы Лу Синь смог увидеть наше настоящее своими глазами, он обрел бы покой.

Во внуке Жуньту я увидел самого Жуньту, будто настоящее и прошлое слились воедино. Когда улыбнулся внук Жуньту, мне показалось, что я вижу улыбки всех детей, всего китайского народа. Чувство счастья наполнило мое сердце, и я вышел через ворота, которые видел впервые, но с которыми был знаком давным-давно.

Дописано 23 ноября 1963 года

Изменить мир. Заметки о городе Бэйдайхэ

Вскоре после Освобождения я некоторое время жил в городе Бэйдайхэ [196].

Городок понемногу менялся, но эти изменения, на мой взгляд, были довольно неспешными, а их результатам порой недоставало гармонии. Улицы застраивались большими и маленькими летними коттеджами всех цветов радуги, просвечивающими сквозь зеленые кущи. С другой стороны, широкие проспекты засыпались некачественным щебнем и, как следствие, были довольно ухабистыми, а по обе стороны от них теснились низенькие темные магазинчики. Все это создавало ощущение некой провинциальности.

Нынешним летом я снова на несколько дней приехал в Бэйдайхэ. Конечно, я предполагал, что город изменился, но не ожидал, что перемены будут настолько сильными – теперь его было не узнать! Где же Бэйдайхэ из моих воспоминаний?

Взять, к примеру, железнодорожный вокзал. Раньше местная станция представляла собой несколько обветшавших домов и чаще всего была безлюдной. Теперь же здесь построили современное здание с серой черепичной крышей и красными стенами, которое, без сомнения, радовало глаз. Рядом с вокзалом выстроились новенькие магазины и автобусные остановки. Люди шли непрерывным потоком; прежняя неухоженная станция Бэйдайхэ, которую я помнил, исчезла.

От прежней грунтовой дороги не осталось и следа: от вокзала и до самого побережья проложили первоклассную трассу, по которой на приличной скорости неслись автомобили. По обочинам зеленела растительность, а дальше, в полях, если присмотреться, можно было различить посадки гаоляна, кукурузы, бобовых и каких-то еще культур. Помнится, старую дорогу часто размывало ливнями, и как-то раз нам даже пришлось застрять здесь на целый день – проехать было невозможно. Сейчас сложно даже представить что-то подобное.

Побережье и вовсе показалось мне незнакомым, прежним осталось только море. Я вспомнил неспешные прогулки в дождливые дни и старое ветхое здание на берегу, напоминавшее беседку. Вокруг этого здания теснились маленькие закусочные, а перед ним примостились фруктовые ларьки – местные арбузы и дыни казались мне тогда особенно сладкими. Бескрайнее небо сливалось с морем, на горизонте виднелись призрачные очертания лодок. Мне очень нравилось это место, хотелось возвращаться сюда снова и снова. Сейчас море по-прежнему соединялось с небом, были и лодки, колышущиеся на волнах, но ветхая беседка исчезла.

Разочарования я не почувствовал, напротив, вдохновился и обрадовался. Старая беседка из прошлого, конечно, стоит того, чтобы по ней тосковать, но при виде новых зданий, отстроенных по обеим сторонам широкой дороги, печаль рассеивается. Бэйдайхэ очень сильно переменился, и смотреть на него нужно другими глазами.

Мы прошлись по набережной, постояли на камне, который возвышался над водой. Позади кипело бескрайнее шумное море, а прямо перед нами открывался вид на процветающий Бэйдайхэ. Справа – горы Дуншань, слева – горы Сишань, деревья на их склонах сливались в сплошное темно-зеленое пятно. Однородность лесной чащи разбивалась редкими красными пятнышками – это были крыши зданий, выстроенных посреди зеленых зарослей. Посмотришь на них, и душа радуется – словно вырастающие из моря горы самих небожителей погружают людей в розовые мечты. Я никогда не был в горах Дуншань, зато мне довелось побывать на горе Сишань, но впечатления у меня тогда остались не слишком хорошие. Сегодня же, глядя на изумрудные деревья и красные дома, я ощутил радость, ведь даже в горах произошли большие перемены.

Бэйдайхэ обновился, что очень радует.

На широких просторах моей родины Бэйдайхэ – всего лишь маленькая точка. Это название можно найти на карте только потому, что здесь известный летний курорт. Однако в малом видится большое. Разве Бэйдайхэ – не уменьшенная копия нашей страны? Китай стремительно развивается, изменения происходят не только в Пекине, Шанхае, Тяньцзине, Гуанчжоу и других крупных городах, но и в таких небольших городках, как Бэйдайхэ. Некоторые называют это чудом, а мне вспомнилась строчка из стихотворения председателя Мао о Бэйдайхэ: «…по-иному все стало на свете!»[197]

14 августа 1962 года

Путешествие к Небесному озеру Тяньчи

[198]

Похоже, кто-то из богов спустил с небес это священное озеро и поместил его на землю прямо в самое сердце горной гряды.

В народе из уст в уста передают легенду о том, что маленькое озеро на склоне хребта – это таз для мытья ног богини Сиванму [199], а большое озеро на вершине горы – чан, в котором она купается. Если богиня Сиванму действительно существует, то и таз для мытья ног, и чан для купания должны выглядеть именно так и никак иначе. Великий танский поэт Ду Фу словно видел, как «На западе видится в яшмовый пруд нисходит сама Сиванму»[200]. Достоверно узнать, спускалась она или нет, не представляется мне возможным, думаю, богиня все-таки прилетела к двум небесным купальням на фениксе.

Сегодня и мы оказались здесь, у озера Тяньчи.

Друзья говорили мне, что, побывав в Синьцзяне, но не посетив озера Тяньчи, можно считать поездку несостоявшейся. Поэтому, несмотря на занятость, не испугавшись холода, который, очевидно, будет ждать нас на высоте, где находится Тяньчи, мы безропотно преодолели путь длиною более двухсот километров из Урумчи до озера.

Горы Тянь-Шань напоминали облака, нависшие прямо над горизонтом. Даже издалека были заметны сверкающие снежные шапки на вершинах, вклинивающихся в голубое небо. Я никогда не видел настоящие снежные пики в Китае. Казалось, что здесь все краски мира стали ярче; внутри нас все бурлило от воодушевления. Время от времени навстречу нам попадались казахские скотоводы, которые гнали стадо баранов или табун лошадей, на волах тащили юрты или спускались с гор по извилистым тропинкам. Слышалось журчание талой воды, она стекала с тысячелетних ледников и превращалась в горные речки, бурлившие сбоку от дороги. На ближних вершинах совсем не было снега, тенистую сторону горы покрывал густой хвойный лес. Крепкие и стройные древние сосны росли аккуратными рядами на склонах хребта, а немногочисленные лощины отливали изумрудной зеленью. Кажется, что дальние вершины тысячелетних горных пиков совсем рядом – стоит только протянуть руку, и можно ухватить горстку снега. Конечно, это обман зрения – на некоторые из них никогда не ступала нога человека.

Машина поднималась по серпантину все выше и выше под веселое журчание небольшой речушки, бежавшей где-то поблизости. Путь наш пролегал вдоль отвесных скал. Проезжая очередной крутой поворот, мы смотрели с высоты на дорогу, по которой, как нам казалось, только что проехали, и каждый раз она оказывалась далеко внизу. Порой у меня от страха рябило в глазах. Малое Тяньчи – глубокое озеро на огромной высоте – встретило нас на середине горного склона. Оно было похоже на медальон из зеленой яшмы. Если этот медальон не упал с неба, то откуда же еще ему было взяться?

Машина продолжала ехать вверх по спирали, пока не забралась на само горное плато. Можно сказать – мы выбрались из мрака к свету. И вот перед нами Большое Тяньчи, о котором мы столько слышали. Над водной гладью клубился белесый туман, цвет воды был темно-бирюзовым. Говорят, что у Тяньчи нет дна. Не верилось, что на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, в самом сердце гор, появилось такое озеро. На склонах росли высокие и стройные сосны, над их верхушками переплетались горные гряды, а искрящиеся на солнце снежные шапки были совсем близко. Сердце радостно билось, и мысли рвались в полет. Мы стояли напротив сказочных горных пиков и чувствовали себя небожителями, вступившими в чертоги бессмертных.

На берегу озера все было по-другому: здесь, галдя и наступая друг другу на пятки, толпились люди, и божественности в этом не было никакой. Заводы или какие-то иные организации на автомобилях везли сюда, за сотни километров, упитанных баранов и забивали их прямо среди скал на берегу озера. Земля покрывалась лужицами крови, алыми, словно цветы персика. Здесь же туши свежевали и срезали мясо. Баранью кожу сушили прямо на камнях под ярким солнцем. Рядом стоял котел, в котором готовили плов. Изумрудная вода у берега, дым бурлящего котла, подножье гор, шум человеческих голосов… Кто-то принес с собой вино и музыкальные инструменты; люди едят, пьют, поют и танцуют, играют в застольные игры на пальцах [201]. Повсюду слышен хохот. Местные жители приходят сюда, чтобы продать цветы-соссюреи со склонов Тяньшаня. Даже коровы, которых казахи выпускали пастись, прибились к толпе людей. Они бодались рогами, раскачивали хвостами, буянили, словно рядом никого нет. У этих коров, как и у их хозяев, не было в сердце ни снежных вершин, ни небесного озера. В глазах людей отражалась только тарелка отварной баранины да бокал вина. Они просто поменяли место, где обычно едят мясо, только и всего. Мне казалось, я вижу, как, глядя на это, снежные вершины хмурят брови, а небесное озеро проливает слезы…

У нас же, прибывших издалека, в сердцах было только Тяньчи, а в глазах – заснеженные пики. Я страстно желал перенести эти белые вершины и изумрудную воду ближе к центру страны, чтобы как можно больше людей могли насладиться этой красотой. К сожалению, это были только фантазии, а мне лишь оставалось, широко раскрыв глаза, смотреть на озеро Тяньчи и снежные горы, которые я хотел бы передвинуть взглядом. Я смотрел-смотрел, и вдруг пейзаж изменился. Богиня Сиванму вернулась. Она летела по небу верхом на фениксе, в руках у нее был эликсир бессмертия и персики. Над богиней простирался зеленый балдахин, а позади, точно шлейф, тянулись перьевые облака. Эти облака были ее свитой, а дождь – слугой. Она пролетела над снежными пиками и молодыми соснами и спустилась у озера Тяньчи.

И ветры тогда отозвал Пин И,

владыка реки усмирил волну,

ударил Фэн И в барабан,

песню запела Нюйва.

Конвой колесницы – рыб узорных летящие стаи;

звенит колокольчик, он сзывает всех – улетаем.

Голова к голове, величавы тут шесть драконов,

далеко-далеко плавно несут облако-колесницу.

Из глубин выплывает кит, поддерживая колеса,

водяная птица вослед летит, как охрана.[202]

Муаровые облака, затянувшие небо, переливались всеми оттенками голубого, жемчужно-серого и лилового. Я погрузился в созерцание волшебной картины, что нарисовало мне воображение.

Однако мечты быстро рассеялись, и чудесное видение исчезло без следа – перед моими глазами снова было озеро Тяньчи, по водам которого бежала рябь. По-прежнему стояли стройные сосны, искрились снегом горные вершины, сновали туда-сюда и оживленно беседовали люди. Солнце клонилось к западу, тени самых высоких пиков давили на землю. Пришла пора возвращаться. Мы снова оказались на дороге-серпантине. Когда доехали до Малого Тяньчи, я обернулся: у Большого Тяньчи виднелись только два пика, а здесь – пять белоснежных, сверкающих, пронзающих бескрайнее лазурное небо вершин.

Написано 3 августа 1979 года в Урумчи, на площадке для кемпинга

Переписано и закончено в Пекине 14 мая 1980 года

Под Огненными горами

Раньше, читая «Путешествие на Запад», я всегда с трепетом приступал к части, где описывались Огненные горы – меня страшила яростная сила их застывшего пламени. Гораздо позже я узнал, что Огненные горы – это образное название для всего Турфана [203]. Сам город вызывал у меня неясные фантазии, а как он выглядит на самом деле, я мог только догадываться.

За этой местностью издавна закрепилась дурная слава – ночи в Урумчи такие холодные, что порой приходится надевать ватное пальто. Дорога идет через Дабаньчэн [204], а дальше – после горного перевала Тянь-Шань – начинается пустыня Гоби и тянется на целых сто ли. Воздух здесь настолько горяч, что кажется, будто очутился в кипящем котле. Встречный ветер проникал в нашу машину, и чем дальше мы продвигались, тем жарче становилось. До уезда Турфан мы добрались к полудню. Лучи палящего солнца искрились на виноградных шпалерах, а сочные зеленые листья слегка шевелились, и казалось, что они часто и тяжело дышат. Пора самой сильной жары здесь уже миновала, хотя за два дня до нашего приезда температура поднималась выше сорока градусов по Цельсию. Сегодня намного прохладнее – «всего» тридцать девять, хотя по моим личным ощущениям, по сравнению с Урумчи Турфан полностью оправдывал свое сравнение с Огненными горами.

Мне вспомнилась поездка в Мали. Я посетил эту африканскую страну в самое жаркое время года, когда столбик термометра мог достигать пятидесяти градусов. Мы тогда стали заложниками помещений с кондиционерами и смотрели через двойное стекло на улицу, по которой будто разливалось море огня. Солнечные лучи отражались от поднимающихся до небес манговых деревьев – им тоже было тяжело дышать, как и виноградным листьям в Турфане. Тень от них совсем не давала прохлады, хотя была густой и черной, как пепелище только что отгоревшего пожара.

Турфан будто был вторым Мали.

Стоял удушающий полуденный зной; мы ехали на машине к развалинам древнего города Гаочан.

После Турфана началась абсолютно лишенная растительности пустыня Гоби; повсюду до самого горизонта – один только песок и никаких признаков людей. Солнечные лучи, не встречая препятствий, освещали каждую песчинку, заставляя всю пустыню сиять и искриться. Вдали виднелась невысокая гора – та самая знаменитая пламенеющая гора Хояньшань. Склоны ее были безжизненны и сплошь усеяны красными камнями. Издалека гора напоминала огромный костер, но это был огонь не из мира людей, рая или преисподней. Пламя словно затвердело, и в его неподвижности было еще больше завораживающего неистовства. Его сияние не поднималось высоко, но огненные всполохи словно отражались на всей вселенной. Мы стояли прямо у купола подземного мира, подпиравшего небосвод.

Читая описание Огненных гор в «Путешествии на Запад», я представлял красную черепицу на крышах построек у подножия гряды, красные двери и рамы на окнах, красную мебель. Даже тележки продавцов орехов и сладостей были красными. Помню строки из романа: «Она [гора] извергает пламя на восемьсот ли вокруг, и во всем крае нет никакой растительности. Даже тот, у кого медная голова и железное тело, если вздумает перейти через эту гору, все равно расплавится»[205]. Конечно, восемьсот ли – это преувеличение, но чистая правда, что вокруг не растет ни травинки. Я ощущал страшную жажду, настолько невыносимую, что хотелось достать банановый веер принцессы Железный Веер [206] и с его помощью потушить этот пожар, и тогда хоть на мгновение наступила бы прохлада.

Для меня остается загадкой, почему древний город Гаочан был построен в таком месте, где, словно в преисподней, стоит невыносимая жара. Когда танский буддийский монах Сюаньцзан отправился в Индию, чтобы познать учение Будды, он побывал и в Гаочане. Книга «Жизнеописание буддийского наставника Трипитаки из монастыря Дацыэньсы» содержит детальный и яркий рассказ о жизни монаха в этом краю, в ней же упоминаются городские ворота, храм, царский дворец и палаты в нем. Сюаньцзан не описал торговые лавочки, но могу предположить, что если было все остальное, то и без торговых рядов не обошлось – вероятнее всего, по старой традиции они располагались за пределами дворца, и там всегда было многолюдно и шумно. Каждый день после заката, когда покров ночи постепенно опускался на пески и темнота заполняла каждый уголок, купеческие караваны, прошедшие долгий и трудный путь через пустыню Такла-Макан, беспрерывной чередой заходили в город. Колокольчики на шее верблюдов звенели, разбивая вдребезги вечернюю тишину. Из домов, выстроенных на желтой земле, лился призрачный свет, такой тусклый, что невозможно было понять – есть улочки за пределами домашних стен или нет…

Сегодня это место изменилось до неузнаваемости. Силуэт города был отчетлив, легко определялись улицы и ворота. Мы рассматривали обвалившиеся стены и полуразрушенные дома, но эти руины были необычными. Императорский дворец, буддийский храм, палаты, жилища – все они возведены из желтой глины. Она крепкая, как железо – за минувшие тысячи лет здания ничуть не деформировались. К тому же здесь очень редко идут дожди. Все это помогло строениям сохраниться до наших дней. То, что мы видим сегодня, – сплошное светло-желтое пятно, и ни одного дерева, ни одной травинки. «Ветру весеннему не пройти заставу Юймэньгуань»[207]. Весенний ветер, кажется, дул только в пределах Великой Китайской стены, сюда он не долетал.

Мне трудно представить, как это место выглядело в те времена, когда здесь проходил Сюаньцзан, и какой была его встреча с тогдашним местным правителем Цюй Вэньтаем. Ученый монах жил здесь некоторое время и, вероятно, каждый день погружался в светло-желтый мир. Цюй Вэньтай, а позднее император Тай-цзун [208] пытались убедить его отказаться от монашества, но Сюаньцзан не поддался на их уговоры. Монах отказывался от пищи и чуть не умер от голода, однако мать Цюй Вэньтая смогла уговорить своего сына дать ученому возможность продолжить путешествие на Запад. Вот какая вдохновляющая жизнь! Сегодня таких историй не встретишь… Я не могу удержаться от размышлений об очаровании и неповторимости прошлого, но и проливать слез по нему не стану. «Ведь те, кто будут наблюдать нас после нас, рассудят, как и мы, смотрящие теперь на старину».[209] Отбросив эти мысли, я огляделся по сторонам. Руины древнего города из желтой глины тотчас же засверкали иным блеском.

На следующий день по такой же невыносимой жаре мы отправились в Цзяохэ. Это древнее городище на первый взгляд ничем не отличалось от Гаочана: такие же руины из желтой глины и совершенно лишенная растительности местность, так же преобладает светло-желтый цвет; однако при внимательном рассмотрении отличия становились заметны.

Дует западный ветер,

Только что солнце скрылось

Там, где могил и храмов

Грустная вереница.[210]

Местные пейзажи навевали мысли о былом. Само название города Цзяохэ говорит о том, что он возведен на пересечении двух рек.[211] Если смотреть сверху вниз с уцелевших городских стен, они могут показаться скалами в тысячу чжэней, под которыми шелестит чистый поток, колышутся зеленые колосья, журчат родники. В стихотворении танского поэта Ли Ци «Старинная солдатская песня» есть такие слова:

Средь бела дня на горе вижу сигнальные огни. Сумерки спустились на Цзяохэ, воду пьет боевой конь. Песчаная буря, сгущается мрак. Доносится стук по котлу. Словно играет пипа затаившего обиду ханьского вана. Войска разбили лагерь, остановились на ночлег, десять тысяч ли они не видели города. На бескрайних просторах холодный дождь и снег. Дикий гусь, отбившись от стаи, кричит, ночами летает по кругу. Переполненный грустью мальчик льет слезы.

Я совершенно не представлял, как выглядит Цзяохэ, но, оказавшись здесь, понял все с первого взгляда. Мысли не остановишь, но мои видения былого постепенно меркли. Я проникся искренним уважением к древнекитайской поговорке «Прочесть десять тысяч книг – пройти десять тысяч ли»[212].

Древние города, которые мы осматривали в течение двух дней, конечно, отличались друг от друга, а вот жара везде была одинаковая. Как я уже говорил, увидев Огненные горы, я мучился от жажды так, что искал принцессу Железный Веер, чтобы затушить пожар ее опахалом из банановых листьев. Эта фантазия порой возникает в моей голове и несколько мгновений не хочет меня покидать. Однако разум решительно говорит мне, что это мираж; действительно, откуда в нашем мире взяться принцессе Железный Веер? Нет, Турфан обречен существовать по соседству с этим застывшим каменным пламенем.

Наше паломничество к древним городам завершилось уже в сумерках. Организатор поездки предложил осмотреть еще и виноградные плантации. «А поехали!» – сказали мы, потому что это действительно было очень любопытно.

Я думал, что никакого чуда здесь не увижу, но довольно скоро был вынужден признать, что ошибся. Вдоль дороги стояли два ряда уходящих в небо тополей; слышался звук журчащей воды. По обе стороны ручья под тополями и ивами стояли увитые виноградом шпалеры. Пышная зелень давала густую тень, чувствовалась прохлада. Я замер: мы все еще у подножья Огненных гор? Неужели кто-то в самом деле одолжил у принцессы Железный Веер опахало из листьев, чтобы погасить пожар? Внимательно присмотрелся: зеленые тополя, виноград, журчание родников – все это было настоящим. Мы действительно находимся на виноградной плантации.

Машина проехала вперед, к парку. Он зарос виноградом, тут и там виднелись маленькие ручейки. Здесь был даже небольшой пруд, в который звонко журча сбегала струйка воды, пробившая себе дорогу через камни. В пруду, виляя хвостами, сновали красные рыбы. Мы сидели под шпалерами и пробовали знаменитый синьцзянский виноград. Воздух вокруг постепенно наливался прохладой, словно из жаркого лета мы попали в позднюю осень. Огненные горы вдруг перестали казаться обжигающими; стало свежо. Вероятно, банановое опахало принцессы Железный Веер было необходимо в период Тан, однако сейчас мир изменился, и в этом больше нет необходимости.

Синьцзян – это все-таки земля сокровищ. Здесь есть и пламенеющая горная гряда, и виноградники, растущие прямо у ее подножия. Такой он, мой Турфан. Такой он, мой Синьцзян.

Первоначальный вариант написан 26 августа 1979 года в городе Куча,

Синьцзян-Уйгурский автономный район

Эссе поправлено и дописано 22 апреля 1980 года в Пекине

В Дуньхуане

Синьцзян известен своими пещерными храмами. Сегодня мы решили поехать в сторону Дуньхуана, чтобы посетить пещеры Могао [213]. Никаких сельских угодий вокруг города Лююань не было, зато на близлежащих равнинах в изобилии росли верблюжьи колючки. Вид этих полных жизни зеленых кустов среди песков напоминал о том, что и пустыня не так уж необитаема и одинока.

Проехав несколько сотен ли по голой равнине, мы наконец увидели на горизонте густую тень. Позади нее виднелся ряд невысоких холмов, что напоминало пейзаж на картине классической китайской живописи. Видимо, это Дуньхуан.

Действительно, прибыли. Слава Дуньхуана идет впереди него. Я давно был наслышан об этом месте: читал в книгах, узнавал из рассказов людей, видел множество рисунков и фотографий. И вот сегодня я вижу своими собственными глазами и ощущаю всем сердцем то, о чем грезил несколько десятилетий. «То ли во сне эта встреча, то ли наяву»[214] – признаться, я немного сомневался, на самом ли деле это происходит.

Однако Дуньхуан был абсолютно реален и выглядел почти так же, как на фотографиях, а поэтому не показался мне совсем чужим. Здесь нет высоких гор с мощными хребтами и зеленых бамбуковых рощ, зато растут тысячелетние вязы с такими толстыми стволами, что их с трудом могли бы обхватить несколько человек, взявшихся за руки. Стройные тополя поднимаются к облакам, сверкает золотом и драгоценными камнями арка при входе в храм, пышно цветут желтые и красные цветы. Окажись все это в другом месте, никто бы даже внимания не обратил, но здесь, посреди пустыни Гоби, вид зеленого оазиса – жемчужины среди песков, темно-зеленой точки на светло-желтом полотне, настоящего Персикового источника за пределами земного мира – воскрешал в памяти древние легенды.

Храмовый комплекс Цяньфодун – с чем сравнить его? Он похож на гору самоцветов, которые, переливаясь всеми цветами радуги, сверкают в драгоценном ларце, и на них невозможно наглядеться, как на зарю, рождающуюся меж клубящихся облаков. Какие бы бы чудесные слова я ни подобрал и сколько бы их ни было, этого все равно будет недостаточно – красоту и величие «Пещеры тысячи Будд» невозможно описать. Здесь уместна старинная поговорка: «Нельзя выразить словами, можно только почувствовать». Всего на территории комплекса более четырехсот пещер. Самые большие могут достигать размера дворца, а маленькие выглядят как ниши для статуи Будды. Каждая стена в каждой пещере вне зависимости от размеров покрыта тончайшей росписью. Древние художники не жалели сил, времени и красок, стремились заполнить рисунками любой свободный участок или зазор, не пропускали даже самые незначительные места. Фрески наносились на стены пещер целую тысячу лет. Нам неведомо, сколько пота пролили мастера прошлого и сколько истратили душевных сил, чтобы оставить потомкам это захватывающее дух художественное достояние.

Некоторые настенные росписи находятся под открытым небом. Век за веком их разрушали ветер, дождь, солнечный свет, песчаные бури. Однако цвет изображений остался таким же насыщенным и ярким, словно их нанесли совсем недавно. Неудивительно, что, видя это творение наших предков, мы чувствуем вдохновение, трепет, благодарность и восхищение.

Войдя под сень пещер, словно оказываешься в давно ушедшем древнем мире или попадаешь в сказку. Вокруг стояла тишина; но стоило мне увидеть большие и маленькие статуи, особенно росписи на стенах (какое множество персонажей, какие роскошные сцены и яркие цвета, какая совершенная техника!), – и внутри у меня все зазвучало, запело. Я представил, как Будда Шакьямуни верхом на белом слоне с шестью бивнями спустился из царства Тушита в мир людей и как девять драконов извергли воду, чтобы он искупался. Будда сделал семь шагов и громко объявил: «Я выше всех на Небе и на Земле!» Видения проносились одно за другим: вот он постигает науки и тренируется в искусствах; сила его так велика, что он легко подбросил в воздух слона, а тот, упав, пробил в земле огромную яму. Вот Будда стреляет из лука и пронзает семь мишеней подряд. Вскоре пришла пора жениться, а после – отправиться странствовать. Казалось, на моих глазах Будда впервые в жизни осознал, что болезни, старость и смерть неизбежны, а встреча с отшельником подвигла его оседлать коня и под покровом ночи, перемахнув городскую стену, бежать. Я видел, как он постригся в монахи и ушел в монастырь, где голодал и истязал себя шесть лет, пока глаза его не впали, превратившись в два колодца; как, оставив жизнь аскета, Будда съел кашу, принесенную крестьянской женщиной, восстановил силы и направился к дереву бодхи. Там он вступил в схватку с демонами и в конце концов достиг просветления, а потом отправился странствовать, неся свое учение и воспитывая последователей, и так прошло восемьдесят лет. А затем Будда достиг нирваны.

Фрески с образами нирваны заинтересовали нас больше всего. Будда Шакьямуни был изображен лежащим на левом боку, глаза его были закрыты. За спиной Просветленного стояли монахи и миряне. В первом ряду выстроились познавшие учение Будды и безразличные к вопросам жизни и смерти; лица их ничего не выражали. Людям в последних рядах – правителям, представителям всех наций, монахам и монахиням – истина еще не открылась, и мирские заботы и желания по-прежнему тяготят их, а потому лица их залиты слезами. Одни бьют себя в грудь или по голове, другие вздымают руки или топают ногами, рвут волосы или одежду, иные и вовсе лежат на земле без чувств. Казалось, были слышны крики горя, поднимающиеся до самых небес, а земля залита слезами. По моему телу невольно пробежала дрожь. Здесь были изображены и адепты еретических учений [215] – их радовала смерть равного по силе соперника, они играли на музыкальных инструментах, пели и танцевали. Так виделась древним картина горестей и радостей бытия. Подобная храмовая живопись фактически является подлинным описанием общественной жизни людей. Социальная действительность тысячелетней давности будто ожила и перенеслась в сегодняшний мир.

Заходя во многие пещеры, мы будто оказывались в Западном раю, в так называемой Чистой земле Будды Амитабхи, а сам он величественно восседал в центре этого мира. Над его головой, под ногами, вокруг тела изображены различные виды наслаждений: музыка, танцы, цирковое искусство, яства. Кажется, что это мир, в котором не нужно ни о чем беспокоиться, здесь всего вдоволь, и можно жить легкой жизнью, не зная ни в чем отказа. Более того, эти блага создаются без усилий человека. Кругом растут волшебные деревья, исполняющие желания, их ветви покрыты разнообразными прекрасными плодами и даже нарядами. Здесь есть все что нужно – стоит только протянуть руку или открыть рот, и все желания будут удовлетворены. Дети ликуют и от радости ходят на головах. Кругом удивительной красоты лотосовые пруды и грандиозные дворцы, повсюду счастливые путешественники. Они, как и мы, обычные люди, живут мирской жизнью. Они тоже создают семьи. Вот молодой жених стоит на коленях и кланяется кому-то в ноги. А вот невеста – смущается и не решается поднять голову. Гости, пришедшие на свадьбу, едят и пьют. Два гуся стоят у ворот. Я как-то читал, что в древности на свадьбе соблюдалась традиция «подношения гуся»[216], но не знал, как это выглядит, а на рисунках увидел обряд воочию, словно сам присутствовал на празднике.

Все эти люди давно умерли. Старики, прожив сорок восемь тысяч лет, сами приходили к собственным заблаговременно подготовленным могилам. Родственники стояли рядом, провожая их в мир иной и прощаясь навечно. Хотя находились те, кто падал оземь в слезах, но в основном на лицах присутствующих было спокойное и почтительное выражение, словно они понимали, что это закон человеческой жизни и здесь не о чем печалиться и не о чем скорбеть. Все картины мирской жизни, конечно, транслировали одну главную мысль: не важно, в каких жизненных обстоятельствах оказался человек, – если всем сердцем верить в Будду Амитабху, то после смерти попадешь в Чистую землю, где получишь благословение.

Конечно, все это фантазии и даже обман. Однако художники работали на совесть, их мастерство поражает своим совершенством. Они кропотливо воссоздавали увиденное, тщательно фиксировали все детали. В результате события и предметы, которые по своей природе ненастоящие, воображаемые, изображены так, будто они подлинные. Они живо и ясно предстают сегодня перед нашими глазами, помогают нам воспринимать ушедшие исторические события как реальность, позволяют насладиться красотой и оригинальностью художественного произведения. Возможно, живописцы верили в сказки, но главное, что их картины наполнены любовью и основаны на реальной жизни. Все народы мира имеют своих святых и легенды о них. Не важно, насколько порой они бывают необычны и даже абсурдны, их источниками всегда служат описания человеческих взаимоотношений. Художники воссоздают образы людей и их истории из прошлого в сегодняшнем дне.

Полагаю, самое главное мне удалось изложить, не упустив деталей. Есть ли еще что-то, о чем стоит упомянуть?

Меня поразило одно небольшое открытие: на изображении пусть и нарисованной, но роскошной Чистой земли мне на глаза попалась крохотная мышка. Она насторожено и хитро озиралась по сторонам, и мне даже почудилось, что я вижу, как дрожит ее тонкий хвостик. Вид у мышки был такой, словно, она, увидев людей, решила спрятаться. Почему художник нарисовал мышь в этом величественном и торжественном святом раю Амитабхи? Неужели они полагали, что и в Чистой Земле от четырех вредителей [217] невозможно будет избавиться? Может быть, они намеренно пошутили над десятками тысяч людей, которые стремятся попасть в «буддийский рай»? Или таким образом хотели показать, что даже Чистая Земля не на сто процентов чиста? Мы обдумывали это, обсуждали, но все равно так и не разобрались. Наконец, мы решили, что художник не страдал от излишнего академизма и предпочел не следовать слепо устоявшейся традиции, а напротов, удивить своим творчеством. Такой смелый поступок древнего мастера не мог не вызвать уважения.

Что касается канонических изображений, так их на стенах было великой множество. Мы видели Саддхарма-пундарика-сутру или Лотосовую сутру, Ланкаватара-сутру, сутру Золотого света и другие. С их помощью художники выражали смысл глав или параграфов канонических произведений, но не на основе тестов, а на основе песен. Среди всех сутр, наибольшей популярностью пользуется глава «Открытые для всех врата Бодхисаттвы, внемлющей звукам мира» из Лотосовой сутры. В ней утверждается, что любой человек, от всего сердца произнося имя Авалокитешвары [218], не сгорит в огне и не утонет в воде. Отправившись на поиски сокровищ в морское путешествие и попав в шторм, лодку этого человека не унесет в страну ракшасов, а если это все же случится, то он сможет вырваться из их лап. Если человек столкнется с преследованиями и будет приговорен к казни, то меч над его головой разломится на множество кусочков. Если женщина захочет родить мальчика, то родит добродетельного и мудрого сына, если же девочку, то родит дочь порядочную и благородной красоты. В общем, будь то слава или могущество, любая просьба удовлетворится. Фрески часто изображали, как меч раскалывался на части перед казнью. Кажется, этот сюжет в наибольшей степени может продемонстрировать через изобразительные средства силу бодхисаттвы Гуаньинь.

Мы также видели немало картин на сюжеты из народной жизни, со сценами труда. Крестьянин, подгоняя вола, пашет поле. Мелкие ремесленники создают какие-то предметы. Кто-то спокойно угощает гостей у себя дома, гуляет по парку или отправляется в Бацяо [219] и ломает ветку ивы, прощаясь с близкими или друзьями. Я много раз встречал такие сцены в танской поэзии, а сегодня впервые увидел, как художник талантливо изобразил их в настенной росписи. Наши мастера смело нарушали неписаный, но в реальности существовавший запрет, и изображали незначительные, не слишком утонченные сцены. Думаю, это достойно восхищения. Особенно впечатляющими были картины с танцами и цирковыми трюками. Музыканты держат в руках самые разные инструменты: флейту сяо, поперечную флейту, цитру чжэн, гусли цинь, арфу кунхоу, многоствольную флейту, лютню жуаньсянь, пипу, бамбуковую флейту чиба. Настроение передано так реалистично, а человеческие фигуры изображены настолько тщательно, что, кажется, в тишине пещеры слышна гармоничная мелодия. Сцены танцев тоже очень впечатляют. Танцоры и танцовщицы будто порхают в воздухе; вот один из них отбрасывает в сторону длинный рукав, его движения полны экспрессии… Судя по всему, танец хусюань [220] выглядел именно так. Хотя танцовщица была лишь рисунком на стене, все вдруг ожило:

Восторженных зрителей толпы со страхом следили за ней:

Казалось подчас, что на землю небесный обрушился свод.

Казалось, волшебный охотник девятое солнце сразил,

Дракон повелителей Неба в крылатой упряжке вознес.

Едва она выйдет на сцену – и словно бы гром прогремит!

Застынет она – и как будто ударит внезапный мороз! [221]

Яркие сцены цирковых выступлений выглядели не менее захватывающе. На одной из них был изображен артист, удерживающий на своей голове высокий бамбуковый шест. Верхний конец шеста служил опорой второму артисту, на голове которого балансировал ребенок. Казалось, эта непрочная конструкция вот-вот рухнет. Мы невольно забеспокоились о древних нарисованных людях, но тут же успокоились, заметив справа и слева от акробатов их помощников, готовых броситься на выручку в случае непредвиденной ситуации. Выглядели эти помощники уверенными в себе, головы их украшали парадные шапки, как у чиновников. На переднем плане художник нарисовал зрителей – их было немного, но они явно оживляли композицию фрески. В целом создавалось впечатление, что музыка, танцы и цирковое искусство играли значительную роль в культурной жизни тогдашнего общества, поскольку изображения с подобными сюжетами не редкость в «Пещерах тысячи Будд».

Часто здесь встречается и сутра Вималакирти, которая была весьма широко известна в времена Тан, когда жил и творил великий поэт Ван Вэй. Он выбрал себе второе имя Моцзе, и если соединить оба его имени, то получится Вэймоцзе – именно так по-китайски читается имя Вималакирти. Росписи с этой сутрой можно встретить во многих пещерах, но есть у них одна особенность – изображения самого Вималакирти почти все одинаковы. Чаще всего он с надменным видом сидит на кровати, держа в руке мухогонку. Взгляд и уголки рта Вималакирти выдают его сдерживаемое красноречие и иронию. Монах Сюаньцзан в своих записках называет Вималакирти Незапятнанным, а сутра рассказывает удивительную историю этого буддийского отшельника. Он в совершенстве познал буддийское учение и слыл непревзойденным оратором. Однажды Вималакирти заболел, и Будда отправил своего ученика Шарипутру справиться о здоровье отшельника. Шарипутре уже приходилось испробовать горький вкус красноречия Вималакирти, поэтому он не решился пойти к нему. Тогда Будда направил учеников Маудгальяяну, Махакашьяпу, Субхути, Пунья Мантанипутту, Катьяяну, Ануруддху, Упали, Рахулу, Ананду [222], а также Майтрейю – бодхисаттву Высшей добродетели, но никто из них также не осмелился пойти. В конце концов Манджушри [223] смирился с судьбой и отправился в путь. Тем временем Вималакирти с помощью магических сил избавил свое жилище от всего, что в нем было, оставив лишь кровать, на которой лежало его больное тело. Манджушри зашел в жилище Вималакирти, и они принялись соревноваться в красноречии. Бодхисаттвы, ученики, народ и даже Четыре Небесных Царя [224] поспешили на шум. Затем примчались Шарипутра и Махакашьяпа, а под конец явился и сам Будда.

Эта сутра, похожая на сказку, написана ярким и живым языком, в ней есть и бурные споры, и острые диалоги, а перенесенная на стену в виде росписи – и вовсе заиграла новыми, совершенно неожиданными оттенками. Сцены сутры изображены невероятно тонко и искусно, они захватывают зрителя. Кажется, что Вималакирти вот-вот вскочит с постели, сойдет со стены и вступит с нами в оживленный разговор…

Помимо известных легенд и мифов на фресках можно увидеть и сцены из жизни простых людей – владелецам пещер нередко хотелось оставить память о себе и своей семье. Обычный сюжет – группа мужчин-чиновников, в первом ряду стоят несколько монахов либо группа дам из высшего общества, стоящих рука об руку с монахинями. Возможно, это родственники, ушедшие в монастырь, они – слава и гордость семьи, их следует изображать на самых почетных местах. Уважаемые мужчины и женщины выстроились в ряд, словно собираются отправиться к Будде. Неужели это их жертва во имя своей веры? Или они таким образом пытались увековечить самих себя? Боюсь, последнее весьма вероятно.

Привлекает внимание роспись «Чжан Ичао отправляется в поход». Когда-то этот известный генерал и высокопоставленный танский чиновник держал в страхе целые поселения и пользовался большим влиянием и могуществом на землях к западу от Хуанхэ. Стоило ему топнуть ногой, как весь коридор к западу от Хэси [225] приходил в движение. Представители его рода прорубили немало пещер, в одной из них и находится теперь роспись, повествующая о том, как сам Чжан Ичао совершал военные походы. Генерал изображен сидящим на коне в сопровождении войска и многочисленной свиты, наряженной в изящные развевающиеся одежды. Некоторые из всадников держат в руках музыкальные инструменты, другие размахивают флагами. Щеки трубачей надуты – кажется, они хотят отпугнуть проходящих мимо людей своим воинственным видом. Кроме труб у музыкантов есть и военные рожки. В танской поэзии мне часто встречалось словосочетание «военный рожок», но как именно он выглядит, я не знал, и вот сегодня наконец мое желание осуществилось, – увидев изображение рожка на фреске, я словно встретил старого друга. Военный портрет, которому больше тысячи лет, сохранил яркие краски, древняя сцена словно ожила на стене. Глядя на персонажей росписи, я будто становился участником того похода или, по крайней мере, наблюдателем, стоящим у края дороги; видел, как в суматохе, в шумном потоке слились кони и люди, как клубилась пыль, слышал грохот музыки. Казалось, что не успеешь опомниться, и нарисованные персонажи проследуют с одного конца стены до другого и исчезнут.

На стене в одной из пещер я узнал изображение горы Утайшань. Обычно эту гору связывают с прославленным бодхисаттвой Манджушри, но здешняя фреска отличалась от прочих – на ней, попимо жизни простых людей, была воссоздана карта, охватывающая земли от Чжэньчжоу [226] и до самого Динчжоу [227]. Дорога, растянувшаяся на несколько сотен ли, неотделима от гор Утайшань, которые также непрерывно тянутся несколько сотен ли. Словно побеги молодого бамбука после дождя, поднимаются покрытые густым лесом пики этой великой горы. Древние художники изобразили все местные монастыри и отметили их названия. Торговый путь у подножья гряды заполнен людской толпой, вереницы лошадей тянут повозки, на спинах домашнего скота привязана поклажа. Путешественников ждет долгая, а порой и опасная дорога. Некоторые из торговцев утомлены и ищут подходящее место для ночлега. Виднеются тщательно прорисованные постоялые дворы, их хозяева и прислуга радушно зазывают странников, а гости в свою очередь, предвкушая отдых и горячий ужин, улыбаются им в ответ.

Современная китайская молодежь, да и некоторые представители старшего поколения привыкли жить комфортных многоэтажных гостиницах, им совсем не знакомы трудности пути, которые испытывали торговцы или путешественники древности.

Строки: «Крик петуха. Свет призрачный луны. Заиндевелый мост, следы от чьих-то ног»[228] или что-то вроде «Вечернее солнце заходит вдали. Охватила печаль человека у края земли»[229] еще могут пробудить воображение у наших современников, но точно не вызовут сострадания. Мы слишком далеки от такой жизни. Однако роспись с видами Утайшань словно переносит нас в те далекие времена и дает возможность поразмышлять о древности. Если видеть в ней такую ценность, то настенная живопись, без сомнения, входит в число наших национальных богатств. Было время, когда некоторые империалистические страны готовы были отдать сотни тысяч долларов, чтобы приобрести эти фрески, но у них ничего не вышло, иначе фрески уже давно оказались бы в Бостонском музее. Разве не сожалели бы мы об этом?

Фрески поведали нам и о монахах, отправившихся на Запад постигать учение Будды. Подобная тематика для росписи тут вполне уместна, ведь название «Пещеры тысячи Будд» говорит само за себя. Родиной буддизма, как известно, считается Индия, поэтому на здешних стенах запечатлены множество будд и бодхисаттв, родившихся в этой стране. Однако не будь китайских монахов, постигавших канон в Индии, и индийских монахов, приезжавших в Китай, буддизм вряд ли бы смог так широко распространиться. Именно поэтому мы надеялись, что в одной из пещер увидим-таки фреску, на которой китайские монахи идут за сутрами. И действительно, таких обнаружилось немало. В первую очередь следует упомянуть буддийского монаха высшего ранга Сюаньцзана, жившего в эпоху Тан.

Фреска, на которой художник изобразил парящую над морем в лунном сиянии бодхисаттву Гуаньинь, занимала всю стену. Роскошные, сверкающие золотом и драгоценными камнями одежды бодхисаттвы ниспадали мягкими складками, а голову венчала великолепная корона. Удивительно, но над верхней губой Гуаньинь чернела тонкая полоска усов. Выражение лица божества было торжественно и спокойно. В правом нижнем углу автор фрески поместил маленькую фигурку Сюаньцзана. Монах стоит на краю скалы, сложив ладони у груди в молитвенном жесте, его лицо в знак почтения повернуто в сторону Гуаньинь. За его спиной стоит ученик Сунь Укун, держащий узду Белого коня-дракона. Куда же делись два других последователя Сюаньцзана – Чжу Бацзе и Ша Уцзин [230]? Судя по всему, они не отправились в горы, не живут на подаяния и не держат пост. Легко представить, что они оказались вне фрески, будто бы просто сошли с нее.

Казалось бы, какая может быть связь между торговцами и монахами? Действительно, «торговому гостю прибыль важна, легка для него разлука»[231], а отправившемуся в поход за сутрами подвижнику запрещено прикасаться к золоту и серебру, ведь уход от мирской жизни сопровождается отказом от материальных благ. Однако все «Пещеры тысячи Будд» на территории Китая расположены вдоль Великого шелкового пути – крупнейшего торгового маршрута древности, и я вижу в этом неопровержимое доказательство связи между торговлей и религией. В истории индийского буддизма начиная с Будды Шакьямуни прослеживаются устойчивые контакты между торговцами и монахами, и можно с уверенностью сказать, что они служили друг другу опорой. Великий шелковый путь – еще и религиозный маршрут, ведь по нему проходили многие буддийские монахи из Китая, Индии и других стран. Естественно, что в «Пещерах тысячи Будд» помимо монахов, отправившихся на поиски учения, также изображены и торговцы. В Кэцзыэрских монашеских пещерах в уезде Байчэн в Синьцзяне на маленьком зазоре между буддийскими настенными росписями я однажды увидел изображение торговца, одетого в иранскую одежду. Он подгонял своего верблюда, груженого тюками китайского шелка. Верблюд был тщательно прорисован и словно бы перебирал длинным ногами, как при ходьбе. Рядом стоял Будда, подняв правую руку. Казалось, что два пальца на ней горят, как свечи – лучи расходились до небес, освещая Великий шелковый путь. Скрытый смысл этой картины ясен, здесь ни к чему лишние слова.

В пещерах Дуньхуана также встречаются изображения Шелкового пути, на них китайские и иностранные торговцы шелком ведут свои караваны за запад. Перед ними расстилалась бескрайняя дорога сквозь пески, путь их был далек – тысячи и тысячи ли, но купцы не падали духом. Фрески с торговыми караванами открывают зрителям любопытные детали древнего быта. Вероятно, идти было сложно, лошади уставали, поэтому один человек шел впереди и изо всех сил тянул коня, а другой, шедший позади, что есть силы стегал животное кнутом. Я словно вживую видел эту сцену, слышал крики хлопочущих людей и ржание лошади. Были и печальные сюжеты. Вот несколько разбойников, угрожая сверкающими стальными ножами, преградили дорогу путникам. Торговцы, стоя на коленях, молят о пощаде, на их лицах выражение ужаса. Звуки голосов, казалось, эхом раздавались в наших ушах. Что тут сказать, люди всегда остаются людьми, несмотря на свет самого Будды, освещающий их путь. Печали и всевозможные тяготы прекрасно описали в своих стихах поэты эпохи Тан.

Торговые пути были не только сухопутными – об этом говорят фрески с изображением купеческих судов. Мне запомнился один небольшой корабль, на палубе которого стояли всего несколько человек, а впечатление создавалось такое, будто судно уже заполнено, в этом чувствовался некий символизм. Огромный морской вал, поднимающийся за бортом, не оставлял сомнений, что путешествие по воде – это героический поступок. Почему в пещерах Ганьсу и Синьцзяна, в пустыне за десятки тысяч ли от моря, вдруг оказались изображения кораблей, осталось для меня загадкой. Нужно исследовать этот вопрос.

В общей сложности в храмовом комплексе больше четырехсот пещер и более сорока тысяч квадратных метров настенной живописи. Изображения создавались более тысячи лет. На фресках можно встретить самые разные сюжеты и героев: рай, или Чистую землю, мир людей, преисподнюю, Китай, иностранные государства, монахов, монахинь, чиновников, землевладельцев, крестьян, рабочих, торговцев, лавочников, ученых, знахарей, проституток, актеров, мужчин, женщин, стариков, детей и многое другое. За эти короткие несколько дней мы словно побывали в стране небожителей, путешествовали по загробному миру и преисподней, перенеслись в древность, встретились с мифическими героями, объездили тысячу мест. Мы поднимались на священную гору Сумеру [232], видели Брахму и Индру, общались с Четырьмя Небесными Царями, встречались с чудовищами с головой быка и телом лошади, прошли по длинному, в несколько десятков тысяч ли, Великому шелковому пути; плавали в морях и океанах, покрытых бескрайним туманом, видели милосердие Будды и бодхисаттв, слышали непревзойденного оратора Вималакирти. В моей голове громоздились образы разнообразных существ, они переплетались, путались и поднимались до самых облаков. Я не мог понять, где этому начало, а где конец. За несколько дней я словно прожил несколько жизней. Многое из того, что ранее казалось мне очень абстрактным – литература, искусство, обычаи, нравы, народы, религии, языки, история и многое другое, – сегодня приобрело самую конкретную форму. Раньше я видел работы великих танских художников – портреты императоров Янь Либэня, пейзажи кисти Ли Сысюня, написанные в золотисто-бирюзовой манере, живопись Чжу Сянъяна периода Сун, жанровые картины минского мастера Чэнь Лаоляня и картины художника Да Дицзы с изображением природы. Они поражали меня совершенством художественной техники и безграничностью идей. Однако в пещерных росписях Дуньхуана подобное мастерство было повсюду. Более того, здешние фрески все-таки чуть-чуть опережают другие росписи смелостью композиции. Некоторые древние художники имели храбрость изобразить оркестр, не нарисовав при этом ни одного человека. Все музыкальные инструменты, привязаны к лентам, висящим в воздухе, ленты развеваются на ветру, а инструменты сами исполняют мелодии. Звучит концерт, рождающий тысячи фантазий. Можно ли найти подобные картины в истории китайской живописи, да и в искусстве других стран?

Давно ушедший древний мир чувствовался не только внутри пещер, но и снаружи. Во время посещения самых разных достопримечательностей мы постоянно замечали, что на стене или на дереве кто-то написал или вырезал свое имя и год: здесь был такой-то, месяц такой-то, год такой-то. Нас это возмущало, но, оказывается, эта традиция существует с давних времен. В романе «Путешествие на Запад» упоминается, как Будда демонстрировал ни с чем не сравнимую силу учения и заставил Сунь Укуна делать сальто на своей ладони. Сколько тысяч сальто сделал Укун, пока не допрыгнул до места, где встречаются Небо и Земля, мне не известно, но, когда ему это удалось, он увидел пять розовато-красных колонн, подпирающих всю небесную твердь. Чтобы завоевать доверие Будды, Сунь Укун выдернул свой волос, подул на него волшебным дыханием и крикнул «Превратись!» Волос обернулся наполненной густой тушью кистью, Сунь Укун написал крупными иероглифами на центральной колонне: «Здесь был Великий Мудрец, Равный Небу»[233] и тут же растаял в воздухе, оставив после себя лужицу обезьяньей мочи. Поэтому я подумал, что если благочестивые дамы и господа, которые боятся, что их великие имена не будут известны современникам и не сохранятся в памяти потомков, основали бы научное общество, то Сунь Укуна почитали бы как своего идейного вдохновителя и родоначальника. Однако здесь, в Дуньхуане, моя точка зрения изменилась. Написанные или выгравированные на стенах имена верных последователей Будды точно не исчезнут. Они встречаются повсюду и выглядят такими четкими, словно их вырезали вчера, хотя возраст многих из них достигает нескольких сотен лет: такой-то год правления императора Канси, такой-то год правления императора Юнчжэна, такой-то год правления императора Цяньлуна [234]. Когда их видишь, невольно думаешь: неужели я снова вернулся в эпоху правления Канси? Судя по всему, Сунь Укун был не единственным, кого интересовали подобные забавы.

Так мы прожили шесть дней в этом далеком от грешного мира, наполненном духом древности и чужих земель оазисе посреди пустыни. Осматривали пещеры, мы получали яркие и многообразные впечатления. Их накопилось столько, что не оставалось просвета для воздуха. Порой казалось, что я сижу в каморке, но мои мысли уносились на десять тысяч ли, и не было никаких границ для путешествий по прошлому. Фантазии приходили одна за другой, и я погружался в глубокие раздумья о том, какие же огромные душевные силы вкладывали художники в эти фрески, написанные в таких темных пещерах! Как-то мне довелось прочитать книгу по истории искусств, где рассказывалось об одном итальянском художнике, расписывающем купол собора. Ему нужно было постоянно смотреть вверх, поэтому после нескольких лет работы его глаза так и остались навсегда направленными вверх, он больше не смог опустить их.[235] «Пещеры тысячи Будд» в Дуньхуане наверняка намного уже и темнее итальянского собора, а электрические лампочки появились здесь совсем недавно. Линии рисунков изящны, роспись настолько сложна, что рассмотреть все детали практически невозможно. Художникам приходилось преодолевать невероятные трудности. Вокруг – бескрайняя пустыня, где летом стоит невыносимая жара, а зимой – лютый холод. Кроме небольшого зеленого островка неподалеку, куда ни кинь взгляд – всюду безграничный тускло-желтый цвет, и так на сотни ли вокруг. Питьевую воду и до сих пор привозят из источника, расположенного за несколько десятков ли отсюда, но можно представить, как трудно это было делать много веков назад. Работая в пещерах, живописцы, вероятно, должны были использовать подвесные леса, прикрепленные к стенам, лежать на них лицом кверху, держа маленькую свечку в руке, и прорисовывать линию за линией. Нельзя вернуться в прошлое, чтобы увидеть тех художников. Не знаю, утратили они, как тот итальянский художник, способность опускать глаза или нет, но какая же великая сила их поддерживала, раз в таких сложнейших условиях создавались шедевры, поражающие воображение и по праву занимающие место среди сокровищ мира искусства!

Издавна вдоль Великого шелкового пути вместе жили и трудились различные народности. Одни племена кочевали, переходили с места на место по бескрайней пустыне, перегоняли табуны лошадей и стада коров и баранов в поисках хороших пастбищ. Другие занимались пахотой и усердно работали на клочках земли, расположенных поблизости от воды. Для местных вода – это жизнь, счастье и надежда. Если есть вода, то есть земля, если есть земля, есть хлеб, а где хлеб, там и люди. В таких условиях можно выжить, только помогая друг другу. Рисунки в пещерах показывают нам людей разных национальностей, но все они стоят рядом, вместе делают важные для них дела. Полагаю, что те, кто выкопал эти многочисленные гроты и создал настенные росписи, не принадлежали к одной народности. Человеческая жизнь скоротечна, их давно нет в живых, но дружба между ними продолжается. История Китая подтверждает простую и безыскусную истину – все люди, как в прошлом, так и теперь, стремятся к братской любви. Вот почему настенные росписи Дуньхуана вызывают столь теплые и светлые чувства.

Думаю, на этих стенах изображены не только народы, жившие на территории Китая, но и те, кто приходил сюда с караванами по Великому шелковому пут из дальни стран. Я видел фреску с Буддой, достигшим нирваны, и рядом с ним были изображены люди, внешне совершенно непохожие: у одних были светлые волосы и курносые носы, у других – высокие скулы и маленькие глубоко посаженные глаза. Одежда их тоже различалась. Вероятно, художники намеренно изобразили вместе представителей разных национальностей. Территория Синьцзяна и Ганьсу с древности была местом, куда стекались народы со всего света, здесь сосредоточились главные мировые цивилизации – китайская, индийская и греческая; сюда проникли мировые языки – индоевропейские и относящиеся к другим языковым семьям; тут взаимодействовали основные религии – буддизм, ислам и христианство. Литература, музыка и все другие виды искусства разных народов оказывали взаимное влияние, шел обмен товарами, животными, растениями. Все это, как неизгладимый след, запечатлено внутри пещер.

Мне вспомнился период расцвета Великого шелкового пути – беспрерывный, тянущийся на десятки тысяч ли поток людей, верблюдов и лошадей. Верующие, дипломаты, ученые, торговцы и многие другие – каждый найдет здесь то, что ищет: прибыль, знания, веру. Они живым потоком движутся они по огромной пустыне, и чем дальше проникает этот поток, тем больше вокруг песков, но те из них, кто обещал дойти до храма, рискуя жизнью, пересекут реку Памир.

Сегодня картина значительно изменилась – перед глазами лишь гладкие дюны да клокочущий желтый песок. Великие города прошлого – Гуанчжоу, Юймэнь, Гаочан, Цзяохэ – давно превратились в руины. От них остались лишь полуразвалившиеся стены, обдуваемые ветрами, – в лучах заходящего солнца они дарят тем, кто уносится мыслями в древность, бесчисленные сюжеты для стихов. Шелковый путь прервался, но его заменят другие дороги. Свет Будды сияет теперь не так ярко, как раньше, зато преумножился человеческий свет. А еще остались такие художественные сокровища, как пещера Могао в Дуньхуане. Народы всего мира восхищаются ими, и я ощущаю день вчерашний как сегодняшний, чувствую славу прошлого, надеясь, что мы передадим ее в будущее.

Вечером, находясь под впечатлением от собственных размышлений, чувств и фантазий, я вышел из маленькой гостиницы, чтобы прогуляться в одиночестве. Легкий туман уже опустился на землю, сумерки накрыли все вокруг. Пески вдали погрузились в дымку. Появившаяся над горами Дуншань луна обрызгала верхушки гор и леса прозрачным серебристо-серым светом. Днем под старыми вязами сидели несколько путешественников, сейчас же тут не было ни души. Было тихо-тихо, и лишь журчание воды в маленьком ручейке нарушало покой сумерек. На сердце вдруг стало так благостно, словно во всей вселенной остался я один. Моя фантазия снова разыгралась. Я вспомнил Будд, изображенных в пещерах. Днем они спят, глаза их закрыты. А сейчас, возможно, они проснулись – даже тот Будда, что достиг нирваны. Торговцы, чиновники, бодхисаттвы, мужчины в полном расцвете сил – все люди, неподвижно застывшие на стенах пещер днем, и те, что грозили нам пальцем, указывая на наши недостатки, сейчас ожили и сошли со стены прогуляться по пещере. Музыканты заиграли на своих инструментах, танцоры принялись танцевать, цирковые артисты начали показывать номера. Небесные апсары [236] свободно парили в воздухе, звучали мелодичные напевы, с неба сыпался дождь из цветов. Жаль, что я не мог присоединиться к ним, и все, что мне оставалось, – это во все глаза смотреть в темноту и прислушиваться.

Мне вспомнился товарищ Чан Шухун и его супруга Ли Чэнсянь. Я подумал о том, с каким трудом происходило становление дела их жизни в Дуньхуане. Они терпели голод и лишения в этой забытой богом пустыне, боролись с зыбучими песками, упорно трудились долгие годы, можно сказать, совершили подвиг ради своей родины и своего народа, создали десятки новых рабочих мест. Благодаря их усилиям ценители искусства со всего мира могут наслаждаться красотой дуньхуанских пещер и изучать это уникальное наследие прошлого. Я бывал в доме товарища Шухуна несколько раз. Низенькое здание служило ему и офисом, и местом отдыха – там были кабинет, библиотека, спальня, кухня и столовая. Три десятилетия минуло со времени Освобождения, а жилищные условия по-прежнему оставляют желать лучшего. Страшно даже представить, сколько страданий пришлось вынести людям за годы гражданской войны. В небольшом дворике прямо перед домом растет грушевое дерево. Ли Чэнсянь рассказала мне, что около сорока лет назад, когда они с мужем приехали в эти места, ствол груши только начинал покрываться твердой корой. Сегодня же это большое крепкое дерево с пышной листвой цвета бутылочного стекла – ярко-зеленого, и ветви его усыпаны плодами невиданного размера. Кажется, груша молода и полна сил, а вот люди, наблюдавшие за ней, успели состариться. К счастью, души их продолжают оставаться юными, а помогает им в этом каждодневный упорный труд. Это вызывает уважение и восхищение.

Улицу постепенно заполняли сумерки. Я обратил внимание на старый вяз рядом с журчащим ручьем. Его огромная тень черным пятном лежала на плотном ковре травы, а рядом с ней примостилась вторая тень, похожая на человеческую, поменьше. Мне даже почудилось, что она помахала мне рукой и улыбнулась. «Как вспугнутый лебедь парит, с летящим драконом изяществом схожа. Хризантемы осенней прекрасней она, сосна весенняя ей сродни!»[237] Тень была очаровательной. Мне захотелось поймать ее, но стоило только моргнуть, и видение исчезало. Это был лишь мираж. Когда он пропал, я почувствовал, что остался наедине с целой вселенной.

В пещерах Дунхуана я видел тысячи и даже десятки тысяч подобных миражей, но никак не мог насытиться ими, они походили на Персиковый источник – тот райский сад, где обитают небожители. В глубине души мне хотелось задержаться в этих местах подольше, а может быть, даже остаться навсегда – я словно нашел наконец пристанище после шестидесятилетних скитаний по бескрайнему миру людей. Но мой жизненный путь еще далек от завершения, и пока рано останавливаться. Нужно идти вперед, чтобы увидеть новые густые леса, большие озера, высокие горы, глубокие ущелья, долгие дороги, одинокие деревья, маленькие мосты. Я покидаю Дуньхуан, но мое сердце остается здесь.

9 октября 1979 года, первый набросок

3 марта 1980 года, окончательный вариант

Записки о восхождении на Хуаншань

Есть известное выражение: «Увидев пять великих гор, не захочешь посещать другие горы. Увидев Хуаншань [238], не захочешь посещать пять великих гор»[239]. Правдивость этих слов не раз подтверждали путешественники, побывавшие в горах Хуаншань. Я видел множество картин и фотографий с изображениями этой удивительной горной гряды, слышал десятки легенд, и мое воображение нарисовало мне совершенно особенный образ, который я бережно хранил в памяти. С ним я путешествовал по стране, видел другие велике горы и знаменитые реки; взбирался на высочайшую точку Тайшаня и наблюдал оттуда, как занимается заря; побывал за границей, бродил вокруг озера Леман в Женеве, взбирался выше снеговой линии Альп, где, несмотря на палящее солнце, пики всегда покрыты искрящимся белым снегом. Все это невозможно забыть. Однако тот давно любимый мною образ по-прежнему оставался в сердце.

И вот я здесь, в горах Хуаншань.

Мы выехали из уезда Цзин, наш автомобиль неспешно катил по гладкой дороге; перед глазами друг друга сменяли горные вершины. Издалека их формы казались примерно одинаковыми, но вот показался взымающийся к ясному небу пик. «Наверное, это и есть Хуаншань», – предположил я. Мы описывали круг за кругом, а вершина становилась все выше и выше. Интересно: кто первым открыл эту гору, этот земной рай, созданный самой природой? Есть ли еще более красивые горы? Я вдруг подумал о Сюй Сякэ [240] – как же он сюда добрался? Свои нехитрые пожитки он нес на спине, в лучшем случае – нанимал крестьянина, а сам шел среди высоких гор и обрывистых ущелий с тростью в руке, питался на ветру, спал на росе. Ночью освещал себе путь факелом из сосновых веток, а услышав вой волков и рычание тигров, не поддавался страху и продолжал шаг за шагом идти вперед… Мы же, изнеженные благами цивилизации, приехали сюда на машине, но все равно чувствовали усталость, так что, если сравнить навыки в преодолении трудностей, сравнение это окажется явно не в нашу пользу.

Машина двигалась вперед, не отставали и мои фантазии. Идеи бурлили в голове, сменяя друг друга, они напоминали десять тысяч гор, беспрерывно тянущихся за окнами автомобиля.

Наконец, мы подъехали к главному входу в парк Хуаншань и прошли через ворота. Горные пики, упирающиеся в небеса, словно гряда нескончаемых огромных черных облаков, давили своей темнотой мне на макушку; казалось, еще немного, и они расплющат меня. Образ, который я хранил в сердце несколько десятков лет, рассеялся, как дым. Я чувствовал себя раздосадованным и потерянным, но постепенно смирился – если прежние представления должны исчезнуть, то так тому и быть! Я приехал в настоящий Хуаншань.

Горы шаг за шагом, поворот за поворотом постепенно раскрывались передо мной, словно древняя картина в свитке.

Мы вышли из гостиницы и пошли направо, миновали здание санатория и снова повернули направо, к скалам. Утесы стали более отвесными. Помню, что слышал разговоры, мол, от такого-то места до такого-то места столько-то ли. Такие же записи я видел и в путеводителях. Мне казалось, что речь идет о расстоянии на ровной местности, поэтому представление о горах Хуаншань сложилось ошибочное. Только сейчас, соприкоснувшись с реальностью, я понял, что это расстояние рассчитывается в трехмерной системе. Пройти здесь один ли совсем не то же самое, что пройти его по равнине. В горах тратится намного больше усилий и порой подняться даже на один чи непросто – по пути приходится переводить дух и обливаться потом. Опустив голову, глядя на ступени под ногами, изо всех сил опираясь правой рукой на бамбуковые поручни, я шаг за шагом взбирался наверх. Перед глазами – только ступени, ступени, ступени… Время от времени я мысленно принимался их считать. Карабкался и считал, считал и карабкался, думая, что забрался уже очень высоко. Но стоило поднять глаза и оглядеться – еще более высокие и отвесные ступени в еще большем количестве ждали меня впереди. Я вспомнил, что, когда восходил на Тайшань, там были «три ли счастья»[241]. Здесь таких участков не было. Однако нужно принимать все как есть. Карабкаться вверх – вот и все.

Я приехал на Хуаншань не для того, чтобы совершать восхождение, а чтобы посмотреть на пейзажи. Однако здесь не так-то легко любоваться природой. Знающие люди говорили: «Поднимаясь наверх, не смотришь на горы, любуясь пейзажами, не идешь наверх». Эти очень мудрые слова напомнили мне поговорку о рыбе и медвежьей лапе: «Нельзя иметь и то, и другое»[242], а тот, кто возжелает получить все, рискует споткнуться и упасть в горное ущелье на глубину десять тысяч чжанов. Только дойдя до определенного места, я остановился, осторожно поднял голову и осмотрелся. Передо мной был утес высотой в тысячу чжэней, подпирающие облака вершины густо заросли бамбуковым лесом и соснами; я знал, что где-то в глубине этой зелени бегут тропинки, щебечут птицы, стрекочут цикады. Виды вокруг изменялись с каждым поворотом головы: если смотреть с Пагоды Милосердного на Пик Киноварь, то можно заметить Золотого петуха, взывающего к небесам. Однако, если подняться на склон Спящего дракона и поднять голову, то Золотой петух превратится в Пять старцев, смотрящих в небо.

Откуда же можно разглядеть истинное лицо гор Хуаншань? Думаю, что ни с одной точки его не увидишь. И поэтому немного изменю стихотворение Су Дунпо:

Взгляни горе в лицо – тупа вершина,

А сбоку погляди – она остра.

Пойдешь навстречу – и гора все выше,

Пойдешь назад – и ниже та гора…

О нет, она свой облик не меняет,

Хуаншань одна и та же – в этом суть.

А превращенья от того зависят,

С какого места на нее взглянуть.[243]

Порой мне доводилось делать открытия. Я полагал, что эта прихоть небес достойна более выдающихся людей, но, тем не менее, сам себе хлопал в ладоши (здесь, правда, такого не случилось) и кричал «Браво!». Например, глядя на бамбук, камни и деревья, я сначала видел только общую густую массу растительности. Однако чем внимательнее я приглядывался, тем лучше мог различать разницу в оттенках: от темно-зеленого до ярко-салатового. Подумав, я решил, что более светлое – это бамбук, а темное – сосны, ведь недаром в Китае есть выражение «зеленые сосны и изумрудный бамбук». Я снова хочу переиначить две строчки, но на этот раз из стихотворения Лу Ю: «Гряды гор и потоки воды, кажется, что нет пути, но вдруг под сенью сосен среди бамбука вижу другую вершину»[244].

Подумав о Лу Ю, я вспомнил и Сюй Сякэ. Давайте посмотрим, какой он увидел гору Хуаншань, когда взобрался к Храму Милосердного света:

Оттуда я посмотрел туда – несравненный крутой утес, весь покрыт причудливыми соснами, изгибы их мне не забыть никогда. Той, что на самой вершине, не достает чжана в высоту, только в несколько цуней. Плоская макушка, короткие иглы. Переплетенные корни, ствол, извивающийся как дракон. Чем короче сосна, тем она старее. Чем меньше сосна, тем коряжистее. Нечаянно посреди причудливых гор такой причудливый предмет.[245]

Он увидел чудесные горы и дивные сосны. Время не властно над вершинами, но сколько деревьев сохранилось с тех времен? «Чем короче сосна, тем она старее. Чем меньше сосна, тем коряжистее». Неужели за несколько сотен лет они совсем не выросли? Сюй Сякэ уже давно покоится с миром, поэтому, боюсь, мой вопрос так и останется без ответа. Вот так я и взбирался на гору, поглядывая по сторонам, переделывая стихи старых поэтов и вспоминая Сюй Сякэ. Мы с трудом добрались до подножья Тяньдуфэн (пик Небесной столицы), где начиналась лестница, по которой можно взобраться на главную вершину горной системы Хуаншань. Готов повторять вновь и вновь: «Если не взойдешь на пик Небесной столицы, то ты не молодец». Я был наслышан о естественной преграде на этом пути – скалах Цзиюйбэй («Спина карася»). Сначала мне показалось, что вершина рядом, но как только я увидел извилистую тропу, похожую на толстый белый шнур, то понял – сил потребуется немало. Будь у меня в запасе больше времени, я без проблем взобрался бы на самый верх. Однако было уже за полдень, а до нашей гостиницы Юйпинлоу путь неблизкий. Мы все обдумали и отказались от восхождения на пик Небесной столицы – стать молодцами у нас не получилось. Мы повернули налево и направились прямо к входу в «Небесную нить»[246], а пройдя ее, присели отдохнуть: казалось, впереди нас ждут сказочные острова Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу [247]. Этими островами оказались маленькие горные пики, напоминающие могильные камни, на их макушках росли несколько сосен. Вниз уходило бездонное ущелье. Говорят, когда это ущелье заполняют облака, возникает иллюзия, будто это море поднялось сюда, а вершины гор действительно становятся похожи на островки. Сейчас красное солнце висело в воздухе, на небе не было ни облачка, так что нам оставалось только вообразить это чудесную картину.

Небесная нить представляет собой узкую щель между двумя утесами, в которую как раз помещается один человек. Откуда-то с недосягаемого голубого неба сочится ровный света и придает силы мужественно идти вперед. Мы воспряли духом, собрали в кулак остатки смелости и продолжили путь, шаг за шагом оставляя позади белую, как шелк, горную дорогу, будто впившуюся в бок пика Небесной столицы.

Пройдя Небесную нить, мы снова повернули направо к башне Юйпинлоу. Дорога вела мимо горячих источников прямо до гостиницы Бэйхай, где можно было заночевать; во времена великого китайского путешественника Сюй Сякэ это место называлось «Яшмовая ширма». В своих «Путевых записках с горы Хуаншань» он писал: «По четырем сторонам диковинные пики встают в шахматном порядке. Вдоль и поперек ложатся во множестве ущелья. Пейзажи Хуаншаня действительно неповторимы». Поначалу здесь стоял один только монастырь Вэньшуюань, и люди говорили: «Если не был в монастыре Вэньшуюань – значит не видел лица гор Хуаншань». Это высказывание совпадает с мыслью Сюй Сякэ.

«Яшмовая ширма» – это плоское место между горными грядами, идеальное для отдыха, а если обогнуть утес, то можно увидеть скалу, на которой растет очень знаменитая сосна. Китайцам и нашим гостям из других стран эта сосна известна по фотографии, висящей Доме народных собраний [248], и называется она «Сосна, встречающая гостей». Действительно, это то самое дерево. Приезжающие с визитом главы государств, ученые и другие известные люди часто делают совместные снимки с лидерами КНР как раз на фоне этой фотографии. Кажется, сосна протягивает ветви, словно хочет пожать руку путешественнику, обнять его, приветствовать. Она – больше, чем символ гостеприимства гор Хуаншань, это символ гостеприимства всего китайского народа. Трудно сказать, какой у сосны возраст – ствол ее нисколько не груб, и она не особенно высока; судя по внешнему виду, ей от нескольких десятков до сотни лет, не больше. Однако говорят, что это прямое, как струна, дерево стоит здесь больше тысячи лет. На вершине горы дует сильный ветер, летом палит солнце, а зимой приходит лютый холод. Однако сосна до сих пор высится посреди скал – изящная и неколебимая, а за ее плоскую макушку цепляются облака. Хвоя сосны по-прежнему сочна и зелена, словно именно сейчас дерево находится на пике своей цветущей молодости. Я желаю ей долгих лет жизни!

Башня Юйпинлоу особого интереса у меня не вызвала. Мы были посреди горного массива: впереди – глубокое ущелье, внизу – бездонная пропасть, сверху – вздымающиеся до облаков горные пики. По сравнению с отрезком пути, где не было даже трех чи ровной дороги, этот безграничный простор радовал глаз. Говорят, когда плотные облака заполняют пространства между отвесными скалами, кажется, что морские волны с белыми пенными гребнями поднимаются к самым высоким утесам, но нам не повезло, мы видели только «пересохшее море». С правой стороны от башни Юйпинлоу находится менее известная «Сосна, провожающая гостей». Она тоже протягивает вперед гибкие ветви, похожие на человеческие руки, и словно прощается с путешественниками, желает им сил и здоровья, а еще просит однажды вернуться в горы Хуаншань. И ей я желаю долголетия!

Переночевав в гостинице, мы отправились в глубь гор. Дорога сильно отличалась от вчерашней и вела на самое дно ущелья. Идти было комфортно, даже лучше, чем по «трем ли счастья» на горе Тайшань. Жаль только, что нужно было смотреть под ноги в то время, когда хотелось поднять голову и любоваться горами. Мы прошли «Сосну, встречающую гостей», «Молящуюся сосну», справа увидели «Камень, указывающий дорогу». Обернувшись на пике Коровьего носа, увидели «Носорога, смотрящего на луну». На самом дне ущелья сбоку от дороги журчал родник. Вода была абсолютно прозрачная и ледяная, пить ее было приятно. Если сравнить наше путешествие с созданием литературного произведения, то этот отрезок пути по горной дороге – комфортный и спокойный – был подобен написанию развития «чэн». Зачин «ци», как известно, должен быть стремительным, а развитие «чэн» – умеренным.[249]

В нашем путешествии после развития последовал поворот, который оказался трудным: мы спустились на дно ущелья, откуда нам предстояло подняться по восьми сотням ступеней к подножью пика Ляньхуафэн, или пика Лотосов. Эта лестница была настолько крутая, что при виде ее я содрогнулся. Как по мне, так подниматься куда страшнее, чем спускаться, ведь в этом случае перед глазами одни лишь узкие ступеньки, и кажется, что обратного пути нет: как говорится, если лошадь идет по узкой дороге, ей трудно повернуть назад. Не знаю, сколько потов с нас сошло, помню только, что было тяжело дышать. Убежден, что подняться по этой лестнице способен лишь тот, у кого достаточно мужества и терпения.

Усердный человек обязательно добьется своего. Взобравшись на восемьсот ступеней, мы очутились у подножия пика Лотосов – одной из главных вершин в горной гряде Хуаншань. Кажется, сюда подниматься намного легче, чем на пик Небесной столицы – нужно только повернуть направо, преодолеть несколько ступеней – и вот уже вершина. Нашей сегодняшней целью было дойти до ландшафтного парка Бэйхай (Северное море), поэтому у пика Лотосов мы посидели лишь несколько минут, глядя на ближайшую вершину. Там было так много людей, что они напоминали карасей, сплавляющихся по Янцзы. Затем мы повернули налево и стали подниматься вверх.

Впереди нас ждали опасные участки, справа – устремленная ввысь скала, слева – бездонная пропасть. Горная дорога отремонтирована, на самых опасных участках установлены каменные поручни или висят железные цепи, а полная опасностей зона за ограждениями напоминает тропу Иньянцзе [250] на горе Тайшань. В таком месте сложно придерживаться совета, которому мы следовали вчера: «Поднимаясь наверх, не смотришь на горы, любуясь пейзажами, не идешь наверх». Оставалось только усилием воли опускать голову и упорно шагать вперед. Именно здесь находится знаменитая Лестница в облака, доходящая до самого неба. Действительно, слава о ней идет не зря. Преодолев Лестницу ста шагов, мы снова оказались на достаточно ровном участке. Я решил, что опасный рубеж пройден, и шел, безмятежно любуясь горными пейзажами. Вдруг вдали на обрыве что-то бросилось мне в глаза, словно красная точка на фоне густой зелени. Был самый разгар лета, пора цветения уже давно закончилась. Откуда же мог взялся этот красный цвет? Вскарабкаться на отвесную скалу, чтобы отыскать и исследовать эту красную точку, не представлялось возможным, так что мне оставалось лишь погрузиться в мечты о кипучей весне – апреле или мае, – когда цветущие азалии окрашивают весь хребет Хуаншань в многочисленные оттенки розового и кораллового. Горы вдруг переменились: «Лишь выглянет солнце, горные цветы пламенеют сильнее огня»[251], словно на всех склонах и вершинах до самого неба зажглись факелы, создавая удивительную картину красной вселенной.

Ровный участок дороги закончился, и вновь начался подъем. Миновав Грот сказочной рыбы, мы подошли к месту под названием Небесное море. Уклон пропал, Хуаншань остался позади и вот-вот должен был показаться Бэйхай. Он должен был стать конечной точкой нашего пути; место это очень красивое, но мы уже видели и пик Небесной столицы, и пик Лотосов, любовались удивительными пейзажами, преодолели многие опасности. Нам казалось, что ничего особенного мы больше не увидим, однако на деле все оказалось иначе.

Но позвольте рассказать одно предание, которое много лет передается из уст в уста. Недалеко от Бэйхая есть пик, который называется Шисиньфэн (Начало веры), и говорят, что познать истинную красоту Хуаншань и поверить в ее подлинность можно лишь после того, как побываешь на этом пике. Добравшись сюда, мы поняли: это место и есть настоящая вершина нашего путешествия. Изменив уже упомянутый афоризм, скажу так: «Если не видел Бэйхая, значит не видел лица гор Хуаншань», а потом продолжу литературную метафору: путь мимо башни Юйпинлоу можно назвать поворотом, а восхождение к Бэйхай – завершением композиции. Все, эссе дописано. Хуаншань – удивительные горы среди других гор, а Бэйхай – самое восхитительное, что в них есть. Те, кому доведется тут побывать, будут поражены.

Однако, что же мы все-таки увидели?

Повсюду, куда бы не устремлялся взгляд, открывались мириады самых разных пейзажей – больших и малых. Большие – это высокие горы и мощные хребты, а малые – это камни и деревья. Все они были чудом в мире людей. На краю скалистой долины мы увидели утопающий в цветах храм, кругом «цветы распускались на кончиках кистей»[252] – виднелись пик Бицзяфэн (Подставка для кистей), Верблюжий камень, пик Шаншэнфэн (Вздымающийся вверх), камень «Старик ловит рыбу», а впереди – пик Шисиньфэн (Начало веры).

Если взобраться на него, то снизу распахнется бездонная пропасть, а вдалеке возникнут силуэты пика Сяньнюйфэн (Небожительница), Каменного моста могильных стел и множества скал. Кажется, что эти зубчатые скалы когда-то давным-давно воткнул в землю могучий великан – обитатель Неба, и они застыли, величавые и безмолвные. Путешественник Сюй Сякэ побывал на тех утесах, что мы наблюдали лишь издалека. В своих путевых заметках он писал: «Я устремился к Каменному мосту могильных стел; на том пике, на который я взбирался раньше, я присел и, прислонившись к сосне, смотрел на каменные стелы, скопившиеся среди разбросанных пиков. Изящество наполнило мои глаза; если вспомнить Лушань или Шимэнь, целиком или частями, они не могут сравниться со здешними величием своим богатством и великолепием».

Слова, что подобрал Сюй Сяке, подходят для описания не только Каменного моста могильных стел – здесь нет числа местам и видам, «изящество, которых заполнило глаза». Прекрасны Цинлянтай (Терраса наслаждения прохладой) и Шугантин (Павильон рассвета), а если пройти чуть левее, то можно увидеть Сихай – Западное море. Вдоль дороги растут высокие сосны и зеленеет бамбук. В конце пути уже знакомая картина: горные утесы высотой в тысячу чжэней и глубокие ущелья, дна которых не найти. Добравшись до павильона Пайюньтин (павильон Рассеянных облаков), можно увидеть пики Даньсяфэн (пик Красных облаков), Сунлиньфэн (пик Соснового леса) и Шичуанфэн (Каменная скамья), каждый из которых вонзается в ясное небо… Воистину, это прекрасное зрелище. Говорят, здесь можно наблюдать восхитительный закат, но до вечера было еще далеко, поэтому все, что нам оставалось, – разочарованно смотреть на небо и представлять, как усталое солнце опускается за западные горы, а по ним бегут пунцовые всполохи.

Дивные сосны, причудливые скалы, море облаков и геотермальные источники – признанные достопримечательности горного массива Хуаншань. Они окружают путешественника со всех сторон, как только он встает на тропу около Пагоды Милосердного света и делает первый шаг, а когда добирается до Бэйхая, все увиденное собирается воедино. Это ли не наивысшая награда для ступившего на подобный путь?

Вы спросите, что же такого удивительного в соснах? Я обошел горные гряды, побывал в ущельях, поднимался и спускался по сотням ступеней, но мне трудно ответить на этот вопрос. На мой взгляд, сосны обладают уникальными особенностями. Взять, к примеру, ствол и ветви – у всех прочих деревьев они обычно растут вверх, у сосен же зачастую кренятся вбок, вытягиваются параллельно земле, а иногда даже направлены вниз. Обычно при взгляде издалека на любой другой вид деревьев можно рассмотреть лишь общий силуэт, поскольку спутанные ветви не позволяют различить детали, но при виде сосен впечатление создается совсем другое. Изящная, словно летящий дракон, воздушная, словно парящий феникс; ее очертания ясные и четкие. Сосну легко отличить от любого другого хвойного дерева, например кипариса, она нарушает все известные мне правила и особенности жизни деревьев.

Сосны на склонах Хуаншань причудливее, чем где бы то ни было, многие из них имеют собственные имена: Молящаяся сосна, Сросшаяся сосна, Сосна-веер, Черный тигр, Сосна единения, Встречающая гостей, Провожающая гостей, Летящий тигр, Два дракона, Когти дракона, Отправляющая душу умершего в рай. Даже те из них, что не получили имен, все равно отличаются невероятным разнообразием форм – большие и маленькие, старые и молодые, выросшие на отвесных скалах, на горных утесах, в таких местах, которые трудно вообразить. Все они нарушают законы, по которым растут обычные деревья, поражают и удивляют. Самые старые из здешних сосен живут уже тысячу лет, но они вовсе не выглядят дряхлыми, напротив, их стволы и ветви полны жизненной силы, а корни не грубеют несмотря на то, что им – большим и маленьким, толстым и тонким – приходится цепляться прямо за голые камни. Глядя на эти стелящиеся по скалам узловатые канаты, невольно начинаешь тревожиться о дереве, но оно продолжает зеленеть ароматной хвоей наперекор всем трудностям. Что ж, можно смело утверждать, что сосны горной гряды Хуаншань – короли среди всех хвойных деревьев.

Местные скалы, пики, утесы или крупные валуны тоже имеют свои личные имена: Чжэн-гун ловит рыбу, Ягненок переходит реку, Персик бессмертия богини Сиванму, Слоновий камень, Мышь-небожительница бежит в Небесную столицу, Носорог смотрит на луну, Черепаха ищет море, Жунчэн обращается к Сюань Юаню [253], Даосские бессмертные играют в шахматы, Чжу Бацзе ест арбуз, Дамо [254] уткнулся носом в стену, Небожители сушат обувь на солнце, Ли Бо опьянел, Пять старцев гребут веслами, Су У пасет овец [255], Пожилой монах собирает снадобья и многие другие. Такое разнообразие названий говорит о том, что формы здешних валунов и утесов весьма живописны и выразительны. Конечно, дать имя каждому интересному булыжнику невозможно, однако, если у вас есть время, вы можете спокойно посидеть в любом месте гряды Хуаншань и, созерцая окружающие вас пейзажи, позволить своей фантазии расправить крылья и отправиться в полет. Мы стояли у Павильона рассеянных облаков возле Западного моря, прямо перед нами было ущелье, а сбоку виднелось нагромождение скал, которое выглядело точь-в-точь как «Международная гостиница»[256], и чем дольше я смотрел, тем больше находил сходных черт. Я поделился наблюдениями со своими спутниками, и мы все пришли в бурный восторг от этого гениального открытия. Будь у нас больше времени, мы бы всем камням и скалам дали новые, необычные и звучные имена, сообразно их форме и духу. Полагаю, это добавило бы славы горам Хуаншань.

Самый удивительный из всех – и в этом нет сомнений – Летающий камень; многие уверены, что он и правда прилетел с неба. Летающий камень хорошо виден, если идти по дороге от башни Юйпинлоу к Северному морю: он одиноко стоит на плоской макушке небольшой горы и похож на небольшую пирамиду, перевернутую основанием вверх. Летающий камень соприкасается с горой в одной маленькой точке, и когда дует ветер, кажется, что он вот-вот рухнет. Это ощущение заставляет путешественников обливаться холодным потом от страха. Никто не знает, сколько Летающий камень перенес бурь, землетрясений и горных обвалов, и как давно он неколебимо стоит здесь, нарушая все законы физики.

Многие люди недоумевают, когда впервые слышат о том, что в этих горах есть моря: Северное, Западное, Небесное, Переднее и Заднее. Все это названия морей облаков. Помню, в детстве я прочитал в стихотворении Ван Вэя с такими строками:

Я часто дохожу до той стремнины,

Где в вышине рождается река.

Присяду и смотрю, как из долины

Волнистые восходят облака.[257]

Увидеть море облаков – это ли не мечта? Помню, как мы стояли на вершине горы посреди Северного моря и наблюдали за густым белым дымом, поднимавшимся из ущелья. Спустя некоторое время я понял, что вижу вовсе не дым от очагов в человеческом жилье, а нечто совершенно другое. Это от земли поднимались облака. Тонкими струйками, ниточка за ниточкой, они постепенно густели и сворачивались в плотные клубы. Горная цепь поначалу еще смутно проглядывалась, но вскоре очертания хребтов утонули в сплошном облачном море и его пышные волны бурлили подобно морскому прибою. Еще через мгновение силуэты гор, которые только что были скрыты кипенью, показались снова, облака стали истираться, таять, а вскоре и вовсе исчезли, обнажив голубые горы и зеленую растительность. Все эти метаморфозы произошли всего за несколько минут. Кто-то из рядом стоящих произнес: «Все-таки это не считается настоящим морем облаков, как бывает, например, после сильного дождя». Мне оставалось лишь поверить этим словам. Однако «лучше что-то, чем ничего»[258]. Думаю, что лучше увидеть эту похожую на море облаков картину, чем не увидеть ничего.

Не могу не упомянуть и о том, что мне посчастливилось наблюдать рассвет в горах Хуаншань. Восход солнца не входит в список здешних чудес, однако его смело можно к ним причислить. Около Северного моря есть Павильон рассвета, чье название полностью соответствует его сути: это лучшее место для любования восходом солнца. В молодости я поднимался на гору Тайшань, чтобы увидеть рассвет, и там, на пике Нефритового императора [259], стоял в полутьме с почтительным ожиданием, хотя кроме красных облаков так ничего и не увидел. Утешая себя, я вспомнил тогда отрывок из «Записок о восхождении на Тайшань» Яо Ная [260]:

Взобрался на вершину.

Некогда зеленые горы теперь покрыты снегом, и сияние, отражающееся от этого белого покрывала, освещает небо на юге. Смотрю на городские стены в лучах позднего солнца. Река Вэньшуэй и горы Цулай похожи на живописный свиток. Половину склона скрывают облака, опоясавшие гору мягким кушаком.

В день ушэнь в пятую стражу вместе с Цзы Ином сижу в Беседке для любования рассветом и жду, когда взойдет солнце. Понемногу средь облаков на востоке проглядывают десятки горных вершин, похожих на игральные кости чупу. И вот тусклое небо в одно мгновение раскрашивается разными цветами. Облака над солнцем розово-красные, будто киноварь, а под ним – похожи на пламя. Они клубятся и наползают одно на другое.

Таким предстало передо мной Восточное море.

На этот раз мне довелось встречать рассвет у Северного моря в горах Хуаншань. Еще затемно я в компании нескольких таких же энтузиастов взбирался на гору. У Павильона рассвета уже собралась толпа людей, желающих приветствовать солнце. Мы стояли в редеющих сумерках и, обратив взор на восток, с нетерпением ждали. Небо было ясным, но в том месте, где должно было показаться солнце, лежала тонкая полоска облаков. Сначала появилась более яркая, чем все вокруг, точка, через мгновение облака зарделись, и показался кусочек восходящего солнца. Вершина солнечного диска окрасилась в фиолетовый, центр горел красным, а нижняя часть наливалась темно-желтым цветом. Тут же засверкали мириады солнечных лучей, а белые облака позолотила заря. Тысячи алмазных лотосов повисли в воздухе.

Вот так к трем чудесам гор Хуаншань – удивительным соснам, причудливым камням и морю облаков – добавился рассвет. И вновь я воспользуюсь литературной метафорой: если написан зачин текста, развитие, поворот и заключение, значит ли это, что повествование подошло к концу?

Основываясь на свои эмоциях и впечатлениях, могу сказать, что развязка еще не наступила, а история не завершилась. Наше путешествие, конечно, достигло кульминации, а вот эссе совершенно точно не может сейчас закончиться. Мы не планировали надолго задерживаться у Северного моря, но чем больше времени там проводили, тем меньше хотелось уезжать. Мысль о расставании с этим местом была мучительной. Мое сердце волновалось подобно прибою, поднималось подобно облакам. На каждом шагу я оборачивался назад. Мы обогнули сосну Черный тигр и направились по дороге в сторону монастыря Долины облаков на другой стороне гряды. Красота вокруг потрясала и вдохновляла. Снова слышались журчание воды, шелест горного ветра, пение цикад, перекликающееся с птичьим щебетом. Опять нам встретились темно-зеленые сосны и светло-изумрудный бамбук. Мы вошли в уединенный бамбуковый лес, полный птичьего гомона, но самих пичуг так и не увидели. Казалось, птицы уговаривали нас остаться и сожалели, что вскоре мы покинем Хуаншань.

Созерцая удивительные пейзажи, я чувствовал покой и отрешенность. Мне вспомнились великие горы и знаменитые реки, что довелось увидеть в Китае и других странах. Я подумал про Тайшань и Каменный лес – удивительные и прекрасные места, прославленные на всю Поднебесную. Теперь мне казалось, что горам Тайшань, несмотря на все их величие, недостает красоты, а Каменный лес выглядит сурово и одиноко, но не обладает жизненной энергией.

Горная гряда Хуаншань грандиозна, исполинские пики достают до самого неба, но в то же время здешние скалы изящны, их природа совершенна и заслуживает самого детального изучения. Пользуясь эстетическим термином, можно сказать, что в горах Хуаншань есть и «мужественная красота», и «женственная красота»[261], сочетаются прочность и мягкость, сила и податливость. Это самая необычная и красивая горная гряда в Китае.

Один из классических жанров китайской живописи называется «горы и воды». Для него характерно использование разбавленной водой до светло-серого цвета «бледной туши» для прорисовки скал, расположенных на заднем плане, передний план принято штриховать косо поставленной кистью более плотным цветом. Ближние горы изображаются максимально реалистично – так, чтобы в работе художника можно было узнать подлинный природный пейзаж, перенесенный на бумагу. Это отличается от натурализма. Здесь есть сходство и по форме, и по сути. Однако, что касается штриховки, которой пишут ближние горы, если человек живет в северных районах страны, где немного высоких гор, то ему не так легко это понять, он будет думать, что это лишь традиционная техника рисунка, которая не связана с реальностью. Особенно сложно понять картины таких художников, как Шитао [262].

Когда я оказался в горах Хуаншань, где, как говорят, Шитао жил некоторое время, сомнения, одолевавшие меня много лет, рассеялись.

Стоя у подножья отвесной скалы, я пристально вглядывался в нее. Живопись Шитао оживала перед моими глазами, словно я сам стал персонажем картины. Кисть мастера свободно касалась полотна, энергия ци сочилась, штрих был свеж и оригинален, а каждая деталь – продумана. Если бы мы попросили бога-покровителя ремесленников спуститься с небес в мир людей и построить огромное здание высотой до самого неба, а эту картину повесить внутри, не знаю, что бы из этого вышло. Боюсь, зрители были бы ошарашены. Только сейчас я по-настоящему понял древних художников, пишущих в жанре «горы и воды». Среди них есть такие, как Шитао: талантливые, обладающие творческой индивидуальностью, способные совершить прорыв, создающие новые стили. Они не копировали работы своих предшественников, но детально рассматривали горные пейзажи, внимательно изучали их и брались за кисть, только исследовав их полностью.

Горы Хуаншань – такая же редкость, как перо феникса или рог единорога. Почему же они находятся именно в Китае? Может показаться, что этот вопрос очень детский. Однако мне он вовсе не кажется смешным или наивным, я действительно от всей души хочу узнать ответ! В древности говорили, что горы оказывают духовное воздействие на людей. Эту силу нельзя потрогать или увидеть. Она почти непостижима, но существует. По приезде в Хуаншань мы прогулялись вдоль глубокого ущелья недалеко от нашей гостиницы. Внизу шумел водный поток, вокруг нас летали светлячки. Поймав одного, мы обнаружили, что он больше и упитаннее, чем светлячки в других местах; то же касалось и местных цикад. Даже мухи тут были не такие, как везде, а поразительно большие и крепкие. Они обитают на высоте двух тысяч чи над уровнем моря, на вершинах гор, подпирающих небо, где, если задует ветер, то даже человеку сложно устоять на ногах. Насекомые здесь обладают огромной силой, они стремительно проносятся мимо, со свистом рассекая воздух. Мне даже стало немного страшно. Если это не духовная сила, то что же? В любой стране мира есть места, где присутствует особая энергетика. В них сразу влюбляешься, стоит только там оказаться, они очаровывают, вдохновляют, восхищают. Хуаншань стал источником гордости и счастья для китайского народа, местом его духовной силы. Поэтому я горячо люблю этот кусочек нашей страны и хочу, чтобы он сохранился:

Чтоб там, за тысячу ли,

Также любуясь луной,

Ты не покинул земли.[263]

Пусть эти несравненно красивые горы существуют всегда, пусть мир существует вечно!

В древности говорили: человеческой жизни не хватит, чтобы прочитать десять тысяч свитков и пройти десять тысяч ли. Еще я слышал, что после возвращения из путешествий по знаменитым горам и великим рекам историограф Сыма Цянь [264] приступал к новым трудам со свежими силами и большим вдохновением, а когда танский каллиграф Чжан Сюй посмотрел танец с мечом госпожи Гунсунь [265], его мастерство каллиграфии возросло. Интересно, какое влияние окажут горы Хуаншань на меня? Я не корифей литературы и не великий каллиграф, однако должно же хоть как-то проявиться влияние этих чудесным сил! Впрочем, не важно. Так или иначе, путешествие состоялось. Неспешно прогуливаясь и размышляя, я неожиданно оказался у горячих источников. Эта прогулка от Северного моря напомнила странствования Алисы в Стране чудес. Наши недельные приключения всплывали в памяти одно за другим. Мой сон о горах Хуаншань стал реальностью, но я был недоволен тем, как мир моих сновидений воплотился в жизнь, потому что во сне все было еще невероятнее. Мне начало казаться, что я и вовсе не был в настоящих горах Хуаншань, они словно стали еще загадочнее для меня. Я подсознательно чувствовал, что у Северного моря состоялось лишь поверхностное знакомство с этим чудесным местом: «Десятки тысяч деревьев к небу стремятся гордо. В тысячах гор кукушки кукуют где-то высоко»[266]. Здесь прячется тайна, которую еще предстоит раскрыть.

В одном стихотворении о горах Хуаншань сказано:

Я бывал на горе Эмэйшань и взбирался на гору Цзюи,

Но они не казались мне чудом.

А когда обойдешь Поднебесной священные горы,

Только пик Небесной столицы сможет еще удивить.[267]

Я пока не посетил все пять священных гор Китая, не бывал на Эмэйшане и Цзюи, но с полным правом очевидца могу назвать Хуаншань и пик Небесной столицы потрясающими. И даже когда я обойду все пять священных гор, а затем вернусь к этим утесам, мое отношение не изменится – я по-прежнему буду утверждать, что здесь самое необычное место из всех, что мне довелось увидеть. Образ Хуаншань из моих фантазий разбился вдребезги о немыслимую, неописуемую красоту и величие реальной картины. Покидая этот чудный край, я забираю с собой его настоящий портрет. Прежде чем приступить к эссе, я спросил себя: не очернит ли мой неумелый слог того, что видели мои глаза? Ведь поэт сказал: «На лучшей картине не передашь осанку ее и лицо. Напрасно властитель велел казнить художника Мао Янь-шоу»[268]. Могу лишь добавить: «На лучшей картине не передашь душу и облик гор Хуаншань. Напрасно только трачу бессонные ночи». В тридцать третьей главе «Нового изложения рассказов, в свете ходящих» говорится, что каждый раз, когда Хуань Цзые [269] слышал, как кто-то поет без аккомпанемента, он восклицал: «Что же делать?!» Услышав это, правитель царства Цзинь Се-гун обычно говорил: «Цзые действительно любит музыку». Пение проникало в самую душу, и Хуань Цзые начинал подпевать, чтобы мелодия звучала более гармонично. Глядя на Хуаншань, я ощущаю прекрасные горы прямо в своем сердце, но на бумаге они выглядят совсем не так, и я могу лишь восклицать как Хуань Цзые: «Что же делать?!»

9 декабря 1979 года

Посещение храма Тосёдай-дзи

Какая удача и какая радость! Буддийский монах высшего ранга Цзяньчжэнь вернулся на родину, чтобы повидаться с соотечественниками. Нам удалось навестить Цзяньчжэня в Пекине незадолго до его отправления в Японию [270]. А позднее мы навестили его и в Стране восходящего солнца.

На территории храма Тосёдай-дзи [271] все травинки, деревья, балки или колонны помогали нам почувствовать себя тепло и уютно, как дома. Тут даже песок под ногами казался особенным. Настроение было возвышенное и спокойное, торжественное и почтительное. Мы осознавали и ценили необычайную святость этого места средоточия дружбы между китайским и японским народами.

В храме я увидел хорошо знакомые мне главный зал, место для чтения канона и богослужений, изображения Будды, ниши для статуй. Мое сердце, преодолев путь в тысячу лет, унеслось в далекую эпоху, когда жил Цзяньчжэнь. Подобное уже случилось со мной, когда в Индии я посещал исторические памятники, связанные с Сюаньцзаном. Тогда образ танского монаха, отправившегося в Индию за сутрами, являлся мне повсюду. Теперь вместо Индии была Япония, а Сюаньцзана сменил Цзяньчжэнь. Повсюду мне чудится его лицо с торжественным и в то же время дружелюбным выражением. Я вижу доброту в его глазах под седыми бровями. Воздух полон ароматов благовоний; верующие преклоняют колени перед изображениями монаха: вот он сидит на цветке лотоса, скрестив ноги по-турецки, читает канон, передает учение японскому императору и его сыну, аристократам и простым людям. В здешних стенах чувствуется присутствие Цзяньчжэня, можно даже вообразить, что слышится его голос. С почтением и благоговением, легко и осторожно мы ступали по земле древнего храма, где каждый чи помнит следы знаменитого буддиста. Во дворе за тяжелыми дверьми с семью замками наши шаги стали еще легче – мы словно ступали по тонкому льду. Этот двор – «как необъятен непостижный двор»[272] – походил на царство небожителей, сокрытое за толщей облаков. Именно здесь хранится национальное сокровище – деревянная статуя монаха. Вглядываясь в глубину двора, мы в знак уважения сложили ладони на груди.

Любил ли Цзяньчжэнь японский народ? Конечно, любил. Более того, он чувствовал тесную связь между нашими народами, стремился передать Японии буддийское учение, думал о том, как сделать людей счастливыми. Для этого монах покинул родину и отправился в долгий путь, неся свет своего учения. В те времена осуществить подобный поход было так же сложно, как подняться в синее небо. Сегодня мы знаем, что нас разделяет лишь узкая полоска воды, ведь наши страны – соседи. Современным людям трудно представить, насколько опасно было плыть на утлой деревянной лодке по клокочущим морским волнам, похожим на летающих драконов и танцующих змей. Цзяньчжэнь предпринимал одну безуспешную попытку за другой, и наконец удача ему улыбнулась – он добрался до Японии, преодолев множество смертельных опасностей. Время и невзгоды не пощадили монаха – до японских островов он добрался совершенно слепым. Однако я уверен, что эту страну, ее великий народ и чудесную природу он видел лучше зрячих, а самое главное – познал саму душу японского народа.

Сердце Цзяньчжэня билось в унисон с сердцами японцев: «Но сердце, вещее, как носорог, проникло в сердце твое»[273]. Он не знал языка, но мог общаться с каждым японцем независимо от того, к какому сословию тот относился. Радости и печали этих людей были его радостями и печалями, монах словно стал единым целым с японским народом: море – это мир дракона, небо – это дом птицы. Япония стала его морем и его небом.

Скучал ли Цзяньчжэнь по родине? Конечно, скучал. Он горячо любил Китай, и вот – спустя тысячу лет его священная статуя оказалась в родном Янчжоу и побывала в Пекине, который за это время стал китайской столицей. Будучи буддийским наставником высшего ранга, Цзяньчжэнь был далек от мирского, от грешных мыслей и пылких чувств, но любовь к родине питают все люди, и монахи – не исключение. Живя на чужбине, Цзяньчжэнь всегда помнил о доме – преклоняя колени перед изображением Будды, читая канон в мерцающем свете лампы, зажигая благовония или медитируя, находясь в храме или за его пределами. В любое время года – когда весной цвели цветы, осенью светила луна, летом лил дождь, а зимой шел снег – не оставлял он мыслей об отчизне, а звон пластинок под карнизом напоминал ему о металлических пластинках, висящих в древних храмах в Янчжоу.

Великий японский поэт Мацуо Басё, известый своими хайку [274], прекрасно понимал чувства Цзяньчжэня. Одно из знаменитых хайку Басё начинается с небольшого вступления, в котором поэт говорит о том, что основатель храма Тосёдай-дзи терпел бедствия на море более семидесяти раз, пока не добрался-таки до Японии; за это время морской бриз разъел глаза стойкого монаха, и он ослеп. Басё выразил свои переживания в стихах:

Сверкает листва.

Как хотел бы стереть я слезы

С глаз незрячих твоих.[275]

Откуда же у монаха, который порвал с семью чувствами и шестью страстями, будут слезы в глазах? Думаю, это слезы тоски по родине. Великий поэт смог разглядеть их и облачить в стихи. Он написал строки, которые трогают душу и заставляют трепетать сердца у нас, современных людей: и китайцев, и японцев.

Статую Цзяньчжэня повсюду ждал радушный прием. Хотя страна за минувшее время изменилась до неузнаваемости, сердце китайского народа ему по-прежнему беззаветно ей предано. Я подумал: пожалуй, Цзяньчжэнь насухо вытер слезы и возвращается в Японию с улыбкой. Путь он пробудет на своей второй родине еще сто или даже тысячу лет, а в душе его будут радость и покой.

Уважение и любовь китайского народа к Цзяньчжэню выражается и в другой форме. Сегодня всякий китаец, оказавшись в Японии, приходит в Тосёдай-дзи. Вот и мы приехали сюда. Я прогуливался по обширной храмовой территории, где особенно глубоко ощущалось торжественное спокойствие и отрешенность от мирской суеты. Все вокруг утопало в роскошной зелени, тут и там притаились бамбуковые деревья и причудливые камни, повсюду чистота – просто рай на земле. Однако мысли в моей голове бурлили, словно волны, накатывали одна за другой и не затихали ни на минуту. Я думал о далеком прошлом, о настоящем и будущем. Фантазии уносили меня так далеко, что реальный мир исчезал. Иногда я даже не осознавал, по какой дороге иду.

Так, погруженный в свои мысли, я не заметил, как дошел до погребальной пагоды Цзяньчжэня. Эта постройка не была особенно большой или величественной, ее форма и размер почти не отличались от пагод, в которых обычно покоятся останки монахов высшего ранга в Китае. Многочисленные группы японских паломников приходят сюда. Преисполненные глубокого почтения, они ступают по этой земле с большой осторожностью, чтобы не побеспокоить лежащего в могиле монаха. Больше тысячи лет прошло с тех пор, как он покинул этот мир, но до сих пор японцы хранят память о нем и каждый день отдают ему дань уважения. Если бы Цзяньчжэнь мог знать знал об этом, то непременно испытал бы великую радость!

Вокруг погребальной пагоды теснились густые заросли крепкого изумрудного бамбука, поднимающегося до самого неба, что делало это место еще более тихим и уединенным. Неподалеку я заметил лотосовый пруд; в ту пору как раз было лето, и лотосы пышно цвели. Они обладали одной особенностью: их лепестки были полностью белыми, и только на краю виднелся маленький алый мазок, который мерцал, словно свет зари, игравший на заснеженной вершине Фудзиямы. Лотосы я видел и в Китае, и во многих других странах мира. Рассматривал эти цветы и на их родине, в Индии: белые, красные, желтые, даже голубые, словом – самые разные. Однако, такие лотосы, как возле могилы Цзяньчжэня, мне не доводилось видеть более нигде. Неужели сам дух Фудзиямы воплотился в них? Неужели душа Учителя прилетела и осталась на лепестках этих цветов?

Уходить из храма Тосёдай-дзи, от погребальной пагоды Цзяньчжэня, от лотосов в пруду совсем не хотелось. Однако время нашей поездки было ограничено, и после двух-трех часов неспешной прогулки пришлось отправиться в обратный путь. Медленно, на каждом шагу оборачиваясь, выходил я из всемирно известного старинного храма и после, уже из машины, не мог не бросить прощальный взгляд на это величественное здание. Тосёдай-дзи останется в моем сердце навсегда.

Уважаемый и любимый монах Цзяньчжэнь! Сейчас мы вынуждены расстаться. Если вдруг в один прекрасный день я снова приеду в Японию, то непременно приду вас навестить. Возьму с собой молодой листочек, сорванный с самого священного дерева, растущего в самом священном месте Китая, чтобы смахнуть ваши слезы.

Черновик написан 23 июля 1980 года на озере Хаконе в Японии.

Финальный вариант написан 29 января 1985 года в Пекине.

На реке Фучуньцзян

Помню, что в каком-то поэтическом сборнике увидел такие строчки:

Владениям у́ским река здесь предел положила,

Юэ́ские горы во множестве встали за нею.[276]

Автор стихотворения полагал, что это очень меткое изречение, с чем я полностью согласен. Меня восхищала основная мысль этих строк, но не было никаких ассоциаций на уровне чувств и эмоций. И вот я оказался на реке Фучуньцзян [277], низовье которой носит название Цяньтанцзян. Широкая и гладкая поверхность простиралась куда хватало глаз, словно море. На противоположном берегу скопились моллюски, похожие на маленькие царапины на песке. Они то показывались, то прятались в пелене мелкого моросящего дождя. Теперь картину, когда «за рекой вздымаются и опускаются горные вершины царства Юэ» я увидел собственными глазами.

В названиях Цяньтанцзян и Фучуньцзян есть какая-то притягательная сила, но куда интереснее оказаться здесь самому. Мы отправились на экскурсию на лодке – были слышны всплески зеленой воды, над нами парили белые чайки, а вдали белели паруса. Маленькие черные ласточки летали над колышущимися волнами. Я старательно за ними наблюдал, но рассмотреть удавалось лишь то, как они о чем-то хлопочут и куда-то спешат, а что именно ищут, выяснить так и не получилось. Вдоль берега высились скалы; казалось, они гонятся за лодкой с быстротой ветра: только исчезнет одна, тут же появляется новая. Утесы тянулись сплошной чередой на несколько десятков ли – именно такой образ у меня и возник при чтении стихотворения.

Глядя на этот пейзаж, я думал о далеком прошлом. Оказавшись здесь, на границе древних царств У и Юэ, невозможно не вспомнить противостояние их правителей Фучай-вана и Гоуцзянь-вана. Они придумывали такие изощренные способы борьбы, которые сегодня трудно вообразить: выпускали друг в друга стрелы, под грохот гонгов и барабанов вступали в сражение. Сцены кровавых побоищ никак не сочетались с прекрасными видами зеленых гор и синих вод. Мир людей непостоянен, а эти горы и эти воды будут существовать вечно. И лучше не тревожить предков, а просто любоваться прекрасными пейзажами.

Но все же перед моими глазами возникли образы, а в памяти возникли строки из стихотворения монаха и поэта Су Маньшу:

Весенний дождь, на башне играют на бамбуковой флейте,

Когда мы вернемся, чтобы увидеть чжэцзянский прилив?

Прежде мне не доводилось наблюдать приливов, но я люблю эти строки и часто их вспоминаю. Сегодня, думая об этом чудесном явлении, я вспомнил и другое стихотворение:

Гневно шумит река Цяньтанцзян,

Вздымая волнами,

Течет она по землям Великой Тан,

Там многократно приливы сменяются отливами.

Кажется, что воды реки бескрайни,

А начало свое она берет в уезде Силин.

Кто же властен над водами реки с наступлением сумерек?

Это Янхоу, дух волны, оседлавший красного карпа.

Но видение скоро рассеялось, да и яростный шум речных валов исчез без следа. Вода разливалась спокойно и широко. Прямо передо мной вновь виднелся противоположный берег, где скопились похожие на маленькие царапины моллюски – они то показывались, то прятались в пелене мелкого моросящего дождя.

Вдруг по водной глади побежала тень. Она «как вспугнутый лебедь парит, с летящим драконом изяществом схожа»[278], приближается, неожиданно пропадает, повисает на крыльях парящих чаек, гонится за маленькими и быстрыми ласточками. Вот она забиралась на макушку паруса, и ее отражение заколыхалось на поверхности воды. Я был одновременно изумлен и рад. «Отчего ты здесь?»[279] Неужели тень явилась поприветствовать меня, потому что здесь ее родина? Я хотел было схватить ее, чтобы как следует рассмотреть, но она ловко увернулась. Мне показалось, что тень сейчас исчезнет, но она продолжала дразнить меня. Я не мог отвести от нее взгляда, она тревожила меня, вызывая противоречивые желания. Я бессильно смотрел, как темный сгусток плывет по небу, пристально вглядывался в него, и чем дольше смотрел, тем яснее видел, что передо мной лишь скопление моллюсков, то появляющихся, то прячущихся в пелене мелкого моросящего дождя.

Так мы добрались до Фуяна [280]. Это был конечный пункт сегодняшнего морского путешествия. Сойдя на берег, мы отправились на знаменитую гору Гуаньшань. Она не слишком-то высока, но местные пейзажи очаровательны. На вершине горы возведены многоэтажные пагоды и дворцы, всюду зелено. Сверху река Фучуньцзян видна как на ладони – развевающиеся на ветру паруса выглядят как игрушечные, а черные чайки, парящие у поверхности воды, и вовсе исчезли. Я подумал: они ведь по-прежнему хлопочут там, внизу – жаль, что мы совсем их не видим. Вершина горы покрыта дремучей густо-зеленой чащей, деревья тянутся к небу. Больше всего поражает устремленная ввысь магнолия: ее бледные цветки-блюдца сильно отличаются от цветов северных магнолий. Я, северянин, увидев их, был поражен.

У подножья отвесной скалы расположилась известная на весь мир рыболовная площадка Яньцзылин. На одном из утесов выгравированы слова великого поэта Су Дунпо: «Подниматься на облака» и «Смотреть на серп луны». Это место находится довольно далеко от реки, поэтому, как ни старайся, удить рыбу отсюда не получится. Я слышал легенду, что больше двух тысяч лет назад один старик в накидке от дождя и с удочкой длиной в несколько десятков чжанов, с которой свисала такая же длинная леска, сидел на корточках на краю этой самой скалы и ждал, когда клюнет рыба. Он был недвижим, словно статуя, и выглядел, надо заметить, довольно нелепо. Если верить старой поговорке «пусть себе говорят, а мы послушаем», неприукрашенная правда может омрачить настроение. На мой взгляд, эта легенда придает особую привлекательность местному пейзажу. Поэтому давайте просто поверим поэту на слово.

Два года назад я посетил горы Хуаншань. Пораженный их величественной красотой, я восхищался великим творцом – природой, которая так щедро одарила китайскую землю. Счастье и гордость быть рожденным в Китае переполняли меня. И вот я у реки Фучуньцзян. Здешние пейзажи тоже хороши, но они контрастируют с видами Хуаншань: в первом случае мы видим мужественную красоту, а во втором – женственную. Как бы ни отличались красота «ян» и «инь», мужественная и женственная, твердая и податливая, обе они одинаково восхищают меня. На территории Китая так много удивительных рек и гор, что мои чувства становятся все сильнее. Фучуньцзян хорошеет на глазах и словно превращается в волшебную небесную реку.

Я вспомнил известное стихотворение великого танского поэта Мэн Хаожаня «Ночую в Тунлу на реке. Посылаю друзьям в Гуанлин»:

Во мраке горы слышу горький плач обезьян.

Синея, река убыстряет ночной свой бег.

А ветер шумит меж деревьев на двух берегах.

И светит луна над одним сиротливым челном…

Но местность Цзяньдэ не родная моя земля.

Вэйянских моих вспоминаю старых друзей.

И я соберу два потока пролитых слез

И вдаль отошлю к ним на западный берег морской.[281]

Чувства, с которыми Мэн Хаожань пишет о том, что Цзяньдэ для него «не родная земля», понять несложно, если вспомнить историческую обстановку того времени. Он с тоской думает о своей отчизне, о Гуанлине. Сегодня у нас, конечно, не возникает подобных чувств. Я полагаю, что Тунлу – не просто «моя земля». Это соль моей земли. Как и горы Хуаншань, моя земля – это источник счастья. Ощущение чужой земли преследовало меня за границей. Например, в Швейцарии местная природа тоже была волшебной и волнующей, пейзажи завораживали, кружили голову. Однако стоило вспомнить, что вокруг меня была чужая красота неродных гор и рек, как меня невольно охватывало чувство холодности и отчужденности. Сегодня на реке Фучуньцзян я ощущал себя совершенно иначе. Здесь, где пейзажи напоминают классические картины, мне хотелось петь от радости. Хотелось смотреть на них и ощущать, как сердце наполняется великим счастьем.

Поэт У Цзюнь, живший в эпоху Шести династий, так описывал реку Фучуньцзян: «Вся дымка рассеялась, небо и горы стали одинакового цвета. Покачиваюсь в лодке на волнах, плыву то на запад, то на восток. От Фуяна и до Тунлу около ста ли пути, здесь места редкой красоты, каких не встретишь больше нигде в Поднебесной». Это стихотворение «Письмо к Чжу Юаньсы» я помню наизусть с самого детства, далее в нем идет трогательный рассказ о здешних «местах редкой красоты». Теперь и я добрался до Фуяна, здесь закончится это путешествие. Знаю, впереди меня ждут еще более красивые пейзажи, но сегодня их увидеть не удастся. Чувствуя легкую досаду, я подумал, что в том, что достойно сожаления, есть нечто волшебное, и это чудо таится внутри. Я посмотрел в сторону Тунлу, добавил к описанию У Цзюня свои собственные фантазии и представил места редкой красоты, протянувшиеся на сто ли, словно царство бессмертных. Меня охватила ни с чем не сравнимая радость. Сердце словно летело над этими удивительными горами и реками. Вдруг раздался какой-то шум – это мои товарищи решили вернуться. Я поднял голову, огляделся, но увидел лишь скопление моллюсков, которые маленькими царапинами то показывались, то прятались в пелене мелкого моросящего дождя.

9 декабря 1981 года

Маленький отель в уезде Линьцин.

Из «Десяти записок о возвращении в родные края»

Плотные ярко-зеленые кроны высоких деревьев укрывали парковые дорожки густой тенью. Алые венчики цветов, наоборот, смело тянулись навстречу солнечным лучам и колыхались, когда их гладил ветер. Как сказала одна женщина, с которой мы вместе ехали: «Здесь прямо как в Сучжоу!» Лет двадцать назад я бывал в упомянутом месте и могу сказать, что, действительно, здесь не хватало только тесных бамбуковых рощ, чтобы стать доподлинным Сучжоу.

На самом деле я приехал на свою малую родину – уезд Линьцин в провинции Шаньдун.

Линьцин помнился мне вовсе не таким. Я родился в Цинпине, который в прошлом был самостоятельным уездом, а сегодня он включен в пределы Линьцина. Мне раньше казалось, что там все было окрашено только в желтый и серый цвета. Я не раз ворошил свои воспоминания, но не нашел и полкапли красного. Серый, серый, серый, все от неба до земли заполнено серостью. Если очень постараться, пожалуй, немного красного можно найти на нарумяненных щеках местных невест. Или глубокой осенью – на финиковых деревьях: с них уже полностью опали желтые листья, а на макушках, на самых кончиках веток, висят красные китайские финики. Одни-одинешеньки, они раскачиваются на пронзительно-холодном осеннем ветру посреди жидкого светло-желтого цвета и, ослепительно красные, сразу бросаются в глаза.

Я остановился в небольшой гостинице в Линьцине. К моему удивлению, теперь вокруг были ярко-зеленый и насыщенно-красный цвета, характерные для юга Китая. Сердце наполнилось радостью: опрятные одноэтажные дома, видно, что совсем новые, в аккуратных двориках растут деревья, устроены цветники. Солнце последних дней лета светило ярко, но его лучи были ласковыми и мягкими. Все оставляло впечатление свежести и уюта, а маленький двор столовой и был тем местом, которое мы ошибочно приняли за Сучжоу.

В этой столовой я впервые в жизни пробовал одновременно поданные к столу шесть различных супов. Мои попутчики цокали языками от удивления и полагали, что такое не увидишь ни в каком другом месте. Кулинарное искусство любой страны – это часть культуры. Мои родные края славятся своей выдающейся кухней, что говорит и о высоком уровне духовного развития. Сейчас я неожиданно для самого себя сказал фразу, которая была в широком ходу в Германии, и это приятный сюрприз.

Линьцинь – это моя малая родина, но знаком я с ним довольно плохо. Как говорили в древности:

Чем ближе я к родному дому, тем неспокойнее,

Не смею ни о чем спросить.[282]

Ничего подобного я не ощущал. Бродил по городским улицам, залитым солнечным светом, в душе чувствуя себя равнодушным путешественником. Все казалось новым и незнакомым. Толпами шли прохожие. Одежда, в которую они были одеты, не могла сравниться с тем, что носили в столице, но при этом она совсем не выглядела провинциально. Время от времени можно было увидеть модниц с завитыми волосами, на высоких каблуках. Подняв голову и выпятив грудь вперед, они с гордым видом шагали по проселочной дороге.

По обе стороны оживленной трассы стояли маленькие ларьки. Некоторые были заполнены свежими фруктами и создавали атмосферу зеленого и влажного огорода, который перенесли в центр города. Среди множества лавочек с едой одна особенно привлекла мое внимание. За прилавком стояла модно одетая молодая девушка в туфлях на невысоком каблуке, ее волосы были собраны в «конский хвост». Наверное, у этой прически есть какое-то специальное название, но я в этом совершенный профан. Модница стояла у прилавка и увлеченно раскатывала тесто, жарила лепешки, а готовые посыпала кунжутом. Ее движения были быстрыми и изящными, по лицу стекали капельки пота, а на щеках выступил естественный румянец. «Лицо красавицы и цветы персика соперничали в красоте»[283]. Жаль, что здесь не было цветов персика, которые могли бы поспорить с ее румянцем. Юная пекарша заинтересовал меня, равно как и ароматные кунжутные лепешки, которые она доставала из печи. Хотел было купить одну, но так и не решился.

Люди, приехавшие со мной, интересовались, как здесь работает система образования, поскольку в ее развитие было вложено много сил; и вот, после посещения двух мечетей, моста Победы и древней пагоды мы отправились на экскурсию в среднюю школу уезда Линьцин. Широкие ворота были заперты на замок, проехать на школьный двор было нельзя, поэтому мы отправились к зданию пешком. Во дворе было тихо и безлюдно, только кудахтали несколько старых наседок, да хлопало на ветру белье на веревках, словом, ничего необычного. Заглянув в первую дверь, мы увидели, что в темноватой комнате в полной тишине за партами сидят несколько мальчиков и девочек. Все они очень сосредоточенно что-то читали или писали. Мы подошли ближе к столам и заговорили с ребятами. Они робко, но очень вежливо ответили нам. Щеки их румянились, словно только что распустившиеся цветы. В других классных комнатах было то же самое.

Неужели такую трогательную картину встретишь только у меня дома, в этом крохотном уголке моей страны? Не думаю, ведь в одной песчинке можно увидеть целую вселенную. Сколько таких уголков, сколько таких очаровательных детей в Китае, мне не известно. Я знаю одно – у них в руках будущее страны, будущее всего человечества. И я уверен, оно будет прекрасным, если в стране есть такие дети!

Всю первую половину дня мы осматривали город, но увидели и узнали не слишком много. Как говорится, любовались цветами на бегу, но в общем кое-что успели увидеть. Если бы у меня сейчас спросили: «Как тебе твой родной город? Раньше ты считал, что он немного похож на Сучжоу, так ведь? Теперь, когда поближе познакомился с Линьцином, ты понял, как тут обстоят дела? Что думаешь?» По правде говоря, я давно не был в Сучжоу. Не могу точно сказать, как он выглядит сейчас. Если даже моя малая родина изменилась, то и с Сучжоу тоже произошли перемены. Что касается природных пейзажей, то Сучжоу, конечно, победил бы мой город. Как бы я ни благоволил своей малой родине, не смог бы сказать: «На Небе есть рай, а на земле Линьцин»[284].

Сегодня под мягким солнцем первых дней осени я увидел, что мой родной край все так же полон очарования. Конечно, я не смог поговорить с каждым человеком, встреченным на улице, и узнать, о чем он думает, однако понимал, что люди радостны и довольны. Их улыбающиеся лица напоминали бутоны, которые распускались прямо передо мной. Хотя у улыбки нет цвета, но если она могла бы превратиться в цветок, то цветок этот обязательно был бы красным. Дети, которых я увидел в здешней средней школе, тоже напоминали цветы. Передо мной открылась картина, полная многочисленных, прекрасных, словно парча, цветов – ослепительно сияющих, сверкающих яркими красками. Они вытеснили из моего сознания остатки серости, которая прежде заполняла все вокруг. Остался только багряно-красный цвет, которым утреннее солнце окрашивало небо на востоке в предрассветный час.

Первый черновик написан в сентябре 1982 года в городе Ляочэн

Доработано в Пекине 29 ноября 1982 года

Ляочэнский педагогический институт

Из «Десяти записок о возвращении в родные края»

Провинция Шаньдун по сравнению с другими регионами Китая не может похвастаться обширными культурными традициями и связями. В первые годы эпохи Цин здесь жил человек по фамилии Фу, он стал лучшим на столичном экзамене на государственную должность, а позже занял пост первого министра. Но это лишь былая слава, сейчас город переживает темные времена, немногие помнят имя этого человека. Также раньше здесь был дворец Хайюань [285], в котором хранилось немало книг, и слава о нем разносилась далеко за пределами провинции. Теперь он заброшен, порос травой и вьющимися растениями, а нам можно только вздохнуть о его несчастной судьбе. Мало с кем я могу обсудить эти печальные события, слишком уж тяжело на сердце.

Тем сильнее были мои радость и нетерпение, когда я узнал, что в Ляочэне основали Педагогический институт. Все-таки это высшее учебное заведение, каких раньше здесь не было! Наконец и у моей малой родины появилась возможность не отставать сфере культуры от всех прочих.

Известно, что это дело нелегкое. Нам пришлось разрушить три горы, три главных врага старого Китая – феодализм, империализм, бюрократический капитализм, а после этого сокрушить «Банду четырех»[286]. Потерпи мы неудачу – об университете нечего было бы и мечтать.

Когда я обсуждаю все эти события с молодежью, замечаю, что многие из них не понимают до конца, о чем я говорю, мои слова для них не более чем стариковские небылицы. Однако любой человек моего возраста помнит о прошлом. Около шестидесяти лет назад я был единственным, кто учился в младшей школе в нашем поселке, затем единственным, кто учился в средней школе, позже – единственным, кто поступил в университет, да еще и в государственный. Потом я был единственным студентом, который поехал учиться за границу. Конечно, титул одного единственного «иностранного академика» сверкал золотом, но из этого вовсе не следует, что у меня есть какие-то сверхспособности. Все обусловлено обстоятельствами, в которых я жил, и временем. Скажу больше, без поддержки родного края я бы не справился – каждый год наш беднейший уезд Цинпин предоставлял мне стипендию, без которой я едва ли закончил бы учебу. После выпуска до меня дошли слухи, что собираются обновить описание нашего уезда [287] и включить в обновленную версию мое имя, кажется, в раздел «Искусство и литература». Вероятно, это только слухи, так как, согласно традиции, информацию о живущих людях не включают в подобные справочники, однако такие разговоры свидетельствуют о том, как ко мне относятся жители моего родного уезда. Я уже давно стал здесь «абсолютным чемпионом» в науках, мой рекорд никто не побил за прошедшие несколько десятков лет. Для меня, не имеющего особых талантов, это очень лестно.

Вернувшись в родные места сегодня, я увидел, что в каждой деревне есть младшая школа, в каждом уезде – средняя, а в Ляочэне открылся собственный вуз. Вот и победили меня, «абсолютного чемпиона», и этому можно только порадоваться. Ведь если бы такой человек, как я, навсегда остался «чемпионом», разве у моей малой родины и нашей страны было бы будущее?

Мой рекорд побит – значит, есть надежда на развитие, и главным символом этого стало основание Ляочэнского педагогического института. Такое начинание требует огромных усилий, впереди наверняка будет много трудностей, которые нужно преодолеть. Однако я чувствую бьющую ключом энергию, как у руководителей, так и у молодых преподавателей, а с таким настроем и воодушевлением возможно все. Не сомневаюсь, новый университет будет развиваться.

Конечно, можно понять и тревогу некоторых преподавателей, ведь за «десять лет бедствий»[288] университеты многое пережили, их не раз перемещали с места на место, намеренно препятствуя работе. Кроме подобных опасений есть и другие сложности. Ляочэн – провинциальный городок, поэтому местный университет небольшой и пока не решил некоторые бытовые и прочие проблемы. В любом случае подавляющее большинство преподавателей – как молодых, так и заслуженных – спокойны и довольны. Поговорить лично с каждым из них я не мог, однако их улыбки и взгляды выражали искренний интерес к делу образования. И пусть Ляочэн по сравнению с Пекином и другими крупными городами далеко не в авангарде, порой отдаленность способствует прогрессивности, а провинциальность – энергии, что дает надежду на будущее. Порой и в малом есть великое, а в молодости – зрелость. Создавать новое всегда трудно, но только так можно закалить волю и развить душевные качества. И это намного более благородно и значимо, чем жить на всем готовом. Разве подавляющее большинство преподавательского состава Ляочэнского института так не думает?

Любой, кто бывал в студенческом кампусе, со мной согласится. Пусть местный двор пока пуст и кое-где порос сорной травой – это не беда! Пустырь – это чистый лист, на котором можно нарисовать самую красивую картину. Зато здесь гордо возвышается здание библиотеки. Я невольно испытал чувство зависти – библиотеки в крупных городах переполнены, а здесь читальные залы пока свободны. Вероятнее всего, у руководства университета уже есть готовый проект: здесь будут построены корпуса с аудиториями, там проложат асфальтовую дорогу, разобьют клумбы, посадят зеленые ивы, создающие тень, и даже соорудят пруд с фонтаном, разбрызгивающим водные струи – красные, оранжевые, желтые, зеленые, голубые, синие, фиолетовые… Брызги воды, играя в лучах солнца, будут переливаться и превращать свет в радугу. Стоит чуть напрячь воображение, и все это легко можно увидеть.

Мне удалось познакомиться лишь с немногими преподавателями и студентами за то короткое время, что я пробыл в университете. В день проведения церемонии открытия я имел удовольствие пообщаться с двумя девушками-первокурсницами. Одна сказала, что родом из города Цзинань, а другая – из города Яньтай. Обе впервые уехали так далеко от дома. Когда я это услышал, по моему сердцу разлились волны радости. Наш университет уже вырвался за пределы городской черты и привлекает студентов со всей провинции, а дальше нужно будет выходить на уровень страны. Первокурсницы были очень вежливыми, немного застенчивыми и взволнованными. Каждый раз отвечая, они почтительно поднимались со своих мест, говорили тихим голосом и произвели очень приятное впечатление на гостей. У меня не было времени, чтобы пообщаться с ними подольше, поэтому я не очень понял, что они чувствуют, однако их лица были радостными и довольными. Девушки впервые покинули отчий дом и вступили в большой мир со множеством надежд и иллюзий. Возможно, они заглядывают очень-очень далеко вперед, может, даже в XXI век. Такой пожилой человек, как я, конечно, тоже думает о перспективах развития родины, о будущем человечества, о грядущем столетии. Но мне столь отдаленное будущее представляется очень туманным, ведь не так велика вероятность, что я до него доживу. Однако для двух студенток шестнадцати-семнадцати лет XXI век – это реальная жизнь, в которой нет никакой неопределенности. Когда он наступит, им не будет и тридцати – это возраст цветения, самое золотое время жизни. Наверняка у них есть свои представления об этом жизненном периоде и планы на него. Будущее они видят, конечно, в розовом свете и устланным цветами. Я почувствовал, что завидую таким молодым людям, как они. В древности говорили: новые люди приходят на смену старым подобно тому, как одна волна Янцзы набегает на другую. Это естественный закон природы, перед которым человек бессилен, и нам следует принимать его с радостью. Вселенная всегда стремится к развитию, человечество всегда движется вперед, а молодые люди всегда будут взрослеть. Перспективы нашей родины, будущее человечества и все связанные с этим надежды нужно смело вверять в руки молодежи.

Я уже упоминал о господине Фу, лучше всех сдавшем императорский экзамен, а также о всемирно известном книгохранилище Хайюаньгэ: если бы оно существовало до сих пор, то могло бы служить предметом гордости жителей уезда Ляочэн, всей провинции Шаньдун и всего Китая. Жаль, что оно не сохранилось, но если посмотреть в будущее, в достаточно далекое будущее, это чувство досады смягчается. Мы обязательно отстроим новое книгохранилище Хайюаньгэ, гораздо богаче и лучше прежнего. Все его книги станут еще более ценными и разнообразными и еще больше прославят нашу родину. Что касается победителя на императорских экзаменах господина Фу, он неплохо написал сочинение багувэнь [289], но современная молодежь намного превосходит его в своих знаниях в других областях науки. Мы должны воспитывать именно такую молодежь, первыми шагами на этом пути станут младшие и средние школы. Однако главная роль в формировании талантов всегда была у высших учебных заведений, и в нашем уезде – это Ляочэнский педагогический институт.

Первый черновик написан 18 сентября 1982 года в городе Ляочэн

Доработано 26 декабря 1982 года в Пекине, в гостинице Хуаду

Мои чувства к «Сосне пяти форм»

Из «Десяти записок о возвращении в родные края»

Достопримечательности малой родины мне известны плохо, не знал я и о «Сосне пяти форм». Мы только что выехали из Линьцина, наш автомобиль лихо мчался по асфальтовому шоссе. Неожиданно водитель сбавил скорость и спросил, не хотим ли мы увидеть «Сосну пяти форм» – так я впервые услышал это странное название.

Посреди сочно-зеленого хлопкового поля величественно возвышалась старая сосна глубокого иссиня-черного цвета. Ее острая верхушка вонзалась прямо в лазурное небо, а ветви походили на длинные и гибкие руки. Наша машина ехала к этому удивительному дереву по узкой дороге вдоль поля, и мне вспомнилось известное стихотворение поэта Ду Фу «Напев старого кипариса»:

Мудреца-полководца храм, рядом старый стоит кипарис,

Древней бронзе подобный телом, корни подобны скале.

Влажная кожа дождями омыта, со́рок в обхвате рук,

Зелени копоть вторгается выше, ввысь касаясь небес.[290]

Старые сосны, как и кипарисы, достигают гигантских размеров, порой ствол не под силу обхватить даже паре человек, взявшихся за руки. Ствол «Сосны пяти форм» был полым внутри. Говорят, деревенские ребятишки часто забираются в эту пещеру, чтобы поиграть в карты или спрятаться от дождя. Места хватит даже случайно забредшему с пастбища барану. Только представьте, насколько велико это дерево!

В горах Тайшань я видел «Сосну, награжденную титулом дафу [291]», «Сосну, встречающую гостей», «Сосну, провожающую гостей», «Сосну извивающегося дракона», «Молящуюся сосну», «Сосну черного тигра», даже «Сосну справедливости» и много других. Если найти описание гор в исторических книгах по краеведению, то почти в каждой местности и на каждой горе окажется известная старинная сосна. Писателями с древности и до наших дней создано много прекрасных, пользующихся заслуженной любовью эссе о соснах, многие художники изображали их на своих свитках. Еще Конфуций говорил: «Только с наступлением холодов узнаешь, что сосна и кипарис последними теряют свой убор»[292]. Совершенно очевидно, что на протяжении многих веков сосна вызывает у китайцев неугасающий интерес.

Ботаник из меня неважный, однако мне известно, что у сосен бывает хвоя двух видов. Представьте теперь мое удивление, когда на этом дереве я обнаружил целых пять разных видов хвои! В любое время года – весной, зимой, осенью и летом – она остается зеленой.

«Сосна пяти форм» – долгожительница. Говорят, ей две тысячи лет, а это значит, что она наблюдала почти половину из пяти тысяч лет китайской истории. И пусть все эти годы она стояла на одном месте, ей ведомо многое. Сосна помнит восстание Желтых повязок [293], видела, как сюнну и другие степные народы наступали с севера, а цзиньский двор со всех ног бежал на юг [294]. Как по Великому каналу император Суй Ян-ди [295], доставший с помощью придворной служанки драконью лодку, плыл на юг в Янчжоу, и как в последние годы эпохи Суй боевые отряды поднимали восстания, чтобы захватить Поднебесную. Она глядела на бессчетные суда, курсировавшие с севера на юг и обратно по Великому каналу, которые везли в столицу гонящихся за славой и выгодой чиновников и кандидатов, мечтающих сдать императорский экзамен. Некоторые из них сияли от радости, другие сидели с удрученным видом. И, разумеется, «Сосна пяти форм» была свидетельницей восстания Сун Цзинши [296] и похода на север Небесного царства великого благоденствия [297]. Прямо рядом с ней сверкали ножи и горели костры. Эта долгожительница повидала столько событий, что и не сосчитать, перенесла немало испытаний, радовалась и печалилась вместе с китайским народом. Она – живой свидетель китайской истории. Бывали у сосны и тяжелые времена – точно так же, как у людей или целых стран. Несколько лет назад в дупле старого дерева случился пожар. Дупло вытянуто вверх, и пламя разгоралось очень быстро, поглощая бледную влажную сердцевину; плотный едкий дым заполнил все вокруг. Люди поспешили на помощь, но пламя никак не удавалось потушить. Наконец кто-то придумал через дупло заполнить ствол мокрой глиной, и так пожар был побежден. Конечно, оставалась опасность, что солидный возраст дерева не даст пережить такую сильную травму – несчастное дерево было на волосок от гибели. Однако сосна справилась; пусть сегодня на ее теле еще видны следы ожогов, но крона по-прежнему густая и зеленая, иссиня-черный ствол величественен, а острая верхушка вонзается прямо в лазурное небо.

«Сосна пяти форм» по-прежнему наблюдает за тем, что происходит вокруг, и то, что она видит сейчас, отличается от увиденного прежде. Бескрайняя Великая равнина на северо-западе провинции Шаньдун всегда была бедной землей. Когда здесь случался неурожайный год, люди кочевали к востоку от города Шаньхайгуань в надежде спастись от голода, многие из моих родственников на северо-востоке страны не выжили. После Освобождения в течение «десяти лет хаоса» жизнь тоже была очень тяжелой. Люди продолжали заниматься хозяйством, но посевов было мало и урожай скуден; многие были сломлены, бедны, никто не видел впереди никакого просвета. Сейчас мир изменился; благосостояние простого народа выросло. Огромные поля покрыты коробочками хлопчатника и издали кажутся гигантскими белыми квадратами. Сладкий картофель рассыпан там и тут словно звезды на небе или шашки на доске. Кукурузные поля следуют одно за другим. Люди хотят трудиться, в любое время дня стараются работать. Раньше их подгонял начальник производственной бригады, а сейчас они работают сами, без принуждения. Сегодня уже не увидишь, как созревшие коробочки хлопка брошенными лежат на земле. Радостное оживление царит на всей Великой равнине. Сосна, конечно же, видит эту волнующую картину, и, может быть, порой радостно вздыхает.

Мне вдруг привиделось, как ветки «Сосны пяти форм» стали расти, расти, и вот их уже невозможно охватить взглядом: одна ведет прямо к административному центру уезда – городу Линьцин, другая – к центру округа Ляочэну, третья – в Шаньдун, прямо к Цзинани, а четвертая – к столице Китая Пекину. Осталась еще одна ветка, она указывала на восток, туда, где восходит солнце. Макушка сосны поднималась так же высоко, как пики гор Тайшань, а корни были длинные, как река Хуанхэ. Это дерево неколебимо стоит тысячи лет и видело сто поколений. Течение времени, смена сезонов, жара и зной, иней и снег оставляли на сосне свои следы, но в любое время года ее хвоя остается зеленой. Люди, увидев такое дерево, невольно выпрямляются, словно ощущают в себе неизбывную силу и готовность гордо встретить любые испытания.

Размышлять о сосне-долгожительнице я мог бы еще долго, но нам пора было отправляться в путь. Расставаться с ней не хотелось. Я еще раз окинул взглядом величественное дерево иссиня-черного цвета, величественно простирающее над землей мощные ветви; его острая верхушка вонзалась прямо в лазурное небо.

Теперь мне всегда будут сниться сосны.

Первый черновик написан 19 сентября 1982 года

в гостинице при Шаньдунском университете.

Дописано 16 декабря 1982 года в Пекине.

Воспевая Сиань

Три года назад я впервые побывал в Сиане. По правде говоря, поначалу город не произвел на меня приятного впечатления. На улицах – грязь и беспорядок; я выбился из сил, пытаясь найти на дороге белую разделительную полосу. Стоило промчаться машине, как тут же поднимался столб пыли, из-за которой делалось трудно дышать, и казалось, мы находимся в самом центре этого пылевого облака. Я очень сочувствовал местным водителям и думал: «Кто может водить машину в Сиане, сможет это делать где угодно в Поднебесной». Воздух здесь очень сухой. Как выживают несчастные ивы в районе Бацяо, оставалось для меня загадкой. Один друг высказал предположение, что в этом регионе началось опустынивание. Что ж, по-моему, его слова были недалеки от истины.

Сиань – древняя столица китайской цивилизации. Терракотовая армия, могила первого императора объединенного Китая Цинь Шихуана, горячие источники Хуацинчи – все эти известные памятники старины находятся здесь и каждый день привлекают огромное количество иностранных туристов. Учитывая все это, плачевное состояние города весьма удручало.

И вот я снова приехал в Сиань. Как здесь все изменилось! Люди у вокзала не мусорят, дороги вычищены, разделительная полоса отлично видна. Все машины и пешеходы соблюдают правила дорожного движения. Я остался доволен тем, что увидел, и про себя подумал: «Вот таким и должен быть Сиань».

Мы остановились в гостинице «Шэньси» у Чжанбагоу [298]. Удивительное место! Здесь густые бамбуковые рощи перемежаются лужайками, покрытыми шелковой и мягкой, словно зеленый ковер, травой. Извилистые дорожки петляют среди леса и ведут к чарующим озерам. Стояла глубокая осень, было прохладно, и красные листья уже осыпались на землю, но китайская роза по-прежнему буйно цвела. Один поэт сказал: «Листва, опушенная инеем, краснее весенних цветов»[299]. Благодаря таком небывалому соперничеству даже сложно понять: осень сейчас или весна. Вероятно, в садах, где бывают бессмертные, тоже можно увидеть такую картину. Особенно очаровательна роща, где бок о бок пышно растут зеленый и черный бамбук, что редко встретишь в других местах. В Пекине есть известный Парк пурпурного бамбука Цзычжуюань, но там нет черного бамбука, поэтому мои северные товарищи требовали, чтобы я показал им, что это такое. Я с радостью показывал им, какой бамбук зеленый, а какой – черный.

Бамбуковый лес действительно завораживает. Думая о нем, вспоминается стихотворение известного танского поэта Ван Вэя:

В бамбуковой роще

Я ночь коротаю свою

И трогаю лютню,

И песни протяжно пою.

А люди в лесу

Не узнают, как всходит луна;

Взгляну на нее я —

И взглядом ответит она.[300]

В прошлый раз, гуляя здесь, я не нашел места, похожего на описанное поэтом, и подумал: вероятно, в эпоху Тан климат в Сиане был более влажным и теплым, и оказаться в «бамбуковой роще» не составило бы труда. Но теперь все изменилось, и это меня немного расстроило.

Однако сегодня я обнаружил настоящие заросли бамбука неподалеку от гостиницы Шэньси; Ван Вэй вполне мог декламировать свое прекрасное стихотворение в их глубине. Где-то в самой чаще щебетали пичуги. Мне удалось увидеть только голубую сороку, но ведь и она тоже птица. В Пекине теперь редко удается встретить даже воробья. Если у вас немного романтическое и беззаботное настроение, вы прочувствуете, что значит строка «Крики птиц делают горы еще более безмолвными»[301].

В Сиане больше не чувствуется опустынивание, город позеленел, похорошел и помолодел. Хочется подобрать самые красивые слова, чтобы его похвалить. Уверен, что, когда приеду сюда вновь, меня встретит еще более нарядный и моложавый город.

25 октября 1982 года, Чжанбагоу

Посещение «Терракотовой армии» Цинь Шихуана

Кажется, будто тысячи терракотовых воинов и боевых коней растут из самых глубин земли, чтобы, когда наступит их час, величественно и гордо подняться на поверхность. Статуй так много, что из них вполне можно было бы сформировать целую дивизию, и это без учета тех фигур, которые еще не раскопаны полностью или вовсе не обнаружены.

Вы назовете это чудом, и я не стану спорить с этим определением. Согласны с ним будут и те, кто приезжает в Китай из разных уголков мира, чтобы увидеть «Терракотовую армию». Есть мнение, что этот некрополь превосходит своей значимостью даже прославленную Великую китайскую стену, но с этим я уже не могу согласиться. Китайская цивилизация очень древняя, и сейчас китайский народ – а это ни много ни мало один миллиард человек – живет на территории свыше девяти миллионов квадратных километров. Все эти люди усердно трудится, чтобы поскорее осуществить социалистическую модернизацию общества, и это тоже чудо, оно очевидно – можно сказать, лежит на поверхности. Сокровища, подобные терракотовому войску Цинь Шихуана, скрыты под землей, и неизвестно, какие еще тайны и загадки хранят пески, ведь даже неподалеку от места, где была обнаружена глиняная армия, продолжают находить удивительные артефакты, что уж говорить о такой огромной территории, как весь Китай!

Скульптуры воинов обнаружили на месте бывших зеленых посевов и заброшенных пустырей. Больше двух тысяч лет множество людей ходили по этой земле, возделывали ее, выращивали овощи, сажали деревья, разводили цветы и сады, строили дома, и никому не могло прийти в голову, что прямо здесь, под ногами, спрятано невероятное национальное богатство. В Древнем Китае говорили: «Земля не жалела своих богатств»[302]; щедра она и сегодня, и поэтому подарила нам свое сокровище – «Терракотовую армию».

Несмотря на дальнюю дорогу, мы приехали посмотреть на это чудо – гробницу императора Цинь Шихуана. Машина медленно катилась по дороге и постепенно перед глазами из-под земли вырастал холм, густо заросший гранатовыми деревьями. Погода была плохая, силуэт горы Лишань едва просвечивал сквозь туман: казалось, она хмурилась и была недовольна появлением людей. На полях зеленели овощи и всходы низкорослой, но крепкой пшеницы, ее ростки в тени горы казались изумрудными.

Но более всего привлекал внимание сам Сиань – город, где так легко унестись мыслями в далекое прошлое. Вот и со мной так случилось: стоило лишь взглянуть на гробницу Цинь Шихуана и гору Лишань, как душа словно обрела крылья. Увидев Баньпо [303], я задумался о наших предках, живших здесь еще в темной древности, вспомнил о Сюань Юане, которого китайцы почитают как прародителя нации – его гробница находится на так уж далеко от Сианя. Гора Лишань напомнила о Чжоу Ю-ване [304] и Ли Цзи [305], а гробница Маолин воскресила в памяти образ У-ди [306]. Рядом с местом погребения этого великого императора и талантливого стратега похоронены его военачальники и министры: молодые ханьские генералы, выдающиеся полководцы Хо Цюйбин и Вэй Цин и после смерти будут верой и правдой служить своему господину и оберегать его покой.

Многие исторические памятники эпохи Тан связаны с именами блистательных поэтов, оставивших след в китайской литературе. Поднимешь голову посмотреть или опустишь голову подумать – в любом месте вспоминается золотой век танской поэзии и восхитительные стихи той эпохи. Тогда был расцвет поэтического царства, рай для полета фантазии, время, когда создавалась сокровищница истинных человеческих чувств. Как не вспомнить, проходя по району Бацяо, о танской традиции дарить на прощание веточку ивы, растущей недалеко от моста. Название Ляньтянь напоминает о загородном доме поэта Ван Вэя, что на берегу реки Ванчуань, и о глубине, таящейся в его коротеньких стихах. А когда смотришь на гору Чжуннаньшань, приходят на память прекрасные стихи другого поэта:

Северный склон гор Чжуннаньшань особенно красив,

Снежные вершины теряются в плывущих облаках.

Над верхушками деревьев – ясное синее небо,

В городе холодает на закате.[307]

Призрачным эхом звучат стихотворные строки. Машина мчится через равнины, лежащие к северо-западу от города, а я тихо читаю:

Пять усыпальниц к северу там на равнине;

Тысячелетья – зелень: пятно за пятном.[308]

Когда мы пересекали реку по мосту Сяньян, вспомнились известные стихи Ду Фу:

Плачут матери,

Жены и дети —

Им с родными

Расстаться не просто.

Пыль такая

На белом на свете —

Что не видно

Сяньянского моста.[309]

Стихи звучали в самом сердце, я словно видел силуэты танских воинов в клубах желтой пыли. Впереди ждал поход, а остающиеся родители и жены хватали их за одежды, тянули назад и плакали. Вот воины уже перешли реку:

Осенний ветер поднимает воды реки Вэй,

Опавшие листья наполнили улицы Чанъани.[310]

Эти стихи сразу перенесли меня в осенний Чанъань, я даже на миг ощутил прохладу. При мысли об осени сразу вспомнилась и весна:

В облаках в имперской столице громоздится Башня двух фениксов,

Под пеленой дождя, среди весенних деревьев, живут тысячи людей.[311]

Весенний дождь сменил сонм алых лепестков, осыпающихся с тысяч персиковых деревьев. Я почувствовал их влажность и перенесся из императорской столицы во дворец Дамингун [312]:

Стражник ворота Девятых Небес в залу дворца отворил;

Благоговея, послы тысяч царств ниц перед троном лежат.[313]

Я словно своими глазами увидел древнюю столицу Чанъань с улицами, заполненными самым разнообразным людом: желтокожие, бледнолицые и шоколадно-коричневые, разодетые в диковинные наряды, говорящие на странных и непонятных языках ученые, торговцы, монахи, дипломаты приехали сюда каждый со своим собственным интересом, желанием и надеждой.

Всю дорогу до гостиницы я предавался подобным фантазиям. Перед моими глазами проплывали неясные миражи, мысли кружились в беспорядке, в голове звучали стихи, и время от времени я принимался декламировать те или иные прекрасные строки. Воображение уносило меня на тысячи лет назад и вперед, долгие ли пробегали вдоль и поперек. Я еще никогда и ни в одном месте не испытывал таких смешанных чувств, как здесь: радость сменялась разочарованием, потом внезапно накатывало воодушевление и гордость, следом за которыми приходило успокоение.

Так, погруженный в мечты, я не заметил, как мы преодолели весь путь и подъехали к гостинице с названием «Терракотовая армия».

Территория этого комплекса была очень велика, мне показалось, она занимает по меньшей мере пару футбольных полей. Прежде чем войти в главный корпус, мы осмотрели здание поменьше, расположенное поблизости. Здесь на реставрации находились четыре коня и бронзовая колесница с воином. Кони выглядели полными сил и энергии: казалось, они вот-вот сорвутся с места и умчатся вперед, унося за собой тяжелую повозку. Мы с восторгом и гордостью рассматривали это произведение искусства – подлинное национальное и даже мировое сокровище.

Войдя в главное здание, мы принялись через ограждение рассматривать ряды траншей, в которых друг за другом стояли глиняные статуи воинов. Генералы и солдаты в доспехах, пешие и всадники, выстроенные в строгом порядке один за другим, казалось, спокойно и послушно ждали приказа – неподвижные фигуры, прямые, как копья. Рядом с воинами замерли их боевые кони. Раньше я думал, что скульптуры, должно быть, вылеплены по единому шаблону, а потому совершенно одинаковы. Однако стоило только присмотреться, и становилось ясно, что лица у воинов разные: один словно улыбается, другой говорит, у третьего есть борода, а четвертый наоборот, с гладкими щеками.

Терракотовые солдаты были словно живые, их лица были разными, и среди них – ни одного нахмуренного или удрученного. Казалось, они искренне рады, что охраняют покой императора. Видимо, их ждало неплохое материальное вознаграждение, иначе почему они выглядели такими довольными? Мне действительно сложно представить, как художники того времени вылепили эту армию, ведь каждая из тысяч скульптур выполнена настолько детально! Это, без сомнения, настоящее чудо.

Вдруг я представил, как «Терракотовая армия» ожила. По команде генерала бойцы мужественно побежали вперед, кони следовали вплотную за ними. Всадники отпустили вожжи и позволили коням мчаться во всю прыть. На задних рядах в траншеях находились еще не откопанные полностью статуи: у некоторых были видны только головы, у других – половина тела, некоторые стояли прямо, тела других были наклонены в сторону. Здесь поверхность земли неровная, и мне представилось, что это неспокойное море, где волны, вздымаясь, накатывают одна на другую. Глиняные воины, напрягая силы, выходили из пучины, те, у кого была голова на плечах, смело шли вперед. Но даже те, у кого головы не было, прихватывали ту, что попадала под руку, устанавливали ее на шею, и, оседлав коней, рвались вперед. Они хотели догнать тех, кто, становясь в шеренги, маршировал в авангарде, чтобы вместе с ними вырваться наконец из зала, где они томились так долго. Четыре бронзовых коня, впряженные в бронзовую повозку, победоносно шли во главе армии. Лошади из мавзолея Цяньлин [314] с крыльями на спинах пытались присоединиться к шеренгам войск, и если бы им удалось покинуть свое привычное место, то перед ними открылся бы современный Китай. Я уверен, они были бы поражены произошедшими на родине переменами. «Мы спали несколько тысяч лет, а сегодня проснулись и увидели прекрасные реки и горы, богатые земли и воодушевленных людей. Несмотря на солидный возраст, наши тела по-прежнему крепки. Мы отдыхали так много лет, что накопили много энергии и теперь не должны отставать от других. Сейчас прекрасное время, чтобы показать, на что мы способны. Вперед! Вперед!» – так говорили бы они, уносясь к горе Лишань:

Высоко вознесенный Лишаньский дворец

упирался в небесную синь.

Неземные напевы, с ветрами летя,

достигали пределов страны.[315]

Я будто слышал волшебные напевы, топот войск, оглушительные удары в гонг и бой барабанов. Все эти звуки сливались в единую, достигавшую облаков какофонию трех миров – земного, небесного и человеческого. Вслед за терракотовыми воинами и лошадьми по просторам Циньчуани [316] летело и мое сердце.

Циньчуань – это край сокровищ. Несколько тысячелетий наши предки самоотверженно трудились на этой земле, стирая руки и ноги до мозолей, и создавали новый чудесный мир. Город Сиань, где во времена Хань и Тан процветала культура, привлекал несметное число путешественников со всего света. Они преодолевали трудный путь, чтобы здесь учиться, торговать, вести дипломатическую деятельность. Можно сказать, что Сиань в те времена был центром мира, и найденная именно здесь «Терракотовая армия» ничуть не уступает по значимости одному из чудес света – Великой Китайской стене. Восхваляя то, что не нуждается в похвале, я лишь хочу призвать людей хотя бы раз приехать сюда, чтобы увидеть это чудо.

По пути мы встречали множество машин с иностранными туристами. Сейчас в гостинице много зарубежных гостей – мужчин и женщин, молодых и пожилых, одетых в разную одежду, говорящих на диковинных языках. Их значительно больше, чем китайцев. Видя это, я почувствовал гордость за свою страну и неизбывное счастье. Думаю, такие чувства разделяют все мои земляки.

Я с сожалением покидал «Терракотовую армию» и гостиницу, названную в ее честь. Вечерело, вершина горы Лишань, через которую, видимо, наконец перелетели тысячи воинов на боевых конях, скрылась в жидкой дымке. Тишина, оставшаяся после них, сопровождала нас на протяжении всего пути через земли Циньчуань.

Черновик составлен 29 октября 1982 года.

Поправки внесены 16 ноября 1982 года.

Дописано 14 января 1985 года

Ода Ланьчжоу

В Ланьчжоу мы приехали на несколько дней, что весьма меня радовало. Я давно наслышан об этом месте и знаю, что провинция Ганьсу – одна из культурных сокровищниц Китая. Дуньхуан широко известен во всем мире, поэтому нет нужды еще раз детально его описывать. Что же касается другой сокровищницы – монастыря Лабранг – то она известна лишь немногим в Китае и за рубежом. Монастырь пока обделен вниманием несмотря на богатейшую коллекцию тибетских литературных памятников, являющихся достоянием не только Китая, но и всего мира. Надеюсь, в Ганьсу стараются сохранить здание монастыря и его культурные реликвии, и я верю, что Лабранг еще засияет ослепительным светом.

В Дуньхуане было создано Турфанское научное общество и созван Первый всекитайский симпозиум по дуньхуановедению [317]. Здесь находится одна из ведущих школ в мире по изучению тибетских литературных памятников. Благодаря исследованиям, проведенным за минувшие десятилетия, были достигнуты значительные результаты. Более сотни известнейших китайских деятелей науки решили объединиться для сотрудничества в этой сфере и возрождения китайской культуры. Осуществить это удалось при содействии Отдела пропаганды Центрального Комитета Коммунистической партии Китая, Министерства образования, Министерства культуры, а также благодаря поддержке научных организаций всей страны. Особенно следует отметить руководство партии и правительства в провинции Ганьсу и руководителей Ланьчжоуского университета. Все мы чувствовали воодушевление, общую радость, единодушное одобрение организации и полагали, что выполнено важное для китайской науки дело. Верю, что такие мощные совместные усилия уже в недалеком будущем позволят достичь больших успехов в изучении дуньхуанских пещер. Это, несомненно, принесет славу нашей родине.

Скажу еще об одном эффекте, который произвел на меня Ланьчжоу. Психологи знают, что если безвыездно жить в одном и том же месте, то постепенно перестаешь замечать происходящее вокруг. Верно и обратное – приехав на новое место, оглядев все свежим взглядом, можно заметить то, что у местных давно не вызывает интереса. Именно такими – яркими и глубокими – были мои впечатления от Ланьчжоу, ведь я оказался здесь впервые. Мне запомнился Музей провинции Ганьсу, где выставлены многие уникальные экспонаты; от обилия увиденных шедевров я потерял дар речи. Зато другие посетители в унисон расхваливали экспозицию и говорили, что это музей номер один в Китае и что его обязательно нужно всюду рекламировать.

Вечером в Институте искусств Ганьсу мы смотрели отчетное выступление женского ансамбля дуньхуанского танца. За десять лет жизни в Европе мне довелось увидеть немало балетных выступлений, бывал я и на концертах различных танцевальных школ Индии, однако по-прежнему страдаю от «танцевальной безграмотности». Несмотря на это программа студенток Института искусств подарила мне огромное эстетическое наслаждение. Я почувствовал, что изучение истории возникновения дуньхуанских фресок, их исследование и осмысление имеют безгранично широкие перспективы, что очень вдохновляет. Ланьчжоу предстал передо мной прекрасным городом с богатой культурой. В Древнем Китае говорили: «На небе есть рай, а на земле есть Ханчжоу и Сучжоу». Сегодня эту фразу можно изменить: «На небесах есть рай, а на земле есть Гаолань»[318].

8 сентября 1983 года

На берегу реки Фучуньцзян в сказочной стране Яолинь

Несколько лет назад я написал эссе «На реке Фучуньцзян», в котором цитировал строки из «Письма к Чжу Юаньсы» поэта У Цзюня: «От Фуяна и до Тунлу около ста ли пути, здесь места редкой красоты, каких не встретишь больше нигде в Поднебесной». Однако из Фуяна мы сразу повернули в Ханчжоу, «места редкой красоты» остались позади, что вызвало у меня вполне понятную досаду. Конечно, и в том, что достойно сожаления, есть нечто волшебное, это чудо таится внутри – не теша себя иллюзиями, я понимал, что возможность еще одного подобного путешествия весьма туманна. Волшебные воды этой реки полюбились мне, и привязанность к ней переполняла мое сердце, поэтому я предавался утешающему самообману и твердил себе, что в сожалении есть волшебство.

Но дела иногда принимают совершенно неожиданный оборот: прошло всего три года, и вот я снова приехал в Ханчжоу и оказался на реке Фучуньцзян. На этот раз в качестве транспорта для путешествия была выбрана не лодка, а автомобиль, поэтому добраться можно было не только до Фуяна, но и до Тунлу. Места, о которых писал У Цзюнь, известны уникальными пейзажами – я попал в райский уголок, о котором грезил столько лет. Местная природа открывалась мне с новой стороны – возможно, и сам У Цзюнь не наблюдал ее с этого ракурса.

Мы проехал на машине те самые «сто ли пути», о которых писал поэт, и миновали Пагоду шести гармоний. Легкий ветерок гнал по спокойным водам реки Цяньтанцзян мелкую рябь. Яркое беловато-желтое солнце походило на огромное зеркало, его сияние омывало небо и землю. Несколько величественных гор напоминали раковины гигантских черных улиток. Река еще раз блеснула где-то сбоку, и больше я не видел ни Цяньтанцзян, ни Фучуньцзян – их отрезала извивающаяся каменистая гряда. Утренние лучи гладили верхушки высоких сосен, растущих на склонах, – та их часть, что была обращена к солнцу, искрилась золотом, другая, прятавшаяся в тени, казалась темно-зеленой, почти черной, хотя редкие солнечные зайчики пробирались и туда. Казалось, что сама небесная фея посетила этот мир. Моя душа купалась в потоке золотых лучей и была готова слиться с солнечным светом воедино.

Я наслаждался чарующими пейзажам и уносился мыслями в далекое прошлое, где сам У Цзюнь читал свое эссе:

Светло-синие воды, дно видно на тысячу чжанов; на мелководье плавает рыба, не могу оторвать взгляд. Поток стремителен, как стрела, волна бушует, словно мчится вперед. Деревья по обеим сторонам реки сбросили листья от холода. Горы соревнуются в силе, рвутся вперед, боятся опоздать. Стремясь обогнать друг друга в высоте, становятся тысячными пиками. Из камней бьет родниковая вода, ее журчание превращается в эхо. Птицы поют друг другу, их щебетание льется мелодией. Цикады без устали совершают тысячи вращений, обезьяны без умолку кричат.

Вдруг словно произошло чудо: мои глаза получили волшебную спрособность сквозь величественные горы увидеть реку Фучуньцзян, а уши смогли услышать звук ее вод. Перед глазами сверкали голубые струи, зеленели тянущиеся вверх голые стволы деревьев, в ушах эхом раздавалось журчание родников, песней звенел щебет птиц, жизнерадостно покрикивали обезьяны и мартышки, стрекотали проснувшиеся цикады – все это походило на большой небесный оркестр. Сияние серо-жемчужных гор и бирюзовой воды, казалось, разлилось по всей вселенной. Мне представилось, что я не еду в машине, а плыву на лодке, и словно это уже какой-то совсем другой я. Как древний Чжуан-цзы испытывал сомнения – превратился он в бабочку или же все было наоборот? – так и мне было неведомо – настоящий я плыву в лодке или еду в машине?

Прежде чем попасть в сказочную страну Яолинь, мне предстояло пройти через мир абсолютной пустоты, но в конце концов реальность победила, и предметы вокруг меня обрели прежнюю четкость.

Машина летела вперед, пейзажи стремительно менялись. «Гряды гор и потоки воды, кажется, что нет пути, но вдруг под сенью ив среди цветов вижу селенье»[319]. Стихотворение Лу Фанвэна [320] очень похоже описывает здешние места. Разница лишь в том, что в те далекие времена поэт странствовал медленно – пешком, на осле или в паланкине. Идешь полдня, а вокруг тебя все те же леса, склон горы, луг, пруд, и все никак не удается оставить их позади. Сегодня мы ехали на машине, за одно мгновение преодолевающей несколько ли, и пейзажи быстро сменяли друг друга. На рисовых полях справа и слева от дороги высоко в небо задирали головы буйволы, на пашне трудились крестьяне, вдали у подножья горы виднелись низкие белые постройки. В маленьком поселке кипела жизнь, суетились и занимались своими делами мужчины, женщины, старики, дети. Все это напоминало ветряную игрушку: еще не успел разглядеть, а она уже пролетела назад, моргнул глазом – и все поменялось. Отражение зеленых гор и белых облаков в маленькой реке изо всех сил старалось угнаться за нашей машиной. Однако стоило шоссе чуть вильнуть в сторону, как маленькая речка пропадала, а вместе с ней бесследно исчезали и отражения, оставаясь лишь в нашей памяти. Такие пейзажи Лу Фанвэн никак не мог видеть – в этом современным людям повезло больше, чем тем, кто жил в Древнем Китае.

Прекрасный пейзаж, что разворачивался перед нами, радовал и вдохновлял, но придуманный мир абсолютной пустоты никак не хотел покидать мою голову. Я будто распался на две половины и не мог собраться в единое целое. Одна часть меня по-прежнему смиренно сидела в машине, зато другая, такая живая и свободная, перенеслась за высокие горы к берегам реки Фучуньцзян. Реальность не ограничивала ее, и даже слова У Цзюня не могли удержать – она была вольна, как море, и безгранична, как небо, и свободно мчалась вперед. Река Фучуньцзян открывшаяся перед моей второй половиной, была стократ прекрасней, чем реальная Фучуньцзян, и намного важнее, чем Фучуньцзян, описанная У Цзюнем. Первозданный простор, безграничное царство свободы, настоящий мир абсолютной пустоты…

И тут люди в машине заговорили, зашумели:

– Прибыли в сказочную страну Яолинь!

– Мир абсолютной пустоты скоро откроется нам!

Соединились и обе мои половины. Я высунул голову в окно – вдоль дороги стояли ларьки с табличками. Надписи на них не отличались разнообразием и сообщали, что мы прибыли к знаменитой карстовой пещере, известной на весь Китай как сказочная страна Яолинь. Длинная череда автобусов, припарковавшихся на обочине, казалось, не имела ни начала, ни конца, многочисленные китайские и иностранные туристы громко переговаривались и собирались в группы.

Вместе с одной из таких групп мы прошли вглубь горы и оказались в главной пещере. Природа разделила эту колоссальную полость на шесть обособленных «залов», соединенных между собой общим проходом. Тысячелетиями вода просачивалась сквозь горную породу, образуя сталактиты и сталагмиты самых фантастических форм и оттенков. Они ослепительно сверкали, переливались разными цветами, и казалось, что эти удивительные наслоения состоят из нефрита, агата, алмаза, перламутра… Яшмовый занавес, усыпанный жемчугом, небесные чертоги на горе Линшань, водопады, обрушивающиеся с облаков, горные пики, непроходимые заросли бамбука, великолепные дворцы – невозможно перечислить все чудеса, что есть на этом свете, как нельзя сосчитать все удивительные формы, созданные самой природой. Взглянув себе под ноги, я отпрянул – внизу открывалась темная бездна, на дне которой, как мне показалось, мелькали блики воды. Присмотревшись получше, я понял, что глубина этого подземного оврага не больше одного чи, и там действительно бежит ручеек. Я невольно улыбнулся.

Нашу туристическую группу сопровождала девушка-гид, ее образная и эмоциональная речь, яркие и точные описания вдохновили нас отпустить в свободный полет фантазию и дать имена тысячам причудливых форм, которые образовались благодаря вековому взаимодействую крохотных капель воды с минералами. Стоит только дать имя любому камню, так он тут же становится похожим именно на то, в честь чего его назвали, уж поверьте мне! Тренировать фантазию таким образом можно очень долго, пока не начнет казаться что в одной-единственной пещере собрано все сущее, что есть во вселенной, включая древних людей и небожителей. Однако вскоре чары рассеиваются, и оказывается, что это лишь иллюзия, вокруг нет ажурных деревьев, витых колонн или сказочных животных – все растаяло как дым, как тревожный утренний сон. Прежде я уже испытывал нечто подобное в горах Хуаншань и на берегу реки Лицзян в Гуйлине, вот и сегодня это ощущение снова охватило меня, заставив сомневаться в реальности увиденных образов.

Однако, подводя итог, могу сказать, что я был слегка разочарован и не вполне удовлетворен сказочной страной Яолинь. Моя надежда увидеть что-то новое, превосходящее пещеры в Гуйлине, не оправдалась. Возможно, я избалован, ведь в Китае так много прекрасных мест, в которых мне довелось побывать, а вот для менее искушенных путешественников здешние сталактиты и сталагмиты – это вершина чудес нашей вселенной. Может быть, они думают, что более прекрасные и непостижимые вещи придется искать уже в чертогах небожителей.

Осмотрев пещеры, мы отправились в обратный путь. Солнце постепенно клонилось к западу, и нам предстала совсем другая картина голубых гор и зеленых вод. Уходящее светило омыло яшмовый лес и предгорья тусклым сиянием, совсем непохожим на сверкающий золотом утренний свет. Сияние по-прежнему было наполнено жизненной силой: оно ласкало деревни, ручейки, рисовые поля и озера. Стояла ранняя осень и листья в лесу еще не успели покраснеть. Спустя месяц, когда лес загорится палитрой от бледно-желтого до оранжево-багряного и лилового, здесь можно будет любоваться чарующим пейзажем, о котором писали поэты древности: «Ветер утих, солнце клонится к западу, на берегу краснеют деревья, рыбаки продают окуней».

Как обычно, на обратном пути настроение мое переменилось, я чувствовал небольшую усталость и уже не любовался пейзажами за окном так вдохновенно.

Неожиданно за окном что-то мелькнуло – я присмотрелся и разглядел странную человекоподобную тень. Утром, когда мы еще только ехали к пещерам, этот силуэт уже появлялся. Вот и теперь, как только наша машина миновала Пагоду шести гармоний и показалась подобная зеркалу поверхность реки Цяньтанцзян, на ней медленно, играя со светом, вновь заколыхалась знакомая фигура. Теперь она постоянно следовала за нами, становясь то больше, то меньше, приближаясь и отдаляясь. Она обгоняла нас, неслась вперед, иногда почти растворялась и вдруг неожиданно становилась яркой и четкой. Она колыхалась над вершинами голубых гор, словно темное облачко бродила по берегу у кромки зеленой воды, я видел ее то далеко позади, то летящей прямо перед нами. Казалось, этот удивительный образ заполнил собой все от земли до самого неба. Машина неслась вдоль ручейков, отражавших зеленые деревья и белые облака. Затем на их поверхности появлялась тень. Когда ручей скрывали буйно разросшиеся по березам растения, тень пропадала, словно выпрыгивала из воды. Порой, казалось, она улыбалась, кивала головой, иногда хмурилась, время от времени закрывала глаза, и в моей груди вздымались волны, яростно разбивающиеся о сердце. Мне хотелось крикнуть, поманить рукой, даже схватить ее! Однако стоило приглядеться внимательнее, как снова за окном были просто красивые пейзажи. Я понял, что подобные образы-тени возникают там, где вздымаются высокие горы и разливаются широкие воды.

Духовная сила гор и рек – это лучшее, что есть в нашем мире. Физически ощутить ее силу, потрогать руками чаще всего невозможно. Остается лишь хранить этот образ в душе, и я уверен – он с радостью там останется. Стоило мне так подумать, как покой и безмятежность наполнили мое сердце. Я поднял голову, и тень снова возникла у меня перед глазами, будто волшебный дракон. Она продолжала следовать за мной в сгущающихся сумерках, пока не появились огни Ханчжоу.

Дописано 9 декабря 1984 года

Мимолетный образ Шэньчжэня

С Шэньчжэнем я знаком давно. За последние тридцать с лишним лет мне пять или шесть раз приходилось здесь бывать проездом по пути за границу. Осенью 1951 года, оказавшись в Шэньчжэне впервые, я подумал, что здесь весьма неприглядный и примитивный вокзал. Запомнился мост Лохуцяо, пройдя через который я почувствовал, что вернулся домой. Меня до слез переполняли эмоции, хотелось упасть на колени и целовать родную землю. Каждый следующий раз, проезжая это место, я отмечал изменения, происходящие вокруг. Приехав сюда в 1978 году, я увидел, что зал для почетных гостей на вокзале выглядит достаточно богато. Сам город видел мало, поэтому не мог о нем судить.

Две недели назад я снова прибыл в Шэньчжэнь – на сей раз чтобы принять участие в конференции. Ехал из Гуанчжоу на машине и сначала планировал посетить Шэньчжэньский университет, расположенный неподалеку от порта Шэкоу, но, заплутав, поехал прямо в город. Здесь до самых облаков, словно сказочный лес, поднимались небоскребы. Активно шло строительство, возводились новые высотные здания, в разные стороны разбегались асфальтовые дороги. Пешеходов было столько, что яблоку негде упасть, жизнь била ключом, в городе произошли огромные перемены.

Чего уж тут говорить об университетских новшествах – их было множество! Вот, например, раньше сотрудники вузов, так сказать, протирали штаны за стабильную зарплату, а теперь здесь перешли на трудовые договоры: руководители факультетов и кафедр подписывали с университетом контракт на два года. Когда срок подходил к концу, кандидату, в зависимости от его успехов, предлагалось либо продлить контракт, либо собирать вещи и искать себе другую работу. Преподаватели и другие работники университета заключали договор с руководителями факультетов и кафедр на такой же срок, по истечении которого действовала та же схема. Уволенные должны были сами искать средства к существованию. Никаких церемоний, никаких рассуждений о том, что кто-то «потеряет лицо». Как только была внедрена такая система, люди воспряли духом и больше не позволяли себе лениться. Нанятого со стороны персонала здесь практически нет – вся работа по обслуживанию в столовых и уборке конференц-залов и аудиторий выполняется студентами, которые одновременно работают и учатся, а университет выплачивает им заработную плату. Студенты также самостоятельно управляют книжными магазинами, ларьками, даже банком. Также полностью решена характерная для Китая проблема избалованности «единственного ребенка в семье» – зазнайство пресекается сразу же и весьма решительно. Это не только повышает эффективность труда, но и благоприятно влияет на воспитание студентов и атмосферу в кампусе. Полностью исчезли «принцы» и «принцессы», которым раньше стоило лишь открыть рот, и еда сама туда падала, стоило только протянуть руку, и одежда сама надевалась. Те, кто понятия не имел о бережном отношении к общественному имуществу, о чистоте и порядке, о трудностях сельского хозяйства, исчезли, их нет больше. Прежняя показная политика в отношении морали и образования не давала достойных результатов, теперь же эффективность воспитания молодежи достойна многих хороших слов.

Я побывал и в знаменитом городе Шатоуцзяо – поехал туда на машине из Шэньчжэня. Мы приехали с севера страны, где уже стояла суровая зима, здесь же вдоль дороги пышно зеленели деревья и цвели прекрасные цветы, что немало радовало нас после нашего снежного царства. Ближе к городу стали появляться поросшие лесом горы. Справа от дороги тянулось заграждение, напоминающее Великую Китайскую стену в миниатюре – по ту сторону забора находился Гонконг. Машина спускалась по извилистому серпантину к побережью. Шатоуцзяо – это крошечный пригород, в нем есть одна весьма примечательная улица, которая называется Чжунъинцзе. Все, что расположено с правой стороны этой улицы, относится к Гонконгу, что слева – к КНР. Хотя все это территория Китая, после захвата англичанами центр улицы фактически превратился в государственную границу. Ширина ее не превышает нескольких метров, а длина около ста. На самом деле никто не знает, в каком именно месте проходит государственная граница. По обеим сторонам дороги, выстроившись в ровные плотные шеренги, стоят магазины, толкаются и галдят люди, почти все приехали за покупками. Полки забиты товарами, куда ни посмотришь, везде что-то продается, покупается, бурля в едином океане вещей. Чувствуется атмосфера подъема и процветания.

Разноцветные товары, от которых пестрило в глазах, меня мало занимали, чего не скажешь о самом этом месте, столь необычном. Прямо по центру улицы росло мощное дерево, которому, судя по виду, было не менее нескольких сотен лет. Ствол кренился под тяжестью ветвей; граница двух стран проходила как бы сквозь него. Это дерево переживало горькие времена, пока Гонконг был захвачен английскими колонизаторами, а позднее стало свидетелем дня всеобщего ликования его возвращения в объятья родины. Конечно же, дерево искренне радовалось, когда вновь оказалось на территории Китая.

Я посетил специальную экономическую зону Шэкоу, базы отдыха на озерах Силиху, Иньху и Сянмиху, парк развлечений на Шэньчжэньском водохранилище и небоскреб Гошан высотой в пятьдесят три этажа – пока это здание остается самым высоким в нашей стране. Впечатления у меня были смешанные, но обобщить их можно одним словом – «новое».

Каждый вечер я распахивал окно в своем гостиничном номере: прямо передо мной, скрываясь в окутавшей город темноте, шелестело бескрайнее море, вдали виднелись огни фонарей, похожие на нить жемчуга, – это светилась граница между материковым Китаем и Гонконгом. Мое сердце поднималось и опускалось в унисон с волнами, а мысли путались. Но ведь они и не должны всегда поспевать за развитием событий, не так ли? В мыслях люди очень легко цепляются за старое. Концепции и идеи, существующие на протяжении сотен и даже тысяч лет, часто воспринимаются, как безошибочное мерило истины, нечто священное и неприкосновенное, не нуждающееся в изменениях и не поддающееся им. Однако сейчас наступает эпоха взрывного роста знаний, непрерывно появляются ранее не известные явления и предметы, цикл обновления информации сокращается, каждые несколько лет необходимо актуализировать изученное, иначе останешься позади.

Перемены непрерывны, они – неотъемлемая часть нашей жизни. Долгие годы Гонконгом правили англичане, но в 1997 году все изменилось. Премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер лично прибыла в Пекин для подписания соглашения, и Гонконг вернулся в состав КНР. Разве это не было одной из важнейших перемен среди всего происходящего? Видимо, стоит усвоить простую истину: старые взгляды и старое мышление подлежат изменениям. Принимать новые концепции и новые смысли – вот чему меня научил мимолетный образ Шэньчжэня. Полагаю, это самое важное и самое значимое, чему он мог меня научить.

Поднимаясь к павильону Пэнлайгэ

Поздней осенью минувшего года я поднимался к павильону Пэнлайгэ. Планировал что-то написать об этом, но впечатления были неглубокими; я так и не смог нащупать основную канву текста, поэтому постоянно откладывал текст. Оказавшись у павильона Пэнлайгэ год спустя, я ощутил более сильные и понятные мне эмоции, смог поймать нужное настроение и взялся за эссе.

Павильон Пэнлайгэ – очень известное место, пожалуй, справедливо будет сказать: «Великое имя Пэнлай знают во всей вселенной»[321]. На ум приходили старые легенды о трех священных китайских вершинах Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу. Я представлял, как перламутрово-белые облака обнимают эту обитель небожителей, и прекрасный дворец, где живут отринувшие мир бессмертные, то появляется, то исчезает в легкой дымке. Павильон Пэнлайгэ, думал я, должен быть похож на гору Ваньшоушань праведника Чжэнь-юаня из романа «Путешествие на Запад»:

Не видно конца к небесам устремившимся скалам,

Утесы над пропастью мрачною нагромоздились,

К хребту Куэнь-луня гора вдалеке примыкала,

В Небесную реку вершины ее погрузились.

Спускались порой журавли на верхушки акаций,

Слепящее солнце пронзало лесные туманы,

На свежих зеленых полянах устав кувыркаться,

На длинных лианах качались крича обезьяны.

…

Облегчая великого Дао познанье,

Книги Лао-цзы фениксы всем раздают.

Вид хребтов, протянувшихся вдаль, необычен,

От него невозможно глаза оторвать,

Эту землю по праву любой небожитель

Мог своею обителью чистой назвать.[322]

Однако перед моими глазами предстала совсем иная картина: на вершине холма стояли самые обыкновенные жилые дома. Я испытал небольшое разочарование, но что поделать – раз уж павильон находится в мире людей, то каким домам тут еще быть? Выглядели они симпатично: голубая черепица, красные стены, высокие башни, строгие пагоды, скрывающиеся в роще зеленых деревьев. Вероятно, глаз современного человека такая картина радует больше, чем вид на туманное царство небожителей. Главные ворота украшала табличка с четырьмя иероглифами: «Царство бессмертных на утесе киновари». Здешние скалы действительно отливали багрянцем, повсюду россыпью лежали живописные красные булыжники, а неподалеку от павильона высились четыре крупных камня той же породы. Ценность их, вероятно, заключалась в том, что они не были привезены издалека, а являлись частью этой земли.

На первом ярусе храма Тяньхоу [323] внимание привлекает древнее дерево – танская софора. Говорят, эту софору посадил Ли Тегуай [324], и она живет в этом царстве бессмертных уже больше тысячи лет, хотя и выглядит не так, как в стихах:

Влажная кожа дождями омыта, со́рок в обхвате рук,

Зелени копоть вторгается выше, ввысь касаясь небес.[325]

Время будто не властно над благородной софорой: ее крона по-прежнему пышная. Кто знает, может она и правда владеет силой бессмертных даосов и умеет сохранять волшебную энергию? Много династий сменилось за ее долгую жизнь, и много мудрецов и героев она повидала, а там, где было синее море, давным-давно выросли тутовые рощи. Меняется мир, но ветви и ствол танской софоры все так же крепки.

Лестница ведет к главному входу в храм морской богини Тяньхоу, ее величественная статуя установлена в самом центре святилища. Каждый день местные рыбаки приходят в храм почтить свою покровительницу. Море таинственно и непостижимо, иногда оно спокойно и безмятежно, но порой бушует и не знает милосердия. Много людей сгинуло в его водах с древних времен и до наших дней. Столкнувшись с опасностью, они вынуждены были просить помощи у духов, поэтому и появилась богиня Тяньхоу – ей поклоняются все, кто бороздит воды неспокойного Южно-Китайского моря. Страшно даже представить, сколько людского горя и страданий довелось повидать этой прекрасной и доброй богине.

Слева и справа от статуи стоят кровати из женской половины дома, их убранство поражает своей роскошью и красотой. Говорят, что Тяньхоу поочередно спала сначала на одном ложе, а затем на другом. Наверняка этому есть какое-то объяснение, но порой чем меньше мы, простые смертные, знаем о делах небожителей, тем лучше. Не буду более думать об этом, а просто погружусь в красоту, что меня окружает.

Павильон Пэнлайгэ расположен на самом верхнем ярусе, он невелик – всего два этажа. В древности о нем говорили: «Протяни руку с павильона Пэнлайгэ – и дотронешься до неба».

Это довольно поэтическое преувеличение становится понятным, когда, стоя на самом верху лицом на север, смотришь в бескрайнее море и представляешь, как тело обретает легкость и поднимается ввысь, к облакам. Тогда-то и начинаешь верить стихам, а в памяти всплывают четыре строки, выгравированные на стенах во дворе храма:

Войдя в павильон Пэнлайгэ,

Оставь позади мир людей.

Перед тобой, покуда видит глаз, – лишь облака и горы.

На морских островах всегда осень.

Вот и сейчас образ трех священных гор Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу возник передо мной, будто сами небожители посетили павильон Пэнлайгэ этим туманным утром.

Легенда гласит, что Восемь даосских бессмертных хотели пересечь море, и путь их начался именно здесь. Статуи этих знаменитых даосов, украшающие павильон, держат в руках талисманы, помогавшие их прототипам во время долгого и опасного путешествия проявить свои способности и умения. Наибольшее внимание привлекает фигура Люй Дунбиня – сказания и легенды о нем известны всему Китаю. Особенно любопытной мне кажется история его фамилии и имени. Однажды Люй Дунбинь с женой спасались от беды и укрылись в пещере. Супруги жили там некоторое время, относились друг к другу с уважением, поэтому даос стал называть себя Люй [326] а имя выбрал Дунбинь [327]. Это очень занимательная и странная история, в которую сложно поверить. Думаю, как и в случае с кроватями богини Тяньхоу, нам, простым смертным, лучше не проявлять излишнего интереса к личным делам небожителей, а любоваться красотой, что перед глазами.

В центре павильона был стол, окруженный старинными стульями, тут же стояло кресло с резной спинкой и подлокотниками, по легенде принадлежавшее самому Люй Дунбиню; говорят, любой, кто сядет в это кресло, станет бессмертным. Среди нашей группы путешественников самым пожилым был Люй Шусян [328], и фамилия как раз подходила – Люй. Поэтому мы, смеясь, единодушно выдвинули его кандидатуру, чтобы сесть в это кресло. И просили богов даровать ему бессмертие.

Некоторые посетители храма рассматривали статуи даосов, другие вели о них беседы, многие почтительно слушали эти рассказы, но были и такие, кто не верил ни единому слову.

Бессмертные святые действительно представляются чем-то туманным и эфемерным. Однако фантазии порой становятся реальностью, особенно в таком удивительном месте. Я не раз слышал о миражах в море и завидовал тем, кому посчастливилось увидеть это редкое явление. Великий литератор периода Сун Су Ши пять дней занимал пост начальника округа Дэнчжоу [329] и написал стихотворение, которое называется «Мираж в Дэнчжоу». Поэт дополнил его коротким предисловием, приведу здесь оба этих текста:

Я давно слышал о морских миражах. Местные говорят: «Морской мираж часто появляется весной и летом. Сейчас, в конце года, вряд ли удастся его увидеть». Я пробыл здесь пять дней, скоро отправляться в путь. Если не увижу мираж, буду сожалеть. Помолился в храме морского бога Гуандэ-вана и на следующий день увидел мираж. О чем и написал стихотворение.

Море облаков на востоке бескрайнее,

Бессмертные время от времени появляются и исчезают,

Блуждая по чистому небу.

В плывущих облаках отражаются все явления бренного мира. Неужели в небе есть дворец, инкрустированный жемчугом и ракушками?

В глубине души я четко осознаю, что град на море, который я вижу, является фантомом, да и как можно посметь потревожить Царя Драконов, чтобы мои глаза и уши убедились в обратном?

Воздух и вода холодны, и все уснуло; бог моря, чтобы разбудить меня, подослал ко мне рыбу-дракона. Ранним утром в начале зимы небесные террасы наслаиваются одна на другую, холмы зеленеют; видя это, опытный старик тоже удивляется, говоря, что странное это дело.

Если все в этом мире подчинено человеку, а в потустороннем мире никого нет, кто же повелевает природными явлениями?

Когда я небрежно молился, Морской Бог не отверг меня, что показывает, что мое несчастье действительно было не стихийным, а рукотворным бедствием.

Хань Юй, правитель Чаояна, проехав мимо Хэнъяна, вернулся после понижения в должности; ветер унес облака, и стали видны две вершины – Ши Линь и Чжу Жун.

Он сказал, что горного бога тронула его честность, это была скорбь небес по нищим.

Поднимите кончики бровей и троньте рот с улыбкой. Этого добиться нелегко. Бог уже достаточно воздал вам, и вам должно возрадоваться.

Заходящее солнце за тысячи верст, одинокая птица возвращается в лес; уже вечер, а синее море, как бронзовое зеркало, без ветра и без волн.

Что толку в красивых стихах и красивом языке, похожих на мираж, который исчезает с ветром, и следов не оставляет.[330]

В стихах Су Дунпо говорит, что молитвы были услышаны, и ему явился мираж на воде. Однако девушка-экскурсовод выразила сомнение в правдивости этих слов, ведь поэт пробыл здесь очень недолго, кроме того, стояла холодная зима. Кому же все-таки верить? Сомневаюсь, что Су Ши намеренно вводил простых людей в заблуждение. Возможно, на него оказало влияние то, как Хань Юй молился о горе Хэншань [331]:

Вознес я моленье сердцем, от суеты отрешенным, —

Или неверно, что к Небу взнесется праведный голос?

Лишь миг – и туман растаял, и гор вершины открылись;

Взглянул я вверх: как огромен простор пустоты лазурной! [332]

Испытания и тяготы, выпавшие на долю обоих поэтов, были схожи, равно как и искренность их надежд. Если молитва Хань Юя была услышана, подтверждений чему мы, увы, не имеем, то почему бы и Су Ши не попробовать? Поэтому он и написал такое стихотворение. Написал очень убедительно, как если бы сам видел все собственными глазами. Однако это лишь мое предположение. Притом откуда нам знать, что молитва Су Ши не могла случайно совпасть с необычным природным явлением? Ведь морской мираж появился тогда, когда не должен был появляться. Трудно рассудить дела, произошедшие так давно, а что касается жителей Дэнчжоу, так они и вовсе равнодушны ко всему этому. Су Ши провел здесь только пять дней, но в павильоне Пэнлайгэ стоит кумирня с его статуей, а на камне высечены его слова. Память о нем сохранится здесь навечно. Полагаю, душа великого Су Ши, обитающая на небесах, радуется.

Мы осмотрели весь павильон Пэнлайгэ, и хотя тела наши были в настоящем, мысли путешествовали по далекому прошлому. Легенды о Восьми даосских святых удивительны и непостижимы, но сердце мое сжималось от огорчения, ведь морской мираж мы так и не увидели. Конечно, всем известно, что три священные горы Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу не существуют в реальном мире, но мое воображение позволит мне увидеть их как наяву, и эта иллюзорность сблизит мое видение с морским миражом. Пусть волшебные вершины бессмертных навсегда останутся в моем сердце.

Дописано 26 октября 1985 года

Записки о путешествии в горах Шичжуншань

В детстве я читал «Записки о Горе с каменным колоколом» Су Дунпо, мне нравился необычный, живой и образный язык этого произведения. Помню, как порой ходил взад-вперед по комнате, громко декламируя полюбившиеся строки. Кажется, я и сегодня смогу прочесть его наизусть, не упустив ни один иероглиф. Мог ли я тогда думать, что однажды сам ступлю на ту землю? Сегодня это случилось. Неужели это не сон? Выражу свои чувства в манере Цзинь Шэнтаня [333]: «Как радостно!» Высота горы Шичжуншань чуть более пятидесяти метров над уровнем моря, она находится рядом с величественной грядой Лушань. Вот уж действительно, как в старой поговорке, когда маленький шаман встретил большого шамана, Шичжуншань теряется на фоне Лушань. На горе в вплотную друг к другу выстроены необычные сооружения: «Сделаешь пять шагов – зал, сделаешь десять – беседка, коридоры извиваются, словно ленты, карнизы взлетают ввысь, обнимая стены и изогнутые коньки крыш с бесконечным скоплением углов»[334]. Здания великолепно декорированы, от них будто исходит золотистое сияние и рассыпаются блестящие искры. Подъем снизу выглядит довольно сложным, восхождение начинается с беседки Хуайсутин, и вы идете дальше – мимо многоэтажных дворцов, маленьких двориков и галерей, цветников и прозрачных прудов, буддийских храмов и храмов предков, зеленых деревьев и причудливых цветов, карликового и высокорослого бамбука, по извилистым тропинкам, проникающим в тайны природы, мимо залов для погружения в созерцание среди пышной растительности. Эти впечатления невозможно забыть.

Почти на каждом камне, памятнике или стеле вдоль пути выгравированы большие и маленькие иероглифы разных шрифтов. Су Ши, Хуан Тинцзянь [335], Чжэн Баньцяо [336], Пэн Юйлинь [337] и многие менее известные мастера оставили здесь свои автографы. Поражает и количество упоминаний этих утесов в стихах, сделанных великими поэтами прошлого. Начиная с эпохи Южных и Северных династий вплоть до эпохи Цин было создано более семисот стихов, посвященных этой горе. Шичжуншань воспевали Тао Юаньмин и Се Линъюан эпохи Шести династий, танские Мэн Хаожань, Ли Бо, Цянь Ци, Бо Цзюйи, сунские Ван Аньши, Су Ши, Хуан Тинцзянь, Вэнь Тяньсян, минские Чжу Юаньчжан, Лю Цзи, Ван Шоужэнь и цинские Ван Юйян, Юань Цзыцай, Цзян Шицюань, Пэн Юйлинь. Оказавшись здесь, вспоминаешь великих поэтов и ученых, которые за последние две тысячи лет побывали в этих местах и оставили литературные памятники будущим поколениям. Мысли здесь действительно обращаются к прошлому.

Место, где река Янцзы впадает в озеро Поянху, испокон веков было стратегически важным пунктом, где на протяжении всей истории Китая неоднократно разворачивались ожесточенные битвы. Кажется, стоит только прикрыть глаза на мгновение, а горизонт уже заслонили мачты кораблей, кругом стоит пыль и дым сражения. Однако пожар войны уже давно потушен, остались только горные пейзажи да сверкающая озерная вода, украшающие землю моей родины.

Я стою на берегу реки у крутого обрыва. Мне не известно, на сколько метров вниз уходит скала, передо мной широко раскинулись зеленые воды. Отсюда можно увидеть три провинции – Цзянси, Аньхой и Шаньси, и это прекрасная картина! Внизу просматривается место, где река сливается с озером – желтая Янцзы впадает в изумрудное Поянху. Граница цветов отчетливо видна на протяжении нескольких десятков ли – воды текут рядом, сохраняя свой цвет и не смешиваясь. Река Чуцзян спускается на десять тысяч цин [338], а пики Лушаня поднимаются между ее водами – разве это не чудесно? Я смотрел на безмятежное небо на юге, в сердце был покой, словно я мог жить так же долго, как сама земля, и мог дышать вместе со вселенной. Невольно меня охватило чувство душевного подъема, я погрузился в мечты. Подумал о родине и своем народе, вспомнил, как наши предки усердно трудились на этой земле и воспитывали будущие поколения. Не важно, сколько у нас еще осталось трудностей и проблем, – мы их решим, я в этом не сомневаюсь. Мне хотелось прыгать от радости, я будто позабыл, сколько мне лет. Эти эмоции я запомню навсегда.

Путешествуя по горам Шичжуншань, я так ничего и не написал. Существует знаменитое произведение Су Дунпо, которое передается от поколения к поколению уже сотни лет, – так кто же я такой, чтобы сметь у берега реки торговать водой или продавать каллиграфию у ворот совершенномудрого! Поездка меня вдохновила, чувства кипели, мне нужно было высказаться, успокоить душу, поэтому я на скорую руку написал эту статью. Остаться в горах на ночь я не мог, о чем очень сожалел. Как было бы прекрасно, следуя по пути Су Дунпо, подплыть на маленькой лодочке к высокому обрыву, чтобы в свете луны своими глазами увидеть камни, которые «как будто какие-то дикие звери или странные бесы, как лес, друг за другом желают схватить человека»[339] и услышать непрекращающийся гул колоколов… Думая так и постоянно оборачиваясь на Шичжуншань, я покидал это чудесное место. Глубоко-глубоко в душе притаились строки: «На склоне лет приходи поклониться великой горе». Я глядел на гору Шичжуншань, она уменьшалась и блекла, пока совсем не исчезла в сизой туманной дымке.

Написано 6 августа 1986 года, в 75-й день рождения,

у подножья гор Лушань.

Восхождение на гору Лушань

Сине-зеленые сосны и изумрудные кипарисы покрывают гору сплошной чащей от подножия и до самого верха, давят на нее, словно хотят расплющить. Кажется, вся вселенная сосредоточилась в этом темно-зеленом сгустке. Оказывается, это и есть Лушань!

Машина едет вверх по серпантину, вокруг – сплошь непроглядные заросли. Меня совершенно покорил этот удивительный зеленый цвет, и про себя я проговаривал всем известное стихотворение Су Дунпо:

Взгляни горе в лицо – тупа вершина,

А сбоку погляди – она остра.

Пойдешь навстречу – и она все выше,

Пойдешь назад – и ниже та гора…

О нет, гора свой облик не меняет,

Она одна и та же – в этом суть.

А превращенья от того зависят,

С какого места на нее взглянуть.[340]

Очень сожалею, что в средней школе я учился кое-как и не очень понимаю разницу между хребтом и пиком. Однако, оказавшись здесь, поздно сожалеть. Не важно, смотрю я горе в лицо или вижу ее сбоку, все равно не понимаю, что Су Дунпо имел в виду. Полагаю, поэт не был удовлетворен написанным, поскольку не смог в полной мере ухватить возвышенную красоту и дух гор Лушань, но стихотворение не уничтожил, а впоследствии оно стало знаменитым на всю Поднебесную.

До нашего пристанища мы добрались к вечеру. За окном шумели сосны, продираясь меж скал, завывал ветер, щебетали птицы, эхом разносилось пение цикад, за пеленой тумана вздымались девять прекрасных пиков, на небе виднелась молодая луна. Я слышал шум леса, и перед глазами разливалась зелень. В первую ночь в горах Лушань мне даже приснился зеленый сон.

За свою жизнь я побывал на многих известных горах Китая. Пятьдесят лет назад, после окончания университета, я прошел переквалификацию и стал преподавателем китайского языка в старшей школе. Тогда мне едва исполнилось двадцать три года, и в глазах учеников я выглядел совсем юным. Помню, как один из них, улыбаясь, сказал мне: «Учитель, я старше вас на пять лет!» Что я мог с этим поделать? В те годы я еще не утратил детскую беззаботность и любил веселиться. Вместе с коллегами мы совершили восхождение на Тайшань: сначала добрались до Южных небесных ворот [341], переночевали там в небольшой гостинице, а на следующий день еще до рассвета начали подъем на пик Нефритового императора [342] в надежде увидеть восход солнца. День случился облачный, и солнце мы увидели, только когда оно поднялось уже очень высоко. Спускались уже по другому склону горы, который назывался Пучина черного дракона. Пейзажи вокруг были удивительными, мы не могли налюбоваться и чувствовали, «как горы другие малы по сравнению с нею»[343]. Тайшань произвела на меня очень сильное впечатление; если выразить его одним словом, то, пожалуй, я использую слово «величественная».

Шесть лет назад я побывал в горах Хуаншань. Помню тот трудный подъем от горячих источников у самого подножия склонов, и Небесную нить, и Три острова бессмертных, и множество других красивейших мест. Мы добрались до пика Юйхуандин (пика Нефритового императора), полюбовались на пик Тяньдуфэн (пик Небесной столицы) и скалы Цзиюйбэй (Спина карася), занимавшие полнеба, переночевали в маленькой гостинице, а на следующий день отправились к Северному морю. Там мы провели два дня, увидели знаменитое хуаншаньское море облаков, а также причудливые пики и необычные скалы. Хуаншань прекрасен своими древними соснами, облаками, удивительными вершинами и камнями самых причудливых форм. Могу лишь сказать: «Увидев пять великих гор, не захочешь посещать другие горы. Увидев Хуаншань, не захочешь посещать пять великих гор». Подходящее слово для описания моих впечатлений от гор Хуаншань – «причудливые».

В поход по горам Хуаншань мы отправились с Сяохуном: дед и внук вместе преодолели весь путь от начала и до конца. Сяохун с легкостью запоминал названия утесов и деревьев, не то, что я – дряхлый, глупый, ни на что не годный старик, который все забывает, стоит только моргнуть. Тогда мы не воспринимали наш поход как нечто особенное, и я совершенно не задумывался, останутся ли в моей памяти воспоминания о времени, проведенном с внуком в горах.

Спустя несколько лет я приехал на конференцию в город Хэфэй что в провинции Аньхой; у меня снова появилась возможность побывать в горах Хуаншань. Сяохун теперь был далеко – нас разделял бескрайний океан. В голову невольно закрадывались мысли о первом походе, и мне стало казаться, что тогда наше путешествие было спонтанным и без должной подготовки, но в этом-то и была его настоящая ценность! Вспомнились все прекрасные места, что мы тогда увидели, и эти уже поблекшие воспоминания грели и очаровывали меня, а порой казались сном. Разве может мне кто-нибудь заменить Сяохуна, если я решусь на новое путешествие по горам Хуаншань? Все эти размышления привели к тому, что я отказался от поездки.

Сегодня я в Лушане, и меня сопровождает Эрхун. Выезжая из Пекина, я твердо решил, что буду проводить время осознанно и постараюсь запомнить детали каждого дня. Буду смаковать каждый час, каждую минуту, каждую секунду, не стану проживать их кое-как, чтобы не сожалеть об упущенном – ведь его не вернешь. За несколько дней мы с Эрхуном обошли весь горный комплекс, увидели густой зеленый бамбук, огромные холмы и глубокие ущелья, водопады и горячие источники. Часто Эрхун поддерживал меня под руку, а порой ему даже приходилось нести меня на себе, но мы не сдавались. В моем сердце навсегда запечатлелся образ каждого дерева, каждой травинки, гор и камней, изменчивых белых облаков и непрерывно льющихся водопадов. Я надеялся, что, когда путешествие в Лушань станет воспоминанием, мне не придется ни о чем сожалеть. Посмотрим, удалось ли это, – время покажет.

Лушань имеет множество лиц и образов, его сложно описать одним или двумя словами. Эта горная система произвела на меня иное впечатление, чем Тайшань и Хуаншань. Здесь далекие и близкие пики плотно покрыты высокими соснами и кипарисами, а пышные ели протыкают острыми верхушками небосвод. Куда бы ни упал взгляд, везде зелень, зелень, зелень! Здесь почти нет других цветов – это темно-зеленый мир, темно-зеленый океан. Для описания горы Лушань я выбираю слово «изящный».

Думаю, что зеленый цвет – это воплощение духа местных гор, без которого не было бы и гор Лушань. У зеленого цвета есть своя градация. Иногда вдруг белое облако поднимается из ущелья, окутывает сине-зеленые сосны и изумрудные кипарисы, и они превращаются в неясную дымку, а вся глубокая зелень размывается, линяет, становится голубоватой, тонкой, воздушной. Жаль, что старина Дунпо в свое время не смог ухватить эту особенность гор Лушань, а поэтому и не познал их истинное лицо. Это достойно вечного сожаления. Стоя на Ханьпокоу и глядя вдаль, я наспех записал четверостишье:

Вблизи насыщенный, бледнеющий вдали, зеленый слой за слоем покрывает

Прямые пики и хребты косые, укутанные дымкой голубой.

Так и Лушань – то образ свой откроет,

То прячется, таясь средь горных склонов.

Мне кажется, я понял дух гор Лушань, их душу. Ведь Горы Лушань обладают душой – верно?

6 августа 1986 года, горы Лушань

Крепость Хумэнь

Я начал изучать историю Китая еще в начальной школе, и, конечно, знал об Опиумных войнах [344], об участии в них Линь Цзэсюя [345] и о том, что его имя связано с крепостью Хумэнь.

Мне было неизвестно, как выглядит этот форт. Обычно при нехватке реальных образов на помощь приходит воображение. Моя способность фантазировать совершенно посредственная, поэтому все, что я смог себе представить, – это безлюдный морской берег, на котором возвышается небольшая цитадель с защитными зубцами, на стене стоит одна-одинешенька старая чугунная пушка, а перед ней – море, безбрежная водная ширь, и едва можно различить, где заканчивается вода и начинается небо. Вдруг поднимается слабый бриз, мутные волны бьют о берег – вот и все.

Сегодня я случайно оказался в этих места и увиденное сильно отличалось от моих фантазий. Крепость, конечно, по-прежнему стояла на морском берегу, однако пляж никак нельзя было назвать пустынным. Здесь цвели цветы, зеленели деревья, несколько крупных баньянов тянулись к солнцу и сеяли вокруг себя густую тень. Судя по толщине стволов, это были очень старые деревья. Во времена Опиумных войн они уже стояли здесь и наблюдали за ожесточенными схватками. Наверняка, следя за ходом сражения, они то ликовали, то были вне себя от ярости, пока, наконец, не успокоились. Выжившие в сражениях люди давно покинули этот мир, и только деревья из года в год охраняют крепость Хумэнь и присматривают за берегом. Сейчас здесь кипит новая жизнь, но до сих пор на прежнем месте стоит старая крепостная стена с пушкой, напоминающие об ужасных трагедиях полуторавековой давности.

Призраки давно минувших войн возникли перед моими глазами. Я словно наяву увидел, как иноземные захватчики ступили на этот крошечный клочок береговой линии, а с моря их поддерживал флот, оснащенный пушками. Враги безжалостно убивали китайских солдат, поднявшихся на героическое сопротивление в защиту своей священной Родины. Несмотря на отчаянную оборону, которую возглавил доблестный генерал Гуань Тяньпэй, форт пал, а сам генерал погиб вместе со множеством защитников крепости. Их останки покоятся в братской могиле на склоне холма, где потомки могут почтить память своих храбрых предков.

Другим важным участником тех событий был Линь Цзэсюй, занимавший тогда должность чрезвычайного уполномоченного высшего ранга. Он конфисковал у британских торговцев более двух миллионов фунтов опиума и сумел добиться запрета на его продажу. Для уничтожения такого количества наркотика по приказу Линь Цзэсюя был выкопан большой пруд. Сначала с помощью морской воды опиум превращали в мягкую массу, а затем засыпали едкой известью. Остатки нерастворившегося опиума сливали в море. Говорят, Линь Цзэсюй специально приглашал посмотреть на это представителей других государств, чтобы у господ иностранцев не осталось ни тени сомнения в уничтожении наркотика. Возможно, они не верили, что среди корыстолюбивых и алчных чиновников, бесчинствовавших в конце эпохи Цин, оказался такой честный человек, как Линь Цзэсюй. Его поступок заставил их проникнуться уважением к китайской нации, что не помешало, однако, европейским державам развязать первую Опиумную войну, о которой я уже упоминал выше. Как бы то ни было, славные дела высокопоставленного чиновника и философа Линь Цзэсюя и сейчас вызывают в нас чувство благодарности и уважения.

Время постепенно стирает из человеческой памяти и печальные события, и радостные – такова уж его природа. Если бы мы помнили абсолютно все, то, вероятнее всего, с таким багажом воспоминаний было бы не выжить. И только героизм и чувство национальной гордости навечно остаются в памяти, к тому же со временем они приобретают все большее значение. Это и есть опора, на которой зиждется национальная история и продолжает существовать наш народ.

У подножия статуи Линь Цзэсюя, установленной здесь на холме, начертана строка из его стихотворения:

Во благо Родины святой

отдать без сожаления жизнь свою!

Эти слова соответствуют поговорке о великих литературных произведениях: «Даже если бросить его на землю, зазвучит музыка». Фигура Линь Цзэсюя в моих глазах стала еще грандиознее. Он заслуживает почитания потомков и всегда будет служить для них примером.

30 мая 1988 года, после полудня, Гуанчжоу

Путешествие по Яньбянь-Корейскому автономному округу

Небольшое предисловие

Летом этого года, несмотря на нестерпимую жару и неблизкое расстояние, мы по приглашению проректора Яньбяньского университета профессора Чжэн Паньлуна прилетели с визитом в Яньцзи [346]. Говоря современным языком, приехали «читать лекции», но мне совсем не нравится это словосочетание. Я знаю немало «ученых», которые и половину предложения не могут произнести на иностранном языке, хотя обучались за границей, и при этом они на каждом шагу говорят, что их пригласили куда-то «читать лекции». Не понимаю, каким образом «читаются» эти лекции. Неужели все иностранцы вдруг обзавелись «даром всеслышания», о котором говорил Будда, и чудесным образом стали вдруг понимать китайский язык? Обучение за рубежом – это вовсе не плохо и, по правде говоря, вовсе не стыдно. Но к чему этим хвастаться? Так и с лекциями – несмотря на свой темперамент, я предпочитаю о них помалкивать. Правда сейчас сделаю исключение: я все-таки «прочел» одну лекцию в Яньбяньском университете. Поэтому придется изменить своим правилам и немного похвастаться.

Визит в Яньбянь был коротким и занял всего шесть дней. Однако за это время я услышал то, что никогда не слышал, увидел то, что никогда не видел, попробовал то, что никогда не пробовал, почувствовал то, что никогда не чувствовал, стал шире смотреть на мир и разнообразил свои пищевые привычки. Китайские корейцы необыкновенно гостеприимные. Гостеприимство – их вторая натура. Мы ежеминутно погружались в океан дружбы, нас накрывало его волнами и волнами доброго отношения, которые заслоняли небо и покрывали землю, наполняя собой все вокруг. Мы словно жили в другом мире, который был совершеннее мира людей. Слово «благодарность» не выражает и сотой доли тех чувств, что мы испытывали. Я человек немолодой, но до конца жизни не забуду, как нас здесь принимали.

Так как мысли и чувства переполняли меня, я не удержался и принялся писать. Однако мое время ограничено, и я смогу описать лишь ничтожную долю того, что увидел и услышал, запечатлеть воспоминания, которые скоро исчезнут, как следы гусей на снегу.

29 июля 1992 года, отель на территории Яньбяньского университета

Первая трапеза в Яньбяне

Сегодня мой день рождения. Я пришел в этот мир давно – восемьдесят один год назад. Если считать по дням, получится двадцать девять тысяч пятьсот шестьдесят пять дней. Трижды в день я принимал пищу и съел за это время восемьдесят восемь тысяч шестьсот девяносто пять блюд. Это так много, что даже пугает. Кроме того, я дегустировал кухню более тридцати стран мира. Столько вкусного, столько противного, столько странного, столько обычного – все это я съедал, стараясь не оставить на тарелке ни кусочка. Я прекрасно понимаю значение гастрономии как науки – так сказать, получил «международный титул гастрономического гроссмейстера». Мои взаимоотношения с едой свободны и гармоничны, в этом я достиг вершины мастерства. Если есть возможность попробовать что-то новое, я смело это делаю. Трапеза для меня – важный процесс, как говорится, «беда – бедой, а еда – едой».

В Яньбяне нас встречали проректор местного университета Чжэн Паньлун, начальник отдела кадров Лу Дунвэнь, госпожа Ван Вэньхун и доктор Цзинь Куаньсюн. Сразу же мы были приглашены в ресторан корейской лапши нэнмён. Гость слушается хозяина, да и кто откажется угоститься простой местной едой? Разве это не самое приятное занятие на свете, особенно после того, как пролетел несколько тысяч ли?

Мы зашли в ресторан и расположились в приглянувшемся нам месте. Для меня стало неожиданностью, что в Яньцзи было намного жарче, чем в Пекине. Обливаясь потом, мы сидели за столом, который постепенно заполнялся блюдами: в них чувствовался корейский колорит, но в целом ничего особенного я не заметил. В животе было пусто, и ел я с жадностью. Благо, что все организаторы этого мероприятия – наши старые друзья, поэтому они не придавали значения церемониям и ни к чему нас не принуждали. Мы тоже оставили в стороне формальности, не притворялись, вели себя свободно и ели вдоволь. Посреди нестерпимого летнего зноя мы все же сидели там, где дул прохладный ветерок. Я действительно был очень доволен и ел, не разбирая, «своя ли здесь, чужая ль сторона»[347].

Только я так подумал, как повар подал на стол живую рыбу: она махала хвостом и широко открывала рот, хватая воздух, оба ее плавника вибрировали, каждая чешуйка переливалась, словно жемчужина. Округлив глаза от изумления, я уставился на рыбу. Кажется, что катаракта и конъюнктивит, которыми я страдал, в один момент исчезли, мои глаза ясно разглядели все мельчайшие детали – как говорится, «и горчичное зерно превратилось в гору Сумеру». Я действительно не мог взять в толк, что за карта запрятана в рукаве у наших уважаемых и милых хозяев и старых добрых друзей из Яньцзи. Сердце в груди неспокойно подпрыгивало, я предположил, что сейчас принесут хого [348] или что-то подобное, а повар лично выйдет к нам и продемонстрирует удивительное мастерство умерщвления живой рыбы, подобно тому, как в древности мастера поражали искусством владения топором или умением налить кунжутное масло в бутылку через квадратное отверстие посередине медной монеты. Я затаил дыхание и с трепетом ждал, что же будет дальше.

Однако хозяин застолья взял палочки и несколько раз повторил: «Прошу! Прошу!», предлагая приступить к еде немедленно. Увидев недоумение на наших лицах, он воткнул палочки в рыбу и, словно фокусник, раздвинул их в противоположные стороны, затем принялся ловко снимать с кусков чешую, обнажая влажную мякоть. Мясо розового цвета поперек пересекала красная линия. Если присмотреться поближе, то можно было увидеть, что это вовсе не целая рыба, а нарезанное ломтиками рыбное филе. Нужно было только разделить эти свежие кусочки палочками и положить в рот.

Что же делать? Я внимательно следил за процессом, мои руки немного тряслись, губы дрожали. В свои восемьдесят я повидал в жизни всякое, на мою душу пришлось столько самых разнообразных испытаний, сколько шерстинок на бычьей шкуре. Однако такого в моей жизни еще не было. Мне даже во сне подобное не снилось! Я набрался смелости, неуверенно взял палочки, потянулся к рыбе и отломил кусок мяса. И как раз в тот момент, когда я собирался положить его в рот, рыба вдруг дернула хвостом, раскинула два плавника, округлила глаза и широко раскрыла рот. Кажется, все это было в мой адрес. Сердце мое лихорадочно забилось, но я не посмел положить кусочек обратно. Когда рыбьи глаза закрылись, я все же решился запихнуть розовое филе в рот. Какой вкус у него был, вы и сами можете догадаться.

Однако гостеприимный хозяин, как назло, хотел соблюсти все местные традиции. Ему обязательно нужно было передвинуть фарфоровое блюдо, на котором лежала великолепная рыба, таким образом, чтобы ее голова была обращена к самому главному гостю. Разумеется, этим главным гостем был я. Вот уж действительно, «крыша протекла, так еще и дождь пошел, лодка сломалась, еще и встречный ветер дует». Я все видел словно в тумане. Я был в ужасе, был сокрушен, возмущен, рассержен, разочарован, не знал, куда деться, но вдруг неожиданно почувствовал, как куда-то проваливаюсь… Что это, сон?

Я услышал, как лежащая на блюде рыба, от которой остались только голова и хвост, часто-часто задышала, после чего прерывисто заговорила со мной: «Надо полагать, тебе известно, что вы, люди, произошли от рыб? Наши умения и таланты необыкновенны и поразительны! Мы, рыбы, можем всего за один раз отложить бесчисленное количество икринок. И если нас не сдерживать, то мы скоро заполним реки, каналы, озера и моря этого мира. А какие таланты есть у вас, у людей? Уж не знаю, как вам удалось уговорить духов-создателей превратить вас в людей, мы же за миллионы лет нисколько не эволюционировали, по-прежнему живем в воде и считаемся рыбами. Мы не в обиде, не ходили к создателю, чтобы он сделал нас лучше людей. Мы честны, мы откровенны, мы довольны своей судьбой, раз уж нам предначертано быть рыбами. Мы позволяем другим распоряжаться нами. Мы никогда не требовали невозможного и всегда были рыбами!»

Меня бросило в жар. Рыба два раза махнула хвостом, вновь раскрыла рот и заговорила: «Да вот только вы, люди, приносите один вред, в вас слишком много хитрости. Вы заняты тем, что строите козни друг другу, а в остальное время думаете лишь о еде. Немцы по закону не могут принести домой еще живую рыбу. Японцы едят сашими, можно сказать, они придумали что-то новенькое. Вы, китайцы, – великий народ, многие годы вы трудились не щадя сил и внесли выдающийся вклад в мировую культуру. Но постепенно ваша энергия начала иссякать, вы намеренно стали уделять слишком много внимания еде и даже придумали этому красивое название – гастрономическая культура. У вас есть пекинская, шаньдунская, сычуаньская, кантонская, хунаньская, сучжоуская и еще много местных кухонь. Так почему же вы решили поссорится с нами, рыбами? Ни одна из местных кухонь не обошла нас стороной. Нас жарили на сковороде, во фритюре и на открытом огне, варили, бланшировали, мариновали, запекали, поэтому мы чувствуем себя опозоренными и не находим себе места. Самое страшное – это обжарка сухим способом со специями. Все тело с головы до хвоста покрывают перцем, настолько острым, что даже дышать тяжело. Ты это понимаешь?»

Я выдохнул, надеясь, что рыба закончила свои наставления. В тот момент, когда я потянулся палочками за последним куском филе, рот рыбы открылся еще шире, а голос стал еще громче, и она снова заговорила: «Здесь, в Яньцзи, не знаю, откуда в вас, людях, берется такая злая сила. Вы настаиваете на том, чтобы мы были живы, были в здравом рассудке, а потом сдираете с нас чешую, мясо с обеих сторон нашего тела нарезаете на кусочки, снова закрываете это чешуей, чтобы рыба выглядела живой и целой, и такой подаете ее на стол. Поначалу такие, как вы, приехавшие из других частей страны, округляют глаза, удивляются, а потом боязливо, с любопытством, увещеваемые словами хозяина – «Прошу! Прошу!» – разом протягивают палочки. Я смотрю в упор, шевелю хвостом, двигаю плавниками, дабы выразить протест, но не могу издать ни звука. Неужели при виде моих открытых глаз, шевелящегося хвоста, раскрытого рта мое мясо кажется вам вкусным, когда вы его пережевываете? Что у вас за взгляды такие! Скажи мне! В противном случае, даже если ты сваришь мои останки в супе-солянке, я все равно не закрою глаза!»

Я оцепенел и все слушал и слушал, не в силах вымолвить ни слова, пока все остальные продолжали уплетать за обе щеки. Эта рыба совершенно разрушила мое чувство собственного достоинства, она всюду преследовала меня, крича: «Говори! Говори! Говори!»

Все внутри меня трепетало от ужаса, по лицу стекал пот, ноги дрожали, сердце колотилось, как барабан, я был в растерянности, не знал, как поступить. Мне оставалось только опустить голову и предаться глубоким размышлениям, я погрузился в себя и снова оказался в мире фантазии: «Рыба! Ты в этой жизни пожертвовала собой, чтобы накормить человека, ты совершила благое дело. Достигнув нирваны и попав в бхавачакру [349], в будущей жизни ты точно переродишься и станешь человеком, этого не стоит бояться. Вот увидишь, я обязательно приеду в Яньцзи праздновать свое столетие. Тогда я приглашу тебя на обед. Но на столе ни в коем случае не будет извиваться кто-то подобный тебе в прошлой жизни. Увы! В нынешней жизни тебе уже ничего не изменить, а вот в последующем перерождении – вполне возможно. Прощай, добрая и щедрая рыба! Спасибо!»

Грусть растаяла, я вернулся из мира грез, а вскоре мы покинули ресторан. Передо мной во всей красоте и самобытности предстал город Яньцзи, который я видел впервые за восемьдесят один год своей жизни.

Прогулка по городу духов

Роскошный круизный лайнер «Эмэй» причалил к берегу. Моросил дождь, над водой висела полоса тонкого тумана, было пустынно и холодно. Однако, как только мы услышали, что нам предстоит прогулка по городу духов Фэнду, все находящиеся на судне люди – китайцы, японцы и корейцы, пожилые и молодые, мужчины и женщины – обрадовались. Волнуясь и испытывая приятное нетерпение, мы сошли на берег.

Экскурсия по городу духов – мероприятие неординарное и волнующее.

Помню, в детстве я читал книгу о загробном мире, она называлась «От эликсира бессмертия до бумажных денег». Качество печати на бамбуковой бумаге оставляло желать лучшего, в целом такую литературу можно назвать воспитательной. Более всего в той книге меня привлекали иллюстрации: Десять Царей ада, Ямараджа [350], двое привратников – один с бычьей головой, другой с лошадиной мордой, гора мечей [351] и сковорода с кипящим маслом для пыток, солдаты войска царства мертвых, которые, по описанию Лу Синя, носили высокие шапки и владели веерами из пальмовых листьев… Для ребенка такая книга куда более привлекательна, чем учебник «Родная речь», перед ней буквально невозможно устоять.

Много раз в тусклом свете масляной лампы я листал страницы и через какое-то время как свои пять пальцев знал преисподнюю, ее законы и практику их применения. Окажись я там, смог бы без адвоката выступить в свою защиту перед владыкой ада Янь-ваном, и он ничего не смог бы со мной поделать. Даже попав на судилище, я буду спокоен, так как всегда есть способ доказать, что ты хороший человек, и бояться нечего.

Позже я познакомился с западной литературой, например, с «Божественной комедией» Данте Алигьери, а еще позднее изучил несколько буддийских канонов, в которых было немало характеристик загробного мира. Известно, что «общая структура» китайской преисподней заимствована из индийской мифологии, но это описание изменено и переделано в соответствии с китайской спецификой. Я никогда не кичился этими познаниями, однако горжусь тем, насколько постиг науку о загробном мире. Кроме того, я с недоверием отношусь к слишком простому западному аду, который описан у Данте. Он вовсе не так многогранен и интересен, как преисподняя восточных стран. У меня даже возникла идея основать новую дисциплину, ее можно назвать, скажем, «хтонистика». В этой области научного знания я бы стал специалистом с мировым именем, и, кто знает, возможно, получил бы Нобелевскую премию.

Вот таким пустым мечтаниям я предавался, пока мы шли к городу духов; под пеленой дождя мысли унеслись далеко за пределы Трех ущелий [352] и, казалось, могли беспрепятственно проникнуть в самые отдаленные уголки ада.

Представляя себе город Фэнду, я воображал, что он находится в какой-нибудь большой пещере глубоко под землей. Действительно, ведь нельзя же городу духов быть посреди шумного рынка! Однако на самом деле он расположился у всех на виду: вместо того, чтобы спускаться под землю, нам предстояло подняться наверх по каменной лестнице. Ад на самой вершине горы – как вам такое? Мемориальная дощечка у ворот гласила: «Город духов», ниже висела другая с надписью: «Знаменитая гора Поднебесной». Сразу за воротами начинался подъем. Говорят, здесь всего шестьсот шестнадцать ступеней, и если это правда, то здешняя лестница длиннее той, что привела нас к Южным небесным воротам в горах Тайшань.

Виды вокруг открывались потрясающие, повсюду высились мощные деревья. Стояла глубокая осень, но сквозь все еще темную зелень тут и там просвечивали маленькие красные и желтые пятнышки цветов, мерцающие необыкновенным сиянием. Аккуратно выложенные каменные ступени и ухоженные цветочные клумбы совершенно не создавали того настроения, которое, как мне кажется, должно сопровождать людей, идущих в преисподнюю. Не было ни мрака, ни пробирающего до костей холода. Страха не испытывали не только иностранные туристы, незнакомые с концепцией китайского ада, но и мои верующие соотечественники. Экскурсовод – тоненькая и очаровательная выпускница средней школы – живо и образно рассказывала историю этого места и даже упомянула индийскую легенду о Яме и Ями [353]. Я завязал с ней разговор:

– Ты не боишься каждый день гулять по преисподней?

– Не боюсь, наоборот, мне кажется, это весело!

– А в ад веришь?

– Нет, не верю. Хотя моя бабушка, кажется, немного верит.

– Как же ты выбрала это место работы?

– После окончания средней школы я ходила на курсы, и там был один урок, специально посвященный преисподней. Мне стало интересно.

– Обычные люди, живущие в городе духов, не думают, что здесь мрачно и страшно?

– Совсем нет, они привыкли. Местные вовсе не считают, что этот город населен духами!

– Ты читала книгу «От эликсира бессмертия до бумажных денег»?

– Нет.

Помню, как подумал тогда, что, если девушка все же прочтет эту книгу, ее экскурсия станет намного интереснее, обогатится интересными фактами.

Мы взбирались все выше и выше. Храмов, пагод и других зданий становилось все больше и больше. Действительно, «сделаешь пять шагов – дворец, сделаешь десять шагов – павильон, коридоры вьются словно ленты, высоко вверх поднимается декор крыш, у каждой свой характер, сложный и причудливый»[354]. Я не видел дворец Эпагун, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эти строки. Как бы то ни было, здешние павильоны и храмы выполнены весьма искусно, есть в них некое величие. Я увидел почти все дворцы, о которых читал в детстве, были здесь и другие здания, не упоминавшиеся в книге. Насколько мне известно, в этих краях есть храмы Баоэньдянь (храм Воздаяния за благодеяния), Ляояндянь (храм Небесного солнца), Юйхуандянь (храм Нефритового императора), Юэлиндянь (храм Лучезарного светила) и многие другие. В храме Воздаяния за благодеяния установлена статуя Маудгальяяны, одного из любимых учеников Будды. В индийской мифологии есть притча о том, как Маудгальяяна спускался в преисподнюю, чтобы спасти свою мать, – эта история широко известна в Китае. В храме Нефритового императора совершают жертвоприношения Владыке Неба. К своему немалому удивлению, я заметил среди статуй духов и божеств скульптуру Сунь Биня [355], горделиво стоящую в окружении прочих фигур. Какое отношение Сунь Бинь имеет к Владыке Неба, я так и не понял.

Миновав Врата ада, мы подошли к Мосту через реку в преисподнюю. Это был обычный каменный мостик, лишенный какой-либо монументальности. Вдруг наша девушка-экскурсовод громко объявила, что того, кто сможет перешагнуть мост в три шага, ждут удача и прибыль. Услышав это, все взбодрились и принялись попробовать. Я, напрягая все силы, перешагнул мост за четыре шага. Те, кто был меньше ростом, перешагивали мост за пять-шесть шагов. А писатель Фэн Цзицай, который был ростом метр девяносто два и стоял среди нас точно журавль среди кур, перешагнул Мост через реку в преисподнюю всего за полтора шага. Все разволновались, обсуждая, насколько велика будет выгода Фэна. Мне, выступившему лишь немного хуже, никакой прибыли, вероятно, не светит, но я не слишком-то сожалею об этом. Если человек оказался на мосту, ведущем в преисподнюю, какое ему дело до выгод из мира людей? Даже если это Нобелевская премия или премия Оскар, разве не будут они всего лишь иллюзией, подобной отражению цветов в зеркале или лунной дорожке на воде?

Чуть поодаль – кажется, прямо перед входом в главный зал храма – было установлено низенькое каменное ограждение, за ним на небольшом квадратном участке лежало нечто шарообразное, слегка притопленное в землю. Это бронза? Или железо? Разглядеть было невозможно, но, в любом случае, это нечто было гладким и блестящим. Девушка-экскурсовод объявила, что если получится устоять на одной ноге на верхушке этой сферы в течение двух секунд, глядя на четыре иероглифа где-то впереди, то исполнятся все желания. Мужчинам предписывалось стоять на левой ноге, женщинам – на правой. Я поучаствовал и в этой игре: вышел вперед, забрался на сферу, но не продержался на ней и мгновения – нога сразу соскользнула. Вспомнилась мысль А-кью [356] – игры загробного мира необыкновенно заурядные; даже если бы я выстоял две секунды, разве стоило бы ожидать исполнения желаний?

Еще в одном храме мы увидели начальника отдела кадров преисподней, он держал в руках книгу жизни и смерти, и весь его вид внушал трепет. Гид громко спросила: «Есть кто-нибудь по фамилии Сунь? Есть кто-нибудь, кто родился в год Обезьяны?» К счастью, Сунь Чэминя из нашей группы как раз не было. Также никто не признался, что родился в год Обезьяны. Девушка сказала: «В свое время Сунь Укун из Переполоха в Небесных чертогах прибежал в судилище преисподней. В одной рукой он держал книгу жизни и смерти, а второй вычеркнул из нее свое имя, с тех пор в реестре нет людей с фамилией Сунь, а также тех, кто родился в год Обезьяны – владыка Янь-ван не может их призвать». Мне на ум пришла мысль о том, что действительно нужно реформировать административную работу, и в преисподней, как и в мире людей, необходима модернизация. Если книгу жизни и смерти Янь-вана занести в компьютер, то каким бы ловким ни был Царь Обезьян Сунь Укун, вычеркнуть свое имя ему не удалось бы. Чудесно, правда?

Мне неоднократно рассказывали, что в Пекине на кладбище Бабаошань можно попасть строго по старшинству, все идут один за другим, соблюдают манеры и держатся чинно. Никто не проходит без очереди и не рвется вперед. В любом случае я бы и сам не стал поспешно протискиваться и лезть в первые ряды, будто желая купить какую-то редкую вещь. Нужно идти не торопясь, демонстрируя высшую степень воспитанности. Только оказавшись в городе духов, я до конца осознал, что моя фамилия не Сунь, и я не родился в год Обезьяны. Мое имя, как и миллионы других, записано в книге жизни и смерти, так что рано или поздно я повстречаюсь с ужасным Янь-ваном. Эта мысль вызывала у меня беспокойство. Я не самый смелый человек, всю жизнь служу обществу, соблюдаю законы и ни разу не выходил за рамки дозволенного. Однако на этот раз вопреки обыкновению у меня в душе забурлил протест, я решил оказать сопротивление Янь-вану. Неважно, насколько высока шапка на голове демона смерти и как велики иероглифы в надписи «И твое время пришло», я ни за что туда не пойду! Я стану таким непокорным, каким не был ни разу за всю свою жизнь. Вот тогда-то и пригодятся мои знания законов загробного мира, и, если нужно будет вступить в спор с Янь-ваном, я готов это сделать!

Возможно, люди спросят: «Неужели ты не боишься горы мечей и раскаленной сковороды?» Само собой, перспектива быть разрубленным пополам или зажаренным в кипящем масле меня не радует. Однако когда мы дошли до комнаты, заполненной адскими орудиями пыток, вокруг стемнело настолько, что рассмотреть «горы мечей» и «сковороды» удалось лишь мельком через мутное стеклянное окошко, так что страху поубавилось. Некоторые говорят, что чувствительным людям лучше не посещать город-призрак, ибо они не перенесут ужаса увиденного. На мой взгляд, это преувеличение. Даже такой пожилой человек, как я, отягощенный не только годами, но и коронарной болезнью сердца, спокойно рассмотрел все, чем город-призрак мог его «напугать», а теперь по-прежнему полон энергии и быстрой поступью спускается с горы.

Обычно я стараюсь не отставать: при восхождении на гору шел в голове нашей группы и на обратном пути тоже оказался первым. Пока все прочие потихоньку подходили к месту сбора, я уже сидел на каменной ограде под деревом и отдыхал. Многие, заметив меня, говорили: «Старина Цзи! Ты все правильно делаешь! В гору тебе не подняться, а посидеть и отдохнуть здесь, должно быть, так хорошо!» Каково же было их удивление, когда я в ответ говорил, что уже побывал на горе и успел спуститься. Мои друзья попросили девушку-экскурсовода угадать мой возраст. Она начала с шестидесяти. Кто-то сказал: «Слишком мало», – и девушка, как на аукционе, стала постепенно повышать ставку. Вскоре добралась до семидесяти. Она медлила, колебалась и, слушая подсказки, дошла до восьмидесяти. Несмотря на шумные увещевания всех вокруг «Так не годится, надо еще поднять!», назвать цифру выше девушка не решалась. Когда я признался, что мне уже восемьдесят один год, она округлила глаза и замолчала, но ее растерянность быстро прошла, и наш гид снова заулыбалась.

Этот небольшой этюд стал завершением нашего путешествия в город-призрак. Мы попрощались с девушкой-экскурсоводом и вернулись на судно, где нас уже ждал праздничный ужин. Прогулка по городу-призраку, окончившаяся всего лишь полчаса назад, стала меркнуть в наших воспоминаниях, и вскоре от нее осталась только неясная тень. Еда была отменная, шутки следовали одна за другой, а лампы сияли так ярко, что если бы кто-то, стоящий на вершине горы, посмотрел на наш круизный лайнер, медленно разрезающий гладь Янцзы, то увидел бы один ярко сверкающий сгусток света.

17 октября 1992 года

Путешествие по Малым трем ущельям

Позор мне, необразованному и ограниченному, несмотря на столь почтенный возраст! В 1955 году я уже бывал в Трех ущельях, однако до недавнего времени знал о существовании только Больших трех ущелий, а Малые три ущелья были мне неизвестны.

Краем уха я слышал это название и предполагал, что Малые три ущелья образовались после строительства плотины Гэчжоуба, когда уровень воды в реке Янцзы поднялся. Поехать туда мне и в голову не приходило.

Однако наша жизнь совершенно непредсказуема и порой случается то, чего и вообразить нельзя. В сентябре-октябре этого года китайская газета «Жэньминь жибао» и японская газета «Асахи Симбун» организовали совместный Международный форум «Азия смотрит в XXI век». Для проведения этого мероприятия был организован круиз по реке Янцзы на роскошном лайнере «Эмэй» – так участники форума смогли и обсудить важные дела, и посмотреть на Три ущелья. Подобная экскурсионная программа все еще не вызывала у меня интереса, я лишь полагал, что идея в целом неплохая.

Миновав известный на весь мир пик Шэньнюйфэн, наш лайнер стал на якорь в уезде Ушань. Мы пересели в небольшие лодки и поплыли по реке Данинхэ к Малым трем ущельям, встречу с которыми я предвкушал с осторожным любопытством.

Здесь меня удивило одно необычное природное явление. Дело в том, что в верхнем течении Янцзы происходит серьезная эрозия почв, воды реки, поначалу прозрачные, вскоре желтеют, словно это Хуанхэ [357]. Динин же, напротив, долго остается чистой и прозрачной. Там, где две реки соединяются, прозрачные и желтые воды текут бок о бок, и их граница отчетливо видна.

Пересекая Большие три ущелья, мы проплыли немалое расстояние, нас окружали прекрасные и величественные пейзажи, а я все не мог избавиться от мысли, что Малым трем ущельям вряд ли удастся превзойти эту красоту. Но я ошибся – увиденное в Малых трех ущельях поразило меня, хотя сравнивать эти ландшафты не совсем правильно. Течение здесь отличается от обильных и быстрых вод Янцзы, в нем нет той силы, о которой писал Ду Фу: «И тянутся вдаль от родимого края просторы Великой реки»[358]. Водная поверхность была гладкая, как зеркало, сквозь прозрачную толщу воды просвечивало дно. В отличие от Больших трех ущелий, скалы справа и слева по борту тонули в пышных и ажурных зарослях, а вершины гор не скрывали облака или туман. Деревья оказались рядом с нами, иногда они прямо-таки нависали над нашими головами. Казалось, достаточно протянуть руку, и можно будет отломить небольшую веточку. Раньше я полагал, что фраза «скалы высотой в тысячу жэней» – это лишь фигура речи. Но здесь горная гряда поднимается на огромную высоту и напоминает летящие вверх стрелы. Их мощь настолько велика, что у меня мороз пошел по коже. Я невольно охнул от восхищения: какие чудеса создала природа! Зелень деревьев вызывала удивительные ассоциации, словно нефритовый зеленый из твердой субстанции превратился в жидкую, в сочащийся зеленый – и это не преувеличение. Сидя в маленькой лодке, я чувствовал, как переливающиеся изумрудные капли падают прямо на наши головы, в лодку и чистую бирюзовую воду, проникают в каждый уголок этой прекрасной зеленой вселенной.

Однако море зелени, в которое мы окунулись, вовсе не было однородным – каждый изгиб русла открывал все новые и новые виды, один прекраснее другого. Нашим гидом была молодая симпатичная девушка, она вдохновенно рассказывала об особенностях местного ландшафта, называла яркие и звучные имена, которые получили здешние особенно живописные утесы или крупные деревья. Многие из них традиционно связаны с известными мифами и преданиями или с редкими животными: пещера панд и пещера водного занавеса; обезьяна, вылавливающая из воды луну; Павильон Гуаньинь, сидящей на лотосе… Девушка образно и выразительно рассказывала эти старые легенды, а нам оставалось только смотреть по сторонам и восхищаться богатой фантазией местных жителей.

Вокруг нас были не только чудеса природы, но и творения человеческих рук, – например, тропинки из деревянных дощечек, по которым можно добраться до вырубленных в скалах пещер. Эти доски воткнуты в отвесную скалу и держатся на ржавых металлических скобах. Говорят, что длина некоторых таких троп достигает четырехсот метров: с одной стороны сплошная гладкая каменная поверхность, с другой – глубокая пропасть, а перил они не имеют вовсе. Они сохранились с глубокой древности, когда босые и голодные рабы поднимались наверх без всякой страховки, чтобы удовлетворить прихоть своего хозяина.

Также очень интересными мне показались висячие гробы; на юго-западе Китая есть много мест, где встречается такой вид захоронения. Сегодня нам сложно представить, как гроб с покойником поднимали на такую высоту. Вероятно, это специфический обычай местных жителей.

Неожиданно рассказ девушки-экскурсовода был прерван взволнованным криком: «Обезьяны! Обезьяны!» Действительно, несколько животных резво прыгали с ветки на ветку в зеленой чаще на правом берегу, их серо-желтая шерсть выделялась на фоне изумрудно-зеленых деревьев, и обезьяны были хорошо видны. У меня слабое зрение, но тут случилось чудо: я, похоже, смог разглядеть каждую шерстинку на их телах.

Тут же в памяти возникло стихотворение танского поэта Ли Бо:

Я покинул Боди,

что стоит средь цветных облаков,

Проплывем по реке мы

до вечера тысячу ли.

Не успел отзвучать еще

крик обезьян с берегов —

А уж челн миновал

сотни гор, что темнели вдали.[359]

Какая бесподобная картина!

К сожалению, крики обезьян в Трех ущельях теперь слышатся все реже, и наши потомки, вероятно, уже не смогут насладиться сценой, описанной в стихотворении Ли Бо, подумал я с грустью. Но эта неожиданная встреча в Малых трех ущельях вдруг наполнила мое сердце надеждой.

Все на борту оживленно и радостно обсуждали увиденное. Красоты природы, окружавшие нас, словно получили новую, совершенно особенную прелесть. Нефритовый цвет скал стал насыщеннее, вода – прозрачнее, а маленькая лодка будто на крыльях летела по гладкой, как стекло, реке, разрезая отражающиеся в воде белые облака и горные вершины. Казалось, что мы покинули мир людей и мчимся по воздуху в царстве бессмертных.

Судоходная протяженность реки Данинхэ велика – целых сто двадцать километров. Мы преодолели лишь половину из них и повернули назад, так и не увидев, где заканчиваются Малые три ущелья. На обратном пути бойкая девушка-экскурсовод присела отдохнуть, поскольку рассказала нам все, что знала. Лодка неслась по воде на очень большой скорости. Некоторые пассажиры разговаривали, другие, прикрыв глаза, отдыхали.

Вдруг японские ученые снова оживились, вскочили с мест, радостно замахали руками. Оказывается, в лодке, идущей нам навстречу, они заметили бывшего премьер-министра Японии Ясухиро Накасонэ, который тоже приехал в Три ущелья на экскурсию. Эта мимолетная встреча была совершенно неожиданной. Две лодки – одна поднимается вверх по течению, а другая идет вниз – проплыли друг мимо друга. Мгновение – и они разминулись. Однако спокойствие было нарушено, китайские и японские гости, секретари парткома уезда и их коллеги, сопровождавшие нас в путешествии, – все воодушевились, завязался разговор, и наше маленькое судно вновь заполнили радостные голоса и смех.

Мне вспомнилось, как однажды в газете «Жэньминь жибао» я прочитал хайку господина Накасонэ «Лодка, идущая по Малым трем ущельям» в переводе Линьлинь:

Вода, поднявшаяся по осени, разделила горную цепь,

Отражающийся от воды свет – словно нефрит.

Наши спутники, красные скалы, неподвижно застыли,

Глядя в ясное осеннее небо.

Очевидно, что господин Ясухиро Накасонэ, очарованный видами китайской природы, из политика превратился в поэта и написал такие проникновенные строки.

Но вернемся в нашу лодку. Когда мы увидели японского премьер-министра на пути к Малым трем ущельям, привлекательность этого места в наших глазах возросла еще больше. Все стали сравнивать японские и китайские пейзажи. Япония славится великолепными горами и реками, можно сказать, вся страна – это один большой парк. Известны японцы и своим тонким чувством прекрасного и бережным отношением к природе: каждая японская семья, владеющая хотя бы крошечным клочком земли, стремится обработать его и превратить в чудесный сад, обязательно вырастить сосну, пусть даже карликовую, и, конечно же, какие-нибудь цветы – на радость хозяевам. Гора Фудзияма, озеро Хаконэ и многие другие известные места способны покорить сердце любого туриста. Но Япония – островное государство, со всех сторон омываемое океаном, на этой земле сложно представить такие места, как Большие и Малые три ущелья.

Наша беседа не умолкала, японские друзья доброжелательно улыбались, но что у них было на сердце, я, конечно, не могу знать наверняка. Бесспорным было одно – виды Малых трех ущелий покоряли, их мощь ощущалась каждым, кто здесь оказался. Глядя на дикую и вдохновляющую красоту природы, порой было трудно поверить собственным глазам, но и отрицать реальность этого чудесного мира никто не мог.

Много раз мне доводилось видеть величественные пейзажи моей родины, но Малые три ущелья я представлял не вполне ясно. Сегодня, когда они раскрылись передо мной, я потерял дар речи. Моя неуклюжая кисть неспособна достойно описать необыкновенную красоту этих мест. Я молюсь и благодарю природу за то, что она так благоволит китайской нации, и благоговею перед моей родной землей. Эти чувства и эмоции останутся со мной навсегда.

24 ноября 1992 года

Тайваньские записки

Пролог

В марте-апреле 1999 года меня пригласили посетить Тайвань для участия в дискуссии под называнием «Серия научных семинаров о гуманистическом подходе и общественной практике. Человеческая природа». Организатором выступил Буддийский институт гуманистического общества. Поездка заняла десять дней, мне удалось посетить много интересных мест, но часто это происходило в спешке, поэтому впечатлений у меня оказалось не слишком много. Мне почти исполнилось девяносто лет; я дряхл, но все еще передвигаюсь; мой слух уже не так остер, но что-то я слышу; мои глаза плохо видят, но многое я все еще могу рассмотреть; мой рассудок еще не совсем затуманился и я в силах испытывать эмоции. Порой мое сердце настолько переполнялось чувствами, что их сложно было держать в себе, тогда я брался за кисть и выплескивал их на бумагу. Сопротивляться этим порывам мне не удавалось никогда.

Я размышлял о двух вариантах написания заметок. Первый – сочинение, состоящее из отдельных статей, где я опишу те события, которые произвели на меня наиболее глубокое впечатление и вызвали сильные эмоции. Второй – разные по объему статьи на одну тему, которые я потом соберу вместе в единое целое. В конце концов я остановился на втором варианте. «Тайваньские записки» я посвящаю читателям, которые сами не могут поехать в Тайвань, но хотят с ним познакомиться.

Впервые в Тайбэе

Самолет сбавил скорость, начал снижаться, пролетел сквозь пелену белых облаков и окунулся в лазурное небо. Далеко-далеко внизу мы увидели темно-синее море. Через пару минут появилась извилистая неровная кромка суши. Я подумал: вот и Тайвань.

Вскоре мы приземлились в Тайбэйском аэропорту.

Я впервые оказался на Тайване, однако нельзя сказать, что он был мне совсем не знаком: в младшей школе на уроках истории и географии мы изучали этот остров. Я знал, что драгоценная тайваньская земля с древности была неотъемлемой частью Китая. Однако с конца периода Мин и первых годов эпохи Цин у острова началась полоса невезения – он приглянулся набирающим мощь колониальным западным державам. Мощный флот и хорошо вооруженные войска, преодолев расстояние в несколько десятков тысяч ли, устремились из Европы к китайскому Тайваню, чтобы его завоевать. Но всякое вторжение вызывает сопротивление. Чжэн Чжилун и его сын Чжэн Чэнгун [360] возглавили народные армии, чтобы победить врага. После Первой китайско-японской войны 1894–1895 годов на прекрасный остров вторглись японские вако [361]. Тан Цзинсун, Лю Юнфу [362] и другие организовали новое сопротивление. Цинский двор в то время находился на стадии крайнего морального разложения, поэтому покорно подарил Тайвань врагам, и даже люди с высокими идеалами не смогли этому помешать.

Помню, еще будучи студентом университета Цинхуа, в комментариях к стихам господина У Ми я прочитал строки из стихотворения тайваньского патриота и поэта Цю Фэнцзя:

В земле на юго-востоке остался остров,

Пока герои спасают центральную равнину.

Смелые стихи написаны прекрасным слогом, строки берут за душу и взывают к чувству справедливости, они свежи в моей памяти даже спустя десятки лет. Сегодня, оказавшись на Тайване, я снова чувствую, как они звенят в моей голове. Вспомнилась еще строка: «Тайвань – это родная земля, которая расправилась с врагом и смыла позор, это не грязная земля»[363]. Думаю, учитывая сегодняшнюю политическую ситуацию, мы, жители материкового Китая и острова Тайвань, – соотечественники. Если бы каждый из нас помнил стихотворение Цю Фэнцзя и строки из древней литературы, это принесло бы много пользы.

Зарисовки улиц Тайбэя

Зарисовки улиц – какая прекрасная и волнующая тема!

Вероятно, вы подумаете, что, оказавшись в Тайбэе, я тут же погрузился в бесконечную суету этого огромного мегаполиса: стоял посреди шумной толпы и наблюдал за разворачивающейся передо мной яркой картиной городской жизни. Необыкновенные впечатления проникали в самое сердце и становились проникновенными словами, радовавшими меня и окружающих…

На деле все было немного иначе. Из тех десяти дней, что я провел в Тайбэе, два я проболел, а все остальное время был постоянно занят на конференции. Ежедневно рано утром к гранд-отелю Фуду, где я остановился, подъезжала машина, и я отправлялся в место проведения того или иного мероприятия: в Буддийский институт гуманистического общества, Академию Синика [364], Тайваньский университет, музей Гугун или отель Юаньшань. Улицы города, его панорамы и ночные виды, которые, как говорят, не уступают району Гиндза в Токио, я наблюдал исключительно через стекло автомобиля. Возможно, поэтому и остался к ним равнодушен.

Поначалу мне казалось, что Тайбэй от меня очень далеко: «…и речной поток у подножья горпроносится, полный сил»[365]. Я уже и не надеялся увидеть город своими глазами, но сегодня все-таки оказался на улице. Это было удивительно, я словно вернулся в Китай пятидесятилетней давности. Множество людей спешили по своим делам, одежда их ничуть не отличалась от той, что носят на материке. Улицы в виде галерей под вторым этажом зданий навевали воспоминания о Гонконге – такая конструкция позволяла не промокнуть во время дождя. Язык, на котором говорят местные, очень похож на путунхуа – в отличие от Гуанчжоу или Гонконга, где чувствуется сильный южный акцент. Больше всего привлекают внимание вывески, написанные полными иероглифами [366]. На дорогах нет велосипедистов и дорожной полиции, все участники движения следуют командам светофора. Пробки сразу напомнили мне столицу Таиланда Бангкок, где мы часто были вынуждены стоять в потоке транспорта, не имея возможности продвинуться ни вперед, ни назад. И только мотоциклы, словно рыбы в океане, лавируя между рядами машин, протискивались вперед. Не успеешь и глазом моргнуть, а они умчались далеко вперед, оставив позади людей, томящихся в своих авто. Иногда на заднем сидении мотоциклов сидели красивые девушки в шлемах, их прекрасные волосы развевались на ветру. Я тщательно изучил магазины у дороги; особенно часто продавались плоды бетелевой пальмы, что, вероятно, связано с местным климатом. Такси, в котором я ехал, не было оснащено межсалонной перегородкой, разделяющей водителя и пассажира, что наводило на некоторые размышления.

Я не уверен, считается ли Тайвань субтропиками. Как бы то ни было, погода здесь теплая, круглый год очень высокая влажность. Такие особенности климата весьма благоприятствуют росту растений. Зеленый цвет превалировал: перед каждым многоэтажным домом обязательно разбит маленький садик с соснами, кипарисами и цветущими кустарниками, порой даже могло показаться, будто мы в Японии. Аккуратно постриженные деревья росли и вдоль улиц. Названия растений здесь произносятся так же, как и на моей родине, да это и не удивительно, ведь Тайвань – это территория Китая, однако мне эти названия неизвестны, что слегка досадно.

Виды улиц были причудливыми, словно миражи, бесконечно переменчивыми и многообразными. Я же, замкнутый в мирке автомобиля, через его окна видел очень немногое. Надеюсь, в будущем мне повезет больше, и у меня появится возможность приехать в Тайбэй еще раз. Тогда я освобожусь от всех оков, не спеша прогуляюсь по улицам и рассмотрю все более детально.

Кровь не вода

Как же все-таки тайваньцы относятся к людям с материка? По правде говоря, этот вопрос давно меня занимает. Мне думается, что прогноз тут скорее пессимистичный. Только представьте: материк и Тайвань разделены уже более пятидесяти лет [367]. Барьеры, созданные самими китайцами и влияние одной великой державы, которая мнит себя «мировым жандармом», в то же время плетя коварные интриги, не способствуют налаживанию отношений. Конечно, воспоминания о ежедневных артиллерийских обстрелах Цзиньмэня и Мацзу [368] могут ничего не значить для жителей материка, а у тайваньцев они вызывают горечь, так что не стоит рассчитывать на доброе отношение к людям с континента.

Такие мысли беспокоили меня перед вылетом из Гонконга в Тайбэй.

Однако стоило мне шагнуть в салон лайнера, как грациозные стюардессы тотчас помогли мне, старику, пройти к своему креслу. Девушки широко и искренне улыбались. Подобные улыбки называют «сердечными» – они исходят из самого сердца. Обычно фотографы, делая снимок, кричат: «Улыбнитесь!» И тогда появляется такая улыбка, как у актера Чэнь Цяна в фильме «Какая семья!»[369]. Сейчас много говорят о «сервисе с улыбкой», что, конечно, лучше, чем «сервис с нотациями», который в свое время был очень распространен. С другой стороны, притворства порой не избежать, а вот принять его куда труднее, чем искреннюю строгость человека, читающего наставления… Улыбки тайваньских стюардесс были настоящими. Наверное, они знали, что среди пассажиров, летящих из Гонконга в Тайбэй, есть китайцы с материка, а может, это только мои фантазии. Полет длился около часа, стюардессы предлагали нам не только напитки, но и сытный обед. Их движения были быстрыми, и все свои обязанности они выполнялись четко и профессионально, без капли притворства – это мог почувствовать каждый.

Наконец я с радостью ступил на тайваньскую землю.

В аэропорту нас ожидал сюрприз: друзья-тайваньцы с факультета восточных языков Пекинского университета с нетерпением ожидали нашего прибытия. Десять далеко не молодых людей стояли, вглядываясь в толпу, один из них держал внушительный плакат со словами приветствия. Такое внимание очень тронуло меня, и глаза наполнились слезами.

Я вспомнил одну невероятно глубокую по смыслу фразу: «Кровь не вода». Она всегда приходит на ум, стоит только начать беседу об отношениях между жителями двух берегов Тайваньского пролива. Именно такие слова характеризуют искренние чувства, которые испытывают в глубине души жители и материка, и острова. За десять дней моего пребывания в Тайбэе я по меньшей мере дважды слышал, как тайваньские друзья произносили эту фразу.

Первый раз это произошло на приветственном банкете, устроенном для нас Обществом выпускников Пекинского университета на Тайване. Атмосфера там была дружеская, теплая; почти все мои однокашники приехали на остров еще до образования КНР, каждому из них было не менее семидесяти лет. Как известно, человеческие отношения строятся на трех устоях и пяти правилах [370], к которым теперь добавился еще и университет, поэтому наша дружба так прочна. Товарищей по учебе разбросало по всему Китаю, по всему Тайваню, по всему миру. «Пекинский университет» – эти два прекрасных слова обладают удивительной, ни с чем не сравнимой объединяющей силой. Бывшие студенты Пекинского университета могут встретиться в любой точке планеты и сердца их сразу соединятся. Вообразите только, сколько чувств и эмоций было на том ужине!

Председатель общества господин Ян Сикунь, невзирая на почтенный возраст (кажется, ему исполнилось девяносто два года), прибыл в сопровождении супруги, чтобы лично встретить нас – нескольких университетских друзей. За ужином мы поднимали бокалы, поздравляли друг друга и желали долголетия. Рядом со мной за столом сидела госпожа Бао Дэмин – солидная дама с благородными манерами. Ее нетвердая поступь выдавала возраст, а ведь лет пятьдесят-шестьдесят назад она изучала в Пекинском университете экономику и была студенткой профессора Чжао Найбо. Здесь, на Тайване, она основала университет Минчуань [371]. Госпожа Бао Дэмин плохо слышала, мой слух тоже нельзя назвать чутким, но такие мелочи нас не останавливали, мы говорили очень много. Когда пиршество было в самом разгаре, госпожа Бао Дэмин вдруг поднялась с места, прошла несколько шагов между столами, потом остановилась и громко произнесла: «Одна мысль не дает мне покоя уже долгие годы. Сегодня, увидев родных, приехавших с материка, я хочу ей поделиться. Как говорится, кровь не вода. И тайваньцы, и жители материка – потомки первых китайских императоров. Почему же мы не можем объединиться? Тайвань – богат, материк – могуществен. Соединившись, мы станем великой державой – и богатой, и могущественной, и будем с высоко поднятыми головами величественно стоять среди множества других народов мира. Никто не посмеет игнорировать и притеснять нас. Это абсолютное благо для китайской нации. Мы в конце концов должны это осуществить!» Она так разволновалась, что не смогла больше говорить и вернулась на свое место. Однокурсники из Пекинского университета единодушно зааплодировали. Кажется, эта речь тронула всех до глубины души, но добавила каплю грусти к царившей кругом радости, хотя, как мне показалось, там была еще и надежда. Мы все думали об объединении родины и ни о чем другом.

Бао Дэмин оказалась не только отличным оратором, но и добрым товарищем. Дело в том, что в Тайбэе я простудился. Климат на острове сильно отличается от климата на материке, сказались и нелегкое путешествие, и мой возраст, который приближался к девяноста годам. Обычно простуда не считается серьезной болезнью, но температура у меня поднималась до сорока градусов, а для человека моего возраста такой сильный жар – это не шутки. Тайбэйские друзья всерьез обеспокоились моим здоровьем, самой активной из них была руководитель библиотеки Национального тайваньского университета госпожа Линь Гуанмэй. Она сообщила о том, что я заболел, господину Ян Сикуню, который тут же направил ко мне личного врача. Гуанмэй помогла мне добраться до больницы Тайваньского университета, где меня осмотрел и назначил лечение заведующий терапевтическим отделением. Молва о моей болезни дошла и до Бао Дэмин. Помню, как на том самом банкете она сказала, что владеет чудодейственным средством лечения астмы, которое унаследовала от предков, и пообещала отправить его прямо мне в отель. Тогда я подумал, что к концу ужина будет слишком поздно отправлять лекарство, и ее слова – не более чем способ успокоить меня и проявить участие. Откуда мне было знать, что глубокой ночью, когда я уже вернулся в свой номер и лег спать, чудодейственное средство госпожи Бао действительно доставили. Благодарности моей не было предела. Госпожа Бао также пообещала, что, когда я вернусь на материк, она отправит мне рецепт этого лекарства. Действительно, вскоре после моего возвращения в Пекин от госпожи Бао пришло письмо с рецептом. Этот жест по-настоящему растрогал меня. Я дожил до преклонных лет, за свою жизнь повидал немало и полагал, «что печаль и что радость – приемлю равно»[372]. Оказалось, это не так. Мои тайбэйские друзья, среди которых, конечно, и госпожа Бао Дэмин, и госпожа Линь Гуанмэй, в одночасье своими действиями доказали, что с чувствительностью у меня все в порядке. Меня трогают весенние цветы, осенняя луна, летний дождь, зимний снег, дружба и все прекрасные события, происходящие в мире. Я не могу не испытывать эмоций, и для меня это огромная радость.

Второй раз я услышал фразу «Кровь не вода» от тайваньских друзей на другом торжественном ужине. Кто был приглашающей стороной – в памяти не осталось, зато я отлично помню всех гостей. Приятная обстановка на этой встрече ничуть не уступала той, что была на ужине с однокашниками из Пекинского университета. Всех также переполняли радость, мы также поднимали бокалы, желая друг другу крепкого здоровья и долголетия. В тот момент, когда всеобщее воодушевление достигло пика, один почтенный человек лет шестидесяти сказал небольшую речь. Смысл его слов мало отличался от того, что говорила госпожа Бао Дэмин, и он также употребил устоявшееся выражение «кровь не вода». Слез в его глазах не было, но в голосе чувствовалось волнение, видимо, само сердце ему подсказывало, что здесь он в кругу единомышленников.

За десять дней в Тайбэе мы посетили почти все места, которые следует посетить туристам. Государственный мемориальный музей не вызвал у нас интереса, зато мы были в монастыре Фагушань и музее Гугун, заглянули в находящийся поблизости дом Чжан Дацяня [373], осмотрели Академию Синика, Тайваньский национальный университет и знаменитую Центральную библиотеку, где даже провели несколько собраний. Накануне отъезда друзья устроили прощальный ужин в знаменитом ресторане гранд-отеля «Тайбэй», поэтому у нас была возможность полюбоваться его огнями, искрящимися, словно мириады звезд на ночном небе.

Однако я не отношусь к тем, кто обращает внимание только на материальный мир и забывает про людей. Мне довелось общаться с видными деятелями образования и науки из Академии Синика, профессорами Тайваньского университета, известными политиками, например, с советником «администрации президента» по делам управления и талантливыми молодыми экономистами. Говорил я и с простыми людьми, например, персоналом гранд-отеля Фуду. Все они были дружелюбными, приветливыми и вежливыми.

Покидая материк, я сформулировал для себя правило: на Тайване, пытаясь установить дружеские отношения с кем бы то ни было, не стоит говорить о политике. Объединение двух берегов Тайваньского пролива – это, разумеется, политический вопрос. Неважно, насколько лично мне импонирует идея объединения, в беседе я не поддержу эту тему. Услышав одобрительные высказывания, я выражу солидарность, однако в дальнейшем разговоре не буду делать никаких сравнений, выяснять причины. Такова моя позиция, и я считаю ее верной.

Итак, за время, проведенное в Тайбэе, я посетил немало мест, увидел множество людей и ощутил эмоции, скрытые в них. Однажды мне сказали, что в том месте, куда я собирался ехать, собираются люди, поддерживающих независимость Тайваня, и попросили быть осторожным. Не знаю, серьезно это было сказано или шутя. Как бы то ни было, меня ждал очень сердечный и дружеский прием. Я мало знаком с Тайбэем, поэтому не берусь делать какие-то выводы. Все написанное мной – лишь рассуждения, не более того.

Роман «Троецарствие» начинается известной фразой: «Великие силы Поднебесной, долго будучи разобщенными, стремятся соединиться вновь и после продолжительного единения опять распадаются – так говорят в народе»[374]. Это частное мнение автора романа, однако оно отражает истинную суть развития истории китайского государства на протяжении нескольких тысяч лет и полностью соответствует реальной обстановке, особенно в отношении Тайваня, который с незапамятных времен был частью Китая. Сначала остров захватили голландские разбойники [375], но они были побеждены и бежали. Затем эту землю почти на полвека оккупировали японские агрессоры, но и они были повергнуты [376]. Сегодня из-за поддержки одной империалистической страны Тайвань и материк разобщены, но следующим шагом должно стать их объединение – это закон исторического развития, которому невозможно противостоять. А если кто-то намерен препятствовать этому, пусть поразмыслит над строкой из известного стихотворения: «Смешны потуги муравья, раскачивающего большое дерево»[377].

25 апреля 1999 года

У могилы Ху Ши

Я стою перед могилой господина Ху Ши [378] – великий философ давно уснул вечным сном, но я до сих пор хорошо помню его дружескую улыбку. Последний раз я видел ее более полувека назад.

В середине декабря 1948 года Пекинский университет отмечал пятьдесят лет со дня своего основания. По этому случаю был организован торжественный вечер в парадном зале главного корпуса, и господин Ху Ши, занимавший на тот момент должность ректора, поздравил всех присутствующих профессоров и студентов с этой знаменательной датой. Широко улыбаясь, он произнес короткую, но вдохновенную речь, в которой нельзя было уловить даже нотки печали.

Вдруг за окном стали слышны звуки отдаленной канонады – Народно-освободительная армия Китая к тому времени уже окружила Бэйпин. Помню, как кто-то пошутил: «Освободительная армия салютует в честь Пекинского университета!» Горожане не испытывали страха перед солдатами, более того, многие ждали этой встречи, пусть и с противоречивыми чувствами.

Тогда я видел господина Ху Ши в последний раз – после завершения церемонии он попрощался со всеми и спешно вылетел в Нанкин [379]. Вспоминаются слова поэта Ли Хоучжу:

Страшней всего мне нынче вспоминать,

Как предков храм я спешно покидал.

Оркестр дворцовый вышел провожать —

Он «Песнь разлуки» грустную играл.

Глядел я в скорби на придворных дам

И волю дал нахлынувшим слезам.[380]

Мог ли я думать, что больше нам не суждено встретиться? Полагаю, мне было бы не до улыбок…

Для нас стали пророческими строки: «Завтра ж нас разделят, к сожаленью, горных кряжей каменные стены»[381]. Позднее мне стало известно, что господин Ху Ши присылал специальный самолет для нескольких своих близких друзей, чтобы вывезти их из Нанкина. Вероятно, он искренне надеялся, что друзья разделят его участь беглеца, но на борт поднялась всего пара человек. Как мне рассказывали, бедный философ не смог сдержать слез, это и правда очень печально и, пожалуй, сейчас не стоит даже предполагать, что он почувствовал в тот момент.

После того, как НОАК переправилась через Янцзы к Нанкину, Ху Ши больше не мог там оставаться. Он бежал на Тайвань, а оттуда перебрался в США, где прожил несколько лет, но весь блеск прошлой жизни было не вернуть, он растаял, словно сон. Ху Ши вернулся на Тайвань и поначалу не испытывал большого уважения к местной власти. Былые мечты стать кандидатом в президенты остались лишь темой для пересудов, жизнь его не была благополучной. Гораздо позже – не знаю, как это произошло, – он был выбран президентом Академии Синика, получил должное признание и зажил комфортной жизнью, которая была ему по душе. В конце концов, господин Ху Ши был ученым, его всегда увлекали исследования «Комментария к канону водных путей»[382]. Он был полностью поглощен наукой, самозабвенно продолжал свою работу. Последние годы его жизни прошли довольно сносно. Жаль, что Ху Ши не дожил до преклонных лет и скоропостижно скончался во время банкета. Этот человек был удостоен посмертной славы, в Академии Синика есть его мемориальный музей. Рядом с домом Ху Ши находится небольшое кладбище, где и покоятся его останки.

Стоя перед могилой господина Ху Ши, я ощутил гнетущую тоску, мысли накатывали, словно волны, а из глаз сами собой полились слезы. В стихотворении Ду Фу говорится: «Нужно было два десятилетья, чтоб я вновь вошел в твои покои»[383]. Я перефразировал их так: «Нужно было пять десятилетий, чтобы я пришел к твоей могиле». Чувства, что я испытывал в тот момент, невозможно передать словами.

Мне и самому скоро исполнится девяносто – я на расстоянии всего пары шагов от загробного мира, где теперь пребывает господин Ху Ши. Вспоминая выпавшие на мою долю успехи и неудачи, я нахожу некоторое сходство с сюжетами из «Двадцати четырех династийных историй Китая»[384]. Накопленный жизненный опыт говорит мне, что для достижения успеха необходимы три составляющие: талант, усердие и случай. Это справедливо для любого человека, но оставлю пока других и скажу о себе. Отбросив ложную скромность, отмечу, что я не глуп, однако вовсе и не гений, правда в том, что я прекрасно знаю свои сильные и слабые стороны. Усердием я также обладаю в должной мере, здесь мне нечего стыдиться. Итак, остается третий пункт – везение. Если предположить, что я достиг некоторых успехов в своей научной карьере, то совершенно точно на это повлияло и удачное стечение обстоятельств. Суть везения крайне сложна, я же хочу упомянуть об одной его составляющей – моих учителях. Хань Юй писал: «В древности у учащихся всегда были учителя. Учитель – это человек, который распространяет знание, обучает делу и разрешает сомнения». Учитель, следующий этим трем наставлениям, всегда несет ученику благо. Думаю, только в китайском языке есть настолько тесная связь между словами «благость» и «учитель», что они воспринимаются, как неотделимые друг от друга. Китайцы глубже всех понимают, что значит «воздаяние за доброту учителя», представителям других народов объяснить это будет сложнее.

Судьба подарила мне чудесных наставников, которые помогли мне, «подарили благо». Моя научная деятельность успешна лишь благодаря великолепным учителям, что у меня были. Причем слушать наставления в буквальном смысле вовсе не обязательно, зачастую чтение книг и есть самое лучшее обучение. Еще будучи студентом университета Цинхуа, я читал труды господина Чэнь Инькэ [385] и был вольнослушателем его лекций «Перевод буддийских канонов», так у меня возник интерес к санскриту и пали. Позднее мне пришлось около года преподавать китайский язык. Все это время я чувствовал, что занимаюсь не тем, что меня действительно интересует, и вот счастливый случай привел меня в Гёттингенский университет. Узнав, что начиная со второго семестра на факультете индологии господин Эрнст Вальдшмидт будет читать лекции по основам санскрита, я невероятно обрадовался. Разве это не само Небо распорядилось, чтобы «нашлось то, в поисках чего я сбился с ног»? Первое время я был единственным иностранным студентом, выбравшим санскрит в качестве факультативного предмета, однако это не смущало профессора Вальдшмидта – он тщательно готовился к занятиям, досконально объяснял каждую тему, держался строго, был внимателен к любой мелочи. Можно сказать, что я монополизировал весь учебный процесс, и польза от таких занятий была колоссальной. Когда разразилась Вторая мировая война, моего учителя призвали в армию. Тогда профессор Эмиль Зиг, преподаватель индологии, к тому времени уже вышедший на пенсию, принял решение вернуться за лекционную трибуну. Моему новому учителю на тот момент уже точно было больше восьмидесяти, и я по-прежнему оставался единственным студентом-китайцем. Спустя некоторое время господин Зиг решил передать мне все козыри, которые он припас в рукаве за всю свою жизнь – «Ригведу», «Махабхашью», «Приключения десяти принцев», а также свои работы по тохарским языкам, на расшифровку которых он потратил двадцать лет. Эмиль Зиг был ученым с мировым именем в области исследования тохарских языков. Мне далеко до того, чтобы прослыть гением, к тому же я давно занял свой крохотный мозг шестью-семью иностранными языками, втискивать туда еще тохарские было для меня уже чересчур. Однако господин Зиг, который годился мне в дедушки, совершенно не интересовался моим мнением, и мне оставалось разве что смиренно повиноваться.

Помню, как-то раз мы занимались в институте весь день до самого вечера и даже не заметили снегопада за окном. Белоснежный покров окутал все улицы, намело высокие сугробы, дороги сковало льдом, стемнело, лишь снег, лежащий на земле, мягко искрился. Я провожал своего учителя домой, вокруг было тихо – ни души, только я и этот старик, держащийся за мою руку. Мне не посчастливилось знать своего родного деда, и в тот момент я думал, что возможно, он мог быть таким, как профессор Зиг. Вопреки солидному возрасту, пренебрегая здоровьем, он хотел «передать свою кашаю и патру»[386] мне, молодому человеку, иностранцу. Я чувствовал благодарность и теплоту, беспокойство и привязанность и совершенно не понимал, как мне повезло здесь оказаться.

Вторая мировая война и события на моей родине вынудили меня задержаться в Германии на десять лет. Когда наступил мир, до меня дошли слухи, что господин Чэнь Инькэ проходит курс лечения в Англии. Я тут же написал ему письмо, приложив диссертацию на немецком языке, опубликованную в сборнике Гёттингенской академии наук, то есть представил достижения десяти лет моей учебы. Ответ пришел очень быстро. Чэнь Инькэ спрашивал, заинтересует ли меня должность преподавателя в Пекинском университете. Получить приглашение поработать в лучшем высшем учебном заведении Китая, известном на весь мир – это ли не чудо, дарованное свыше? У меня не было ни одной причины отказаться, и не теряя времени я написал о своем согласии. Господин Чэнь Инькэ порекомендовал меня господину Ху Ши, который в то время занимал пост ректора Пекинского университета; господину Фу Сыняню, исполняющему обязанности президента Пекинского университета, и декану филологического факультета господину Тан Юнтуну. Авторитет Чэнь Инькэ в научных кругах был настолько велик, что все три руководителя сразу согласились принять меня в штат. Итак, я, молодой человек возрастом чуть за тридцать, о котором в китайском академическом сообществе никто ничего не знал, открыто и торжественно вошел в главные ворота Пекинского университета. В период Тан о тех, кто получал высшую ученую степень цзиньши на императорских экзаменах, говорили, что «он скачет вперед, подгоняемый удачей, словно за день смог увидеть все прекрасные цветы столицы Чанъань»[387]. Я не за один день увидел все цветы Бэйпина, однако в душе гордился тем, что занимал должность профессора Пекинского университета и был деканом Факультета восточных языков и литературы. Да и кто бы на моем месте не гордился? Следующие три года я учился и работал под руководством господина Ху Ши и господина Тан Сичжу (он же Тан Юнтун).

Разница в возрасте и общественном положении могла бы стать преградой для моего сближения с господином Ху Ши, но на деле все произошло ровно наоборот. Я стал частым гостем в его маленьком простом ректорском кабинете в восточном крыле здания, прямо перед актовым залом. Моей обязанностью как декана было докладывать ректору о проделанной работе и выслушивать его пожелания. Также я писал статьи в одно научное приложение к газете, где он был главным редактором, поэтому мы часто обсуждали различные академические вопросы. Исключительно ценным в господине Ху Ши было умение относиться к людям тепло и доброжелательно, любого человека он встречал широкой улыбкой, будь то профессор, студент или кто-то из служащих университета. Никогда я не видел, чтобы он строил из себя знаменитость или ученого, которого все знают. Кроме того, я контактировал с профессорами на собраниях, встречах научных руководителей Института гуманитарных наук Пекинского университета, на заседаниях Совещательного комитета Пекинской библиотеки и в присутствии господина Ху Ши никогда не чувствовал себя неловко, общение с ним всегда было подобно глотку свежего воздуха.

Господин Ху Ши был немолод, но годы не притупили остроту его ума, сохранил он и великолепное чувство юмора. Некоторые случаи помнятся мне до сих пор. Однажды господин Ян Чжэньфэн получил в подарок редкую старинную картину и принес ее на профессорское собрание, чтобы коллеги тоже могли полюбоваться на чудесный свиток. Он разложил картину на огромном столе, мы все приянлись ее рассматривать и цокать языками от восхищения. Неожиданно господин Ху Ши поднялся с места, подошел к столу, взял свиток и притворился, что прячет его в карман. Окружающие не смогли сдержать хохота, наблюдая эту комичную сцену.

В то время по инициативе премьер-министра Индии Джавахарлала Неру в Пекинский университет приехал читать лекции известный ученый Прабодх Чандра Багчи [388], его сопровождала дюжина индийский студентов и студенток. Для развития китайско-индийских отношений это стало знаковым событием, и господин Ху Ши поручил мне присматривать за нашими индийскими гостями. Я много раз виделся с ними, организовал банкет в честь приезда, где профессор Багчи выступил с речью. Господин Ху Ши лично присутствовал на празднике и тоже говорил об истории дружеских отношений между Китаем и Индией. Он также рассказал о научных достижениях профессора Багчи, словом, придавал этому событию большое значение.

Во время учебы в США Господин Ху Ши занимался исследованием западной, особенно американской философии, а также изучением древнекитайской литературы доциньской эпохи, буддизм и культура Индии тогда его не интересовали. Впоследствии, чтобы дописать «Историю китайской философии», ему пришлось восполнить эти пробелы в знаниях и всерьез заняться китайским чань-буддизмом и культурными связями Китая и Индии. Я же положил все свои силы на изучение санскрита, пали, тохарских языков и буддийских канонов, но так и не погрузился в полной мере в историю китайско-индийских культурных обменов. Позднее я понял, что необходимых учебных материалов просто нет, и каждое новое исследование в этой области было для меня настоящим чудом. За три года до Освобождения я написал две более или менее сносные научные статьи: «Будда и буддизм» и «Ле-цзы и буддийский канон»[389]. В первой я затрагиваю вопросы, о которых господин Ху Ши и господин Чэнь Юаньань [390] могли спорить до хрипоты, мне же удалось найти решение проблемы, основываясь на тохарских языках. Обижать почтенных наставников мне не хотелось, и я занял нейтральную позицию. Полагаю, господин Ху Ши не мог не ознакомиться с моим исследованием. Не теряя времени, я отправился в университет Цинхуа и показал свою работу господину Чэнь Инькэ. После его одобрения я смело отправил статью в весьма уважаемое издание «Сборник Института истории и филологии Академии Синика» с просьбой опубликовать ее. Вторую статью я отнес господину Ху Ши. На следующий день он написал короткую записку со словами: «”Джатаки” доказывают все неопровержимо!» Видимо, потратив всю ночь на чтение той работы, он согласился с моими выводами. Я был очень польщен.

В этот мой приезд на Тайвань мне довелось послушать выступление академика Ли Июаня. Он вспоминал, как господин Ху Ши приглашал молодых ученых из числа своих коллег обсудить актуальные научные вопросы за послеобеденным чаем, и его высокий пост президента Академии Синика не создавал для этого преград, а однажды он сказал, что заниматься исследованиями нужно так, как это делает Цзи Сяньлинь из Пекинского университета. Нельзя передать словами, что я почувствовал, услышав слова Ли Июаня! Значит, господин Ху Ши до самых последних дней следил за моей научной работой и читал статьи, которые мне удавалось публиковать. Я словно ощутил незримое присутствие близкого по духу человека.

Всем известно, что господин Ху Ши не одобрял коммунизм. Однако не следует забывать, что он в равной степени отвергал и «три народных принципа»[391]. Думаю, он считал США оплотом демократии в мире и уважал их политическую систему. Я связываю это с его личным жизненным опытом и философскими убеждениями. Сторонники прагматизма не поддерживают никакой «истины в последней инстанции», а все «измы», которые есть в мире, так или иначе на нее похожи, поэтому Ху Ши выступал против подобных идей. Он не испытывал непримиримой ненависти к Коммунистической партии и утверждал, что за всю свою жизнь не написал ни одной критикующей коммунизм статьи. В то же время к действиям Гоминьдана его отношение было неоднозначным, доказательством чему послужат два примера. Накануне Освобождения студенты Бэйпина часто выходили на демонстрации, например, по «Делу Шэнь Чун»[392] или против репрессий. Ни для кого не было секретом, что за всеми этими акциями протеста стояла подпольная ячейка Коммунистической партии, которая мобилизовала студентов и осуществляла руководство. Наверняка знал о об этом и господин Ху Ши. И несмотря на это каждый раз, когда военные или полиция арестовывали студентов, он садился в свою машину (к слову, в то время встретить в городе автомобиль было большой редкостью) и обивал пороги всех учреждений, вынуждая администрацию Гоминьдана отпустить задержанных. Кроме того, с той же целью он лично писал письма высокопоставленным чиновникам нанкинского правительства в Бэйпине. Насколько мне известно, эти письма сохранились до сих пор. Думаю, все это нельзя назвать пустяками.

Был еще один случай – как-то раз в ректорат заглянул один студент и рассказал, что минувшей ночью Яньаньская радиостанция упомянула в своем эфире имя господина Ху Ши. Речь шла о том, что после освобождения Бэйпина великий философ, может быть, не покинет город и даже останется на своем посту ректора Пекинского университета и заведующего Пекинской библиотекой. Ху Ши выслушал его и с улыбкой проговорил: «Неужели они настолько мне доверяют?» На этом разговор закончился. Учитывая убеждения этого студента, Ху Ши не мог не понять, к чему тот клонит, однако он не стал бить кулаком по столу или топать ногами от гнева, а по-прежнему вел себя любезно и дружелюбно. В малом видится большое, и эти несколько небольших эпизодов могут заставить человека глубоко задуматься.

Господин Ху Ши прославился еще в молодости, его имя широко известно в академических кругах. Думаю, он всю жизнь метался между наукой и общественно-политической деятельностью и, как пешка сянци, перешедшая реку [393], не имел возможности повернуть назад.

Не знаю, осознавал ли он, что оказался в ловушке, и этот порочный круг, эта западня действительно была крайне опасной. Думаю, господин Ху Ши в первую очередь все-таки был ученым, эдаким книжным червем. Вспомнился еще один случай. Однажды мы проводили совещание в Пекинской библиотеке, господин Ху Ши едва успел приехать к открытию конференции и первым делом объявил, что прямо сейчас проходит еще одна важная конференция, и ему нужно будет уйти пораньше. В одном из докладов выступающий затронул «Комментарий к канону водных путей». Услышав это, господин Ху Ши тут же оживился и выступил с долгими и красноречивыми комментариями. Он остался до самого конца мероприятия, при этом пребывал в чрезвычайно приподнятом настроении, и у него хватило сил работать до глубокой ночи. Повторюсь, в малом видится большое, и этого маленького примера достаточно, чтобы судить о масштабе личности Ху Ши.

Я уже упоминал о многочисленных положительных качествах господина Ху Ши, кажется, теперь их принято называть достоинствами. Самом значимым из них, трогательным и восхитительным мне представляется его отношение к молодежи. Как сказал поэт: «Я никогда не расхваливал людей, но, встретившись с Сянсы, говорю о его достоинствах каждому»[394]. Да и сам Ху Ши был человеком, о достоинствах которого хотелось говорить каждому.

Китай – удивительная страна. С одной стороны, здесь существует понятие «мой наставник», с другой – притча о том, как тигр ходил на поклон к коту, чтобы тот стал его учителем [395]. Кот предусмотрительно не научил тигра лазить по деревьям, чем избавил себя от опасности быть съеденным своим же учеником. Есть в этом некое противоречие, не так ли? В сороковые годы господин Ху Ши жил в США и в стенах Гарвардского университета познакомился с тогда еще молодыми Чжоу Иляном [396] и Ян Ляньшэном [397]. Спустя некоторое время Чжоу Илян вернулся в Китай и там продолжил свою исследовательскую работу, участвовал в революции, ну а чем это закончилось, всем хорошо известно. Ян Ляньшэн остался в Америке и много лет переписывался с господином Ху Ши, обсуждая вопросы науки и просто обмениваясь стихами. В итоге всемирно известным ученым, достигшим блестящих успехов в своей области научного знания, стал именно Ян Ляньшэн, хотя изначально, как мне кажется, большим потенциалом обладал Чжоу Илян. Однако обстановка, в которой Чжоу Иляну приходилось работать, неизбежно приводила к тому, что его таланты не находили достойного применения. Судьбы этих двух ученых никого не могут оставить равнодушным.

Жизнь развела господина Ху Ши и меня в разные стороны, мы оказались далеко друг от друга, ни разу больше не встречались и даже не писали письма. Подавляющее большинство представителей китайской интеллигенции и преподавателей среднего и пожилого возраста решительно стремились к правде, к прогрессу. Я тоже чувствовал, что встал на ноги, а порой мне казалось, что у меня выросли крылья, и я летел, забывая обо всем на свете. Начав свой путь с самой низкой ступени, я поначалу стеснялся кричать «Да здравствует такой-то!», но вскоре зашагал широко и уверенно. Кроме того, врожденное благоразумие сподвигло меня все помыслы и силы направить на создание культа личности. Как говорится, чем больше людей будет подкладывать хворост в костер, тем ярче будет его пламя.

Своими руками мы создали идола и преклонялись перед ним без капли принуждения, добровольно шли на самое настоящее идеологическое перевоспитание, продолжая считать себя интеллигенцией, но не преступниками. Однако некоторые люди с «политически правильным прошлым» каждодневно и ежечасно кричали: «Вы – грязная интеллигенция, ваши идеи отвратительны!» Говорят, если ложь повторить тысячу раз, она станет правдой. Так и произошло – ложь о нас превратилась в некий «первородный грех», и, как мы ни пытались ее опровергнуть, ничего не выходило. Нам пришлось по собственной воле причислить себя к «вшивым интеллигентам»[398] и перевоспитываться, перевоспитываться, перевоспитываться, пока не поглупеем: «…она [Желтая Река] разлилась так широко, что невозможно было отличить лошадь от буйвола»[399]. На нирвану надеяться не приходилось – перед нами было море трудностей, а мы по-прежнему без передышки кланялись в землю. За «десять лет бедствий» было совершено множество самых страшных деяний. Нас отправляли в коровники, били до полусмерти так, что кожа лопалась и обнажалось мясо, а мы продолжали снова и снова кланяться в землю с ошеломляющей искренностью. Только после начала политики реформ и открытости в голове просветлело, и каждый осознал, как заблуждался все эти годы. Однако я к тому времени уже состарился и был недалеко от места, о котором писал Лу Синь в эссе «Путешественник», – места, где цветут белые лилии.

Неожиданно в 1954 году за буржуазный идеализм стал выступать Юй Пинбо [400] и начал с критики работы «Анализ романа “Сон в красном тереме”». Пламя пожара этой кампании затронуло и господина Ху Ши. Это было заочное осуждение, сам Ху Ши находился далеко за океаном, как говорится, сидел на горе и наблюдал за тем, как дерутся тигры, – навредить ему они не могли. Его имя стало мишенью, уподобилось соломенному чучелу, с головы до пят утыканному стрелами. Все известные люди на материке кипели от возмущения, один обгоняя другого, выпускали свои стрелы тысячами. А господин Ху Ши был по-прежнему непоколебим. Могу себе представить, как много бумаги, кистей и чернил, времени и энергии потратили его враги, но в итоге они, словно в скандальном водевиле, остались у разбитого корыта.

Господин Ху Ши скоропостижно скончался в 1962 году, прожив чуть более семидесяти лет – не так уж много по нынешним меркам. Древнее китайское изречение гласит: «Человеколюбивые живут долго», но в случае господина Ху Ши остается только сказать: «Жизнь человеколюбивых коротка». В те годы на материке свирепствовал «левый» ветер, люди, вероятно, полагали, что Ху Ши уже швырнули на землю и попирают тысячами ног, что он никогда снова не поднимется. Зачем же лишний шум? Ни одно печатное издание не написало об этом ни слова. Я тоже находился в полном неведении, ничего не знал об этом печальном событии. Лишь через десять-двенадцать лет начал о чем-то догадываться, и чем больше об этом думал, тем тяжелее мне становилось. Тогда я написал заметку «Несколько слов для Ху Ши». Мне даже не хватило мужества поставить в заголовке перед именем слово «господин» – кое-кто убедил, что так будет лучше. Когда статью наконец опубликовали, реакция была терпимая, во всяком случае, никто не пришел со мной разбираться, и, признаюсь, у меня словно камень с души свалился. Ветер политики реформ и открытости оздоровил китайскую землю. Душевное состояние интеллигенции изменилось: спали оковы, исчезло чувство вины, с тела смыли грязь – больше не нужно было каждый день проживать со страхом. Свобода мыслей и чувств дарила настоящее счастье, и мы с готовностью отдавали свои силы ради процветания и могущества родины. Издательские круги воспряли и напечатали несколько частей «Сборника сочинений Ху Ши». Самым отважным оказалось издательство «Просвещение провинции Аньхой»: здесь планировали выпустить «Полное собрание сочинений Ху Ши», которое насчитывало больше двадцати миллионов иероглифов. Я никак не ожидал, что издательство окажет мне честь и предложит стать главным редактором. Ранее мне не приходилось исследовать труды Ху Ши, я боялся, что не справлюсь, и упорно отказывался. Однако, узнав, что из множества людей, которые работали и поддерживали связь с Ху Ши, сейчас в Пекинском университете остался один лишь я, перестал сопротивляться. Мое предисловие к изданию насчитывало семнадцать тысяч иероглифов и называлось «Возвращение настоящего Ху Ши». Таким образом мне хотелось исправить ошибки и восстановить справедливость, удостовериться в правильном понимании фактов.

Недавно мне снова предложили написать о Ху Ши, и на сей раз пригласили в «Прошлое науки». Вернувшись с Тайваня, я принялся за работу несмотря на то, что был болен. Новый текст я озаглавил «Все-таки ученый». Заголовок предыдущего текста был слишком безапелляционным, будто это я возвращаю настоящего Ху Ши, новый же выражал мое личное мнение, был более деловой и реалистичный.

Все эти сюжеты различной степени важности, о которых я рассказываю, – дела давно минувших лет, ставшие драгоценными воспоминаниями. Я, конечно, совсем не ожидал, что, будучи девяностолетним стариком, попаду на «прекрасный остров» – об этом и мечтать не приходилось. В Тайбэе я узнал, что все те старые друзья, с которыми я познакомился в Бэйпине пятьдесят лет назад – Лян Шицю [401], Юань Тунли [402], Фу Сынянь [403], Мао Цзышуй [404], Яо Цунъу [405] – давно умерли. Я чувствовал себя, как в стихотворении Ду Фу:

Спросишь о друзьях —

Иных уж нету,

И душа

Сгорает от печали.[406]

Время течет, и люди уходят – это закон природы, которому человек не в силах противостоять.

Сейчас я стою у могилы Ху Ши, голова полна мыслей. Пятьдесят лет за плечами, тысячи пройденных ли – прошлое подобно облакам или туману снова всплывает перед глазами. Известна одна древняя легенда о том, как музыкант Юй Боя разбил свою цитру цинь на могиле умершего друга Чжун Цзыци и пообещал больше никогда не играть. Согласно другой старой традиции мне следовало принести свое недавно подготовленное «Собрание сочинений» к надгробию господина Ху Ши и сжечь, чтобы таким образом поведать ему о всех своих научно-исследовательских достижениях. Однако несмотря на сумятицу в чувствах мое сознание остается ясным, и я не готов поступить так, как предписывает обычай.

Я окинул взглядом кладбище, чуть задержался на аккуратных каменных ступенях, идущих по спирали вверх, и вновь посмотрел на усыпальницу Ху Ши. Эпитафия на массивной плите принадлежала руке Мао Цзышуя, в каменную стену позади могилы были инкрустированы четыре отливавших золотом иероглифа: «Выдающийся и нравственно, и в профессии». Я поднял глаза и вдруг будто наяву увидел улыбку господина Ху Ши, услышал его голос: «Друг мой!» Казалось, что пятьдесят лет сжались до одного мгновения, словно их и не было. Однако стоило мне взять себя в руки, как я вспомнил о своем возрасте и подумал, что хоть прожил много лет, но совсем не чувствую старости. Я сейчас полон сил, как старый конь, который стоит в сбруе, а мысли его уже мчатся вперед. Мне хочется верить, что в один прекрасный день снова приеду на этот прекрасный остров и навещу могилу господина Ху Ши.

2 мая 1999 года

У могилы Фу Сыняня

Мы были земляками, но я плохо знал господина Мэнчжэня [407]. Общались мы крайне редко, поскольку принадлежали к разным поколениям. Я приехал в Пекин в 1930 году с намерением поступить в университет. Так и вышло – меня приняли в Цинхуа. Господин Фу Сынянь уже тогда был знаменитым ученым и педагогом, а я – никому не известным мальцом. Наше знакомство было сложно даже вообразить.

Помню, когда учился на первом или втором курсе, силами одного из университетских сообществ была организована серия лекций, в которых приняли участие многие видные ученые, в их числе оказался и господин Фу Сынянь. Лекции читались в одной из университетских аудиторий, и я, честно говоря, совершенно не помню их содержание, однако в памяти остался выглаженный костюм Фу Сыняня и его блестящие кожаные ботинки европейского фасона. Запомнилась и необычная поза: обе руки он держал в карманах жилета.

После этого мы не виделись пятнадцать или шестнадцать лет: во-первых, не было возможности, во-вторых – необходимости. Словно листочки ряски на воде, едва ли мы могли встретиться.

Однако у Неба свои планы. После завершения моего десятилетнего обучения в Германии Чэнь Инькэ, с которым мы переписывались, предложил мне работу в Пекинском университете. Летом 1946 года я вернулся на родину, некоторое время пожил в Нанкине, где в то время по стечению обстоятельств оказался и господин Инькэ. Мы встретились, и он посоветовал мне пойти в Академию Синика, что возле храма Цзимин, и представиться исполняющему обязанности ректора Пекинского университета Фу Сыняню. Я захватил с собой несколько статей, опубликованных еще в Германии, и отправился в Академию. Первая встреча с Фу Сынянем не заняла и десяти минут, фактически мы сказали друг другу по паре предложений, распрощались, и я ушел.

Вторая мировая война застала меня в Европе, и все эти долгие годы я находился в полном неведении о ситуации в Чунцине, Куньмине и других городах, контролируемых Гоминьданом. Лишь приехав в Нанкин, я узнал, что происходило в науке, культуре и образовании в гоминьдановском тылу. Тогдашние события повлияли на жизнь многих людей, не остался в стороне и господин Фу Сынянь. Выходцам из провинции Шаньдун присущи прямота и безапелляционность суждений, у Фу Сыняня эти черты характера проявлялись особенно сильно. Он был назначен на должность советника по делам управления – весьма высокое положение, обычно его занимают так называемые «видные общественные деятели». Однако эта должность не мешала ему разоблачать все пороки партии Гоминьдан, членом которой он оставался. За резкость своих высказываний Фу Сынянь получил прозвище «Пулемет Фу». Верхушка гоминьдановских кланов погрязла в коррупции и не стеснялась использовать самые грязные методы; худшей репутацией обладал Кун Сянси [408]. Дела его младшей дочери Кун Линцзюнь и вовсе были постыдны до такой степени, что ей пришлось бежать, но она совсем не считала себя пострадавшей. Господин Фу Сынянь открыто разоблачал махинации семьи Кунов, что имело огромный резонанс в обществе. Он стал «профессиональным критиком Кунов», и его доброе имя славят до сих пор.

Жизнь Фу Сыняня была окружена множеством слухов, о некоторых из них я могу рассказать. В Нанкине он занимал пост директора Института истории и филологии Академии Синика, был добр и щедр к людям, но в то же время требователен и строг. Тогда в Академии работал один ученый из Гуандуна. Характер у него был своеобразный – одиночка, он редко общался с людьми, да и глухота на оба уха этому не способствовала. Однако он очень много читал и часто публиковался, каждый день писал карандашом в своем черновике две тысячи иероглифов, и это означало, что на сегодня задача выполнена и можно сворачивать свитки. Завершив свои дела в институте, он отправлялся домой. Его научные интересы были крайне широкими: историческая география, история эпохи Суй и история Хуанхэ, но особую страсть он питал к фонетической транскрипции и не только понимал санскрит, но даже владел индийским письмом деванагари. В его руках буквы словно превращались в игрушечные кубики: захочет – поставит впереди, а если транскрипция не соответствует – переместит назад. Результаты иногда выглядели странно и даже абсурдно. Однако этот почтенный ученый отличался крайне высоким самомнением. Однажды он выступал в институте с научным докладом, в котором утверждал, что в цитате «запретил приносить жертвы звезде Мин»[409] из «Исторических записок» слово «приносить» (будэ) следует толковать как транслитерацию слова Будда. Из чего якобы следует, что буддизм проник в Китай еще в эпоху Цинь. В действительности же слово «будэ» получило широкое распространение в эпоху Хань. Не знаю, как почтенный учитель мог в этом не разобраться и так опозориться, к тому же прямо перед ним с докладом выступал известный японский китаевед Фудзита Тоёхати и уже высказывал эту мысль. Не уверен, что почтенный господин обратил на это внимание – видимо, он сам что-то «открыл», сам и огласил свое открытие всем на потеху. Фу Сынянь был тогда в США. Узнав о случившемся, он звонил на кафедру вне себя от возмущения и требовал, чтобы этот господин выступил с самокритикой, иначе будет уволен. Самокритики не последовало, поэтому строптивому ученому пришлось покинуть Институт истории и филологии. Он умер, так и не узнав подлинного положения вещей.

Однако действительно одаренных людей господин Фу Сынянь ценил чрезвычайно высоко, особенно старался поддерживать талантливую молодежь. Подающих надежды ученых он отправлял на различные стажировки за границу, чтобы потом, когда они вернутся, взять на работу в свой институт. К прославленным ученым Фу Сынянь относился с большим почтением, создавал привлекательные условия для совместной работы. Он учредил «Альманах Института истории и философии» – издание, десятки лет пользовавшееся непререкаемым авторитетом в области социально-гуманитарных наук как в Китае, так и за рубежом. Альманах выходит и по сей день, однако, чтобы увидеть, как развивался мир китайской науки на протяжении XX века, старые номера приходится долго разыскивать.

Выражение лица Фу Сыняня, обычно благостное, похожее на образ милосердного бодхисаттвы, могло за считанные мгновения измениться, и тогда его глаза начинали сверкать яростным огнем. Когда гоминьдановский тыл оказался в Куньмине, преподавателям Государственного Юго-западного объединенного университета [410] и научным сотрудникам Института истории и филологии Академии Синика приходилось жить в стесненных условиях. Господин Чэнь Инькэ занимал комнату на верхнем этаже общежития в переулке Даньхуа, его коллеги помоложе разместились этажом ниже. Однажды вечером Фу Сынянь и несколько молодых ученых болтали в одной из комнат внизу. Когда разговор перешел на пустую похвальбу, все начали громко смеяться, совершенно позабыв о том, что уже довольно поздний час. Вдруг раздался резкий звук, будто кто-то стучал тяжелой деревянной тростью об пол комнаты сверху. Мгновенно наступила тишина, которую нарушил шепот Фу Сыняня: «Почтенный господин, который живет наверху, разозлился». Фраза «почтенный господин» относилась, конечно, к Чэнь Инькэ. С тех пор пошел слух, что Фу Сынянь никого не боится, и сам Чан Кайши ему не указ, а единственный, перед кем он трепещет, – это господин Инькэ. Думаю, здесь не совсем уместно слово «трепещет», лучше сказать «единственный, кого он уважает».

Приехав в Тайбэй, я снова услышал несколько историй о господине Фу Сыняне. Оказывается, на Тайване он до сих пор оставался в должности главы Института истории и филологии при Академии Синика, а также был ректором Тайваньского университета. «Пулемет Фу» стрелял по-прежнему. Говорят, что однажды Чан Кайши признался одному из своих доверенных лиц: «На их [Тайваньского университета] дела я не могу повлиять!» Очевидно, господин Фу Сынянь не изменил своей твердой и принципиальной прямоте и честности и стремился сохранить лучшие традиции китайской интеллигенции.

Встреч с господином Фу Сынянем у меня было немного, самая важная из них состоялась при приеме в штат Пекинского университета, где он был исполняющим обязанности ректора. Говорят, ведая делами университета, он действовал от лица господина Ху Ши. Весь преподавательский состав Пекинского университета, вернее, «лже-Пекинского университета», служил Японии вплоть до ее капитуляции. Однако обстоятельства каждого человека всегда индивидуальны. Некоторые сознательно продались врагу, совершали ужасные и постыдные вещи, теряли личное достоинство и уважение к своей стране. Для других это был вынужденный поступок, способ выжить. Каждую ситуацию следует рассматривать отдельно. Господин Фу Сынянь знал, что Ху Ши был великодушен к людям и не выносил, когда его упрашивали или уговаривали что-то сделать. Фу Сынянь взял на себя решение дел с «плохими людьми», поступал смело и решительно, никому не давал пощады, увольнял поголовно тех профессоров, работать с которыми было проблематично. Говорил, что он «расчищает дорогу и убирает мусор» для господина Ху Ши, возвращает Пекинскому университету облик «Чистой земли» для благополучного возвращения своего учителя. Этот был критический момент в истории университета, и это время очень запомнилось мне, новому сотруднику. Естественно, я испытываю чувство глубокого уважения к господину Фу Сыняню.

На Тайване есть филиал университета Цинхуа, но, к сожалению, нет филиала нашего Пекинского университета. Правда, его филиалом считают Тайваньский университет, где Фу Сынянь занимал должность ректора, и это справедливо. В этот раз мы прибыли сюда втроем, и я оказался единственным, кто видел Ху Ши и Фу Сыняня при жизни. Они были ректорами Пекинского университета, поэтому было естественно посетить их могилы. В знак глубокой скорби мы принесли свежие цветы и положили их на надгробия. Я склонил голову у могилы господина Фу Сыняня. Разные мысли и вопросы пронеслись в моей голове. Братские народы по обе стороны Тайваньского пролива были насильно разделены на пятьдесят лет – неужели до сих пор не представилась возможность для их мирного объединения? Чтобы встретиться с родственниками, нужно было лететь сначала до Гонконга и только оттуда – на Тайвань. Разве не должна завершиться эта созданная руками людей трагедия? Разве Пекинский и Тайваньский университеты не должны объединиться? Надеюсь, когда в следующий раз мы придем на могилу господина Фу Сыняня, эта несправедливость будет исправлена.

5 мая 1999 года

Буддийская ассоциация Фагушань

Мы выехали из Тайбэя и проехали несколько десятков ли на восток. Слева поднимались и опускались высокие и низкие горы, справа простиралась равнина; многоэтажные дома чередовались с полями; по обе стороны дороги росли деревья с пышными кронами. Климат в Тайбэе, пожалуй, похож на куньминский, как говорится, все четыре сезона лето, как только пошел дождь – наступила осень. Здесь в любое время года цветут самые разные цветы, зеленеют деревья, стелется ковром трава. Мы словно попали в цветущую вселенную.

Место будущего расположения – у подножия горы неподалеку от моря – и название ассоциации «Фагушань» выбирал сам буддийский наставник высшего ранга, учитель Шэнъянь. В буддийских канонах, переведенных на китайский язык, часто встречается фраза: «Дуть в монастырский сигнальный рог фало, бить в монастырский барабан фагу». Это означает, что, подобно резкому звуку рога и низкому бою барабана, буддийское учение наполняет весь мир, все живые существа избавляются от страданий и отправляются в Чистую землю. Учитель Шэнъянь приобрел участок в этом горном массиве, чтобы основать здесь буддийский университет Фагу. Он мечтал создать такое место, где талантливые люди, в которых так нуждается общество, могли бы развивать свои умения. Ректором университета стал бывший заведующий Центральной библиотекой на Тайване профессор Цзэн Цзицюнь – опытный, сведущий, доброжелательный ученый средних лет. Также в Фагушане учредили Центр исследований китайского буддизма во главе с профессором Ли Чжифу. Учитель Шэнъянь добился финансирования этого проекта в размере шести миллиардов тайваньских долларов, началось проектирование зданий для размещения этих организаций. Строительство уже началось, в ближайшие несколько лет на пустынном холме вырастут буддийский храм и учебные корпуса. Они будут такими высокими, что коснутся солнца, благодаря им наступит расцвет национального образования и буддийских исследований… Мои мысли унеслись далеко, я погрузился в мир грез: чертоги небожителей возносятся к небу, волшебные деревья достигают верхушками струящихся облаков, сияют луна и звезды, предвещая счастье.

Пожалуй, я могу назвать Шэнъяня своим старым другом. Несколько лет назад он приезжал на материк и посетил Дворец Тинлигуань, что в парке Ихэюань. Обычно по вечерам парк закрыт, в это время огромный императорский сад накрывает черная пелена, звуки дня затихают, вокруг нет ни души. И только Дворец Тинлигуань сияет электрическими огнями в темноте ночи и рвется к Млечному пути. Именно в этом царстве света и состоялась встреча представителей пекинского научного сообщества, в первую очередь – исследователей буддизма. Людей собралось изрядно, множество друзей учителя Шэнъяня жили в Пекине и хотели с ним повидаться. Ученые оживленно общались, вспоминали старые времена, обсуждали вопросы науки, одним словом, наслаждались вечером. От учеников Шэнъяня я узнал, что он имеет степень доктора литературы Токийского университета и прекрасно разбирается в канонах буддизма. В тайваньском обществе его ценят как высокообразованного и добродетельного человека, настоящего буддийского наставника. Большинство его учеников также имеют ученые степени, все они большие интеллектуалы. Шэнъянь со своими последователями напомнил мне Будду Шакьямуни и его известных учеников Ананду и Махакашьяпу, живших в период древнеиндийского государства Магадха, – они так же учились, проповедовали и были друг для друга опорой и поддержкой.

Позднее профессор Ли Чжифу по поручению наставника Шэнъяня опубликовал на Тайване «Сборник научных статей о буддизме Цзи Сяньлиня». Это мой второй труд, изданный на острове, первым было «Введение в изучение тохарских языков Дуньхуана», напечатанное при участии профессора Линь Цунмина. Я знал, что одно тайваньское издательство сознательно исказило мое имя в сделанном мною переводе книги «Панчатантра»[411], дабы показать, что я «чужак». Точно так же при цинском правительстве изменяли имя Сунь Ятсена. Я никак в это не вмешивался – все-таки книги издавались профессорами Ли Чжифу и Линь Цунмином, а они серьезно относились к моим работам. Мне удалось сохранить спокойствие, что, в свою очередь, позволило установить литературную связь с тайваньскими учеными.

В прошлом году учитель Шэнъянь снова возглавил делегацию на материк, и я снова с радостью встречал старого друга. Он представил меня ректору университета Фагу Цзэн Цзицюню и своему ученику Хуэй Миню, таким образом я обзавелся новыми товарищами в дополнение к старым. Чтобы отпраздновать приезд учителя Шэнъяня, мы устроили банкет в вегетарианском ресторане «Тяньчи». Вспомнили и поздний ужин во дворце Тинлигуань, состоявшийся несколько лет назад – одно событие ничуть не уступало другому. Такие волнующие и радостные вечера бывают нечасто и запоминаются на всю жизнь.

Мне и в голову не могло прийти, что скоро я окажусь в Тайбэе и поднимусь на гору Фагушань, повстречаюсь со всеми своими старыми друзьями. Здесь чувствовалось море, спрятанное за горами, а пики, пусть и невысокие, пленяли своей красотой и хранили могучую духовную силу. Стройка университетских корпусов и исследовательского центра была в самом разгаре – шумело оборудование, сновал туда-сюда транспорт, слышались человеческие голоса. Временные домики для служебного использования выглядели достойно и аккуратно, внутри было тихо и спокойно. Группы посетителей, волонтеры, молодые монахи и монахини осторожно ходили по территории и тихо беседовали. В актовом зале организовали незатейливую, но торжественную приветственную церемонию. Учитель Шэнъянь выступил с речью. Я преподнес ему свиток известного каллиграфа Оуян Чжунши и свою монографию «Сборник сочинений Цзи Сяньлиня». После того как я подарил книгу, учитель Шэнъянь шепотом спросил меня: «Здесь есть ”История сахара”?» Надо сказать, эта тема давно меня интересовала, и я потратил на ее изучение немало сил и времени. В итоге получилось всестороннее исследование о том, как сахар «завоевал» Китай и весь мир. Двухтомная монография, которую я преподнес в подарок, содержит восемьсот тысяч иероглифов. Произведения, опубликованные в первом томе, были изданы и отдельной книгой, а вот произведения второго тома, где как раз рассказывается история сахара за пределами Китая, вышли только в составе этого сборника. Мне было лестно узнать, что Шэнъянь интересуется моими исследованиями, я поневоле восхитился его широким кругозором, достойным всяческого уважения.

Нас угостили чудесным вегетарианским обедом. Все еда была ароматной и очень вкусной, что выгодно отличало ее от еды в вегетарианских столовых на рынке, где все поливали маслом, словно это может исправить неудачу повара. Мне сказали, что обед приготовили девушки-добровольцы, о них я подробно расскажу в следующем эссе.

После обеда мы вернулись в Тайбэй – цветущий город, где оживленное движение на дорогах сочетается с гулом человеческих голосов. Я погрузился в задумчивость, и мираж, привидевшийся утром на горе Фагушань, вновь возник перед глазами: чертоги небожителей поднимаются до самого неба, всюду видны волшебные деревья, струятся предвещающие счастье облака, блестят луна и звезды.

8 мая 1999 года

Добровольцы

Слово «доброволец» я впервые услышал в Тайбэе. Его значение схоже со значением слова «волонтер», которое в ходу на материке. Но в основе первого лежит глубокая вера или идеалы – религиозные или моральные, а второе, хотя и имеет свою идейную основу, не выражает ту глубину и даже загадочность, какие присущи тайваньскому слову «доброволец».

Впервые я услышал это слово на строительной площадке новых корпусов буддийской ассоциации Фагушань. Именно там я обратил внимание на девушек, которые готовили чудесные вегетарианские обеды. Удивительно, но большинство из них оказались отпрысками известных семейств. Вера побудила их сменить обычную одежду на кашаю, подняться на гору и взять на себя определенные обязанности. Они выполняли отведенные им задачи старательно и не без таланта, поэтому приготовленная ими еда была исключительно вкусной. Поначалу я предполагал, что эти девушки – одетые в простую одежду, проявляющие внимательное отношение к людям, говорящие шепотом, воспитанные – внештатные или временные работницы, и был потрясен, узнав правду. Как говорится, имея глаза, не разглядел гору Тайшань. Получилось как в поговорке: смотреть на людей через окно и не видеть. Я словно прозрел.

Оказывается, две молодые девушки, которые каждый день нас сопровождали, и были теми самыми добровольцами. Одну звали Ли Мэйкуань, а другую – Чэнь Сюпин. Каждый день в установленное время они помогали нам сесть в автобус, сопровождали до места сбора, где мы обедали, после чего нас везли назад в гостиницу. По пути добровольцы превращались в экскурсоводов и рассказывали о местных достопримечательностях, их чистая и беглая речь лилась, словно вода в ручье. Мы отвлекались и совсем не чувствовали усталости. Девушки следовали за нами повсюду, словно тени. Как только мы начинали испытывать в них нужду, они сразу оказывались тут как тут. Доброжелательность и внимание к мелочам, которые они проявляли, были невероятно трогательными.

Мое предположение, что это нанятые сотрудницы туристического агентства, оказалось ошибочным. Девушки работали на конференции от рассвета до заката исключительно на добровольных началах. У них был ненормированный рабочий день, но они могли взять выходной в воскресенье или в праздники, чтобы компенсировать часы переработок. Добровольцы не получали от организаторов конференции ни фэня. Разве подобное бескорыстие не достойно наивысшей похвалы?

Возможности подробно поговорить с этими девушками, узнать, откуда они, о чем думают, к чему стремятся, мне не представилось, да и вряд ли они стали бы со мной откровенничать, ведь у нас слишком большая разница в возрасте. Они остались для меня загадкой, которую я уже никогда не разгадаю.

На материке придают большое значение личной выгоде. Я всегда считал, что это актуально и для Тайваня. Однако добровольцы не гнались за прибылью, напротив, выполняя свою работу, они всецело дарили себя другим. Оговорюсь, я не считаю, что можно вести себя подобным образом всю жизнь. Есть люди, которые громко кричат о самопожертвовании ради других, не будучи альтруистами на самом деле. Однако девушки-добровольцы, которых я увидел в Тайбэе, показали мне, что бескорыстие и нестяжательство существуют. К чему они стремятся? На что надеются? Вероятно, это навсегда останется для меня тайной.

Счастья этим загадочным молодым девушкам-добровольцам!

9 мая 1999 года

Более поздние заметки: эссе дописано. Эпизод, открывающий главу, вызывает у меня сомнения. Речь идет о праздновании пятидесятилетия основания университета в декабре 1948 года. Воспоминания о тех днях сохранились в моей памяти довольно хорошо, но я не могу сказать, что обладаю «неопровержимыми доказательствами» описанных событий. Что же делать? Обратиться к литературе. Несколько тетрадей, ставших частью моего дневника, были утрачены после обысков в годы «культурной революции». Нарочно не придумаешь, но исчез именно тот дневник, в котором описывались события 1948 года. Я поручил Гаохуну отыскать «Дневники Ху Ши», но сделать этого не удалось. Из газет того времени можно узнать, что Ху Ши покинул Пекин 15 декабря, а уже 17 декабря провел в Нанкине церемонию празднования пятидесятилетия со дня основания Пекинского университета. Произнося речь, он «горько плакал» (цитата). Очевидно, мои воспоминания ошибочны. Еще одно «Что же делать?». Первый вариант – переписать, второй – оставить, как есть. Я выбрал второе, рассудив, что и произошедшие события – реальность, и воспоминания в моей голове – тоже реальность, только существуют они в разных формах. Раз уж у меня есть подобное воспоминание, то вероятнее всего господин Ху Ши был-таки в Бэйпине. А коль скоро у меня есть воспоминание, то я вправе оставить первоначальный вариант эссе и не вносить никаких правок. Однако, чтобы внести окончательную ясность, должен сказать, что воспоминание – это все-таки не подтвержденный факт, потому я и написал это дополнение к эссе.

14 мая 1999 года

Впечатление от города Фошань

Самолет мчался на север со скоростью пятьсот-шестьсот километров в час. Мы пробились сквозь слой облаков; с земли они выглядели как недосягаемая гряда, над которой ослепительно сияло солнце. Казалось, мы вот-вот отринем бренный мир и вступим в сонм бессмертных.

Прошло меньше часа, и вот мы уже в аэропорту Гуанчжоу Байюнь, а впереди ждет город Фошань. Встретили нас сестры Ханьюнь, Линлин и главрук Лян, окружив заботой и вниманием. За три коротких дня, что мы были вместе, успела завязаться крепкая дружба – словно чистая роса, капля которой просочилась в дряхлое сердце, она наполнила меня молодой энергией. Какая радость, что в старости мне выпала такая удача! Я чувствовал себя, словно воздушный змей, летящий все выше и выше, все дальше и дальше. Вот я преодолел белые облака и, устремившись в заоблачную высь, коснулся ясного неба, будто спеша на встречу с Чанъэ [412] и У Ганом [413]. На самом деле я не мог покинуть землю – к моей спине привязана очень длинная нить, и чем больше тянешь ее, тем длиннее она становится. Другой конец нити не нужно искать где-то далеко, он в руках у Ханьюнь, Линлин, главрука Ляна и многих других друзей из Фошаня и Гуанчжоу. Поэтому в самолете сидело только мое физическое тело, душа же осталась в Фошане с моими дорогими друзьями, которых я никогда не забуду. Они держат в руках другой конец нити, и так будет всегда, даже когда я спущусь с неба и больше не буду похож на воздушного змея.

Вылетел я из города Фошань, где погода была по-весеннему теплая, благоухали цветы и шумели деревья, кружились стайки иволг, а зеленый цвет заполнял все пространство от земли до неба. Местом назначения моего перелета был Пекин, туда уже пришла зима, хотя настоящего холода еще не было. Листва с деревьев облетела, только на пруду плавали чуть тронутые морозом венчики цветов: «И по лотосам сохлым осенние капли стучат»[414]. В старинном стихотворении говорится: «Позади лошади – цветы персика, а впереди нее – снег, разве кто научил людей не оглядываться?»[415] Хватит ли мне на это сил? Жаль, что «не вижу столицы, Чанъани моей, только вижу я пыль и туман»[416]. Но то, что доступно моим глазам, видит мое сердце. Три коротких дня подарили мне много встреч, я увидел экзотические растения, древние и современные храмы. Мысли в голове путаются, но сердце, пусть и дряхлое, все еще бьется. Пожалуй, я воспользуюсь им, как видеокамерой, включу его и посмотрю, сколько внутри осталось воспоминаний.

Доктор Ши Цзинъи

У гор есть подошва, у рек – источник. На этот раз причиной моей поездки в Гуандун стал доктор Ши Цзинъи, поэтому я начну свое повествование с него.

Господин Цзинъи – выходец из города Фошань провинции Гуандун, этот почтенный старик младше меня на три года. Он родился в небогатой семье и с ранней юности был вынужден отправиться в Гонконг, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Он занимался издательским делом, печатал книги, успел поработать в разных местах и благодаря трудолюбию, усердию и таланту в конце концов встал на ноги; дела его засияли, словно солнце в зените.

В Гонконге хватает успешных предпринимателей, но Ши Цзинъи – это все-таки Ши Цзинъи. Он, как и многие гонконгские бизнесмены, страстно любит родину и свой народ, однако выражает эту любовь своеобразно и через муки творчества ищет собственный путь. Своим сыновьям он подготовил прочный фундамент, опираясь на который, можно начать собственный бизнес, но наследства им не полагается – Ши Цзинъи не на кого было рассчитывать, пусть и они всего добиваются сами. Нужно лишь взять пример с него и самостоятельно идти вперед, добиваться поставленных целей, содержать семью и служить отечеству, а не расти лентяями на всем готовом.

Любовь Ши Цзиньи к своей стране и народу – это не пустые слова, он на деле всесторонне поддерживает национальную культуру и образование. Некоторые патриотически настроенные гонконгские предприниматели строят новые университетские здания и ремонтируют библиотеки; другие учреждают стипендиальные фонды, чтобы поощрять студентов и преподавателей, все они заслужили самую высокую похвалу. Доктор Цзинъи выбрал свой собственный путь: он приобретал книги и жертвовал их самым разным университетским библиотекам по обе стороны Тайваньского пролива. Только по приблизительным подсчетам за десять лет он отправил на Тайвань более пятисот тысяч томов, напечатанных на материке, и разослал их по библиотекам тайваньских университетов; а свыше трехсот томов, опубликованных на Тайване, переправил на материк. Как он выбирал, какие книги следует приобрести, как решал, что и куда отправить, мне неизвестно, ясно одно – подобная грандиозная работа, без сомнения, забирала у доктора Цзинъи много энергии.

Некоторые читатели с материка считали сомнительными ряд тайваньских изданий. Я же, знакомясь с разнообразной литературой, постепенно обнаружил, что изданные на Тайване книги весьма полезны и могут помочь сэкономить силы и время. Постараюсь объяснить это, основываясь на личном опыте. На протяжении двух лет (в 1994 и 1995 годах) каждый день при любой погоде, будь то зной или суровый мороз, дождь или ветер, я приходил в библиотеку Пекинского университета в поисках материала для книги «История сахара». Более всего меня интересовало «Полное собрание книг по четырем разделам»[417], а порой я засиживался за каким-нибудь редким изданием в читальном зале для сотрудников университета. Этот зал, по сути, был огромным двухуровневым книгохранилищем, с пола до потолка там поднимался настоящий лес стеллажей, где были собраны около ста тысяч томов на любой самый предвзятый вкус. Полка за полкой, стеллаж за стеллажом – и я выискивал в книгах те сведения, которые требовались для моей работы, выбирал нужные книги, изучал их, по мере необходимости копировал страницы. Помню, как в жаркие летние месяцы температура в помещении достигала по меньшей мере тридцати семи или тридцати восьми градусов по Цельсию, повсюду чувствовался резкий запах человеческого пота. Порой с меня текло ручьями, но я был самозабвенно погружен в чтение. Другие посетители книгохранилища, может быть, и страдали, но я умел отрешаться от физических неудобств. Известно, что в Древнем Китае поэты и ученые писали свои сочинения на деревянных дощечках, в библиотеках эти тома обычно расставляли в определенном порядке, но в любом случае отыскать необходимую информацию было задачей не из легких. Тайваньские же ученые разделили подобные крупные собрания сочинений, например, такие как «Китайская литература и история», на книжные серии по темам – получилось наглядно, доступно и удобно. Да и для издателя процесс выпуска книги стал менее сложным. Невольно задумаешься о том, почему же ученые с материка десять лет тратили время на пустые собрания, письменно каялись, занимались критикой и самокритикой вместо того, чтобы проделать подобную полезную работу. Существует поговорка: «Император мудрейший, а чиновники погрязли в пороках». Соглашусь, действительно порой не знаешь, где правда, а где ложь. Возможно, в этом периоде и была определенная польза, но как по мне, так мы зря тратили бумагу, чернила, а самое главное – драгоценное время, и теперь следует переосмыслить эти события.

Конечно, господин Ши Цзинъи отправлял на континент не только серийные издания, я упомянул о них в качестве примера. Мне лишь хотелось доказать, что все те книги были очень полезны для ученых на материке.

До того как Ши Цзинъи получил звание почетного доктора Пекинского университета, я мало знал как о нем самом, так и обо всех вышеописанных обстоятельствах. 14 октября прошлого года ко мне домой приехали глава Пекинской библиотеки профессор Линь Бэйдуань и господин Ши со своим сыном Ханьцзи. Они привезли сборники буддийских книг, приобретенных на Тайване, и хотели, чтобы я определил, что это за каноны. Оказалось, это был большой «Палийский канон»[418], написанный тайским алфавитом. Пали – один из языков, распространенных на территории Древней Индии, не имеющий своего установленного алфавита. В Индии для его написания используют южноиндийскую буквенную систему, а иногда – письменность девангари. В Таиланде пали записывают тайскими буквами, в Мьянме – бирманскими. В последнее время Общество палийских текстов в Великобритании печатает их также и на латинской графической основе, исследователи языка пали и буддизма всех стран мира уже привыкли использовать латынь. По мнению крупного немецкого исследователя санскрита Генриха Людерса, «Палийский канон», записанный на тайском языке, имеет множество уникальных особенностей, поэтому буддийские трактаты, приобретенные господином Ши на Тайване, имеют огромное научное значение, также они крайне важны с точки зрения коллекционирования – это настоящая драгоценность. Такая высокая оценка невероятно обрадовала доктора Ши, и он подарил мне один том «Палийского канона», чему я тоже был очень рад.

За огромный вклад господина Ши Цзинъи в национальную культуру и просвещение Пекинский университет, выполняя решение Государственного совета КНР, присвоил ученому самую высокую степень в китайской науке – звание почетного профессора. Торжественная церемония, на которой присутствовали влиятельные и известные деятели, состоялась 29 октября 1998 года в недавно выстроенном многоэтажном здании библиотеки Пекинского университета. Несмотря на дальний путь, в столицу приехали несколько руководителей провинции Гуандун, где Ши Цзинъи пользовался большим уважением и авторитетом. 1 декабря господин Ши с супругой в сопровождении Ханьюнь и его дочери Цуй Чжанбин приехали ко мне с визитом. Профессор Ши показал мне специально привезенный том «Палийского канона» на бирманском языке; какими инструментами этот текст нанесли на пальмовые листья, понять было трудно – мелкие, совершенно четкие буквы хранили эту тайну. Сами листья были позолочены с обеих сторон, что является достаточным доказательством исключительности этой книги. Похоже, она бережно хранилась в царском дворце, и неизвестно, когда и кем была оттуда украдена. Ши Цзинъи предположил, что если бы вора этой чудесной вещи схватили с поличным, то ему непременно отрубили бы голову. Он сделал выразительный жест, проведя ребром ладони себе по шее, после чего сообщил, что намерен подарить мне эту драгоценную книгу. Я отказался и сказал, что такое сокровище должно бережно храниться у самого господина Ши.

С тех пор между мной и Ши Цзинъи завязалась дружба.

Мой опыт говорит мне, что дружба – это дар судьбы, загадочной и непостижимой, а если кто-то захочет опровергнуть мои слова, то у него ничего не выйдет. Это отнюдь не суеверие, как могли бы предположить некоторые «теоретики» материализма, наоборот, здесь только факты, с которыми нельзя не согласиться.

Например, когда-то давно у меня был коллега, мы работали бок о бок несколько десятков лет, но несмотря на это разговоры между нами не клеились, общего языка не находилось, а потому нам суждено было рано или поздно пойти разными дорогами. В то же самое время у меня есть и друзья на всю жизнь.

Какие люди мне приятны? Никогда не пытался это обобщить и выявить какие-то закономерности, возможно, сейчас пришло время этим заняться. Люди, которые мне нравятся, примерно такие: простые, добрые, искренние, спокойные, с твердым характером и мягким сердцем; чувствуют искренне и говорят честно; не заискивают, не обсуждают других за спиной; не двуличные, не занимаются демагогией, а основывают свои суждения на фактах. Нельзя сказать, что они ни капли не думают о собственной выгоде, но при этом могут позаботиться о других; и самое важное – они умеют различать истину и ложь, а также берут на себя смелость говорить, где главное, а где второстепенное. Из этого следует, что, увидев несправедливость, они храбро выступят в защиту обиженного и будут ненавидеть людей, совершающих плохие дела, как собственных врагов. Это по-настоящему самоотверженные люди (ключевое слово – «по-настоящему»). Мне приятен человек, если у него самый высокий уровень человечности. Конфуцианский философ Мэн-цзы говорил о таких: «Великим мужем называют того, кого не совращают ни богатство, ни знатность; кого не сдвинут в сторону ни бедность, ни презрение; кого не заставят согнуть спину ни величие, ни воинственные угрозы»[419].

Когда-то давно я написал статью «Мои опасения по поводу “гениальности”». Сейчас мне хочется изменить это название, поскольку не талант пугает, а облик таланта – так же, как пугает не марксизм-ленинизм, а формы, которые он принимает. Древние утверждали, что не бывает чистого золота и не бывает безгрешного человека. Я осознаю свое несовершенство, в то же время не требую этого и от своих друзей, но стремиться к нему нужно всем сердцем. Проще говоря, я хотел бы найти человека, о котором в древности говорили «задушевный друг». Конфуций писал: «Водите дружбу с теми, кто подходит, кто не подходит, тем отвод давайте»[420]. Дружба рождается, когда есть некое соответствие, схожесть, хотя иногда интерес к общению может быть спровоцирован желанием «быть не хуже, нагонять». Лично мне ближе «соответствие», когда с самой первой встречи беседа льется легко и возникает чувство, что этому знакомству уже много-много лет. Мне доводилось встречать людей, которые так вели разговор и держали себя, что сердце мое открывалось им навстречу. И вот, еще пару часов назад незнакомые, две души вдруг сближались в едином порыве. Моя дружба с господином Ши Цзинъи очень похожа на нечто подобное.

Я упоминал, что господин Ши родом из Фошаня, что в провинции Гуандун. Сам же я типичный северянин, но у меня много друзей из Гуандуна, и бывал я там не раз. Благодаря многолетнему опыту и наблюдениям я заметил, что гуандунцы, как и выходцы из провинции Фуцзянь, обладают некоторыми особенностями характера, которые точно можно считать преимуществами. Сегодня в Китае проживает пятьдесят шесть национальностей, ханьцы составляют большую часть населения. География их проживания крайне широка, они достаточно рано вписались в культурно-исторический контекст и создали великую китайскую культуру. Они до сих пор блистают и процветают, однако я чувствую, что их кровеносные сосуды затвердели. А если посмотреть на гуандунцев, фуцзяньцев и жителей некоторых других провинций, заметно, что они в полном расцвете сил и выглядят куда лучше, чем северяне. Они непобедимы, бесстрашны, смело и без колебаний идут вперед, на пути, что открывается перед ними, видят только розы и не замечают терновник, а для этого нужно обладать нешуточной храбростью.

Взять, например, еду. Поговорка гласит: «Есть надо в Гуанчжоу». Помню, как в свое время мой индийский друг доктор Прабодх Чандра Багчи сказал, что среди индусов существует расхожее выражение: «Все, что плавает, кроме лодок, китайцы едят; все, что с четырьмя ногами, кроме столов, китайцы едят; в умении есть палочками китайцы достигли такого мастерства, что могут с их помощью съесть даже суп». Первые две фразы можно отнести к жителям провинции Гуандун. Среди всего, что летает в небе или бегает по земле, нет такого, что не являлось бы деликатесом на их столе. Поеданием змей уже никого не удивишь. Едят обезьяньи мозги, кошек – но этому я еще не успел стать свидетелем. Я видел, как едят китайских панголинов и гималайских цивет. Еду я привел в пример, чтобы подчеркнуть, что гуандунцы очень смелые. Кроме того, они совсем не консервативны и готовы принимать западные десерты, изменять тысячелетний рецепт китайских лунных пряников юэбин, делать современные юэбины по-гуандунски. Так как они действительно вкусные, в Китае их приняли в круг настоящих китайских лунных пряников. Гуандунцы также заимствуют западную музыку и соединяют ее со старыми китайскими мелодиями – так создается современная гуандунская музыка. Даже я, не слишком-то разбирающийся в музыке, услышав эти мелодии, счел их необыкновенно благозвучными. Этот факт снова демонстрирует, что жители Гуандуна открыты новому и что у них достаточно широкие взгляды.

Фуцзяньцы обладают некоторыми специфическими особенностями характера. Среди них были герои революций и реформ, например, Кан Ювэй [421], Лян Цичао [422], Линь Цзэсюй и другие.

Я, словно ученый, который продает осла [423], все болтаю без умолку… Написал такое длинное эссе – а зачем? Мне просто хотелось отметить, что господин Ши Цзинъи – настоящий фошанец и гуандунец. Он обладает всеми достоинствами, которые присущи жителям этой провинции. Говоря о докторе Ши, я вспомнил о другом своем старом друге – профессоре Линь Чжичуне. Родом он из провинции Фуцзянь и старше меня на год – доподлинный старец. Годы не согнули его спину, а походка не потеряла быстроты. По его мнению, в мире не существует никаких трудностей, в его словарном запасе, кажется, вообще нет такого слова «трудность». Я никогда не видел, чтобы он хмурил брови. Он кажется непобедимым, как огонь. Такой человек, как профессор Линь, одним своим видом непременно поможет любому, кто столкнулся с препятствием в деле или впал в уныние. Людей, которые умеют так заряжать своей энергией, крайне мало, и мой друг господин Линь – один из них.

Такой же человек и господин Ши. Сразу приведу пример. 8 ноября этого года, заручившись поддержкой Министерства образования, он планировал пожертвовать книги на 211 программ в 101 университет. Местом для проведения этого мероприятия был выбран университет Цзинань в Гуанчжоу – известное учебное заведение, история которого насчитывает более девяноста лет. Его перенесли в Гуанчжоу из Шанхая, программы были ориентированы на китайцев, живущих за рубежом, но сюда также принимали и местных студентов. Количество учащихся здесь превышало десять тысяч человек, сформировался постоянный состав преподавателей, работала богатая библиотека. Жест господина Ши был беспрецедентным событием для университета, и я надеялся, что смогу принять в этом участие. Однако в силу моего возраста и слабости организма переносить путешествия на дальние расстояния мне стало тяжело, поэтому я отказался. Мог ли я думать, что 1 ноября доктор Ши в сопровождении сестриц Ханьюнь и Ханьбин преодолеет расстояние в несколько тысяч ли и прилетит из Гуанчжоу в Пекин, чтобы лично повторить свое приглашение? Это стало для меня полной неожиданностью, я преисполнился благодарности. Отказывать в очередной раз, да еще при таких обстоятельствах, было неудобно, мне оставалось только самоотверженно согласиться.

Также хочу отметить один небольшой эпизод. Я писал статью в «Историю буддизма в Синьцзяне», и в какой-то момент мне потребовался «Указатель к “Жизнеописанию достойных монахов”», опубликованный на Тайване. В библиотеке Пекинского университета можно было найти только один том из этой серии. Встретившись с доктором Ши, я не сдержался и рассказал ему о своих поисках: хотел испытать удачу, только и всего. Однако я совершенно не ожидал, что через четыре-пять дней Ханьюнь закажет международный звонок из Гонконга и сообщит, что «Указатель к “Жизнеописанию достойных монахов”» куплен для меня на Тайване и отправлен в Гонконг экспресс-почтой. Я узнал, что на это было потрачено больше двух тысяч гонконгских долларов, и меня настолько переполнило чувство благодарности, что я просто не знал, что сказать. Больше всего на свете мне хотелось раздобыть эти книги. Однако в этом бескрайнем мире, в этом безбрежном людском потоке кому бы я мог доверить это, куда бы я мог отправиться, чтобы их найти? Но оказалось, что покупка «Указателя» – дело вовсе не трудное, и, сам того не ожидая, я получил это собрание. Действительно, «разве это не радостно!»[424]. Даже этот пустяковый, не стоящий упоминания эпизод показывает, насколько предан Ши Цзинъи своим друзьям и насколько быстро и решительно он ведет дела. Я испытываю к нему безграничное уважение и восхищаюсь им.

Масштаб «книжных пожертвований», совершаемых Ши Цзинъи, абсолютно беспрецедентен. Помимо очевидного положительного влияния на культуру по обе стороны Тайваньского пролива, у этой благотворительности есть еще одно немаловажное значение. На мой взгляд, такая филантропия позволяет достигнуть большего взаимопонимания между соотечественниками с разных берегов и укрепить дружбу. И неважно, сколько еще клоунов, преследуя свои цели, будут плести интриги и разобщать людей – в один прекрасный день Китай объединится. Подобная задача отвечает народным чаяниям и тенденциям развития нашего общества, а все противники этого процесса напоминают богомола, преграждающего путь повозке [425]. Когда же наконец китайская земля станет единой, в зале Цилиньгэ [426] непременно увековечат имя Ши Цзинъи. Разве в этом могут быть какие-то сомнения?

Поначалу я не планировал так много писать, однако, как только взялся за кисть, не смог остановиться, словно это не я вывожу иероглифы, а кисть ведет меня. Как много мне еще хочется сказать, но пришла пора заставить себя отложить кисть. Вот так, старина Ши, о тебе можно говорить бесконечно!

Университет Цзинань

Университет Цзинань стал одной из главных причин моей поездки в Гуандун; я не раз упоминал его в своих эссе.

В Пекин уже пришла зима. Погода на севере в этом году была достаточно теплой, леса окрасились в сезонные цвета, ну а в Гуандуне по-прежнему ощущалось лето. Пекинцы включали центральное отопление, а гуандунцы – кондиционеры. Разница в климате – как между небом и землей. Поэтому, подлетая к Гуанчжоу, пассажиры самолета озаботились тем, чтобы переодеться – сменить теплые свитера на более легкую одежду. Все погрузились в эти хлопоты с головой.

Мы сошли с трапа самолета и не успели еще дойти до ограждения, где собрались встречающие, как увидели молодую улыбающуюся девушку. Радостная, она подбежала к нам и крепко обняла меня за плечи. Это была Ханьюнь. За ее спиной стоял молодой ученый. Познакомившись с ним, я узнал, что он проректор университета Цзинань – профессор Цзян Шучжо. Я читал несколько его статей и давно хотел познакомиться лично с этим выдающимся философом, историком и астрономом. Вот уж не думал, что мы здесь увидимся! Мне было известно, что Ханьюнь встретит нас, господин Цзян же стал для меня полной неожиданностью. От радостной встречи на сердце стало тепло, что как раз прекрасно сочеталось с летней погодой в Гуанчжоу.

Я бывал здесь много раз, однако Китай сейчас развивается стремительно, подобно урагану: не успеешь и глазом моргнуть, а мир вокруг уже не тот, что прежде. Города меняются на глазах. Я живу в районе Хайдянь [427] в Пекине уже около полувека, однако, если вы попросите меня провести экскурсию, далеко уйти нам не удастся – я точно заблужусь. Только в Гуанчжоу не так! Широкие улицы, везде чисто, а фон этому создают характерные для юга Китая зеленые деревья и изумрудная трава. Некоторые места действительно напоминают царство небожителей. Глядя на всю эту красоту, я искренне радовался.

При университете имелась гостиница для приглашенных специалистов, туда мы и заселились – в номер люкс самого высокого класса. Внутри и снаружи, на верхних этажах и на нижних – всюду царила оживленная атмосфера подготовки к празднику. Торжественный вечер в честь пополнения университетской библиотеки подаренными книгами проводится здесь впервые. Вероятно, в организации этого мероприятия участвовали все студенты и преподаватели. Всюду реяли разноцветные флаги и пестрили плакаты. Столетние фикусы, казалось, и те были полны радости, разлитой в воздухе; листья стали ярко-зелеными и блестящими, словно их намазали маслом, и колыхались на теплом ветру, словно хлопали в ладоши и хотели крикнуть «Браво!». Царила радостная суета, напоминавшая время подготовки к празднованию Нового года – удивительно живописный кампус был полон волнительных и теплых эмоций. В номер беспрерывно заглядывали старые друзья, приехавшие из разных уголков страны. Ши Цзинъи пришел навестить меня в сопровождении Ханьюнь. А глубокой ночью, когда я уже принял ванну и готовился ко сну, меня пришли поприветствовать ректор университета Цзинань господин Лю (он был занят целый день) вместе с проректором Цзян Шучжо. Такое внимание согревало мое сердце. Еще только полдня назад я был за тысячи ли отсюда, на севере, где кружил снег, и вдруг не успел моргнуть глазом, как оказался на юге с его душистыми цветами и зеленеющими деревьями, в теплой дружеской атмосфере. С такими мыслями я погрузился в сладкий и счастливый сон.

Церемония вручения книг началась утром следующего дня. Она проходила в Зале научных собраний – грандиозном здании, построенном на средства Фонда Цзэн Сяньцзы. В просторном и светлом помещении собрались ректоры и руководители библиотек со всей страны, они представляли 211 программ от 101 университета. Все учебные заведения прошли строгий, скрупулезный, формализованный отбор и олицетворяли собой высочайший уровень национального образования. Войти в число программ-участниц было крайне почетным. Образование – ядро государства, сфера, обеспечивающая прогресс страны, а университет – самый важный опорный пункт в этой системе. Приехавшие на сегодняшнюю церемонию высокопоставленные гости – представители этих опорных пунктов. Университеты – это источники знаний, сокровищницы мудрости, и сегодня я видел их воочию. Мне вспомнилось древнее китайское поверье – считается, что существует созвездие-покровитель просвещения. Я не мог не произнести стих:

Сто звезд просвещения собрались в университете Цзинань,

Со всех концов страны, невзирая на трудности, они слетелись в Гуанчжоу.

Это был лишь всплеск эмоций, неумелый и неумышленный.

Кроме руководителей университетов на мероприятии также присутствовал заместитель министра просвещения академик Вэй Юй, а также лидеры местных и центральных органов власти. Господин Ши Цзинъи, разумеется, стал главным героем сегодняшнего праздника, на него были обращены взгляды всех присутствующих. Его старший сын и преемник господин Ши Ханьцзи объявил выступление господина Цзинъи. Церемония была торжественная, но при этом простая, продолжалась не больше часа.

Можно сказать, что моя задача поприсутствовать в Гуанчжоу по приглашению Ши Цзинъи выполнена. Вечером я пойду на банкет, который устраивает мэр города, а завтра можно отправляться в обратный путь. Однако Ши Цзинъи предложил мне поехать на его малую родину, в Фошань, посмотреть город и отдохнуть. «Ты приезжай на три, четыре, пять, шесть дней. Чем дольше, тем лучше», – сказал он. Неудобно было отказываться, и на следующий день, охраняемый Ханьюнь, я сел в машину, и мы помчались в Фошань.

Приехали в Фошань

Я прежде не бывал в Фошане, но отзвуки громкой славы, которой удостоился этот город, доносились и до моих ушей.

Расстояние от Гуанчжоу до места назначения мне было неизвестно. Мне казалось, что стоит только нам выехать из города, как по обе стороны дороги непременно будут простираться рисовые поля, послышится журчание воды, а землю расчертят тени от кокосовых пальм – словом, я вообразил типичный пейзаж из крестьянской жизни юга Китая. Однако машина все ехала и ехала, а слева и справа подпирали небо многоэтажные дома, сновали туда-сюда, как челноки, машины, и не было ни намека на сельскую местность. Мы провели в дороге не более часа, и Ханьюнь сказала: «Приехали!», хотя мне казалось, что из Гуанчжоу мы так и не выехали.

Мы остановились в отеле для почетных гостей при городской администрации Фошаня, это было здание удивительной красоты. В зале для приемов меня поразил пруд с чистейшей водой, где мирно плавали несколько десятков разноцветных карпов. Маленький внутренний дворик украшали пышные тропические растения, с них словно сочилась зелень, а в воздухе звенели зеленое стихотворение и зеленая песня. При взгляде на них со всей полнотой ощущалось дыхание самой жизни.

Меня поселили в президентском люксе. Размеры его поражают: зайдя в номер, оказываешься в гостиной не менее ста квадратных метров. Посредине – огромный кожаный диван, который в таком пространстве кажется миниатюрным. Немного в глубине находится кабинет, рядом – гигантская спальня, за последней дверью скрывается огромная ванная комната. Я жил в президентских номерах несколько раз. Весной этого года был в номере такого класса в городе Ляочэн провинции Шаньдун. Однако шаньдунский люкс бледнеет на фоне номера в Фошане. Вспомнилось, как я в первые годы после основания КНР вместе с культурной делегацией посещал Мьянму и Индию. В Нью-Дели в глазах моих индийских друзей я был самым почетным из всех почетных гостей, поэтому меня поселили в здание бывшей резиденции прежнего генерал-губернатора Великобритании, ставшее резиденцией нынешнего президента Индии. Оно выстроено из огромных красных камней и напоминает гигантский замок. Моя комната находилась по соседству с номером главы делегации господина Дина. Однако расстояние между ними было таким огромным, что добраться до него было целым путешествием, длинным и сложным. Моя комната была не меньше, чем половина баскетбольной площадки. В самом ее центре стояла кровать. Лежа в ней ночью, я оглядывался вокруг: влево до стены было очень далеко, да и вправо – не близко. Мне казалось, что я лежу в одинокой лодке, которая плывет по открытому морю, и на ум приходили строки из стихотворения сунского поэта Су Дунпо «Фу о Красных Скалах»:

Как велик этот водный простор!

Эта – в тысячу цинов вокруг – необъятная ширь!

В колеснице-ладье мы по ветру летим и летим

В пустоту и безбрежность, не ведая, где их предел.[428]

Конечно, в комнате не было никакого «водного простора», но ощущение, что вокруг меня вода, было. Пусть она не колыхалась, но я чувствовал ее безбрежность… И вот спустя полвека, в Фошане, это впечатление (или галлюцинация?) вновь охватило меня. Время словно сделало оборот, и я вернулся в прошлое пятидесятилетней давности.

Чтобы провести время в Фошане интересно и с пользой, мои друзья запланировали несколько экскурсий. Меня везде сопровождала Ханьюнь, а еще очень любезная, искренняя, простая и энергичная женщина по имени Сюй Линлин – глава объединенных офисов городской управы. Мы с ней сразу подружились, она называла меня дедушкой, и все смеясь, говорили, что я обзавелся еще одной внучкой. Также к нашей компании присоединились господин Лян Вэньчи (он был заместителем главного руководителя Фошаньской библиотеки, но мы сократили длинное название его должности и обращались к нему просто «главрук Лян»), глава библиотеки города Наньхай Чэнь Чжидун (ее мы звали «главрук Чэнь»). Нашим бессменным и очень ответственным водителем был Хуан Сижун из Художественного музея Ши Цзинъи и Лю Цзыин. Он был человеком добрым, чистосердечным, немногословным и очень внимательным к другим. Мы называли его «Хуан-младший». Таким образом, наш «экскурсионный отряд» составлял не менее шести человек. Находясь в машине или на улице, мы радостно общались, постоянно звучали веселые голоса и смех – все наслаждались поездкой, которую я запомню навсегда.

Зарисовки улиц Фошаня

Каждый день в установленное время мы выезжали из резиденции для почетных гостей и отправлялись осматривать достопримечательности. Перед этим обязательно нужно было разыграть короткий спектакль, местом действия становился пруд в зале для приемов. Линлин просила нарядных сотрудниц отеля приносить корм для карпов, и я каждый раз с удовольствие кормил этих жизнерадостных рыбок. Яркие и подвижные карпы, кажется, понимали человеческий характер: стоило нам только подойти к краю пруда, как они тут же, махая хвостами, подплывали и почтительно ожидали нашего подаяния. Как только первые крупинки корма касались поверхности воды, рыбы принимались толкаться, стараясь урвать кусочки побольше, и те, что посильнее, могли даже отнять еду у более слабых. По воде шли волны, брызги разлетались во все стороны – зрелище было крайне занимательным и заканчивалось, как только у нас в руках ничего не оставалось.

Времени праздно гулять по улицам Фошаня у нас не было, и если перефразировать старую поговорку о том, что иногда приходится «любоваться цветами на скаку», то мы «любовались цветами из машины». Во время поездки в Тайбэй в начале этого года я писал «Зарисовки улиц Тайбэя» буквально через окно автомобиля. «Зарисовки улиц Фошаня» также основаны на том, что мне удалось рассмотреть из машины. Виды эти совершенно превзошли мои ожидания. Поначалу я думал, что Фошань – не более чем отдаленный поселок городского типа, который совсем недавно появился в южно-китайской глуши, цветущий и немного превосходящий по размеру обычные деревеньки. Побывав здесь, я понял, что совершенно не прав. Фошань ничем не уступает оживленным старинным городам, которые я во множестве повидал на родине и по всему миру. Возможно, дороги здесь не такие широкие, как в Пекине, но тем не менее автомобилей и народа тут – как карасей в реке. Люди идут плечом к плечу, толпятся, наступают друг другу на пятки. Не преувеличу, если сравню это скопление с толпами на улице Ванфуцзин в Пекине или Нанцзинлу в Шанхае [429].

Приезжая в новый город, я всегда первым делом обращаю внимание на лавочки, расположенные вдоль дороги. Фошань в этом мало чем отличался от других мест, разве что не было продавцов орехов бетеля, которые встречаются в Тайбэе на каждом шагу. Климат здесь субтропический – влажный и душный, а в остальном я так и не понял, чем же один берег Тайваньского пролива отличается от другого. Множество ресторанов и баров – так же, как в Гуанчжоу, – заманивали клиентов предложением «самых свежих морепродуктов». Поистине, стоит только добавить слово «свежие», как вывеска сразу привлекает внимание, а само заведение приобретает солидность. За долгие годы я усвоил одну истину: если северянин садится за стол в провинции Гуандун, как только блюдо подано, нужно смело тянуть палочки, храбро хватать пищу, открывать рот, пережевывать ее большими кусками и ни при каких обстоятельствах не спрашивать, что это. В противном случае в ответ можно услышать, что это черви или змеи, какие-то насекомые или прочая живность, обитающая в воде. Все это великолепие чаще всего шевелится, не особо радуясь перспективе быть съеденным, и главное тут – не поддаться страху, иначе есть все шансы остаться голодным.

Где бы я ни оказался, мое внимание всегда привлекают местные цветы и деревья. Всю жизнь я провел в Северном Китае, где, стоит только поднять голову, увидишь сосну, а оглянешься кругом – заметишь ивы. Повсюду пышное многоцветье, но длится оно, увы, не круглый год. Экая досада! Когда я приехал в Фошань, на севере уже началась зима, а здесь еще царило лето с его волшебным буйством красок: тут и ярко-красный, и изящный фиолетовый – смотришь и не можешь нарадоваться. Однако меня всегда огорчало мое незнание ботаники – названия растений оставались для меня тайной. Когда известный китайский поэт Ли Сычунь приехал в столицу цветов город Париж, он написал стихотворение, и там были такие строчки: «Глядя на луну, думаешь о том, сколько сейчас времени на родине, видя цветок, вспоминаешь его китайское имя»[430]. Сейчас я в Фошане, мне нет нужды думать о том, сколько времени сейчас на родине, или вспоминать цинские названия цветов, я и современных-то их названий не наю. Поэтому я, пожалуй, немного изменю эти строки: «Глядя на луну, нет нужды думать о том, сколько сейчас времени на родине, видя цветы, тяжело спросить их название». Опираясь на свои чувства, я судил о целом, исходя из частного. Все, что мне оставалось, – это любоваться красотой цветов и не задумываться о том, как они называются.

На улицах Гуанчжоу очень много мопедов, уж точно больше, чем в Пекине – я сразу это заметил. Теперь, оказавшись в Фошане, я понял, что здесь их количество сравнимо разве что с Бангкоком. Ситуация с многочасовыми пробками в столице Таиланда известна всему миру. Помню, как, томясь в ожидании, я от скуки начинал воображать, что заперт в старинном замке и не могу вырваться на свободу. Сердце наполняла героическая решимость, как вдруг откуда-то появилась птица Рух [431], поймала облако, взмыла в небеса, но повредила крыло, рухнула оземь и не могла пошевелиться… И чего только не придет в голову во время такого длительного сидения в машине.

Зато мопеды сновали между плотно стоящими автомобилями подобно юрким лодочкам. Мне даже вспомнились две строчки из стихотворения периода Тан: «Тысячи лодок на плаву, пусть одна тонет. Мириады деревьев весной в цвету, пока одно болеет»[432]. Разумеется, мотоциклистов в Фошане меньше, чем в Бангкоке, а вот в Пекине движение затрудняют еще и велосипедисты, кстати, здесь они почему-то редкость, но иногда они могут ехать прямо по тротуару, как в Японии. Мопеды же сначала ползут в хвосте длинной очереди легковых машин, а затем быстро и стремительно, легко и грациозно петляют в щелях между ними: промелькнут справа, уклонятся влево, не успеешь и глазом моргнуть – а они уже умчались далеко-далеко. На всех водителях – защитные шлемы, и с первого взгляда не различишь, где мужчины, где женщины. Иногда, выглянув из окна машины, я краем глаза замечал, что на педали стоит нога, обутая в туфлю на высоком каблуке, а подняв глаза, видел, что из-под шлема выбиваются пряди длинных волос, и ветер играет ими. Это меня поражало: водитель – юная цветущая девушка, бравая и элегантная, однако в ней не меньше, чем в мужчине, чувствуются сила и авторитет. Она – точно Линь Сынян [433], которую прозвали «Нежным полководцем». Подобные картины вызывают восторг и даже в некоторой степени зависть.

Фабрика фарфора в городе Фошань

Мои познания в географии оставляют желать лучшего, но я с детства слышал о городе Цзиндэчжэнь провинции Цзянси, где производят фарфор. Фошань также славится на весь мир своей керамикой, поэтому посещение местной фабрики фарфора – это святая обязанность для всех туристов.

Разумеется, мы не упустили такую возможность и отправились на экскурсию: сначала осмотрели небольшой храм предков, после чего все вместе друзья поехали на фарфоровый завод. Так как Линлин занимала высокий пост в местной администрации, наш кортеж везде встречали с особым почтением, всюду включали зеленый свет, и руководители лично выходили поприветствовать нашу делегацию. Мы, конечно, были этим польщены и чувствовали, что к нам проявляют теплоту и добросердечность.

Производственные цеха обычно закрыты для посетителей, но у нас, особых гостей, была привилегия там побывать. В просторном зале за столами сидели специалисты, большей частью молодые девушки. На столах громоздились куски черной глины, размоченные водой, – именно из нее создавались скульптуры (хотя это слово, вероятно, здесь не слишком уместно). Мастера разминали глину в руках, а затем лепили из нее маленьких животных, фигурки людей и многое другое – готовили изделия для обжига в печи. Север Китая известен поделками из теста, вот и сейчас лучше употребить слово «лепка», но сотрудников этого гигантского цеха нельзя назвать «лепщиками». Они вели себя непринужденно, одна девушка даже ела грушу, на ее лице сияла улыбка.

Мы прошли в выставочный зал, такой же просторный, как цех. Здесь вдоль стен тянулись ряды деревянных полок, на которых стояли уже готовые и довольно крупные изделия из цветного фарфора – их выразительные формы поблескивали и переливались разными цветами. Я узнал в некоторых статуэтках известных бессмертных и будд, почитаемых китайским народом. Особенно привлекал внимание Майтрейя [434] с выдающимся животом – изображение этого Будды можно увидеть в любом храме. Глядя на него, люди невольно вспоминают связанную с ним парную надпись: «Тот, у кого большой живот, может легко перенести те трудности, которые другим тяжело принять. Тот, кто может широко улыбаться, может улыбнуться всему, что происходит в этом мире». Вот и здесь он нам встретился – художник создал очень выразительный и жизнерадостный образ, чтобы Майтрейя еще больше нравился людям. Кроме будд, тут были выставлены фигуры известных исторических личностей, любимых в Китае. Были на полках и другие скульптуры, от множества прекрасных изделий глаза разбегались. В промежутках между стеллажами висели портреты художников с обязательным указанием звания мастера. Все эти мастера обладали высокими профессиональными умениями и навыками, и их, конечно, нельзя ставить в один ряд с молодыми девушками-художницами из цеха. Я подумал, что здесь словно исполняли песню «Белый снег солнечной весной», а в цехе звучат мелодии народности ба.[435]

Мне вспомнилось, как несколько лет назад чудесным весенним днем я отправился в Лоян полюбоваться пионами. В Лояне самые лучшие пионы в мире, и нет человека, который станет это отрицать. Также нет людей, не знающих, что пион – это достояние Китая. Каждый год во второй половине апреля цветущие пионы заполняют собой всю древнюю столицу Лоян. У больших дорог, в парках (особенно в самом большом парке при Императорском дворце) распускаются эти разноцветные, прекрасные, переливающиеся, словно драгоценная парча, цветы. Лоян погружается в море пионов, превращается в город цветов. Люди со всей страны, со всего мира, говорящие на разных диалектах и языках, одетые в разную одежду, обутые в разную обувь, стремятся попасть сюда, чтобы насладиться обликом и пределом возвышенности цветов, которые «на рассвете делают слаще вино» и «при луне украшают одежды»[436]. Радостный смех и изумленные восклицания сливаются в единую мелодию, она обретает цвет и форму и возносится до самых небес.

В моих воспоминаниях это всеобщее упоение сверкало лучами желтого, зеленого и белого цветов – это знаменитое сияние лоянского фарфора. Трехцветная керамика периода Тан, которую изготавливали в Лояне, известна на весь мир. Скульптура верблюда или лошади, выполненная в этой технике, стоит дороже золота, но Танская керамика – это и гончарные изделия. К сожалению, мои познания в этом скудны, я до сих пор не могу четко разобраться, какая связь между трехцветной лоянской керамикой и цветными скульптурами Фошаня. Обе техники позволяют создавать в высшей степени красивые изделия, которые привносят блеск и роскошь в обыденную жизнь. Китай по праву гордится своим фарфором.

Я снова замечтался, мысли привели меня к мастерам скульптуры Западной Европы. Начиная с Древней Греции, этот вид искусства стал одним из основных предметов изучения для исследователей эстетики на Западе, традиция продолжается уже несколько тысяч лет и никогда не прерывалась. Зарождение скульптуры в Китае произошло позднее, чем в Древней Греции, и она никогда не занимала здесь столь важного места. Однако есть и знаменитые китайские скульпторы, самым известным из которых был Ян Хуэйчжи, живший в эпоху Тан. Вместе с У Даоцзы он учился по работам Чжан Сэнъяо [437]. Впоследствии У Даоцзы стал корифеем живописи и великим скульптором и прославился на весь Китай. Однако, по-видимому, выдающихся преемников у него не оказалось.

Китайскую скульптуру как вид искусства совершенно нельзя ставить в один ряд с живописью. Последняя имеет многовековую историю, затрагивает самые разные сферы, обладает величием и блеском, много столетий сияет, словно солнце в зените. Талантливые художники и их чудные творения почти монополизировали китайскую историю искусств. Скульптура на их фоне выглядит истощенной, утратившей краски и недостаточно изысканной. Например, по всему Китаю можно встретить скульптурные фигуры будд, но их художественный уровень часто весьма низок. Конечно, есть и шедевры – Будды из камня и глины в Лунмэне, Юньгане, Дуньхуане, в горах Майцзишань, Дацзу и других местах привлекли внимание мирового арт-сообщества, но большая часть наших скульптур относится скорее к «народному творчеству».

Упомянув буддийские статуи, я вспомнил о том, как много лет назад посетил храм Ли Бина в городе Дунцзянъянь провинции Сычуань. Я оказался там после окончания «культурной революции» и видел, какие тяжелые испытания выпали на долю этого грандиозного, имеющего многовековую историю святилища. Неизвестные хулиганы вдребезги разбили скульптуры Ли Бина и его сына. После начала политики реформ и открытости снова забрезжил свет надежды, и здравомыслящие люди решили, что статуи следует вернуть. Были приглашены какие-то мастера из Института изобразительных искусств, работавшие в технике «западной школы». Их творение – две сидящие фигуры – и по сей день находится в храме. Возможно, художественный уровень этой работы и признается довольно высоким, однако, на мой взгляд, эти статуи совсем не сочетаются с величественным храмом и торжественными креслами, в которые их посадили. Они выглядят комично. Народные скульпторы Древнего Китая были никому не известны, к ним не относились всерьез, но тем не менее в них было что-то недосягаемое, достойное более глубокого изучения; их работы пока не получили достаточного освещения и комплексной оценки, что не может не огорчать.

Фабрика фарфора в городе Фошань – место, где гармонично сосуществуют искусство элит и творчество простого народа. Китайские народные художники, создающие скульптуры из теста и примитивную керамику, хранят множество тайн, ожидающих, когда их раскроют. Что мешает специалистам и ученым спуститься с башни из слоновой кости в реальный мир и заняться изучением этого вопроса? Если подобное произойдет, теория скульптуры в Китае непременно обогатится новыми открытиями.

Гора Сицяошань

В Гуандуне существует поговорка: в Фошане нет гор, а в Наньхае нет моря.[438] Однако нам все-таки удалось добраться до настоящей горы Сицяошань.

География Гуандуна мне плохо знакома. Фошань поначалу представлялся небольшим провинциальным городом, к тому же под рукой не было карты. Среди друзей, которые часто сопровождали нас во время осмотра достопримечательностей, была руководитель библиотеки города Наньхай госпожа Чэнь Чжидун. Интересно, Наньхай – это город уездного значения под управлением Фошаня?

В Древнем Китае считали, что имя – это основа материи, об этом написаны сотни и даже тысячи всевозможных трактатов. Гора Сицяошань и ее красота абсолютно реальны. В северных районах Китая уже началась зима, и хотя погоду нельзя было описать словами «Где на тысячи ли ледяной покров и за далью бескрайней беснуется снег»[439], тем не менее водоемы уже покрылись тонким льдом, а в помещениях включили отопление. Здесь, в Фошане, по-прежнему было тепло, зеленели деревья и порхали щебечущие птицы. Мы наконец выбрались из города и смогли в полной мере насладиться сельскими пейзажами провинции Гуандун. Обе стороны дороги заросли низким кустарником, название которого я не знал, кое-где среди густых зеленых зарослей возникали фиолетовые пятна цветов, выглядело это красочно и волнующе. Мы, северяне, оправившись от удивления, смотрели во все глаза, пытаясь запомнить каждое из встречавшихся по пути растений.

Наш автомобиль преодолевал подъем на гору Сицяошань. Эта гора не считается высокой, но дорога к вершине довольно извилистая. Справа и слева появлялись и пропадали деревенские хижины. Мне рассказали, что господин Ши Цзинъи родился в доме у подножья горы. Как именно называлась его родная деревня, я не знал, из окна машины можно было разглядеть только струящуюся дымку и неясные силуэты деревьев. Наверное, именно в таком крае, где голубые горы соседствуют с прекрасными реками, и должны рождаться люди со столь выдающимися качествами.

Наконец мы добрались до вершины, которая вовсе не поднималась до облаков и была лишена отвесных скал, заслоняющих солнце. Сицяошань скорее можно назвать возвышенностью, чем горой. Наверху построили гостиницу и разбили парк. Пейзаж немного напоминал окрестности пика Гулин в горном комплексе Лушань. Плоскую макушку венчала статуя богини милосердия Гуаньинь высотой метров тридцать; из какого материала она была сделана, осталось для меня загадкой. Чтобы выразить почтение Гуаньинь, нужно было преодолеть настолько сотен ступеней. Туристов было много, но далеко не каждый решался на столь трудный подъем. Мой возраст не позволял даже мечтать о том, чтобы взобраться на этот холм. Группы молодых людей гуляли у подножия лестницы, с интересом поглядывая наверх. Другие стояли далеко от лестницы; опустив голову и сложив ладони на груди, они тихо молились, выражая уважение и почтение этой великой бодхисаттве, спасающей от горя и избавляющей от бед. Ах, если бы я только мог подняться на вершину и повторить опыт Ду Фу, который взошел на Тайшань: «Только достигну вершины, над пропастью встав, россыпь увижу холмов, распростертых внизу»[440]!

Мне не удалось разузнать, что за человек потратил столько денег и приложил столько усилий, чтобы установить здесь статую Гуаньинь, купающуюся в синеве небес. Вспомнились чувства, которые порой я испытывал в знаменитых католических соборах Европы. Внутреннее убранство готического собора лишено всякой роскоши, однако, если посмотреть вверх, можно увидеть, как лучи солнечного света пронзают разноцветный витраж высоко-высоко над головой. Рассыпаясь на тысячи оттенков, этот свет проникает повсюду и создает восхитительный эффект, оттеняет полумрак, царящий внутри, и кажется настоящим чудом. Он словно несет прихожанам особый смысл, взывает к их религиозным чувствам. Неважно, насколько глубока вера в райские кущи, символика этого света очевидна – люди видят, как сверху нисходит нечто удивительно прекрасное.

Статуя бодхисаттвы Гуаньинь на горе Сицяошань несет ту же функцию, что и европейские готические соборы. Вместе с фундаментом она, пожалуй, достигает ста метров – такая высокая, что «достанешь рукой голубые просторы»[441]. Гуаньинь смотрит на всех существ во вселенной с состраданием и любовью, словно хочет спасти их от тягот и невзгод. Одного взгляда на милосердное лицо богини достаточно, чтобы любой человек почувствовал тепло и покой.

Я всю жизнь занимаюсь изучением буддизма, но никогда не воспринимал его как религию. Однако я уважительно отношусь к верующим всех честных и справедливых мировых конфессий. Все люди разные: кто-то в религии нуждается, кто-то нет, и ни при каких обстоятельствах нельзя превозносить одно и осуждать другое. Религия, вера – личное дело каждого, если это содействует стабильности и сплоченности.

Вершина Сицяошань густо покрыта деревьями; свежий воздух, мягкий горный ветер, чистота – все это дарило небывалую радость. Пожалуй, вернее всего наше тогдашнее состояние отразили бы строки из стихотворения Тао Юаньмина:

Как я долго, однако, прожил узником в запертой клетке

И теперь лишь обратно к первозданной свободе пришел.[442]

Жаль, что мирское счастье скоротечно, и этот раз не был исключением – пришло время возвращаться. Наша машина по уже знакомому серпантину спускалась вниз. Мы доехали до одного очень интересного места: прямо у подножья горы стояла скульптура божества, желтый цвет этой статуи контрастировал с изумрудно-зеленым цветом листвы, окружающей ее. Линлин сказала, что это Хуан Дасянь [443]. К сожалению, я не успел расспросить о нем, поскольку перед глазами у меня все еще был образ богини милосердия Гуаньинь. Вскоре мы вернулись в Фошань.

Киногород Наньхай

Некоторое представление о том, что такое киногород, у меня было. Помню, как лет десять назад я выступал с лекцией в Шицзячжуане, что в провинции Хэбэй, и принимающая сторона организовала для нас экскурсию в уезд Чжэндин: там были выстроены масштабные декорации для съемок телесериала по роману «Сон в красном тереме». Дворцово-парковые ансамбли Сяосянгуань, Ихунъюань, так подробно описанные в книге, были воспроизведены довольно точно, но, конечно, не могли выглядеть столь же ослепительно, как реальные постройки. Огороженный высокой стеной просторный общий двор прилегал к улице, название которой связано с усадьбой Жунгофу. Небольшие лавочки по обеим ее сторонам выполняли только декоративную функцию, в них ничем не торговали. Кажется, тогда название «киногород» еще не использовалось, и как выглядит сейчас эта игрушечная усадьба, мне не известно, но время от времени я ее вспоминаю.

Другой киногород, в котором я побывал, располагался близ Пекина в уезде Дасин. Он был частью комплекса зданий, принадлежащих Центру кино и телевидения «Бэйпуто», основанного предпринимательницей Мэйцзы. Центр занимает огромную территорию – говорят, раньше тут был мусорный полигон. Мэйцзы выкупила его, и спустя несколько лет здесь появились многоэтажные дома, а также учебно-подготовительный центр искусств, общежития, коттеджи для особо почетных гостей и даже больший храм с сотней изваяний богини милосердия Гуаньинь, особо почитаемой в Наньхае. Любой посетитель храма, даже если он не особо религиозен, погружается в атмосферу благочестия, чему способствуют дым от молитвенных палочек и звон гонга. Неподалеку от храма есть довольно большое озеро, на берегу стоит беседка. Чуть поодаль располагается сама усадьба, пройти к которой можно по мощеной серым камнем дорожке через увитые цветами галереи. Там же можно увидеть «лес стел» – группу каменных плит, на которых выгравированы цитаты Цао Сюэциня [444], что говорит о высоком уровне культуры и хозяйки Центра. Еще я помню Сунскую улицу, построенную по образцам зданий периода Сун, и, конечно, она, как и улица Жунгофу в уезде Чжэндин, создана исключительно для киносъемок.

Одним весенним днем (помню, тогда как раз пышно цвели персиковые деревья) Мэйцзы пригласила нас прогуляться по этой улице. К сожалению, прогулка не состоялась – у меня было слишком много дел, но вспоминая о той возможности, на ум невольно приходят стихи Су Дунпо: «Весенний бык, весенний посох, с моря дует ничем не ограниченный весенний ветер. Силы весны окрасили цветы сливы в бледно-красный»[445]. Я могу без конца об этом грезить.

Зато в другой раз, когда время посетить это замечательное место у меня все же нашлось, мы увидели во дворе центра две высокие бамбуковые палки, установленные вертикально. Между ними была натянута веревка, по которой взад и вперед ходили каскадеры цирковой труппы из Хэнани и выполняли различные трюки. Казалось, люди порхают в воздухе, словно ласточки – у меня от волнения просто дух захватило! Однако и о Центре кино и телевидения «Бэйпуто» я давно ничего не слышал и не знаю, как там сейчас обстоят дела.

И вот сегодня я оказался в киногороде Наньхай близ Фошаня. До поездки я полагал, что это лишь один из пунктов нашей экскурсионной программы, который вряд ли будет чем-то отличаться от всех прочих, но думать так было ошибкой.

Выйдя из машины, я увидел перед собой настоящую крепость довольно внушительных размеров. Над главным входом значилось: «Столица Небесного царства великого благоденствия». Я догадывался, что все эти декорации были выстроены для съемок телевизионного фильма о Небесном царстве [446], но масштаб их действительно поражал воображение. Размер ворот крепости позволял лишь предполагать, насколько грандиозная и необъятная территория за ними скрывается. Центр кино и телевидения «Бэйпуто» в Дасине едва ли может достичь того же уровня, не говоря уже об усадьбе Жунгофу в уезде Чжэндин.

Пройдя под мощной аркой, мы оказались на площади, где возвышалось здание с желтой черепичной крышей и красными колоннами. Оно навевало мысли о стрелковых башнях над воротами Умэнь и Цяньмэнь в Запретном городе. Крепостная стена с арочными воротами изгибалась полукругом, упираясь в западную и восточную угловые башни. Пространство внутри полукольца было соизмеримо с площадью Тяньаньмэнь или с Красной площадью в Москве. Нигде я не видел декораций такого масштаба. Прежде чем зайти на территорию столицы Небесного царства великого благоденствия, нужно справиться с душевным трепетом, вызванным видом этой потрясающей крепости.

Сравнение с Запретным городом в Пекине будет вполне уместным, ведь здесь был даже мост Пяти драконов, напоминающий мост через дворцовый ров в Гугуне. Он перекинулся изящной дугой через пруд, по зеленой воде которого, радуя глаз, бежала легкая рябь. Далее шел ряд сооружений, копировавших ворота Умэнь и некоторые другие постройки, большая часть которых напоминала храмы – высокие, многоэтажные, с изящными башнями, золотыми павильонами и расходящимися по четырем сторонам галереями. Величие и размах этого комплекса поражают. Все дворцы здесь на столичный манер крыты желтой черепицей, ровные ряды красных колонн дополняют этот архитектурный ансамбль. Конечно, размеры крепости не столь велики как у настоящего Запретного города, но впечатление она производит вполне похожее. Атмосфера этого места как будто заставила нас, гостей из Пекина, забыть, что мы находимся в Фошане, и словно перенестись в столицу, в императорский дворец.

Территория парка очень велика – чтобы подробно осмотреть все здания, нужно иметь в запасе несколько дней, которых у нас, разумеется, не было. Мы располагали всего лишь несколькими часами, поэтому арендовали электромобиль и проехались по парку. Хотелось сначала получить общее представление об этом комплексе, полюбоваться несколькими главными достопримечательностями, чтобы потом со спокойной совестью говорить: «Мы попутешествовали по Небесному царству великого благоденствия!» Электромобиль сделал круг по парку, дорога то поднималась, то спускалась, петляла, пейзажи сменяли друг друга. Вокруг пышно разрослись всевозможные цветы Южного Китая. Иногда совершенно неожиданно за очередным поворотом открывались яшмовые холмы, по которым были разбросаны деревья с раскидистыми кронами. Иногда попадались огромные валуны, большей частью искусственные. Это нисколько не смущало, ведь мы любовались ландшафтом, а не претендовали на звание исследователей. Любой камень в нашем сознании был камнем. Достаточно того, что они радуют глаз, а что до натуральности, так разве это имеет к нам какое-то отношение? Мы проезжали мимо больших и маленьких озер с прозрачной водой – они, конечно, не могли быть созданы руками человека. Видели отдельно стоящие аккуратные павильоны с такими же черепичными крышами желтого цвета и красными колоннами.

Я сидел в электромобиле на заднем сидении, любуясь красотой вокруг. Душа моя пела. Нам удалось получить относительно цельное впечатление о киногороде, жаль только, что мы проехали мимо некоторых интересных мест: не вышли посмотреть на зону Тяньванфу, дворцы Дунванфу и Иванфу, дом правительства Ханчжоу, Башню колокола и барабана, каналы и дома на воде, улицы Гонконга и Макао, театр «Грушевый сад». Надеюсь, что в следующий раз получится познакомимся с ними поближе.

Кроме постоянной экспозиции «Столица Небесного царства великого благоденствия» предоставляла площадки для выступления артистов. Мы подошли к кассе и принялись изучать расписание представлений; в день нашего приезда как раз стартовало новое шоу – танец коренных жителей острова Таити во Французской Полинезии. Было решено насладиться этим зрелищем.

Выступление проходило в так называемой «водной зоне». Это был амфитеатр, зрительские трибуны ярусами спускались к бассейну с водой, в центре которого находилась сцена. Добраться туда можно было по специальному мостику. Многочисленная труппа состояла из мужчин и женщин всех возрастов – от совсем юных до весьма пожилых; в центре внимания был танец молодых девушек. Помню, как однажды в столице Египта Каире я видел известный на весь мир танец живота – самобытное и притягательное зрелище, характерное для стран этого региона. Не будучи знатоком танцевального искусства, я все же находил некие сходные черты между египетским танцем живота и тем, как двигались полинезийки. Аккомпанементом для танцовщиц служила особая музыка и пение на родном наречии. Экзотическая чужеземная мелодия разносилась по китайскому парку, и казалось, что она скрывает в себе вселенскую гармонию и взаимное проникновение культур.

Представление закончилось, зрители громко аплодировали. Ханьюнь и Линлин помогли мне спуститься с трибуны. Я подошел поближе к артистам и произнес по-французски слова благодарности за чудесное представление. Эта пара фраз, сказанная на известном им языке, возымела невероятный эффект. Один из пожилых участников ансамбля, вероятно, руководитель, вдруг сжал меня в объятьях, накрыл мою голову панамой, что была у него на голове, снял с шеи ожерелье из белых ракушек и надел его на меня. Отношение этого человека было невероятно трогательным, взволновало меня и согрело сердце. Тут же вспомнились строки из стихотворения Бо Цзюйи:

Мы с нею сродни: мы у края небес

затеряны и забыты.

И мы повстречались; так нужно ли нам

заранее знать друг друга! [447]

Правда, для меня эти строки верны лишь наполовину, ведь мне не приходится скитаться. Странствия же этого пожилого артиста начались много лет назад. Он преодолел тысячи ли, оказался в Китае, где давал представления, чтобы заработать себе на жизнь, и был по-настоящему «затерян и забыт у края небес». Наверняка он каждый день вспоминает свою родную землю… Меня вдруг переполнило сочувствие к этому человеку, и из глаз полились слезы. Судьба свела нас совсем ненадолго – только на пару минут. Я сказал старику «аu revoir», а в голове крутилась строчка: «Завтра ж нас разделят, к сожаленью, горных кряжей каменные стены»[448].

Следующее представление, на которое мы отправились, называлось «Бой в тихом заливе». Сюжет был для нас загадкой, однако декорации впечатляли. Деревянные конструкции – колонны, подмостки, площадки, мостик – словно вырастали из вод огромного искусственного пруда и напоминали корабельную рубку. Возможно, во время съемок телесериала о Небесном царстве великого благоденствия это сооружение использовалось как имитация корабля. «Бой в тихом заливе» оказался представлением с прыжками в воду. Некоторые артисты прыгали с моста, другие бросались вниз с площадок, мастера высочайшего класса совершали пряжки с самой «рубки». Когда артист оказывался в воде, брызги разлетались во все стороны, по поверхности озера шли волны, толпа шумела, звучало что-то похожее на фанфары. В выступлении не было никакого сюжета, но оно было удивительно зрелищным. Неожиданно раздались аплодисменты, и я увидел, как молодой парень выбрался из воды и подошел к зрительским трибунам. Он был мокрый с головы до пят и, радостно пожимая руки тем, кто сидел в первом ряду (там были и мы), без конца повторял «Hello!». Это меня насторожило, я присмотрелся и понял, что у него голубые глаза и белокурые волосы – ну совсем не потомок первых китайских императоров! Неужели этот человек тоже странствует по Китаю и подрабатывает на выступлениях? Раньше китайцы ездили на Запад, чтобы заработать, а теперь европейцы и американцы приезжают в Китай. Разве это не отрадно?

После представления с прыжками в воду наш электромобиль направился к цирку, где мы хотели посмотреть, как «Три героя сражаются с Люй Бу»[449]. Цирк представлял собой огромную площадку, расположенную в низине, и был связан с участком, где показывали «Бой в тихом заливе». Кресла зрителей размещались на выступе так, чтобы можно было одним взглядом охватить все происходящее. Тут же мы увидели не меньше сотни мальчишек чуть старше десяти лет, одетых в желтую солдатскую униформу. Вероятно, они ожидали выхода на сцену, где должны были изображать императорский конвой. Они сияли от радости – стоило взглянуть на них, и настроение тут же поднималось. Мы сели в первом ряду, и вскоре началось сражение. Слева стоял отряд, развевались знамена, мужественный полководец сидел верхом на коне, пешие войны стояли рядом. Справа разместился такой же отряд. Две армии стояли друг напротив друга и готовились исполнить сюжет «Битва при Хулао – три героя сражаются с Люй Бу» из романа «Троецарствие». Три героя – Лю Бэй, Гуань Юй и Чжан Фэй – были слева, а Люй Бу – справа. Неожиданно вперед выскочил боевой конь, Люй Бу тоже выдвинулся вперед, чтобы принять вызов. Сражение длилось всего пару раундов: Люй Бу одним ударом своего фантяньхуацзи [450] выбил врага из седла, человек лежал на земле, а конь ускакал обратно в лагерь без седока. Люй Бу отбился от еще четырех или пяти полководцев. В финале три героя – Лю Бэй, Гуань Юй и Чжан Фэй – вступили в великую битву. Не знаю, сколько она длилась, но ни одна из сторон не могла одержать победу несмотря на использование самого разнообразного оружия… Ничья, воины обоюдно отступили, и эпизод закончился. Три героя и Люй Бу верхом на боевых скакунах ко всеобщему удовольствию объехали сцену по кругу.

После этого представления мы мельком осмотрели еще несколько достопримечательностей, увидели выступление акробатов из Уцяо [451], послушали игру на колоколах бяньчжун. Все увиденное было хорошо по-своему, и настроение у всех было отличное. «Столица Небесного царства великого благоденствия» предлагала так много интересного, а времени у нас было так мало! Мы провели здесь несколько часов и, получив лишь общее представление о комплексе, конечно, не успели повеселиться вдоволь. Надеюсь, когда-нибудь я снова окажусь здесь, а сейчас пришла пора покинуть это чудесное место.

Персиковые сады Южного Китая

Моя судьба накрепко связана с персиковыми садами Южного Китая, я успел посетить их в Фошане и даже посвятил им отдельное эссе. Конечно, это не значит, что я очень хорошо в них разбираюсь и знаю, как свои пять пальцев.

Первый раз мы заехали в персиковый сад по пути к местному зоопарку, который, надо заметить, сильно отличается от пекинского. В Пекине животные, особенно такие свирепые, как тигры и львы, заперты в железных клетках. Люди свободно гуляют снаружи и смотрят на них. Здесь все было наоборот: хищники вольно бегали и прыгали в зарослях, а люди, запертые в машине, через стекло наблюдали за жизнью животных. Зоопарк такого типа я видел много лет назад в Хайдарабаде в Индии, где в густом лесу на территории парка обитали несколько львиц и один лев. Когда наша машина подъехала к прайду, животные отдыхали в тени деревьев и не удостоили нас даже взглядом. Помню, в Хайдарабаде мне удалось погладить тигра, заточенного в железную клетку. Когда тот тигр повернулся к нам задом, директор зоопарка просунул свою руку между железными прутьями и похлопал его по спине, личным примером побудив нас поступить так же. Тогда-то я и погладил косматого хищника. То осязаемое чувство неловкости и стыда, которые я тогда испытал, до сих пор со мной.

И вот мы в персиковом саду Южного Китая в городе Фошань. Я слышал, что где-то здесь есть такой же зоопарк. Для меня, человека, который уже бывал в подобном месте, это был приятный сюрприз. Очень хотелось освежить в памяти старый сон о том, как я гладил тигра, а те, у кого в отличие от меня не было подобного опыта, конечно, еще больше сгорали от нетерпения. Однако нас ждало разочарование. Время уже подбиралось к четырем часам дня, зоопарк закрывался, и мы ничего не могли с этим поделать.

Утром следующего дня мы посетили «Столицу Небесного царства великого благоденствия», а к полудню снова оказались рядом с персиковым садом. Наша машина тихо ехала по дороге вдоль берега большого озера. На противоположной стороне сквозь дымку виднелись горы, у их подножия пышно разрослась зеленая чаща. Казалось, кроме нефритового, здесь не было других оттенков. Вдруг на одном из деревьев вспыхнули, раскрылись и внезапно поднялись в воздух огромные белоснежные цветы. Я присмотрелся и понял, что это стая белых цапель, спустившихся к озеру в поисках пищи – рыбы и креветок. Было странно видеть их в полуденный зной, неужели эти изящные птицы своим полетом решили приветствовать нас? Мне вспомнилась танская поэзия:

Перед горой Сисайшань летят белые цапли,

В весенних водах под деревьями персика плывут окуни.[452]

Горы Сисайшань далеко, да и сад с персиковыми деревьями мы давно миновали, есть только вода, а водятся ли в ней окуни – неизвестно, зато над нами кружат белые цапли… Сам того не ожидая, я своими глазами увидел прекрасный пейзаж, который поэт описал больше тысячи лет назад. Какая радость!

Художественный музей Ши Цзинъи

Полное название «Художественный музей супругов Ши Ханьцзи и Лю Цзыин» для заголовка эссе не годится – слишком длинно. Я решил его сократить.

Господин Ши Ханьцзи родился в городе Фошань, а спустя много лет, уже став известным и богатым человеком, построил на своей малой родине художественный музей. Современное здание располагается в большом парке; на просторной лужайке перед главным входом установлен памятный камень с каллиграфией господина Ци Гуна [453]. Я бывал здесь дважды и каждый раз восхищался этим грандиозным зданием с огромными залами, полными света. У меня не хватает слов, чтобы описать его…

Время от времени я думаю о выразительности китайского языка, без сомнения, одного из самых выдающихся в мире. Одной из его уникальных особенностей я считаю возможность минимальными усилиями передать максимум информации. Однако в современном разговорном китайском существует, как мне кажется, некий изъян – я имею ввиду недостаточное количество прилагательных. Мы говорим «красивый пейзаж», «красивый дворец», «красивая девушка», «красивые цветы» и так далее. Снова и снова возвращаемся к нескольким набившим оскомину фразам. Также не хватает прилагательных, чтобы описать высокие горы и их опасные вершины. На самом деле китайские словари богаты самыми разнообразными иероглифами, которые могли бы занять достойное место в описании той или иной картины или ситуации. Классическая китайская поэзия и проза не отличались бедностью языка, так отчего же сегодня речь – как устная, так и письменная – вдруг так оскудели, стали пресными? И отчего современные люди не замечают этого? Возможно, виной всему леность ума. Конечно, куда проще не докапываться до сути, а ознакомиться с любой темой поверхностно. Ожидать многого от притупившегося эстетического восприятия тоже не стоит.

Сегодня я пришел в Художественный музей Ши Цзинъи, снова увидел это великолепное современное здание и захотел детально его описать. Однако сколько бы я не ломал голову, ничего не получалось, на ум пришли лишь несколько старомодных прилагательных, которыми уже никто не пользуется. Мне только и оставалось, что жалобно причитать, как тому человеку из царства Цзинь: «Что же делать! Что же делать!»

Я поднялся на второй этаж и прошел в галерею, откуда открывался прекрасный вид на парк. Господин Ши Цзинъи – известный коллекционер каллиграфии и живописи современных китайских художников. Лучшие экземпляры его коллекции представлены в здешней небольшой экспозиции. Я любовался, не в силах оторвать взгляд. А еще здесь собраны книги, но их немного, ведь это художественный музей, а не библиотека. Тот «Палийский канон» на тайском языке и «Палийский канон» на бирманском, ценность которых неоспорима и которые господин Ши просил меня оценить, выставлялись здесь в специально отведенной для этого маленькой комнате. Заведующий музеем господин Лян Гэньсян – художник с прекрасным образованием, прежде занимал пост директора Академии живописи в Фошане. Сегодня он радушно принял нас, провел экскурсию и подарил альбом с собственными работами. После этого он попросил меня написать несколько иероглифов, и я написал: «Заслуга для родины – милость для народа». Эти слова посвящались, конечно, создателю музея.

Художественный музей господина Ши Цзинъи стал радостным и незабываемым завершением моей двухдневной поездки в Фошань. До сих пор, глядя на южное небо, я вспоминаю об этом.

Эпилог

На самом деле в эпилоге нет необходимости, скажу лишь пару слов напоследок. Я провел в Фошане три ночи и два дня. Кроме посещения мест, о которых рассказал, я видел еще храм предков, побывал и в театре. Для меня, как человека, дожившего почти до девяноста лет, два дня – это не более чем зерно проса в зернохранилище или капля воды в мировом океане. Однако впечатлений и воспоминаний набралось на целых два месяца, а то и два года. В начале этих заметок я представлял себя воздушным змеем, сейчас этот змей уже вернулся в Пекинский университет и перешагнул из XX века в новый XXI век. Не знаю, держат ли еще Ханьюнь, Линлин и остальные мои друзья из Фошаня в руках другой конец той нити, что привязана к хвосту воздушного змея? Держат ли его партийные и правительственные руководители города Фошань, мэр, заместитель мэра, старший секретарь Лян Шаотан, Мэй Бидэ, Ли Юйгуан, Май Яньсян и другие товарищи? Пусть мы редко общаемся, но любезность, теплота и забота, которыми они окружили меня, навсегда останутся в моем сердце. Моя любовь к городу Фошань не пройдет никогда.

Конец эпилога, финал эссе

8 января 2000 года

Примечания

1

«Отбыть в Западные края верхом на журавле» – метафора смерти. – Примеч. ред.

2

Ли Юй. «Вновь весенняя светит луна…». Перевод В. Н. Марковой. Цит. по: Антология китайской поэзии в 4 томах. М.: Гослитиздат. 1957. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

3

Маньчжоу-го – марионеточный режим Японии на оккупированной территории Маньчжурии, существовавший между 1932 и 1945 годами, номинальным главой которого стал последний китайский император Пу И. – Примеч. ред.

4

Ли – китайская мера длины, измерявшаяся количеством шагов и соответствующая расстоянию около 500 м. – Примеч. ред.

5

Чи – китайская мера длины, сопоставимая с английский футом; в разные периоды имела разные значения – от 0,16 до 0,3 метра. – Примеч. ред.

6

Внешняя Монголия обрела независимость от маньчжурской династии Цин (1644–1911) 1 декабря 1911 года благодаря Синьхайской революции, разрушившей империю. Новое правительство Китая не имело возможности удержать регион в составе страны, но и признавать утрату части территории не спешило. Попытка в 1919 году восстановить контроль над этим регионом провалилась, и пять лет спустя Монголия при поддержке СССР была объявлена народной республикой. – Примеч. ред.

7

Чжан – мера длины, равная примерно трем метрам.

8

Лао Шэ (1899–1966) – китайский драматург, прозаик и общественный деятель, автор сатирического романа «Записки о Кошачьем городе» и тонких, мудрых и лаконичных рассказов, известных русскому читателю по книге «Избранное», изданной в 1960 годы. – Примеч. ред.

9

В нашем понимании это черный чай.

10

Речь о событиях III века н. э., когда «Ода о трех столицах» Цзо Сы оказалась настолько популярной и было столько желающих сделать себе копию, что бумага сильно подскочила в цене.

11

Иоганн Христиан Фридрих Гёльдерлин (1770–1843) – выдающийся немецкий поэт-романтик, философ и переводчик. – Примеч. ред.

12

Одна из трех «классических» од-панегириков китайского писателя Цзо Сы (ок. 250–305), посвященных столицам и повествующих об эпохе Троецарствия – сложном и трагическом периоде китайской истории.

13

Бао Минъюань (Бао Чжао, 407 или 414–466) – китайский поэт, живший в южной империи Сун, автор поэмы «У чэн фу» («Заросший, заброшенный город» в переводе В. М. Алексеева), посвященной городу Гуанлину, располагавшемуся на месте современного Цзянду в центральной части провинции Цзянсу. Гуанлин столетиями оставался процветающим и богатым городом, пока в 456 году местный правитель не поднял восстание против трона. Мятеж был жестоко подавлен, 45-тысячный город взят штурмом и почти полностью разрушен. По легенде Бао Чжао довелось побывать на руинах Гуанлина через три года после его уничтожения. Поэт, пораженный свершившейся трагедией, сочинил оду-реквием, начертав ее текст из 74 строк на остатках городской стены. – Примеч. ред.

14

«Новое изложение рассказов, в свете ходящих» (Ши шо синь юй) – сборник историй из жизни выдающихся мыслителей с середины II по начало V вв. Выдающийся памятник культурной традиции и ценный исторический источник. Составлен в 30 гг. V в. коллегией ученых под главенством Лю Ицина. Снабжен обширными комментариями Лю Сяобяо.

15

Ван Ань-ши. Песнь о Мин-фэй. Перевод А. Сергеева. Цит. по: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Художественная литература, 1977.

16

Китайское образное выражение, которое употребляется, когда тайные замыслы настолько очевидны, что становятся известны всем.

17

Имеется ввиду 1949 год, когда к власти в Китае пришла Коммунистическая партия.

18

Фриц Керн (1884–1950) – немецкий историк, изучавший эпоху Средневековья, занимался политикой, в разное время преподавал на кафедрах университетов Франкфурта и Бонна. – Примеч. ред.

19

«Лунь юй» – изречения Конфуция, записанные его учениками после смерти учителя; главный текст конфуцианства. – Примеч. ред.

20

«Чжун юн» – конфуцианский философский трактат, часть канонического «Четверокнижия».

21

Вильгельм Шмидт (1868–1954) – немецкий антрополог, этнограф, лингвист, католический священник, создатель теории прамонотеизма. Вильгельм Копперс (1886–1961) – австрийско-немецкий этнолог, богослов, социолог и лингвист, ближайший соратник В. Шмидта и защитник его теории происхождения религии. – Примеч. ред.

22

Венская школа (Культурно-историческая школа) во главе с католическим патером В. Шмидтом придерживалась теории прамонотеизма и стремилась поставить этнографию на службу догматам церкви. – Примеч. ред.

23

Дунтинху – озеро в восточной части провинции Хунань, относится к заливному бассейну Янцзы и значительно меняет размеры в зависимости от сезона. – Примеч. ред.

24

Отрывок из главы XVII «Осенний разлив» одного из основополагающих даосских трактатов III в. до н. э. философа Чжуан-цзы. Перевод В. В. Малявина. Цит. по: Даосские каноны. Философская проза. Книга 2, часть 2. Чжуан-цзы. Внешний раздел. Иваново: Издательство «Роща», 2017.

25

Хуацяо – этнические китайцы, временно или постоянно проживающие за пределами Китая, в том числе на территории Индонезии, Вьетнама и других стран Юго-Восточной Азии. – Примеч. ред.

26

Ямэнь – «магистрат», административное здание, в котором находилась резиденция местного чиновника. – Примеч. ред.

27

Путунхуа (или мандарин, как его принято обозначать на Западе) – официальный язык КНР в его устной разновидности; письменным вариантом является язык байхуа. Путунхуа фонетически формировался на основе севернокитайской разновидности языка – пекинского диалекта. В южных районах страны имел распространение гуанчжоуский, или кантонский, диалект. Путунхуа является общенациональным языком в отличие от многочисленных диалектов, используемых в разных регионах Китая и не всегда понятных жителям других областей. – Примеч. ред.

28

Сунь Укун – персонаж классического романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад», царь обезьян, обладающий выдающимися магическими способностями и практически непобедимый. Его атрибут – посох Цзиньгубан, или «Волшебная игла, повелевающая морем». – Примеч. ред.

29

«Наше чиновничество» – книга китайского журналиста и писателя времен упадка империи Цин Ли Баоцзя (1867–1906), в которой показана жизнь многих слоев китайского общества того периода, прежде всего влиятельного сословия чиновников. Детальное описание труда и быта служащих в различных административных сферах (в присутственных местах – ямэнях, судебных управах, экзаменационных палатах) позволило писателю создать многоплановую картину общественного строя и показать основы работы государственного аппарата.

30

Рудольф Г. Биндинг (1867–1938) – немецкий поэт и прозаик, сторонник идей Адольфа Гитлера. В Первую мировую войну командовал эскадрильей драгунов на Западном фронте. Сборник дневников и писем «Фаталист на войне» был опубликован в 1927 году, второй сборник не публиковался вплоть до смерти писателя. – Примеч. ред.

31

Ханс Фридрих Блунк (1888–1961) – немецкий писатель, автор множества романов, интересовался скандинавской тематикой и пытался связать ее с национал-социализмом. Занимал высокие посты в нацистских учреждения культуры времен Третьего рейха. – Примеч. ред.

32

Индия и КНР долгое время находились в состоянии конфликта из-за проблем с демаркацией небольшого (170 км) участка границы, к которому прилегает штат Сикким. Это бывшее королевство вошло в состав Индии в 1975 году, чему активно противился Китай, поскольку в Сиккиме проживали некоторые видные борцы за свободу Тибета, бежавшие из Поднебесной. В 1979 году министр иностранных дел и будущий премьер-министр Индии А. Б. Ваджпайи приехал в Китай с визитом в надежде наладить отношения, однако итоги встречи были несколько подпорчены проведенной в это же время КНР «воспитательной войной» против Вьетнама.

33

Речь идет о второй японо-китайской войне 1937–1945 гг.

34

Фасянь (около 337–420) – китайский буддийский монах и путешественник; по Великому шелковому пути добрался до Индии, провел там несколько лет изучая сутры, а после возвращения на родину занялся их переводом на китайский язык. – Примеч. ред.

35

Сюаньцзан (602–664) – известный китайский буддийский монах, ученый, философ, путешественник и переводчик. Привез в Китай из Индии свод раннебуддийских священных текстов Трипитаки.

36

Ицзин (635–713) – китайский буддийский монах и путешественник, ученик Сюаньцзана. Оставил подробное описание своих странствий, ставшее ценным источником знаний по истории и культуре посещенных им стран. – Примеч. ред.

37

Кальпа – единица измерения времени в буддизме, равная 4320 млн земных лет. – Примеч. ред.

38

Перевод Н. В. Александровой. Цит. по: Сюаньцзан. Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан. М.: Вост. лит., 2012. С. 187.

39

Метод транскрипции, в котором односложный символ записывается с использованием двух других символов: один с тем же начальным согласным – инициалью, что и у желаемого слога, а другой с таким же окончанием слога – финалью.

40

«Жэньминь жибао» («Народная ежедневная газета») – крупнейшая китайская ежедневная газета, официальное издание ЦК КПК. – Примеч. ред.

41

Династия Моголов, правившая на территории современных Индии, Пакистана, Бангладеш и юго-восточного Афганистана в XVI–XVIII вв.

42

Су Дунпо (Су Ши). «С чашей вина в руке……». Перевод М. И. Басманова. Цит. по: Голос яшмовой флейты. Из китайской классической поэзии в жанре цы. М.: Художественная литература, 1988. С. 127.

43

Элефанта – архитектурный комплекс на острове Гхарапури в Аравийском море, где находится крупнейшее собрание произведений наскального искусства, посвященного культу божества Шивы. Входит в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО. – Примеч. ред.

44

Дивали, или «Фестиваль огней» – главный индийский и индуистский праздник, символизирующий победу добра над злом, его главный атрибут – огни, свечи, фонари, фейерверки. – Примеч. ред.

45

Бо Цзюйи. Пипа («Мы там, где Сюньяна берег крутой…»). Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Китайская классическая поэзия. М.: Художественная литература, 1975. С. 288.

46

Генри Норман Бетьюн (1890–1939) – канадский хирург, антифашист, участвовал добровольцем в Китайско-японской войне, где и погиб.

47

Сокращенное наименование 8-й армии Национально-революционной армии Китая под руководством КПК.

48

Е Цзяньин – китайский политический деятель, маршал КНР, председатель ПК ВСНП с 1978 по 1983 гг.

49

Мао Цзэдун. Чанша. Перевод С. Маршака. Цит. по: Мао Цзэдун. Восемнадцать стихотворений. М.: Правда, 1957. Серия «Библиотека «Огонек» № 38. С. 3.

50

Царство Благоуханий (Сарвасугандха) – область мира в буддизме, где все источает аромат.

51

Аджанта – храмово-монастырский пещерный комплекс, расположенный 450 км к востоку от Мумбаи.

52

Санчи – деревня в штате Мадхья-Прадеш, где в III веке до н. э. была построена самая первая в мире ступа. Внесена в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

53

Наланда – крупнейший буддийский образовательный центр и храмовый комплекс в V–XII веков в провинции Бихар.

54

Ашоки – правитель индийской империи Маурьев с 273 по 232 год до н. э.

55

Из шести царей известны имена пяти – Сакрадитья, Буддагупта-раджа, Татхагата-раджа, Балатидья, Ваджра; имя шестого в тексте не указано.

56

Перевод Н. В. Александровой. Цит. по: Сюаньцзан. Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан. М.: Восточная литература, 2012. С. 255.

57

Одна из разновидностей лимона.

58

Цит. по: Сюаньцзан. Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан. С. 255.

59

Виная – свод правил буддийской монашеской общины.

60

Цит. по: Сюаньцзан. Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан. С. 255.

61

Харша – правитель Северной Индии с 606 по 646 год.

62

Ли Бо. «Флейты печальные звуки…». Перевод М. И. Басманова. Цит. по: Голос яшмовой флейты. Из китайской классической поэзии в жанре цы. М.: Художественная литература, 1988. С. 24.

63

Лу Синь (1881–1936) – писатель, основоположник современной китайской литературы.

64

Сейчас в буддизме его называют деревом бодхи, или древом познания истины.

65

Цит. по: Сюаньцзан. Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан. С. 221.

66

Кашая, или кашья – традиционная одежда буддийских монахов. – Примеч. ред.

67

Строки из стихотворения известного китайского поэта Тао Юаньмина «Персиковый источник», повествующего о мужчинах и женщинах, навсегда скрывшихся от жестокостей циньской поры в горах. Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Китайская классическая поэзия. М.: Художественная литература, 1975. С. 156.

68

Малаялам – один из 23 официальных языков Индии, распространен в штате Керала. – Примеч. ред.

69

Брахма – бог творения, или Брахма-Создатель. Вместе с Вишну-Хранителем и Шивой-Разрушителем составляет Тримурти – триаду трех главных божеств индуистского пантеона.

70

«Рамаяна» – древнеиндийский эпос, один из самых популярных фольклорных текстов на санскрите, создававшийся в течение несколько веков. Равана – антагонист главного героя Рамы, повелитель демонов-людоедов ракшасов, владыка острова Ланка. – Примеч. ред.

71

Чжэн Хэ (1371–1433) – китайский адмирал и путешественник. Организовал и возглавил не менее семи морских исследовательских и военно-торговых экспедиций. – Примеч. ред.

72

Чаумахалла – дворец низама, правителя индийского княжества Хайдарабада.

73

«Цветы Шивы», или дурман индийский – растение, которое считается в Индии священным и лечебным. По легенде, оно выросло из груди Шивы.

74

Ли Жучжэнь. Цветы в зеркале. Изд. подгот. В. А. Вельгус, Г. О. Монзелер, О. Л. Фишман, И. Э. Циперович. М.; Л.: АН СССР, 1959. С. 8.

75

Ван Юйян, он же Ван Шичжэнь (1634–1711) – поэт времен ранней Цин.

76

Цюй Юань. Малому повелителю жизни. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Цюй Юань. Стихи. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1954. С. 54.

77

Сяншэн – жанр китайского комедийного представления, как правило, в виде диалога или монолога с использованием в речи множества каламбуров и аллюзий. – Примеч. ред.

78

Песня, в которой рефреном звучит лозунг о братстве китайского и индийского народов, была очень популярна в 1950-е годы и исполнялась почти на каждом мероприятии, посвященном китайско-индийской дружбе.

79

Янгон (до 1989 года – Рангун) – город в Юго-Восточной Азии, с 1989 по 2005 год столица Мьянмы (Бирмы). В китайском языке названия государства и его столицы не менялись. – Примеч. ред.

80

Ли Бо. Проводы друга. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 63.

81

Ван Вань. Переночевал под горой Бэйгушань. Цит. по: Стихи тысячи поэтов. Том 3 / Пер. с кит. Б. И. Мещерякова. М.: Международная издательская компания «Шанс», 2022.

82

Ван Вэй. В горах Чжуннаньшань. Перевод Б. И. Мещерякова. Цит. по: Стихи тысячи поэтов. Том 3 / Пер. с кит. Б. И. Мещерякова. М.: Международная издательская компания «Шанс», 2022.

83

Цит. по: Чистые и ровные мелодии. Традиционная китайская поэзия: [антология] / [пер. с кит. В. Алексеева]. М.: ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», Издательство «Пальмира», 2020.

84

Цзу Юн. Гляжу на Чжуннань в снегу. Перевод А. Штейнберга. Цит. по: Аркадий Штейнберг. К верховьям. М.: Совпадение, 1997.

85

«Махабхашья» – трактат древнеиндийского ученого Патанджали о грамматике санскрита и философии языка, написан во II в. до н. э.

86

«Ригведа» – первый памятник литературы Древней Индии, написан на ведийском языке, вероятно, около 1700–1100 гг. до н. э.

87

«Приключения десяти принцев» – цикл рассказов древнеиндийского поэта и теоретика поэзии Дандина о приключениях десяти царевичей, написанный по мотивам древних сказаний.

88

В оригинальном стихотворении Ду Фу «Глядя на весну» вместо трех лет упоминаются три месяца, а вместо ста миллионов золотых – десять тысяч.

89

Территории, которые контролировались Коммунистической партией Китая во время ее противостояния с правящей на тот момент партией Гоминьдан.

90

Бо Цзюйи. Вечная печаль. Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Художественная литература, 1977.

91

Там же.

92

Строка из стихотворения «На чужбине» поэта и литературного критика У Ми (1894–1978).

93

Ду Фу. Лунной ночью вспоминаю своих братьев. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо и Ду Фу. Избранная лирика. М.: Детская литература, 1987. С. 150.

94

Цит. по: Алексеев В. М. Труды по китайской литературе. В 2 кн. Кн. 1 / В. М. Алексеев; [Сост. М. В. Баньковская; Отв. ред. Б. Л. Рифтин]. М.: Вост. лит., 2002.

95

Эпангун – древний дворец первого императора объединенного Китая Цинь Шихуана в городе Сиань.

96

Ли Жучжэнь. Цветы в зеркале. Изд. подгот. В. А. Вельгус, Г. О. Монзелер, О. Л. Фишман, И. Э. Циперович. М.; Л.: АН СССР, 1959. С. 8.

97

В переводе с китайского – «Приют поэтов».

98

Чжу Си (1130–1200) – китайский философ, главный представитель неоконфуцианства.

99

Хадзимэ Накамура (1912–1999) – крупнейший специалист по истории буддизма, сравнительной философии, доктор литературы.

100

Сосна, растущая у входа в горный парк Хуаншань, провинция Аньхой.

101

Юань Чжэнь. Старый походный дворец. Перевод А. Сергеева. Цит. по: Поэзия эпохи Тан (VII–X). М.: Художественная литература, 1987. С. З86.

102

Ван Бо. Провожаю Шаофу Ду, назначенного служить в Шучжоу. Перевод Б. И. Мещерякова. Цит. по: Стихи тысячи поэтов. Том 3 / Пер. с кит. Б. И. Мещерякова. М.: «Международная издательская компания «Шанс», 2022.

103

Се Тяо. Всхожу вечером на гору Саньшань и смотрю издали на столицу. Перевод А. Е. Адалис. Цит. по: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Художественная литература, 1977.

104

Государственный флаг Китайской Народной Республики.

105

Шитал Нивас – резиденция, в которой в разное время размещался Государственный гостевой дом, Министерство иностранных дел, а в настоящее время в нем находится канцелярия президента Непала.

106

Вальмики – один из рассказчиков и предполагаемый автор эпоса «Рамаяна». – Примеч. ред.

107

Великое единение (Датун) – термин китайской философии, идеал общественного устройства, основанного на мире и гармонии.

108

Таково количество богов индуистской мифологии, каждый из которых владеет соответствующим сектором неба.

109

Ли Бо. С отшельником пью в горах. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Из китайской и корейской поэзии. М.: Художественная литература. 1958.

110

Исторический период с 220 по 280 год, ознаменовавшийся распрями между тремя государствами, находящимися на территории Древнего Китая, – Вэй, У и Шу.

111

Притхвинараян (1723–1775) – правитель королевства Горкха, первый король объединённого Непала.

112

В Китае на перекрестках улиц часто ставят камни, на которых высечена надпись для отпугивания злых сил.

113

Тулку – духовное лицо, форма воплощения Будды в теле человека.

114

В оригинальном стихотворении Тао Юаньмина «За вином» эти строки звучат следующим образом: «Хризантему сорвал под восточной оградой в саду, и мой взор в вышине встретил склоны Южной горы». Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по.: Китайская классическая поэзия. М.: Художественная литература, 1975.

115

Буддийская молитва, означает «дай бог», «слава богу».

116

Лингам – каменная колонна с закругленным верхом, фаллический шиваитский символ.

117

Садху – индуистский термин, обозначающий человека, отрекшегося от мира и полностью посвятившего себя медитации и познанию бога.

118

Строки из стихотворения «Смотрю на последний снег в горах Чжуннаньшань» поэта периода Тан Цзу Юна (699–746).

119

Архат – буддист, достигший высшего совершенства и свободный от дальнейших перевоплощений.

120

«Четыре чистки» («сы цин») – движение за «социалистическое воспитание», развернутое Коммунистической партией Китая с 1963 по 1966 год и направленное на чистки кадровых работников с точки зрения четыре аспектов: политики, экономики, организации и идеологии.

121

Лун-ван – в китайской мифологи царь драконов, покровитель вод, дождя и колодцев.

122

Утайшань – одна из пяти священных гор китайских буддистов, находится в провинции Шаньси.

123

Хэ Чжичжан. «Молодым я из отчего дома ушел…». Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по.: Китайская классическая поэзия. М.: Художественная литература, 1975. С. 307.

124

Ду Фу. Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое («В жизни нашей редки были встречи…»). Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 142.

125

Пер. А. Гитовича. Цит. по: Ду Фу. Стихотворения. М. – Л., 1962.

126

Китайская революционная песня, прославляющая Коммунистическую партию Китая и Мао Цзэдуна. В период «культурной революции» фактически считалась гимном КНР.

127

Лю Лин (ок. 221–300) – участник поэтического сообщества «Семь мудрецов из бамбуковой рощи»; славился пристрастием к вину.

128

Речь идет о французской марке коньяка «Реми Мартэн», логотипом которой марки является изображение кентавра, бросающего копье.

129

Цзин Кэ – наемный убийца, подосланный, чтобы убить вана царства Цинь Ин Чжэна, будущего первого императора объединенного Китая Цинь Шихуана. Покушение завершилось провалом, Цзин Кэ был казнен.

130

Университет Хуацяо Чалермпракьет – частный университет в провинции Самутпракан, недалеко от Бангкока, основанный в 1941 году на пожертвования китайских мигрантов.

131

Университет Таммасат был основан в 1934 году Приди Паномионгом, одним из лидеров Сиамской революции 1932 года; ранее носил название Университет этики и политики.

132

Университет Сунь Ятсена основан в 1924 году лидером Синьхайской революции 1912 года Сунь Ятсеном и назван в его честь; находится в городе Гуанчжоу провинции Гуандун.

133

Имеется в виду человек, который многое повидал и которого трудно удивить.

134

Цзяоцзы – пельмень.

135

«Жизнеописание достойных монахов» – памятник буддийской исторической литературы, описывающий историю раннего буддизма в Китае.

136

Современная провинция Чжэцзян.

137

Цзиньши – высшая ученая степень в системе государственных экзаменов кэцзюй.

138

«Баодэ» в переводе с китайского означает «выказать благодарность за совершенное добро».

139

Имеется ввиду политика, инициированная Дэн Сяопином в 1978 году и направленная на проведение экономических реформ и открытость внешнему миру.

140

Отрывок из главы XVII «Осенний разлив» одного из основополагающих даосских трактатов III в. до н. э философа Чжуан-цзы. Перевод В. В. Малявина. Цит. по: Даосские каноны. Философская проза. Книга 2, часть 2. Чжуан-цзы. Внешний раздел. Иваново: Издательство «Роща», 2017.

141

Автор упоминает две части поговорки «равнина стала морем, море превратилось в сушу», которую используют, чтобы описать большие перемены.

142

Гуань-ди – в китайской мифологии бог войны и богатства. Прообразом Гуань-ди стал легендарный полководец Гуань Юй (160–219), известный своим бесстрашием и благородством.

143

Речь идет о бумажных ритуальных деньгах, которые, по китайской религиозной традиции, сжигаются во время моления духам и поминовения умерших.

144

Чжан Дацянь (1899–1983) – знаменитый китайский художник XX века.

145

Юй Южэнь (1879–1964) – китайский политический деятель, журналист, писатель, каллиграф.

146

Ли Сы (280–208 до н. э) – влиятельный государственный деятель и главный советник при дворе Цинь Шихуана.

147

Сяочжуань – официальный стиль письма в период Цинь, один из архаичных стилей каллиграфии.

148

Отрывок из произведения цинского поэта и историка Чжао И «Беседы и стихи».

149

Дуньхуан – город в провинции Ганьсу, неподалеку от которого находится пещерный храмовый комплекс с хранилищем священных буддийских сутр (пещера Цанцзиндун).

150

Аналог русских поговорок «Терпение и труд все перетрут» и «Тяжело в учении – легко в бою».

151

Строка из стихотворения «Без названия» танского поэта Ли Шанъиня.

152

Фраза о гибкости конфуцианского учения из трактата «Суждения и беседы» («Лунь юй»), составленного учениками Конфуция на основе высказываний и поступков учителя, а также его диалогов с учениками. Цит. по: Суждения и беседы. Лунь юй / Конфуций; научный перевод [с китайского] А. Е. Лукьянова; поэтический перевод В. П. Абраменко. М.: Международная издательская компания «Шанс», 2019.

153

Вайтань – набережная и район в центре Шанхая.

154

Чаншань – традиционное китайское мужское платье типа туники. – Примеч. ред.

155

Кун Ицзи – главный герой одноименного рассказа китайского писателя Лу Синя.

156

Суньятсеновка – современный китайский мужской френч, известный как одежда Сунь Ятсена, а позже – как френч Мао, в народе наделялся революционным и патриотическим смыслом. – Примеч. ред.

157

Ду Фу. Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое («В жизни нашей редки были встречи…»). Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 142.

158

Индра – властелин Сварги, места пребывания полубогов и блаженных смертных, считается покровителем сословия воинов-кшатриев.

159

Бат – денежная единица Таиланда.

160

Хинаяна – буквально означает «малая колесница», одно из двух направлений буддизма, в современной литературе часто заменяется термином «тхеравада».

161

Хань Юй. Горы и камни («Неровны щербатые камни, едва заметна тропа…»). Цит. по: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Художественная литература, 1977. С. 291.

162

Слова принадлежат правителю царства Чу генералу Сян Юю, разгромившему империю Цинь. Цит. по: Сыма Цянь. Исторические записки (Ши Цзи). Том II. Пер. с кит. и коммент. Р. В. Вяткина и B. C. Таскина. Изд. 2-е, испр. и доп. под ред. А. Р. Вяткина. М.: Вост. лит., 2003. С. 118.

163

Фраза, сказанная Лю Баном, первым императором династии Хань, о гегемонии императора Цинь Шихуана. Цит. по: Сыма Цянь. Исторические записки (Ши Цзи). Том II. Пер. с кит. и коммент. Р. В. Вяткина и B. C. Таскина. Изд. 2-е, испр. и доп. под ред. А. Р. Вяткина. М.: Вост. лит., 2003. С. 158.

164

Хань Юй. Молитвенное и жертвенное обращение к крокодилу. Перевод В. М. Алексеева. Цит. по: Китайская классическая проза. М.: Издательство Академии наук СССР, 1959. С. 213.

165

Изречение Мао Цзэдуна «Если ты не поднялся на Великую Китайскую стену, ты не молодец» автор неоднократно использует как основу для собственных высказываний афористического характера.

166

Исторический памятник, представляющий собой хронику правления династий с 3000 года до н. э. до периода Мин в XVII веке, состоит из 24 книг, написанных разными авторами в разное время.

167

Бо Цзюйи. Пипа («Мы там, где Сюньяна берег крутой…»). Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Китайская классическая поэзия. С. 288.

168

Имеется ввиду китайское общество до 1949 года.

169

Деванагари – разновидность индийского письма.

170

Лао-цзы. Книга о Пути жизни (Дао-Дэ цзин). Перевод В. В. Малявина. М.: Издательство АСТ, 2018 С. 442.

171

Отрывок из главы XXIV «Сюй Угуй» одного из основополагающих даосских трактатов III в. до н. э. философа Чжуан-цзы. Перевод В. В. Малявина. Цит. по: Даосские каноны. Философская проза. Книга 2, часть 2. Чжуан-цзы. Внешний раздел. Иваново: Издательство «Роща», 2017.

172

Дворец расположен в Потсдаме, его название в переводе с французского означает «без забот».

173

Китайская идиома о различии двух рек возникла из-за разницы в качестве воды – одна мутная, другая прозрачная. – Примеч. ред.

174

Гугун – одно из названий Запретного города.

175

Раздел эстетики, изучающий тот или иной культурный феномен и его восприятие в зависимости от социокультурной ситуации и опыта смотрящего. Направление зародилось в 1960–1970 годах.

176

Большинство декоративных камней, которыми украшают китайские парки, добывают в окрестностях озера Тайху в провинции Цзянсу.

177

Янюань («Сад ласточек») находится на территории Пекинского университета в районе Хайдянь.

178

Ми Ваньчжун (1570–1624) занимал должность начальника рыболовства в районе Хайдянь, был ценителем и коллекционером камней.

179

Ихэюань – летний императорский дворец в Пекине.

180

Юйхуаши – разновидность агата, распространенного в провинции Цзянсу.

181

Бонсай – искусство выращивания точной копии настоящего дерева в миниатюре.

182

Цунь – китайская мера длины, около 3,33 см.

183

Тайшань – гора в провинции Шаньдун, одна из пяти священных гор в даосской традиции.

184

Строка из стихотворения танского поэта Ду Фу «Глядя на гору Тай» о виде с вершины горы Тайшань на все маленькие горы, располагающиеся у ее подножья. Перевод А. Штыпеля. Цит. по: Ду Фу. Проект Наталии Азаровой. М.: ОГИ, 2012. С. 233.

185

Ду Му. «Ода о дворце Эпан».

186

Военная тактика, изобретение которой приписывается китайскому полководцу и государственному деятелю периода Троецарствия Чжугэ Ляну.

187

Цит. по: Го Жо-сюй. Записки о живописи: что видел и слышал. Пер. с кит., вступ. ст. и коммент. К. Ф. Самосюк. М.: Наука,1978. Здесь речь идет об изобразительных традициях двух китайских художников – Цао Чжунда, который жил в период Северных и Южных династий, и У Даоцзы, жившего в эпоху Тан. Оба мастера писали изображения Будды, однако Цао писал плотной кистью, поэтому одежда тесно прилегала к телу Будды, а У, наоборот, был известен своим свободным стилем, поэтому он изображал одежду так, будто она колышется на ветру. – Примеч. ред.

188

Чжан Голао – один из восьми даосских бессмертных, изображается с бамбуковым барабаном и мулом.

189

Сымао – до 2007 года название города Пуэр в провинции Юньнань.

190

Мао Цзэдун. Снег. Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Мао Цзэдун. Восемнадцать стихотворений. М.: Правда, 1957. Серия «Библиотека «Огонек» № 38. С. 15.

191

Мао Цзэдун. Бэйдайхэ. Перевод М. И. Басманова. Цит. по: Мао Цзэдун. Восемнадцать стихотворений. М.: Правда, 1957. Серия «Библиотека «Огонек» № 38. С. 18.

192

Сыхэюань – прямоугольный двор, по четырем сторонам которого расположены здания фасадами внутрь, тип традиционной китайской застройки. – Примеч. ред.

193

Жуньту – крестьянский мальчик, с которым в детстве дружил Лу Синь.

194

Строчка из стихотворения Лу Синя «Смеюсь над собой» 1932 года. Образно означает быть гордым перед недругами и смиренным перед народом.

195

Зимоцвет (химонант) – в Китае и в теплых районах вечнозеленый, севернее – листопадный кустарник высотой до 3–4 метров, цветки светло-желтые, внутри пурпурные, очень ароматные. – Примеч. ред.

196

Бэйдайхэ – район городского подчинения городского округа Циньхуандао провинции Хэбэй.

197

Мао Цзэдун. Бэйдайхэ. Перевод М. И. Басманова. Цит. по: Мао Цзэдун. Восемнадцать стихотворений. С. 18.

198

Тяньчи – озеро в Синьцзян-Уйгурском автономном районе КНР.

199

Сиванму – повелительница Запада, хранительница источника и плодов бессмертия, одна из наиболее почитаемых богинь в даосской традиции.

200

Ду Фу. Осенние мысли. Пятое. Перевод Н. М. Азаровой. Цит. по: Проект Наталии Азаровой. М.: ОГИ, 2012. С. 130.

201

Игра, в которой нужно угадать сумму пальцев, выброшенных игроками.

202

Цао Чжи. Фея реки Ло. Перевод Л. Е. Черкасского. Цит. по: Цао Чжи. Фея реки Ло. СПб.: ООО Издательский Дом «Кристалл», 2000.

203

Турфан – город в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая.

204

Дабаньчэн – район городского округа Урумчи.

205

Перевод В. С. Колоколова. Цит. по: У Чэнъэнь. Путешествие на Запад. В 4 т. М.: Гослитиздат, 1959. Т. 3. С. 159.

206

Персонаж романа «Путешествие на Запад», с ее помощью Сунь Укун пытался потушить огонь, охвативший крестьянскую деревню.

207

Строка из стихотворения танского поэта Ван Чжихуаня «Песня о Лянчжоу». Заставы Юймэньгуань и Янгуань были единственными доступными пунктами отдыха на протяжении длинного и опасного участка Великого шелкового пути, проходившего через пустыню Гоби.

208

Тай-цзун – второй император эпохи Тан, правил в 626–649 годах.

209

Ван Сичжи. «Мы в павильоне орхидей». Перевод В. М. Алексеева. Цит. по: Чистые и ровные мелодии: традиционная китайская поэзия. М.: Пальмира; СПб: РИПОЛ классик, 2020.

210

Ли Бо. Два стихотворения в жанре цы. Перевод М. И. Басманова. Цит. по: Ли Бо и Ду Фу. Избранная лирика. М.: Детская литература, 1987. С. 116.

211

«Цзяо» – пересекаться, «хэ» – река.

212

То есть не только получать теоретические знания, но и дополнить их практическим опытом.

213

Могао – одна из пещер храмового комплекса Цяньфодун (пер. с кит. «Пещеры тысячи Будд»), считается самой крупной. Весь комплекс, состоящий из 492-х святилищ, часто называют Могао.

214

Строчка из стихотворения танского поэта Сыкун Шу «Прощаюсь с Хань Шэнем после ночевки в гостинице уезда Юньян».

215

Внешние учения, отличные от буддизма. К ним относятся брахманизм, христианство, ислам, конфуцианство и др.

216

Архаичный ритуал, когда жених, приехав в дом невесты, преподносил ее семье в дар дикого гуся.

217

В 1958 году Мао Цзэдун начал кампанию по обеспечению гигиены, направленную на истребление четырех вредителей, переносящих болезни – крыс, клопов, мух и комаров.

218

Авалокитешвара – бодхисаттва, воплощение бесконечного сострадания всех Будд.

219

Имеется в виду мост в районе Бацяо в городе Сиань; китайцы упоминают его, когда хотят образно сказать о расставании: в момент прощания люди преподносили другу на память ветку ивы, символизирующую грусть разлуки.

220

Хусюань («Танец прыгающего варвара») – танец, пришедший в Китай из Центральной Азии и ставший популярным в период Тан; танцевальные движения в нем отличались экспрессивностью, исполнители вращались на месте, прыгали, делали сальто.

221

Ду Фу. Наблюдаю, как ученица Гунсунь Да-нян танцует танец с мечами. Перевод Л. Е. Бежина. Цит. по: Ду Фу. Жизнь замечательных людей. Выпуск 5. М.: Молодая гвардия, 1987. С. 38.

222

Десять главных учеников Гаутамы Будды.

223

Манджушри – бодхисаттва высшей мудрости.

224

Четыре Небесных Царя – Вирудхака, Дхиртараштра, Вирупакша и Вайшравана. Согласно буддийскому учению, каждый из них оберегает одну из четырех сторон света.

225

Горный проход, соединяющий провинцию Синьцзян с центральными китайскими провинциями.

226

Нынешний уезд Чжэндин, городской округ Шицзячжуан, провинция Хубэй.

227

Город Тайюань, провинция Шаньси.

228

Вэнь Тинъюнь. Утро в горах Шаншань (“С рассветом снова в путь…”). Перевод М. И. Басманова. Цит. по: Поэзия эпохи Тан (VII–X). М.: Художественная литература, 1987. С. 401.

229

Ма Чжиюань. Осенние мысли ("Дремлют вороны, сухие шуршат тростники…"). Перевод Е. В. Витковского. Цит. по: Светлый источник: Средневековая поэзия Китая, Кореи, Вьетнама. М.: Правда, 1989. С. 195.

230

Чжу Бацзе – персонаж романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад», комический волшебник, получеловек-полусвинья; Ша Уцзин – персонаж того же романа, ученик монаха Сюаньцзана. – Примеч ред.

231

Бо Цзюйи. Пипа («Мы там, где Сюньяна берег крутой…»). Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Китайская классическая поэзия. С. 288.

232

Сумеру – центр мироздания в буддизме.

233

Один из титулов Сунь Укуна.

234

Императоры периода Цин, 1644–1912 гг.

235

Речь идет об итальянском скульпторе, живописце, поэте и философе Микеланджело Буонаротти и его росписи потолка Сикстинской капеллы в Ватикане – мастер работал стоя, запрокинув голову вверх, из-за чего, по свидетельствам современников, после завершения росписи, которая длилась четыре года, некоторое время страдал от артрита и сколиоза и даже был вынужден читать, держа книгу над головой. – Примеч. ред.

236

Апсары – полубогини в индуистской мифологии, покровительницы облаков или воды.

237

Цао Чжи. Фея реки Ло. Перевод Л. Е. Черкасского. Цит. по: Цао Чжи. Фея реки Ло. СПб.: Издательский Дом «Кристалл», 2000.

238

Хуаншань – горный комплекс в провинции Аньхой.

239

Пять священных гор Китая: Тайшань – на востоке страны, Хуашань – на западе, Хэншань в Шаньси и Хэншань в Хунани – на севере, Суншань – в центре.

240

Сюй Сякэ (1587–1641) – географ, путешественник и исследователь, живший в эпоху Мин.

241

«Три ли счастья» – участок восхождения, где нужно идти по плоской местности, а не в гору.

242

Мэн-цзы. Перевод В. С. Колоколова. Цит. по: Мэн-цзы. СПб.: «Петербургское Востоковедение», 1999. С. 164.

243

Стихотворение Су Дунпо (Су Ши) «Надпись на стене храма Западного леса» в переводе И. С. Голубева опубликовано в издании: Китайская пейзажная лирика. Под ред. В. И. Семанова. М.: Изд-во Московского университета, 1984. С. 131.

244

Строки из стихотворения «Прогулка к деревне к западу от гор» поэта и государственного деятеля эпохи Южная Сун Лу Ю. В оригинале вторая строчка звучит следующим образом: «Гряды гор и потоки воды, кажется, что нет пути, но вдруг под сенью ив среди цветов вижу селенье».

245

Отрывок из книги «Записки о путешествии Сюй Сякэ» (глава «Путевые записки с горы Хуаншань»).

246

Небесная нить – узкий проход в скалах, когда небо видно лишь тонкой полоской.

247

Инчжоу – в китайской мифологии – сказочные острова, где обитают бессмертные.

248

Дом народных собраний – здание китайского парламента.

249

Композиционно литературный текст состоит из четырех компонентов – зачин «ци», развитие «чэн», поворот «чжуань» и заключение «хэ».

250

Иньянцзе – тропа у крутого обрыва в горном комплексе Тянь-Шань около моста Чаншоуцяо и ущелья Хэлунтан.

251

Автор изменил строку стихотворения танского поэта Бо Цзюйи «Цзяннаньские воспоминания». Перевод Л. З Эйдлина см. в издании: Антология китайской поэзии: в 4 т. М.: Гослитиздат, 1957. Т. 2.

252

Отсылка к преданию о том, что в детстве известный танский поэт Ли Бо увидел, как на кончике его кисти распускается цветок.

253

Жунчэн – один из восьми бессмертных даосских святых, наставник легендарного императора Хуан-ди и основателя даосского учения Лао-цзы. Сюань Юань – личное имя легендарного китайского императора, родоначальника китайской нации Хуан-ди.

254

Дамо – Бодхидхарма, основатель чань-буддизма.

255

Су У – дипломат и государственный чиновник периода Хань, был послан в качестве посла к гуннам, пленен и в течение долгого времени вынужден пасти овец в горах. Образ Су У очень популярен в Китае и используется в качестве примера моральной стойкости и честности. – Примеч. ред.

256

Международная гостиница (Park Hotel) – гостиница в Шанхае в стиле ар-деко, построена в 1934 году. Здание примечательно пирамидальным навершием. Вплоть до 1963 года гостиница считалась самым высоким зданием в Азии.

257

Ван Вэй. В горной хижине («Средины жизни я достиг и ныне…»). Перевод В. Н. Марковой. Цит. по: Антология китайской поэзии: в 4 т. М.: Гослитиздат, 1957. Т. 2.

258

Строка из стихотворения «Вторю стихам Лю из Чайсана» китайского поэта Тао Юаньмина, жившего в эпоху Восточная Цзинь.

259

Пик Нефритового императора – самая высокая точка гор Тайшань (1545 м).

260

Яо Най – китайский литератор периода Цин.

261

«Мужественная красота» – символизирует понятие «ян» и выражается в крепости, здоровье, энергии; «женственная красота» – символизирует понятие «инь», выражается в мягкости и умеренности.

262

Шитао – художник, каллиграф, теоретик живописи периода Цин, отличался эксцентричностью в творчестве.

263

Су Дунпо (Су Ши). «С чашей вина в руке любуюсь лазурью небес…» Перевод М. И. Басманова. Цит. по: Голос яшмовой флейты. Из китайской классической поэзии в жанре ци. М.: Художественная литература, 1988. С. 127.

264

Сыма Цянь – историк периода Хань, автор труда «Исторические записки», описывающего историю Китая с древнейших времен до эпохи Хань.

265

Гунсунь – известная танцовщица с мечом периода Тан.

266

Ван Вэй. Провожая цзычжоуского Ли Ши-цзюня. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ван Вэй. Река Ванчуань. СПб.: Кристалл, 2001.

267

Стихотворение неизвестного поэта династии Цин «Ода горе Хуаншань».

268

Ван Аньши. Песнь о Мин-фэй. Перевод А. Сергеева. Облачная обитель: Поэзия эпохи Сун (X–XIII вв.). СПб.: «Петербургское Востоковедение», 2000.

269

Хуань Цзые (Хуань Шуся, Хуань И) – чиновник, живший в эпоху Восточная Цзинь, играл на разных музыкальных инструментах. – Примеч. ред.

270

Речь идет о событиях весны 1980 года, когда статуя Цзяньчжэня – известного буддийского монаха, проповедника буддизма и врача эпохи Тан – была отправлена из Японии на историческую родину в Китай и выставлялась сначала в Янчжоу, где родился монах, а затем в Пекине.

271

Тосёдай-дзи – древний буддийский храм в городе Нара, Япония, основанный Цзянь Чженем.

272

Оуян Сю. «Как необъятен непостижный двор» на мелодию «Деляньхуа». Перевод С. А. Торопцева. Цит. по: Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков. М.: Международная издательская компания «Шанс», 2022.

273

Ли Шанъинь. Без названия («Минувшей ночью звезды видал…»). Перевод А. Сергеева. Цит. по: Поэзия эпохи Тан (VII–X). М.: Художественная литература, 1987. С. 399.

274

Хайку – стихотворный размер в японской поэзии.

275

Перевод Т. Соколовой-Делюсиной. Цит. по: Мацуо Басё. Стихи. Проза. СПб.: Гиперион, 2002.

276

Чумо. Монастырь Шэнгосы. Перевод Б. И. Мещерякова. Цит. по: Стихи тысячи поэтов. Том 3. М.: ООО Международная издательская компания «Шанс», 2022.

277

Фучуньцзян – река на юго-востоке Китая, в провинции Чжэцзян, протекает через город Ханчжоу.

278

Цао Чжи. Фея реки Ло. Перевод Л. Е. Черкасского. Цит. по: Цао Чжи. Фея реки Ло. СПб.: ООО Издательский Дом «Кристалл», 2000.

279

Ли Бо. Стихотворение «Трудны сычуаньские тропы».

280

Фуян – город уездного значения городского округа Ханчжоу в провинции Чжэцзян.

281

Мэн Хаожань. Ночую в Тунлу на реке. Посылаю друзьям в Гуанлин. Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Китайская классическая поэзия. М.: Художественная литература, 1984. С. 137.

282

Сун Чживэнь. Переправляюсь через реку Хань. Перевод Ю. Щуцкого. Цит. по: Антология китайской лирики VII–IX вв. по Р. Хр., перевод в стихах Ю. К. Щуцкого. М.-Петербург, Госиздат, 1923.

283

Строка из стихотворения танского поэта Цуй Ху «Написал в южном предместье столицы».

284

У китайцев существует выражение «На Небе есть рай, а на земле Сучжоу и Ханчжоу», которое образно передает красоту этих городов.

285

Одно из четырех крупных книгохранилищ в эпоху Цин, а также самое известное частное книгохранилище в истории Китая.

286

«Банда четырех» – идеологически маркированное обозначение лиц, наиболее приближенных к Мао Цзэдуну. После его смерти члены группы, в которую входила и жена Мао Цзэдуна Цзян Цин, были обвинены своими конкурентами в совершении государственных преступлений и отстранены от власти. – Примеч. ред.

287

Информация об уезде, включающая историческую, географическую, этнографическую и политико-административную справки и биографии выдающихся деятелей.

288

Образное название десятилетия «культурной революции» в Китае.

289

Сочинение багувэнь – классическое восьмичленное сочинение, которое являлось частью государственных экзаменов в императорском Китае.

290

Ду Фу. Напев старого кипариса. Переводчик Н. М. Азарова. Цит. по: Ду Фу. Проект Наталии Азаровой. М.: ОГИ, 2012.

291

Сосна была возведена в этот ранг императором эпохи Цинь – Цинь Шихуаном, укрывшимся под ней от дождя.

292

Метафорический смысл фразы состоит в сравнении вечнозеленых сосны и кипариса со стойкостью человека в трудные времена. Цит. по: Суждения и беседы Лунь юй / Конфуций; научный перевод [с китайского] А. Е. Лукьянова; поэтический перевод В. П. Абраменко. Москва.: Международная издательская компания «Шанс», 2019.

293

Восстание Желтых повязок (184–204) привело к дестабилизации положения в стране и стало одной из причин крушения династии Хань.

294

Около 316 года столицу перенесли из Чанъаня (современный Сиань) в Цзянькан неподалеку от современного Нанкина, там же было провозглашено государство Восточная Цзинь.

295

Суй Ян-ди (569–618) – второй император китайской династии Суй, его масштабные строительные проекты и войны, в результате которых погибли миллионы людей, привели к восстанию в Северном Китае, а император был вынужден бежать.

296

Сун Цзинши (1824–1871) – руководитель крестьянского восстания 1863 года в провинции Шаньдун.

297

Небесное царство великого благоденствия, или «Тайпин Тяньго» – государство, созданное в Китае повстанческим движением тайпинов, столица – Нанкин. Государство просуществовало с 1853 по 1864 год.

298

Чжанбагоу – водохранилище к юго-западу от Сианя.

299

Ду Му. Прогулка в горах («По горной тропе подымаюсь…»). Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Антология китайской поэзии в 4 томах. М.: Гослитиздат, 1957. Т. 2.

300

Ван Вэй. Домик в бамбуковой роще («В бамбуковой роще я ночь коротаю свою…»). Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Антология китайской поэзии в 4 томах. М.: Гослитиздат, 1957. Т. 2.

301

Строка из стихотворения «Вхожу в ручей Жоеси» поэта Ван Цзи.

302

Фраза из конфуцианского трактата «Ли цзи». Цит. по: Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Т. 2. М.: «Мысль», 1973.

303

Баньпо – археологический памятник эпохи неолита неподалеку от города Сиань.

304

Чжоу Ю-ван (ок. 795–771 до н. э.) – последний император династии Западная Чжоу.

305

Ли Цзи (ум. в 651 году до н. э.) – супруга цзиньского правителя Сянь-гуна.

306

У-ди (156–87 до н. э.) – седьмой император династии Хань.

307

Стихотворение «Снег на холмах Цзуннани» танского поэта Цзу Юна.

308

Цэнь Шэнь. Вместе с Гао Ши и Сюэ Цзюем взбираемся на ступу-башню в храме Милостивого Благодетеля (Будды). Перевод В. М. Алексеева. Цит. по: Чистые и ровные мелодии: традиционная китайская поэзия. М.: Пальмира; СПб: РИПОЛ классик, 2020.

309

Ду Фу. Песнь о боевых колесницах. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Художественная литература, 1977.

310

Строки из стихотворения «На берегу реки думаю о чиновнике У, отошедшем от дел» танского поэта Цзя Дао.

311

Строки из стихотворения «Отвечаю на стихотворение императора, написанное им в галерее от дворца Дамингун к дворцу Синцингун во время весеннего дождя» танского поэта Ван Вэя.

312

Дворец периода Тан, разрушен в 904 году, сейчас на его месте построена современная копия.

313

Ван Вэй. Вторю стихотворению Шэжэня Цзя «Раннее утро». Перевод Б. И. Мещерякова. Цит. по: Стихи тысячи поэтов. Том 1. М.: Международная издательская компания «Шанс», 2022.

314

Усыпальница императора Гао Цзуна и его жены У Цзэтянь.

315

Бо Цзюйи. Вечная печаль. Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Поэзия эпохи Тан (VII–X вв.). М.: Художественная литература, 1987. С. 311.

316

Циньчуань – старое название для территории современных провинций Шэньси и Ганьсу.

317

Дуньхуановедение – наука об изучении дуньхуанских пещер.

318

Гаолань – старое название города Ланьчжоу.

319

Стихотворение Лу Ю «Прогулка к деревне к западу от гор».

320

Лу Фанвэн – второе имя Лу Ю.

321

Автор изменил строку поэта эпохи Тан Ду Фу «великое имя Чжугэ Ляна знают во всей вселенной» из пятого стихотворения цикла «Воспеваю древность».

322

Перевод А. Рогачева. Стихи в обработке В. Гордеева. Цит. по: У Чэнъэнь. Путешествие на Запад. В 4 т. М.: Гослитиздат, 1959. Т. 1. С. 417; 420.

323

Тяньхоу – богиня мореплавателей и торговцев.

324

Ли Тегуай – один из восьми даосских бессмертных, врач, обычно изображается с тыквой-горлянкой и железной клюкой.

325

Ду Фу. Напев старого кипариса. Переводчик Н. М. Азарова. Цит. по: Ду Фу. Проект Наталии Азаровой. М.: ОГИ, 2012.

326

Иероглиф 吕 («люй») записывается в виде двух ключей «рот» один под другим; образное выражение «два рта» в китайском языке используется для обозначения супругов.

327

В имени Дунбинь (洞宾) первый иероглиф («дун») означает пещеру, а второй («бинь») – гостя.

328

Люй Шусян (1904–1998) – выдающийся китайский лингвист, профессор, принимал активное участие в реформе китайского языка.

329

Современные Пэнлай и Шаньдун.

330

Су Дунпо (Су Ши). Мираж в Дэнчжоу.

331

Хэншань – одна из пяти священных гор в Китае, находится в провинции Хунань.

332

Хань Юй. Посетив храмы Хэнъюэ и переночевав в храме на вершине горы, оставляю надпись на надвратном павильоне. Перевод В. Рогова. Цит. по: Цит. по: Поэзия эпохи Тан (VII–X). М.: Художественная литература, 1987. С. 272.

333

Цзинь Шэнтань – писатель и литературный критик, живший на рубеже эпох Мин и Цин.

334

Ду Му. «Ода о дворце Эпан».

335

Хуан Тинцзянь – художник и каллиграф периода Сун, ученик Су Ши.

336

Чжэн Баньцяо – художник, каллиграф и поэт эпохи Цин.

337

Пэн Юйлинь – каллиграф и поэт периода Цин.

338

1 цин равен 100 му, 1 му равен 667 метров.

339

Су Дунпо (Су Ши). «Записки о Горе с каменным колоколом». Перевод В. М. Алексеева. Цит. по: Искусство действовать на душу. Москва.: РИПОЛ классик: Пальмира, 2018.

340

Су Дунпо (Су Ши). Надпись на стене храма Западного леса. Перевод И. С. Голубева. Цит. по: Китайская пейзажная лирика. Под ред. В. И. Семанова. М.: Изд-во Московского университета, 1984. С. 131.

341

Последние ворота перед самым высоким пиком в горах Тайшань.

342

Высшая точка гор Тайшань.

343

Ду Фу. Взирая на священную вершину. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 99.

344

Опиумные войны (первая в 1840–1842 гг.; вторая в 1856–1860 гг.) – военные конфликты, спровоцированные европейскими державами (в основном Великобританией) против Китая с целью наладить там торговлю опиумом и установить свое влияние. Обе закончились для Китая неудачно. – Примеч. ред.

345

Линь Цзэсюй (1785–1850) – государственный чиновник, борец с торговлей опиумом.

346

Яньцзи – главный город в Яньбянь-Корейском автономном округе.

347

Ли Бо. Среди Чужих. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Поэзия эпохи Тан (VII–X вв.). М.: Художественная литература, 1987. С. 136.

348

Хого, или «китайский самовар» – особый котелок для приготовления пищи прямо на столе.

349

Бхавачакра – колесо жизни и смерти в буддийской философии.

350

Ямараджа (Яма, Янь-ван) – в буддизме и индуизме бог смерти, судья загробного мира.

351

Гора в загробном мире, утыканная мечами, на которую бросают грешников.

352

Три ущелья – область протяженностью около 200 км, где река Янцзы и ее приток Уцзян пробиваются через горную гряду Ушань. – Примеч. ред.

353

Ями – сестра-близнец Ямы.

354

Ду Му. «Ода о дворце Эпан».

355

Сунь Бинь – китайский стратег и военный теоретик периода Сражающихся царств.

356

Главный герой повести Лу Синя «Подлинная история А-кью», написанной в 1921 году.

357

Хуанхэ – дословно «Желтая река», известна своими желтыми из-за обилия наносов водами.

358

Ду Фу. Поднявшись на высоту («Стремителен ветер, и небо высоко…»). Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо и Ду Фу. Избранная лирика. М.: Детская литература, 1987. С. 197.

359

Ли Бо. Рано утром выезжаю из города Боди. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 36.

360

Чжэн Чжилун (1624–1662) – самый знаменитый китайский пират, военачальник и торговец; изгнал голландских колонизаторов с Тайваня и был его фактическим правителем, однако признавая власть последнего минского императора. Чжэн Чэнгун (1642–1681) – военачальник, сын Чжэн Чжилуна, правил после отца, так же признавая сюзеренитет династии Мин. – Примеч. ред.

361

Вако – японское название пиратов, контрабандистов и воинов без сюзерена, занимавшихся разбоем у берегов Китая и Кореи в XIII–XVI вв. – Примеч. ред.

362

Тан Цзинсун (1841–1903) – государственный и военный деятель, последний губернатор цинского Тайваня. После поражения Китая в Первой китайско-японской войне и подписания Симоносекского договора, провозгласил Тайвань независимой республикой, а себя – ее первым президентом; когда японцы взяли Тайбэй, был вынужден бежать на континент. Лю Юнфу (1837–1917) – солдат-патриот, соратник Тан Цзинсуна, сменил последнего на посту президента республики, просуществовавшей всего несколько месяцев.

363

Строка из произведения «Чудесная трава для лошади» путешественника и литератора Ван Сыжэня (эплоха поздней Мин). Отсылка к истории о том, как, потерпев поражение от царства У, правитель царства Юэ Гоуцзянь решил отомстить. Чтобы не забывать о мести, он три года спал на хворосте и перед едой лизал желчь. Одновременно с этим он наращивал силы и готовил армию и в итоге смог захватить царство У.

364

Академия Синика – национальная академия наук на Тайване.

365

Ли Бо. Поднявшись на фениксовую террасу у Цзиньлина. Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 59.

366

Правительство КНР упростило традиционную китайскую письменность в 1950 годах, проведя соответствующую реформу с целью борьбы с неграмотностью. Сейчас упрощенная иероглифика используется на материковом Китае, традиционные, или полные, иероглифы остаются официальной формой письма на Тайване, в Гонконге и Макао.

367

В результате поражения в гражданской войне 1945–1949 гг. правительство Республики Китай во главе с Чан Кайши, укрылось на Тайване. Беженцы с материкового Китая (около 2 млн человек) рассчитывали вернуться домой после свержения на континенте коммунистического режима. Однако возвращения не состоялось, на острове со временем сложилась своя политическая система, была выстроена линия обороны для отражения атак Народно-освободительной армии Китая. Противостояние между КНР и Тайванем до сих пор служит источником напряжения в регионе. – Примеч. ред.

368

Второй кризис Тайваньского пролива – военный конфликт 1958 года между Тайванем и Китаем из-за спорных островов Цзиньмэнь и Мацзу.

369

Комедийный фильм 1979 года, где Чэнь Цян играет роль строгого и консервативного отца семейства Лао Ху.

370

Три устоя – абсолютная власть государя над подданным, отца над сыном, мужа над женой; эти устои относятся к этическим стандартам Древнего Китая. Пять правил – имеются ввиду конфуцианские добродетели: человеколюбие, справедливость, ритуал, мудрость и верность.

371

Минчуань – первая на Тайване частная женская бизнес-школа, основанная в 1957 году.

372

Цзян Цзе. Слушая шум дождя. Перевод М. И. Басманова. Цит. по: Голос яшмовой флейты. Из китайской классической поэзии в жанре ци. М.: Художественная литература, 1988. С. 350.

373

Чжан Дацянь (1899–1983) – китайский художник, каллиграф, искусствовед, путешественник, в 1978 году поселился на Тайване, где и провел остаток жизни. – Примеч. ред.

374

Авторство романа «Троецарствие» (предполож. XIV в.) приписывают Ло Гуаньчжуну, книга повествует о событиях конца II–III веков, когда Империя Хань распалась на три царства – Вэй, Шу и У. Цит. по: Троецарствие. Перевод В. А. Панасюка. М.: Гослитиздат, 1954.

375

Колониальное правление Голландии на Тайване продолжалось с 1624 по 1662 год.

376

Тайвань вошел в состав Японской империи после поражения Китая в Первой японо-китайской войне 1895–1895 гг. и был ее частью вплоть до конца Второй мировой войны и капитуляции Японии в 1945 году.

377

Строка из стихотворения танского поэта, историка и каллиграфа Хань Юя «Подшучивая на Чжан Цзи».

378

Ху Ши (1891–1962) – общественный деятель, литератор, философ, один из главных идеологов модернизации Китая.

379

Ху Ши поддерживал партию Гоминьдан и после ее поражения в гражданской войне бежал в Нанкин, откуда перебрался на Тайвань; в КНР после 1949 года была развернута широкая компания по критике идей Ху Ши.

380

Ли Хоучжу (Ли Юй). «Страна моя, что от меня вдали…» на мелодию «Почжэнцзы». Перевод М. И. Басманова. Цит. по: Цветет мэйхуа. Классическая поэзия Китая в жанре цы. М.: Художественная литература, 1979.

381

Ду Фу. Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое («В жизни нашей редки были встречи…»). Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 142.

382

Древний трактат по географии Китая, написанный географом и писателем Ли Даоюанем в период Южных и Северных династий.

383

Ду Фу. Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое («В жизни нашей редки были встречи…»). Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 142.

384

Историческая хроника китайских династий, которая непрерывно велась с 3000 г. до н. э. до династии Мин в XVII веке.

385

Чэнь Инькэ (1890–1969) – историк, лингвист, востоковед, политик и писатель.

386

По обычаю буддийских монахов кашая и патра передавались учителем ученику.

387

Строка из стихотворения танского поэта Мэн Цзяо «После прохождения экзамена на ученую степень».

388

Прабодх Чандра Багчи (1898–1956) – известный индийский синолог, индолог, исследователь буддизма.

389

«Ле-цзы» – даосский трактат о натурфилософии, онтологии и космологии, предположительно написан даосом Ле Юйкоу в период Сражающихся царств.

390

Чэнь Юаньань (1880–1971) – выдающийся историк, религиовед, педагог, профессор Пекинского университета.

391

«Три народных принципа» – политическая доктрина, выдвинутая политиком и философом Сунь Ятсеном, в основе которой лежат национализм, народовластие и народное благосостояние.

392

«Дело Шэнь Чун» – дело студентки Пекинского университета Шэнь Чун, изнасилованной солдатами американской армии в районе Дундань 24 декабря 1946 года.

393

Шашка в китайских шахматах, оказавшаяся на территории противника («перешедшая реку»), не может ходить назад.

394

Строчка из стихотворения поэта Ян Цзинчжи «Восхвалять Сянсы».

395

Сказка, мораль которой заключается в том, что не следует восхвалять себя и принижать других, у любого человека есть достоинства, которые восполняют недостатки.

396

Чжоу Илян (1913–2001) – историк, ученик Чэнь Инькэ, принимал активное участие в критике Ху Ши.

397

Ян Ляньшэн (1914–1990) – китайско-американский синолог, профессор Гарвардского университета.

398

Лаоцзю, или «вшивый интеллигент» – пренебрежительное название представителей интеллигенции в годы Культурной революции.

399

Отрывок из главы XVII «Осенний разлив» одного из основополагающих даосских трактатов III в. до н. э философа Чжуан-цзы. Перевод В. В. Малявина. Цит. по: Даосские каноны. Философская проза. Книга 2, часть 2. Чжуан-цзы. Внешний раздел. Иваново: Издательство «Роща», 2017.

400

Юй Пинбо (1900–1990) – эссеист, поэт, литературовед, специалист по классическому китайскому роману «Сон в красном тереме».

401

Лян Шицю (1903–1987) – литературный критик, переводчик, педагог, лексиграф.

402

Юань Тунли – директор Библиотеки Пекинского университета с 1923 по 1926.

403

Фу Сынянь (1896–1950) – лингвист, историк, писатель, один из создателей Академии Синика на Тайване.

404

Мао Цзышуй – педагог, историк, исследователь конфуцианства.

405

Яо Цунъу – педагог, историк.

406

Ду Фу. Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое («В жизни нашей редки были встречи…»). Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 142.

407

Мэнчжэнь – второе имя Фу Сыняня.

408

Кун Сянси (1881–1967) – китайский политический деятель, банкир, соратник Сунь Ятсена и Чан Кайши, считается богатейшим человеком докоммунистического Китая.

409

Цит. по: Сыма Цянь. Исторические записки (Ши Цзи). Том II. Пер. с кит. и коммент. Р. В. Вяткина и B. C. Таскина. Изд. 2-е, испр. и доп. под ред. А. Р. Вяткина. М.: Вост. лит., 2003. С. 75.

410

После вторжения японцев на территорию Китая в 1937 году Пекинский университет, университет Цинхуа и Нанькайский университет были эвакуированы с северо-востока Китая сначала в город Чанша, а затем в Куньмин, где и образовали Государственный Юго-западный объединенный университет.

411

«Панчатантра» – памятник санскритской прозы III–IV вв. н. э., предположительно написанный Вишну Шармой.

412

Чанъэ – богиня Луны в даосизме, персонаж китайской мифологии, ей посвящен Праздник середины осени.

413

У Ган – герой китайского мифа, приговоренный рубить на Луне вырастающее заново дерево османтус.

414

Ли Шанъинь. В садовой беседке семейства Ло пишу милым братьям Цуйюн и Цуйгунь, тоскуя по ним. Перевод С. А. Торопцева. Цит. по: Три вершины, семь столетий. Антология лирики средневекового Китая. СПб.: Гиперион, 2017.

415

Строка стихотворения поэта Сюй Ланя «За заставой».

416

Бо Цзюйи. Вечная печаль. Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Художественная литература, 1977.

417

Серия, объединяющая литературу императорской библиотеки. Систематизация проведена по приказу цинского императора Цяньлуна.

418

Палийский канон – собрание священных буддийских текстов, написанных на пальмовых листьях на языке пали, в канон входят Учение Будды и его жизнеописание. Данный тест известен также как Типитака.

419

Мэн-цзы. Перевод В. С. Колоколова. Цит. по: Мэн-цзы. СПб.: «Петербургское Востоковедение», 1999. С. 90.

420

Цит. по: Суждения и беседы Лунь юй / Конфуций; научный перевод [с китайского] А. Е. Лукьянова; поэтический перевод В. П. Абраменко. Москва.: Международная издательская компания «Шанс», 2019.

421

Кан Ювэй (1858–1927) – государственный деятель, реформатор периода Цин.

422

Лян Цичао (1873–1929) – ученик Кан Ювэя, философ, литератор, общественный деятель, один из лидеров движения «Сто дней реформ».

423

Отсылка к поговорке об ученом, который составил документ о продаже осла на три листа, но конкретно про животное не написал ни слова; обычно так говорят о чем-то длинном и бессодержательном.

424

Отсылка к строке из конфуцианского трактата «Лунь юй» («Суждения и беседы»): «Встретить друга, прибывшего из далекой стороны, разве это не радостно!» Цит. по: Суждения и беседы Лунь юй / Конфуций; научный перевод [с китайского] А. Е. Лукьянова; поэтический перевод В. П. Абраменко. Москва.: Международная издательская компания «Шанс», 2019.

425

Отсылка к строке из главы XII «Небо и земля» одного из основополагающих даосских трактатов III в. до н. э философа Чжуан-цзы. Перевод В. В. Малявина. Цит. по: Даосские каноны. Философская проза. Книга 2, часть 2. Чжуан-цзы. Внешний раздел. Иваново: Издательство «Роща», 2017.

426

Зал Цилиньгэ – хранилище документов, чертежей и сочинений во дворце Вэйянгун, было украшено портретами именитых сановников.

427

Хайдянь – район к северо-западу от центра Пекина, где расположены главные китайские вузы – Пекинский университет и университет Цинхуа.

428

Су Дунпо (Су Ши). Фу о Красных Скалах (сказ первый). Перевод И. С. Голубева. Цит. по: Китайская пейзажная лирика. Под ред. В. И. Семанова. М.: Изд-во Московского университета, 1984. С. 148.

429

Ванфуцзин и Нанцзинлу – крупные торговые улицы в Пекине и Шанхае.

430

Строка из стихотворения «На чужбине» поэта и литературного критика У Ми (1894–1978).

431

Рух – огромная мифическая птица в арабском и персидском фольклоре, часто в легендах ее родиной назывался Китай.

432

Строки из стихотворения «Отвечаю на стих, преподнесенный мне Лэтянем на нашей первой встрече на пиру в Янчжоу» танского поэта Лю Юйси.

433

Линь Сынян – наложница Хэн-вана (дальнего родственника императора династии Мин, правившего областью Цинчжоу). Когда ее господин погиб от рук разбойников, она собрала армию из женщин, чтобы отомстить за него, и погибла в героическом бою.

434

Майтрейя – один из наиболее популярных бодхисаттв в буддизме, олицетворяет будущее процветание и блаженство.

435

Песня «Белый снег солнечной весной» была популярная в царстве Чу и славилась трудностью исполнения и понимания; в переносном смысле так принято говорить о чем-то утонченном и элитарном. Песни народности ба, напротив, отличались простотой и доступностью, этот оборот обычно используют как антоним песне «Белый снег солнечной весной».

436

Строки из стихотворения «Любование пионами» танского поэта Ли Чжэнфэна.

437

Чжан Сэнъяо – китайский художник периода шести династий.

438

В переводе с китайского Фошань означает «гора Будды», а Наньхай – «южное море».

439

Мао Цзэдун. Снег. Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Мао Цзэдун. Восемнадцать стихотворений. М.: Правда, 1957. Серия «Библиотека «Огонек» № 38. С. 15.

440

Ду Фу. Глядя на гору Тай. Перевод А. Альчук. Цит. по: Ду Фу. Проект Наталии Азаровой. М.: ОГИ, 2012. С. 241.

441

Мао Цзэдун. Три стихотворения по 6 слов. Перевод Н. Асеева. Цит. по: Мао Цзэдун. Восемнадцать стихотворений. М.: Правда, 1957. Серия «Библиотека «Огонек» № 38. С. 11.

442

Перевод Л. З. Эйдлина. Бо Цзюйи. Пипа («Мы там, где Сюньяна берег крутой…»). Тао Юаньмин. Из цикла: «Возвратился к садам и полям» («С самой юности чужды мне созвучия шумного мира…»). Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Китайская классическая поэзия. М.: Художественная литература, 1975. С. 80.

443

Хуан Дасянь – даосское божество-целитель, популярен на Юго-востоке Китая.

444

Цао Сюэцинь – предполагаемый автор первых восьмидесяти глав романа «Сон в красном тереме».

445

Су Дунпо (Су Ши). «Весна в Даньэр в год цзимао» на мелодию «Цзяньцзы муланьхуа»».

446

Тайпин Тяньго (Небесное царство великого благоденствия) – теократическое повстанческое государство, созданное в результате Тайпинского восстания, существовало с 1850 по1864 год и было уничтожено цинской армией.

447

Бо Цзюйи. Пипа («Мы там, где Сюньяна берег крутой…»). Перевод Л. З. Эйдлина. Цит. по: Китайская классическая поэзия. М.: Художественная литература, 1975. С. 288.

448

Ду Фу. Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое («В жизни нашей редки были встречи…»). Перевод А. И. Гитовича. Цит. по: Ли Бо, Ду Фу. Избранная поэзия. М.: Детская литература, 1987. С. 142.

449

Люй Бу – полководец периода Троецарствия.

450

Фантяньхуацзи – древнее оружие, соединяющее копье и топор, похоже на алебарду.

451

Уцяо – округ провинции Хэбэй известен своей акробатической культурой.

452

Строки из стихотворения «Белые цапли у горы Сисайшань» на мелодию «Юйгэцзы» танского поэта Чжан Чжихэ.

453

Ци Гун (1912–2005) – художник и каллиграф, педагог, оценщик предметов культуры.

Content

Цзи Сяньлинь
Душой уносясь на тысячу ли…

Предисловие

В Харбине

Через Сибирь

В «Красной столице»

Впервые в Берлине

Гёттинген

Прощание с Гёттингеном

В Швейцарию

Во Фрайбурге

Из Швейцарии во Францию, в Марсель

Два месяца в Сайгоне

Из Сайгона в Гонконг

Возвращение в объятия Родины

Приключения часов. Из заметок о поездке в Европу

Стихи. Из заметок о поездке в Европу

В Дели

Делийский университет и университет Джавахарлала Неру

Туда, где из яшмы дворец…

Мумбаи. Свидетель истории

Индиец, обнимающий ребенка

Паломничество по святым местам

Вернуться в прошлое

Хайдарабад

Цветок Шивы. Воспоминания о Калькутте

Международный университет

Покидая Индию

И снова Янгон

Манговая столица Мали

Бамаканская ночь

Воспоминания о Женеве

Ода Ташкенту

Воспоминания о студенческой жизни в Германии

На острове бессмертных

Виды Дели

Мир на воде

Японская душа

Записки о Непале

Возвращение в Гёттинген

Приезд в Индию

Путешествие в Бангкок

Господин Лан Цзиншань

Церемония открытия университета Хуацяо Чалермпракьет

«Крокодилье озеро»

Паттайя

Обезьянка

Академия культуры Востока и доктор Чэнь Чжэньюй

Музей редких камней

О красоте природы. Ода Каменному лесу

Похвала Сишуанбаньна-Дайскому автономному округу

Посещение дома-музея Лу Синя в Шаосине

Изменить мир. Заметки о городе Бэйдайхэ

Путешествие к Небесному озеру Тяньчи

Под Огненными горами

В Дуньхуане

Записки о восхождении на Хуаншань

Посещение храма Тосёдай-дзи

На реке Фучуньцзян

Маленький отель в уезде Линьцин.

Ляочэнский педагогический институт Из «Десяти записок о возвращении в родные края»

Мои чувства к «Сосне пяти форм» Из «Десяти записок о возвращении в родные края»

Воспевая Сиань

Посещение «Терракотовой армии» Цинь Шихуана

Ода Ланьчжоу

На берегу реки Фучуньцзян в сказочной стране Яолинь

Мимолетный образ Шэньчжэня

Поднимаясь к павильону Пэнлайгэ

Записки о путешествии в горах Шичжуншань

Восхождение на гору Лушань

Крепость Хумэнь

Путешествие по Яньбянь-Корейскому автономному округу

Прогулка по городу духов

Путешествие по Малым трем ущельям

Тайваньские записки

Впечатление от города Фошань

Примечания