С. Переверзев

Петроградка

© Переверзев С. А., текст, 2023

©  Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2024

* * *

«Ироничные, живые, чуть философские истории о Петербурге и его жителях. Сергей Переверзев умеет замечать хармсовскую абсурдность нашей повседневности и легко об этом рассказывать. С его героями на Петроградке легко прожить все четыре сезона и к осени окончательно влюбиться!»

Наталья Ломыкина,

литературный обозреватель Forbes.Russia

Мечтатели

Введение

Весной птицы возвращаются в Питер довольно-таки поздно. Потому что насекомые тут тоже поздно просыпаются. А те из птиц, которым возвращаться не нужно, галдят очень. Они какие-то у нас не мечтательные.

Мыши и всякие другие мелкие грызуны в Питере весной, наверное, не спят. Мне кажется, они и зимой-то не очень спят. Но уж слишком они пугливы и деловиты – с ними тоже не помечтаешь.

Мой брат как-то поймал дома одну такую мышь и посадил ее в стеклянную банку. Полквартиры ради этого раскурочил, даже шкафы сдвинул. Жуть. А мышь эта молча стояла в банке на задних лапах и только шерсть на башке дыбила, пока я ее на помойку не выпустил. Ну какие мечты с таким существом?

А вот остальные, да. Они мечтают.

Их не так-то много. Собаки, кошки, люди всякие.

Но когда асфальт на Петроградке перестает пахнуть морозом, а начинает натурально пахнуть асфальтом, когда в лужах появляются веселые разноцветные мазутные разводы, а не черные льдины, когда на тротуар выпархивают сотни каблучков – стучать позвончее, а не хлюпать снежной кашей, когда, наконец, проглядывает что-то зеленое среди серых домов, тогда все они и начинают мечтать.

Глава 1

Мечты о любви

Возьмем, например, собаку по имени Пёсдель.

Она – собака, поэтому лежит на боку.

Лапы ее слегка бегут, нос подрагивает, а хвост бьет по полу. В общем, крепко спит.

А рядом спит Семен Апсатович. Кого еще во сне, спрашивается, она могла унюхать. Он лежит на боку, хоть и не собака, и обнимает холодную батарею отопления.

Семен Апсатович во сне ничего не нюхает. Да и нечего под батареей нюхать. Батарея, которую он обнял, холодная из-за весны. Хотя рядом теплая Пёсдель, которая так его любит. А он вот к батарее. Да еще и холодной. Такая маленькая трагедия и повод для Пёсделевой мечты о любви.

Они весь вечер смотрели в окошко. Семен Апсатович попивал что-то из фляжечки. Ждали, когда придет домой девушка Мария Анатольевна. Ее окошко в доме напротив. Через Зверинскую.

Вот у них и сложилась традиция смотреть на ее темное окошко, пока она не придет домой, не включит свет, не увидит Семена Апсатовича с Пёсделью и не задернет сердито занавески.

Сегодня девушка Мария Анатольевна особенно сердита. Она даже расплакалась, как только задернула занавески. Налила себе чаю, уселась за столик на кухне и размазала тушь кулачками по щекам.

Занавеска колышется от сквозняка из форточки. А сквозняк пахнет талым снегом, землей, бензином и древесной корой. В общем, городской весной пахнет, а она плачет.

Нет. Плачет она не из-за дегенерата с собакой в окне напротив. Она плачет потому, что ей нужно было надеть платье в пол и туфельки на высоченных каблуках. А у нее их нету.

Вот и пришлось ей пойти на десятилетие ООО «ЛенПитерСнабСтрой плюс» в джинсах и ботинках. Хорошие джинсы. И ботинки дорогущие. Но все же это не платье в пол. И уж тем более не туфельки. На высоченных каблуках.

Мария Анатольевна нацедила себе еще чаю в чашку с котиком и вдохнула весну из форточки.

А Ритка пришла в платье в пол. И на каблучищах.

Мария Анатольевна совсем разрыдалась. Как говорится, слезинки задрожали на ее ресницах, подсолив чай.

Никто. Абсолютно никто больше этим вечером не смотрел на Марию Анатольевну. Особенно не смотрел тот новенький. Она еще не узнала, как его зовут. С плечищами такой.

И только к ночи, когда Ритка начала раздеваться, танцуя на столе, и упала лицом в пол – запуталась каблучищами в платье, – а волочь ее до такси было поручено Марии Анатольевне, потому что она не пьет и одета соответствующе, только тогда на Марию Анатольевну тоже все посмотрели.

Ритка всегда была неплохой, в целом, девчонкой. Эта она после развода опустилась.

Сережа из отдела сбыта как-то порвал себе рот чупа-чупсом, вот она и записала его в книжку контактов как «Сережа Чупачупс». Кто ж знал, что муж эту запись заметит и все наизнанку вывернет. Что ей тогда выслушать от него пришлось, просто ужас.

А виновата во всем вообще юрисконсульт Настя. У нее всегда припасено очень много чупа-чупсов самых разных размеров, которыми ее снабжает сожитель. Вот Сережа и взял самый большой, когда она предложила ему угоститься.

А чупа-чупс этот огромный распер ему пасть так, что вытащить невозможно. Как лампочку, если запихать ее в рот. Оставалось только ссосать чупа-чупс до основания.

Сережа попытался накричать на Настю: мол, извращенцы оба – и она, и парень ее дурацкий. От этой попытки у него треснули губы, и он, стоя в слюне и кровавых подтеках, заткнулся. Только усиленно сосал. А Настя объясняла ему, что этот чупа-чупс надо не сосать, а лизать.

Ритка тогда и записала его в книжку как «Сережа Чупачупс». А потом пришлось развестись и начать сильно выпивать. Хотя бы на корпоративах.

Двое пожилых бухгалтеров попытались даже помочь Марии Анатольевне в деле выволакивания Ритки. Надо отдать должное последней, она к этому времени не потеряла присутствия духа и начала петь. На следующий день, когда на кухне офиса ООО «ЛенПитерСнабСтрой плюс» будут вспоминать праздник, Ритка потребует от всех, чтобы они признали, что пела она, как античная сирена, заманивающая моряков. И все признáют. Сейчас же, буксируя поющую Ритку до такси, Мария Анатольевна находила сходство скорее с сиреной полицейской.

А бухгалтеры не смогли помочь Марии Анатольевне. Их сбила с толку Риткина песнь. Услышав ее, они тоже что-то запели, обнялись, как моряки, и ушли в весенний туман, помогая друг другу, а не Марии Анатольевне.

Она, кряхтя, тащила Ритку одна и плакала. И сейчас плачет. Потому что мечтает о любви, а не о физических нагрузках.

И еще о платье в пол мечтает.

И о туфлях на высоких каблуках.

Она даже кота не стала целовать сегодня. И он сидит один на подоконнике, задернутый от Марии Анатольевны занавеской, нецелованный.

Он тоже мечтает, все-таки ведь весна, хоть и ранняя.

Котов, и не к моей это чести, я понимаю так себе. Сидят на подоконниках, глазами мигают. Очень расплывчато все это.

Вот когда весна уже набирает обороты, тогда они выражают свои мысли в песне. Не хуже Риткиной. И тогда, согласен, все предельно понятно.

Но сейчас-то весна ранняя, да еще и в Питере. Вот и смотрит он молча, без песни, через серые лужи темной Зверинской туда, на дом, где живет опасная и большая Пёсдель.

Но мечтает он не о ней.

Там, совсем под крышей, есть окошко. За окошком живут два физкультурника. Тот, который похож на мужчину, на кресле с колесиками зимой катался. А вот у той, которая как бы женщина, живет такая мадамка, ух! Вообще без шерсти, вся голенькая.

Именно в этот момент, кажется, кот мигает глазами. Да-да, прямо на слове «голенькая». Даже не мигает, а жмурится. То ли от страсти, то ли от вожделенья. Кто его знает. Когда жмуришься, думать ведь нормально невозможно. И весна-то еще пока ранняя, он петь не начал, молчит.

Смотрит он, смотрит, значит, на вожделенное окно со всей страстью – и вот наконец она! Выходит, потягивается всем своим розовеньким тельцем. Кошмар какой-то! И тоже на него смотрит. И между ними только голуби на детской площадке в скверике и лужи на асфальте Зверинской. И они смотрят друг на друга и на голубей.

О любви мечтают. Я, во всяком случае, надеюсь на это. И голуби тоже, думаю, надеются именно на это.

А мальчик Сашенька, он живет за стенкой от Марии Анатольевны с котом, записал свои мечты о любви на листке с рисунком, который сам и нарисовал.

На рисунке изображена женщина. Именно женщина, потому что ноги торчат из треугольника. Все остальные детали рисунка, правда, от этой мысли отталкивают. Особенно отталкивают тщательно прорисованные пальцы на ногах с огромными ногтями. Видимо, важно было подчеркнуть, что женщина босиком. Из головы у нее во все стороны льются красные карандашные фонтаны. А неподалеку мужчина в семейных трусах с ромашками и мальчик в пижаме со звездами держатся за животы.

Подпись под рисунком все разъясняет:

«Мама шла ночю за калбасой и ударилась об дверь. Лбом и нагой. И упала. Эта я ни закрыл. Мама нас с папой теперь ни любит, патаму шта мы смиялись.

Пряма в тарец. Эта папа сказал. И смиялся громче миня.

Пусть ана нас снова палюбит!»

Этот рисунок он положит завтра маме под подушку, когда уляжется скандал. И все будет хорошо.

А еще где-то на Петроградке, а точнее – в одном из мрачноватых домов Сытнинской улицы, лежит на диване в наушниках Василий Семенович Подгайкин и слушает музыку. Хороший вечерок у него выдался. Только-только нашел неплохое местечко с приличной зарплатой – и сразу на юбилей компании попал.

Правда, какая-то отвратительная баба напилась и сверзилась со стола плашмя об ламинат. Прямо лицом. Даже нос расквасила.

Он таких не любит. Хватит с него таких. Он даже плечищами передернул.

Ему другие нравятся. Там была одна такая. Грустная. И таинственная. Скромная. И вся… Точеная. В джинсиках в обтяжку.

Надо признаться, Василий Семенович весь вечер тайком на нее поглядывал. А делал вид, что вовсе и не интересуется.

Она вся такая, эх. Весенняя, в общем.

Василий Семенович увеличивает громкость в наушниках, и какой-то мужик поет ему в уши по-английски о том, что если и есть справедливость в мире, то ты, поет, будешь моей девушкой, а я буду твоим мужчиной.

Куда она подевалась? Василий Семенович заметить не успел, потому что его попросили прибрать битую посуду – остатки танца на столе. И незнакомка куда-то исчезла, как и положено всем незнакомкам. Тихо и таинственно. Как птичка вспорхнула с ветки.

Иф дэйес эни джастиз ин дэ волд, ю вуд би май гёл, ай вуд би ё мэн, еээ.

Глава 2

Собственники

Мечтать можно и не только о любви. Тут уж простите, пожалуйста, Петроградка не исключение.

Лежат они в своих постелях, конечно же, и мечтают о всяком. Особенно если любовь уже есть. Что о ней и мечтать-то тогда.

Лежат, кстати, не всегда. Просто по большей части лежат, а иногда могут и сидеть, и даже стоять. А иногда еще идут. Например, по чуть теплому асфальту. Или по слякоти, если асфальта не нашлось. Идут и мечтают.

Если же взять важное из всего того, о чем можно мечтать и что вроде бы не является любовью, то самым постыдным из этого будет, наверное, сребролюбие и всякая там собственность. Так ведь?

Если кто-то мечтает о чем-то еще более постыдном – а я знаю, мечтает, – уж об этом я рассказывать не буду. Лучше расскажу про мечты о собственности.

Возьмем, например, Сергунчика с нашей улицы. Он над Марией Анатольевной живет.

Очень азартная натура этот Сергунчик, несмотря на неполные одиннадцать лет. Вот и мечтает о богатствах. Конкретно, объектом его постыдной меркантильной страсти стал один редкий оловянный солдатик.

Такие раньше у метро «Петроградская» продавались, маленькие, сантиметра три. Я сам недавно свою детскую коллекцию килограммов на восемь у мамы под кроватью обнаружил. А Сергунчик наткнулся на папину.

Солдатик изображал Рэмбо с автоматами в руках. И владел им Жэка. Жэкин папа тоже свою коллекцию приберег, а теперь его наследник вступил в права владения всей этой оловянной массой и начал активно ею управлять.

Так себе человек, этот Жэка. Нет, Сергунчик, конечно, ничего не хотел сказать плохого про Жеку, больно уж он здоровый, блин, Жэка этот, но один Рэмбо в обмен на шесть колес от наполеоновской пушки – это перебор. Шесть!

И главное, ни лафеты, ни стволы ему нужны. Колеса только. Спицы, видишь ли, поломались.

А где ему столько колес набрать?

Вот почему на маминой плите, в отсутствие самой мамы, появилась мамина эмалированная кастрюлька с цветочками. Кастрюлька в мирное время предназначалась для приготовления каш, но сейчас была перепрофилирована для изготовления колес и наполнена проволокой, вовсе не маминой, а изъятой с места ремонта трансформаторной будки во дворе. А электрическая плита со стальными конфорками была готова выступить домной.

Способ изготовления оловянных деталей Сергунчик вычитал в одной книжке. Там было сказано, что надо воткнуть в пластилиновый брусок четыре бортика из спичечных коробков, расположив их квадратиком. Между ними воткнуть в пластилин плашмя солдатика или что там еще до середины фигурки. И все это надо залить гипсом. Опа! – и у вас половинка формы.

Потом форму надо намазать маслом. Приделать по бокам такие же бортики. Положить в нее солдатика и снова залить сверху гипсом.

Опа! – ликовал коллектив авторов книжки, и вот у вас готова вторая половинка формы.

Теперь всего лишь надо ножичком прорезать в готовой форме горловину для залива олова и воздуходувы, растопить олово в кастрюльке и залить в форму.

Не беритесь голой рукой за край кастрюльки, предупреждала книжка, только тряпочкой. Чтобы не обжечься.

Хорошо, что у Андрюхи из «Б»-класса мама художник и что он боится ударов в нос. У него очень чувствительный нос, из которого удивительно легко идет кровь. По поводу и без повода. Тут повод был. И вот трехлитровая банка гипса легла в основу первой половинки формы.

Масло, правда, Сергунчик пожалел. Даже не пожалел, а сам съел. Поэтому первые две слипшиеся половинки гипсовой формы пришлось разбить папиным молотком, чтобы достать такое редкое и столь ценное колесо от пушки.

Но потом жирное сливочное маслице все же пошло в ход, и форма с прорезанной горловиной ожидала, как говорит один мой знакомый мартеновец, залития сырья в ея нутро.

Потом сгорела тряпочка. И не тряпочка, а полноценная тряпка. Мамина любимая, как выяснилось впоследствии.

Да еще стало очевидно, что алюминиевая проволока – вовсе не оловянная. Она не плавится на электрической плите. Точнее, плавится, но примерно в тот же момент, когда плавиться начинает и раскаленная докрасна кастрюлька. Очень удобная кастрюлька. С длинной ручкой, как у ковша. Из такой кастрюльки сподручно было бы наливать олово в форму. Тоже мамина любимая, как позже было сказано Сергунчику. И тоже алюминиевая под эмалью, как и проволока.

Но что поделаешь, в любом производстве без потерь не обойтись.

Кстати, вместе с кастрюлькой Сергунчик и его папа чуть не потеряли маму. Папа молодец, остановил этот цирк.

Он строго пообещал сдать маму в психиатрический стационар имени Скворцова-Степанова, если та продолжит искать свою долбаную, как он выразился, кастрюленцию.

Куда делась кастрюлька, никто не знал. Сергунчик предпочитал думать, что ее и не было.

И вот наконец новая стальная безликая кастрюля, наполненная оловянной проволокой, – то, что оловянной, а не алюминиевой, Сергунчик вместе с бомжами проверили на костре за сквериком у Сытного рынка, – греется на многострадальной конфорке. И кривая форма, восьмая по счету, потому что кто ж знал, что воду с гипсом надо смешивать в пропорции, а иначе все рассыплется, открыла утробу в ожидании смеси.

Конфорка светится красным, вселяющим в сердце ужас светом. Расплавленные ошметки любимой маминой тряпки прилипли к конфорке и топорщатся из-под кастрюли. По телевизору оперный певец натужно нагнетает какое-то завывание, поддерживая ладошками живот.

Короче, все готово.

Сергунчик даже язык закусил, наливая раскаленное олово в форму…

Когда он выкидывал всю эту хрень на помойку, он был, по выражению классика, мрачнее тучи. Все выкинул: и жижу эту оловянную, и форму, и пластилин, и остатки проволоки.

Вот и мечтает теперь Сергунчик Рэмбу этого выкрасть. Он и раньше презирал собственность и собственников этих, а теперь вообще ненавидит.

Немудрено.

После стольких-то страданий.

А дядя Дима с Кронверкского проспекта, наоборот, собственность очень даже уважает. Именно он вручил сыну Женечке свою детскую коллекцию солдатиков – и, само собой, того солдатика с двумя автоматами в руках. И именно он рассказал сыну и его другу Сереже о том, какой ценный это солдатик и с каким трудом он его в свое время выменял на четырех уланов с конями.

Рассказал, когда покупал ботинки на Горьковской. Он всю жизнь покупает ботинки. Он ее, жизнь эту, и меряет ботинками. Скажешь ему что-нибудь про девяносто третий год, а он и не помнит ничего, пока не определит, в каких тогда был ботинках. После этого любые детали этого года доложит тебе в красках.

Это, кстати, очень верно – измерять жизнь ботинками. Я вот не помню, когда какие шаги делал, а ботинки помню. Особенно если они жали.

Дядя Дима ботинки очень ценит и покупает их каждый раз, когда что-то идет не так. У них с Женькой дома и есть всего только что солдатики да ботинки. Очень много ботинок.

Он даже людей оценивает по ботинкам. Если ботинки чистые, значит, человек зажиточный – на машине ездит.

Развитие кредитования и арендного бизнеса, правда, сломало дяде Диме всю логику, но он все равно остался ей верен. Даже поломанной и неверной. Только ввел запасное правило: если в мороз человек идет в туфлях-лодочках на тонкой подошве, значит, точно богат. Парчи и жемчугов не надо, этого признака достаточно.

Это тебе не «казаки» и мотоцикл, тут все солидно.

Вот из-за этого правила дядя Дима и стал мечтать о машине. Купить в кредит он ее не может. Это выглядит как обман. Ведь все будут думать, глядя на его чистые ботинки, что он сказочно богат, а он всего лишь кредит взял. Дядя Дима – честный человек. Это и по делам его видно: четырех уланов за Рэмбу – развели его как лоха, если не врет.

Вот и остается ему лишь мечтать.

Дяде Диме на эту тему зимний сон стал сниться один и тот же. Даже сейчас, весной, когда тепло и светло, и в чистеньких лодочках нет-нет да и можно пройтись по улице. Аккуратненько так пройтись. Не отходя далеко от дома. А сон снится, и все тут.

Он во сне одет в лаковые, на тонюсенькой подошве черные туфли. Идеальные ботинки богача. В таких ботинках неважно, во что человек одет, поэтому в каждом новом сне одежда на нем разная.

Сегодня, например, это синий деловой костюм с галстуком. Костюм должен быть шерстяным, но, судя по тому, как дядя Дима замерз, где-то в этот костюм добавлена синтетика. Процентов девяносто ее в этом костюме, думаю.

И идет он в таком наряде зимой, по морозу. Даже не по морозу, а по лютейшему морозищу. Брюки к волоскам на ногах прилипают.

Ботинки на тонкой подошве оставляют мокрые следы на снегу, потому что ноги внутри еще теплые. Но проходят минуты, и мокрые следы исчезают, а подошва замерзает настолько, что перестает гнуться. И Дмитрий, идя, как на копытцах, думает лишь о том, чтобы не упасть и не сломать себе ноги, потому что тогда он всплывет только поздней весной вместе с осенней, назовем ее так, грязью.

И вот наконец машина. Его машина. Стоит и ждет его.

Он ковыляет к ней против ледяного ветра, а она стоит и радостно его ждет. Даже подмигнула ему, когда он кнопочку «открыть» нажал закоченевшими пальцами на ледяном брелоке. Что это за машина, непонятно – очень уж снег с ветром бьют в лицо, и очки, сначала запотев, покрылись ледяной коростой. Но главное – это его машина. О ней он мечтает.

Дверь не открывается. Дернуть сильнее. Пальцы не держат. Ботинки скользят. Сильнее. Открылась.

Теплой пока еще спиной к ледяному сиденью. Ключ в зажигание. Не вставляется. Руки дрожат. И весь он дрожит крупной дрожью. Вставил.

Включить фары. Сосчитать до десяти. Выключить фары. Выжать сцепление до упора. Пальцы на ногах исчезли, он их не чувствует. Ключ на старт. Пальцы на руках опять не слушаются. Стартер ноет, но не крутит. Еще разок. Медленно, как во сне, двигатель начинает шевелиться. Еще разок.

Очень неровно, вибрируя, мотор заработал. Вот выровнялись обороты, урчанье стало радовать слух привычным звуком. Дмитрий отпустил сцепление, обороты провалились, но ненадолго. Машина ожила.

Он теперь слушает рокот греющегося мотора, а не вой ледяного ветра. Включает подогрев сиденья. Еще холодно, он дрожит, но знает, долгожданное тепло уже близко. Температура двигателя ползет вверх. Аккумулятор заряжается. Все это придает уверенности, ощущение надежности.

Заработала печка. Тепло, как обычно, сначала передалось ладошкам, поднесенным к печной решеточке, потом стало отдаваться в спине, прижатой к подогреву кресла, потом потянулось к ногам. Они хотя бы появились.

Он снимает пиджак, включает радио.

Здесь, внутри, теперь тепло, сухо и музыка. И диджей несет какую-то уютную чушь сонным голосом. А мороз и ветер там, за тонким стеклом.

С каким превосходством он теперь может наблюдать за несчастным бесполым созданием в туфлях на тонкой подошве, которое, кутаясь в бесформенное холодное пальто, пытается скользить против ветра навстречу метели и прячет лицо в шарф, как бы тараня ветер тонкой вязаной шапочкой. Прямо как он десять минут назад. Видимо, еще один идиот ищет свою машину в мороз.

От этого зрелища ему становится хорошо.

Так хорошо, что он просыпается. Кутает голые ноги в одеяло, потому что весна, и он открыл форточку, а в Питере весной с открытой форточкой голые ноги очень мерзнут во сне.

Да, о какой бы вещи они ни мечтали, мечты всех собственников, по сути, одинаковы. Им нужны трудности в ее добывании. Иначе грош ей цена.

Вот и мама Аня пригорюнилась у окна, смотрит во двор. Она тоже мечтает о новенькой собственности.

О новой плите. Вот о чем она мечтает.

Их старую-старую плиту кто-то испортил. А новую-старую плиту, испортила сама она, мама Аня.

Где-то с месяц назад она начала замечать, что конфорки старой-старой плиты, видимо, перегревались. Рифленка на них спеклась, появились пощелкивания внутри. А с какого-то момента на одной из конфорок появился даже след от припекшейся к ней кастрюли.

У мамы Ани, кстати, куда-то пропали две кастрюли. Она не смогла их найти. Не говоря уж о тряпке, изготовленной из футболки мужа. Он эту футболку носил целый год после свадьбы. Любимая тряпка, между прочим.

А плиты она стала бояться.

«Не взлететь бы на воздух с такой плитой», – даже как-то сказала она мужу. Раз восемнадцать сказала. А ему хоть кол на голове теши – говоришь, говоришь, пока не разорешься.

Вот так у них появилась новая-старая плита.

Эту подержанную плиту муж купил у какого-то мужика, живущего на Зверинской через два двора, и нес ее домой на спине, наклонясь вперед, как бурлак на Волге. Мама Аня с Сергунчиком ему помогали – они шли рядом, а иногда впереди. Изредка они с двух сторон пытались его как-то поддержать, но он просил их хотя бы пальцы не трогать.

А потом он новую-старую плиту подключал к электричеству, и они ему тоже помогали – мама Аня переспрашивала, когда уже можно будет ее включить, а Сергунчик спал у себя в комнате. Потому что уже наступила ночь.

И вот наконец ей показалось, что разрешение включить новую-старую плиту получено.

Она торжественно разбудила Сергунчика. Сонного вывела его из темной спальни на свет кухни, где глава семейства что-то доковыривал отверткой в теле плиты. Отодвинула руку мужа с отверткой, повернула ручку и сказала Сергунчику: «Смотри».

Этот случай принес их семье несколько неудобств.

У лидера семейства, например, подгорела борода. А ведь такая пышная была. Рыжая. Издалека видна была, когда он вышагивал по Зверинской. Даже когда он, согбенный, нес плиту, она красиво топорщилась в стороны с должным напряжением.

Мама лишилась новой-старой плиты.

А кот и пес приготовились умереть обнявшись. Но не умерли.

Плюсы тоже были.

Сергунчик получил впечатление и полезный урок на всю жизнь. Особенно он запомнил, что надо сохранять спокойствие и, когда орут «Вырубай свет!», не выключать свет на кухне выключателем, а обесточивать помещение. Хорошо, что мама все-таки догадалась это сделать со второго раза.

Она очень суетится в таких ситуациях. Бегает, лопочет что-то. Вот Сергунчик – другое дело: он стоял, как оловянный солдатик, и смотрел. Смотрел на отца, который прыгал над всполохами в темноте, как шаман, и что-то выкрикивал. Смотрел, как мама бегала по квартире и выключала свет во всех комнатах и в прихожей. Даже заметил, как обнялись пес с котом.

Отец потом пальцем пытался прижать к плите выпавшую лампочку, чтобы прилипла, пока горячая, но не смог и обжег палец. Очень ойкал.

Мама тоже не осталась внакладе – она получила, не сразу, а по прошествии времени, когда все успокоились и залечили раны, по-настоящему новую плиту, которая и обрела название новой-новой. Так они ее еще много лет будут называть.

Отец, так сказать, семейства сбрил бороду. Ввиду ее обугливания. Без бороды ему лучше, чем с бородой. Поэтому отнесем это к плюсам.

И только кот и пес не получили ничего хорошего от этого инцидента. Пес даже получил по шее. Потому что был отправлен котом что-то выяснять на кухне.

Два раза получил. На входе и на выходе.

А ведь и эти двое тоже мечтают. И очень даже. Особенно когда спят. И о собственности размышляют. Куда ж без нее.

Возьмем, к примеру, кота.

Он спит на спине с сигаретой во рту. Сигарету ему в рот вставил Сергунчик. Потому что Сергунчику это показалось смешным. Лапы его растопырились, голова свесилась немного набок. В принципе, если б не развратная поза, ни дать ни взять курильщик в сигарном клубе на Патриарших в Москве. Хотя нет, поза тоже похожа. Я двоих таких там видел.

Мечтает он о том, чтобы все убрались от него в даль туманную. Чтобы не было ни здоровенного этого мужика, ни жены его дурацкой, ни Сергунчика, ни даже пса. Пес еще туда-сюда, но он вонючий и фамильярный. Лижет прямо в морду, даже в рот языком попасть может. Уму не постижимо!

А если их всех не будет, он сможет делать что хочет. Особенно воровать. Если их всех не будет, это и воровством-то не назовешь. Так, просто взял ножку куриную вон из той тарелки и пошел себе.

Коты не признают собственности. Хотя пока и мечтают о ней. Они, получается, коммунисты.

А с собаками проще.

По форме их мечты очень похожи на кошачьи, но с небольшими отличиями.

Та же поза, но без сигаретки и не на кресле, а на полу.

Та же цель, но исчезнуть должны все, кроме хозяина. Потому что собственность без хозяина будет скучать, а она очень не любит скучать. Она любит с ним гулять, играть и вообще общаться всячески. И кушать она любит тоже, когда хозяин кушает.

Вот и снится псу, что все исчезли, даже Сергунчик. И не нужно ни с кем бороться за внимание.

И тогда хозяин залезет на велосипед, а поводок будет держать в руке. А пес сможет тащить его, пока не устанет. А он устанет нескоро, потому что он очень полезный пес. И они будут самыми первыми, даже если, кроме них, никто никуда не бежит и не едет. Всех обогнать – это важно.

В отличие от котов-коммунистов, собаки, получается, за капитализм. Только видят они себя средством производства. Или чем-то похожим, поди пойми их эгоизм.

Глава 3

О смысле жизни

Мы с вами понимаем, что смысл жизни – это очень просто. В чем он – надо знать. А рассуждать о нем не надо. И тем более незачем о нем мечтать.

Ведь смысл либо есть, либо его нет. А если о нем мечтать, значит, его нет. Потому что мечтают о том, чего нет. То, что есть, уже есть, о нем мечтать бессмысленно. Так же бессмысленно, как бессмысленно мечтать о смысле. Даже о таком смысле, как смысл жизни.

Вот и скажите это им, нашим жителям Петроградки. Эдуарду Семеновичу, например.

Он живет на втором этаже длинного дома в Татарском переулке и поэтому, когда бывает дома, смотрит днями и ночами в окно и видит дом напротив. Татарский переулок узенький, а дом высокий. Кроме него, больше ничего и не видно. В этом доме на четвертом этаже квартира подлеца Петрова. На окна этой квартиры Эдуарду Семеновичу и приходится смотреть снизу вверх.

Эдуард Семенович света белого не видит, вот и мечтает о дурацком смысле своей серьезной жизни.

И в этом смысле мечтает он стать заместителем директора к концу жизни. Чтобы Петров знал свое место.

В озвученном слогане все мелочи важны.

Достичь этого смысла Эдуард Семенович хочет именно к концу жизни. Ни раньше, ни позже.

Стать заместителем генерального директора после конца жизни ему не годится – это перечеркнет само выражение «смысл жизни».

А стать заместителем генерального директора заранее – то есть значительно раньше конца жизни, уже не хочет сам Эдуард Семенович. Причина проста. Он не знает, что с этим делать дальше. Да и пахать, скорее всего, в должности заместителя генерального директора нужно чуть больше, чем пашет сейчас Эдуард Семенович.

Потому что ООО «ЛенПитерСнабСтрой плюс» это вам не шуточки, тут пахать надо. А при таких раскладах это не жизнь, а мученье, хоть со смыслом, хоть без смысла.

Вот и живет Эдуард Семенович в этом замкнутом круге, глядя на дом через улицу. Так ведь и положено смыслам жизней – не поддаваться логике и примитивному сознанию.

«И жизнь-то проходит совсем, и смысла не прибавляется», – думалось Эдуарду Семеновичу, когда они, пьяные, обнялись с подлым Петровым и плыли в тумане петроградской весенней ночи в сторону Татарского переулка с юбилея ООО «ЛенПитерСнабСтрой плюс», напевая какую-то лирическую, по мнению Эдуарда Семеновича, мелодию. Он поглядывал исподтишка на Петрова и грустил. До чего ж отвратительный тип, этот Петров. Эдуард Семенович не знает, как именно, но уверен, что именно Петров всегда был препятствием на пути его, Эдуарда Семеновича, к смыслу жизни.

Но все поменял один примечательный и даже забавный случай. Случай этот произошел с самим Петровым. Буквально той же ночью.

И вот, как всегда, стоя у своего окна после похорон Петрова, Эдуард Семенович вдруг понял, что потерял старый смысл жизни и обрел новый. Этот новый смысл не лучше старого смысла. Даже, наверное, хуже. Но Эдуард Семенович обновился.

А ведь это так важно, когда человек обновляется и получает новый смысл своей жизни. Эдак ведь человек еще и вкус к самой жизни может почувствовать.

Но долой эту абстрактную лирику, будем конкретны.

Теперь Эдуард Семенович мечтает умереть не как Петров. Потому что ужас, конечно, и даже смотреть страшно.

Вот о чем мечтает сейчас Эдуард Семенович, глядя из окна на дом через улицу. На дом, где жил подлый Петров.

Всмотритесь в окна. Эдуард Семенович из-за занавесок хорошо виден. Он улыбается усами.

И Алевтина, я о ней подробнее попозже расскажу, волоча домой в обход через Кронверкский с Сытного рынка мешки с едой, замечает, как он обновился.

Она и сама мечтает.

Мечтает о многом, и не только о смысле жизни. О том, например, чтобы Старший поступил в институт, чтобы Младший не попал в тюрьму или если и попадет, то когда-нибудь потом. Мечтает о новых сапогах – о них она вообще мечтает постоянно, и муж ее Поликарп об этом прекрасно знает.

Но не это составляет тот смысл жизни, о котором она мечтает осмысленно. Его составляет очень сложная мечта, а именно мечта о том, чтобы ничего не менялось.

Да-да. Такой смысл жизни. Чтобы дети не росли. Чтобы из скверика во дворе был виден кот в окне. Чтобы Поликарп на табуретке всегда был рядом. Чтобы из окна их квартиры всегда был виден магазин «Оранж». Даже чтобы Пёсдель с Апсатычем, живущие через лестничный пролет, никуда не девались.

Видимо, мечта эта может сбыться только с ее смертью. Ведь если кто-нибудь из них умрет или вырастет раньше, либо если «Оранж» успеет обанкротиться, смыслу жизни Алевтины, к сожалению, придет конец. А это означает, что она должна умереть раньше всех. То есть всех обмануть. Только так.

Не очень это хорошо, когда смысл жизни строится на обмане. Мне такое не нравится. Но, с другой стороны, бывают ведь и такие смыслы. А раз Алевтине достался именно такой смысл, пусть так и живет.

Кстати, про кота в окне дома. Да, это тот самый кот, который из-за стекла смотрит на лысую свою любовь. А потом вместе с ней на голубей. Он и о своем маленьком смысле оставшихся жизней тоже мечтает. Не только же о женщинах и голубях ему мечтать. И этот смысл чем-то очень похож на Алевтинин.

Кот мечтает о том, чтобы стекло никогда не разбилось. Никогда-преникогда.

Да. Даже когда он мечтает о любви, он потом всегда к этому смыслу жизни возвращается.

И он на эту тему тоже жмурится.

А вы никогда не жмурьтесь, если думаете о смысле жизни. Помните: когда жмуритесь, думать нормально невозможно. Вот и не жмурьтесь, когда думаете. Особенно если думаете над смыслом. Любым, не обязательно именно жизни.

Кот же есть кот, пусть жмурится. И прямо сейчас он думает именно о смысле жизни. Потому что красотка в окне напротив еще не появилась, а вместо этого в скверике у скамейки одиноко сидит пес Василий и смотрит в окно на кота.

«Никогда-преникогда», – мечтает кот и жмурится от страха.

Пес Василий, в отличие от кота, вообще никогда не жмурится. Он прибился к «Оранжу» в тысяча девятьсот девяносто шестом году и почему-то до сих пор жив. Шерсть на его хвосте слиплась, одно ухо висит, проплешина на боку чешется. И все равно он имеет право мечтать.

А так как старые псы всегда мудрецы, естественно, смысл жизни он нашел и знает. Он мечтает лишь о том, как до него добраться.

Сначала ему казалось, что этого смысла можно было бы достичь вместе с Младшим – сынишкой Алевтины. Толковый парень. Особенно Василию импонировали попытки Младшего разбить камнем окно, за которым прятался мечтательный кот. Они вместе искали для этого камни. И Младший даже угостил Василия мухой, которую для этого прежде убил. Да, ничто человеческое оказалось не чуждо Младшему, даже великодушие.

Но позже Василий все-таки признался себе, что вся эта их с Младшим деятельность противоречит его смыслу жизни.

Как бы отвратительно ни было существо в окне, если смысл твоей жизни полюбить весь мир, нельзя это существо камнем… Или возлюбить… Василий в терминологии не очень разбирается, на его языке все это звучит одинаково.

Так вот, нельзя его камнем…

«Хоть он и чмошник, конечно», – добавляет обычно Василий к этой мысли.

И, так работая над собой, возрастая духовно, он пришел к выводу, что смысл жизни ему придется искать, к сожалению, не с Младшим, а с одним мальчиком со Съезжинской.

Мальчик этот ходит мимо «Оранжа» каждый день с книжкой и смотрит Василию в глаза. Из него и самого-то, по мнению Василия, мог бы получиться прекрасный смысл жизни. Хоть он и не годится в подметки Младшему.

Младший хорош тем, что с ним быстро всего достигаешь, невзирая на жертвы. И такую ерунду, как смысл жизни, Младшему тоже достичь не проблема. Главное, врубиться, что это за смысл такой.

Но все-таки, вопреки логике, сердцем старый добрый Василий почувствовал, что тянуться надо за мальчиком со Съезжинской. Об этом и помечтать не грех.

Вот и ждет он мальчика у скамеечки в скверике. Мальчик будет читать книжку, потому что весна и уже тепло, а Василий рядышком будет смотреть, как дворник Николаич возится со шлангом, уходящим через слуховое оконце в подвал дома.

Мальчик называет Василия Артамоном, потому что Василием только сам Василий себя и называет. Еще я его так называю, потому что он похож на Василия.

А самого мальчика зовут Алешей. Он живет, как мы знаем от Василия, на Съезжинской улице и мечтает стать самым богатым бизнесменом в мире или хотя бы вторым по богатству.

Эта мечта временная, потому что он читает сейчас книжку про какого-то атланта то ли с плечами, то ли с крыльями. Очень не по возрасту читает. Четырнадцатого мая он начнет читать Тарле, который уже давно томится на полке, и станет мечтать о том, о чем мечтает большинство мальчиков. Даже Сергунчик, который ничего не читает.

А когда по школьной программе его заставят читать Достоевского, он разочаруется в жизни и перестанет мечтать. Но пока он мечтает, и главное – помогает Василию добраться до смысла.

Хоть какая-то польза от этого Алеши.

Глава 4

Мечты о дне завтрашнем

Бывает приятно откинуться в кресле и помечтать о дне завтрашнем. Ведь кажется, что он поважнее будет смыслов всяких жизней, потому что до смысла жизни далеко, а день завтрашний уже завтра. И никто не обещал, что день завтрашний не станет последним.

Но и о дне завтрашнем мечтают не всегда. Иногда вовсе даже и не хотят, чтобы он наступил.

Например, я в детстве в свой день рождения чуть не плакал оттого, что день рождения закончился и завтра уже будет другой, обычный день.

И сейчас без всякого дня рождения я думаю порой: ну его на фиг, этот завтрашний день, давайте в сегодняшнем побудем еще. А он все равно наступает. Пока что.

А они на Петроградке мечтают о дне завтрашнем, несмотря ни на что.

Вот, пожалуйста, спят, обнявшись, кот и пес.

Пес так мечтает о дне завтрашнем, аж скулы сводит. Он даже поскуливает. А все потому, что из-за ремонта плиты его так и не выгуляли. Не звери же они, в самом деле, должны же они его все-таки выгулять завтра. И гореть у них больше вроде бы нечему.

А ему надо. Он же не чихуа-хуа, в самом деле, он же не может на пеленку… Да и не на пеленку… Так приучен. Воспитание. Ему очень даже надо.

В общем, он не столько мечтает о завтрашнем дне, сколько ждет его как избавления от плена египетского.

А кот спит меж беспокойных лап своего пса и мечтает о том, что завтра никто никуда не пойдет. Потому что ботинки должны подсохнуть. Ведь если не подсохнут, то ему кабзда. Таким прямо словом и думает: «кабзда». Он его от Сергунчика услышал, когда тот что-то на старой-старой плите в кастрюльке варил.

Ну да, испугался. А вы бы не испугались? Этот орет, та бегает, тьма, и полыхает еще… М-да. Надо, чтобы завтра никто никуда не ходил.

Мечтают оба о дне завтрашнем, но я не уверен, что сбудется у обоих.

А папа Андрей лежит неподалеку на кровати и не спит. Его лицо пахнет паленым волосом. Поэтому он смотрит в потолок и старается не нюхать. Глаза его полны слез.

Глаза теперь вообще самое большое место на его лице без бороды. И самое грустное. Хотя нет. Самое грустное теперь на его лице все-таки борода.

«А потому что она…» – думает он. Слово никак не подобрать. «Офигела», – додумывает он, не очень точно, на мой взгляд, этим словом отражая все происшедшее.

«Пусть сама с утра и идет Ральфа выгуливать, вот что». Он не знает, как это сообщить спящей жене, но полон решимости. А она прижалась головой к его плечу и посапывает, шевеля губами во сне.

Мысли его смягчаются.

С одной стороны, думается ему, все ж таки она не хотела, и шарахнуло не из-за нее, а вообще хрен знает из-за чего. А с другой стороны, можно было так не тупить. Ведь соображать же надо, что значит «вырубай свет». Особенно в такой ситуации. А с первой стороны, все ж таки любимая жена. Вон же она какая. Лежит тут. Прижалась. А с другой стороны, так это оставлять нельзя. Знает он эти штучки, отец говорил. Потом вообще на шею сядет и поедет. Вот пусть хотя бы Ральфа с утра и выведет. В парк желательно, на подольше. А то и не припомнить, с Ральфом сегодня гуляли вообще или нет…

А пока они будут гулять, я буду лежать тут. А еще лучше, они уйдут, а я за ноут и в танчики, прокачал ведь неплохо уже…

А если она будет говорить, что не может или не хочет, он скажет, что у него спина болит. Они же с Сергунчиком плиту тащили, поэтому должно правдоподобно звучать. Она будет долго собираться, и придется все это время лежать. Можно еще будет сказать, что с Ральфом вчера не гуляли вроде бы и надо бы побыстрее. Да Ральф и сам скажет. А потом сразу… и Лехе напишу, чтобы в сети был…

И вот тут только он начинает по-настоящему мечтать о дне завтрашнем. И не о чем-нибудь там дурацком, а о настоящих серьезных вещах. О дружбе, например, с Лехой. Конечно, не так прямолинейно – что об этой дружбе мечтать-то, она и так есть, – а опосредованно, на то он и интеллигентный человек с бородой.

«Уже без бороды», – горько вздыхается ему.

А я вот думаю, есть все-таки шанс у них обоих. Я имею в виду пса с котом. Вполне может у обоих с мечтами завтра срастись, если все у папы Андрея получится.

Папа Андрей лежит на спине, смотрит голым подбородком в потолок и мечтает. А с потолка на его мечты льется мелодия без слов. Папа Андрей настолько взрослый, что узнает ее и вспоминает слова: «Мой костер в тумане светит, искры гаснут на-а лету-у-у-у…» – ноет он мечтательным голосом.

А этажом выше, над перекрытиями, лежит в кровати девушка Таня семнадцати лет от роду и тоже мечтает о завтрашнем дне.

Мечты ее негативные.

Нет, они не грустные и не злые. Они просто отрицательные, потому что начинаются с «не».

Девушка Таня мечтает завтра не слышать эту песню. И больше никогда ее не слышать.

Таня живет с родной бабушкой. А если быть точнее, Таня живет с родной девяностовосьмилетней бабушкой.

Для развития бабушки с учетом ее возрастной группы и навыков было куплено электронное пианино. Не учтено было лишь то, что бабушкина память сильно сузила знания о навыках. Очень сильно. До одной известной мелодии.

«Мой костер в тумане светит, искры гаснут на-а ветру-у-у…» – подпевает своим пальцам бабушка, бряцая по клавишам.

Бабушка очень благодарна Тане за пианино, и при этом она очень забывчива.

Забывает она не поблагодарить, а наоборот. Она забывает, что поблагодарила. Вот почему она так себя ведет, а не то, что думает Таня.

Ну да. Происходит все это, конечно, дискомфортно. Во-первых, в любое время дня или ночи. У бабушки ведь бессонница. А во-вторых, очень громко. Бабушка – человек старой закалки и привыкла благодарить не словом, а делом. Поиграла Танечке на пианино любимую Танечкину мелодию, и Танечка рада-радехонька. Танечка с детства такая хорошая девочка. И всегда любила, когда бабушка ей играет.

Просить бабушку не играть в ночи бессмысленно. Велик риск обиды и надутых губ. Да и не запомнит бабушка эти просьбы. Вот и радует внучку круглосуточно.

Я не буду говорить вам, о чем сейчас мечтает Таня, ни к чему вам эти ужасы. Но я думаю, вы догадываетесь, о чем она точно не мечтает. Накрыла голову подушкой и не мечтает.

Бабушка, кстати, утверждает, что соседям очень нравится, как она играет. Особенно соседям снизу. Она их спрашивала об этом, они кивали.

Тут даже и крыть нечем.

Остался один мечтатель, которого я боюсь обойти вниманием.

Младший тоже лежит в кроватке. Почти так же, как все люди. Я имею в виду нормальных людей.

Он уже задремал, но еще не уснул, поэтому его личико дергается. Он, представьте, тоже мечтает о дне завтрашнем.

Представляется ему, как он все-таки попадает точно в центр. И камень хорошего размера, поэтому стекло вдребезги. И прямо в окно попадает, где сидит эта тварь. Каждый день сидит и смотрит. Не поймешь куда. И хвостом по подоконнику бьет. И не приведи господь, если смотрит на Младшего, тогда вообще смерть.

А так просто камнем всю его рожу кошачью разбить в кровищу.

Когда Младший поделился с мамой намеком на эту свою мечту, она, как настоящая мать и петербурженка, поправила его: «Не рожу, а морду». После этого Младший счел согласование полученным.

Он, конечно, не виноват. Он же не знает, что этот дурацкий кот просто ту самую кошку ждет каждый вечер, а не специально вредит.

В самом деле не знает. А значит, действует более или менее обоснованно. Так сказать, по ситуации. Ну и мечтает, соответственно, завтра достичь успеха на своем поприще, как и все нормальные люди.

Все ведь мечтают завтра достичь успеха. Вот и он.

И робкая улыбка ползет по ангельски бледному дремлющему детскому личику. А по щеке папы Поликарпа, сидящего над кроватью с книжкой под названием «Колобок», от умиления течет слеза. Теплая отцовская соленая слеза счастья. Ведь именно они с Алевтиной умудрились родить это прекрасное исчадие.

Когда я вижу такие сцены, я тоже начинаю мечтать и умиляюсь. Поэтому не будем о ней.

Заключение

Вот они, мечтатели Петроградской стороны. Конечно же, весенние, потому что весна – такой сезон. В остальное время не до мечтаний, тогда надо либо отдыхать, либо работать.

Кто-то мне сказал, что они настоящие философы, эти петроградские мечтатели. Живут в тумане, видят красоту и мечтают еще.

Нет.

Может быть, они ничем и не отличаются от других мечтателей, разбросанных по Земле, но уж точно они не философы.

Во-первых, они мечтают только весной, а философы мечтают без перерывов.

А во-вторых, я тут почитал недавно всяких философов и уверенно могу сказать: нет, петроградские другие.

Философы однообразны. Если честно, это свихнувшиеся на логике обиженные старики. Обиженные потому, что логика не для этого выдумывалась.

Одному из них, например, насколько я помню, известная заповедь не понравилась. И он давай уточнять: что это, говорит, значит – возлюби, и кто это такой, говорит, ближний? Не нашлось просто рядом с ним родной души, чтобы объяснить, что, если он не хочет, может и не возлюблять, но сам потом оправдываться будет, когда умрет.

У этих философов и мысли какие-то уж слишком простенькие, и мечты какие-то ненастоящие. Этот рабом был – он все про свободу, самая главная, говорит, вещь. Другой богат был, как Моисей Иосифович с улицы Лизы Чайкиной, так он деньги решил презирать. Третий заявил, что все меняется из-за противоположностей, и, очевидно, счел эту мысль очень дельной. А Шопенгауэр вообще почему-то решил, что самое главное – быть умным, и зачем-то умным стал считать именно себя.

Пес Василий, честное слово, мудрей философов этих.

Из них только Августин дело говорил, но очень уж давно жил, говорят, несовременный, и Кьеркегор лишнего не выдумывал – жаль, что его никто не читает из-за фамилии.

Наши на Петроградке не такие. Они душою мечтают, а потому мудрецы. И засыпают они весной с настоящими мечтами, а не с какой-то логической дребеденью. Какие же они философы?

А весна их обнадеживает зачем-то. Я думаю, не нужно это.

Пусть их мечты не сбудутся. Ведь им новые тогда придумывать. А это очень плохо – все время новые мечты придумывать. Лучше об одном и том же мечтать.

Я не имею в виду, конечно, пса с котом. У них мечты жизненно важные. Тут уж пускай все получится. Хотя бы у пса.

Ботинки

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

А. С. Пушкин

Введение

Задумался я недавно над простыми вопросами.

Нет, не над тем, что пожрать и куда дальше. Попроще. Типа, что такое жизнь, как она связана со смертью и при чем тут время.

Так как вопросы очень простые, и ответ получился простым.

Каждый из вас, я уверен, и сам давно ответил на эти вопросы. Что тут, собственно, странного и непонятного. Не стоило и огород городить.

Меня беспокоит лишь то, что у нас ответы могли получиться разными. Вот и решил вам свой ответ показать.

Чтобы свериться, как говорится.

Все простое очень сложно описать, а доказать и подавно.

Например, сказать, что дважды два – четыре, очень просто, но поди докажи. Особенно если у вас свой ответ есть. Приходится показывать четыре яблока и двигать их туда-сюда.

Вот и вспомнил я одну историю. Там как раз три основных участника: один похож на смерть, второй на жизнь, а третий – вылитое время, хронос, ни дать ни взять.

Я про каждого из них потихонечку рассказывать буду, а вы сами выводы делайте. Может быть, мой ответ и неверный вовсе. Тогда про свой мне расскажете.

Глава 1

Смерть

Люблю проснуться и лежать. Особенно если за окном дождь.

Лежишь. Капли стекают по холодному стеклу. А под одеялом тепло.

И не нужно никуда.

А сегодня, как назло, солнце, и на работу очень даже нужно.

Терпеть его не могу, солнце это. Особенно в Питере. Особенно летом.

Ну стоило город на болоте строить, чтобы тут солнце было?

И капли на стекле засохли. И жара.

Блин.

И мама еще будить меня пытается. Уже четвертый раз приоткрывает щелку, просовывает в нее рот, чтобы тихо что-то сказать.

Мама не умеет будить.

Во сне даже комар лучше такого зудежа. Его хотя бы пришлепнуть можно.

С утра съезжу в офис, потом к Тохе, потом с заказчиком пересекусь. Так, наверное, все успею.

Да встаю я, встаю.

Когда в белые ночи жара, ни один кондиционер не помогает. Толщина стены в доме с мою кровать. Если эту стену прогреть – всё, дома баня. А солнце круглые сутки светит.

Только москвичам белые ночи в Питере могут нравиться. Уверен, на Петроградке все как один эти ночи дурацкие ненавидят. А если говорят, что любят, значит, ненавидят где-то глубоко в душе. Хотя и ждут их зимой.

Хотя бы плеснуть на лицо прохладной водой, как-то полегче стало бы. Но эту воду холодной не назвать. Она прохладная и потому кажется липкой.

Мама еще кофеек погорячее заварила, как назло. Рассказывает что-то. Есть у нее манера – не давать нормально поесть своими разговорами. И телик не давать смотреть нормально, загородила и стоит. А ведь там Бритни Спирс в самолете пляшет. Изображает, будто очень соблазнительная.

Заказчику надо будет сегодня цену сказать, чтобы я точно был уверен, что мне на все хватает.

Да, на мотоцикле я, мам.

Будет теперь мозги промывать, как небезопасно и все такое.

В прихожей прохладно. Потому что в ней нет ни окон, ни наружных стен, есть только дверь в прохладную парадную.

Надо бы мне «казаки» нормальные купить, а то в кедах на моцике как-то не понтово.

Да, мам, все, пошел.

Где-то к девяти.

Ну все, давай.

Жизнь

Пацаны, я что хочу сказать. Я хочу сказать, правильный Колян был чувак.

Не, я не про то, что он мой «гелик» намутил. Намутил, кстати, так, что не стыдно и на параде с президентом проехаться. Я про то, что он вообще правильный чувак был.

Подлей-ка, Семеныч, что застыл-то.

И пацаненка этого пришибленного он ведь тоже приютил. Ты вот смог бы так? Вот и молчи, а он приютил.

Что?

Я ему обещал. Мы с Коляном договорились: меня ушатают – он мой «гелик» себе возьмет, он ласты склеит – я его пацаненка к себе заберу.

Вот и забрал. Сидит в коляске своей. Смотрит. Что я его, брошу, что ли?

Я их вместе с собакой и забрал, да.

Не спи ты, Семеныч. Серега, забери у него бутылку.

А потому что бестолковое ты чучело, Семеныч.

Давайте, ребзя, за Коляна, не чокаясь. Пусть ему там хорошо будет.

Оп-па. Пошла, родимая.

Время

Альберт Петрович любит две вещи: лежать на диване и жить воспоминаниями, которых у него почти нету.

Диван у Альберта Петровича старенький, продавленный. К таким диванам точнее всего подходит слово «рухлядь». Когда-то на нем лежал дед Альберта Петровича, потом отец, а теперь он сам. Кто-то, наверное, и до деда на нем лежал, но это неважно. Потому что какая разница, кто лежит, ведь главное, что ничего не происходит.

От этого и весь уют, что ничего не происходит.

Именно поэтому у Альберта Петровича почти нету воспоминаний, которыми он живет.

Более того, если эти воспоминания и есть, они так похожи на то, что сейчас вокруг Альберта Петровича происходит, а точнее, не происходит, что можно перепутать и задуматься: а воспоминания ли это?

В этом смысле Альберт Петрович симметричен: что бы ни происходило, все остается по-прежнему.

Как и все мы, Альберт Петрович идет к какому-то концу. В этом смысле он как обрыв – закончится, и все.

Иначе перед концом что-то должно будет меняться и вокруг, и внутри Альберта Петровича. А это так на него не похоже.

Рядом с диваном стоит табуретка. На табуретке – чашка. Внутри чашки коричневые разводы. Они от холодного чая, который вместе с пакетиком живет в чашке.

Как-то жена оставила мне кастрюлю с котлетами и уехала на три недели. А я про эту кастрюлю позабыл, потому что бродил по друзьям. Проголодавшись на третьей неделе, я обыскал холодильник и нашел ее. А открыв крышку, испугался.

Что-то белое и большое колыхалось щупальцами из кастрюли мне навстречу.

Я выкинул кастрюлю на улицу. Чтобы оно не вылезло и не победило меня во сне ночью.

Почему такое не вырастает из чая Альберта Петровича, непонятно. Видимо, оно питается твердой пищей. Или чай крепковат. Или оно знает, что ничто не должно меняться. Вот и не растет.

Альберт Петрович, лежа, протягивает пухлую руку к чашке, отхлебывает, ставит чашку обратно на табуретку и откидывается на спину. Лысина его прокручивается в подушке, как шуруп в гайке, и застывает. Альберт Петрович погружается в воспоминания.

Так и живет.

Глава 2

Смерть

В парадной хорошо. Почему так прохладно тут в жару и так тепло в мороз? Выходить не хочется.

Вываливаюсь на улицу, словно в натопленную баню. И жарко, и влажно. Противопоказана Питеру жара.

Я даже оделся по-домашнему – футболка, джинсы, кеды. Конечно, надо быть в косухе, хоть какая-то защита, и в «казаках». Для понта. Но сейчас все это носить на себе невозможно. И переодеться на работе толком негде. Так доеду.

С моим ростом я хожу быстрее других.

В Питере хоть тротуары и узкие, зато люди ходят гуськом. Можно как-то ходить. Зимняя привычка, что ли, у питерцев? Чтобы видеть, наверное, кого сосулькой пришибло. А в Москве люди шеренгой ходят. Поэтому в Москве мне тяжело проталкиваться.

Во дворе прислонилась к стенке моя «хаяба» [1]. Старенькая, маленькая, шустренькая.

В детстве я именно такой мотоцикл вовсе не хотел.

Я хотел себе старый «Урал». Потому что видел, как он упал. И придавил хозяина. Мне очень тогда понравилась эта мощь.

Хозяин сам был виноват. Нечего издеваться.

На Оредеже дело было. Тоже летом в жару. На даче.

Мама ушла в булочную, а я остался стоять и смотреть на мотоцикл. Деревенский парень, сидя на нем верхом, как на корове, заметил меня и стал выпендриваться.

На скамеечках у деревенских магазинов обычно сидят бабушки. Именно их он и начал окуривать бензиновым дымом, подкручивая газ и бася мотором.

А дальше то ли с передачи он забыл снять своего конягу, то ли сломалось что-то.

Я дружил одно время с девочкой, которая занималась конкуром. И видел, как лошадь, у которой не было настроения прыгать через заборы, скинула ее и сама упала.

Тут получилось точь-в-точь.

Просто молодчина – старый, добрый, большой мотоцикл «Урал». И еще сверху на хозяина завалился.

Бабушки остались очень довольны.

А я с тех пор о мотоциклах мечтаю. А еще о косухе и «казаках».

Купил вот «хаябу» эту. Совсем она на «Урал» не похожа. И вообще девочка. Но ничего, куплю со временем и «Урал».

А на «хаябе» все равно в «казаках» стану ездить. Как только «казаки» добуду и жара спадет.

На большой Пушкарской пыль липнет к телу, а асфальт к колесам. Давно не меняли, даже колея просела.

Привычная пробка. Ускоряюсь в объезд по Воскова и Кронверкской, обратно на Пушкарскую и по Ординарной – на Малый. Мотор играет стеклами домов в узеньких улочках. Кто-то высунулся из окна.

Дальше только любимый Каменноостровский.

В Питере все приезжие любят Невский и Дворцовую, а самые красивые в Питере проспекты, Кронверкский и Большой проспект Петроградской стороны, даже не видят. Странные люди. Ходят шеренгой, потому что москвичи, по Невскому. А красоты не видят.

Вот и Карповка с зеленым домом, где подъезд внутри крылечка с лесенкой. Спортивный диспансер из двух этажей, не знаю, что там теперь находится. Слева новенькие дворцы в скверике.

Наш идиот главный бухгалтер отмывает губкой табличку у входа в офис от голубиного помета. Некуда человеку талант девать, так он в бухгалтеры подался. Каждое утро всех развлекает своим мыльным шоу.

Еще руку мне жмет своей мокрой ладошкой. Надо бы сразу сполоснуть.

Почти опаздываю.

Жизнь

И паренек-то, говорят, талантливый. В шахматах, говорят, петрит.

Странно, да?

Сидит, молчит, а тоже ведь думает. Каспаров, елки-палки.

Серег, не спи ты. Че ты жмотишь? Лей нормально.

Это Колян его на шахматы подсадил. Даже деньги всандаливал каждый месяц в тренера.

Думал, наверное, что через это пацан говорить начнет.

Давай еще разочек за Коляныча. Коляныч, ты там это, смотри на нас сверху.

А я ему тоже тренера оплачу. Лучшего в Питере. Он у меня так базарить начнет, уши в трубочку скрутятся.

Что?

А с сердцем что-то. Колян, он же тихий был. Ходил, молчал. Я это к чему? А это я к тому, что эдак в себе накопишь, из ушей польется.

Вот и каюк.

Что-то он там увидел, что ли, или надумал себе. Расстроился, наверное.

Эти вот ботинки на мелкого нацепил, с тех пор и помрачнел. Я сразу заметил, поменялся наш Колян. Он и раньше-то не особо много свистел, а тут вообще базарить перестал.

Время

Альберт Петрович и воспоминания – это одна сущность. Они неразделимы.

Сейчас вот, например, он вспоминает свое детство.

Что вы, к слову сказать, можете вспомнить из своего детства?

Яркое, наверное, что-то. Как с качелей звезданулись, или как на велике с горы летели, или как девочке в пятом классе потную шоколадку подарили. А если вы девочка, шоколадку эту засохшую достаете и смотрите на нее: был, мол, все-таки один настоящий мужик в вашей жизни.

Мало ли что…

А Альберт Петрович вспоминает, как лежал на диване на даче.

Из яркого в этом воспоминании только стеклышки в окне веранды.

Жара стоит. Мухи бьются в цветные стекла. Сирень у входа. Где-то – не видно где и куда лень идти – обрыв с камнем и ручьем в овраге. Маленький Альбертик лежит на диване и смотрит.

Смотреть на стеклышки слишком ярко, на сирень – слишком пахнет, на дверь – слишком нервно. Вдруг идти куда-нибудь заставят.

Поэтому Альбертик смотрит на мух. Они вроде бы суетятся, но ведь ничего не происходит.

Смысл жизни верандной мухи – биться в стекло. Биться в цветное стекло, думаю, удел зажиточной мухи. Другие мухи, скорее всего, ей завидуют. Точно завидуют. Альбертик видел, как мухи, которые бились в прозрачные стекла, стремились добраться до цветного. И биться в него.

И так они бьются до самой смерти.

А потом лежат на подоконнике.

Это происходит все время. А значит, это ничего не меняет. И потому Альбертику очень спокойно и приятно смотреть на амбициозных верандных мух.

К самим мухам Альбертик относится безразлично.

Глава 3

Смерть

В офисе утро. Солнце светит сквозь пыль окон. Пахнет кофе и дезодорантом. Сонные люди вводят пароли в ноутбуки.

Наши секреты живут среди бардака и трепа. Они известны всем и никому не интересны, но мы старательно вводим пароли, чтобы секреты свои спрятать.

Из-за невысоких перегородок перед каждым столом торчат женские утренние сонные головы с нарисованными лицами. Когда я прохожу мимо, они напускают на себя усталый вид.

Отчего они могут устать? Физической нагрузки в нашей работе нет, интеллектуальной тоже. Можно было бы устать от ответственности, но мы рождены для того, чтобы от ответственности уворачиваться.

Над Ирой стоит наш проблемщик. У него привычка носить за ухом ручку. Надо ему, чтобы Ира что-то подписала, вот он ей эту ручку и дал. Видно, что ей противно. Потому что ручка теплая.

Я тоже ввожу пароль.

Сегодня придут ювелиры за своим кредитом, чтоб им пусто было. Будем с Павлом Семеновичем слушать, как они пытаются нас обмануть. Их деревенские хитрости нас очень умиляют. Деньги получить хотят, а заложить, говорят, нечего. Сегодня, наверное, буду им хамить. Надоели.

Назвал же некий Семен своего сына Павлом. Надеялся на что-то, наверное. А получился наш Павел Семенович, и надеяться ему не на что. Разве что на том свете прогулы ему уже ставят. Видимо, надеется раньше времени туда не засвистеть.

Как же долго грузится ноутбук…

Сделкой с ювелирами занимается Ира. Ходит перед стеклом моего кабинета с напряженной физией. Всем видом показывает, как она старалась.

«На могилах у дебилов было написано: „Они старались“». Так говорит Павел Семенович, когда совсем уж ни на что не надеется.

Ноутбук наконец-то врубился и глядит на меня как-то напряженно. Еще и еще раз смотрю на фото квартиры. Такая, как мне нужна. Лишь бы дело срослось, тогда мне хватит.

Звонок противный такой. К Павлу Семенычу пора.

Жизнь

Семеныч, а ты знаешь, откуда у него такие понтовые ботинки?

Ребзя, наточняк говорю, Коляну собачонок этот их с шоссе притащил. А Колян возьми да и надень ботиночки на инвалидыша. У него, говорит, ноги мерзнут.

Сидит вот теперь в «казаках» таких понтовых.

А я не знаю, откуда они на шоссе взялись. Сбили, наверное, кого-то.

Как при чем? Когда сбивают, боты слетают. Ну так а ты башку включай, Серега. Тебя собьют, ты ногтями свои кеды держи, чтобы не сдохнуть.

Что? А ты тренируйся. Может, еще мир зазря покоптишь годок-другой.

Хотя я и сам втыкаю же, что не в тему пацаненку «казаки» такие.

Не.

Я их не снимаю. Он плакать начинает.

Очень печально он плачет. Молчит, и слезы текут.

Не то что Семеныч, когда ему в ухо зарядили. Семеныч смешно плачет.

Время

Альберт Петрович лежит и вспоминает. Зачем? Он и сам не знает. Он так устроен, чтобы вспоминать.

Он может вспоминать прошлое, может вспомнить себя сейчас, может даже повспоминать будущее. Главное, чтобы ничего не менялось.

Вот школа, например. Там девочка сидела за партой перед ним. Вертит туда-сюда хвостиком белокурых волос, и всем мальчикам хочется этот хвостик схватить.

А она надувает губки и смотрит исподлобья.

А они смущаются.

А Альбертик обычно смотрит в окно. Там стоит клен и почти не меняется. Стоит себе и стоит. Он даже может осенью скинуть листья, но Альбертик знает, что весной он их снова подберет.

А девочка часто ходит к доске. Она старательная такая, ее учителя любили. Они ее убеждали в том, что у нее есть будущее. И она еще больше тогда старалась.

Идет к доске, покачивает хвостиком. У доски ногу за ногу заплетет, ручки за спину уберет и рассказывает что-то. Волнуется, суетится.

А клен стоит, и на него приятно смотреть. Он не надеется и не суетится. Он даже не старается. Это вам не девочка с длинными ногами и хвостиком, это настоящее крепкое дерево. Если его срубить, следующее вырастет.

Глава 4

Смерть

Ювелиры разозлили донельзя. А Ира – дебилоид с отставанием в развитии. Сидит и рыдает теперь.

Павел Семенович, правда, немного удивился, что я так могу.

А что тут удивляться? Если тебя обманывают, надо бить. Если продолжают, надо бить сильнее.

Зато ювелиры на залог сломались, и директор нас похвалил. У Павла Семеновича даже лысина взмокла, когда к директору пошли. Директор все-таки. А директор руку свою с пальцами волосатыми на плечо мне положил и давай говорить из-под бровей. Чистый Брежнев. Хорошо, не поцеловал.

Нормально получилось, в общем.

Вершина черепа у Павла Семеновича заметно шире челюстей. Когда его лысина потеет, кажется, что дождь накапал на воздушный шарик.

Сегодня встречусь с заказчиком по делу. Если первую часть заплатит, надо бы аванс за квартиру внести.

Как же она мне нравится. На Шестой линии. С видом. Ну и планировка, конечно. Эх.

Через стекло вижу, как Ира рыдает. По-моему, напоказ. Лбом в сгиб локтя своего дурацкого легла и башкой трясет.

Ее, наверное, мама любит.

Вот и будет кому утешить.

Фиг с ней, все равно больше ее не увижу.

Думаю, премию отвалят ближе к осени. Ремонт сделаю.

Жизнь

А он, чуваки, на веранде в основном окукливается. Вот тут. Зырит на шоссе, только ботинки блестят.

Что?

У них же носы стальные. Семеныч, ты ешь что-нибудь. У тебя и так-то вид глупый, а по пьяни ты реально тупорезишь не по-детски.

Угораздило Коляна автосервис на Приморском шоссе сделать. Мог запросто как дачу летом сдавать. А он тут вонь эту развел.

Хотя нам всем, конечно, гараж нужнее оказался. Да.

Вот они и жили. Колян в гараже возился, а этот на веранде сидел. И сейчас сидит каждый день.

Не знаю, что он там на шоссе видит. Я с ним посидел, посмотрел – скукота. Машины туда-сюда снуют, и все.

Что?

Ну какие истории? Если бы авария или ремонт дороги, хоть какое-то разнообразие, а тут одно и то же.

Не. Чтобы в каждой машине историю видеть, это фантазия нужна. А он только в шахматы горазд. Какая у него фантазия?

И это только ночью получиться может. Потому что темно, фары белые, огоньки красные, вот фантазия и начинает. Типа, кто это там такой за рулем баранит? К бабе своей, наверное, летит… Или, типа, вон мужики бухать за город рванули…

Я в детстве так из зависти на машины глядел. Думал, что у тех, кто в машинах, жизнь лучше, чем у меня.

Что?

А нету разницы, Семеныч, нету. Ты не пей больше, что-то тебя совсем развезло. Смотреть противно. Хотя, конечно, чем у какого-то зачморыша на веранде, моя-то жизнь получше будет, наверное.

Время

А потом Альберт увидел ее в институте. Так бывает. Поступили на один курс.

Правда, он никого из своих однокурсников по именам не знал. Как и одноклассников. Поэтому Альберт Петрович не знает ни кто эта девочка, ни как ее зовут.

На мух смотреть ему интереснее. У них хотя бы сразу видно, ради чего они в стекло бьются. Просто так бьются, вот ради чего. И имен у них нету.

А у людей, да еще и у тех, которые пытаются чему-то учиться, да еще и в созревшем возрасте, все это превращается в нервотрепку. Они старательно делают вид, что бьются не зря. Отсюда и все переживания. Даже до драк иногда доходит.

Но Альберт-то знает. Нужно подождать, и все они сдохнут. Не хуже мух. Время, оно всех лечит.

Они тогда пошли всем потоком в театр. Отказаться было нельзя, чтобы кто-то, Альберт не знал кто, не обиделся.

Альберт и не собирался отказываться. Честно говоря, без разницы, на что смотреть. Хотя, конечно, он любил лежать, а в театре надо было сидеть.

Это очень мучительно, когда ты любишь лежать, а тебя заставляют сидеть. Хорошо, что недолго.

Плохо было то, что, сидя во втором ряду бельэтажа, он завел руки за спинку стула. И они застряли между стулом и стеной. А прямо перед ним сидела она, изредка чесала запястье и вертела хвостиком. А вот ему было не почесаться.

Еще хуже было то, что пошли они на премьеру. Альберт был одним из немногих мужских людей среди толпы женских людей. Все женские люди, если можно так выразиться, были в перьях. Так Альберт образно оценил среднестатистический женский наряд на той премьере.

Непонятно, зачем вообще так расфуфыриваться, а тем более в театре. Они же там в темноте сидят, их даже не видно. Видимо, понимая это, дамы надеялись хотя бы пахнуть хорошо. Каждая из них облилась химической вонью так, чтобы даже темнота не спасала.

Это было самое плохое.

Альберт старался не дышать. Он смотрел на свои коленки и перебирал немеющими пальцами на затекших руках. Он пытался сосчитать запахи, но они смешивались.

Ему даже вспомнился крематорий, где хоронили дядю Жору. Он тогда еще подумал, зачем так накрашивать, если все равно сжигать. И пахло там похоже.

Только поэтому Альберт после спектакля выпил спиртное вместе со всеми. Ему надо было снять стресс. И только поэтому Альберт Петрович помнит все в своей жизни – и прошлое, и будущее, и даже настоящее, – а этот вечер после спектакля он не помнит.

И что случилось, не помнит.

И эту, с хвостиком, он больше в институте не видел.

Глава 5

Смерть

В обед поехал к Тохе. Он снимает офис на Троицкой площади. В доме, о котором только мечтать можно. Его называют домом Лидваль, насколько я знаю.

Уютный дворик, два крыла буквой П, невероятная парадная и офис с окнами на Каменноостровский. На самое начало Каменноостровского. Везет дуракам. Такое чудо по дешевке отхватил.

Скидываю костюм и галстук за дверцей шкафа. Стены у кабинета стеклянные, а за ними какие-никакие, но все-таки мадамы. Рыдающие в локти. Зачем их добивать?

Конечно, правильнее на моей «бусе» ехать в чем-нибудь с защитой позвоночника. Но на таком пекле колеса на асфальте как приклеиваются – дорога сухая, и держишься крепче, и одежда толще футболки не нужна.

Поэтому я в кедах, джинсах и футболке.

Ехать минут шесть: Карповка, Дом с башнями на площади, Большая Пушкарская, Австрийская площадь.

Красиво заложил перед окнами Тохиного офиса.

Если будет отказываться ехать на обед, зачморю. Даже шлем ему дам, пусть потеет. А я шевелюрой по ветру.

Очень хочется выговориться хоть кому-то.

Шурую по офису в кабинет. Из-за мониторов торчат такие же мадамы, что и у нас. Пароли они ввели еще с утра, поэтому, наверное, даже делают что-то. Хотя вряд ли.

А Тоха не один.

У него сидит… не знаю даже как сказать.

Она у него сидит.

Какая красивая.

А еще жмурит глазки ресничками в щелочку, когда говорит.

Улыбнулась, прищурилась и что-то мне про мотоцикл сообщила. То ли мотоцикл для меня, говорит, маленький, то ли я для мотоцикла большой.

Тоха еще что-то гонит про работу. Сделаем вам, говорит, все по полной. А это мой друг, говорит. Дурак, говорит, на мотоцикле убиться пытается. А еще, говорит, на «хаябусе» в «казаках» ездить собрался. Ему, говорит, «Урал» купить надо или «харлей».

Кто бы говорил. Он вообще в машине на батарейках ездит. Купил себе восьмерку «жигулей» с неработающим генератором. Вот и ездит с двумя аккумуляторами – один в машине разряжается, второй он с собой носит и пытается от любой розетки заряжать.

Молчал бы лучше.

Ей-то я что-то пошутил. Что-то про зайцев, которые умирают на бегу.

А она почему-то у меня визитку попросила. Со страховой она судится, а Тоха ей наплел, что я их уделаю.

А потом она зажмурилась, дошла до двери, повернулась. Еще раз зажмурилась совсем в щелочку, махнула карэшкой прически и ушла.

Я Тохе сразу про квартиру стал рассказывать. Эта квартира будет круче его офиса. Потому что офис в аренде, а квартира будет моя.

Жизнь

И паренек талантливый, пацаны, и Колян наш талантище был.

А я ему так и обещал, что пацаненка его подниму. Дочь свою тупорылую в одиночку поднял и его воспитаю.

Он в шахматы, Серега, рубится, ты бы знал.

Что?

Какой детский мат? Я ему обычный-то поставить не смог.

Не, я с ним не играю больше. С ним этот занимается, толстый. На «шохе» приезжает с доской, и возятся со своими бирюльками. Только фигуры об доску щелкают.

Этот молчит, а тот ему показывает. Они, по ходу, оба молчат.

По ходу, правила оба знают, че им еще обсуждать-то.

Но мне Колян говорил, что он через эти игрища пацаненка как-то выздороветь хотел.

Накинь-ка еще шашлычку мне.

Ну и я не отменяю. Пусть играет, может, и впрямь как-то поправится.

Колян говорил, они всей семьей жахнулсь. Родители его под списание – спереди сидели, поэтому ласты сразу склеили. А этот по салону полетал, попереломался, ну и расстроился, по ходу, от всего этого.

Что?

Да елки ж, Серега, не ходит он, потому что весь поломан, а не говорит, потому что вроде как по родакам скучает.

Я так, во всяком случае, понял. Фиг их поймешь, врачей. Мне вон плечо восстановить, так ведь с марта не могут. Да это я двести двадцать без рубахи пожал, плечо и надсадил.

Надо будет на эту. На физиотерапию сходить.

Время

Рад или не рад Альберт Петрович, что больше не видел эту с хвостиком, я не знаю. Скорее всего, ему все равно.

Он и запомнил-то ее только потому, что она в поле зрения крутилась. А он все запоминает. Была бы другая, ее бы запомнил.

А может, и не запомнил бы.

Он ее потом еще как-то увидел, но пока не помнит где. Потом вспомнит. Он все обязательно вспоминает, потому что он помнит все, просто ему иногда лень вспоминать.

А тогда она просто исчезла, а он не интересовался.

Все шушукались, а он все равно не интересовался.

Все даже как-то на него поглядывали. Но так как ему было все равно, он этого не замечал.

И сейчас не заметил бы.

Альберт Петрович тянется за чашкой со стылым чайком. Пакетик висит через край. Жижица колышется внутри.

Любит он это дело.

Когда он был помладше, он пакетиками кидался в стену так, чтобы они не отлипали. Тренировал уменье. Но потом перестал. Лень стало ходить подбирать отлипшие.

Сейчас он вспоминает не ту с хвостиком, а мальчика.

Странный какой-то случай.

Через знакомых попросили.

Позанимайся, говорят. Человек платит, а делать ничего не надо. Надо только приезжать. Нет, через Интернет нельзя, тут общение нужно настоящее.

Заодно, говорят, там мастер настоящий, он любой автомобиль в конфетку превратит.

После этих слов Альберт Петрович перестал размышлять над этим предложением.

Получилось как бы один-один в его игре с пространством. Вроде бы и ездить нужно, но зато машину сделают просто так. А ведь ее все равно делать надо. А когда он в ней, ему не нужно двигаться. В его машине из прошлого. Она такая же вечная, как и Альберт Петрович.

А раз так, он начал ездить на Приморское шоссе. Автослесарь Николай Константинович занимался его машиной, а Альберт Петрович занимался его мальчиком. То ли сыном, то ли племянником.

У них на веранде тоже мухи в стекло бьются. Как раз две.

Глава 6

Смерть

Тоха сидит сзади в шлеме, я спереди в кедах. Не очень-то моя «хаябуська» приспособлена для езды вдвоем, но на Тохиных «жигулях» я не поеду. На фига мне это, аккумулятор в ресторан тащить.

Решили обедать в «Дельмаре» за Комарово. На машине туда толкаться по пробкам полдня, а на моем минут за двадцать долететь можно.

Каждый раз бросаются мне в глаза два домика, когда еду. Нравятся они мне.

Один – между набережной и Савушкина. Одинокий, как гриб, лицом к Неве. У него три этажа и три окна в ряд. Вокруг домов нет, ему даже прислониться не к кому. То ли все, кроме него, в войну разбомбили, то ли его сразу так странно построили. Стоит и смотрит на Неву, узенький и высокий.

А второй уже на Приморском шоссе, за Лахтой. Торчит из леса, с острой башней и верандой. Был, наверное, чьей-то дачей до революции. Построил кто-то себе уютную башню и веранду. Теперь в нем автосервис.

В «Дельмаре» пусто. Середина дня в будни. Пока тут только окрестные дачники и мы. Поэтому у окошка с видом на море уселись.

Тут в официантах настолько надменные чуваки из Зеленогорска, что даже не хочется выяснять, что у них вкусно, а что нет. Заказываю пасту карбонара. Пытаюсь демонстрировать презрение к официанту, чтобы отомстить ему за надменность.

Не знаешь, что есть, заказывай пасту карбонара – беспроигрышный вариант. Чуть хуже макарон по-флотски. Потому что без кетчупчика.

За окном ни дуновения, хотя мы на заливе. Песок плавит сосны. Вода стоит. И цветет, наверное. Маленькой точкой видно Кронштадт. Купол Морского собора похож на монетку, упавшую в блюдце с горячей водой. Кажется, что расплавится.

А у нас кондиционер, поэтому Тоха мерзнет. Он даже чашку с чаем обнял двумя руками, грея ладошки.

Про квартиру слушает. Рассказываю.

Какая она? Уютная. Коридоров нету, вся площадь использована без потерь. Входишь: прихожая переходит в гостиную с кухней, по сторонам – спальни, а из каждой дверь в свой санузел. И окна кухни на Шестую линию.

Кивает. Спросил меня, как мне эта Женя. Дурак.

Какая Женя, говорю.

Как какая, которая жмурилась сегодня в офисе. Не хочешь встретиться? – спрашивает.

Странное ощущение и, кстати, непривычное. Я почему-то смущаюсь. И Тоха меня злит.

Не очень запомнил, куда она там жмурится, говорю. А взяться ли за ее дело, подумаю.

Он назвал меня чучелом.

Вообще человек не слушает, что я говорю. Лучше бы я один пообедал, сам себе рассказал бы. Или фотки смотрел бы.

Жизнь

Семеныч, что ты несешь, не пойму. Серега, о чем это он?

А! Ну сам посмотри. Вон изгиб дороги. Он туда и смотрит.

А это кажется, что изгиба нет. А он тут есть. Вот и бьются.

Колян не дурак, зачетное место для автосервиса выбрал.

Тем более это дача сеструхи его была. Ну да. Которая ухайдокалась. Это ж ее сын и есть.

Вообще не очень, конечно, правильно мальца сюда тащить. Он и родаков тут все время вспоминает, и на аварии постоянно таращится.

А с другой стороны, клин клином…

Хрен его знает, я ж не врач.

Хоть в шахматы с этим пузаном отвлекается. Я уж тоже дал команду, чтобы его «шоху» облизывали. А то приезжать перестанет.

Упертый, как скотина. Не говорит ничего, просто делает, что считает нужным, и все.

Я так прикидываю, он вообще не разговаривает. Он, даже если где-то работает, просто гудит, наверное, на работе.

Время

А мальчик, скорее всего, талантливый. Главный его талант – общаться, не разговаривая.

У Альберта Петровича была как-то собака. Ему в ней это уменье нравилось.

Ведь не говорит тебе собака ничего, а ты понимаешь: она нагулялась и собралась домой. Она просто смотрит, а ты понимаешь. Она даже когда умирать собралась, ничего не говорила, а все понятно было.

Тут такой же случай.

Это очень импонирует Альберту Петровичу. Если он с кем-то и общается, то только так, никак иначе.

Еще для общения у них есть шахматы. Их уровень давно ушел от дворового «ты мне так, а тебе турой по кавалерии». Они общаются по-настоящему.

Правда, Альберту Петровичу нечего обычно сказать. В основном мальчонка рассказывает. Очень даже рассказывает.

По шоссе, рассказывает он, мчатся истории в автомобилях. Для Альберта Петровича между ними нету разницы, а для мальчика в каждой машине своя история.

Дворняга с автосервиса бродит по окрестностям и тащит всякую разность в дом. Мальчик и про это рассказывает. Ботинки вот недавно, рассказывает, притащила. Остроносые такие, а носы у них стальные. Видимо, чтобы блестеть, когда солнце. С шоссе притащила.

Альберту Петровичу думается, что это сбили кого-то, а ботинки собака утащила. У собаки мокрый черный нос, усишки и одно ухо висит. А второе стоит.

Из двух мух одна, что пожирнее, уже лежит на подоконнике. Отмучилась. Это интересно им обоим. Мальчику жалко еще живую, хочется выпустить, но он не знает, как и зачем. А Альберт Петрович следит за ней и подсчитывает удары о стекло.

Сидят вдвоем, фигурки двигают.

Глава 7

Смерть

Теперь Тоха заинтересовался делом. На фиг ему подробности? Все равно ведь не врубится.

Экспертизу, говорю, получили. Истец, говорю, подсунул эксперту письмо, которого не было, а мы его на подлоге подловим.

Не заберет. Наш он, с потрохами, все уже в материалах дела.

Почему подло?

Вечно у Тохи на уме какие-то идиотские понятия. И идеи какие-то странные.

Предложил мне тут купить пустырь во дворе и сделать в нем коробку, летом – для игры в футбол, а зимой – для игры в хоккей. А за вход деньги брать.

Я говорю ему, дурак, что ли, кто ж будет платить, если в каждом дворе такие бесплатно стоят.

Отвечает, что не до конца продумал схему монетизации.

Вычитал ведь где-то термин.

Или мебель решил производить. Разобрал свой шкаф-кровать для начала. Хорошо, что я вовремя приехал. А то он так и висел бы. Противовес двести килограммов, а сам Тоха шестьдесят пять. Думать же надо и считать.

Я уж не говорю про какие-то беговелы из фанеры. Пластиковые, говорит, халтура. Не знаю, куда он там несчастным детям запланировал сажать занозы. Слава богу, мама его отговорила.

Завтра заседание. Закину ходатайство, и посмотрим на реакцию. Заказчик будет в зале, должен понимать, что я делаю.

Ее, оказывается, Женей зовут.

Имя Женя мне не нравится. Оно какое-то мужское. А сама Женя очень даже…

Тоха с вопросами своими дурацкими.

Нет, не буду я с ней встречаться. И хватит спрашивать.

Жизнь

От Коляна целая коллекция таких ботинок осталась.

То перебегает кто, и сбивают к фигам, то через лобовуху кто пролетит, то на моцике кто навернется.

Что? Да на моциках вообще самоубийцы, да.

А этот блохастый их и носит с шоссе. Рад стараться.

Что? А я не знаю, сколько ему. Много лет уж носит. Старый, наверное.

Что? Не знаю, чего вдруг Колян на пацаненка такие «казаки» натянул. Мог, наверное, какие-нибудь мокасинчики. Все поудобнее. Да и смотрелось бы поадекватнее.

И размер у них великанский…

Что? Ноги у него мерзнут. Да, даже в жару. А осень наступит, вообще туши свет.

Давайте-ка еще разок, не чокаясь, за Коляныча.

Помолчи, Серег.

Помяни четкашного чувака нормально.

Кха…

И добрый какой, а? Да Семеныч, ну ты знаешь.

И талантище. Руки ж… А мозги?

Время

Альберт Петрович, это и понятно, ненавидит передвигаться. Но его старый жигуленок так напоминает его же старый диван и так медленно едет, что передвижением это можно назвать с натяжкой. Скорее, это равномерное прямолинейное движение, что по сути своей и есть покой.

Все-таки Альберт Петрович существует среди какой-никакой, а вроде бы жизни. Поэтому с пространством ему дело иметь приходится, в частности приходится передвигаться. Но он с этим борется. И с пространством, и с движением. В каком-то смысле, и с самой жизнью.

В дороге Альберта Петровича, оно тоже понятно, больше всего раздражает суета. Давил бы их, гадов, да жигуленок жалко.

Вот он.

Полусидит-полулежит в своем старом жигуленке, который похож на его же старый диван и им, по большому счету, и является.

Как он в этот жигуленок попадает, я не знаю. Я видел Альберта Петровича либо только на диване, либо только в жигуленке. Как он перемещается между ними – загадка. Ходит как-то, наверное.

С мрачного Чкаловского в сторону Ушаковской развязки, чтобы попасть на Приморское шоссе, жигуленок движется медленно, как катафалк.

Зимой еще как-то можно в таком стиле катиться. Все плавно ездят. А летом… То вышивает какой-нибудь идиот. Типа купил немецкую тачку с пропеллером и стал гонщиком. То разгружается какой-нибудь эдакий на димедроле. Час для него не время. А машина всю Съезженскую перекрыла. То столкнулись и дерутся. Сам видел. Большой толстый бегал за маленьким худым вокруг обеих машин. А ГАИ никто вызвать не догадался.

Я, кстати, как и Альберт Петрович, различаю машины в основном по размерам. Все остальное ерунда. Это как различать вареное мясо и жареное – никакой разницы. Мясо и мясо. Главное, чтобы соусными соплями его не пачкали.

Особенно Альберта Петровича раздражают мотоциклисты. Ему и так-то никого не жалко, а этих и подавно. Они ведь сами приготовились к упокоению. Шныряют, жужжат. Вылитые мухи.

Глава 8

Смерть

В суд я еле успел.

Пришлось мчаться в офис, накинуть костюм, попепелить слегка взглядом Иру эту проклятую, Павлу Семеновичу наплести про какое-то дело. Еще бухгалтер, придурок, предложил присоединиться к нему в деле отмывания вывески. Я ему отказал. И наконец, в суд.

Как всегда, тут неопрятненько. В коридоре паркет проваливается и потому скрипит. Истец, довольный собой, сидит на лавочке. Экспертиза, мол, в деле, какой я молодец. Лошок наивный.

Сначала пятьдесят четыре гектара прочавкал, а сегодня дело прочавкает.

Аккуратные волоски его зачесаны назад и уложены потными руками, оттого блестят и обтягивают голову. Подмышки мокрые, рукава засучены, руки скрещены на груди. Прямо Очаков взял и докладывать приехал.

Заказчик нервничает. Бродит, как медведь, взад-вперед, скрипя паркетом. Сверяется с какими-то записочками. Обрадовался моему появлению.

Мое присутствие придает ему храбрости, хотя, по-моему, несильно.

В зале заседаний пыльно. Унылая женщина в мантии очень хочет побыстрее с нами разобраться и заняться чем-нибудь еще.

Стараюсь не двигаться, чтобы не взмокнуть. Галстук мешает дышать горячей пылью. Стою как истукан.

Да, говорю, есть заявление. Да, готовы прямо сейчас. Аккуратно иду, чтобы ноги не касались брюк, мокрые пятна появятся, некрасиво будет. Кладу заявление о подлоге ей на стол.

Понеслось.

Бедолага. Как расстроился, смешно даже. Сам свой подлог в заключение воткнул и теперь бьется в собственных сетях. А что ты думал, родной, я не замечу?

Заказчик торжествует. Понял, к чему все идет. Чуть ли не обнимать меня прямо в зале полез.

А судья растерялась.

В принципе, ничего не случилось: судья отложилась, истец приуныл, заказчик в меня поверил. Значит, на мировое выйдут, и вот они, мои денежки.

Буду жить один, без мамы, в своей квартире. Буду входить, кидать ключи на тумбочку и делать что хочу. В окно, например, смотреть буду. На Шестую линию В. О. Много чего придумать можно.

«Скорую» истцу вызвали в конце концов. Распереживался. Ничего, оклемается.

Диван у окна поставлю, чтобы лежа на Шестую линию смотреть.

Жизнь

И не только руки, голова тоже. Она у Коляныча просто золотая была.

Серег, не трогай Семеныча, пусть спит.

Он же в ящике работал до девяностых-то.

Что?

Да не Семеныч работал, а Колян. Семеныч, не знаю, работает ли вообще. Вон, полюбуйся, что творит. Тихо-тихо, ты башку ему свернешь.

А Колян каким-то ученым, что ли, был. Что-то там в радиоэлектронике программировал. Ну а в девяностых начал машины гонять. Из Германии. Ведь это как: немецкий он знает, английский знает, в технике понимает, даже считать умеет.

Мне тогда первый «гелик» притащил. Кому что привезет, потом у себя в гараже и чинил. Его так пацаны и заметили.

Сколько он пепелацев разобрал и заново собрал… Ты бы знал. И простреленные, и утопленные, и с движком, и без движка.

Когда он умер, Серег, не вру, я думал, он богат, как царь морской. Как его, Крез, что ли. Не морской? Ну значит, как тот, другой. А он видишь…

Его сеструха как с мужиком своим окочурились, все в этого пацаненка вложил.

Домик этот остался да квартира на Введенской.

Такая судьба. Зато пожил как человек. Не оскотинился.

Переверни-ка Семеныча, пусть поблюет. Семеныч, давай, пока соображаешь, сам. Мы вытирать за тобой больше не будем, имей в виду.

Так вот, Серег. Настоящая жизнь у Коляныча была. Давай-ка еще по одной.

Время

А жигуленок-то жив. И Альберт Петрович признает, что жив только благодаря Николаю Константиновичу. Рукастый такой был профессор с факультета прикладной математики.

Как любой математик, этот Николай Константинович посчитал, что автослесари зарабатывают больше, чем профессора. И вот именно он вдохнул угасавшую жизнь в жигуленок Альберта Петровича.

Альберт-то Петрович олицетворяет собою застывшую вечность, а теперь и жигуленок вместе с ним.

Хороший мужичонка, этот Николай Константинович. Хоть и дурачок. Приютил племянника, который вот-вот умереть должен, и возится с ним, как дурень с писаной торбой.

Альберта Петровича подрядил в шахматы с ним играть.

Альберт Петрович, как любой человек, который не общается с другими людьми, имеет трудности, когда нужно отказать. В самом деле, как отказать человеку, если ты не общаешься с людьми. Поэтому он просто зарядил конский ценник.

А Николай Константинович, дурачок, возьми да и согласись. Широка Россия, много в ней всяких сумасшествий закопано по городам и селам.

Сестру очень любил Николай Константинович, а племянник на нее похож как две капли воды.

Альберт Петрович не очень понял, как тот факт, что кто-то на кого-то похож, может стоить столько времени, денег и усилий. Но отказываться не стал.

Видите ли, в нашем мире перемещаться приходится все-таки не только во времени. Все-таки ведь приходится перемещаться и в пространстве. А как при этом не шевелиться? Только в старом жигуленке.

Старые жигуленки хороши тем, что они помогают не перемещаться во времени и со скрипом как-то помогают не особо перемещаться в пространстве.

Поэтому Альберту Петровичу требуется, чтобы жигуленок работал.

Один в них минус: в такую жару люди в старых жигуленках очень потеют, потому что нету кондиционера.

Но так как Альберт Петрович за рулем не шевелится, он и не потеет почти.

Глава 9

Смерть

Я редко помню свои сны. Помню только, что снилось что-то, а что – не помню.

Но в детстве, когда у меня была температура, мне приснился один сон, который я запомнил. Почему-то снилось мне, что я вижу себя маленького со стороны. Иду я вдалеке по пескам. Пустыня, что ли, какая-то. И жара стоит нечеловеческая, как сейчас на улице.

В этот момент начинается занудная музыка. Не музыка даже, а заунывный такой звук, как будто на скрипке кто-то тянет смычком по струне – все громче и все настойчивей. Настолько настойчиво, что в какую-то минуту начинает казаться, что струна металлическая. Громко-громко и металлически-металлически. Если бы музыку можно было засунуть в рот, от такой музыки кровь пошла бы.

И вдруг – бабах – на маленькую фигурку начинает сыпаться песок. Со всех сторон. И вроде бы я смотрю на нее со стороны, но и у меня на зубах песок, и вокруг песок, и в ушах песок, и в носу песок.

Не пошевелиться, и я боюсь дышать. Чтобы не всосать тонны песка. Я и не дышу вовсе. И потому задыхаюсь. Но почему-то ни задохнуться до конца не могу, ни умереть, ни дышать не могу, ни шевелиться, ни видеть, ни нюхать, ни слышать.

Слышу только звук стальной струны. И понимаю, что это навсегда. И время теперь не имеет значения.

Сегодня мне опять этот сон приснился. Хорошо, что проснулся.

Мама очень удивилась, что будить меня не пришлось. Взмок только во сне. Скорее всего, от страха.

В офисе Ира. Пытается подлизываться. Зашла поговорить.

Что с ней говорить?

Я ей, в принципе, так и сказал.

Теперь увольняется и плачет. Точно, ее мама любит. Вечером будет ей жаловаться.

А ну ее. Пусть катится колбаской по Малой Спасской.

У меня другие планы на сегодня.

Надо с заказчиком встретиться, настроение его узнать. Это главное.

Еще раз листаю фотки квартиры.

Большая прихожая. Прямо из нее двери во все стороны, и гостиная есть. Лучшая в мире планировка. Из кухни и из гостиной вид на линию, из спален – в скверик с церквушкой.

Прокачусь-ка я до заказчика.

Жизнь

А Коляныч… Нет, ты послушай, ну, Серег. Коляныч коллекцию этих ботинок кладбищем называл.

Говорил, кого сбило, я его ботинки на стенку вешаю. Все, говорит, память о человеке.

Он и собачонка своего научил эти ботинки приносить.

Помогает, говорил, коллекцию пополнять.

Что?

А эти он пацаненку отдал, говорю же тебе. Ты чем слушаешь, а?

Говорю же, ноги у него мерзнут. Я трогал, они ледяные у него.

Кровообращение, что ли, нарушилось? Не знаю. Вот Колян ему для сугреву и натянул их.

Давай-ка для сугревчику и мы еще накатим. Ты даешь, в одно ухо влетело, из другого выпало.

Только давай Семеныча на диван отнесем, а то он пованивать начал.

Не. Я за руки, ты за ноги. Хэть. Тащим-тащим-тащим. Ну что ж ты? Давай я тебя подниму. Не. Семеныча оставь. Пусть так лежит. Так даже лучше, диван не провоняет.

Время

У Альберта Петровича проблема. Он не может ее, ту самую, с хвостиком, представить лысой.

Смолоду Альберт Петрович, дабы не поддаться искушению, любую женщину на всякий случай представляет лысой. Сразу, как только первый раз видит.

Это очень, кстати, помогает не поддаваться разным искушениям – представлять людей лысыми. Даже кушать может расхотеться. Поверьте.

А вот ее представить лысой он не может. Видимо, хвостик важен. Без хвостика она – не она.

В общем, проблема у Альберта Петровича.

Лежит на диване и представляет. Оп-па, опять с хвостиком.

А может быть, он просто не уверен в форме ее черепа.

У меня такой проблемы нет. И у вас, думаю, тоже.

Я кого хочешь могу абсолютно лысым представить, даже самого себя.

Глава 10

Смерть

Заказчик от удовольствия аж руки на животе сложил.

Сидит, здоровенный такой, в своем огромном кресле, ручищи на животе, подбородок на груди, второй подбородок, который под губами, улыбается вместе с губами. Приятное зрелище – счастливый идиот достиг, чего хотел.

Вы, говорит, молодец. Вот прям молодчиночка, говорит. Через стол мне это говорит и пальцами по животу своему постукивает.

А я все жду, когда конвертик на стол ляжет. Он у него в ящике или в шкафу?

В шкафу. Встал, открыл, кинул мне так, что заскользило по столу. Конверт, с карточкой. Тут, говорит, хватить должно.

А сколько, спрашиваю?

Как же приятно. Сердце в малый таз ушло.

Да, говорю, хватает.

Мне и вправду хватает.

Встаю. Обнял меня. Примерно за пупок. Надо же, какой он могучий в своем кресле и какой мелкорослик на ногах, смешно даже.

Что же вы, говорит, в кедах на мотоцикле кактаетесь. Слово еще такое отыскал, кактаетесь.

Да, говорю, на «казаки» не хватает.

А он говорит, на таком моцике в мотоботах кататься надо, а не в казаках. Не «харлей» же. Хотя у меня, говорит, есть «казаки», мне велики, а вам могут быть как раз.

Примета плохая, говорю, ботинки дарить, к смерти вроде бы.

Смеемся.

В общем, иду с деньгами и в «казаках».

Кеды у него в мусорном ведре остались.

«Хаяба» ждет.

Жизнь

А я, знаешь, Серега, я, знаешь, тоже все для пацаненка сделаю.

Я его выхожу, веришь. И в шахматы он у меня чемпионить будет.

Это за Коляна, Серега, за него.

Пусть пацаненок счастливым будет, тогда и Коляныч счастливым будет. Где-то там.

Переверни Семеныча со спины, Серег. А то он храпит, слушать страшно.

Что я говорил-то?

Ну и хрен с ним, не помню.

Пойдем на «гелике» моем прокатимся, а? По пьяненькой, в лесочке, а? Ежиков подавим и домой, а?

Да шучу я. Сам дурак.

Давай за детей наших, а? За будущее, такскзать. Кровиночек там наших, и всякое такое…

Лей, в общем.

А! Вспомнил, я, знаешь, за пацаненыча этого перед Колянчиком в ответе. И я, знаешь, его не подведу!

Что?

А, да. Давай. За деток наших.

Время

Альберт Петрович лежит и вспоминает. Встретил их как-то на Каменноостровском. Ее. И, видимо, ее сына. Большой такой. В кедах.

Альберт Петрович в жигуленке притаился и смотрит. А она хвостиком трясет, увальня этого за локоть дергает, говорит что-то. Как в классе у доски.

А он раздраженный такой, огрызается.

А она хвостиком трясет и что-то ему продолжает нудить. Вот из-за этого хвостика ее лысой и не представить.

А он разозлился, сел на мотоцикл, газанул и поехал. Большой такой, неуклюжий, на маленьком мотоцикле. На Альберта Петровича, кстати, слегка смахивает.

Альберту Петровичу стало скучно, и он уехал.

Глава 11

Смерть

Дернуло же меня.

Вроде бы нормальный человек, а туда же. Это скорее Тохин поступок, а не мой.

Видимо, от радости на романтику потянуло.

Стою в ее парадке.

Я же в договоре адрес ее заметил. Вот и помчал на Римского-Корсакова.

Парадка какая-то странная, угловая со двора. Черный ход, что ли? Совсем на нее не похоже. Ее парадка должна быть с зеркального главного входа, чтобы изящно и можно было жмуриться в отраженье.

А тут грязная черная лестница. С огромными окнами. Поэтому душно даже внутри.

Зашел и стою. Мухи бьются в пыльное стекло. Жарко. Тихо. Дом как вымер. Что я тут делаю?

Уж раз пришел, позвонить бы. А я стою.

Скорее всего, я надеюсь, что она вдруг выйдет, а тут такой я. Скажу, что к знакомому иду. А потом скажу, что мне на знакомого плевать, потому что она тут, экий сюрприз. Айда, скажу, обедать. Отказы, скажу, не принимаются. Суд, скажу, рассмотрел ваши доводы и признал их необоснованными, поэтому отказы, подчеркну, не принимаются.

В общем, минут тридцать девять так простоял.

Идиот.

Теперь еду к Тохе. Будем празднично обедать за мой счет.

Канал Грибоедова, Садовая, Сенная, Садовая, Марсово поле, Троицкий мост, мой любимый вид…

У Тохи кабинет закрыт. Значит, клиент сидит.

Вламываюсь. Тохе очень не нравится, когда я изображаю фамильярность. Поэтому я все время так делаю. А сегодня особенно. Праздник же.

Смотрит на меня злобно и ладошкой такой раздраженный жест делает снизу-вверх, типа вали отсюда.

А я смотрю на нее. Вот она где, оказывается. И в самом деле, что дома-то делать в будний день да в такую жару.

Смотрит на меня и жмурится.

Какие у вас сегодня ботиночки симпатичные, говорит. Улыбается и жмурится. Прямо кошка на подоконнике.

Айда, говорю, обедать. Суд, говорю, не принимает доводов, поэтому обедать, подчеркну…

Запутался, в общем. Тоха только меня понял.

А она зажмурилась, посмотрела из-под пушистых ресничек на меня одним глазиком. Нет, говорит, завтра только смогу. Езжайте, мальчики, вдвоем. Вы же, говорит, оба голодные, а я вовсе и не голодна. Завтра проголодаюсь, пообедаем. Смеется и жмурится, не оторваться.

Тоха, гаденыш, обедать, значит, ее позвал. Ишь ты, гусь.

А пошла она в баню с ужимками своими дурацкими. Вот пусть и идут обедать.

А я квартиру куплю и буду оттуда из окна плевать на них.

Ладно, говорю, поехали, Антончик, обедать. Такое расскажу, закачаешься.

На улице она обернулась, глянула на меня еще разок уже где-то с Каменноостровского. А я на мотоцикл вспрыгнул, как на коня. Пусть запомнит меня лихим. Чуть не звезданулся, правда, вместе с мотоциклом. Как тот парень в деревне перед бабульцами.

Хорошо, Тоха удержал.

Тоха уже в моем шлеме и в косухе, которая у него висит в шкафу на этот случай.

Прижимается ко мне сзади. Лучше бы, конечно, не он прижимался, но уж что есть, то есть.

В «Дельмар»?

Ага.

Ну, говорю, держись, пометелим сейчас с искрой по Приморскому…

Жизнь

О! Доча пришла. Серега, смотри, какая у меня красавица вымахала.

Ага. Красавелла моя, поцелуй папу.

Ну как хочешь.

Да мы немножко всего-то. За Коляныча, доча.

Помянуть товарища.

Вот племянничка его еще обмываем, достался мне. Будет тебе как младший братик. Чтобы хорошо носился, обмываем.

Ты, доча, юмор вообще не тянешь.

Да вяжу я лыку. Вот ты, как появляешься, ни сна, ни отдыха. Одни претензии.

Серега, ну вот скажи, нормальный ребенок? Я ей квартирку оставил в центре. Ага, на Римского-Корсакова. Да, которую мы у дятла с Петмола отжали. Денег ей даю. Каждую неделю. Даже не в месяц, а в неделю. Да.

А она шипит на меня.

Что?

Да, жмурится она зачетно. Как кошка. Это у нее от матери, царствие ей небесное. Но и шипит не хуже матери своей. Ты уж мне поверь.

Ну не жмурься, доча, поцелуй меня лучше, я ж батяня твой.

Ну хорошо. Спать так спать.

Поползли, Серега, спать.

Время

Альберт Петрович вспоминает этот случай, и он ему не нравится.

Ничего особенного в этом случае нету. Каждый день такие случаются. А если за все время посмотреть, то может показаться, что все время только и состоит из таких случаев.

Но Альберту Петровичу не нравится этот случай, потому что он произошел с его участием.

Ехал он к Николаю Константиновичу. По жаре. Не шевелясь, как всегда. В жигуленке.

И на Приморском шоссе этот мотоциклист. Там и так-то узко, а он между полосами снует.

Туда-сюда закладывает. И второй еще к нему, маленький, сзади к спине прилепился. Второй хоть в шлеме, а первый вообще шевелюрой по ветру.

В общем, разозлили они оба Альберта Петровича. Не сдержался он и первый раз поддался искушению.

Чуть-чуть-то и надо было всего. Буквально, немножко газку, когда эти два дебила перекладывались вправо из левой полосы.

Месиво, которое получилось из этих двоих, Альберт Петрович не спеша проехал мимо. И проследовал к Николаю Константиновичу проверить, нет ли царапин на машине.

Царапин не оказалось. Николай Константинович это подтвердил.

Всякие такие случаи не оставляют царапин на вечности. На такие случаи и время-то смотрит свысока, а уж вечность и подавно их не замечает.

Альберт Петрович очень обрадовался, что нету царапин. Даже в шахматы лучше игралось. Но рассказывать про этот случай племяннику Николая Константиновича не стал.

Сам догадается.

Да тот и догадался, по-моему.

Все, что досталось от этого случая Альберту Петровичу, это какой-то конверт, который шлепнулся ему на лобовое стекло и застрял в зоне дворников.

Его Альберт Петрович оставил себе. Хотя он ему и не пригодился: деньги с этой карточки ему не снять, да и не нужны они ему. Время, а тем более вечность не нуждаются в конвертах с банковскими карточками.

Так всегда происходит в таких случаях.

Глава 12

Жизнь

Серег, не спишь?

Что?

Ну, минуту. Я ему новые ботинки куплю, Серег.

Что?

Ну, кому-кому, пацаненку моему. Да, пусть у него будут самые лучшие боты в мире. Может, даже валенки. Вот так, Серег.

А все эти ботинки, которые от Коляныча остались, я похороню. И эти «казаки» тоже похороню. Очень они на мои «казаки» похожи. Ну те. Которые я юристику нашему подарил.

Помнишь, такой кровь с молоком.

Что?

Да, который нам участок в Коломягах отжал.

Пусть земля им всем пухом будет, Серег.

Все, спи-спи. А то доча учует, что болтаем, по бошкам влетит.

Заключение

Такие вот простые ответы на простые вопросы.

Думаю, у вас что-то подобное в ответе должно было получиться.

Одно могу добавить: если живете на Петроградке, и не пытайтесь переезжать. Даже на Ваську. Иначе вот они, пожалуйста, результатики.

Парадка

Научное пособие для старших людей

Посвящается моему другу Костику,

который уехал в Америку и очень любит науку

Вместо введения

Француз бывает самоуверен потому, что он почитает себя лично, как умом, так и телом, непреодолимо-обворожительным как для мужчин, так и для женщин. Англичанин самоуверен на том основании, что он есть гражданин благоустроеннейшего в мире государства, и потому, как англичанин, знает всегда, что ему делать нужно, и знает, что все, что он делает как англичанин, несомненно хорошо. Итальянец самоуверен потому, что он взволнован и забывает легко и себя и других. Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, чтобы можно было вполне знать что-нибудь. Немец самоуверен хуже всех, и тверже всех, и противнее всех, потому что он воображает, что знает истину, науку, которую он сам выдумал, но которая для него есть абсолютная истина.

Лев Толстой. «Война и мир»

Случиться это могло где угодно, а случилось именно здесь. Что было, то было. Такой уж город.

Именно здесь подъезды бывают парадными. Называют их обычно несколько проще. Во всяком случае, меня с детства приучили к упрощенному варианту. Отсюда и название.

Произошло все почти мгновенно. И слава богу, не умер никто. Кроме Варвары Самуиловны.

В том, что случилось, она не виновата. Я про нее и позабыл даже, а теперь вот вспомнил зачем-то. М-да…

Все, кроме нее, либо вообще не из нашего дома, либо кое-как выжили. Некоторые даже с успехом.

Но главное не в этом.

Записал я все это потому, что хочу правильно рассказать вам про случай этот и про парадку нашу. Тогда вам станет и про фотографию все понятно. Она очень важна для нас.

Постарайтесь не обращать внимание, если получилось слишком научно. Я изо всех сил упростил изложение, но все же нет-нет да проскакивает страсть моя к научному познанию.

Надо начать, иначе не начну.

О протезировании мозгов

Наша парадная устроена достаточно просто.

На первом этаже у нас камин, который заложили кирпичом и закрасили масляной краской в несколько слоев. Получилось почти красиво.

На стене напротив нарисована сгорбленная старушка с бородавками на лице. Ниже написано: «Никогда такой не буду». Я подозреваю, что нарисовать такое, а тем более написать могла только женщина.

Рядом с камином лифт. За лифтом лестница.

Если по ней спуститься на четыре ступеньки, когда-то можно было попасть в дверь первой квартиры. Теперь основной вход в эту квартиру со двора, поэтому дверь забита доской. Николаич прислонил к этой доске лопату, грабли, веник и старую дверь от квартиры Елены Семеновны, которую снял в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году и с тех пор хранит. На ручке этой двери висят обычно кольца длинного шланга.

Николай Николаевич, а точнее Николаич, – наш сантехник и дворник. Он утверждает, что всех нас очень любит.

К перилам прислонена детская коляска, настолько пыльная, что, возможно, ее пользователь уже умер от старости. В общем, не попадете вы теперь с лестницы в первую квартиру.

Если же по лестнице подняться на шестнадцать ступенек, вы попадете в третью квартиру. В нее вы уж точно попадете, она не заколочена. Это моя квартира.

А можно не подниматься и сразу позвонить во вторую квартиру – рядом с лестницей, напротив лифта.

Тут вас, скорее всего, накормят. Живут в ней Серафима с Рыжим. Они все время что-то готовят – вчера блины, сегодня жареную картошечку с грибочками. В прошлую пятницу Серафима тушила гуся в сметанке, а Рыжий резал укропчик и помидорчики.

Как вы понимаете, иную неделю перед лифтом бывает наплевано. Не из хамства, а в силу глупой физиологии.

Рядом с этой хлебосольной дверью и греется та самая старушка с бородавками, которая никогда такой не будет. Между ней и камином с высоченного потолка, из центра лепнины, измазанной белой штукатуркой, свисает провод с лампочкой.

Лампочка все это освещает, а штукатурка, как и масляная краска на камине, многократно положена слой на слой. Такова эстетическая идея нашего жэка, в котором числится Николаич.

Третья квартира находится между этажами. Она тут одна. Еще четырнадцатью ступеньками выше расположены четвертая и пятая квартиры. Дальше эта логика сохраняется – две квартиры, одна, две, одна, две…

Черная лестница у нас тоже есть. Она – в башне.

В первой квартире, которая заколочена доской, никто не живет. Раньше там трудились адвокаты. Это они заколотили дверь доской и приучили всех входить к ним со двора. Но потом их офис сожгли.

Мы тогда всем домом смотрели из окон, как бутылку с горючей смесью поджигал в нашем сквере какой-то злодей.

Дожди в нашем городе, если можно так выразиться, национальная гордость. Так вот он плохими словами ругал эту нашу гордость и щелкал зажигалкой. А мы смотрели.

После пожара адвокаты уехали. Теперь в этой квартире приемная депутата законодательного собрания. А пожарных вызвал тогда Миша с четвертого этажа, который подстригал зеленый виноград на стене башни.

На четвертом этаже должно быть две квартиры. А она там одна. В этой квартире три входа – два парадных и один черный, а живут там двое – в прошлом муж и жена, но нынче соседи. Они объединили квартиры, когда поженились.

Сосед-женщина служит библиотекарем в нашей районной библиотеке, которая до сих пор носит имя Ленина. Сосед-мужчина прохлаждается музыкантом в музыкальной группе.

Зовут их Мария Ивановна Шпендр и Михаил Антонович Дыбля.

Когда-то еще в загсе они хотели объединить фамилии дефисом, но не стали этого делать, потому что фамилия мужа должна идти первой, а это показалось Марии Ивановне неблагозвучным. Что ж поделаешь, таков закон.

Мария Ивановна Шпендр утверждает, что она из поволжских немцев, и поэтому с детства любит математику. Видимо, это явилось причиной, по которой родители сосредоточились исключительно на гуманитарном образовании дочери, что в итоге привело ее в так называемый Кулек, а затем в библиотеку имени Ленина.

Учиться в гуманитарном вузе, имея математический склад ума, поверьте, очень просто. Это даже несколько расхолаживает.

Но Мария Ивановна поступила так, как должны поступать все немцы, даже поволжские:

1) она не поддалась гуманитарной расслабленности;

2) она стала прекрасным библиотекарем;

3) она не знает зачем.

Мария Ивановна вынуждена много читать.

Имея неограниченный доступ к литературным трудам, она, конечно же, увлеклась чтением разнообразных научно-популярных изданий по математическому анализу, кибернетике, а также статьи некоего Левинсона под названием «Непрерывная математика тоже дискретна».

Вот откуда появилась ее убежденность в победе искусственного интеллекта над живым и здравым смыслом.

Они сидят на кухне и пьют с Дыблей чай.

– А долго это сооружение будет в коридоре возводиться? – Марию Ивановну очень раздражает попытка Миши построить в коридоре стену между двумя половинами квартиры.

В каком-то смысле Миша действует себе во вред, потому что, да, санузла в квартире два, но кухня давно одна. И по невидимой карте, нарисованной его творческим мозгом, она, кухня, как ни странно, была отнесена к половине Марии Ивановны. Это явилось причиной усложнения великой стены, ибо конструкция ее теперь предусматривает дверь.

В моем понимании, дверь лишает смысла все предприятие, но Миша ко мне никогда не прислушивается и замыслов своих не объясняет. Очень упрямый.

Как и положено, к стене коридора была прибита доска, а к ней привинчены две петли. На этом закончилось проектное финансирование.

– Не надо мне это в лицо делать! – Мария Ивановна не любит Мишины дурацкие привычки. Главная из них – дудеть своим тромбоном в лицо собеседнику в случае несогласия. В данном случае он и на вопрос ответил, и сроки строительства обозначил.

С тромбоном Миша не расстается даже в туалете. Я сам не раз слышал, сидя на их кухне за чаем, как он дудел из туалета. С кем и с чем он там не соглашался, я боюсь даже предположить.

– Красивая ведь штука получается! – Михаил приподнялся, сжал плечи Марии Ивановны и улыбнулся бородой. – Маруська, не мурми!

– Ну, Миш, кофта потом вся в жире! – Порывистым, исключительно женским движением Мария Ивановна скрутила худые плечи к груди. – Что ты опять за слова придумываешь?

– А ты не мурми, не буду… Марусь, плесни-ка чашуечку.

– Говорить сначала научись…

– Научусь, буду как твой Кавасаки. А, Шпендрик?

– Во-первых, не Кавасаки, а Исигуру. Во-вторых, не он, а искусственный интеллект. И в-третьих, ты еще дорасти до него.

– А что? – Миша приподнял тромбон, опустил голос до хрипотцы, прижал бороду к волосам груди и просипел басом:

Развит он морально и физически,

Буву-быва, – это он подпел тромбоном, —

Интеллектом давит нее…чески…

Не все можно было расслышать, потому что звенело в ушах. Написал, как услышал.

– Может так твоя Исигура, а, Маруська?

– Ты дурак, что ли? Оглохнуть же можно. Ничего в этом не понимаешь, даже не читал, а издеваешься, как всегда…

– Почему же? Читал. «Крик смертельный рядом, зыбкий, тлели в хрустале глаза». Маруська, куда мне до него, интеллекта этого? – И он пронзительно взвизгнул тромбоном.

– Ты… Ты… Я тебе больше ничего читать не дам…

– Марусь, ну в самом деле, стихи душой писать надо, какие интеллекты? К тому же искусственные…

– На, пей… Понимаешь, человек – это алгоритм, просто очень сложный и многослойный. То же самое и с его мыслями. Например, твои опусы можно описать простенькой функцией, и векторная модель тут не нужна. Но что-то настоящее – там надо будет нейросетку тренировать, как человека.

– Ни хрена не понял, мать… А главное, я не спрашивал как, я спрашивал зачем.

– А потому что машина быстрее.

– И весит больше, потому что железная. А если нас всех заменить роботами, они землю смогут попротыкать, как изюм булочку?

– Дыбля, ты меня специально бесишь?

– Молчу, Шпендрик, молчу. А то заменишь меня калькулятором.

– Неплохо было бы.

– Марусь, а зачем тебе так долбаться ради такой фигни. Не проще ли меня грохнуть? Шпендрик, а Пушкина ты тоже заменишь, а? – Миша аккуратно провел указательным пальцем по плечу Марии Ивановны и подмигнул.

– Пока, наверное, нет.

– А что ж так?

– А он так не бесит.

– Странные вы люди, немцы. Живой человек есть. Создан гениально. А вы его на две тонны железок и ворох математических подсчетиков променять хотите. Ой! – Миша случайно плеснул чай мимо рта на белоснежно-желтую майку и, рассердившись, добавил: – Это чешуевый порожняк!

– Да почему порожняк-то?

– Потому что логика и математика живут только в башках людей, Машуля, а окружающий мир не в курсе, что он, оказывается, логичен. Птицы поют не по нотам. Смеяться можно без причины. Чай можно разлить случайно. – Миша раздраженно потер пятно. – Логика и наука не изучают устройство природы, а объясняют устройство человеческой башки, да и то не всей. Именно эта тупая башка пытается искать во всем причины и следствия.

– Если есть следствие, а причины нет, так не может быть. Миш, ты совсем, что ли?

– Да-да, шахматист тоже верит, что настоящая война идет по шахматным правилам. Он даже может эти правила кое-где подмечать. И, как любой дурак, иногда даже будет прав.

– Почему ты так уверен?

– Потому что причины и следствия философы с учеными придумали. Только они, по дурости, отделяют «сначала» от «потом». Но, если ты спросишь их, они не смогут объяснить зачем. Спроси их, зачем я нужен. Вместо ответа философы скажут: «потому что его мама родила», а ученые добавят: «снизу у него ноги, а сверху руки». Чтобы не так была заметна их глупость. Вот тебе и вся наука, Шпендрик.

Миша дунул тромбоном вверх.

– Миша!

– Мир существует без их мудрости, Маруська, без причин, следствий и без подсчетов. А наука твоя что-то подсчитывает, что-то расставляет в выдуманном порядке, претендует на истину и не отвечает ни на один нормальный вопрос. Шаманы о жизни знали больше, чем ученые. Не называй это интеллектом, даже искусственным, ты обижаешь этим хороших людей.

Миша задудел. Фальшиво. Как птицы.

– Ну, Марусь, ну что ты? Слезинки утри… Марусь… Ну? Мой маленький гном… А?

Он подскочил, старательно пронес глаза мимо запотевших очков Марьи Ивановны и поцеловал ее в макушку.

– Ну все… Ну, Маруська… Я дурак… А наука – это самое большое счастье, которое есть у всех нас… Без нее мы бы все поумирали… Наверное… Я пойду лучше…

Миша как можно быстрее, тряся коленками треников, засеменил в прихожую. Руки его свесились, держа тромбон, плечи округлились. Он стал похож на виноватого пса.

Мария Ивановна слушает его шаги наверх, в башню. Дверь он опять не захлопнул. Такие вещи бесят, соглашусь.

При помощи указательного пальца, отведя в сторону мизинчик, Мария Ивановна Шпендр исследовала макушку на предмет заслюнявленности. Она не любит, когда ее макушка слюнявая, хоть и любит, когда ее туда целуют. Особенно когда это делает Дыбля.

Признаюсь, я не знаю, кто из них прав. То ли прав Дыбля, потому что отказывается признавать науку чем-то большим, чем она есть, то ли права Шпендр, потому что вовремя заплакала.

Но знаете, иногда я и впрямь замечаю, что в жизни, хоть и редко, нет-нет да и проскакивает что-нибудь логичное.

Возьмем, например, учебник логики. Как-то я попросил друга, который его прочитал, рассказать мне о прочитанном. Он рассказал. Из рассказа я понял, что порой закон исключенного третьего – это чушь собачья, а сравнивать душу и треугольник нельзя. Логично.

Хотя нелогичного, конечно, больше. Пока даже, кроме учебника логики, если честно, мне в голову примеры логичного в нашей жизни и не приходят.

А вот примеров нелогичного хоть отбавляй.

Например, именно Мария Ивановна Шпендр написала на лестнице между третьим и вторым этажом: «Питер – это сурьезно». Да-да, с ошибкой, а ведь она закончила институт культуры и работает библиотекарем.

Прежде чем помыть голову, Мария Ивановна отправилась разбирать Мишину перегородку. Потому что он дурак и ничего не понимает.

Почему я начал рассказывать вам обо всем, что произошло, именно с этого чаепития?

Во-первых, для меня важно разобраться в причинах и следствиях. То, о чем я вам хочу рассказать, – сложная вещь. У нее либо вообще причин нет, либо этих причин так много, что можно запутаться. А тут Миша с Марией Ивановной более или менее все объяснили. И вообще, Миша наш дом от пожара спас.

Во-вторых, мне радостно оттого, что после всего, что произошло в этот день, они снова поженятся. Хоть потом и снова разведутся. Ну и ладно, главное, чтобы не разъезжались.

А в-третьих, как-то тянет меня к математике с кибернетикой. Мы об этом все время с Мишей спорим. Зря он так про математику. Хорошая наука, для ленивых. В ней ведь все доказано. И если математику хорошо запомнить, можно вообще не думать.

Вот вам и интеллект.

Кстати, и Николаич с этим согласен. Он очень бывает недоволен, когда надо много думать. Он тогда идет на весь день осушать наш подвал. Стоит молча над шлангом, смотрит на струю и что-то машинально поправляет в карманах штанов, раздвигая колени.

О чем он обычно думает? Сами его послушайте.

Возлюби ближнего

– Я подумал, ты обалдел, что ли, Фаридушка…

Я ему говорю: Семен Апсатович, я снотворное принял, – а он мне коньячок показывает. Плохо, говорит, ему. С вечера плохо, говорит…

Да помолчи ты, Апсатыч!

Что?

А не знаю, чего ему плохо. С Рыжим бухал, наверное…

Что ты заладил: Николаич да Николаич? Не показывал, что ли, скажешь?

Ну а я что? Как не помочь. Хотя снотворное, конечно…

Ты же мне сам, Фаридушка, его выписал. Я и принимаю, чтобы тебя-то не подводить.

Что?

А я спать всегда с утра хожу. Я же ночью по подвалу лазаю. Осушаю.

Ну вишь, вот ты сам и разбудил… Все хорошо, что хорошо кончается… Ты, братуха, здоров, конечно, чуть мне сердце из тела не выбил. Я спросонья очканул слегка даже… Думал, убивать меня пришли.

Что?

А не нравится им мое подвала осушенье. Зимой, говорят, из шланга на улицу не надо. Потому ночью и тружусь. Днем они мне не дадут.

Я ведь для них же стараюсь! Считай, мочегонное их же дому прописал, если твоим языком объяснять, а они меня каждый день всей парадкой…

А еще за дверь Ленкину чморят… Елены Семеновны, да… Я ж ее почему не выношу? А вдруг на дачу кому. Вот тебе, Фаридушка, вдруг дачу строить, а у меня дверь для тебя есть.

Сами парадку уродуют, а претензии ко мне.

Видел на первом этаже старушку на стене, с мордой в прыщах? Написано еще, типа, не буду никогда… Ага… Это ж Ленка нафигачила в девяносто девятом. А теперь ну точь же в точь. Как накаркала…

Что ты лыбишься, Апсатыч, молчал бы уж. Меня по твоей милости Фаридушка чуть не укокошил… А он доктор, ему совестно потом будет. Это не тебе убивать, у тебя даже собака охотничья.

Да теперь ни в одном глазу, наливай уж…

Я ж о вас беспокоюсь. То дверь вам новую ставь, то стены крась. Все вам прогресс вперед толкать нужно…

А я и прогресс ваш толкаю, и историю берегу. Стеночки красочкой покрасил, а старушку вашу обвел. Вот вам, пожалуйста, Ленка с прыщиками со стены зырит, а вот гад какой-то про Питер что-то написал. Читайте, вспоминайте себя розовыми да гладкими. Радуйтесь. Дверь новую поставил, старую вам про запас оставил. Лампочки все светят… Почти…

Что?

Апсатыч, ну молчи, а! Сам лампочку себе крути над дверью. Ты меня как тогда со стремянки дверью? Да кому ты нужен, ноздря охотничья? Кто собаку нервирует? Ты дверь свою видел? Два-писят вверх, не меньше! Мне в прыжке туда лампочку втыкать, что ли?

Правда, Фаридушка, вредитель он, Апсатыч наш, избаловали мы его. Но я ведь и такого люблю. Всех вас люблю и парадку нашу поганую.

Я к чему…

Смотри, как хорошо: сидим на кроватке, тепло, хорошо, в окно смотрим, выпиваем культурненько, спать уже не хотим. Ништячок. Куда вам прогресс этот трепаный? Придумали себе.

Человек же он как… Рождается, живет немножечко и умирает… Зачем ему себе прогрессом жизнь портить, если он и так-то живет не слишком много, а?

Что?

Война есть война, тут без прогресса никуда, это ж я понимаю. Я тебе про мир говорю. Мирное время не военное же ведь, чтоб его прогрессами загаживать!

Подлей-ка… Ага, хорош…

С телефонами ихними, или как их… пока разберешься, уже что-то новое придумают! Типа удобнее… А хрена удобнее? Только зрение садится и дороже стало…

И если бы хоть люди помирать перестали. Так ведь нет. Так же мрут. Страдают только подольше. Ты уж, Фаридушка, прости старика, что я медицину твою зацепил.

Толку ноль, дизайн один. Я так скажу: прогресс нужен, только чтоб природу запердеть или планету расколоть. А всему остальному он только нервы треплет.

Хотя Ленка… Елена Семеновна то есть… Настоечку мне готовила одно время. Очень прогрессировала каждую неделю. Чуть не спился. Спасибо, Фаридушка, вытащил…

К чему это я? А!

Когда все спокойно, я и веничком вам тут все нормально подмету. Мне ваши прогрессы до лампочки. Да отстань ты, поменяю я ее тебе! В четверг…

А вот когда, к примеру, пурга, как на прошлой неделе, видел, как мы все пошли. Жэковцы, кто.

Снег бубенит, а мы на тракторах в снег уходим. За ценой, значица, не постоим, плечом к плечу… Тут и прогресс не лишний, и в нас смысл появляется.

Что?

Ну да, я не ходил… Я как бы в тылу. У меня ж коленки… Я за своих из окна болею. И знаешь, Апсатыч, гордость прям. Они в метель уходят, как эти. Как, например, эти… Как их…

А я в тылу. Ночью шланг свесил и давай подвал сушить. По морозцу хорошо льет.

Ой, ёкстить, смотри!

Стой!

Фарид! Куда ты в халате-то? Ты что, бессмертный? Ты ж врач, в самделе!

Апсатыч, держи его! Здоровый, ё… Ватник мой накинь хотя бы и валенки… У него носок мокрый… Ведро с него сдерни…

Помчал. На Ивана Грозного похож в халате-то из-под ватника…

Апсатыч, пойдем и мы поглядим, что ль.

Куда ты? За Пёсделью? Куда ж ты без Пёсдели-то своей?

И я накину что-нить да за вами по-тихонечку.

Вот так лечащий врач, житель нашей парадной Фарид Юнусович пытался спасти нашего любящего дворника и сантехника Николаича.

Не согласен я до конца с Николаичем. Иногда новая технология очень даже к месту бывает. Когда вспомню, я вам скажу, был у меня какой-то пример на эту тему.

Я даже главу эту думал назвать «О пользе прогресса». Но так и не вспомнил пример, поэтому назвал как назвал.

А про то, почему Фарид Юнусович спасал Николаича, я чуть позже расскажу. Он все равно выбежал.

Я потихоньку все происшествие с разных сторон обрисую, а вы уж потом сами логику ищите. Пока пусть лучше вам кое-кто объяснит пару вещей про Апсатыча.

Любовь и справедливость

Когда нет слов, вспоминаешь картинки, звуки. Запахи еще. Даже в основном запахи. Незачем понятные вещи на слова разделять.

Лежу, вспоминаю.

Секундочку, ухо чешется…

Традицию пить пятничными ночами втроем они завели, когда Рыжий появился в доме. Он женился и въехал. Не знаю, почему его называют Рыжим. Голова у него побрита налысо. Жена его бреет. Она парикмахер.

Может, у него раньше что-то рыжим и было. Сейчас ничем рыжим от него не пахнет.

Первый раз он в пятницу пришел. В дверях показал бутылку. Ухнул глазами, как филин. Про знакомство что-то сказал.

А в следующую пятницу уже и Поликарп с ним пришел. Поликарп со второго этажа. От которого обычно соляркой пахнет и подмышками, потому что он на машине катается и устает. Он с собой приносит колбасу.

Такая традиция.

Это даже к лучшему. Раньше мой в любой день мог заколдырить, а теперь только в пятницу.

По пятницам мы с ним враги. У меня нос чувствительный потому что. И общение я люблю умное. Желательно без слов. А не ужимки эти похабные, которые по пятницам.

Почешите, пожалуйста. Если несложно. Так-то он хороший, мы с ним душа в душу. Спасибо.

Поликарп человек простой. Пьет водку, сидит на табуретке. Со спины похоже, будто на табуретку положили большой мягкий шар в свитере. Он ко мне спиной, потому что я у двери лежу.

Рюмку он держит двумя лапами. По рулю скучает, наверное.

Рыжий с моим лежат на угловом диване. Рыжий вдоль окна, головой у моего на плече, а мой – вдоль стены головой на подушке.

Рыжий ноги скрутил косичкой и под стол загнул. Когда еще трезвый был. Там они и застряли. Думаю, они у него онемели.

Мой, когда говорит важное, одной рукой указательный палец вверх поднимает, а второй капельницу держит.

Нет. Они с Рыжим не болеют. Они по бутылке шампанского из шкафа свесили и через капельницы посасывают. Со свадьбы Рыжего шампанское осталось. Где они капельницы взяли, не знаю. У Фарида Юнусовича, наверное.

Мой это называет «возлияниями с возлежаниями».

А вы не могли бы теперь другое? Да… Это потому что они висят, вот и чешутся…

От Рыжего пахнет парикмахерской, от моего – мною.

Капельница Рыжего всю тельняшку ему замуслякала. Он ее немного пососет, а закручивать забывает. Все больше в потолок смотрит. Мечтает о чем-то. Отвлечется от мыслей, пососет немного и снова тельняшку поливает.

Рыжий мужик хороший. Не шумный. Думает много.

– А как ты с ней познакомился, Рыжий? – это мой интересуется.

Он, когда капельницы насосется, про две вещи говорит: либо про любовь, либо про справедливость.

Сейчас, получается, про любовь.

– Она побрила меня неожиданно. – Рыжий ткнул себя капельницей в бритую голову, как бы показывая, какое место у него тогда было побрито.

– А как можно побрить неожиданно?

– Можно, Апсатыч. Пришел к тебе постричься кто-нибудь, а ты его вместо этого побреешь. Вот и будет неожиданно.

– Понятненько. – Мой провел ладошкой по затылку Рыжего. Щетинка шуршит.

– Плесни-ка еще, Рыжуля… – это Поликарп. Он шумный и толстый. А когда пьяный, пытается командовать, потому что жены рядом нет. При ней он трезвый.

Рыжий, не отрывая мечтательных глаз от потолка, нащупал под диваном бутылку водки, поднял повыше и наклонил в сторону Поликарпа. Поликарп молодец. Всё рюмочкой поймал. Ничего не пролил.

Каждую пятницу они так сифонят! Четвертый час уже сидят. Когда начнут мне водку предлагать, спать их разгоню.

На столе колбаса. Не ест никто.

– А вот ты скажи, Карпуля, если дальнобойщик собьет прохожего, которого на проезжую часть кто-то толкнул, то что? – Это моего с любви уже на справедливость понесло.

Я-то знаю.

– То что – что? Рыжий, ну харэ лить-то… – Поликарп поднял рюмку над головой. Изучает. Даже пасть раскрыл. У него очень много зубов. Он похож на касатку в прыжке.

Колбаса пахнет, вы бы знали! На краю стола лежит. Как вспомню, слюни текут. Не пугайтесь, пожалуйста.

– Что, что… Виноват кто, Карпуля? Ну там, может, виноват тот, кто толкнул, или кто ехал, то бишь ты, Карпуля, а? Или кто тормоза не чинил, или кто правила придумывал, а? – Мой пососал капельницу.

Он с таким звуком меня в нос целует, когда мы с ним одни.

– Человека жалко, Апсатыч. А кто виноват, фиг его знает… – Поликарп всегда за любовь. Он не любит справедливость.

И правильно, потому что она жестока. А он в душе добрый.

Поликарп вытянул руку с рюмкой вертикально вверх и перевернул в рот с высоты. Звук получился приятный.

А колбасой не закусывает никто. Я уселась. Так на нее смотреть удобнее.

Да, чешите-чешите…

– А ежели его насмерть засандалило, и надо, хочешь не хочешь, разбираться, кто виноват? – Мой капельницу держит зубами, прищурив один глаз. Так он обычно сигаретку держит, когда консервы вскрывает.

– А знаете, чем она меня в себя влюбила? – Рыжий вдруг пошумел ногами под столом и стал что-то напевать, дирижируя бутылкой водки. Довольно-таки изящно.

Поликарп прекратил разговор, потому что стал следить за бутылкой. Мой задумался и замолчал.

Я поближе к столу пересела. Сами понимаете, колбаса – дело такое. Тут глаз да глаз.

– Но ты все-таки скажи мне, – мой на каждый слог стал тыкать в Поликарпа пальцем, – кто ви-но-ват?

– Апсатыч, я же не юрист. Я человек. Мне людей жалко! – Он сосредоточился на рюмке, чтобы опять не пролить водку, которую наливал ему Рыжий, раскачивая бутылкой в такт своей песне.

– Это запах любви-и-и-и, – пел Рыжий странные слова и, неожиданно остановившись, потряс бутылкой, даже стол подвинул. – Она меня своим лаком для волос влюбила. Знали бы вы, ребзя, как он пахнет!

Колбаса на самый край съехала. Упадет сейчас. Слюни мне протрите, пожалуйста.

– Ты Дедушкинда спроси, он юрист, – продолжал Поликарп.

Он отклонился на двух ножках назад, носками зацепился за стол и поставил полную рюмку себе на нос.

– Апсатыч, смотри, на сцене воздушные эквилибристы, ап! – Поликарп развел руки в стороны.

– Ровно сядь, звезданешься.

– От нее лаком пахнет, представляете, а я нюхаю…

– Хошь шампанского? Пёсдель…

Началось! Все, мужики, спать пора.

Сама, конечно, виновата. Надо было у дверей лежать.

И мы повели с моим обычный в этой ситуации разговор: он тычет мне в нос капельницей, а я рычу в пол.

А Поликарп проглотил рюмку.

Водку он тоже проглотил. Руки оставил держать в стороны и стал похож на толстого фазана, если бы у фазана были руки. На толстого фазана, который сидит и не дышит.

Табуретка под ним скрипит, держась на двух ножках. Не упал, старается.

Мой вскочил. Он всегда помогать пытается. В крови у него, что ли, – помогать, когда не надо. Поэтому его бутылка из шкафа выпала. Он ее капельницей выдернул.

Рыжий затих. Его на словах «лаком подмышки нельзя…» расслабило. Бутылкой по голове. Волос нет, поэтому звук звонкий получился.

– Дурак, плюй. Карпуля! Рыжий, ты че? Живой? Карпуля, тужься! Ты-то хоть не рычи! – Мой, когда помогает, всегда такой. Активный и не знает, что делать.

– Кха, епт! – а это Поликарп дышать учится.

Рыжего расслабило так, что даже полосочки на тельняшке перепутались и носок на ноге повис. Он стал похож на настоящего больного под капельницей. Только капельница почему-то во рту.

Ноги его развязались, отпустив стол.

Поэтому упал Поликарп. Как памятник. Не шелохнувшись на всей полукруглой траектории падения, с руками в стороны. Мое мнение, именно это его и спасло.

Из него выпала рюмка.

Руки Рыжего тоже повисли, и он отпустил бутылку. Вот почему штаны Поликарпа намокли, а не из-за того, что некоторые потом подумали.

Колбаса упала вместе со столом. Стол – Поликарпу на живот, а колбаса – на лицо.

Мы замерли.

Поликарп на полу. Пузо Поликарпа над Поликарпом. Стол на пузе. Рыжий под окном. Колбаса на лице Поликарпа. Мой в центре. Я над колбасой.

Ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. Зачем в этой ситуации Поликарпу вообще понадобилась еда?

Дайте я сама почешу.

Честно говоря, я и так на взводе была, а тут еще это. Да еще так подло – глядя мне в глаза. Всасывает ее и на меня смотрит. Ну сами понимаете.

– Ой, она у меня колбасу изо рта, Апсатыч!

– Сидеть!

– И лапами по роже! Тьфу! Она по гамну гуляла?

– Пёсдель, тихо! Ну-ка мне тут!

– По гамну! И колбасу изо рта, Апсатыч, уйми ее!

– Ну тихо ты, ну родная. Ну что ты?

– Люблю тебя, Серафима! – Рыжий неожиданно поднял руки и ноги.

Удивительно, как трудно бывает встать трезвому и как легко пьяному.

Рыжий встал и ушел.

Он меня отвлек. Иначе, конечно, разговор у нас с Поликарпом, да и с моим тоже, посерьезней получился бы.

Поликарп крякнул. Ему по лицу провели носком, когда проходили мимо. Даже слеза проступила. Думаю, от запаха любви.

– Вы идите, Карпуша! Моя, видите… Ну ты порычи на меня еще… Она мне вас проводить нормально не даст.

– Рыжий, ты по гамну ходил?

– Что-то тебя заклинило, Карпуля. Родная, убери зубки. Мы сейчас с тобой спать пойдем. Да, спать.

– Стол с меня сыми, Апсатыч!

– А кто тебя кормит, забыла? Спать пойдем, спать.

Потом мы смотрели, как Поликарп полз домой. Стол мы с него сняли, но он так и полз на локтях пузом кверху. Как большая черепаха, которой свернули голову. Полз и смотрел мне в глаза. С уважением.

На лестнице он прополз четырнадцать ступенек головою вниз.

У самых ступенек такую коричневую полосу рисуют. Стена зеленая, а полоса коричневая. У нас в парадке стены изначально были мраморные. Масляной краской по мраморным стенам очень красиво.

Чуть выше этой полосы кто-то написал: «Питер – это сурьезно». Поликарп подчеркнул эту пыльную надпись своими мокрыми штанами. Стало казаться, что эти мудрые слова проступают на запотевшем зеркале.

– Он еще и обоссекался! – это Поликарпова жена встретила мужа у дверей их жилища. Он уткнулся ей в ноги макушкой.

Ну вот и как ей объяснить? Как ей сказать, что он чуть не умер, а это совсем не то? Что это морось его жизни…

У меня с этим проблемы – я не умею объяснять.

Мы с моим вдвоем только поклонились ей свысока, стоя в дверях нашей квартиры. Мол, получайте, пожалуйста, ваше счастьице. А она плюнула в нас чем-то увесистым.

Поликарп усвистал вглубь квартиры. Слышно было, как он шлепает по полу в темноте. Наверху кто-то хлопнул дверью и зашагал по лестнице. По запаху вроде бы Генка.

Правильно жена сделала, что Поликарпа пустила. Это по любви.

А на Рыжего я в окно потом смотрела. Он стоял на льду и держал дерево во дворе. Озяб. Мороз-то приличный. Наверное, думал о своей Серафиме.

С этим по справедливости поступили – до утра простоял. Тут любовью не пахнет.

Да, когда старая собака шевелит бровями и рассказывает, сияет мудрость.

Я могу только восхититься. Любовь прекрасна, справедливость расчетлива. Возможно, поэтому люди с обостренным чувством справедливости так озлобленны, а любящие люди молчат и творят добро, даже если и плюются.

Что тут можно сказать?

Постарайтесь не плеваться. Это неприлично и вас не красит. Даже если вы очень хороший, добрый, любящий и потому несправедливый человек.

Эволюционное развитие видов

Елена Семеновна – человек веселый. Скажу больше, Елена Семеновна хохотушка. Она так много и разнообразно хохочет, что кажется, будто она разговорчива. А это как раз вовсе и неправда. Елена Семеновна говорит очень мало. С этим у нее трудности класса с десятого, когда она с Абрамычем – Димасиком из одиннадцатого класса, красавчик такой был, сейчас совсем лысый и очень толстый, – попробовала восемь баночек джина. Голубенькие такие баночки были, а внутри что-то алкогольное с чем-то сладким. У станции метро «Горьковская» пробовали. А потом у «Петроградской».

С тех пор она мало говорит, больше поет и танцует. А разговаривает в основном жестами. Весьма, надо сказать, красноречивыми.

И с тех же самых пор Елена Семеновна много радуется, а уж смеется и вовсе от души.

Придется поэтому об одной высокой жизненной цели Елены Семеновны и постигшей ее неудаче рассказать самому. Хотя, возможно, это и к лучшему.

Банки джина подловили Елену Семеновну на той стадии познания мира, когда гипотеза Дарвина уже была навязана ей средней школой № 50 Петроградского района г. Ленинграда (люди знающие утверждают, что если в названии города есть «град», то «г.» писать нельзя, таковы придуманные ими правила, но я написал именно так, потому что именно так написано в аттестате Елены Семеновны).

Научное предположение об эволюционном развитии видов, насколько поняла Елена Семеновна, доказано не было. Отсюда ей стало понятно, что в него надо просто верить.

Я бы не стал утверждать слишком уж уверенно, что Елена Семеновна – дарвинист. Или эволюционер – не знаю, как назвать. У нее есть и другие увлечения. Но все же размышления Дарвина запали ей в душу больше, чем все остальное, навязанное средней школой № 50 Петроградского района г. Ленинграда.

Тем более и доказательства какие-никакие имеются. Находят же кости каких-то динозавров, которые на кого-то похожи. А обезьяна и впрямь почти как человек.

Особенно если сравнивать с Николаичем.

Правда, развивается, скорее, Николаич в сторону обезьяны, а не наоборот, но ведь развивается.

Елена Семеновна даже нашла обезьяну, в сторону которой развивался тогда Николаич. Ее Елена Семеновна видела в одном советском фильме.

Эта обезьяна, как и Николаич, поливала из шланга. И, как Николаичу, ей было все равно, что поливать. В отличие от Николаича, она поливала даже тигров на корабле.

Другие обезьяны, которых Елена Семеновна видела в зоопарке, на Николаича так сильно похожи не были. Только внешне.

Наблюдение это было точным, потому что в зоопарк Елена Семеновна ходила трезвой. Хотя казалось бы.

Вообще, Елена Семеновна любит животных, видит в них различия, поэтому кому-кому, а ей в этом вопросе я верю. Она даже когда-то помогала спасать выпавших из окон черепах и выпускала их в Неву.

Кстати, увлечение Николаича шлангами подпортило репутацию Елены Семеновны. Стоило ей в восемьдесят седьмом году один раз потерять ключи от квартиры… По уважительной причине, кстати… Может ведь взрослая женщина немного расслабиться… А тут уж, сами понимаете, и за ключами не уследишь, и туалет должен быть под рукой. Зря она, конечно, в парадную отправилась, надо было где-то в скверике, что ли…

В общем, в тот день Елене Семеновне все-таки удалось попасть в свою квартиру, а Николаичу пришлось сменить дверь Елены Семеновны и начать хранить их общую тайну. Дверь он сменил хорошо, а тайну хранил безалаберно.

Я подозреваю, эта его безалаберность и явилась причиной обвинений Елены Семеновны со стороны жильцов в создании ледяного катка перед входом в парадную. Поверьте, это неправда.

Елена Семеновна, надо отдать ей должное, тайну шланга Николаича, напротив, ревностно оберегала. Только она имела возможность застукать его ночью так, как в свое время он застукал ее. И застукала. Не раз. Но молчала.

И вообще, Елена Семеновна очень привязалась к Николаичу. И к обезьяне из фильма.

Так созрел тот научный проект, который, по мнению Елены Семеновны, с треском провалился, испоганив осмысленную часть ее жизни.

В чем же была задумка?

Вводные у этой задачи составляли три факта: 1) искренняя вера Елены Семеновны в постулаты эволюционного развития видов; 2) очевидное развитие Николаича в сторону той самой обезьяны; 3) столь же очевидное превосходство эталонного экземпляра, то бишь обезьяны, над Николаичем в их ключевом занятии – овладении шлангом.

Третье и вправду верно. Я смотрел этот фильм и видел, что вытворял примат со шлангом. Даже мне, если честно, обидно за работника жилищно-эксплуатационной организации. Что уж говорить о Елене Семеновне, которой небезразлична судьба Николаича.

Прежде чем пойти эмпирическим путем, Елена Семеновна решила изучить теорию. Да, Елена Семеновна оказалась в библиотеке, чем изменила в лучшую сторону жизнь одного человека. Но об этом немного позже.

В библиотеке Елена Семеновна много смеялась и немного читала. Сопровождал ее Пашка (или Пахан, по терминологии пацанов), он смотрел на картинки в книжках и на Ленку рядом. Потом он погиб, но, так как у Елены Семеновны теперь плохая память, она не расстраивается.

В библиотеке Елена Семеновна узнала одну ужасную вещь.

Оказывается, по науке, Николаича нужно было бы целенаправленно размножать, чтобы вывести идеального Николаича, то есть Николаича, лучше приспособленного к шлангу. И делать это с Николаичем надо было бы до тех пор, пока финальный Николаич не станет максимально похожим на обезьяну. Что еще хуже, на ту самую обезьяну. А ведь ее, возможно, уже не стало.

Иными словами, после теоретической подготовки план проекта очень усложнился. Где найти материал для генетического развития, кроме представленного, собственно, самим Николаичем? Вдруг Николаич откажется? Сколь времени заложить на весь эксперимент? И это без гарантии результата!

Но Елена Семеновна не была бы гением, не придумай она изящное решение. Как математики видят в хаосе формулу, так и Елена Семеновна установила закономерность и использовала ее.

Зная определенную – возможно, генетическую – особенность Николаича, его можно было бы и не размножать. Приведенный в правильное искомое состояние, он довольно-таки неплохо управлялся со шлангом. В этом же состоянии он был максимально похож на обезьяну. Да что там похож, он ею и был.

Да-да, Елена Семеновна стала спаивать работника нашего жэка, но руководствовалась лишь заботой о нем и спаивала лишь в научных целях.

В этот момент проект натолкнулся еще на одну трудность, которая погубила не одну научную лабораторию – недостаток финансирования.

Елена Семеновна боролась с желанием ускорить эксперимент при минимальных затратах и нежеланием отравить Николаича. И тут тоже, упорно трудясь, она преодолела все трудности.

В памятном тысяча девятьсот девяносто девятом году она ободрала весь виноград, который каждое лето Миша Дыбля пускал по солнечной стене башни нашего дома, и изготовила на его основе пойло в таком количестве, которое было необходимо для проведения эксперимента в течение долгих-долгих лет. Даже листьев не оставила.

Упорство Елены Семеновны, сумерки белой ночи и стремянка из цветочного магазина «Оранж» очень помогли проекту.

Проекту помогло и то, что именно тем летом Пахан свистнул где-то целую батарею ящиков водки, что решил хранить это имущество у Елены Семеновны и что именно тогда же погиб.

Вся продукция была изготовлена Еленой Семеновной в течение недели. Она работала без отдыха и перерывов. После этого начались поставки.

Раз в неделю Николаичу выдавалась бутылка, назовем это так, настойки. А ночью проводились наблюдения за его возрастающим мастерством в деле управления шлангом.

Тогда же Елена Семеновна нарисовала в собственной парадной при тусклом свете одинокой лампочки ту самую старушку и сделала надпись. Получилось очень хорошо, потому что Елена Семеновна – левша и большой талант, не оцененный и угробленный.

Она тогда была счастлива. Ей казалось, что проект набирает обороты.

Не знаю, что стало причиной фиаско. То ли эфемерность цели, ведь обезьяна все-таки была киношная. То ли непонимание истинной сущности Николаича, ведь он не любит поливать, он любит осушать. То ли ошибочность самой нехитрой выдумки хитрого англичанина. Ну что сказать, неудачи постигают даже самых способных и талантливых.

Неприятности отравляли проект постепенно.

Во-первых, приперся Миша. Он искал свой виноград. Самое интересное, что он сообщил Елене Семеновне на эту тему, звучало как «идите вы к Эзопу». Остальное ее по-настоящему расстроило. Особенно неприятно он дудел тромбоном Елене Семеновне в лицо.

Во-вторых, Николаич остановился в развитии. Елена Семеновна стала это замечать года эдак с две тысячи восьмого.

С одной стороны, он не продвигался вперед в искусстве овладения шлангом, а стал использовать его лишь как средство осушения. Раньше в свете ночных фонарей можно было видеть, как он резвится с резиной, искря струей. Он даже смеялся тогда. Теперь же удовольствие он не излучал. Осушение стало актом делового напора и серьезной сосредоточенности.

С другой стороны, он стал халтурить в деле приема пойла. Иногда даже делил его с Апсатычем. Обращение же к лечащему врачу Фариду Юнусовичу положило начало его окончательной деградации – Николаич стал отказываться пить регулярно. А ведь залог успеха любого эволюционного развития состоит именно в регулярности.

В-третьих, огромный запас вкусного алкоголя в квартире Елены Семеновны сломил ее собственную волю.

Я бывал в ситуации, когда один яркий проект закончился, а другой не начался. Помню, как-то именно в такой ситуации я лежал на диване и смотрел в стену два месяца подряд, пока у меня не опух глаз.

В такой ситуации кто-то должен помочь.

Например, как-то один врач лечил мне спину. Он говорил, что я и моя спина интересны ему как проект. Когда эту спину он все-таки вылечил, я пошел его благодарить и по дороге упал в подземный переход, потому что иногда снимаю очки, чтобы тренировать зрение. Он очень расстроился, делая мне перевязку. И сетовал. Говорил, в частности, что определенные области моего здоровья, к сожалению, совершенно вне его власти. Еще говорил, что меня надо бы помыть. В общем, впал человек в уныние.

Тогда помог ему я. Веселой беседой и обещанием взяться за ум.

А Елену Семеновну спас Миша.

Он явился к ней как-то, и между ними состоялась беседа.

– Одевайтесь-одевайтесь! – Миша сверкнул золотым зубом, потому что улыбнулся, и продудел что-то оптимистическое Елене Семеновне в лицо.

Настроение Елены Семеновны конечно же улучшилось. Она даже повторила мелодию голосом и показала Михаилу танец. Больше они ни о чем не говорили, потому что с Еленой Семеновной это бессмысленно.

Однако именно с тех пор Елена Семеновна работает в магазине «Оранж» помощником флориста – за деньги, и у Миши помощником по винограду – забесплатно.

Что же теперь? Отвечу по степени важности.

Обезьяна. Что с ней стало, я не знаю. Надеюсь, у нее все хорошо либо она умерла без мучений.

Елена Семеновна. Она пережила провал. Она по-прежнему хохотушка, а это очень много в сравнении с науками, проектами и прочими мелочами. Она просто стала меньше верить Дарвинам и перестала спаивать Николаича.

Миша. Он добрый, хороший человек. Молодец он, вот что.

Николаич. Как мы знаем, он продолжил свои ночные занятия со шлангом. Серьезных успехов пока не достиг, но спровоцировал одну ситуацию, о которой вы обязательно узнаете.

Ну и сам научный проект. Здесь, я считаю, был достигнут настоящий и неожиданный прорыв. Ведь в результате эксперимента в гипотезу Дарвина поверил еще один человек – Николаич!

Не зная, что вся продукция Елены Семеновны была изготовлена сразу, в самом начале эксперимента, получая каждую неделю по одной новой бутылке, он стал замечать развитие. Николаичу стало казаться, что каждая новая бутылка, будучи генетическим продолжением предыдущей, являет собою все большее совершенство. Только поэтому он стал делиться с Апсатычем. Вовсе он не халтурщик.

То ли Елена Семеновна поначалу экономила листья и ягоды, то ли Николаич постепенно отучился чувствовать вкус дешевого этанола, но он теперь по-настоящему убежден в эволюции.

Я считаю, неважно, сразу ли были готовы все виды этих столь похожих друг на друга настоек или же они эволюционировали в процессе проведения эксперимента. Важно, что еще один человек поверил в настоящую науку.

Это успех.

А насчет провала… Главное, что поняла Елена Семеновна: каждое следующее изобретение вредит больше, чем предыдущее. И потому она решила бороться с изобретателями.

Если вдуматься, похоже на правду. То ли головы людские всегда стремятся к ошибке и не могут, изобретя что-то, сразу понять, что они натворили. То ли, действительно, на устройство мира не натянешь логику, и прав Миша, что ноты не музыка, а надо петь с птицами. Кто их поймет.

Елена Семеновна все это победит. Она подбивает профессора юриспруденции Юлиуса Карловича Дедушкинда отменить патентование.

Вернемся к Рыжему. Совсем ненадолго. Надо как-то объяснить вам, почему он Рыжий. И с его женой я вас как раз познакомлю.

Не воруй

– Прикинь, Маринка! Типа украли, значит, вчера из салона мои кольца, а сегодня лак и парик.

Что говоришь? А! Для волос… С черной крышечкой. Сильной фиксации.

Парик я для этой жирной с бусами отложила, у нее еще физия жуткая такая. Да, Самуиловна… Рыжий такой парик, под мальчика.

Кольца… Да, со столика перед зеркальцем… Мне же с ними в ножницы не влезть. Что ты начинаешь-то?..

Главное, клиентов столько. Дождь, а они прут. И еще он тоже пришел. Покрасивее, говорит, меня, пожалуйста, сегодня…

Ну да. Ты его вонючим почему-то дразнишь. День у него важный типа… Во-от…

Когда его стригла… Он, кстати, не вонючий. Он просто в автосервисе работает…

В общем, стригу его и никак подровнять не могу. Он башкой вертит, глазом так на меня, знаешь, зырк, и носом сопит. Что ты ржешь?

В общем, в результате побрила я его. Да. Под ноль… Ты ж меня знаешь, когда настроения нету… На хрен, думаю, я эти кольца на столик положила…

А когда он уходил, Самуиловна как раз вползла. Пальцем своим жирным ему в затылок тыкнула. Страшные вы вещи делаете, Серафима, говорит. И кстати, где мой паричочек, Серафимушка?

Сюда же вот клала, говорю, ну ведь только что тут лежал.

Просила ж, говорит, тебя, Серафима! Себе, говорит, что ли, взяла?

Я ей говорю: я убогая, что ли? Цвет же, говорю, блевотный, с морковочкой.

Серафима, говорит, послушайте, я хороший просила, самый дешевый. Где он?

Ну чего вы попу морщите, говорю, дешевле париков не бывает, самый дешевый вам взяла. А где он, не знаю. Украл, наверное, кто-то бедный.

Короче, не получился у нас с ней разговор.

А он что? Стоит, голову трет, лыбится, задумчивый такой, щекастый. Исподлобья смотрит, как теленок.

Из салона домой, такая, иду, каблук еще сломала! Ну прям пипец, в общем! Второй руками отломала – и как в чешках… Ноги промочила, реву…

Ну и представь, как я труханула, когда в подъезде его увидела! Аж пальцы на ногах подсохли!

Кого? Ну, Марин! Его… Не вонючий он, я тебе говорю…

Что? А! Встал так за лифтом, тень на пол-лица, типа, таинственный весь. В парике, щекастенький рыжулька, лобик вперед, глазиками лупает, локоточки в стороны растопырил, знаешь, как в бальных танцах… Я еще тогда подумала, странно так он локти вровень с плечом…

Да. Это он парик взял. Сказал, голову прикрыть, потому что день важный, а его под ноль побрили.

И кольца с лаком тоже он.

В общем, говорит, вы как им прыснете – с ума схожу, закачаешься. Говорит, влюбился он в меня через эту вонь. А что за парфюм, стеснялся спросить, поэтому и упер. Он вами, говорит, пахнет.

Что ты ржешь? Я стою такая, не врубаю, зачем он мне все это втирает, и понимаю, от него лаком несет на всю парадку. Аж глаза слезятся.

Представляешь, да… Прям подмышки, как дезодорантом… Дурачок, в общем… Он руки поэтому опустить не смог. Боюсь, говорит, что волосы там у меня поломаются.

А когда я его мыться вела, он кольца вернул. Что зачем?.. Размер ему нужен был…

Мыться? Потому что дудит у нас в парадке какой-то дебил! Даже мне каждый раз страшно, а ему, представь, с непривычки-то это ж совсем неожиданно… Да и лак от подмышек ему отодрать надо было…

Я тебе что звоню-то. Будешь у нас свидетельницей?

Теперь на моей гульнем…

Вывод из этой грустной истории я могу сделать лишь один.

Если что-то не понимаешь, не воруй. И вообще не воруй. Может плохо закончиться.

Ведь как люди делают. Влюбляются, встречаются, выпутываются. И лишь потом иногда, в глубокой старости, женятся. И уж точно на своей жене женятся, а не на какой-нибудь случайной женщине. Хотя бы от той и пахло хорошо.

Про науку тоже хочу сказать.

Я вижу плохо и слышу тоже так себе, поэтому нюхаю довольно-таки прилично. Нюхаю я не лучше всех в мире, но достаточно, чтобы уверенно утверждать: одерология – это мое. Она для меня самая важная наука. Я даже ее название узнал.

И еще.

Раньше, когда я видел на улице мужчину, округлившего руки по сторонам, я думал, он вместо занятий нормальным спортом ходит в тренажерный зал. Может быть, даже три раза в неделю, чтобы руки стали толще.

Теперь я в этом сомневаюсь.

О смысле жизни

Фарид Юнусович стал плохо спать. Ночами он теперь думает и мучается. Причиной тому не может быть его совесть. Она чиста, потому что Фарид Юнусович – лечащий врач.

Вы скажете, что и у врача совесть может быть неспокойна. Врачи ведь тоже люди, хоть, возможно, и хорошие. Намудрить что-нибудь могут или недоглядеть, на деньги польститься или бумажку лишнюю подписать. Да что уж там, они ведь могут оказаться какими-нибудь пластическими хирургами или стоматологами.

Не знаю. Я врачей уважаю и даже боюсь, поэтому гадости про них говорить не буду.

Иными словами, мне врачи делали только добро. Во всяком случае, пока. И другим людям они зла не делали при мне. Даже друг другу они вроде бы сильно обычно не вредят.

Могут, конечно, два врача, например, развестись, если когда-то поженились. Но я скажу вам, всякое бывает, пусть будут счастливы, даже будучи врачами. Мне еще к ним на осмотр. Что к одному, что ко второй.

Все эти врачебные грешки к Фариду Юнусовичу не прилипли – он не женат, работает реаниматологом. Бьет людей током по инструкции полчаса после смерти. Иногда и заранее, но тоже по инструкции.

В этом смысле он к себе придраться не может: ничего плохого людям сделать у него не получается – им обычно уже навредил кто-то другой. Если повезет, он даже может продлить их земные, так сказать, мучения. Но везет нечасто, и сути дела это, конечно, не меняет.

Вот об этом и стал думать Фарид Юнусович.

В это утро, как принято у хороших философов, он остался лежать в постели на спине, обозначив наступление дневной активности шевелением пальцев на ногах.

И в это же утро, как принято у хороших менеджеров, он положил ноутбук себе на живот, стал смотреть по нему телевизор и задавать себе вопрос «зачем».

Хороших менеджеров учат ставить этот вопрос в любом деле, чтобы хорошие менеджеры имели смысл.

Телевизор в ноутбуке показывал соревнования охотников. Вернее, охотниц. Все они были женщинами, одетыми в обтягивающие костюмы с порядковыми номерами. На лыжах, водрузив за спины какие-то ружья, они, некрасиво качая соплями по морозу, пытались друг друга обогнать. Иногда охотницы пробовали попасть из ружья в черные кружочки и очень расстраивались, если не получалось.

Ездили они вроде бы по кругу.

Смотреть на это без тоски, конечно, невозможно, а уж тем более задавшись таким серьезным вопросом.

– Так и я, так и я, – грустно сказал Фарид Юнусович, прикрыв экран ладонью от солнца. Ноутбук согревал ему живот.

Фарид Юнусович очень мощный. Он мог бы играть Челубея в детских мультфильмах – размашистые плечи и лысая голова, ни дать ни взять, холмик с носом, руки с широкими ладонями и квадратными ногтями, чугунное туловище и короткие ноги, превращающие любые штаны в лосины. В общем, достаточно для того, чтобы его пациенту захотелось обратно в смерть.

Не Рэмбо, конечно, но все равно очень внушительный. И людей он спасает лучше, чем Рэмбо. Потому что никого не убивает специально. Я бы, в общем-то, не позавидовал Рэмбе, напади он на Фарида Юнусовича. Может быть, только если сзади… Хотя тоже вряд ли.

Лучше, чем Рэмбо, Фарид Юнусович еще и потому, что он по-настоящему добрый. Те, кто знает его близко, например я, к этому привыкли. А те, кто не знает, боятся его, пока не увидят его улыбку.

Она детская. Знаете, когда угрюмый человек, с которым трудно и даже неприятно общаться, улыбнется, хочется надеяться, что он добрый.

Фарид Юнусович улыбается так, что сомнений не остается – он очень добрый. И живот у него добрый. Не стальной пресс старательного человека с комплексами. Не мощное пивное пузо сурового мужика из бара на Малом проспекте П. С. Нет. У него доброе брюшко хорошего человека. По такому брюшку сразу понятно, что человек этот, даже если и кушал в детстве свиную тушенку под одеялом по секрету от мамы, потом обязательно в этом раскаивался.

В детстве у меня была собака, которую я дрессировал против всех. Девочки своих собак, наверное, дрессируют как-то иначе, а мальчикам ведь надо, чтобы их собака всех победила.

Вот и я прочитал где-то, что, дабы собака не брала у незнакомцев еду, эту еду ей должен предложить какой-нибудь посторонний человек, и, если собака возьмет, ударить. Ударить должен обязательно посторонний, было сказано в книге, чтобы собака продолжала доверять хозяину.

Как вы догадываетесь, я попросил дядю Фарида выступить в роли постороннего.

Он должен был предложить моей собаке сушку.

Предложил он ее не сразу, а лишь после сложных переговоров. Саму-то сушку он был готов отдать, а бить не хотел. Хуже. Он съел почти все сушки, обсуждая сценарий этого злодейства. Уломать его я смог лишь угрозой: мою собаку, мол, отравят, а виноват будет он.

Почему нужны эти подробности? Чтобы вам стало ясно, какое чудо – добрая улыбка Фарида Юнусовича.

В итоге конструкция из сушки и огромного человека, вырастая вверх и вширь из крошечной табуретки, выдвинула вперед сушку и представила собой наглядный пример превосходства в размерах ладони советского врача над головой немецкой собаки.

Джеррик был очень умный, про боксерчиков вам это скажет любой, у кого они были, и брать сушку не стал. Но тут дядя Фарид улыбнулся.

В принципе, эту сушку прямо ртом с его ладони мог взять и я. Просто я стоял дальше… Такая улыбка…

Когда через несколько лет моего друга сбила машина, он летел так же – крутясь в воздухе. Рядом с ним летел его кошелек. А рядом с Джерькой летела сушка.

Я тогда получил собаку, которая подозревает абсолютное зло в любых, даже очень добрых людях. Дядя Фарид получил психологическую травму и привычку подлизываться к моей собаке. Сама собака получила опыт и почему-то сохранила ко мне доверие.

Книги иногда не врут.

Вот такой добрый человек Фарид Юнусович.

Этот добрый человек сегодня подвигал животом, чтобы ноутбук отъехал от лица, и горестно подумал: «Ну ладно терапевт, он людей лечит. Может быть, они потом даже с пользой… Хирург тоже. Он ведь отрежет то, что не лечится, и славненько. Ведь и с одной ногой, руками, например, можно. А я?»

«Я и стоматологи…» – добавил он, подумав.

«И пластические хирурги еще… Эти совсем уж какие-то бестолковые… Варвара Самуиловна, например, – ужас ужасом, а без них обходилась, спокойно в парике померла…» – его отражение в экране наморщило широкий нос.

В случае с Варварой Самуиловной, по мнению лечащих врачей, ничего страшного не было. Она действительно умерла.

По инструкции дефибриллить ее надо было полчаса. Поэтому Петруха с ночной смены стукал, как он выражался, клиента, пока Фарид Юнусович слушал Петрухины жалобы на жизнь. Слушал с кофейком и бутербродом, жмурился, играл шлепкой на исполинской ступне и созерцал.

А в 9:00 Петруха (если точнее, пятидесятилетний кандидат медицинских наук Петр Акимович Штуцер) злорадно вручил утюги Фариду Юнусовичу и уже сам пошел за кофейком. Смена, говорит, держи.

Стукать Варвару Самуиловну пришлось уже Фариду Юнусовичу. И вот, когда Фарида Юнусовича ударило током (то ли не заземлился, то ли клемму опять пробило, месяц уже все мучаются), он вдруг прозрел. Ведь ради своего ленивого утра он надеялся, что Варвара Самуиловна, да упокоится ее прах с миром, умрет пораньше. И внешность ее тут ни при чем.

«А это значит, – вздохнуло отражение Фарида Юнусовича, – я и пользы не творю, и душу свою гроблю».

Согласитесь, если бы Фарид Юнусович был плохим человеком, он так не подумал бы.

«А Лариска со своими пробами! Мы же человека могли ухайдокать», – продолжал сокрушаться Фарид Юнусович.

Это он вспомнил провокационные пробы.

Я не врач и конечно же ошибусь, если стану объяснять вам подробности технологии, но, насколько я знаю, суть провокационной пробы состоит в том, что больного обвешивают датчиками, провоцируют инфаркт и тут же спасают. В результате в ближайший год инфаркта у него уже не будет, скорее всего.

Лариска (тоже, конечно, не Лариска, а Лариса Геннадьевна, доктор медицинских наук, врач высшей категории, эксперименты над людьми входили в сферу ее научных интересов) любила кофе и постоянно за его распитием садилась своей попой (именно так приятно было формулировать в мыслях Фариду Юнусовичу) на единственную кнопку телефона вызова реанимационной бригады. Появившуюся бригаду она угощала кофе.

И вот однажды Ларискин больной…

Скандальный, надо сказать, старикашка. Он не хотел идти на пробу и, громко протестуя, назвал в коридоре Ларискины методы гестаповскими, чем напугал очередь. Двое больных даже обнялись.

Так вот этот больной на пробе выдал клиническую смерть, а миниатюрная Лариска сумела скинуть клиента на пол, завела его непрямым массажем сердца, сломав ему два ребра, и двадцать семь раз успела ударить по единственной кнопке телефона.

А зря.

«Ерзает», – думали в реанимационном отделении, представляя веселую Ларискину попу.

Когда реаниматоры все-таки всех спасли, плачущих больного и Лариску (которой тоже стало плохо) выкатили к очереди. Больной пронзительно причитал что-то про фашистов, запрокидывая вверх голову и ловя ртом собственные слюни, а Лариска слабым голосом отвечала ему: «Сами вы, в самом деле…»

Фарид Юнусович тогда налил себе кофе в пустом Ларискином кабинете, прислушался к их сбивчивой беседе, отъезжающей со скрипом по коридору, и пошел искать Ларискину медсестру. Ее потом во всем обвинили.

В тот день пробы больше никому не делали, а Лариске Фарид Юнусович теперь по-доброму завидовал. Ведь она спасла человека от себя самой.

«Хорошо, что догадались. А ведь могла ерзать до обеда!» – сокрушался Фарид Юнусович.

Вот так мучается Фарид Юнусович.

Даже медсестры уже месяц шепчут друг другу, что Батыюшка приуныл. Они жалеют его и кормят всякой ерундой, а старшая сестра второго отделения даже, неожиданно для себя самой, обняла его, чем сильно смутила всех и заставила Фарида Юнусовича обходить ее пост стороной.

Чуть позже с ней попытались обняться двое больных очевидцев, о чем сильно пожалели. Другие двое больных, не те из очереди.

Когда в дверь позвонили, Фарид Юнусович чесал нагретый ноутбуком пупок. Поэтому звонили долго, даже стали стучать.

Как выяснил, открыв дверь, Фарид Юнусович, рвался к нему Семен Апсатович, наш пенсионер-охотник с собакой.

– Ты это… Фаридушка… Пожалуйста, родной! Ты это… – Семен Апсатович со значением совершил круговое движение руки в направлении двери Николаича. Такие движения, насколько я помню, предписано совершать в случае аварии на железнодорожных путях, двигаясь навстречу поезду.

Дверь Николаича был открыта. От Семена Апсатовича тянуло перегаром.

– Мы, главное, сидим, говорим, а тут он набок. Фаридушка!

Фарид Юнусович рванул на помощь.

Рванул в чем был, а именно в шлепанцах драных, носках зеленых, трусах синих семейных. Халат цветной потертый он накинул в движении, потому что в нем он не был.

Его добрая душа надеялась спастись, а добрый мозг думал: «Ё…»

«Ё» его мозг думал потому, что нога Фарида Юнусовича попала в ведро с водой, так сказать, на старте забега. И с ним, с ведром то есть, шагала в сторону спасения доброй души Николаича.

Это несколько портило Фариду Юнусовичу настроение, так как любое спасение должно проходить серьезно, даже героически, а ведро на ноге, да еще с грязной водой, – это идиотизм.

Я так один раз спасал утопающую девушку и тоже остался недоволен. Даже грамоту не получил. Потом расскажу.

Ладно… В общем, с серьезностью у Фарида Юнусовича не получилось.

Не лучше вышло и с реанимирующими действиями. Николаич в своем парадном костюме – в майке на лямках и синих (не черных!) трениках – лежал на боку в кровати. Фарид Юнусович знал, что кровать эта не для сна, а значит, Николаичу и впрямь плохо.

Кровать стояла у подоконника, на котором была расставлена ежедневная жизнь Николаича. Предназначалась кровать для сидения и созерцания улицы, но ни в коем случае не для лежания. Спал же Николаич по какой-то своей давней привычке на старых матрасах, которыми был выстлан пол комнаты. Матрасы он где-то воровал.

Это, кстати, очень удобно – спать там, где упадешь.

Про такие ситуации все мы знаем две очевидные вещи: с одной стороны, для проведения закрытого массажа сердца надо положить человека на твердую поверхность, с другой, ходьба по матрасу с грузом на плече и ведром на ноге тяжела и некрасива.

Апсатыч даже прилег на матрас у входа, положил голову на локоть и стал наблюдать.

Фарид Юнусович с Николаичем на плече напомнил Апсатычу казус с пьяным хулиганом, который напал на мастера спорта по вольной борьбе. Спортивные успехи объекта атаки выяснились лишь в процессе нападения, когда он взял хулигана на мельницу. Последний, протрезвев на мощном плече, ухватился сзади за ремень партнера по инциденту. Так и ходили они по Большой Пушкарской. Минуты четыре. Даже дорогу перешли на зеленый свет.

А потом отправились в пышечную на углу, где работает Галина Викторовна, пить кофе со сгущенкой. Мысли о Галине Викторовне не давали Апсатычу покоя ни днем, ни ночью.

Сходство усиливалось еще и тем, что тощий хулиган был тоже в майке. Очень похоже.

Твердая поверхность была найдена в туалете, клиент был водружен непосредственно на нее для нанесения ему непрямого массажа сердца. А мы, опять же, знаем, что такой массаж состоит из удара кулаком в грудь.

О том, что он просто принял снотворное, и о том, что говорил Апсатычу уходить – спать, мол, надо, а тот еще утверждал, что день же, кто ж днем спит, и какое вообще снотворное, а ведь как какое, когда днем без него не уснуть, Николаич позже ему рассказал, когда они сидели на кровати и что-то пили.

Я это вам тоже уже рассказывал, вы ведь помните, наверное.

Апсатыч, надо отдать ему должное, разводил руками и повторял: «Кто ж знал-то!» Со снотворного, он думал, так не падают, поплавнее, думал, как-то.

Оба также отметили как большую удачу тот факт, что массаж сердца был реализован непосредственно в туалете, ибо так сильно, по словам самого Николаича, его никто в мире еще не бил. Прям, говорит, в душу меня поразил ты, Фаридушка, вот и стошнило, мышицы болят даже. Не дай бог, сказал, никому такого пробуждения.

И Апсатыч, и Николаич не спешили снимать при этом ведро с ноги Фарида Юнусовича.

«Вот опять. Пытался и не смог… О чем это они? Шланг какой-то…» – приходили Фариду Юнусовичу в голову мысли, которыми он не мог гордиться. Он давно решил гордиться только теми мыслями, которые придумал сам. Эти же конкретные мысли были рождены обстоятельствами.

Все, что он мог сделать сам в этой ситуации, – лишь сопроводить эти мысли печальным взглядом, к примеру, в окно. А там, в окне, к слову сказать, действительно функционировал шланг.

Николаич, обладающий высоким эмоциональным интеллектом и не занятый физической работой, взялся за объяснение.

Это, говорит, я сегодня убрать забыл. Я же говорю, подвал осушаю. Забочусь, говорит, о вас, как о детях малых. А куда ей, родной, течь-то еще? На мостовой потопчут-потопчут, подмерзнет, и вот те, значица, нормалды.

Николаич, конечно, переполнен любовью к ближнему, но на счет нормалды я не вполне уверен.

Этим я не хочу сказать, что осушать подвалы в мороз неразумно – я не знаю требований и ограничений этого технологического процесса. Возможно, осушать подвалы нужно всегда. Сразу, как только они намокают. Но меня настораживает вода, которая льется на зимний тротуар.

Почему этот случай я посчитал важным, вам станет понятнее чуть позже, наберитесь терпения, я не могу все сразу рассказать. Как вспоминаю, так и рассказываю. Но главное, именно этот случай наконец поможет выздороветь измученной душе Фарида Юнусовича, душе доброго врача, которому иногда удается помочь людям.

Счастье

Пузырь и Цвельба уже ждали. Нирваныч, как всегда, опаздывал.

Пузырь – толстенный мужик с очень маленькими руками и ногами – ударник в музыкальной группе «Дылда для Дыбли». Сейчас он положил по привычке локти на пузо, а маленькие пальчики сцепил замочком меж грудей. Пупок его светится из-под синей футболки.

Кличку еще в шестом классе ему придумал Цвельба в отместку за свою. И этим ему очень помог. До шестого класса Пузырь был Пингвином. «Потому что тело жирное в утесах», – поясняли знающие люди.

Настоящими у Пузыря были имя Семен и отчество Ефимович.

История клички Цвельбы проста – только он на уроке труда сумел вспомнить, как называлась хреновина, которую именно так называл наш трудовик. Цвельба тощий и ушастый. Если честно, вылитая цвельба, хотя я до сих пор не знаю, что это такое. Цвельба – бас-гитарист.

Его имя, а тем более отчество я не помню, а может быть, даже не знаю. Простите.

Нирваныч любит Нирвану. Челка до носа, свитер до колен, наушники размером с голову и невозможно докричаться.

Его настоящее имя знает один милиционер (а теперь уже полицейский), который работает на станции метро «Спортивная». Мы стесняемся у него об этом спросить.

Опаздывает Нирваныч всегда по одной причине – метро. Он не умеет выходить на правильных остановках, если едет достаточно долго.

Лишь раз он опоздал потому, что попал в отделение тогда еще милиции. Тоже в метро. Грустная история, которая показывает, как плохо быть не таким, как все, и как вредно упорство, а еще – что сила музыки иногда может быть деструктивна.

Знаете, как обычно бывает в метро зимой – все двери открыты и болтаются, а одна почему-то заперта. Именно ее и атаковал ослепленный музыкой Нирваныч – бился в дверь, как стерлядь на нересте, на чем и был пойман.

Когда выяснилось, что Нирваныч все-таки не наркоман, а соло-гитарист, они подружились с милиционером.

Нирваныч даже в церковь его водит по воскресеньям.

Сейчас Нирваныч, видимо, в метро. Его еще нет.

Миша открыл маленькую зеленую дверцу в башню, привычно присел, проходя под деревянным стропилом, обнял длинного Цвельбу, шлепнул по микроладошке Пузыря и мрачно уселся за синтезатором.

Миша единственный из четверки имеет музыкальное образование, а потому служит в группе солистом, тромбонистом, клавишником и основателем. Он же готовит аранжировки, но записывать их заставляет любознательного Цвельбу. Чтобы все оставались счастливыми.

Кличкой в школе ему всегда служила фамилия. Фамилия воспитала в Мише характер. Когда у него родится сын, он тоже через это пройдет.

– Че нос повесил? – Пузырь грубоват. У него ручки и ножки мерзнут зимой.

– А ему Шпендр опять дырку в мозгу прокрутила. – Цвельба недолюбливает Марию Ивановну за то, что она превосходит его в любознательности.

Именно по этой причине он в свое время распустил слухи, что Миша вышел замуж за поволжского немца. В чем-то он был прав.

– Да я сам накосячил. Сидит она, чай мне кипятит, дернуло меня робота ее обстирать. – У Миши есть привычка выражаться прилично, сформированная годами супружества.

– Несчастная баба, живого мужика ей мало, о роботе мечтает… Дыблик, сделай ей буратину, пусть радуется. – Пузырь постучал ладошкой по маленькому кулачку. Этот жест он считает мужественным, поэтому часто его повторяет. Обычно не к месту.

– Да, Пузырик, несчастная… Чего ей нужно, а? Вот скажи… – Миша посмотрел себе на коленки.

Отвечать взялся Цвельба. В школе, отвечая на сложные вопросы, он прижимал руки к длинному телу, начинал слегка извиваться и, прежде чем сказать, старательно набирал воздух. Сейчас, извиваясь с гитарой наперевес, он начал:

– Счастье, Дыбля, оно состоит из слоев. Сначала здоровье – ничего не должно болеть. Вон у Пузыря, когда живот не болит, он же счастлив, как животное. Ать…

Пузырь из положения сидя пендельнул Цвельбу маленькой кедой. В круглый солнечный луч смотрового окошка выстрелил столб пыли.

– Ух, у тебя попец запылился, Цвельбик.

– Ты, Пузырик, смотри, как-нибудь ножка застрянет, будем всегда вместе ходить. – Цвельба двумя пальцами выдернул штаны из ложбинки. – Так я продолжу. Потом социум. Это, например, работа либо зарплата какая-никакая. – Цвельба мечтательно возвел глаза к крыше, но спохватился и серьезно продолжил: – Однако ж бывает, и здоров человек, и работа есть. В общем, все, что ему папа с мамой в детстве нарисовали, имеет. А вешается.

– Ты к чему, Цвельба, хорош мудрить… Давай уже по существу.

– Я к тому, что главное – творчество. – Тут Цвельба погрузился в задумчивость. Надо было ждать.

– Эй… – не выдержал Миша.

– Тут и пузо болеть может, и денег может не быть, а человек счастлив. – Цвельба навел на него прояснившийся взгляд. – А Шпендра твоя как живет? Книжки какие-то старые, подсчеты какие-то… Вот и страдает…

Миша потер бороду:

– А как надо?

– Сам не знаю. Как Нирваныч, вот как надо. – Цвельба подумал немного, скосил глаз и добавил: – Или вон как Пузырик. Пожрал, пупочек футболочкой обтянул и давай в свои маракасы стучать… – Он вильнул попой, так как Пузырь приподнял ногу.

– Где ты такое прочитал-то? – Бить Пузырь не стал, так как его и впрямь пугала теперь перспектива застрять ногой в тепле Цвельбиного тела.

– Передачу смотрел про счастье.

Миша привстал и дунул в тромбон. Опять мимо нот, по-птичьи.

– И ты туда же, Цвельбик. Счастье логикой на части делить. А оно не делится. Нелогичное оно. – Миша почему-то почувствовал себя несчастным.

Пузырь шибанул по литавре и крутанул палочку на пальце.

Он научился крутить все что угодно вокруг большого пальца еще в третьем классе. И сорвал этим восемь уроков подряд. Даже старая училка литературы, которую они звали обсосышем, украдкой под столом пыталась научиться.

– Ну где Нирвана, е-мое? – Цвельба пытался вернуть слух, ковыряя пальцем в ухе. Так близко от таких больших ушей в литавры бить нельзя. – Вечно он…

Пузырь сложил ладошки на коленках и, вытянув шею, выглянул в круглое оконце.

– Зырьте, пацаны, как этот залип… А этот его… Е-мое! Зырьте! – Пузырь всегда плохо формулирует.

Когда в школе он рассказывал, как увидел зайца, кроме «пацаны, там чувак с ушами» от него ничего нельзя было добиться.

– Сейчас Нирваныч пойдет, как назло. Опять его загребут. Надо бы нам туда.

Пузырь с кряхтеньем распрямился, упершись плечами в свой пуховик на крючке в деревянном стропиле. И прижал картошку носа к морозному солнцу в стекле, вынимая шарф из рукава.

Цвельба, как ярмо, через голову снял ремень басухи и надел огромную дубленку. Теперь в его фигуре акцент с ушей сместился на тонкие ноги.

Пузырь, протирая пузом установку, боком поплыл к двери, изящно поддев задней рукой пуховик. Есть, знаете, такое изящество в толстых людях с заостренным конечностями. Они даже танцуют, как на отточенных карандашиках. А пальчики-морковочки? Миша с первого класса любовался, как Пузырь достает ими пенал из ранца.

Миша распрямился, двинул затылком в деревянную балку, цыкнул что-то типа «цука» и побежал догонять.

– А потому что человек рожден не для счастья, а во испытание, – сообщил он пустому чердаку, как бы оставив за собой последнее слово.

Пробегая из башни вниз, он подхватил за талию свою Шпендру, которая испуганно высунулась из двери на шум, и поцеловал ее в тонкое ушко:

– Маруськин, чмок на счастье!

Что я знаю про счастье? Да ничего.

Может быть, прав Цвельба с его умствованием (лишь бы в наркоманы не подался). А может быть, прав Миша с его чувствами и страданиями, так мало на счастье похожими.

Но мне почему-то кажется, что по-настоящему счастлив Нирваныч, который живет и не тужит.

Что я знаю про испытания? Я их не люблю.

Одно я знаю точно: психология – тоже наука недетская. Она почти никому пока не навредила.

О пользе спорта

Мы сидели с ним у окна и смотрели на мороз.

Это было уже после того, как все произошло. Его окна выходят на перекресток, этаж высокий, поэтому он видел начало.

Я зашел к нему расспросить, что он видел, и справиться про здоровье. Он подъехал ко мне на своей коляске, подтянув за собой сервировочный столик. Я уселся в кресло.

– Как оно случилось-то? – спросил я.

– Да мы с ней поругались опять. Все время мы с ней по ерунде ссоримся. Не права она. Я же взрослый человек, ну сколько можно воспитывать. Здоровый образ жизни – прекрасно, но не в таком ведь состоянии!

– К маме поехала?

– Не знаю. Хлопнула дверью, а я в окно смотреть – в какую сторону пойдет: к маме или в магазин.

– Понятно. И все-таки, ты видел, как все случилось-то?

– Это потому, что она не выспалась. Вот и срывается на мне. Кто-то всю ночь дверью на лестнице хлопал. А она встает рано.

Возмутительный тип. Невозможно разговаривать. Носится со своей Наташкой, как дурень с писаной торбой. Но я стараюсь не раздражаться, все-таки у человека такая травма.

– А у тебя из окна весь перекресток как на ладони.

– Да, я на аварии отсюда смотрю. Каждый день бьются. Я сначала им в окно кричать пытался. Теперь просто смотрю.

Наш перекресток организован очень разумно: до перекрестка три полосы, а за перекрестком две. Когда стоит пробка, а на Петроградке это значит каждый будний день, – без аварий на таком разумном перекрестке никак.

Один, самый умный, летит третьим рядом, пробку объезжает. Второй, самый вежливый, поперек крадется, благодарит всех, вперед не смотрит. Ну и…

Вообще, мы всей парадкой любим эти аварии. Это, как-никак, событие, новые знакомства.

Апсатыч даже с пивком к ним ходит. С потерпевшими беседует. С гаишниками знакомится. Пёсдель по умной голове все вместе гладят.

– Сижу, в окно смотрю. Сам понимаешь, что мне еще делать-то в этой коляске. Внизу Поликарп в свою «Ниву» лезет. Грустный такой.

– А чего грустный-то?

– Не знаю. Он, когда веселый, снег сначала рукавом счищает. А тут сразу поехал. Значит, грустный.

– Тебе чаю еще плеснуть?

– Да, давай. Ну и вот, Карп по Зверинской к Нестерова на перекресток выезжает, и тут ему н-на… А мне же из-за края дома не видно.

– Что не видно?

– «Кадиллак»! Задом по Нестерова, вот что. И Карпуле в правую дверцу – получите, распишитесь. В общем, Карпик эдак не спеша вылезает. Этот из «кадиллака» – тоже. И разговор вроде бы у них намечается. А тут Наташка моя появляется. Злая, на мое окно не оборачивается, знает, что смотрю. Побежала. Это она автобус, мол, увидела. А я-то знаю, для меня бежит. Очень красиво она бегает. Ну, ты видел. Изящно, на носочках. Кроссовочки у нее миниатюрные, сама легонькая, приземляется тихо-тихо. Длинные ноги джинсиками обтянуты. Хвост из-под шапочки по спине… Даже ниже… Шлеп-шлеп…

– Ну? Чего замолчал-то?

– А, да. Физкультурник какой-то за Наташкой из-за дома выскочил. Видимо, пожить подольше хочет. Руки болтаются, ноги кривые. Кедами своими вонючими шлепает. Оттеняет Наташку, в общем. А сам при этом на джинсы ей… Смотрит…

– Да что ж такое? Не замирай ты, елки-палки.

– И бегут: она впереди красиво, с рюкзачком ее малюсеньким, а этот сзади, в «петушке». И Апсатыч тут как тут, естественно. Знаешь Апсатыча с третьего этажа? У него еще собака молчаливая.

– Как не знать.

– Скучно ему. На аварию выполз посмотреть. Баночку пивка на ходу уже вскрывает. Ушанку не урони, Семен Апсатович! Это я ему через стекло крикнул. Я любуюсь. Ею, конечно. Солнце стразиками на рюкзачке играет. Белые кроссовки… всегда с белыми кроссовками так – будто они земли не касаются. Антилопка моя! Для меня бежит, старается, понятно же! Куда там, бежит, летит! А я как бы с нею вместе…

– Ну! Говори же!

– Помнишь, в детстве так бывает, бежишь с горки и понимаешь, что, если остановишься, упадешь лицом. Поэтому бежишь башкой вперед, пятками вверх, вот-вот звезданешься…

– И?

– А теперь представь, лед под ногами. Питер же, блин.

– Это у нас кто-то по ночам воду на тротуар льет хрен знает зачем.

– Ну да! А у меня чуть сердце не лопнуло! Беги, Наташка! Пожалуйста, не падай! Пятки у нее все выше закидываются, а личико совсем вперед. Даже, знаешь, досада какая-то во всей фигурке заметна стала. Хотела ведь передо мной красиво пробежать, мол, смотри, что теряешь, а тут такое! Ну и хрен этот в «петушке» за ней впритык – с той же проблемой ускоряться начал. Он и так-то корявый, а на льду совсем приуныл. Смотреть противно. Так ему и надо, я считаю. Скажи?

– Да-да. Дальше?

– Удивительно, как они с Наташкой синхронно ногами работать стали, как конькобежцы прям! Ускорились одновременно, наклонились одинаково и пятки все выше поднимают. Странно даже, что Наташка ему пятками по роже не начпокала. Ну а за ними Апсатычева ушанка заскользила. Апсатыч не уследил! Думал, догонит. Ни шиша. Он сам уже на четвереньках. Поскользнулся. Ради пива раскорячился, конечно, ты же его знаешь. Скользит на четвереньках, только рука с банкой вперед торчит, – к перекрестку поехал, сверкая банкой, как говорится, на морозном солнце. Его собаке за такую позу медаль бы дали. Прямо на шапку банкой показывает. Уклон у нас, что ли, к перекрестку. Они что-то все туда заскользили. Если бы Карпуля с этим упырем на перекрестке так своей аварией заняты не были, могли бы, наверное, предотвратить… Но не предотвратили. Разговаривали.

– Что предотвратить-то?

– Не знаю, как назвать. Ну ты понимаешь.

– Как они все побились-то?

– Ну как как. Физкультурник этот… А поделом ему! Если бы он на «кадиллак» налетел, как-то полегче получилось бы, наверное. А он на «Ниву». Прямо как в тетрисе, уголочком на капоте остался. Лежит, плачет. Апсатыча тоже можно не жалеть, он к финишной прямой уже на пузе доскользил. Закатился под «Ниву» – лежит, пиво свое сосет. Счастлив. Даже ногу за ногу закинул, как Наташка, когда на пляже попой кверху на море смотрит. Только он в валенках. Ну и Наташенька! Плашмя в грязную дверь, холодную, железную! Понимаешь? Повернулась ко мне, пальчик под носом держит, глазки на мокром месте и прямо в мое окно смотрит! Я с пятого этажа чуть не выпрыгнул! Ну а что делать? За костыли – и к ним. Наташка потом меня сюда поцеловала.

Не понимаю таких людей.

Я сам из окна видел, как эта Наташка его учила шпагат делать. Сумасшедшая, в самом деле. Пах порван. Он теперь на кресле с колесиками катается.

Хотя бы в окно почти все, что нужно, увидел, и то хорошо.

Я думаю, спорт затем и нужен, чтоб целовали. В остальном-то, если спросите мое мнение, польза от него так себе.

Любовь и Геннадий, или Эффект бабушки

Елена Семеновна очень любит килечку под водочку. Это ее любимая вкуснятинка.

У нее есть новая дверь – с глазком. Старая была без глазка, но Николаич когда-то ее заменил. С тех пор много лет Елена Семеновна считает эту дверь новой, а ту старой. Проходя мимо нее к лифту на первом этаже, так ее и называет. Не вслух, а про себя.

Вот пример прогресса, который я хотел тогда вспомнить, но забыл. Новая дверь!

Она, во-первых, явила собой развитие, то есть движение вперед. Если не верится, посмотрите на первом этаже на старую дверь, и все станет очевидно.

А во-вторых, она улучшила качество жизни Елены Семеновны. Жизнь эта наполнилась наблюдениями. А значит, перед смертью Елена Семеновна с новой дверью будет более информирована, чем Елена Семеновна со старой дверью.

Так всегда с научно-техническим прогрессом. Он делает жизнь людей значительно лучше.

Еще у Елены Семеновны есть дверь напротив, потому что квартир на площадке две. За этой дверью Елена Семеновна теперь может наблюдать. В глазок. Уже много лет подряд.

Раньше там жила Варька, а если целиком, Варвара Самуиловна Порочная, соперница Елены Семеновны по красоте. Еще в школе они в этом состязались. Елена Семеновна ее победила много раз. Потому что Варька тупая.

Потом Варька переехала на дачу, а квартиру сдала Любке. Только постричься приезжает. В парикмахерскую на Бармалеева.

А к Любке теперь вселился длинный такой, Елена Семеновна все время забывает, как его зовут.

Елена Семеновна за ними редко наблюдает. Иногда даже только по вечерам. Утром она спит или занята.

Потому что Елена Семеновна порядочный человек, чужие тайны – это не к ней.

* * *

В эту ночь, с пятницы на субботу, кто-то у нас в парадке вроде бы дверью хлопал. А может быть, не хлопал. Не знаю. Но уж если и хлопал, то где-то наверху.

А значит, что-то знать об этом могут либо Елена Семеновна, либо Любка с Генкой, которые живут напротив ее глазка.

Елену Семеновну запросто можно расспросить об этом. Она споет что-нибудь в ответ или станцует.

А Генка с Любкой – дохлый номер. Любка совсем глупая, даже я с ней разговаривать не могу. Генка же программист. Он разговаривает только сам с собой.

Я, как смогу, для вас все это запишу. Сами решайте, что было, а чего не было.

* * *

Елена Семеновна повернула крышку глазка запястьем – аккуратное движение полукругом. Указательный и большой пальчики зажали хвостик килечки – чтобы дверь потом не воняла.

Длинный сейчас опять выйдет. Четвертый раз уже сегодня выползает. Пропустить нельзя, иначе не сработает. Елена Семеновна улыбается и откусывает голову с глазами.

Из двери напротив вылезает худая фигура в халате. Смотрит на часы, поправляет очки… Какой умненький мальчик, лицо интеллигентное, студент-отличник. Нога вперед, халат нараспашку, и пошлепал.

Елена Семеновна проглотила слюни и зажевала хвостик.

Нос, очки, ухо, затылок увеличились, уменьшились и проехали мимо правого глаза Елены Семеновны. Глаз Елены Семеновны моргает пышными ресницами пустой площадке, а ухо слушает… внизу… справа… сверху… Честно говоря, непонятно, откуда идет звук. По идее должен идти снизу, потому что длинный вниз по лестнице пошлепал…

А вот и нет… Спускается… С чердака… Опять… На физиономии снова «ни хрена себе» нарисовано…

Елена Семеновна хочет себя ущипнуть, но нюхает пальчики и откладывает на потом.

Бегом на кухню, Елена Семеновна!

Да. Килечка снова в баночке. Последнюю ведь из рассольчика вытащила, а она снова появилась. В четвертый раз!

* * *

Наша дверь, коричневая… Шахта лифта сеточкой, дверь с глазком соседки. Елены Семеновны, кажется…

Сырой подъезд, лестница спиралью… Как на картинке Эшера… Шлеп-шлеп… Время: двадцать три двадцать три…

Главное, не отвлечься…

Глупо с Любкой поругались… Но это же очки, это интимное… Сколько раз просил, не бери за стекла! Пятно прямо по центру… Люба, блин… А с ноутом что вчера сделала? Как так можно вообще?

И почему тапки делают без задников?

Коричневая… Опять наша. Опять отвлекся. Тьфу!

Ну как же это? Я же спускался…

А время? Двадцать два двадцать два… Опять на час назад! Или сплю, или с ума сошел. У Любки спрошу.

* * *

Елена Семеновна вспомнила! Гена его зовут. Симпатичный, молчаливый… Э-эх… Что он в Любке нашел? Разве что белобрысая…

Хряп, хвостик желтыми зубками…

Как у него так получается? Ушел вниз, пришел сверху…

* * *

Надо попробовать все-таки не отвлекаться.

Петля времени, что ли? Что-то глючит меня.

Если кто-нибудь со стороны увидит, вообще охренеет, наверное…

Часы надо у двери оставить. Если действительно на час возвращаюсь, не должно их тут быть…

И снова она меня за очки… Ну что ж за манера?

* * *

Главное, не проглядеть его. Елена Семеновна, хоть и пьяненькая, неплохо петрит, что к чему.

Пока этот глист в очках по лестнице бродит, килечка, сколько ее ни кушай, снова появляется в баночке. Непонятно почему, кстати… Главное, чтобы он вниз уходил и сверху возвращался.

Елена Семеновна очень уважает килечку и не оторвет прекрасного лобика от двери. Чтобы не рисковать…

* * *

Ведь должно быть как у Брэдбери. Попал в прошлое – раздавил бабочку, вернулся – а тут дом твой сгорел. Цепочка причин и следствий…

Ага, щас! В восьмой раз уже она меня за очки хватает. Снится, похоже…

И часы лежат, как оставил… И двадцать два двадцать два опять…

Раздавить бы бабочку, и чтобы не ссориться вообще…

* * *

Елена Семеновна не дура!

У двери уже табуреточка, на табуреточке рюмочка, рядом баночка, в баночке килечка.

Растопырила Елена Семеновна ножки свои коленками внутрь над табуреточкой буковкой А. Двенадцатого раза ждет! Длинный Генка, твой выход!

Часики свои опять выложил в грязь зачем-то… А теперь вернулся, ищет, раскоряка слепошарая. Очки протри. Попой прямо в глазок Елене Семеновне светишь.

Елена Семеновна даже кончики пальчиков поцеловала и распустила их пальмочкой. Настоящий праздник у Елены Семеновны!

* * *

Ведь колечко купил, думал сказать ей сегодня… И надо ж так глупо… Очки эти… Может, я просто сослепу дверь путаю?

И бабочек тут нету. Зима…

Что-нибудь другое раздавить надо… Часы, например…

Хэть!

Это покруче, чем бабочка, будет… Теперь должно по-другому как-то…

Так, получается, на шестнадцатый круг пошел…

* * *

Елена Семеновна блестящими пальцами зачесала жиденькие волосы за желтое ушко.

Длинный Геннадий пошел на семнадцатый круг. Часы свои два раза давил уже, а сейчас снова в часах! Елена Семеновна отвлеклась и не увидела, как он этот фокус с часами провернул.

Был бы глазок с пупком вровень – сидя можно было бы смотреть. Нафиг вообще так высоко глазки сверлят? Коленки ноют…

Терпите, Елена Семеновна! Есть ради чего!

* * *

Не работает! И часы не бабочка, и Любка с глупостью своей…

Фиг с ним, на ноутбуке вчера взвесилась. Сам виноват. Не надо было на пол класть. Но очки! Что ни день – пальцами в стекла…

Надо попугаю шею свернуть. Он все-таки больше на бабочку похож, вдруг поможет…

Главное, чтобы, как вернусь, ссоры этой дурацкой не было. Я бы тогда к ней с колечком сразу…

* * *

Елена Семеновна очень устала! А вот и Геннадий! Какой бишь раз? Двадцать четвертый. Шагай шире, Гена, не зря же страдает Елена Семеновна!

* * *

Не смог.

Я же не охотник какой-нибудь, чтобы живому существу шею сворачивать. Это к Семену Апсатовичу…

Даже из клетки достать не успел, Любка его назад загнала. Кажется, она подумала, что я за ноутбук ее попугая решил уконтрапупить.

А я же не за ноутбук. Я чтобы поменять что-то. Чтобы ссоры не было.

У Брэдбери таких трудностей не возникало. Никакой гаденыш от него бабочку не прятал…

* * *

Елена Семеновна объелась. Килечкой. Всего одной. Той самой. Подряд тридцать два раза!

Даже интересно, ведь если эта килечка единственная, чем же тогда так сильно объелась Елена Семеновна? Что сейчас, так сказать, бултыхается внутри Елены Семеновны?

* * *

Любка, конечно, глупенькая… Но ведь и я тоже дурью маюсь: по лестнице хожу, часы бью, птицу напугал… Лишь бы изменить что-нибудь… Да еще и в прошлом…

Эдак я скоро на полдня постарею зазря… Измаялся уже…

* * *

Елена Семеновна отлепила глаз от двери, оставив черные следы пушистых ресничек на глазке, и теребит желтыми зубками хвостик любимой рыбки. Сорок четвертый раз! Однако ж хватит, в самом-то деле, думает Елена Семеновна.

Очкастенькому Геночке тоже несладко! Дышит тяжко, очки запотели! Хватит, Геночка, иди домой! И сам измучился, и Елену Семеновну утомил – она ведь не сдастся, первый сдохнешь…

Жаль только, что завтра Елена Семеновна не вспомнит ничего.

* * *

Часы бей, бабочек дави, попугаев гоняй – это если и изменит что-то, то лишь хрень какую-нибудь, а Любку не изменить уже…

И нафиг так сложно? Может, просто не ссориться?

Или поссориться, а потом помириться…

Это ж очки все-таки…

* * *

– Генульчик… Ты чего тут в прихожей прилег? Хочешь спать, ложись в спальне.

– Не хочу.

– Давай я тебе кофейку забодяжу?

– Не надо, сам сделаю.

– Сам он… Тебе с сахаром? А я сегодня на работе тоже чуть не уснула… Про тебя думала…

– С сахаром.

– Взмок весь, посмотри на меня.

– Ну куда в очки жирным пальцем! Люб! Ну сколько раз просил!

– Что ты все ворчишь? Сядь… Ген, знаешь, о чем я думала? Мог бы ты за меня убить кого-нибудь?..

– Что за?.. Я лучше тебя убью, если еще раз очки заляпаешь…

– Ты специально? Я спросила, а ты специально! Да?

– Люб…

– Чего тебе?

– У меня тут… Вот…

– Ге-е-енка-а-а! Ух ты!

– Ну как-то так. Ты, надеюсь, да? Или, если нет, ты скажи…

– Какое красивое! Ой, очки запотели… Не тяжело, когда я вот так?..

– Нет, сиди, ты легкая…

– А давай-ка мы очочки все-таки снимем…

– По стеклам… Люб…

– Тсс…

– Ну Люба…

– Тсс, говорю…

* * *

Случилось ли все это на самом деле? Возможно.

Елене Семеновне иногда кажется, что она что-то припоминает. Пёсдель, может быть, и не видела, но слышать-то слышала. Физкультурники не выспались, аж поссорились. Да и Генка с Любкой действительно помирились.

Опять же, мама Юлиуса Карловича Дедушкинда стучала в тот вечер шваброй в потолок. Елене Семеновне стучала. Мол, нельзя же весь вечер дверью хлопать. Елена Семеновна, действительно, человек живой, любознательный – запросто может весь вечер хлопать дверью.

И наконец, доказательств обратного нету. А значит, утверждать обратное нелогично. В прошлое ведь никто из нормальных людей до Генки не возвращался. А Генка программист. Он верит в логику, значит, ему тоже верить можно.

Поэтому я склоняюсь к тому, что и вправду это он ходил и хлопал.

А может, и не было этого. Потому что этого и быть-то не могло. Разве что в голове у Генки.

Жаль только, что ему историю изменить не удалось и мириться пришлось.

Скорее всего, в этом Любка виновата. Хуже бабочки, в самом деле. Даже Елена Семеновна считает ее дурой.

Хотя, с другой стороны, для логики дура – самое то. Логика же на это рассчитана. И все равно, как видите, не вышло.

А может быть, виновато само время. Время ведь для того и нужно, чтобы учиться на своих ошибках. Оно навсегда оставляет все, что мы делаем. Поэтому за ошибки можно только прощения просить. А как иначе на них учиться, если их можно было бы исправлять?

Назидательная наука история. Ни убавить, ни прибавить.

А Любка с Генкой в 11 часов 28 минут субботнего утра зашли к сонной объевшейся Елене Семеновне взять ее с собой в загс в качестве будущего свидетеля. Подавать заявление. И все вместе отправились на улицу.

Семья

Семья Поликарпа кушает. Четыре мальчика завтракают, одна девочка моет кастрюлю. Кушают они кашу.

Девочка – Алевтина, жена Поликарпа. Она недовольна одним из мальчиков – как вы догадываетесь, самим Поликарпом.

Остальные три мальчика еще дети. Рождены они в законным браке Алевтины и Поликарпа.

Старший сын вряд ли может быть интересен. Кашу он не любит и не ест. Думает о Ленке из седьмого «Б». Грустит что-то. Ему четырнадцать лет. Предсказуемая личность, в общем.

Средний кашу как раз очень любит и еще как ест. Десять лет уже он ее так наворачивает из любого положения. Ни о чем он не думает и потому совершенно неинтересен. Во всяком случае, мне.

А вот младший – младший он вообще. Он такой, знаете. Я его боюсь.

Не рискну даже предположить, о чем он думает. Дай бог, не обо мне. И сколько лет ему, я не знаю. И спрашивать не хочу. Я о нем даже писать с маленькой буквы побаиваюсь, буду с большой. На всякий случай. Мне кажется, когда Он вырастет, учтет этот знак уважения, проявленного к Нему мною.

Старший брат Его тоже уважает, средний слушается, а Поликарп опасается.

Однажды Младший неожиданно подошел ко мне у лифта. Он указал пальцем на муху и сказал одно лишь слово: «Умрет».

И Он убил ее.

Я с детства охочусь на мух и знаю, как надо на них охотиться. Осторожность и терпение – вот имя этой охоте. Младший действовал не так. Он был стремителен и неумолим. Ужас просто какой-то.

Я с тех пор стараюсь не находиться в зоне поражения Его указательного пальца и слов Его стараюсь не слышать.

Кашу кушать Ему трудновато, так как ложка велика. Поэтому Он открывает рот, закрывая глаза. Как крокодил.

Алевтина с утра молчит. Поликарп, конечно, чувствует, что что-то не так, но не может вспомнить свое ночное появление в родных пенатах. Коленками назад, как пелось в какой-то старой песне. Видимо, это потому, что он, придя домой, если можно так выразиться, сразу лег спать. Спал он долго, почти до одиннадцати.

Я и сам в далекой молодости так проснулся на чьей-то даче. Незнакомец с топором отказался мне тогда пояснить, что случилось ночью. Он колол дрова во дворе, топор блестел в его руках. Я ушел в лес на звук электрички и уехал домой.

Алевтина Поликарпу тоже ничего не рассказала. Хотя, казалось бы, кто как ни жена должен помогать взрослому мужчине в трудной ситуации. Разозлилась.

Поэтому Поликарп, как и все мы в таких случаях, сделал самое правильное – начал подлизываться.

– Алька, каша-то удалась сегодня! – приговаривал, чмокая, Поликарп.

Старший сын обдал его презрением. Алевтина приостановила движение мыльной губки в кастрюле.

– Каша как каша.

– А ты? Ты будешь? Вкусная же.

– Я поела уже…

– Сергунь, а ты кашу-то ешь, а то маму рассердишь. – Карп покосился на Алевтину.

Сын отвернулся. Позорище, он с Ленкой так никогда унижаться не станет.

– Алюш, а может, я посудку, того?

– Сама помою.

– Ровно сядь! Тебе мама сколько раз говорила! – Поликарп преданно глянул на Алевтину, изобразив как будто бы даже подзатыльник старшему. – Что-то ты, Алька, кисленькая с утречка, а?

Он расхрабрился, встал с тарелкой и, подойдя к раковине, попытался объять жену.

Когда я читаю разные книжки, я стараюсь внимательно следить за описаниями людей. Очень часто в них пишут, что у какого-то человека правильные черты лица.

Что это значит, я понять не мог, пока в школе не стал посещать уроки физики. Там мне объяснили, что самая правильная форма – это шар, а в условиях действия центробежных сил – эллипс.

У Алевтины правильные черты лица. Да что там лица, всего тела и даже конечностей. Учитывайте при этом, что она, скорее всего, постоянно находится в условиях действия каких-то центробежных сил.

Объять ее Карп не смог.

– Ты охренел? – Алевтина пристально посмотрела Карпу на переносицу. Ее пальчики с красным маникюром свернулись в огромные кулачки. Толстые руки свесились.

Как учат в боксе: «кулак – это камень, рука – веревка». Карп это вспомнил и сник.

Младший, зная мать, закрыл рот и открыл глаза. Он ждал.

Такая ситуация уже возникала. И не раз.

Например, как-то супруги обсуждали пол их автомобиля. Точнее, машины.

Алевтина утверждала тогда, что их машина – девочка, а Карп возражал. Алевтина заявляла, что Нива – это женское имя, а Карп говорил, что тогда и Петя – женское имя.

Перейдя в атаку, Карп обратил внимание Алевтины на выхлопную трубу и попросил уточнить, что же это, в таком случае. Получив ответ, что это косичка, он опрометчиво поинтересовался, почему между колес.

Именно тогда тело Алевтины приготовило руки к бою, а Карп это пропустил.

Спор он в тот раз прекратил, чтобы сохранить семью и зубы.

Сегодня Поликарп не стал храбрее. Когда грудь Алевтины стала медленно на него надвигаться, он, внимательно следя за качающимися руками, попятился мелкой иноходью к выходу.

– А я, того! Алька… Поеду… Туда. – Карп показал пятерней куда-то позади себя. Куда поедет, он не знал, но был уверен, что ехать надо.

– Чтоб к шести был, – недобро посоветовала Алевтина, сплюнула в раковину и прекратила движение.

– Ты прямо кисленькая… – нашелся Поликарп уже в прихожей и вышел, двигаясь среди огромного количества женских сапог впечатляющего размера.

Алевтина оставила это замечание без ответа, и в наступившей тишине стало слышно, как средний чавкает кашей.

Младший разочарованно уставился в окно. Через несколько минут он подозвал мать, показал пальцем в окно и сказал: «Умрет».

В парадке, спускаясь по лестнице и застегивая на ходу пуховик, Поликарп стал думать плохие вещи про жену. Почти вслух.

«Тоже мне девочка с картинки» – так Поликарп попытался ее унизить. Она, мы ведь это понимаем, была скорее женщиной с картины.

«Я тоже могу, левый прямой, правый боковой», – с сомнением хорохорился Поликарп. Именно такую короткую серию он отхватил тогда за «Ниву»-мальчика.

«Уеду на дачу, пусть мучается!» – думал он, проходя мимо изображения одной мадам, которой никогда не должна стать Елена Семеновна.

«Без шапки уеду», – додумал он, выйдя на улицу и осознав, что забыл шапку.

И снова, как вчера, у Поликарпа проступила слеза. В этот момент он вспомнил все свои ночные приключения. По морозцу, наверное, мозг отпустило.

«Ни фига ж себе, я…» – подумал он. А посмотрев на родные окна с улицы, добавил уже вслух:

– Эх, Алечка, Алечка…

В детстве Поликарп не мог понять, как люди женятся на некрасивых. А потом понял. В некрасивых трудно влюбляться, а любят все равно каких, хоть красивых, хоть некрасивых.

«Потому что они родные», – подумал теперь Карп и решил, куда он поедет.

Открывая одну из немногих дверей своей машины, он громко сказал:

– Сапоги, во как!

Я ему всегда удивляюсь. Как он так может? Ведь логично же, если поругались, злиться хотя бы час-два. А он едет сапоги ей покупать. Причем сразу. И ведь не первый раз уже.

Прогревая полтора литра бензинового великолепия, он сосредоточился на том, как обрадуется жена.

Ручник вниз, сцепление в пол, ручку коробки вперед, Поликарп думал теперь про сапоги одну мысль: «Подороже!»

Он сковырнул со щеки примерзшую слезу.

И хорошо, что не выколол себе глаз.

Задним ходом на перекресток, да еще на такой скорости!..

«Кадиллак»! В крыло его девочки, в прошлом мальчика!

Поликарп, как во сне, отстегнулся, открыл дверь, почему-то похлопал ботинками друг об друга, хотя вылезал из машины, а не залезал в нее.

Долго или коротко он все это делал, Карп не знал. Скорее всего, долго. Он даже успел рассмотреть лицо второго водителя, еще свежее, еще сердитое, еще не подозревающее, какая опасность на него надвигается.

Они начали что-то говорить друг другу.

К ним приближались бегуны: стройная соседка с верхнего этажа и отвратительный мужчина в «петушке»…

– Н-на, – с этим сообщением Алевтина всекла правым прямым в челюсть кадиллакаря.

Она хорошенько расставила ноги в пышных домашних шароварах. Так мастер спорта, добивая разрядника, становится покрепче и работает двойками в сторону рта.

Свернутая челюсть придала несчастному раздосадованное выражение, как бывает, когда, надкусив вишню, попадаешь зубом на косточку.

Но, надо отдать ему должное, калиллакарь не упал. Даже попытался ответить.

Поликарп попробовал было прикрыть жену своим телом от корявого, с замахом правого бокового. Нормальные люди так не бьют.

Алевтина подвинула мужа локтем левой руки и второй раз кинула хороший резкий правый прямой. Снова в челюсть. С коротким сообщением:

– От-та!

Этого хватило.

Поликарпу запомнились подошвы ботинок водителя со штампиками «44».

«Живой, значит. Ботинки-то не слетели», – почему-то подумал он.

– Алечка, ну что ты? – Поликарп снял пуховик и бережно укутал в него жену поверх футболки. – В тапочках! Давай-ка аккуратненько, давай, залезай, я тебе печечку включу…

Уже с порога «Нивы» Алевтина оперлась крепкими руками на раму двери, распрямилась и плюнула в сторону ботинок сорок четвертого размера. Машина проскрипела в ответ всеми болтами.

– Ты расстроилась, моя родная? Ну, тихо-тихо, погрейся, я дверь закрою…

Теперь только они заметили Юлиуса Карловича, стоящего посреди проезжей части и крутящего пальцем у виска.

Здесь я хочу отметить огромную важность двух наук – физики и педагогики.

Физика воспитывает в нас эстетическое чувство. Про шар с эллипсом, например. Это она.

А на педагогику я просто надеюсь. Очень надеюсь. Мне Младший подозрителен. Как бы хрен знает что не вырастили.

Убеждения

Юлиус Карлович Дедушкинд с детства мечтал стать юристом, а сейчас он идет домой навстречу странной неожиданности. Он подходит к светофору. Думает он о равенстве световых волн, о девушках и о героизме.

Отца его звали Гаврилой. Поэтому мама дала ему отчество Карлович.

Пришлось сообщить вам все это сразу.

Иначе будет сложно что-нибудь понять в мотивах его поведения. Да и самого Юлиуса Карловича вы вряд ли поймете, если о нем чуть-чуть не рассказать.

Он юрист и в силу профессии не умеет нормально разговаривать. Да и человек он, как вы поймете, многогранный, неоднозначный и путаный. Все-таки профессор. Поэтому я попробовал изложить своими словами то, что понял с его слов.

В пределах, установленных законом.

Это он меня просил добавить.

Еще Юлиус Карлович научил меня делить текст на пронумерованные разделы и писать «К вопросу». Он говорит, так всегда делают в научных статьях, когда не знают предмета либо не могут сделать вывод.

Обидно, конечно, что он обо мне такого мнения, но я все-таки обещал ему сделать именно так.

1. К вопросу о световых волнах

Юлиус Карлович утверждает, что с детства мечтал стать юристом. Согласитесь, это странно. В детстве – и о таком мечтать.

Я в детстве мечтал стать водителем ЛиАЗа. В ЛиАЗе водитель сидит в кабине вместе с горячим мотором под дерматиновым чехлом. Это очень уютно. И руль там обернут изолентой. А юрист? Что это такое вообще?

Но Юлька Дедушкинд (так называла его мама в детстве, отрочестве, юности и сейчас называет) узнал, что это такое, еще не будучи, как он выразился, взрощен до школьного возраста.

Узнай я настолько своевременно об этой профессии, я бы точно не стал о ней мечтать. А он якобы мечтал. Таким вот, по его словам, он был странным ребенком.

Еще он решил, что будет знаменит. А когда ты знаменит, нужно ведь всем рассказывать о своих детских мечтах. Желательно даже, с торжественной грустью на лице.

Для этого Юлька и придумал, что он с детства жаждал справедливости. Даже больше: он жаждал всеобщего равенства!

Какое-то хлипкое объяснение. Но ладно, поверим. Что ж делать.

Если б не мама, на юрфак Юлька не поступил бы. Позже, уже без помощи мамы, он не стал юристом, а остался преподавателем на факультете.

Дело в том, что Юлиус Дедушкинд не любил перемещаться ни в пространстве, ни в социуме, ни во времени. Поэтому он остался там, где был, тем, кем был, и весьма надолго.

Пространство Юлиус Карлович измерял двумя сторонами – Василеостровской и Петроградской. Перемещение в другие места причиняло ему физические и нравственные страдания.

Например, поездка на так называемый отдых.

Какой самый правильный отдых? Правильно. Сон дома. Он полезный, бесплатный, и он дома.

Но ведь нет, маме же надо все наоборот.

Надо собрать вещи, набить ими чемоданы, тащить все это в аэропорт. Там надо раздеться, отдать себя на ощупь опытным людям и одеться. Надо в неудобном кресле терпеть спортивную команду девочек-синхронисток и рыдающего спаниеля в спортивной сумке. Надо дождаться разрешения искать свои чемоданы и тащить их от аэропорта. Надо в гостинице разбирать лебедя, сделанного из полотенца. Надо выдергивать одеяло из кровати. Надо вытаскивать все вещи из чемоданов и даже из самого неудобного, коричневого с желтыми крестиками. Надо терпеть потную жару и насекомых. Надо стоять в грязной воде какого-то моря и придумывать, чем в ней заняться.

Потому что не может быть вода чистой, если ее надо смывать с себя в душе.

А потом надо добираться назад и что-нибудь забыть.

Как же плохо должно быть дома, чтобы такое терпеть!

Тут я с Юлиусом Карловичем согласен. Действительно, какие-то бессмысленные мучения. Я все свои траты на поездки всегда считаю убытками.

Что-то похожее испытывал Юлиус Карлович и при перемещениях в социуме. Такие перемещения неуютны.

Иногда, конечно, хочется удалить всех знакомых из телефонной книжки, сжечь мебель и стать крестьянином. Это бывает с каждым, но все ведь терпят. Потерпят-потерпят, и перестает хотеться.

Так делал и Юлиус Карлович. И правильно делал. Он не имел денег на новую мебель, не умел крестьянствовать, а круг его знакомых запретил ему удалять их из телефонной книжки.

Ну а с перемещением во времени все еще проще. Оно его всегда пугало. Потому что перемещение во времени всегда заканчивается плохо – смертью перемещающегося.

Юлиус Карлович и само время не очень-то любит.

Оно противоречит главной его идее – идее всеобщего равенства. Ведь то, что было, не равно тому, что будет. А Юлиус Карлович очень любит разные равенства и ненавидит всякие неравенства. Существование последних он даже отрицает.

Это стало его убеждением.

Так он в университете стал профессором.

Для начала он решил убедить себя в том, что равны все люди. Хотя бы по закону. И принялся за строгое доказательство.

Возьмем, думал он, людей. Они все равны, но бывают, например, люди-женщины и люди-мужчины.

Он даже потратил восемнадцать дней на то, чтобы понять, кого из них упоминать первым для сохранения равенства. И решил, что это должны быть женщины, потому что они красивее.

Он начал подсчитывать количество прав у первых и у вторых. Дело оказалось непростым. Юристы, в отличие от математиков, написали очень много книжек о том, что считать правом, но не договорились о том, что же все-таки это такое.

В общем, точно сосчитать он не смог. Но приблизительно у женщин вышло больше.

Тогда он убедил себя, что все должны быть равны вообще, а не по количеству каких-то там прав.

А закон, как метко писал Юлиус Карлович в своей кандидатской диссертации, не отражает в полном объеме существующие социальные реалии. На данном этапе социально-экономического развития, метко добавлял он.

К этому времени он стал старшим преподавателем.

Удивительно, кстати, что в наших вузах нету младших преподавателей и просто преподавателей. Получается, старший преподаватель – это повзрослевший ассистент.

Разобравшись в этом, Юлиус Карлович шагнул дальше.

Он начал признавать всех и вся равными друг другу и внимательно следить за тем, чтобы закон их тоже не различал. А если и различал, то хотя бы не очень.

Так ему пришло в голову приравнять к людям животных.

«Мы все – жители Земли», – заметил он коллеге Андрею Васильевичу, преподававшему уголовное право запойному алкоголику, стоя у писсуара в факультетском туалете.

Но затем совершенно естественно в жители Земли стали навязываться и растения. Юлиус Карлович услышал где-то, что папоротники и грибы не просто жители, а первые жители Земли. В память об этом он даже решил больше их никогда не есть.

Приравнивать растения к людям и животным было опасно. Это могло породить противоречия и навредить людям с животными. Может быть, даже ему самому. Кроме того, на это могли обидеться животные. Не говоря уже о людях.

Так Юлиус Карлович вынужден был начать изучение разницы между человеком, животным и растением.

А это, согласитесь, очень нелегко.

Я опущу детали. Они слишком запутаны. Юлиусу Карловичу в общем-то помогло то, что деканат заставил его вести спецкурс по основам права у студентов-физиков.

Именно тогда, уже будучи доктором наук и профессором, Юлиус Карлович наткнулся на предположение одного из таких студентов, что интеллект, возможно, зарождается где-то в дебрях мозга в результате, вероятно, каких-то квантовых эффектов.

Вот оно, подумалось Юлиусу Карловичу. Изящнейшее решение.

И он отныне уверовал в то, что равенство возможно лишь среди личностей, то есть среди тех существ, у которых есть интеллект, а значит, мозг и квантовые эффекты в нем.

Не знаю, попали ли в этот список все люди, но точно из него были исключены растения.

Еще более точно то, что Юлиус Карлович стал ярым сторонником корпускулярно-волновой теории с уклоном в сторону волновой ее части.

Возможно, он оказался единственным сторонником этих взглядов среди юристов-теоретиков.

В какой-то момент Юлиус Карлович стал даже совершенно отрицать корпускулярную часть, так как она, по его мнению, не свидетельствовала об интеллекте, а скорее ему противоречила.

Вот почему он пришел к выводу, что равны должны быть не столько личности, сколько волны, порождающие интеллект. Тем более с личностями все неясно.

Фух! Сумел вроде бы объяснить вам еле-еле.

«А значит, и равны друг другу должны быть волны, – думалось Юлиусу Карловичу. – А какие бывают волны? Звуковые волны, радиоволны, световые волны…»

Именно в этот момент Юлиус Карлович и идет к себе домой. Даже хуже. В этот момент он подходит к светофору.

2. К вопросу о девушках

С девушками у Юлиуса Карловича всегда не клеилось. Тоже с самого детства.

Сейчас-то, само собой, у него и не могут эти дела клеиться. Во-первых, он – пожилой человек, который живет с мамой. А во-вторых, он и вправду пожилой человек.

В детстве он был не такой уж и пожилой. Как минимум внешне. И все равно что-то не получалось. То ли девушки его не понимали, то ли вообще не надо ему всем этим заниматься.

Вот вам пример.

В третьем классе мама отправила Юльку на день рождения к однокласснице. Хорошей девочке. Даже выдала деньги на подарок.

Проходя мимо метро, Юлька, конечно же, купил оловянных солдатиков. Маленькие такие, по тридцать пять копеек, у меня до сих пор где-то в коробке штук триста восемьдесят девять таких валяется.

Потом Юлька подумал и купил открытку.

Так, из пяти выданных рублей у него появились солдатики, открытка и рубль с двумя копейками сдачи. С именинницей он разделил эти успехи пополам – солдатиков и две копейки оставил себе, а открытку и рубль решил подарить ей.

Чтобы части были действительно равными, на открытке он написал романтический стих собственного сочинения:

Я к тебе без сожаленья никогда не приходил.

И тебе на день рожденья целый рубль подарил.

Накопил я деньги эти, семь обедов не доев.

Накорми меня похлебкой, утоли мой нежный гнев.

Так закончилась первая влюбленность хорошей девочки. Если она вообще у нее была.

Юлиус Карлович пал жертвой неверного толкования. Ну и врать, конечно, нехорошо, особенно про еду. Даже в стихах.

С возрастом дела его только ухудшились.

Когда он повзрослел настолько, что слова «она прижала к трепещущей груди тонкие руки», прочитанные в какой-то книжке, смогли вызвать в нем ответный трепет, девушки перестали замечать в нем личность.

Несмотря на то что глаза его всегда светились умом, как утверждала мама.

Что там личность, они стали замечать в нем только внешность. А тут свети глазами, не свети – дело труба. Даже я этих девушек понимаю. И не осуждаю.

Здесь я хотел бы сказать про трепещущую грудь. Я такое видел, когда какая-то дама веселилась в аэротрубе. Больше не хочу.

Юный Юлиус очень страдал.

С тех пор о девушках он лишь размышлял. Размышлял не словами, а картинками. Как животное. С которым он, кстати, считает себя вполне равным.

Даже сейчас, идя домой, он думает еще и о девушках. А не только о равенстве и волнах.

Вот Попылева, к примеру, повернулась к нему спиной и идет от доски к своему месту, а юбка ее покачивается навстречу длинным ногам. А вот Развеваева закинула ногу на ногу, и стали видны две татуировки больших бантиков…

Юлиус Карлович и сам любит выглядеть элегантно.

Это, по его мнению, производит эффект.

Он похож на самую красивую луковицу в чулке с антресолей: пиджак, пальтишко и шаль обтягивают его дряблую фигуру, длинные редкие волосы свисают к покатым плечам и узелком завязаны под подбородком вместе с ушами шапки-ушанки, а на нижней части Юлиуса Карловича красуются маленькие лакированные туфли. Даже в мороз! Даже в путешествии с 22-й линии В. О. к Большому проспекту П. С.!

Согреть ноги ему помогают мысли о Попылевой и Развеваевой. А также две пары шерстяных носков, связанных мамой. Мама покупает для этого шерсть каких-то животных у псковитян на Сытном рынке.

И в этот момент Юлиус Карлович в очередной раз начинает думать о ней. О той единственной. Из библиотеки. У нее еще глаза такие пушистые.

Ему даже пришла в голову странная мысль. Вполне, кстати, предательская.

«Женщины все-таки не равны мужчинам, – думается Юлиусу Карловичу, – потому что они приспособлены к тому, чтобы ими восхищаться. А мужчины годятся только на то, чтобы их бояться».

Вот так некоторые готовы предать свои убеждения из-за женщин.

3. К вопросу о героизме

Про мужчин это не пустые слова.

Юлиус Карлович считал, что порой он был бит мужчинами. Он даже сказал как-то Пелагее Евстигнеевне с кафедры теории: «Бивали мне морду. Нечасто, но пару раз таки бивали…»

Он хотел показаться перед Пелагеей Евстигнеевной героическим. Ведь если тебе бивали морду, ты, скорее всего, более или менее героический.

Она ничего ему не ответила – то ли не расслышала, то ли не поняла. В девяносто четыре года это вполне простительно.

А ведь он сказал ей почти правду.

Первый раз, еще в школе, его побил злой мальчик. Он в гардеробе, держа руки в карманах, подошел к Юльке и вместо того, чтобы поздороваться, вдруг заявил:

– Ну че, жиробас, деньги есть?

Мальчик плюнул на носок своего ботинка. Видимо, еще не научился плеваться прицельно.

– Есть. – Мама учила Юлиуса всегда отвечать правду.

– Давай, – зло сказал злой мальчик, разглядывая свой ботинок.

– Не могу. – Юлька пожал плечами, чтобы их прохладный диалог стал более душевным, что ли.

– Ого!

Даже получив первый шлепок ладошкой по шапочке, Юлька еще не понял, что ему бьют морду.

Злой мальчик, как оказалось, занимался плаванием и умел плавать кролем. Звали его Кондрат.

Кондрат зашлепал Юльку по шапочке до эффекта ее полного наезжания на глаза. Что делать дальше, он сообразить не мог, поэтому дождался, пока сам Юлька добил себя мешком со сменкой. Так бывает, когда не умеешь замахиваться мешками со сменкой.

Потом мама разбиралась с завучем.

Кондрату же она сказала:

– Ну что, суфгажист мавоветний, будешь еще хуиганить?

Не знаю, догадался ли Кондрат, что такое «суфражист», или нет. Я и сам не в курсе, что это значит. Но на всякий случай он испугался. Ему подумалось, что Юлькина мама догадывается кое о чем. О том, о чем его мама, как ему казалось, пока не догадывается.

Поэтому, стоя перед кабинетом завуча, куда ушли их мамы, он спросил Юльку:

– А ты тоже суфражист?

– Конечно! – Юлька тоже не понял, что это означает, но добавил: – Потому что все равны!

Он тогда очень удивил Кондрата. Тот на всю жизнь запомнил эту странную фразу.

Позже Юлиус Карлович попытался проанализировать это происшествие на предмет героизма, и у него возникли сомнения.

Ведь героизм – это как? Это когда ты прыгнул в воду, например. Почти умер. Но не до конца. Спас кого-нибудь от неминуемой гибели. И обязательно тебя похвалили или грамоту какую-нибудь дали, которую ты скромно не просил.

А тут что? По шапке нашлепали? Я считаю, Юлиус Карлович обоснованно усомнился. Ему даже морду-то толком не набили, если честно. Макушку помяли разве что.

У меня тоже как-то случай был на платном пляже.

Решил я доплыть до буйков. С каким-то лысым толстяком на пару. А около буйков девушка плавает верхом на парне и смеется.

Так вот, этот парень неожиданно ко мне обращается. Говорит, мол, не могли бы мы с толстяком помочь ему с девушкой, а то он тонет уже, силы кончились.

А я с женой на пляже был. Поэтому, конечно, сказал ему, чтобы с девушкой он сам разбирался. Я, мол, в их игры не вписываюсь.

Я даже на жену обернулся, которая на берегу одну руку в бок уперла, а вторую ко лбу козырьком.

И он утонул. Еще перед этим зачем-то сказал: «Хорошо».

Девушка, конечно, испугалась. А мы с толстым какое-то время обсуждали инцидент. Чтобы быть уверенными, действительно ли тонет гражданин и нужно ли нам что-то предпринять.

Даже у самого парня переспросили, когда он все-таки вынырнул.

Потом мы договаривались. Друг с другом. Кто кого потянет к берегу и как это сделать. Так как парень плавать все-таки умел, толстый оперативно ему свои услуги предложил. А мне досталась девушка.

У нее был ярко оранжевый купальник. Моя жена к этому времени обе руки в бока уперла.

Девушка, когда более или менее выяснилось, кто ее будет спасать, обняла меня руками за шею, а ногами за плавки. Хорошо, что под водой. Хоть что-то мимо внимания жены проскочило.

Я ей говорю: вы бы, девушка, сами плавать научились, прежде чем на неокрепших пареньках так глубоко заплывать. А тем более от меня отодвиньтесь, а то вместе потонем. За плечо держитесь. И ногой ее под водой пнул так, чтобы жена с берега не увидела.

Очень долго мы с ней плыли. В сторону жены моей. Толстый с парнем быстрее управились. Все время она меня обнять пыталась – не жена, девушка. А у меня силы общаться с ней закончились.

Ну и что в итоге? Она без «спасибо», как только песок ногами нащупала, побежала лупить дельфина своего недоделанного. А я пополз жене объяснять.

До сих пор припоминает.

Этот случай гораздо более героический, чем конфликт Юльки с Кондратом. Хотя и он на нормальный героизм, по-моему, не вполне тянет.

Спасал я не в одиночку. Долго выяснял, стоит ли начинать. Потом договаривался. Потом даже бил спасаемую ногами. А в итоге остался на подозрении у жены и не получил грамоты. И деньги за вход не вернули.

Я даже сомневаюсь иногда: может быть, я и не герой вовсе.

Был у Юльки, конечно, еще один шанс героически пострадать от Кондрата. Но тоже не срослось.

Уже в старших классах шел он однажды в музыкальную школу с футляром от скрипки. И дорогу ему перебежал какой-то парень. Парень так легко перепрыгнул через забор детского садика, а затем и через второй, что стало ясно – морду ему били не раз, причем по-настоящему. Он в сторону метро бежал.

А за ним Кондрат с командой. Как волки за лосем. Но через забор они перелезть не смогли. Даже через первый. Четверо забрались друг другу на спины – и все равно не смогли.

Кондрат, который бежал чуть позади, будучи как бы вождем, даже крикнул им что-то неодобрительное. Что-то про гномиков. Юлька тогда правильных слов не знал, поэтому не понял. А они поняли и друг с друга послезали.

Убегающий, обернувшись, от радости даже «Йуху-у!» крикнул. Поскользнулся. Чавкнулся в жижу. Подскочил и продолжил свой бег к метро, уже сосредоточившись.

Это очень разозлило Кондрата с командой. И они заметили Юльку с футляром.

Бить Юльку они не стали, потому что Кондрат помнил, что они с Юлькой связаны общей тайной. Он подошел к Юльке и, как суфражист суфражисту, насколько можно по-дружески, сказал, сделав акцент на «д»:

– Дай сюда!

Отнял футляр у Юльки и шмякнул его о землю.

После этого все разошлись.

Кондрат и его команда – в позах победителей. Это когда руки в карманах и ноги колесом.

А Юлька – в позе скрипача. Это когда грязный футляр подмышкой и пальцем поправляют очки.

Скрипки в футляре не было, потому что Юлька шел на сольфеджио. Так что тоже без геройства получилось. Даже скрипку не разбили.

В следующий раз его били уже в институте.

Юный Юлиус тогда старательно посещал библиотеку. Потому что была весна. Там он старательно читал.

И вдруг однажды, нате вам, пожалуйста, – девушка. С пушистыми глазищами. В библиотеке. Она звонко смеялась, ничего не говорила и казалась пьяной.

Конечно, он стал смотреть на нее. И даже пошел за нею к выходу. А у выхода оказалось, нате вам тоже, пожалуйста, – что с нею был мужчина.

Выглядел мужчина так, будто его тесал дровосек-кубист. С затылка на лоб дровосек зачесал мужчине волосы, чтобы большие залысины были лучше видны издалека.

Юный Юлиус сразу понял: сопротивляться не нужно. Он снял очки и зажмурился.

События развивались стремительно.

Мужчина молча замахнулся. Юный Юлиус от предвкушения старательно вытянул губы уточкой. А мужчина человечком, сделанным из двух пальцев, прошагал по губам юного Юлиуса и проговорил механическим голосом: «Я у-шле-пок».

Девушка очень смеялась. И щурила свои пушистые глаза. Потом она упала, разбив зеленую лампу с абажуром.

Юлиус Карлович навсегда запомнил ее красоту и грацию.

Идя сейчас домой, он с сожалением подумал о том, что морду-то ему действительно так и не били. Скорее, трогали. А значит, ничем героическим он похвастаться не может.

Это, правда, несколько противоречит его концепции равенства: либо уж тогда все должны быть героическими, либо никто не должен быть героическим, либо героическое вообще не должно иметь значения.

Но с мечтами всегда так. С ними ничего не поделаешь. И он поддался мечтам о своем исключительном героизме. То есть о морде, набитой по-настоящему, от души.

Такой уж Юлиус Карлович человек. Даже ради героизма ему не приходит в голову набить морду кому-нибудь другому. Только себе.

Проходя мимо входа в цветочный магазин, он задел стремянку. На ней стоял пожилой электрик магазина Кондрат Глебович Полуэктов и чинил рекламную вывеску.

Да-да, это тот самый Кондрат. Неузнанный и цепляющийся за вывеску одной лишь мускульной силой своих рук. Сама жизнь отомстила ему сейчас за футляр от скрипки.

Когда-то и я так же сбил электрика, проходя колоннадой Гостинки. Я разговаривал по телефону с женой и поэтому не стал останавливаться.

С висящими на вывесках электриками, из-под которых вы выбили стремянку, эта стратегия самая правильная. Если остановиться и начать им помогать, все может закончиться очень плохо. Помочь им невозможно, договориться тем более.

Лучше пусть им помогают прохожие. Они всегда в таких случаях появляются.

Юлиус Карлович не знал этого. Но и останавливаться не стал. Он попросту не заметил.

В голове его пела песня. Раздавалась она из цветочного магазина и звучала похоже на что-то вроде «Шаа-а-ансоон даму-у-ур, ратаратара…».

Песня эта, насколько я знаю, американская, и певица откуда-то с Манхэттена. Но Юлиус Карлович счел ее французской. Потому что голос певицы был похож на старый аккордеон.

Он замечтался.

Вспомнил он, как снова увидел ее, ту, с пушистыми глазами и пьяным дыханием.

Они с мамой долго стремились переехать на Петроградку. И вот переехали. В дом с башней, где в парадной есть камин и странный рисунок.

Оказалось, она живет прямо над ними, а зовут ее Еленой Семеновной.

Сегодня ночью мама ей даже постучала шваброй в потолок.

Юлиус Карлович был у себя в комнате, когда между мамой и оказавшейся в дверях Еленой Семеновной развернулся такой диалог:

– Ты че стчишь, ска страя? – Для Елены Семеновны это очень длинное предложение, поэтому она сократила часть звуков.

– Это вы двегьми шьёпаете, авконафтка кгивогожая? – Маме палец в рот тоже не клади.

– А ты уверьна, что эт я?

– Будете пасть газявить, я сына позову, и он выгвет вам ноздги!

Юлиус Карлович понял, что самое время появиться. Ему хотелось заступиться за девушку.

Он зачесал волосы на лысину, случайно зацепился носком за ковер и выпрыгнул в коридор, растопырив руки. Так делают гимнасты в конце программы, чтобы сохранить равновесие. Юлиус Карлович его сохранил.

Потом он вспомнил, что надо бы прикрыть выпавший живот, и потянул любимую футболку вниз. Низко-низко. Ниже линии талии.

Все смутились.

Мама поняла, что такой сын вряд ли сможет ей помочь и уж тем более вырвать ноздри Елене Семеновне. Елена же Семеновна была заворожена колебаниями живота Юлиуса Карловича. Даже голову наклонила.

Именно она пришла в себя первой. Ее танец стал ответом Юлиусу Карловичу. Исполнялся танец спиной к зрителям.

Аккомпанемент ему составила советская песня про замечательного соседа, который поселился в нашем доме, и пам-пам, что-то такое дальше. Эту песню Елена Семеновна зычно исполнила своим голоском, раскачивая в такт бедрами и халатом.

Куда там до нее Попылевой, не говоря уже о Развеваевой.

Юлиус Карлович, все так же, в полуприседе, держа напряженными руками подол футболки, залюбовался.

Закончив композицию, Елена Семеновна порывисто повернула к ним свое лицо, погрозила пальчиком маме, скосила игривый глазик на Юлиуса Карловича и исчезла в тумане парадки.

Было слышно, как, кряхтя, она поднимается к себе.

Он смотрел ей вслед и думал, что даже женщины не могут быть равны друг другу. Ведь есть, например, мама, а есть такая вот прелесть неземная.

Идя теперь домой, Юлиус Карлович вздохнул. Он понял, что близок к предательству почти всего, во что верил. В этот момент он и шагнул в сторону парадки на проезжую часть.

Скорее всего, так подло сработали его привычка бороться за всякое равенство и увлечение волнами всех сортов, включая световые. Возможно, злую шутку с ним сыграло подсознание, давшее последний бой в битве за веру в идеалы. А может быть, вся вина лежит на французской песне американской певицы или, если быть до конца честным, на Елене Семеновне.

Да.

Юлиус Карлович двинулся через проезжую часть от «Оранжа» к парадке на красный свет светофора.

Он признал его равным зеленому. «А и впрямь, не хуже ведь красный зеленого, чтобы их различать, подумалось ему.»

Двигался он задумчиво и неспешно.

Это был тот самый осторожный и предусмотрительный Юлиус Карлович, который, садясь на унитаз в рубашке, на будущее сразу засучивал правый рукав.

Это был тот самый начитанный Юлиус Карлович, который помнил правила дорожного движения и инструкцию по эксплуатации лифта.

Это был тот самый мудрый Юлиус Карлович, который верил в то, что в мире все происходит по законам.

Выглядел он пока не очень героически. Скорее, мечтательно.

Где-то внутри Юлиуса Карловича как бы сидел другой, маленький Юлиус Карлович, и мечтал, пока большой Юлиус Карлович нарушал закон в своей борьбе за равенство цветов. Хотя бы двух.

Большой Юлиус Карлович, будучи ведомым, никак не отреагировал на гудок, скрип тормозов и визг резины. Но маленький Юлиус Карлович, будучи человеком ответственным, остановил всю эту сложную систему и стал не спеша, все так же мечтательно всматриваться в мир сквозь туманные глаза большого Юлиуса Карловича.

Красивая грязная машина уперлась Юлиусу Карловичу бампером в коленки. Водитель ее, как у нас водится, сидя внутри, что-то орал и что-то показывал.

Юлий Карлович отчетливо покрутил пальцем у виска, чтобы как-то его успокоить.

Есть такая теория, что в случае опасности жители равнин бегут, а горцы замирают. Юлиус Карлович у нас, скорее всего, горец.

Когда дверца красивой грязной машины открылась, он замер с указательным пальцем у виска.

– А я тебе сейчас правилами у шушела твоего покручу. – Водитель порывисто хлопнул дверью, приняв угрожающий вид. Он даже боком встал, чтобы было страшнее. – Зеленый-то мой!

– А они равны, – храбро сообщил ему Юлиус Карлович, не объяснив, кто кому равен.

Да он бы и не мог объяснить. Слишком уж, я считаю, все это сложно, и слишком мало у него было на это времени.

Потому что раздался звук «фыш-шть».

Это Юлиусу Карловичу впервые по-настоящему набили морду. Волосатые пальцы водителя красивой грязной машины попали Юлиусу Карловичу в район носа.

Пугаться не нужно. Юлиус Карлович не упал. Он просто пострадал за убеждения. Тоже, кстати, впервые.

В глазах Юлиуса Карловича сверкнула шикарная искра, и ему показалось, что он проглотил свои сопли, слюни и губы. Юлиус Карлович подвигал носом, чтобы понять, не проглотил ли он и его.

Ему захотелось плакать и к маме.

Время вокруг него замедлилось. Причин тому, скорее всего, две – он получил рукой в область головы и с него слетели очки.

Водитель красивой грязной машины внимательно осмотрел свой кулак. На нем остались слюни Юлиуса Карловича.

К слову сказать, красивая грязная машина называлась «кадиллаком».

Оглядевшись, водитель «кадиллака» заметил камеру видеонаблюдения на стене цветочного магазина. Если вы посмотрите это видео, то заметите, насколько сильно он в этот момент испугался.

А как все действуют в такой ситуации? Правильно. Следуют самой идиотской и потому самой убедительной логике.

Водитель «кадиллака» начал делать вид, что возмущается.

Он развел руки в стороны, поднял кулаки вверх и, потрясая ими, стал похож на иностранца, который не знает, как правильно сдаваться.

– А потому что! Вот как еще с вами, уважаемый? – продекларировал он, косясь на камеру.

Затем он всплеснул руками, сделал шаг к машине, потрогал носком ботинка (сорок четвертого размера, если я правильно помню) покрышку, еще раз покосился на камеру и нарочито сердито плюхнулся за руль.

Там он, оставаясь в роли, продолжил действовать возмущенно – газанул вхолостую, включил заднюю (Юлиус Карлович продолжал грустно смотреть на него через лобовое стекло в своей красивой позе без очков, загородив проезд) и резко рванул назад.

А Юлиус Карлович размышлял. О том, что теперь он человек без принципов. О том, что в битье морд может быть даже нет ничего героического. И о том почему-то, что скоро весна.

Как сквозь вату он услышал удар и звон битого стекла, а позже хлопки дверей. Мимо него пробежали какие-то вроде бы конькобежцы. Женщина и мужчина. За ними на четвереньках, пытаясь осесть на задние конечности, проехал Семен Апсатович. Собака Семена Апсатовича стояла у входа в парадку и любящим взглядом провожала хозяина. Николаич старательно вытягивал свой шланг из подвала. Пристально смотрел на Юлиуса Карловича недобрым взглядом висящий на вывеске Кондрат Глебович. Лысый сосед почему-то держал дерево на газоне. Его жена пыталась разжать ему руки.

И тут из парадки, окруженная ребятами с верхнего этажа, вышла она. Зажмурилась. Распахнула глаза. Показала на него пальчиком. И засмеялась.

Весь его близорукий мир стал смотреть в ее сторону.

Больше ему ничего не было нужно.

4. К вопросу о выводах

Зря так Юлиус Карлович про меня. Умею я делать выводы.

Обидно даже.

Я как раз про юриспруденцию хотел хорошо высказаться. И немного про его любимую квантовую физику.

Он дал мне как-то одну книжку по юриспруденции. Я вам скажу, юриспруденция – настоящая наука! В ней все очень логично.

Например, там было написано, что если щупаешь какую-нибудь вещь, значит, владеешь ею, а не щупаешь – значит, нет.

Бывает, правда, что владеешь, даже когда не щупаешь. Или когда щупаешь, не владеешь. Но тут тоже все логично: если судья сказал, что владеешь, значит, владеешь. Особенно если много судей сказали, то уж тогда точно.

Это вам не квантовые вычисления какие-нибудь. Если того же Генку послушать, чушь полная, извиняюсь за выражение!

А ведь и там, и там профессоры! Только у юристов по науке всё: вещи щупают, судей слушаются… А у математиков ерунда какая-то: букву И по-русски написать не могут и корни какие-то из минус одного берут.

Несправедливо…

Именно поэтому в вопросе равенства или всяких там причин и следствий я на юриспруденцию стал ориентироваться.

С равенством все просто. В этой книжке Дедушкиндовой было написано, что все равны. И написано, что делать, когда не равны.

С причинами еще проще.

В этой же книжке такая задача была: коровы побежали и раздавили мотоцикл, потому что испугались низко летящего самолета, мотоцикл был припаркован не по правилам, а пастух за коровами не следил… И спрашивалось, в чем причина всего этого.

Я считаю, причина в людях. А коров мне жалко. Вечно люди напридумывают, а коровы страдай. Если же причина не в людях, я считаю эту ситуацию случайной.

В этой книжке так и было написано, что есть события, которые называются случайными.

Не часто какая-нибудь наука признает нечто, у чего нет ни причин, ни следствий.

Я и говорю, хорошая наука юриспруденция. Жизненная.

И выводы из этой книжки я сделал. Хорошие выводы, я считаю.

Во-первых, люди не очень-то равны, но с этим надо бороться. Хотя я не уверен, что бороться надо настолько отчаянно, как это делал Юлиус Карлович.

Во-вторых, когда что-то случилось, виноваты люди. Либо все произошло случайно.

Ну и в-третьих, чужие вещи лучше не щупать без разрешения.

Вот вам, пожалуйста, выводы. А Юлиус Карлович зря так про меня думает. Все нормально у меня с выводами.

Ключ

Олег Петрович согласился.

Он ушел, оставив меня закрывать дверь.

С детства меня раздражает эта дверь. Чтобы ее закрыть, нужно упереться коленкой, а чтобы вытащить ключ, нужно подпереть ее плечом. Мы надеялись, что замок со временем разойдется. Но нет, уже много лет подряд: коленкой в холодное – плавно поверни, плечом в твердое – медленно тяни, не идет – покачивай в скважине. Быстро нельзя, папа говорил, так сломать можно.

Указательный и большой палец потом пахнут железкой, как после подсчета мелочи. Тогда, в папино время, это были копейки, теперь рубли. Запах этот мне не нравится, но я его люблю.

С возрастом квартира уменьшается, ключ – нет.

Кухня, комнаты, коридор, даже прихожая теперь съежились и потеряли геометрию. Прихожая раньше казалась круглой, коридор широким, кухня большой, а комнаты светлыми.

Ключ же как был сочетанием круглого с квадратным, так и остался. Все детство мне нравилось именно такое сочетание.

Я даже часы недавно себе хотел купить похожие. Но не стал: то ли круг циферблата у них больше, то ли прямоугольник ремешка тоньше, они не такие аппетитные.

Да и не нужны они мне.

Я где-то читал, что отпечатки пальцев на стальной поверхности сохраняются два-три дня. Значит, отпечатки папиных пальцев на нашем ключе были постоянно. Он каждый день оставлял новые, все те же отпечатки родных пальцев.

Возможно, скоро здесь будут отпечатки пальцев Олега Петровича.

Дергаю ключ из скважины. Резко. Не сломался. Жаль.

Выхожу на мороз. А они все здесь. Вытекли на улицу, как убежавшая каша. Встали рядком – готовая фотография.

На тротуаре стоит Пёсдель с розовым языком и черным носом. Рядом физкультурники обнялись меж костылей. Елена Семеновна в окружении Генки с Любкой похожа на мать обедневшего семейства. Николаич обнял Шпендру с Дыблей, на плече у него шланг. Дыбля держит Шпендру двумя руками, а она жмется к нему худенькими плечами. Поликарп объял Алевтину за ватник. Все-таки смог. Они окружены детьми. Младший поставил ногу на поверженного кадиллакаря, как охотник на добычу. Он только что получил от матери ладошкой по коленке и на время убрал ногу, но, выждав, втихаря вернул ее на место. Фарид Юнусович привстал, чтобы посмотреть на меня, но снова готов склониться над несчастным кадиллакарем. В кадре видны ботинки сорок четвертого размера. Пузырь, Цвельба и Нирваныч положили руки на плечи друг другу и двум прибывшим полицейским. И наконец, Семен Апсатович лежит поперек всех с пивом, как и положено на правильном фото.

Все они улыбаются Юлиусу Карловичу.

По-прежнему стоя в одиночестве перед светофором, он улыбается одной лишь Елене Семеновне. Руку с пальцем он опустил.

Где-то сзади на газоне виден закоченевший Рыжий. Жена трясет кулаком перед его носом, но он все равно не отпускает дерево. А с вывески магазина из последних сил свисает Кондрат Глебович.

Иногда им кажется, что они не любят друг друга. Порой они недовольны, когда им дудят в лицо. И почти каждый день их раздражает старая дверь на первом этаже.

Но всегда, войдя в дом, вдыхают они спертый, родной и потому любимый запах нашей парадки, и им становится теплее оттого, что они прижались друг другу в этом уголке мира.

Они попросили меня их всех сфотографировать.

Хорошо, что сегодня суббота и мы никому не мешаем ездить.

А я загадал желание. Пусть Олег Петрович откажется.

Вместо послесловия

Мне нужно дорассказать, чтобы не осталось вопросов.

Эта фотография стоит теперь в рамочке у нас в парадке на камине. Над фотографией Николаич приклеил на стену газетную статью. Статья вырезана из муниципальной газеты нашего района. Называется она «ДТП с восемнадцатью потерпевшими». Пёсдель не посчитали, а Апсатыч быть признанным в качестве потерпевшего отказался.

Как я говорил, эта фотография очень важна для нас. Она нас объединяет. В ней душа нашего дома.

Когда мы видим старую фотографию, на которой какой-то коллектив чего-то достиг и сфотографировался, становится понятно, что все это неважно. Половину людей обычно уже уволили, этот умер, Ларису Петровну не узнать, что очень и очень жаль, остальные же не могут даже вспомнить, зачем фотографировались.

Да и достиженьице у них, скорее всего, так себе: день рождения чей-нибудь смогли отпраздновать, ввели что-нибудь невнятное в эксплуатацию или просто год дожили. У вас ведь наверняка пачка таких фотографий в памяти лежит и стирается.

А наша фотография – другое дело. На ней мы победили.

Елена Семеновна победила одиночество, а впоследствии победит и алкоголизм. Физкультурники победили свои амбиции и скоро вылечат такую важную для них обоих промежность. Семен Апсатович не разлил пиво. Рыжий пережил ночь и утро, ничего не отморозив. Генка с Любкой победили логику. Пёсдель, несмотря ни на что, сохранила любовь ко всем нам. Младший неплохо поохотился. А Николаич сумел наконец собрать всех своих подопечных вместе.

И конечно, больше всех победил Фарид Юнусович.

Именно он привел в чувство нашего кадиллакаря и обрел смысл жизни. На этот раз Фарид Юнусович никого не бил. Ни током, ни руками. Он просто улыбнулся. Вот и все. Такая улыбка…

Очень важная фотография.

Еще важно, что все остались живы. Это я вам тоже обещал – и вот, пожалуйста.

Водитель «кадиллака» стал даже лучше, чем был. Он начал вести себя осторожно в незнакомой местности и вежливо с незнакомыми людьми. Это очень продлило его жизнь.

Кондрат Глебович был снят с вывески Николаичем. Я же говорил, прохожие всегда найдутся. И был позже уведен Апсатычем в пышечную к Галине Викторовне. Руки греть.

А Варвара Самуиловна Порочная и Пахан, пусть земля им будет пухом, вообще, я считаю, тут ни при чем. И на фотографии их нет.

Ну и про науку.

Простите меня еще раз, пожалуйста, за излишнюю научность. Прямо пособие по всем наукам получилось.

Но все-таки настоятельно рекомендую вам внимательно перечитать изложенное. Вы ведь любознательны, раз до конца дочитали. И признайте, дочитали не зря – знания-то ведь полезные.

Перечитайте, пожалуйста, очень вас прошу. Хочется, чтобы знания эти вами были глубоко усвоены.

Она и он

Мы умрем. Потухнут перья,

вспыхнут звезды там и тут,

и серьезные деревья

над могилой возрастут.

Даниил Хармс

Она просыпается.

Кругом вода и пахнет осенью.

Она не встает сразу, а вдыхает прохладный сырой воздух и лежит. Осенью утром за окнами туман, и его приятно вдыхать. Наверное, это из-за Невы.

Осень – самое уютное время года. Именно осенью можно прятаться в теплой кровати в старом доме.

А тут почти все дома старые.

Она и прячется.

Некоторое время. Буквально несколько минут. Не вставать же сразу.

Она нежится, смотрит через широкую реку и думает о нем.

Там, за рекой, он тоже просыпается. Кто-нибудь мог бы это не заметить, а она замечает. Потому что думает о нем.

Он, скорее всего, о ней не думает. Такой уж он. А она думает. Если бы не река, у нее вообще все было бы связано только с ним.

А река такая широкая и такая холодная. Она осенью темно-фиолетовая. В нее даже самоубийцам в это время года прыгать не хочется. По реке ведь сразу видно: прыгнешь – и будет очень холодно, а может быть, даже больно.

Осень, казалось бы, самое подходящее время для таких вещей. А наша река, как назло, именно для этого осенью и не подходит. Такой парадокс. Всем эта река мешает. И все ее любят.

И она тоже любит эту реку. Как же ее не любить, если она вокруг. Река была здесь вокруг всегда. Во всяком случае, столько времени, сколько она себя помнит.

Она не спеша умывается. Не брызгается, как южные красавицы. Нет. Она легко отирает бледное благородное лицо мягкой невской водой, искоса смотрит на себя и начинает тихонько петь.

Поет она что-то грустное. Чуть грустное, с улыбкой. И красивое, естественно.

Может быть, это она даже о нем поет.

Слов не разобрать. Они есть, но их не разобрать.

Он там, за рекой, не поет. Он сразу к еде и работать. А она поет. И смотрится в себя.

А когда она завтракает, поют уже чайки. И бьют колокола.

Тут очень много чаек. И морских, и обычных. Кому-то может показаться, что они горланят. Но это только кажется. Когда она завтракает, они поют. От радости. Они уже позавтракали.

А колокола бьют, потому что время пришло. Князь Владимирский собор играет над Невой и крышами громче всех. А она завтракает и слушает.

Она даже начинает улыбаться. Вместе с чайками. И ее красивое лицо вроде бы розовеет. Слегка. Потому что, когда тут туман и осень, сильно не порозовеешь.

Он там, за рекой, не улыбается. Он уже работает. А может быть, смотрит на море. Потому ему и не до улыбок. Такому морю, как наше, улыбаться опасно – можно остаться без улыбки. Навсегда.

А она улыбается ему, потому что смотрит через реку.

Еще чуть-чуть – начнется работа и суета, и думать о нем она перестанет. Может быть, ненадолго, но все-таки перестанет. Так пусть пока хотя бы улыбка ее мерцает сквозь серую морось над фиолетовой рекой.

А за улыбкой на лице, там, внутри себя, она думает. Думает о том, как бы к нему попасть. Ведь к нему ужасно сложно попасть в это время.

Все мосты замирают и рычат моторами, гудят клаксонами, стучат каблуками. А с залива на мосты дует ветер и тоже гудит. Собирает все звуки в мелодию. Мрачноватую, конечно. Но такие уж мелодии у нашего ветра.

Даже Нева от этой мелодии вздувается своей свинцовой водой, но не танцует, а только хмурится.

Она слушает эту мелодию и понимает, что сегодня ей совсем-совсем к нему не попасть. Лучше уж она, как вчера, как позавчера и как всегда, останется у себя.

Как-нибудь потом к нему. Не сегодня. Во всяком случае, не осенью.

Хотя осень она любит. Осень, если честно, это ее время.

Когда она движется по улицам, все вокруг – дома, скверики, мосты и телебашня с Петропавловкой – незаметно кивают: да, осень – это ее время.

Утром она не гуляет. Она спешит. Впереди ведь рабочий день.

Но даже спешить можно с любовью. Хотя бы и с любовью к осени.

И тогда не все, но очень многие замечают ее красоту. А это всего лишь оттого, что она любит осень. И осень тоже ее любит.

И те из прохожих, кто это заметил, начинают улыбаться про себя. В Питере очень много делается про себя. Скорее всего, благодаря воспитанию.

Кажется, что спешат мрачные осенние люди – немного с тоской, немного с презрением, – а это неправда: они улыбаются про себя. Потому что с утра увидели ее осенью.

Я, во всяком случае, всегда улыбаюсь, когда вижу ее осенью. Про себя улыбаюсь.

Люди начинают работать, немного повеселев. И она начинает работать, как все.

Когда она работает, почти о нем не думает. Иногда лишь вспыхнет мысль, а думает ли он о ней, и погаснет. Но это не то. Это уже как-то почти по-деловому.

Наверное, потому, что когда работа, то мысли складываются только в логику. Настоящих мыслей не появляется.

Она работает и светится. Она приносит пользу.

Работает она, конечно, не так напряженно, как работают например, в Москве. Все-таки тут Питер, тут надо не спеша. Но работает она напряженно. Как корабль.

Ведь когда корабль идет по реке, кажется, что на нем и нет никого. Если смотреть с моста. А если и есть кто-то, то спят, наверное. Или обедают.

А на корабле идет работа. На нем в этот момент все трудятся.

Так и она.

Вокруг со всех сторон река, внизу мокрый асфальт и палые листья, сверху морось и чайки над крышами и колокольнями. Она тихо, напряженно работает. И светится.

Ее даже в утренних сумерках хорошо видно. Может быть, даже он из-за реки видит ее. Если смотрит в ее сторону, а не на море. Поди пойми, куда он там смотрит, когда работает.

А он работает шумно. У него же там море. Так обидно, что туда, за реку, никак не попасть. Да ему, наверное, и некогда.

Время обеда постепенно надвигается. Время так всегда делает, не скакать же ему. Ничего удивительного.

Сумерки немного расступаются. Осень еще ранняя, но все же это осень. Потому и сумерки почти все время висят над городом. А в обед становится как-то посветлее, что ли.

И она думает, а не махнуть ли все-таки к нему. Пообедать там, за рекой. С ним.

Все так думают. Оттого и мосты стоят. А они, те, кто так подумал, торчат на мосту и сетуют, что пообедать не успеют. Про себя, естественно.

И так каждый день.

У него за рекой то же самое. Прямо один в один.

Только у него там побольше мест, где можно пообедать. Так думают на ее стороне. А у нее как-то поатмосфернее. Так думают на его стороне. Вот и мечтают каждый день пообедать друг у друга.

Хоть на мосту обедай.

А потом они снова работают.

И он, и она.

Тут уж без дураков. До самого вечера, на износ.

Как и прежде, он шумит, а она светится.

Светится все сильнее к вечеру.

Вечером сумерки не такие, как утром. Утренние сумерки светло-серые, а вечерние темно-синие, почти коричневые. И утром она светится голубым светом, а к вечеру белым.

Такое у нее красивое лицо, даже если бы оно не светилось. А уж когда светится, тем более.

Северная сдержанная красота. И все черты тонкие. Без румянца. Бледное грустное лицо. Она немножко улыбается, только когда поет или любит осень. А обычно не улыбается. Особенно если смотрит на реку. Тогда она грустит. Возможно даже, по нему.

Он ведь за рекой.

И вот она гуляет домой вечерними сумерками. И светится, конечно же.

Хлопают двери, стрекочут жалюзи, автомобили зажигают спереди белые огоньки, а сзади красные. Люди и машины ползут по улицам вереницами. А она гуляет, вдыхая в их сердца тепло.

Вечер же. Можно гулять. Потому что день будет только завтра, а сегодня еще вечер.

Когда я вижу, как она по-вечернему светится, я останавливаюсь и смотрю на нее. И на него тоже смотрю.

Все называют ее Петроградкой, а его Васькой. Хоть он и остров.

Кто-то, кто любит точность, может заметить, что и она остров. И не один, а целых семь. И он тоже не один остров, а целых два. Но тем, кто точность не любит, эти подсчеты ни к чему. Для них это Петроградка и Васька. И она, и он никогда не подсчитывали свои острова. Им это тоже ни к чему.

У него есть море, а у нее река.

Кто-то, кто любит точность, и тут мог бы все испортить. Например, он мог бы вспомнить, что море есть и у нее. Хоть и немножко. Да и у реки два берега.

Но зачем ей смотреть на море, если он за рекой. И зачем ему смотреть на реку, если есть море?

Вот она и смотрит через реку на него. Потому что она любит смотреть именно на него. Потому что я люблю смотреть именно на него. И потому что все они тоже любят смотреть именно на него.

Кто они? Они, ее родные. Они тут живут.

Вот женщина плачет в окне. У нее сын разбился на мотоцикле еще летом, а она все плачет. До сих пор. Видимо, потому, что другого сына у нее не будет. Этот был навсегда, и вот его нет.

Или два физкультурника, мужчина и женщина, бегут по Зверинской к Кронверкскому. Они не спешат, у них пробежка. Женщина бежит впереди, а мужчина отстает. Это у него с зимы. Из-за травмы.

А в скверике сидит старый пес и смотрит на кота в окне дома. Этого кота он пытается полюбить. Кот омерзительно жмурится. Пес работает над собой.

Дворник тянет из подвала дома на углу длиннющий шланг, что-то втолковывая старенькой алкоголичке с профессором под ручку.

Мужчина в ботинках-лодочках аккуратно идет по сырой мостовой. Чтобы не запачкаться. Он может запачкать что угодно, только не ботинки. Вот и крадется.

Девушка с бархатными глазами жмурится и говорит что-то с кошачьей улыбкой невысокому крепышу. Они пьют чай в кафе у окошка, чтобы видеть Большой проспект. Потому что девушка больше не любит Каменноостровский.

А маленький мальчик, который сегодня кидался камнями, уже спит. Так его наказала любящая мать. Она за него переживает.

Все они живут тут, все они родные люди. Родные не друг другу, а Петроградке.

Для них она и светится. И пользу приносит она тоже им. И улыбку ее видят, в общем-то, только они.

А они ей дают жизнь. Она даже поет по утрам их голосами. Потому и не понять ничего. Они и есть ее жизнь. У них на Петроградке даже кладбищ нет. Только усыпальница царей. А цари закончились. Поэтому одно и остается – жить.

Только до Васьки им трудно добраться. Особенно если спешить. Вот если им дать достаточно времени, они обязательно доберутся. Там, на Ваське, как раз и кладбищ достаточно.

А пока они живут тут, на Петроградке.

Она им улыбается. Она им светится и любит осень. Или осень ее любит. И гуляет с ними вечером по улицам. А потом прячется по домам.

Осенью особенно хорошо прятаться в старых домах и теплых кроватях.

А тут почти все дома старые.

Они и прячутся.

И она с ними прячется.

Прячется и засыпает.

Он там, за рекой, может всю ночь не спать. Такой уж он.

А она засыпает.

Светится и засыпает.

До завтра.

Примечания

1

Suzuki GSX-R1300 HAYABUSA – «хаяба», «буса».

Content

С. Переверзев
Петроградка

Мечтатели

Введение

Глава 1 Мечты о любви

Глава 2 Собственники

Глава 3 О смысле жизни

Глава 4 Мечты о дне завтрашнем

Заключение

Ботинки

Введение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Заключение

Парадка Научное пособие для старших людей

Вместо введения

О протезировании мозгов

Возлюби ближнего

Любовь и справедливость

Эволюционное развитие видов

Не воруй

О смысле жизни

Счастье

О пользе спорта

Любовь и Геннадий, или Эффект бабушки

Семья

Убеждения

Ключ

Вместо послесловия

Она и он

Примечания