Беглый в Варшаве

Глава 1

Первый рабочий день нового года начался бодро. «Нива» уверенно завелась, Усовершенствованная печка очень быстро прогрела салон и мы вместе с Инной быстро и комфортно добрались до службы. Оставив машину у входа в общежитие мы разошлись по своим рабочим местам.

Мороз хрустел под подошвами, ресницы слегка схватывало инеем, а из-под воротника валил пар. Госпиталь, будто оттаивая после праздников, оживал: светились окна, гремели каталки, слышались первые распоряжения дежурных.

Не успел закончиться первый обход, как в коридоре появился секретарь полковника с серьезным лицом. Голос ее прозвучал негромко, но с нажимом:

— Константин Витальевич, вас просит зайти к себе начальник госпиталя. Немедленно.

На двери кабинета — табличка, как и раньше. Стучать не пришлось — дверь распахнулась сразу, будто ждали.

— Проходите, Константин Витальевич, — голос полковника был суховат, но не враждебен. — Поздравляю с наступившим. Как отдохнули?

Ответ мой прозвучал сдержанно, но с благодарностью, за то, что на праздники не дергали по мелочам, а серьезное слава богу не случилось. Полковник кивнул и указал на стул напротив.

— Садитесь. Дело к тебе есть. Серьезное.

Его рука потянулась к папке на столе. Вытянул из нее лист, взглянул на него и продолжил:

— Получено предложение из Москвы, с Главного военно-медицинского управления. Скажу прямо: в Главкомате Западного направления формируется новая структура. Начальником ВМУ там утвержден… угадайте кто?

— Вы,Сергей Андреевич?— голос прозвучал с лёгкой усмешкой.

— Он самый. В Польше, в штабе Западного направления. Конкретно — в Легнице. Работа предстоит не из лёгких, но весьма перспективная. И сразу к делу — есть намерение взять с собой некоторых людей. Проверенных, неординарных, тех, кто не просто штампует справки, а умеет видеть на пару шагов дальше.

Заметно, как полковник смотрел с прищуром, оценивая реакцию.

— Константин Витальевич, вы подходите идеально. Специалист очень высокой квалификации, какую я у инженеров даже не встречал, практик с опытом работы, а главное — с головой. Предлагаю поехать со мной. Формально — гражданским специалистом. Но статус будет соответствующий, условия — отличные. Зарплата достойная. Жильё предоставим. Возможности развивать медицинскую часть широкие.

В кабинете повисла короткая пауза. Сквозь окна пробивался слабый свет зимнего дня, а издали доносился шум процедурного блока.

— Решать, конечно, вам. Но в Минске вы уже многое сделали. А там — новая сцена. Новые задачи. Да и не скрою — человек с вашим уровнем знаний и руками на вес золота. Таких сейчас днем с огнем…

Речь прервал лёгкий стук в дверь.

— Сергей Андреевич, прошу прощения, — заглянула медсестра. — Пришли документы по санчасти, где нужна ваша резолюция.

— Пусть подождут, Марина. Две минуты.

Сестра исчезла, дверь закрылась.

Полковник Дубровский откинулся на спинку стула.

Полковник не торопился продолжать наш разговор. Пальцы постукивали по краю стола, а взгляд скользнул куда-то мимо, затем вновь вернулся — уже цепко, но не враждебно.

— Есть ещё один момент, Константин Витальевич, — голос стал мягче, интонация словно сменила строй. — Он… личного характера. Прошу понять правильно.

В ответ мой кивок вместо ответа.

Полковник чуть улыбнулся, и эта улыбка была неформальной, человеческой.

— У вас, насколько известно, отношения с Инной Сафроновой. Девушка хорошая, трудолюбивая, мать у неё непростая, но крепкая семья. Медицинская династия, между прочим. Так вот — если вы всерьез, то надо бы определяться в этом деле.

В кабинете снова повисла легкая тишина. Тикающие часы на стене как-то заполняли возникшую паузу, но не давили.

Полковник поднял взгляд и продолжил уже более официальным тоном:

— Дело не только в эмоциях. У нас, знаете ли, бюрократия. Если ехать за границу — даже в Польшу — то семейное положение становится не последним фактором для принятия окончательного решения. Женатых оформляют быстрее. Им дают жилье. Им больше доверяют. Одиноких — проверяют дольше, часто заворачивают чисто по формальным основаниям.

И новая пауза, но уже с другим оттенком.

— Так что подумайте. Разговор, сами понимаете, между нами. Как бы… предварительный, до того, как начнут рыться в анкетах. Девушке скажите честно, как на духу. Она — не просто медсестра, она практически врач. Вы уже в поле зрения тех, кто решает эти вопросы. Там всё просчитывается, вплоть до бытовых мелочей и поведения в семье.

— Мне надо посоветоваться с Инной, ее мамой, моими. Ведь кроме деда и бабушки у меня никого не осталось, а они уже пожилые люди. — Ответ прозвучал спокойно, без суеты.

Полковник кивнул, удовлетворенно.

— Вот и хорошо. Любую помощь в оформлении — получите. Распишитесь, соберете документы, и через два месяца уже будете в Легнице в составе полноценной медицинской группы. А до тех пор — продолжайте работать, но в уме держите. Вопрос, как видите, не праздный.

Папка на столе наконец закрылась. Речь сменилась деловым тоном:

— Всё. Можете быть свободны. До пятницы жду окончательного ответа. И не тяните со своей девушкой. Но лучше не затягивать. Место в команде у нас есть. До конца недели дайте ответ. А пока — работайте, как и раньше. Но имейте в виду — это шанс. И я не суюсь в дела просто так.

Рукопожатие было крепким, с оттенком неформального одобрения.

Уходя из кабинета, трудно было не чувствовать нарастающее волнение. Новая страна. Новая структура. И возможность выстроить нечто большее. Возможно, кое-что даже гораздо серьёзнее…

Возвращаясь по знакомым коридорам, шаги звучали по-другому. Казалось, даже стены госпиталя стали чуть тише, словно пропуская мысли вперёд, к следующему разговору.

* * *

После окончания смены в госпитале, выйдя на улицу, почувствовал как повеяло вечерним январским холодом. Снег скрипел под ногами, воздух был плотным как кисель и чистым, как стекло. Инна устроилась в «Ниве» на привычном месте рядом, запах её духов органично вплетался в морозный воздух, создавая уют и предвкушение домашнего тепла.

Машина резво выехала со двора госпиталя. Двигатель работал ровно и тянул очень легко. Все мои переделки работали так, как мной и задумывалось. Особенно радовала подвеcка, полностью поглощая намерзшие ледовые неровности. Пауза тянулась минуты две, пока не решено было начать разговор.

— Сегодня был у начальника госпиталя, — мой голос прозвучал спокойно.

Инна повернулась, не меняя выражения своего лица, тем не менее в голосе звучала тревога.

— Дубинский? Зачем он тебя вызывал? Что-то серьёзное Костя?

— Предложение от него поступило. Его переводят на новое место, предлагал служить вместе с ним.

— Куда, кем, когда?

— Начальником ВМУ в Главкомате Западного направления. Штаб в Легнице, это в Польше. Он уезжает туда в ближайший месяц и сейчас формирует свою команду. Хотел бы видеть среди гражданских специалистов кого-то надёжного. И в списке оказался один знакомый персонаж, — последнее прозвучало с усмешкой.

Инна немного помолчала, затем отозвалась спокойно:

— Неожиданно… Но в духе Дубинского. Он никогда не делает ставки просто так. А ты… — согласился?

— Сказал, что подумаю. Ответ нужно дать до конца недели. Но это ещё не всё. Он интересовался личной жизнью. Не из любопытства, а потому что неженатых за границу выпускают неохотно. Прямо намекнул — если хочешь со мной, то нужно определяться.

Инна не ответила сразу. Кисти ее рук сжали ремешки сумки, взгляд скользнул в окно, где за снежной вуалью мелькали огни проспекта.

— А у нас всё серьёзно? — прозвучало чуть тише, чем обычно.

— Ты знаешь ответ лучше меня, — мой ответ прозвучал спокойно и уверенно.

Инна выдохнула, кивнула, как будто сказала себе самой: «Конечно знаю, но хочу услышать снова, и это не последний раз».

— А в Польше можно продолжить обучение? — Вопрос прозвучал почти буднично, но с той нотой, что выдает скрытую тревогу.

— Ты таки хочешь вернуться к учёбе?

— Очень. Всё ещё помню анатомию, терапию, фармакологию…

Машина мягко свернула во двор. Фары осветили сугробы, чью-то детскую лопатку и следы сапог. Двигатель заглушен, но разговор не прерывался.

— Если поедем в Польшу — то уверен, можно будет что-то придумать по линии ВМУ Главкомата. Если остаёмся — найдём вариант здесь. Есть накопления, плюс кое-что можно достать через знакомых. Разберёмся. Главное — не откладывать решение.

Инна обернулась, посмотрела прямо, глаза были серьёзными и светлыми.

— Знаешь… Иногда так страшно верить в перемены. Но всё внутри говорит — надо. Потому что иначе — застой. Как в организме без движения.

Ответ мой был кратким:

— Движение — это жизнь. Особенно если вместе.

Инна улыбнулась. Нежно, почти застенчиво. Потом взяла за руку, словно для того, чтобы зафиксировать: решение принято.

* * *

На следующее утро, после короткого завтрака и дежурного взгляда на заснеженный двор, ноги сами понесли в знакомый кабинет, где за массивным столом, как всегда, сидел полковник медицинской службы Дубинский. Комнату наполнял устойчивый запах крепкого табака и присущий только военным запах от формы. Даже менты и флотские пахнут совершенно по другому. Полковник поднял глаза от бумаг и жестом пригласил сесть.

— Значит, всё обдумали, Константин Витальевич? — голос прозвучал мягче, чем обычно, но уверенности в нём от этого меньше не стало. — Каков ваш ответ?

Взгляд мой встретился с его спокойно выжидающим лицом. Ответ прозвучал сдержанно, но ясно:

— Поездку в Польшу считаю возможной. Однако есть одно обязательное условие: служба должна роходить там, где Инна Игоревна сможет продолжить своё медицинское образование. Без этого — смысла нет.

Дубинский молча покивал, будто такой ответ предвидел. Потянулся за другим листом, изучил его бегло и снова посмотрел мне в глаза.

— Предусмотрительно. И, надо сказать, вполне разумно. Учитывая, что она — человек способный, и таких специалистов лучше не терять ни в жизни, ни в профессии. Вариант есть. Варшава. Там и гарнизонный госпиталь серьёзный — второй по уровню в группе войск, и медицинский институт достойный, даже с отделением на русском языке. Учеба — вечерняя или по индивидуальному графику, можно решить. Главное — пройти переоформление здесь и получить направление через министерство высшего образования.

И снова мой ответ прозвучал спокойно:

— Вариант устраивает. Варшава — столица страны, необходимая инфраструктура есть. Условия для работы — однозначно лучше, чем в глубинке.

Полковник слегка усмехнулся, глядя поверх очков.

— Разумеется. Уже отдано распоряжение оформить вас как гражданского медицинского техника со специальными функциями при штабе. А по Инне — направим ходатайство в министерство здравоохранения ПНР. Там, по линии обмена, таких студентов принимают охотно. Главное — документы, характеристики, и… жениться не забудьте. Пока есть время.

В голосе прозвучало не насмешка, а скорее отеческая забота.

— Мы с Инной это уже обсудили.

Полковник откинулся на спинку кресла и закурил. Пауза тянулась несколько секунд.

— Тогда скажу следующее: у вас есть неделя. За это время — оформляем все документы, решаем с жильём, получаем визы. К концу месяца вы уже должны быть в Варшаве. Служба будет интересной. Там и наука, и задачи особого порядка. Работа нескучная.

Пожатие руки было крепким, как и положено человеку, умеющему отличать настоящую инициативу от пустой болтовни.

И уже в спину полковник добавил:

— Гулять где будете?

— Пока не решили. Хочу в хорошем ресторане…

— Если не срастется, то можешь рассчитывать на офицерскую столовую…

— Спасибо!

Дверь закрылась тихо, но внутри гудело. Всё сходилось в один вектор: Варшава. Новый рубеж. Новый уровень. И рядом — та, ради которой стоило менять не только место службы, а пожалуй и всю жизнь.

Глава 2

На следующий день зимнее солнце вяло пробивалось сквозь тусклые облака, а воздух предвещал приближающуюся метель. После разговора с Инной в машине, в предобеденное время, дорога вывела нас к центральному ресторану на Комсомольской. Цель нашего визита была конкретна: договориться о зале для свадьбы.

Холл ресторана встретил приятным теплом и необычайно вкусными запахами. За стойкой администратора — сухощёкая женщина лет пятидесяти, с накрашенными губами и внимательным взглядом человека, пережившего не одну сложную ситуацию на банкетных заявках.

— В малый зал на двадцатых числах? — протянула она с театральным сочувствием, пролистывая журнал. — Месяц вперёд всё занято. Свадьбы, юбилеи, профсоюзные вечера… Всё уже расписано.

Инна перевела взгляд на лицо администратора, на мгновение нахмурилась, но промолчала. Ответить было нечего. План рушился. Это было далеко не первое заведение, где нам отказали…

В этот момент, из-за приоткрытой двери в зал ресторана послышался знакомый голос:

— Константин Витальевич, да вы что тут, свадьбу затеяли?

В проёме появился Исаак Маркович — директор автомагазина, в шикарном кашемировом пальто, с меховой шапкой на затылке и неизменным «Ротмансом» в уголке рта.

— Вот это встреча! — продолжил он, подходя ближе. — А вы, значит, теперь женитесь, да ещё и без меня? Так не годится. — Он повернулся к администратору. — Розалия Мееровна, запишите-ка моих друзей на нужный им день, в малый зал. Пусть поставят плюс к нашей броне, мы пересчитаемся. Всё равно ползала у меня — гости по профсоюзной линии. Найдите им местечко.

Женщина сначала сделала вид, что не услышала, но под его взглядом сдалась, кивнула и вписала в журнал фамилии.

— Всё уладили, — усмехнулся Маркович, хлопнув Костю по плечу. — Потом, как будет время, заходите — расскажу, что мне там на склад приехало.

После короткого обмена рукопожатиями и пожеланий, он исчез за тяжелыми портьерами, оставив в холле приятный запах отборного табака и корицы.

На выходе из ресторана, когда стеклянные двери за спиной захлопнулись и мороз ударил по щекам, Инна, с прищуром посмотрела в сторону Кости:

— Так-так… А теперь можно узнать, откуда такая дружба с этим колоритным персонажем? Он что — тебе дядя?

Ответ прозвучал с лёгкой усмешкой:

— Почти. Он ценит толковых людей и взаимные услуги. Один раз выручил — теперь у него перед глазами образ романтика с золотыми руками. Не беспокойся, долга нет, ни в деньгах, ни в услугах, всё в расчёте.

Инна перевела взгляд на дорогу, кивнула одобрительно и, немного потянувшись, взяла Костю под руку:

— Тогда надеюсь, что это была последняя неожиданность сегодня. Хотя с тобой — кто его знает.

* * *

К концу рабочей недели я дождался Инну у главного входа в её медицинское отделение.

— С понедельника отправляюсь в Московскую область на ралли-соревнования, помнишь, я упоминал об этом?

— Надолго уезжаешь?

— Примерно на неделю. А когда вернусь, если ты не против, может быть, сходим куда-нибудь вместе?

— Конечно! Если не испугаешься моей компании. Можно сходить на «Свадьбу в Малиновке»!

Я припарковал автомобиль возле её дома.

— Возможно, удастся вернуться раньше десятого числа.

— Если справишься, обязательно позвони!

В эту минуту она больше походила на очаровательную и слегка беззаботную студентку, нежели на опытную медсестру, которая решила множество сложных вопросов и к тому же пережила болезненный разрыв отношений и домогательства со стороны бывшего сожителя.

Я обошёл машину и галантно открыл перед ней дверцу. Инна чмокнула меня в щёку накрашенными губами и исчезла в подъезде. Мы простояли там пару минут, и когда я трогался с места, заметил, что у стоящего неподалёку «Москвича» загорелись парковочные огни. Водитель не стал меня преследовать, но номер моей машины вполне мог переписать.

Чего же я ожидал? Все заметные женщины — яркие, обаятельные — неизбежно становятся объектом усиленного мужского интереса. Их личная жизнь бурлит событиями. Придётся принять тот факт, что я не являюсь для неё «единственным».

Если мне нужна девственная непорочность в моральном и физическом отношении? Тогда следует обратить внимание на семнадцатилетних. Но я и с двадцатитрёхлетней Инной ощущаю себя чуть ли не развратником, которому уже за семьдесят! Нет, с малолеткой я не справлюсь.

В полночь, пока Минск ещё спал под серым январским небом, мы стартовали на «Ниве» в сторону Москвы. Дороги были чистые, мороз держался в пределах разумного, а в салоне — тепло, разговор и наш приглушённый смех.

С подобными размышлениями я встречал рассвет за баранкой, въезжая в Ярцево по основательно заснеженному шоссе — снег выпал поверх вчерашнего замёрзшего дождя, поэтому скорость не развивал.

«Инна бы поразилась, что я так осторожничаю», — подначивал меня внутренний голос.

Впереди показалось придорожное кафе при автозаправке. Решил остановиться — позавтракать и заправить бак.

Через шесть часов въехали в заснеженное Подмосковье, свернули по указателю с надписью «Автодром». Снег тут был свежий, рыхлый, местами почти по колено, но трофейные шины держали дорогу уверенно.

На трассу соревнований мы с Исааком добрались ранним утром — не успели толком отдохнуть после дороги и позавтракать как следует. Из-за ночного снегопада нас и не особо ждали: думали, раньше вечера не доберёмся.

Невысокий, плотный, но отчего-то казавшийся широким мужчина в телогрейке и вязаной шапочке протянул ладонь размером с малую сапёрную лопату. В уголке рта тлела «Беломорина». Штаны утеплённого комбинезона были заправлены в армейские прыжковые берцы — настоящую форменную обувь лётчиков.

— Привет, Исаак! Это тот самый, о котором ты рассказывал? — Маркович кивнул. — Михаил Искандеров. А вы — Костя Борисенок?

— Точно! Можно просто Костя, и на «ты».

— Видел тебя на тренировке под Минском. Впечатлило… Серьёзно.

— Может быть… Но тогда, чёрт возьми, совсем другие условия были. Зимнее вождение по свежему снегу — это совершенно иная история. — Я развёл руками.

— Гонщики — самые метеозависимые люди на свете. Ездят в любую погоду, но именно от неё и зависят. Ладно, поехали? Опыт гонок какой?

* * *

Михаил Искандеров ждал нас у технической площадки. Стройный, подтянутый мужчина лет сорока, с энергичными движениями и внимательным взглядом. Как я понял, он был тренером по ралли и сам участвовал в гонках союзного уровня. Моментально узнал Исаака Марковича, поздоровался с ним по-дружески, но взгляд тут же переключился на машину.

— Это та самая «Нива», про которую ты мне рассказывал? — уточнил Михаил, обходя автомобиль по дуге. — Уж больно она у тебя бодрая. По внешнему виду — не колхоз, а почти спецзаказ. Кто доводил?

Исаак Маркович только хмыкнул и кивнул в мою сторону:

— Мастер с руками из правильного места и с очень светлой головой. Не знаю, кто у него отец — Кулибин или Менделеев. Но у этого человека внутри блокнот, в котором расписано сразу всё по полочкам.

Михаил усмехнулся, присел на корточки и посмотрел на шины:

— Шиповка заводская? Или дорабатывали?

Мой ответ прозвучал спокойно:

— Основу взяли от «Пирелли», но довели вручную — шипы чуть длиннее, посадка жёстче, давление регулируется прямо с места водителя. Плюс броня арок и усиленные рычаги.

Михаил поднялся, отряхнул перчатки и указал на трассу:

— Сегодня после снегопада, покрытие будет неровное, лёд под пушкой. Здесь нужна тонкая работа педалью газа, уверенное рулевое, и — что главное — холодная голова. На ралли зимой главное не выиграть секунду, а не потерять машину. Особенно на виражах.

Разговор пошёл о балансе торможения, о работе инерцией, об особенностях прохождения поворотов в режиме контролируемого заноса.

— Сейчас покажу трассу. Сначала проеду сам — сядешь рядом, посмотришь. Потом — твой круг. Только предупреждаю сразу: у нас не гонка, а тренировка. Убьёшь машину — сам виноват, — подмигнул Михаил и отправился заводить свою «Волгу», подготовленную для зимних заездов.

Круг был показательный. Михаил вел уверенно, почти не трогая тормоз — только играя газом и рулём. Машина проходила повороты в лёгком скольжении, идеально укладываясь в траекторию.

После первой демонстрации был сделан жест рукой: твой выход. Пересадка за руль «Нивы», в голове полный разбор увиденного. Машина тронулась уверенно, подвеска сглаживала мелкие ухабы, а мотор отзывался чётко. На первом повороте зад слегка повело, но педалью газа удалось поймать линию дрифта.

На финише Михаил хлопнул по плечу:

— Ну что, Константин… Будем говорить прямо. С машиной ты сросся. Почти как с рукой или с сердцем. Вижу это по манере вождения. У таких пилотов — будущее. Даже если не в спорте, то в жизни точно. Руки у тебя золотые, голова варит. Не потеряй это.

Рядом стоящий Исаак Маркович одобрительно кивнул и добавил:

— Говорил тебе, что не прогадал. Теперь и мастер признал.

После короткой беседы перешли в технический ангар, чтобы обсудить возможные доработки. Михаил выложил пару свежих идей по доработке развесовки, антикоррозийной обработке и усилению заднего стабилизатора.

Покидая автодром, в памяти уже крутился каждый поворот, каждая реакция машины. Опыт, который не пропадает даром.

Глава 3

Обратная дорога из Подмосковья в Минск началась на следующее утро в полном молчании. В салоне, кроме легкого шума обогревателя и тихого гула мотора, слышны были только редкие фразы. За окном мелькали снежные леса, просёлки и редкие фуры, спешащие в сторону обеих столиц.

Исаак, сидя на пассажирском сиденье, молча поглядывал на приборную панель. Через пару десятков километров тишина закончилась — начался разговор, тот самый, что давно витал в воздухе.

— Константин Витальевич, — начал Маркович, поправив шарф и закурив сигарету. — Не думай, что у меня проблемы с благодарностью. Машину твою посмотрел — остался под сильным впечатлением. А уж после трасс на Обчаке и в Подмосковье, когда ребята из команды так засуетились… в общем, понял, с кем связался.

Взгляд мой скользнул в его сторону, но ответа не последовало. Дальше продолжал он сам.

— Вопрос теперь не в том, насколько ты талантлив. Это ясно даже барану. Вопрос в том, как из этого сделать гешефт. Понимаешь? Не просто игрушку для себя, а промышленную вещь, которую можно толкнуть на рынок. Ты ж видел — эти актуаторы, шнорхели, электроника на впрыске, даже развесовка кузова. Сейчас уже это всё — не фантазии, это то с чего можно поиметь. Причём в этом сегменте рынок голодный, и не только у нас в Союзе.

Пауза повисла не меньше чем на минуту, прежде чем он добавил:

— Мой цех способен на многое. Уже сейчас ребята ваяют копии тех твоих штук, что на первой «Ниве». Прямо сейчас они собирают первый десяток комплектов для шноркеля и систему автоматического подкачивания шин. Про инжектор даже говорить не буду — все электрики облизываются.

Вопрос последовал спокойным тоном:

— А как ты видишь схему распределения? Кто в чём?

Маркович выпустил струю дыма, покосился в сторону и заговорил уже тише:

— Работа твоя. Идеи — твои. Руки у тебя — как у хирурга. Но всё остальное — организация, производство, сбыт, крыша, в конце концов — моё. Потому и делить будем честно, по партнёрски. Шестидесять процентов мне, сорок тебе. Всё — налом, раз в месяц. Без промедлений. Без левых схем. Хочешь — сведу с нужными людьми, будешь под защитой.

Ответ прозвучал сдержанно:

— Честно? Такой расклад устраивает. Но при одном условии — на первом месте всегда будет качество. Если кто-то начнёт халтурить — или ради скорости, или ради прибыли — влетаем оба. И если хоть одна деталь подведёт на трассе или в жизни — разрываем контракт.

Маркович засмеялся:

— Наш человек! Договорились. С завтрашнего дня запускаем всё в производство. И… у меня на примете есть пара гонщиков, которые мечтают получить «Ниву» твоей сборки. За отдельную плату, конечно. Так что — пора продавать будущее.

Вечернее солнце опускалось за горизонт, Минск приближался. Снег искрил под фарами, и в отражениях приборной панели мелькало нечто похожее на будущее, по факту выкованное своими руками. И, возможно, куда более важное, чем казалось пару месяцев назад.

* * *

Вечер в Минске опускался мягко, с лёгким туманом и пухлыми снежинками, что кружились под фонарями. Дверь в квартиру на Пушкина открылась стремительно — запах жареной картошки с грибами ударил в нос почти физически. Инна, как только увидела меня, стремительно обняла с силой, в которой смешались все: и радость, и скука, и желание.

— Ну наконец-то ненаглядный! — голос её несмотря на шепот звенел. — Ещё бы час — и начала бы думать, что тебя чья то черная душа очаровала и куда-то увезла.

Спортивная сумка с вещами полетела в угол. Обувь — под вешалку ноги поставили сами. Губы наши встретились посреди коридора.

— Мама… Душа моя… — Потом — снова и снова горячие поцелуи…

— Ее забрали в гости до воскресенья… — Разговор откладывался сам собой.

— О-ох… не зря я старался…

— А-ага… — Даже ужин остыл.

Ночь была жаркой, плотной и горячей, как воздух в парилке, в которой постоянно плещут на каменку.

Под утро, когда окна побелели от инея, и за стеной в соседней квартире кто-то уже гремел посудой, Инна, лежа на спине, сказала негромко:

— Слушай, если всё правда, если ты согласен на Варшаву… тогда надо решать всё серьёзно…

— Свадьба?

Она кивнула в ответ на мои слова, предварительно повернувшись ко мне, намеренно не поправляя простыню, которая от этого движения, выполненного расчетливо, обнажила то, что я умиляясь от красоты, называл «мои дыньки»…

Нежно коснувшись языком соска, решительно заявил, показывая что дурачусь:

— Если сейчас ты поклянешься что на протяжении всей нашей совместной жизни, что у тебя не будет «болеть голова», что «устала»… То…

— К-клянусь! — она подхватила мою шутку.

— Т-тогда я-я с-согласен!

Ее глаза засияли торжеством, как у полководца выигравшего сражение. Хотя… примерно так и было на самом деле.

— После ЗАГСа у нас будут необходимые документы. Я не хочу, чтобы нас потом выдёргивали из-за какой-нибудь формальности.

— Говорил мне дзедуля… Предупреждал!!!

— О чем милый?

— Что все бабы себе на уме! А от себя добавлю — крайне меркантильные особы! Что бы съездить в Польшу, выходят замуж… Как нас мужчин легко обмануть… Мы такие доверчивые…

Ответ последовал не сразу, но уверенно:

— Полковник прав. Не женатых не выпускают. Тем более — не военных. И если мы уже вместе, то зачем это откладывать?

Инна поднялась на локте, глядя в глаза:

— Значит, в понедельник подаём заявление. Пока дойдут документы, пока зал, платье, кольца… — Она замолчала, потом добавила с иронией: — Только, пожалуйста, без сюрпризов под марш Мендельсона.

Усмехнувшись, я погладил её по спине.

— Всё будет скромно. Только зал, стол, родные и друзья. Ничего такого.

Инна рассмеялась, но сразу стала серьёзной:

— Кстати, ты уже подумал, где будем жить в Варшаве? Я знаю, что для военных могут выделить место, но что с учёбой?

Ответ был точным:

— Мединститут — в шаговой доступности от госпиталя. По линии Министерства образования тебе могут выделить целевой набор. Пройдёшь собеседование, сдашь пару экзаменов — и вуаля, ты снова студентка. Уже почти врач.

— Значит, до свадьбы всё решаем, — подвела черту Инна. — А после свадьбы — Варшава. Новая жизнь, новый ритм.

— Скромно добавлю — в новом статусе. И еще один момент — язык! Его до начала занятий необходимо выучить…

— Ой! А я об этом не подумала! Что же делать Костя?

— Утро вечера мудренее… Давай-ка я массажик релаксирующий тебе забабахаю?

— Согласна, мне всегда от него так хорош-ш-ш-о…

Плотные шторы мягко отгородили комнату от зимнего утра за окном. В квартире стояла приятная тишина — тёплая, расслабляющая, как домашнее одеяло после долгой дороги. На прикроватной тумбочке тихо булькала баночка с ароматическим маслом. Света из-за штор было ровно столько, чтобы кожа Инны сверкала под пальцами, а мои глаза отдыхали.

Инна устроилась на боку, откинула волосы со лба и выдохнула:

— А ведь после свадьбы придётся вспомнить анатомию. Всю эту латынь, биохимию, фармакологию. Порой кажется, что мозг встанет на дыбы…

Пальцы скользнули вдоль шеи, к плечам, потом ниже — к точкам, где обычно скапливается усталость. Массаж был делом привычным, но в этот раз он стал только поводом. Под расслабляющие движения активировалась передача — незаметная но крайне важная для нас обоих. Между импульсами от «Друга» и рецепторами Инны шла ювелирная настройка. Организм воспринимал сигнал как приятную вибрацию от массажа.

— Понимаешь, — голос мой прозвучал как можно ниже, — никто не рождается гением.

А про себя добавил — но если немного помочь… настроить восприятие… сделать запоминание структурным, то даже латынь покажется тебе любимая красивым, родным языком.

Инна ответила сквозь полусон:

— Такое необычное ощущение сейчас…

— Какое?

— Как будто кто-то убрал ржавчину изнутри головы. Мой мозг стал чище… легче… Ты что, колдун?

Пальцы продолжали двигаться по нужной траектории, последовательно, в строго определенном порядке активируя нужные точки сначала на затылке, после вдоль позвоночника, а дальше через межлопаточную зону. «Друг» одновременно закачивал в нервную ткань блоки нейролингвистической адаптации, аккуратно оборачивая их в безопасные белки, чтобы организм принял их как свои. Резонанс с речевыми центрами уже шёл — тихо, мягко, точно по границам допустимого.

— Через пару дней попробуй прочитать что-то на английском, — прозвучал совет. — И посмотри, что будет.

— Что — будет? Усну, зевну, или начну поправлять препода с кафедры иностранных языков?

— Увидишь и удивишься…

Инна чуть повернула голову, в ее глазах зажглась искорка:

— Секретная методика изучения иностранного языка, методом нейролингвистического погружения!

— Что-то похожее…

В ответ прозвучал только лёгкий смех. В нём не было иронии, только предвкушение.

Через несколько минут сеанс был завершён. Инна зевнула, натянула плед, устроившись уютнее.

— Не знаю, что ты там нажимал, — пробормотала сквозь подушку, — но теперь даже мысли как будто идут ровнее. И слова… будто на вкус понятнее.

Комната снова погрузилась в тишину. «Друг» в интерфейсе сообщил, что загрузка модуля прошла успешно, активация пройдёт естественно — во сне и в процессе повседневной речи.

Осталось только подождать. И наблюдать, как интеллект Инны, ранее сдерживаемый усталостью и обстоятельствами, расправит свои крылья.

Рядом, в комнате мамы Иннынастенные часы отбили половину восьмого. За окном голубел рассвет. Инна прижалась ближе:

— Знаешь, мне с тобой не страшно. Даже если завтра скажешь, что мы летим на Луну — я только попрошу взять тёплое одеяло.

Легкая улыбка была ей ответом, моя рука коснулась её ладони.

День обещал быть ясным.

Глава 4

Прошло всего пару дней, но эффект оказался куда сильнее, чем я рассчитывал. Инна не просто начала читать по-польски — она понимала язык. Причём не так, как человек, выучивший новые слова, а как будто чувствовала их на уровне интонации, подтекста, скрытых смыслов.

— Костя, — сказала она, прищурившись после очередного разговора с буфетчицей, пожилой полькой, в госпитале, — она говорила, что кекс свежий, но на самом деле подумала про меня какую-то гадость. Я слышала это. Точнее… ощутила.

Я остановился, внимательно посмотрев на неё. В глазах Инны появилось напряжение.

— Это уже не просто понимаю язык, — продолжила она, — я… я легко считываю с людей эмоции, мотивации, мысли, которые они даже не озвучивают. Это… немного страшно.

— Наверное это побочный эффект от той процедуры, — признал я, сверяясь с интерфейсом «Друга», который сразу сообщил:

«Скорее всего, нейросеть адаптации зацепила зоны эмпатического резонанса. Не ожидал, что она будет настолько чувствительна.»

Инна присела на край стула, обняв колени.

— Я не знаю, как это контролировать. Когда на меня наорала продавщица в очереди, я… почувствовала, что у неё проблемы дома. Хотелось её утешить. А потом — раздражение, боль, даже презрение. Не к себе — ко всем вокруг. И всё это сейчас во мне!

— Значит, надо учиться фильтровать, — сказал я мягко. — Это не проклятие. Это дар. Но как любой дар, он требует дисциплины. Давай попробуем настроить твое восприятие?

Через нейроинтерфейс обратился к «Другу»:

«Выдели ей нейрозащитную маску — не глушащую всё, а регулирующую силу потока, чтобы она не впадала в панику. Постепенно будем снимать ограничения…»

Тем временем Инна кивнула, но её голос все равно дрожал:

— Обещай, что если это пойдёт дальше, ты… остановишь. Даже если мне будет казаться, что всё хорошо.

— Обещаю.

Интерфейс «Друга» мигнул предупреждением. «Порог восприятия превышен. Возможна манифестация вторичных когнитивных способностей.»

Я убрал уведомление. Пока рано говорить об этом Инне. Пусть адаптация завершится, а дальше — посмотрим.

* * *

День как и ожидалось был ясным, но ветреным. Он выдувал редких прохожих с площади перед рестораном «Юбилейный». Окна большого здания отливали тёплым светом. Внутри — ощущение солидности и легкой тревоги. За большим дубовым столом сидел директор ресторана в безупречном костюме и с лицом, на котором играла вежливая забота, приправленная щепоткой легкого беспокойства. Напротив него расположился я, Инна и Исаак. Не знаю, что там этому типу наговорил Исаак, но к нашему разговору директор кабака отнесся очень серьезно.

Разговор мой партнер начал с ходу, без лишних предисловий.

— Повторим всё по пунктам, — начал Маркович, не скрывая деловой хватки. — Столы на двадцать пять человек, включая молодоженов и родню. Размещение — г-образно, чтобы не как в заводской столовке, а по-человечески. Танцевальная зона — ее необходимо освободить. Свет — мягкий, не как в хирургии. Музыка — живой ансамбль, а не магнитофон. И никаких фокусов с котлетами из хлеба, как у вас было на юбилее у Белкина.

Директор подался вперёд, вытирая лоб платком.

— Всё будет, как просите. И даже лучше. Только… — он замялся, глядя на Марковича, — сами понимаете, Исаак Маркович, ОБХСС дышит в затылок. А тут — зал не по записи, продукты — по спецсписку…

Инна спокойно вставила:

— На торжестве будет начальник Минского военного госпиталя, несколько не самых последних офицеров. Хотите подставиться? Нет? Вот и работайте как положено! А про котлеты с хлебом — забудьте. Раз и навсегда. Если конечно хотите обратиться к нам по поводу лечения…

Директор невольно втянул голову в плечи, вжавшись в спинку кресла. На секунду в помещении воцарилась тишина, потом вновь заговорил Исаак:

— Продукты — мои. Напрягусь, но достану. Коньяк — армянский, пятнадцатилетний. Вино — кахетинское, из личного подвала одного знакомого. Сладкое — торты от «Коммунарки», пирожные с Центрального. За сервировку заплатим отдельно. Но запомни, Сема, — глаза сузились, голос стал почти бархатным, — если хоть одна фаршированная щука будет с глазами от сельди, ты на следующий день станешь директором столовой в Мозыре. И без права возвращения.

Семён нервно засмеялся:

— Всё понял, Исаак Маркович. Всё будет как в лучших домах ЛондОна и Парижа. Людей мобилизуем, поваров и закупщиков предупредим. Только скажите дату окончательно.

Инна положила руку на папку с документами:

— Пятнадцатое января. Начало — в восемнадцать ноль-ноль. Шампанское — в ледяных ведёрках. Танцы — после горячего. Кофе — только натуральный. Не растворимая гадость. И пусть официанты будут в белых рубашках, а не в серых или голубых.

Директор согласно закивал. Но по его лицу было видно: наш вечер обещает стать для него нервным, но все равно прибыльным.

На выходе Маркович шепнул мне:

— Нервный он, конечно, но исполнительный. Сколько с ним работаю — всегда выкручивается. Правда, потом две недели прячется от ОБХСС, но дело делает. Так что свадьба будет — как надо.

Инна, не оборачиваясь, только коротко бросила через плечо:

— Главное, чтобы без сюрпризов.

Смех перекатился по ступеням, пока мы выходили на морозный воздух. До свадьбы оставалось чуть больше недели. А впереди — беготня, примерки, кольца и маленький секрет, который я готовил для своей невесты.

* * *

Снег хрустел под ногами, словно кто-то сверху щедро крошил ледяную патоку. Минск жил посленовогодним ритмом, но в одном уголке города всё крутилось вокруг одного события — приближавшейся свадьбы.

С утра мы зашли в Дом моды на проспекте. Консультантка — полноватая женщина с начёсом и сигаретным голосом — посмотрела на Инну, словно на фарфоровую статуэтку, и сразу повела к заднему ряду.

— Девушка у вас утончённая, — начала она с ноткой профессиональной гордости. — Здесь есть модель из Чехословакии — настоящая ручная вышивка. А вот это — польская работа, немного будет не в размер, но цена указана с нашей подгонкой.

Инна посмотрела в зеркало, поправила локон и шепнула:

— Кажется, вот это… Белое, с узором на лифе… Оно как будто меня ждало.

Консультантка закивала, пошла за коробкой с туфлями. Инна глянула и сразу погрустнела.

— Еще что-то есть?

— К огромному сожалению нет, но платье у вас в пол — скроет… Изредка только носки бубут мелькать… Никто ничего не заметит, все будут смотреть на невесту… — но остановилась, когда услышала:

— Обувь будет индивидуальной работы. У невесты — особый случай!

Женщина подняла брови и крякнула:

— Ну если у вас сапожник такой, что под венец шьёт — грех не довериться.

Следующим, не менее важным делом стал ювелирный магазинчик, который настоятельно рекомендовал Маркович. Небольшой зал с облупленным потолком, витрины под оргстеклом и запах чистящего порошка с аммиаком. Мастер — пожилой еврей с моноклем — принял заказ на обручальные кольца из платинового сплава. Эскиз был мной нарисован тут же на витрине.

— Необычно молодой человек… Очень необычно… Первый раз такое вижу… С одной стороны изящно, с другой довольно просты в изготовлении… — Глядя через свой старомодный монокль, бормотал ювелир.

— Если вы не против, то я в дальнейшем использую ваш эскиз?

Инна скривилась от его предложения. Наверняка она хотела что бы такие кольца были только у нас.

— Понимаю вас девушка… Я предлагаю на ваше кольцо добавить камень… Вот сюда… — он указал место, где действительно бриллиант удачно дополнял бы кольцо.

Как говорят в Одессе — наглость второе счастье, и я мгновенно дорисовал камень размером в карат с четвертью в виде ромба.

— Может лучше поставить «маркиз»?

— Нет уважаемый, именно «ромб», но огранка как у «принцессы»…

— Это надо делать, готового нет… Могу и не успеть…

— С меня будет еще один эскиз, на ваше усмотрение…

— Не знаю почему я соглашаюсь молодой человек…

— Да еще… Нужна гравировка изнутри. На одном — имя, на другом — дата и символика, о которой мы договаривались заранее.

— Молодые, — сказал он, снимая мерки с пальцев, — кольца — это не мода. Это якоря. Если якорь крепкий, никакая буря не страшна.

Пока мастер записывал размеры, Инна с интересом рассматривала витрину с серьгами, но ничего не выбрала. Лишь тихо заметила:

— Не хочется стандартных бликующих клише. Хочется настоящего и необыкновенного…

После ювелира, наши дорожки на время разбежались. Инна поехала домой к маме на Пушкина, а я к себе в берлогу на техэтаж. За мной были туфли для невесты и сюрприз…

Позже, уже в углу, где я оборудовал сапожную мастерскую, и игла машины выстукивала свой ритм, а на столе лежали вперемежку выкройки, белоснежная замша, нитки особого плетения… Я пытался представить глаза и реакцию Инны на мой сюрприз…

Шкурки песца были мной отобраны с большим пристрастием — каждая из одной партии, с одинаковым оттенком, без пятен и проплешин. Помог Исаак — человек с нужными связями. Взамен лишь пожал плечами и сказал:

— Главное, чтоб девочка сияла. Остальное — дело наживное.

Швейная машинка, как будто понимая смысл, заурчала тише.

Шубка получилась лёгкой, словно облако, и настолько нежной, что даже мех на воротнике казался живым. Подкладка — шелковая, вышитая вручную. Для туфель замшу пришлось предварительно обработать — сделать её устойчивой к зимней сырости, но так, что бы она не потеряла мягкости. Подошва — на микроклиновой платформе, скрытая, с изящным изгибом. Украшения на ремешке были вытравлены лазером «Мухи» по эскизу, вдохновлённому старинными балетными пуантами.

К обеду Инна зашла в мастерскую и увидела туфлю, стоящую на бархатной подушке.

— Господи… Это не туфли. Это… это…

— Что это, душа моя?

— Это необыкновенное признание в любви. — Она развернула лицо к свету. — Обещание, что будет весна. И даже если её не будет — мы её себе сами сошьем!

Пальцы ласково провели по пушистому воротнику шубки. Инна улыбнулась:

— Эта свадьба про то, что у каждого из нас теперь есть кто-то, кто понимает с полуслова. Даже если ничего ещё не сказано.

Снег за окном усилился, но в комнате было тепло. Всё необходимое для одного из самых важных дней уже было почти готово.

Оставалось дождаться только самого дня.

Глава 5

В берлоге стоял аромат собственноручно приготовленного швейного клея и чуть обугленного текстолита. На вешалке — полуприталенная основа будущего пиджака из итальянской шерсти, добытой через того же Исаака. Свет от настольной лампы отсекал остальное пространство, превратив комнату в мастерскую с одной целью — собрать костюм, в котором не будет ни одного случайного стежка.

Инна встала на колени и, держа в руках портновский сантиметр, строго приказала:

— Замри. Ни дышать, ни чесаться. А лучше вообще не шевелись, как пациент под анестезией!

Сантиметр обвился вокруг груди, плавно скользнул к талии, остановился на бёдрах. Инна записывала цифры в блокнот, прищурившись. Я же мгновенно их запоминал и передавл «Другу», который на их основе, а также еще кучи параметров делал чертеж выкройки.

— Талия чуть меньше, чем казалось. — Голос был задумчивым. — Значит, подкладку пиджака можно делать плотной, без дополнительного облегания.

Медленно поднявшись, она обошла с другой стороны. Сантиметр лег на плечи, скользнул вниз по рукаву.

— Плечо правое чуть ниже, чем левое. Ты разве не замечал?

— По ощущениям всё симметрично. Но, возможно, эффект от штанги. — Ответ прозвучал негромко, но с интересом.

Инна закатила глаза:

— Всё мужчины одинаковые. Пока в зеркало не ткнёшь — не поверят.

Затем она переключилась на длину рукава и шаговый шов. В процессе пришлось присесть на корточки и с важным видом приподнять край ткани.

— Здесь всё хорошо. Но ткань возьми с запасом — под пояс и шлицу. Хочется, чтоб ты выглядел как агент 007 из британского фильма, а не как завхоз на дне рождения в райкоме.

На полу разложился эскиз: графитовый пиджак, двубортный, без лацканов, но с потайными швами и зауженными плечами. К нему — светлая сорочка с двойным воротником и галстук в мелкую диагональную полоску. Брюки — чуть зауженные, с лёгкой складкой и скрытой застёжкой.

— Подумать только, — проговорила она, — в СССР, в 1982 году, шить такой костюм… И не в Большом театре, а в технической кладовке.

Ткань легла на стол в отблеске вечернего света. Песцовая шубка висела рядом. Атмосфера казалась не просто предсвадебной — она была почти священной.

Инна подошла ближе, положила ладонь на грудь будущего костюма и прошептала:

— Ты даже не представляешь, насколько это всё важно. И даже не потому, что свадьба. А потому что это — мы. Вот здесь, сейчас. И всё, что будет потом, — началось отсюда.

В ответ — тишина, густая, теплая. Мы молча продолжили вымерять длину воротника. Где-то в углу лампа замигала от ослабшего контакта, но никто из нас не обратил на это внимания. Работа кипела. И каждый стежок знал, зачем он здесь.

* * *

На следующий день в моей комнате пахло чернилами и свежим картоном. На столе — пачка белоснежных конвертов, листы плотной бумаги с лёгким рельефом и бутылочка клея с кривым носиком. Инна аккуратно обводила лиловым фломастером узор по краю будущего приглашения, стараясь не дышать на ещё влажный виток.

— Сколько их нужно? — спросила, не отрываясь от бумаги.

— Всего двадцать пять, включая персонал ресторана и дядю из Жлобина, который обещал приехать с женой.

Инна на секунду замерла, затем обернулась:

— А свидетель кто будет?

— С этим сложнее,армейский другсержант Петренко Саша еще служил, и вряд ли его отпустят на свадьбу.Щеглов, конечно, тоже подходящий — проверенный, умный, с чувством юмора. Но он где-то под Львовом на учениях. Обещал быть, но до конца не уверен.

Инна надула губы:

— Жених без шафера — как пирог без начинки.

— А у тебя кто подружкой будет?

— Думала звать Лену из меда, но она теперь в Полоцке. Может, Аню с соседнего подъезда?

— Она тебе нравится?

— Не то чтобы близкая подруга, но доброжелательная, аккуратная. И, главное, живёт через дорогу. Если что — быстро сбегает за чем угодно.

На этих словах в дверь раздался вежливый, почти церемониальный стук. Инна отложила ручку, расправила блузку и пошла открывать.

На пороге стоял ювелир — тот самый пожилой мастер с моноклем и аккуратно подстриженной бородкой. В руках — коробочка, обтянутая тканью цвета пыльной розы.

— Примите результат нашей совместной фантазии, — произнёс он с лёгким поклоном, входя в комнату.

Коробочку Инна развернула медленно, оттягивая момент. Внутри, на фоне бархата, покоились два платиновых кольца. Поверхность — матовая, но с утопленным глянцевым узором, напоминающим две переплетённые ветви. Камень был на своем месте, красиво и богато дополняя кольцо невесты. Внутри гравировка: имя и дата, выведенные древнеславянским шрифтом.

— Огранка получилась необычной, несмотря на то, что практический не отличается от «принцессы». Никак не могу придумать ей название…

— «Инфанта»… — Слово вырвалось помимо моей воли.

— Очень к месту молодой человек!

Инна надела кольцо, замерла, посмотрела на руку с каким-то новым, неуловимым выражением.

— Оно лёгкое. И в то же время — будто часть меня.

Ювелир согласно закивал:

— Именно этого эффекта добивался.

Затем повернулся к Косте:

— Простите за вторжение в творчество. Но возникла идея: если уж у вас такой стиль — не хотите дополнить его комплектом? Серьги в том же мотиве и кулон с цепочкой?

Инна оживилась:

— Серьги — это прекрасно. Но кулон… хотелось бы не просто украшение. А нечто со смыслом. Что-то, что носится ближе к сердцу.

Ювелир достал из портфеля блокнот и мягкий карандаш:

— Тогда прошу — покажите, что у вас в голове. А я уже из этого сделаю в металле.

На листе медленно, штрих за штрихом проявлялся эскиз украшения, непривычных очертаний. Что-то между стилизованным древом жизни и знаком бесконечности. Инна сидела рядом, затаив дыхание. В итоге эскиз получился точным, почти математически выверенным, но при этом живым, как будто у него билось собственное сердце.

Ювелир прищурился:

— Это будет самая интересная моя работа за последние лет десять. Вернусь через неделю.

Когда дверь за мастером закрылась, в комнате повисла тишина. На столе в коробочке кольца сияли мягким светом. Инна осторожно прикоснулась к ним, словно проверяя — не сон ли всё это.

— Похоже, начинаем жить не только по любви, но и по искусству, — прошептала она.

В ответ — лёгкое касание руки, которое было красноречивее любых слов.

* * *

На столе лежали аккуратно разложенные приглашения. Плотный белый картон с серебристой рамкой и фигурной надписью «Приглашение на бракосочетание». Рядом — список гостей, написанный от руки каллиграфическим почерком Инны.

Первым пунктом в этом списке значился полковник Дубинский. На следующий же день после визита ювелира, белый конверт оказался в его кожаной папке вместе с другими служебными бумагами. Начальник госпиталя не стал отнекиваться, и с радостью принял наше приглашение.

— Товарищ полковник, — с лёгкой улыбкой произнес я, передавая ему приглашение, — примите наше искреннее приглашение на наше торжество.

Дубинский поднял брови, разорвал верхнюю кромку и, пробежав глазами строки, отложил всё остальное в сторону.

— Буду. Без вариантов. И не просто буду, а с подарком, который даже вам понравится. Хотя вас, Борисенок, трудно удивить.

Он встал, протянул руку, крепко пожал, а затем добавил:

— Счастья вам обоим. И пусть никто из вас никогда не пойдёт по жизни один. Ни при каких обстоятельствах.

Следующим по списку значился Исаак Маркович. Встреча с ним произошла в мастерской, где тот просматривал образцы ткани для будущих автокресел.

— Вот тебе приглашение, — сказал я, протягивая ему конверт. — Без напоминаний. Просто по-человечески. Вдруг захочешь за одним столом посидеть, в доброй компании.

Исаак прижал ладонь к сердцу и произнёс:

— С огромной радостью. Только одно условие: сидеть буду рядом с невестой. Пусть видят, что даже жулики могут быть сентиментальны.

— Только через Иннину подружку, которая очень симпотная и между прочим не замужем…

Позже, в пятницу, я поехал без Инны в Гомель. Дед и бабушка сидели у печки. У деда в руках была заготовка под будущую женскую сумку, бабушка вязала варежки.

Костя протянул приглашение.

— Это вам. Очень надеюсь, что приедете.

Бабушка отложила вязание, внимательно рассмотрела карточку, потом приложила к груди.

— Мы приедем. И не просто так, а с караваем, солью и двумя слезами счастья. Скажи своей невесте, что она теперь и наша внучка.

Дед помолчал, затем пробурчал:

— Только не вздумай надеть на свадьбу галстук. Это тебе не Европа, это Минск.

— Деда, чем тебе Европа не угодила?

— Да всем!

— Чем именно?

— Да хотя бы тем, что именно оттуда пришел к нам Гитлер!

Тем временем, в квартире на Пушкина, Инна стояла перед зеркалом. На кровати — как облако было, разложенное белое платье. Рядом — короткая шубка из песца и туфли, будто сотканные из инея.

Раиса Аркадьевна, сидевшая в кресле, подняла голову и, увидев дочь в свадебном наряде, едва сдержала слёзы.

— Ты как снегурочка, Иннушка. Только не сказочная, а настоящая.

Инна, с лёгким румянцем, застегнула одну из серёжек, затем вторую. Смотрела на отражение, слегка наклонив голову.

— Мам, посмотри. Всё подходит? Не слишком вычурно?

Раиса Аркадьевна медленно подошла, поправила ворот шубки, провела пальцем по плечу.

— Очень красиво.

— А кольца? — Инна протянула маме маленькую бархатную коробочку.

Та открыла её, заглянула внутрь и на мгновение замерла.

— Это искусство. А не украшение. Такое в жизни надевают один раз. И носят — всю жизнь.

Инна не ответила. Просто обняла маму.

Глава 6

Платье на Инне сидело идеально. Белоснежный шёлк мягко облегал талию, ложился складками ниже колен, слегка покачиваясь при каждом её движении. На плечи — лёгкая песцовая шубка, чуть припорошенная бисером. Туфли — как продолжение её ног, белоснежные, тонкие, будто вырезаны из снега. Комната наполнилась тихим шелестом ткани, лёгким парфюмом и напряжённым предвкушением.

Раиса Аркадьевна поправляла ворот платья, в который раз сдерживала слёзы.

— Иннушка, ты как с афиши театра. Только намного красивее.

В этот момент в прихожей раздался звонок. Неожиданно, но не настойчиво.

— Да кто это ещё? — удивилась мама.

Она неспешно подошла ко входной двери и открыла ее. На пороге появилась высокая женщина в пальто с воротником из мутона, в ярком красном берете, с выразительными глазами и улыбкой, полной артистической уверенности.

— О, как будто вернулась в гримёрку! Раиса, ты не изменилась!

Мама ахнула и начала обниматься.

— Лидочка! Лидочка! Откуда ты взялась? Ты же в Бобруйск уехала!

— Уехала, а вот теперь — снова в Минске. На новом месте, в театре юного зрителя. Да вот услышала, что твоя дочка замуж выходит. Ну, как пройти мимо? Встретила Люсю с худсовета — та и рассказала. Вот я и пришла.

Инна, немного смущённо улыбаясь, кивнула.

— Здравствуйте тетя Лида.

Лида шагнула в комнату, с прищуром оглядела Инну с ног до головы. Обошла с одного бока, потом с другого. Приподняла край шубки, покрутила кольцо.

— Девочка… Это не просто наряд. Это театральный костюм к роли мечты. А невеста — как главная героиня.

Она обернулась к Раисе Аркадьевне:

— Раечка, скажи честно, есть ли у вас уже ведущий на свадьбу?

Инна с удивлением посмотрела на маму, та пожала плечами.

— Пока не думали… Всё как-то бегом, то костюм, то меню…

— Ну, тогда считайте, что он у вас есть! — Лидия сняла берет, села на табурет. — Позвольте взять эту честь на себя. Мой голос ещё ого-го, а память — лучше, чем у молодой актрисы на премьере.

Инна слегка покраснела.

— А у вас опыт есть?

— Деточка, пятнадцать свадеб, шесть юбилеев, три выпускных. Со стихами, песнями, анекдотами — и всё строго в рамках приличий. Но со вкусом и душой. А ещё… — она подмигнула, — могу вытащить на сцену даже самого застенчивого жениха.

Раиса Аркадьевна рассмеялась:

— Лидочка, если ты вытянешь Костю на тост — тебе памятник на торте положен.

— Памятник не надо, а вот хороший баян — желательно, — засмеялась Лида. — А ещё список гостей, чтобы приготовить пару сюрпризов. Ну и, конечно, репетиция. Хотя бы одна.

Инна кивнула и переглянулась с мамой.

— Вы правда готовы?

— Ради вашей семьи — хоть сейчас! Только предупредите — я могу разговорить даже Минскую городскую прокуратуру.

Инна засмеялась. Комната зазвучала теплом, доверием и предвкушением весёлого праздника.

Лидия осталась на чай, предложила целую кипу идей и даже набросала план свадебного вечера на листке в клеточку. К моменту, когда за окнами сгустились сумерки, было понятно одно — свадьба будет не только красивой, но и незабываемо душевной.

* * *

Утро выдалось морозным. Воздух в Минске был прозрачен, как стекло, снег весело хрустел под сапогами. В госпитале у Инны дежурство прошло без эксцессов, и нам после обеда удалось вырваться по делам — нужно было забежать в одну мастерскую «Медлабортехники» за специально заказанным инструментом и потом к Инне, уточнить последние детали перед свадьбой.

В прихожей Инниного дома снова в нос ударил едкий запах, но привычно, почти как родной. Дверь в комнату открылась сразу, будто специально ждали за ней. Инна была в домашнем халате, с влажными волосами. Чайник на плите в кухне уже вовсю шумел, гремя крышкой.

— Угадай, кто у нас будет ведущей? — она весело подняла бровь.

— Левитан с того света вернулся? — в тон ей прозвучал мой вопрос.

Инна рассмеялась, указала рукой в сторону комнаты, откуда донёсся лёгкий бархатный голос:

— Мои дорогие, если жених не умеет пить стоя, ему помогут! А если тост звучит неуверенно — ведущая в помощь!

За столом, с чашкой чая, сидела дама почти бальзаковского возраста, лет не больше пятидесяти, в широком сером джемпере и длинной юбке. Осанка женщины однозначно выдавала сцену. Лицо однозначно указывало на твердый характер. Улыбка профессиональная — актёрская, но тем не менее открытая.

— Знакомьтесь, Лидия Михайловна, — представила Инна. — Подруга мамы, актриса, по совместительству теперь — наша ведущая.

— Очень приятно! — рукопожатие было крепким и артистичным. — Слышала, вы у нас человек загадочный, талантливый, с руками, что золотом блестят даже без света рампы?

— Однозначно наговаривают и клевещут злые языки…

— Молодой человек! Скромность украшает мужчину, но настоящий мужчина украшение не носит!

Инна заулыбалась.

— А ещё, Костя, ты, не знал самого главного. До болезни мама была ведущей актрисой Минского художественного театра. Роль Маши в «Трёх сёстрах», Маргарита Готье… Всё это — мама.

Глоток чая оказался неожиданно горьким. Взгляд медленно перевёлся на Раису Аркадьевну, стоявшую у окна. Она смотрела на улицу, но явно, слышала каждое слово дочери.

— Не люблю об этом говорить, — тихо прозвучало её признание. — Всё было… давно. Болезнь забрала не только здоровье, но и голос. А без него сцена — как пустая рама без картины.

Лидия Михайловна положила руку ей на плечо.

— Но ведь артистка живёт в душе, не в связках. Ты однажды оживила весь зал, когда пела в гримёрке, помнишь?

Раиса Аркадьевна улыбнулась едва заметно.

Инна подошла к матери, обняла её, заглянула в лицо.

— Мы с Костей хотим, чтобы ты на свадьбе произнесла первый тост. Никто не сделает это лучше тебя.

Тишина продлилась несколько секунд. Потом в уголках губ Раисы появилась улыбка — печальная, но решительная.

— Тогда мне понадобится платье. Нормальное. Не больничное. С красивым воротником.

Инна поцеловала маму в щеку, Лидия театрально захлопала в ладоши.

— Ах, девочки, это будет спектакль! Только без занавеса и с настоящими чувствами!

На кухне запахло мятой и мандаринами. В комнате стало так тепло, будто весна уже стучалась в окно, хотя за ним по-прежнему трещал январский мороз.

* * *

Возле подъезда уже стояла «Нива» с прогретым мотором.

— На Пушкинскую или на Ленина? — уточнила Лидия Михайловна, удобно усаживаясь на заднем сиденье.

— На Ленина, в Дом моделей. Там должно быть что-то подходящее, — прозвучал ответ от Инны.

Она на лавочке поправляла шарф Раисе Аркадьевне, которая слегка волновалась, но старалась не показывать вида. После, мы вдвоем помогли сесть в машину на переднее сиденье которое накрыли пледом.

— Поехали, пока улицы не забиты, — сказал я, усаживаясь за руль автомобиля.

— А если на Ленина не будет ничего подходящего? — Высказала свое сомнение Иннина мама.

— А если и не найдётся — заставим шить на месте! А что делать? — усмехнулась Лидия, щёлкнув перчаткой по ладони. — Хорошо, что у нас есть Костя. С него — вдохновение, с нас — настойчивость.

По пути обсуждали, каким должен быть фасон. Раиса молчала, слушала, а потом вдруг, тихо, но уверенно произнесла:

— Хочу платье синего цвета. Тёмного, как небо перед грозой. С рукавами, закрытыми плечами и мягким воротом. И чтоб ткань… струилась.

— Заметано, Раечка, — театральным шёпотом подтвердила Лидия. — Стильное платье с характером. Под стать своей хозяйке.

Дом моделей, в который мы зашли со служебного входа, встретил гулом швейных машин и запахом ткани. Мастер, услышав, для кого подбирается наряд, оживилась и повела всю компанию в «отдел вечерних нарядов», который был на самом деле небольшой подсобкой с прочным гардеробом со множеством готовых платьев разных цветов и фасонов.

— Только, девочки, прошу вас — не из того, что пестрит и блестит, — предупредила Раиса Аркадьевна. — Хочется благородства, а не цирка.

Седьмое отобранное платье подряд вызвало одобрительный гул. Синее, в пол, на мягкой подкладке. С широким поясом, подчёркивающим талию, и воротником, который можно было красиво уложить вдоль плеч. Примерочная раскрылась, как театральный занавес.

— Это оно… — тихо проговорила Инна, глядя на мать, вышедшую в новом наряде.

Раиса смотрела на своё отражение и чуть не сорвалась на слезу. Но тут Лидия щёлкнула пальцами:

— Сапоги — вон те, замшевые, тёмно-серые. Подойдут идеально.

— Согласен. В приталенном пальто и меховом берете это будет — не женщина, а образ, — добавил я.

Уже на кассе Раиса Аркадьевна робко дотронулась до руки дочери.

— Не думала, что снова буду выбирать себе платье… Не в аптеку, не в поликлинику… А — платье для серьезного события.

Инна улыбнулась, и сжала пальцы матери.

— Это только начало. Жизнь ещё не сказала своё последнее слово мама.

Возвращались уже при свете фонарей. В салоне машины пахло новой тканью, духами Лидии Михайловны и каким-то предчувствием торжества. Раиса смотрела в окно, молча, но в её глазах светился огонь, который до этого долго прятался где-то глубоко.

Обновы лежали у нее на коленях, как знак, как символ новой жизни. Ее жизни. И сейчас машина несла не просто пассажиров, а людей, решивших вернуть себе то, что казалось потерянным — надежду.

* * *

Утро в день свадьбы выдалось ясным, с лёгким инейным кружевом на ветках и покатыми облаками, лениво дрейфующими над Минском. У ресторана «Юбилейный» суетливо двигались люди — одни таскали ящики с провизией, повара в белых колпаках курили у черного входа, официанты в крахмальных передниках и туго повязанных галстуках получали последние наставления от администратора. Сигаретный дым смешивался с запахами свежего хлеба, зелени и пряного мяса.

— Борис Аркадьевич, только не забудьте, что селёдку надо подавать в форме кольца! Это — принцип! — с серьёзным выражением лица напоминал Исаак Маркович, следивший за сервировкой, как генерал за военной операцией.

— Успокойся, уважаемый, у нас не первая свадьба, так что мы не первый раз за мужем. Всё будет как в Кремле, а может, и лучше, — подмигнул повар, убирая поварёшку за пояс, словно казак шашку.

Тем временем в отделении ЗАГСа на улице Кирова уже звучала музыка Мендельсона. Свадебный зал был декорирован лентами, гвоздиками и веточками кипариса — по моде того времени. Инна в белоснежном платье сшитом вручную, с фатой, закреплённой гребнем из перламутра, выглядела как невеста из старой киноленты, а Костя — строгий и уверенный — словно герой военного романа, только что вышедшего из типографии.

Регистратор, молодая женщина в строгом брючном костюме, с голосом, пожалуй достойным если не оперы,то филармонии уж точно, сейчас произносила слова о «ячейке социалистического общества».

— Объявляю вас мужем и женой, — наконец гулко прозвучало под потолком.

Надевая кольцо на палец Инны, я смотрел ей прямо в глаза.

— Ты как… невеста из журнала, — прошептал ей уже в статусе мужа, поправляя пиджак. Мои пальцы дрожали, когда заодно поправлял галстук.

— Государственная регистрация брака между гражданином Брисенком Константином Витальевичем и гражданкой СафроновойИнной Ивановной объявляется завершённой, — торжественно произнесла сотрудник ЗАГСа с причёской в стиле «башня» и вручила свидетельство после росписи молодоженов.

Аплодисменты, поцелуй под вспышки фотовспышек, и вот — уже выход на ступени, к группе друзей и родных.

— Так! Теперь все быстро по машинам, едем к памятнику Освободителям! — командовала Лидия Михайловна, как будто она до сих пор была завлитом в театре.

У памятника — торжественный снимок на фоне бронзового воина, букет на плиту монумента, руки в перчатках, переплетённые в знак уважения к прошлому.

— Только не вставай на колени, клянусь, костюм испачкаешь! — смеясь, предупредила Инна, увидев, как я, её новоиспечённый муж, собирался снять кадр снизу.

Фотограф, мужчина с камерой «Киев», вздохнул:

— Подвиньтесь на шаг влево… Ещё чуть-чуть. Отлично. Так держать! Это фото достойно быть на обложке журнала.

После съёмки — неспешная прогулка в сторону ресторана. Инна держала Костю под руку, её шубка из белого песца отливала жемчужным светом на фоне зимнего Минска. Рядом шагали Раиса Аркадьевна и Лидия Михайловна, переговариваясь о том, как быстро всё произошло — словно только вчера Инна ещё бегала с косичками по двору.

У входа в ресторан на крыльце уже стояли гости. Кто-то держал в руках букет, кто-то — бутылку шампанского, кто-то с любопытством оглядывал «Ниву», припаркованную неподалёку. Исаак Маркович, в пальто с меховым воротником, подошёл первым:

— Ну, дорогие мои, с праздником! Всё готово. Заходите, не бойтесь — столы ломятся, музыка играет, и даже ОБХСС не сунется сегодня — у них выходной.

Смех, хлопки по плечу, рукопожатия и первая рюмка водки уже через порог.

Глава 7

Двери банкетного зала распахнулись, и в нос ударил запах тмина, свежевыпеченного хлеба и жареного мяса. Свет играл на хрустале люстр, стены украшали гирлянды, а по периметру стояли массивные прямоугольные столы, покрытые белыми накрахмаленными скатертями, под которыми были, ни за что не догадаешься — длинные доски с опорами. Посреди всего этого — длинный стол для молодожёнов, с пышными букетами гвоздик, ветками туи и двумя бутылками шампанского «Советское».

Директор ресторана Борис Аркадьевич шагнул навстречу с натянутой, но доброжелательной улыбкой:

— Милые наши молодожены, добро пожаловать! С этого момента начинается ваше общее будущее, и пусть оно будет таким же насыщенным, как наши блюда, и таким же тёплым, как этот вечер! — затем сделал жест в сторону выделенного стола. — Прошу, проходите! Молодые — сюда, рядом самые близкие: мама невесты, бабушка с дедушкой, свидетели.

Инна, сияющая и немного растроганная, села, прижимая к себе букет. Раиса Аркадьевна устроилась рядом и, не сдержавшись, поцеловала её в висок. Глаза слегка блестели, но голос звучал уверенно:

— Умница ты у меня, Инночка. И пусть жизнь твоя будет такой же, как это платье — светлой, чистой и нарядной!

Тосты пошли один за другим, как по заранее утверждённому сценарию. Сначала слово взял полковник Дубинский:

— Молодым — счастья, крепкого здоровья и ясной погоды в семейной жизни! А если в этой жизни вдруг появятся проблемы — пусть они будут медицинского характера и решаются при помощи хорошего врача. Или врача и инженера в одном лице, — хохотнул и поднял рюмку.

— За любовь! — поддержал тост Исаак Маркович, ловко вливая коньяк в фужер и при этом уже делая глазом знак официанту принести ещё одну бутылку «Двина».

Лидия Михайловна, подруга Раисы Аркадьевны, встав перед микрофоном, откашлялась и произнесла:

— Мои дорогие! Сегодня вы не просто соединили руки — вы объединили роды, корни и традиции. Храните это. А теперь — танец!

Под «Миллион алых роз» зал поднялся как по команде. Друзья обступили новобрачных, аплодисментами задав ритм, а потом сами закружились в вальсе. Инна без шубки, которую сбросила перед танцем, казалась белой птицей в моих руках, двигалась легко, как будто всю жизнь готовилась к этому моменту.

Потом начались конкурсы, неожиданно веселые даже для строгого вида гостей. Смеялись все — от дедули до серьёзного замполита госпиталя, из числа приглашённых. На десерт вынесли торт в форме «Нивы» — аккуратной, с глазурными шинами и надписью «На счастье».

В какой-то момент официант склонился к Борису Аркадьевичу и что-то прошептал. Тот кивнул и обратился к молодожёнам:

— Уважаемые! К вам тут посетитель. Парень лет десяти. Сказал, что вы ему когда-то починили велосипед и велел передать, что тоже пришёл поздравить.

Мальчик появился на пороге, держа в руках самодельную открытку и банку сгущёнки, перевязанную красной ленточкой.

— Спасибо, дядя Костя. И с праздником вас! — выкрикнул он, от души.

Аплодисменты снова раздались. Кто-то из гостей пустил слезу. Кто-то налил «на посошок».

* * *

Музыкаснова полилась плотной рекой. Оркестрик из трёх человек на сцене то заливал зал ностальгическим медляком, то переходил в неудержимый ритм диско. Танцевали все. Даже те, кто клялся не вставать из-за стола. Подружки невесты — одна краше другой — в лёгких нарядах с сияющими глазами, соревновались в пластике движений. А один из старших официантов, проходя с подносом мимо, хмыкнул:

— Такую вечеринку давно не видал. И ведь всё по-человечески, не как у парторгов.

В центре зала под громкие аплодисменты начался конкурс — я с завязанными глазами должен был угадать свою невесту. Четыре девушки с одинаковыми лентами на запястьях стояли полукругом. Раиса Аркадьевна прижала ладонь к груди и шепнула соседке:

— Это ж классика жанра. А если промахнётся?

Инна стояла последней. Когда настал её черёд, моя рука мягко скользнула по девичьей ладони, чуть задержалась на запястье, когда Инна чуть сжала пальцы. Безошибочно. Зал взорвался аплодисментами, кто-то пустил одобрительный свист.

— Вот это любовь! — раздалось от стола с друзьями жениха.

За другим столом подружки Инны шушукались, стараясь, чтоб их не услышали:

— А ты слышала, как говорят, он же в армии-то не просто служил… У него там чуть ли не золотые руки. Радиостанции собирал, делать операции кому-то помогал. Ну, не парень, а киногерой!

— Так это ещё кто рассказывает. А глянь, какие кольца у них. И наряды — прямо из журналов. Не иначе как за границей шили.

Пока гости наслаждались конкурсами, у окна наедине беседовали две женщины. Лицо бабушки Кости светилось доброй гордостью, голос был спокойный, но с лёгким нажимом:

— Инна у вас, конечно, девка ладная, но нашего внука с детства не всякая выдержит. Он у нас человек не простой, умный, резкий… С характером. А она?

Раиса Аркадьевна, выпрямившись, ответила мягко, но уверенно:

— А кто вам сказал, что моя дочь из ваты? Она и характером, и умом не уступит. Только тихая. А тихие воду точат.

Нараставшее напряжение в споре почувствовалось даже за десятым столом. Костя, проходя мимо, задержался на секунду. Вежливо склонился к обеим:

— Милые мои, давайте оставим перемывание наших косточек на потом. Сейчас у нас праздник. Праздник любви, а не спор о темпераментах.

Обе женщины улыбнулись. В воздухе развеялась напряженность. За соседним столом двое мужчин лет за пятьдесят, переглянувшись, шептались над графином:

— Ты видел, какой тут стол? Икра, осетрина, мандарины — в январе! И всё это, заметь, без визга и понтов. Как будто само собой.

— Ага. И не заметил ни одного партийного… Всё люди, свои.

— Есть один… Замполит окружного госпиталя, но с линией партии не высовывается…

— Это да… А жених-то похоже из тех, кто сам всё делает. Видел Ниву, на которой они приехали? Не серийная. Она вся как из фильма про будущее.

Сбоку, на танцполе, музыкант-клавишник заиграл что-то энергичное и зазывное. Гости вскочили, потянули друг друга за руки. На ходу хвалили ведущую, не скупясь восхищаясь ее организацией.

— Вот это свадьба, — сказала одна из тётушек, утирая уголком платка глаза. — Не пустое застолье, а настоящее торжество.

Бокалы поднимались вновь и вновь. Кто-то звал Инну на танец, кто-то вручал подарки, не дождавшись очереди. В воздухе витал аромат изысканной еды, звуки живой музыки и то, чего не купишь за деньги — настоящее счастье.

* * *

Всё шло как по маслу, пока в дверях банкетного зала не нарисовалась хмельная фигура в сером пальто с засаленным воротником. Вахтёрша за ним бежала, держа за локоть и отчаянно шипя:

— Вам нельзя! Это закрытое мероприятие, вы не в списках!

Он рывком сбросил её руку и, покачнувшись, двинулся к залу. Взгляд мутный, но с направленным умыслом. Увидев Инну, заорал:

— Ну здравствуй, принцесса. Так вот, значит, где ты решила найти себе «счастье»? С каким-то мурлом в костюме от спекулянта?

За столами мгновенно повисла тишина. Несколько гостей застыли с вилками у рта. Инна побледнела, руки опустились, губы задрожали.

Промакивая губы салфеткой, я незаметно поинтересовался:

— Это кто?

— Это… это… — она всхлипнула, и спазм сжал ее горло.

— Андрей, бывший её… — за дочь ответила ее мать.

Но парень, не останавливался:

— Думаешь, этот твой Костик тебя любит? Он тебя купил. Наряды, кольца, ресторан — всё это спектакль. А ты — его трофей.

Никто не успел сказать ни слова, как я молча направился к нему.

— А ты жених в курсе, что у нее там столбовая дорога?

— Ты что-то путаешь парень… Первые три сантиметра действительно немного разработаны, а остальные пятнадцать — целка…

Вся свадьба грохнула смехом, а я под этот шум сделал свое дело.

Оглушающий удар ладонями по ушам, двойной тычок в гортань и сильнейший спазм перехватил горло. И в завершение сильный и очень резкий удар в «солнышко». Андрей уже лежал на полу, прижатый лицом к плитке.

— Пошли убогий, — прозвучало холодно, внятно и очень искренне.

Официант уже звал вахтёра и дежурного из милиции. Через минуту нежданный гость оказался в тамбуре. Двери зала закрылись.

Дед Кости, сидевший у стены, одобрительно хмыкнул и наклонился к Раисе Аркадьевне:

— Вот за это люблю своего внука. Молча, точно, и по делу. Без визга.

Инна тем временем выбежала из зала. Только платье мелькнуло в коридоре. Через пару секунд дверь туалета закрылась с глухим стуком.

За ней сразу устремился я. Постучал тихо, не настаивая:

— Инна… Извини, если это испортило тебе день. Но позволить так говорить о тебе — невозможно.

Из-за двери доносилось всхлипывание. Потом:

— Не за тебя обидно… За всё прошлое. За то, что он в нём был…

Пауза. Тишина. И тихий голос:

— Но спасибо тебе. За то, что в этом дне есть ты.

Когда вернулись в зал, Раиса Аркадьевна, чуть наклонившись к нам, тихо проговорила:

— Жизнь длинная, и такие вот мрази ещё не раз встретятся. Но пока вы вдвоём — вам всё по плечу. И ты, Костя, не сомневайся: она у тебя настоящая.

Где-то на другом конце зала музыканты уже снова играли. Народ пританцовывал, стулья отодвигались, вино лилось в бокалы. Шёпотом за соседним столом старшая тётушка Инны говорила:

— Видела, как он с ним справился? Спокойно. Уверенно. Значит, будет за неё стоять до конца.

Её муж в ответ, не отрывая взгляда от танцующей пары, произнёс:

— Такие не предают. Такие — находка. А вы бабы часто не цените…

В этот вечер за окнами шёл лёгкий снег. А в зале сверкали огни, играл саксофон и кружились гости, обсуждая, как удачно сошлись два сердца, и какое у них будет светлое будущее.

Вечер подходил к финалу. За окнами снег перестал сыпать, и мороз нарисовал на стекле узоры, как будто сам хотел украсить этот день. Зал начал потихоньку стихать — гости расходились по машинам, обнимались на выходе, обещали звонить, писать, заходить. А Борис Аркадьевич тихо сказал на ухо:

— Уважаемый… Такая свадьба бывает раз в пятилетку. Спасибо вам. Вы сделали этот вечер — настоящим.

Глава 8

Проснувшись утром, сильно удивился тому, что мир выглядел как новый. За окном подрагивали голые ветки, а на подоконнике тени от солнца переливались сквозь морозный узор. Воздух был настойчиво свежим. Кофе на кухне благоухал, как будто кто-то специально добавил туда щепотку послевкусия праздника.

Инна, укутанная в махровый халат, задумчиво перелистывала открытки со вчерашнего вечера. Улыбалась, пока не наткнулась на конверт с поздравлением, где на лицевой стороне каллиграфически красовалось: «Молодым супругам Борисенкам».

Выражение лица мгновенно изменилось. Рот чуть приоткрылся, взгляд стал недобрым. Она подняла брови и с нажимом произнесла:

— Борисенок? Вот прям вот так — Бори-сенок?

Тарелка с гренками зависла в воздухе. Тон был уже совсем не шутливым.

— Да. А что не так?

Инна, сделав паузу, откинулась на спинку стула и заговорила с выражением аристократки, обиженной до глубины души:

— Просто представь. Подкаминская Инна — звучит? А теперь — Борисенок Инна. Это ж фамилия как кличка дворняги. Прошу прощения, конечно, но…

Пауза зависла в воздухе, как ком с соплями в горле.

— Мама вообще вчера в ванной тихо спросила, нельзя ли остаться по документам Сафроновой. А это ведь фамилия её бывшего мужа. А настоящая, между прочим, Подкаминская. Шляхетский род. С гербом и всем прочим.

Костя поставил тарелку и медленно уселся напротив. В голове выстраивалась оборона. Мягкая, гибкая, но с принципами.

— Никто не заставляет тебя менять фамилию. Не хочешь быть Борисенком — не надо. Оставайся хоть Подкаминской, хоть Габсбургом, хоть Бонапартом. В паспорте можно оставить девичью. Смысла спорить нет. Только предупреждаю: если ты будешь в документах Подкаминская, а в семейной жизни вести себя как Сафронова — то без обид, и фамилия тут не при чем.

Инна замерла. Потом резко рассмеялась. Напряжение спало. Рука коснулась щеки Кости:

— Прости. Просто это прозвучало… ну как-то грубо. На контрасте. Ты такой… современный. А фамилия — как у крепостного.

Она вздохнула, положила ладонь на руку:

— Ладно. Пусть в документах будет Подкаминская, или останется Сафронова. А в жизни… в жизни будем просто Инна и Костя.

— Или просто — семья.

Тишина после этого повисла уже мирная. Печка, установленная недавно в бердоге, больше для антуража чем для отопления, тихо потрескивала. Вдруг от входной двери донесся голос Раисы Аркадьевны:

— Вы чего там бурчите как два самовара? У вас супружеская жизнь началась — а не заседание языкового института!

Они рассмеялись. И с этого смеха началась новая глава — бытовая, не всегда лёгкая, но уже своя.

* * *

Мы только начали собираться провожать Раису Анатольевну, сумка стояла полураскрытая, а на журнальном столике лежала кипа бумаг: справки, переводы, приглашения и копии. На плите закипал чайник. В этот момент кто-то постучал в дверь — коротко, уверенно, как будто знал, что застал нас дома.

Открывать пришлось самому. На пороге стоял человек в поношенном пальто, с затравленным взглядом, но одновременно и с какой-то странной уверенностью. В первый момент я его даже не узнал. Но Инна сразу побледнела.

— Опять ты Сережа… — выдохнула она, непроизвольно сжав в руке подол своего любимого кожаного плаща.

И только после этого, я сообразил кто к нам заявился.

— Нам нужно поговорить, — сказал он с кривой усмешкой, обводя взглядом комнату. — Я не мог уехать к себе, не поговорив. Мне больно… очень больно. — Еще раз осмотревшись, он как то беспомощно добавил: — Вы же уезжаете, да?

И прошёл внутрь, не дожидаясь нашего приглашения. Двигался как пьяный, но ни запаха, ни мутного взгляда не было. Зато был небольшой жест, привычный для меня и понятный для «Друга». Рука непроизвольно провела по лацкану пиджака, где обычно вшивают петлю микрофона. «Друг» тут же дал сигнал: радиоканал активен. Прием ведётся. Вероятный заказчик — ОБХСС.

— Я не понимаю, зачем ты пришёл, — Инна осталась у входной двери, сжав руки.

— Да просто… хотел в последний раз тебя увидеть. Перед тем как ты исчезнешь. Исаак, да? Или как тебя?

— Константин, — мой ответ прозвучал спокойно, но с лёгким металлическим оттенком.

Бывший повёл плечом, по-хозяйски сел на табурет, будто это он прожил тут не менее ста лет.

— Вы знаете, что этот человек… ну, не тот, за кого себя выдаёт? — он будто бросал реплики наугад, в надежде на реакцию. — Он крутится вокруг Исаака Марковича. Это ведь… ну, все знают, чем он занимается. А вы, Инна, как же вы? — его голос стал жалостливым. — Я думал, ты умная…

«Пора,» — я дал команду «Другу», и тут же по радиоканалу как бы просочился шёпот: сигнал ослаб, микрофон ведь работает на старом носимом аккумуляторе, который и подвел в самый важный момент. Хотя где то недалеко запись ведётся, но информации на пленке нет.

Инна молчала, затем вдруг подошла и холодно спросила:

— Тебе заплатили?

Сергей сначала даже не понял. Потом покраснел, будто попался, и замолчал.

— Можешь уходить, — я сделал шаг ближе к нему. — Пьеса закончена, и крайне плохо сыграна.

Он поднялся, посмотрел на Инну, потом на меня. Хотел что-то сказать, но не смог. Через минуту за дверью раздались его удаляющиеся шаги.

Мы с женой и тещей ещё долго молчали. Затем Инна села на подоконник и тихо спросила:

— Скажи честно. Ты мне всё рассказываешь?

— Всё, что могу.

Позже, вечером, Исаак, как бы между делом, сказал у подъезда тещи, заглядывая в салон нашей «Нивы»:

— Отныне вы — персона особого интереса. Будьте бдительны, как говорится. Не только здесь, но и за границей тоже.

— Спасибо Исаак…

Он улыбнулся, но глаза его оставались серьёзными. И в этот момент стало понятно: за нами смотрят, и может быть уже давно.

* * *

В берлоге стоял запах свежезаваренного чая и чуть подгоревших сухариков с тмином. Раиса Аркадьевна сидела у окна, закутанная в теплый клетчатый плед, и внимательно рассматривала через чашку с отбитым краем мою берлогу. Инна ходила туда-сюда, беспокойно — как кошка перед дождём. Наконец она остановилась напротив:

— Мама… Ну ты же понимаешь, что наша фамилия… она же звучит. А у него как кличка на спортплощадке! В паспорте это будет выглядеть вообще смешно. Особенно рядом с моим именем и отчеством!

Раиса молчала, делая глоток. Потом чуть кивнула в мою сторону:

— А твой муж, между прочим, сейчас сидит молча, хотя мог бы обидеться. Но не обижается. Это тебе ничего не говорит?

Инна надулась. Но тут же села рядом. Словно в детстве — когда мама начинала серьезный разговор, который невозможно прервать.

— Послушай меня, Иннусик, — голос у Раисы был негромкий, но уверенный. — Когда родилась ты, в паспорте у меня стояла фамилия твоего отца — Сафронова. Когда он узнал о моей болезни и трусливо сбежал, хотела поменять да не успела — ходила уже с большим трудом. А потом и не стала. Потому что поняла, что менять фамилию — это не просто сменить табличку. Это изменить вектор. А тогда у меня был только один вектор — ты.

Инна кивнула, но не сдавалась:

— Но я ведь не Сафронова. И не хочу быть Борисенком. Разве это плохо — остаться Подкаминской?

Раиса усмехнулась, подливая себе чай:

— Плохо не это. Плохо — если ты станешь Подкаминской, а будешь жить как Сафронова. Понимаешь разницу?

Инна замерла. Потом тихо сказала:

— Объясни.

Раиса поставила чашку и внимательно посмотрела на неё:

— Подкаминская — это фамилия моего рода. Да, шляхетского, с гербом, с узорами, с традицией. Но всё это — прошлое. А Борисенок — это твой сегодняшний выбор. Это твой дом, твоя семья, твой муж, и ты ЗА НИМ. От него будет то, что у тебя под сердцем будет расти. И если ты будешь гордиться этой фамилией — она перестанет быть «смешной». Она станет твоей и твоих детей. И дети твои будут носить её с гордостью, если ты сама будешь её нести с достоинством.

Молчание повисло в воздухе. Только чайник тихо подрагивал на краю плиты. Инна смотрела в стол, пальцем рисуя узоры в крошках. Потом подняла глаза.

— А если мне потребуется время?

Раиса улыбнулась и покачала головой:

— Время у тебя есть. Но помни: настоящая женщина — это не та, что боится чужой фамилии. А та, что делает её родовой.

Я молча поднялся, подошел к обеим, сел рядом и взял Инну за руку. Она не отняла.

— Хорошо, — сказала она. — В документах останусь как есть. Но дома… Дома буду Борисенком. Как бы это ни звучало.

Раиса снова усмехнулась:

— А звучит, между прочим, уверенно. Как фамилия человека, у которого всегда есть план. Даже если он не озвучен.

Трое человек сидели в студии. Чайник. Тишина. И полная уверенность, что семья теперь действительно — семья.

* * *

Беседа складывалась душевно и была тёплой, несмотря на мороз за окном. Стекло поблёскивало от инея, а на подоконнике расцветала в огне настольной лампы кружка с дымящимся липовым чаем. Раиса Аркадьевна сидела в кресле, аккуратно подворачивая шерстяной плед под ноги, а Инна копалась в ящике с документами.

— Надо будет сходить в КЭЧ, взять справку о составе семьи, — проговорила она, вытащив какой-то потрёпанный документ.

Пауза повисла, неожиданно для всех.

— А ещё нужно в строевой отдел зайти — уточнить, какие бумаги для перевода нужны. И заодно уточнить как лучше вещи перевезти.

Раиса Аркадьевна кивнула, отпив глоток:

— Без понятия. Но скорее всего надо будет пройти медкомиссию и наверное сделать какие-то прививки. Ты поговори с заведующей отделением, она к тебе всегда тепло относилась.

За столом царила рабочая атмосфера. Каждое слово было не случайным.

— Начальник госпиталя сказал, что жильё в Варшаве выделяют служебное, — заметил я, расстелив на столе блокнот. — Скорее всего, это будет отдельная квартира, но надо быть готовыми и к временной коммуналке. Всё зависит от графика ротации кадров.

Инна подняла глаза:

— Только — не общежитие. Я не выдержу тонкие стенки с соседями по кухне.

Раиса Аркадьевна усмехнулась:

— Выдержишь. Лишь бы ты не забыла, что учиться едешь не на курсы вязания, а в мединститут. Чтобы постоянно голова варила, а не как платье на показе развевалось.

Инна улыбнулась, подмигнув:

— Не переживай. Платье будет в шкафу. А вот с документами — действительно надо разбираться. Надо будет забрать школьный аттестат, справку из учебной части медина о том что уже сдала, и еще справки из военной поликлиники и прививки.

— Вопрос с валютой надо решить, — продолжил я. — Официально там всё по командировочным, но на месте проще, если есть хотя бы немного на руках. Надо подумать, как не нарваться на таможню.

Раиса оживлённо кивнула:

— У мужа был знакомый, когда-то ездил в Польшу по линии Совторгпреда. Может, подскажет. Я узнаю.

Она отставила чашку:

— А вещи? У вас там будет зима — не курорт. Что-то тёплое надо, а польская зима и наша — это две разные песни. Там влажно, ветер. Подберём тебе пальто, Инка, и сапоги. И Косте тоже шапку человеческую, а не вот это — с мехом как у браконьера.

— Будет лучше чем пальто… Пуховик! Легкий и теплый. — Я улыбнулся, проверяя записи в блокноте.

— Нужен будет кожанный кофр побольше, и ещё одну сумку. И аптечку собрать. А главное — перевести на польский копии всех документов: медкнижки, справку из медина, свидетельства о браке.

Инна посмотрела на меня чуть пристальнее:

— А ты сам… готов? Всё-таки — другая страна. Сложная обстановка. Новый коллектив. Другая культура. И ответственность теперь уже за двоих.

Кивок мой был медленным, но уверенным:

— Иначе зачем было всё затевать?

Раиса Аркадьевна посмотрела на нас, мягко, с каким-то скрытым благословением.

— Главное — вместе. Всё остальное — приложится.

И снова в кухне стало тепло. Не от чайника — от ее слов.

Глава 9

День продолжился запахом свежих булочек и гомоном голосов у плиты. Раиса Аркадьевна испекла рогалики с творогом, и теперь доносилось довольное шуршание бумаги, в которую они были завернуты. Инна, надев фартук, помогала матери нарезать сыр и колбасу.

— Mama, podaj mi nóż. Ten większy, z czarną rączką, dobrze? (Мама, дай мне нож. Тот, что побольше, с черной ручкой, хорошо?) — произнесла она совершенно буднично, будто не замечая, на каком языке заговорила.

Раиса Аркадьевна даже не моргнула:

— Ten? A nie Srebro? Bo ten czarny głupi jakiś… (Этот? А не серебро? Потому что этот черный тупой какой-то…)

— Nie, nie. Ten czarny wystarczy. Tylko do sera. (Нет, нет. Этого черного достаточно. Только для сыра.)

Пауза повисла неожиданно. Женщины осознали, что уже минуту говорят между собой по-польски, как будто всю жизнь так и делали.

Раиса первой нарушила тишину, с лёгким испугом и гордостью в голосе:

— Откуда так быстро… Инна?

— Сама не знаю… Это как будто в голове что-то включилось. И всё — пошло само.

Кивок и короткая улыбка стали ответом. В уголке кухни, за книжным шкафом, ее взгляд задержался на мнее. Я же, прикидывая под крышкой чайника температуру воды, сделал вид, будто вообще ничего не заметил. Только «Друг» внутри тихо подтвердил, что блок интегрировался отлично, и активировался естественным образом через эмоциональную связь с носителем языка.

* * *

Позже, когда вечер окончательно утонул в ароматах рогаликов и шуршании бумаги, я заметил, как Инна сидит за кухонным столом, перебирая страницы старого фотоальбома. Раиса Аркадьевна подошла к ней, присела рядом, накрыла её ладонь своей.

— Ты ведь понимаешь, доченька… Это не просто «уроки» или «тренировки», — сказала она тихо, почти шёпотом, чтобы не разрушить вечерний уют.

Инна подняла взгляд, в глазах отражался свет лампы и что-то ещё — неуловимое и новое.

— Да, мама. Чувствую это.

— У нас в семье всегда был этот… как бы сказать… «ключ». Я жила в Польше ребёнком, — Раиса сглотнула, взгляд ушёл в сторону, словно она видела сейчас не альбом, а другое время. — Тогда никто не объяснял, почему польский даётся легко, почему какие-то фразы вспоминаются сами собой. Может, ещё раньше кто-то из наших был связан с этим местом. Может, это вообще не наше — а что-то оттуда, из прошлого, затерянного.

Инна кивнула.

— Это как, будто не учили, а просто вспомнили. Только есть одно странное…

— Какое? — голос Раисы стал настороженным.

— Я начала слышать не только слова. Когда поляки говорят, я чувствую — кто врёт, а кто говорит правду. Даже если вслух звучит одно, а внутри у человека совсем другое — я это чувствую, понимаешь?

Раиса прикрыла рот рукой, но не от удивления — скорее от понимания, что это может быть не просто случайностью.

— У меня то же самое, дочка… С тех пор как заговорили по-польски тогда, утром… Иногда слышу второе дно фразы. Как будто человек говорит «добрый вечер», а в голове у него совсем другие слова.

В этот момент я подошёл ближе, положил руку на спинку стула, чтобы не мешать, но быть рядом.

— Нет, — ответил, глядя в глаза Инне. — Я лишь разблокировал то, что было в вас. Это уже вложенное в вас знание, которое активировалось. Наверное, через память рода, может — через детство. В вас это уже было.

Раиса Аркадьевна сжала руку дочери.

— Это опасно?

— Зависит от того, кто заметит, — ответил спокойно. — Если начнёте демонстрировать это явно, могут насторожиться. Особенно если рядом окажется кто-то из тех, кто знает про эффекты скрытых блоков.

Инна подняла голову.

— Значит, нам нужно учиться контролировать это?

— Именно. Использовать, когда нужно, и прятать, когда нельзя. В Варшаве это будет и инструментом, и ловушкой. Всё зависит от вас.

Раиса кивнула, на лице была решимость.

— Хорошо. Мы справимся.

Инна посмотрела в окно, где за стеклом тихо падал снег, скрывая шумный город под белым покровом.

В этот момент я точно знал: в этой семье проснулся ещё один механизм, о котором никто раньше не догадывался.

* * *

Позже, тем же вечером, Раиса Аркадьевна позвала Инну поближе к себе. За столиком, заваленным письмами, альбомами и старыми открытками, она достала из своей сумочки аккуратно сложенный лист бумаги.

— Слушай, доченька… Тут адрес. В Польше, в Варшаве. Это брат мой двоюродный — Станислав Януш Подкаминьский. Он когда-то работал в торгпредстве в Москве. Был у нас лет десять назад… Сказал, если что — обращаться можно.

Инна аккуратно взяла лист, погладила уголок:

— Он ведь в центре жил, помнишь? — Добавила теща.

Инна кивнула, глядя в окно, словно адрес напоминал ей целую жизнь:

— Улица Красиньского. Дом тринадцать, квартира сорок пять.

— Дочь, человек он добрый, надёжный. Жена у него, Гражина, врач. Так что если вдруг там… чего — не бойся. Поддержит.

Инна прижала бумажку к груди:

— Спасибо, мама. Очень вовремя.

Я, разбирая ящик с инструментами, тихо отметил этот адрес в памяти. И даже связал его координаты с картой, которую «Друг» заранее обновил. Всё было на месте, и это было к лучшему.

* * *

За окном сыпал плотный снег, двор госпиталя погружался в вязкую тишину зимнего утра. Мое первое рабочее утро после свадьбы началось в кабинете полковника Дубинского, где он расположился с чашкой бодрящего чая и ворохом документов, лежащих на его столе. Полковник задумчиво постукивал пальцем по ручке и внимательно изучал сводку перемещений личного состава.

— Значит, готовишься к марш-броску на запад? — голос его прозвучал почти без иронии, зато с оттенком понимания.

Кивок и молчание стали ему моим ответом. Полковник откинулся на спинку стула, потёр висок и начал раскладывать возможные маршруты:

— Есть три пути. Первый — простой, как армейская портянка: на поезде. Садитесь в Минске, выходите в Варшаве. Чемоданы в купе, мебель и техника — в контейнер, который уйдёт по железке. Проверено тысячами семей офицеров.

Пауза позволила обдумать сказанное. Полковник снова налил чаю в тонкую фарфоровую кружку с золотой каёмкой, пододвинул ближе:

— Второй путь — для эстетов. На ИЛ-76 или Ан-22, ВТА, налегке, только сумка. Всё остальное — опять-таки в контейнер. Минус: в Польше встречать будет кто-то из гарнизона.

Медленно подняв взгляд, он испытующе прищурился:

— Но тебе ведь покоя не даёт твоя «Нива», верно?

— Так точно…

Полковник усмехнулся и отодвинул чью-то медкарту.

— Третий путь — на «Ниве» с прицепом, через Брест. Но тут тебе обе таможни мозги выкрутят. Наша будет искать двойное дно, поляки — провокацию. Это ж тебе не картошку везти. Особенно с твоим внешним тюнингом. Даже не суйся. Лучше так: загоняй свою красавицу с прицепом в брюхо Ан-22. И сам туда же, с паспортом и командировочным.

Бровь полковника слегка поднялась, на лице промелькнула тень ехидства:

— Но учти, бесплатный сыр сам знаешь где… Что тебе за это тебе придётся… не знаю, но точно не деньгами, скорее всего своими руками. Лётчики — народ гордый, самолёт почуять могут по гудению пола. Что-нибудь попросят починить, это точно. Может, радиостанцию, может, систему подачи кислорода. Или флягу, где капает в кают-компании, подлатаешь. Ну, ты меня понял…

На прощание полковник встал, хлопнул папку с бумагами и бросил через плечо:

— Ты парень с головой, Борисенок, прорвёшься. Да ещё и дорогу протопчешь для других. Скажешь потом, как в Варшаве прижился. Там люди серьёзные.

Слова полковника остались в голове, главное что выход найден. Осталось только уладить формальности и собрать всё по списку.

* * *

Минское утро выдалось ветреным и тяжёлым. Воздух над аэродромом густо пропитался морозом, серое небо свисало над полосой, словно перина. Вдали, у ангара, уже ревел турбовинтовый гигант — Ан-22 «Антей», похожий на кита, способный спокойно проглотить всё, что погрузят в его брюхо. Грузовой люк был приоткрыт, изнутри вырывались клубы пара, словно зверь дышал в нетерпении.

Площадка перед грузовым терминалом заполнилась аккуратно расставленными ящиками и контейнерами. Среди них сияла отполированным корпусом моя Нива — та вторая, модернизированная, тёмно-синяя, с прицепом, в котором были надёжно упакованы вещи, детали, инструменты и кое-что ещё, что вряд ли вписывалось в рамки советской действительности.

К обшивке самолёта прислонился кто-то из экипажа — плотный мужчина в расстёгнутом комбезе, с меховой шапкой, откинутой назад. В зубах — полупотухшая сигарета, а из-под уса почему-то сочился дым.

— Это ты Борисенок? — голос хриплый, но без злости.

Кивок и моя вытянутая рука были ему ответом.

— Хорошо, что без лишних вопросов. — Капитан мотнул головой в сторону трапа. — Машину загоняй сам. К погрузке претензий не будет. Но у нас тут одна тонкость. Генератор в полёте вёл себя странно. А новый со склада только по наряду из Главкомата. Может, посмотришь?

Рядом с ним появился второй, может быть пилот — молчаливый, высокий, с глазами, выдающими ум и интеллект. Пожав руку, он сразу спросил:

— Можешь подняться в рубку? Там кабель связи греется — похоже, контакт на массу где-то искрит.

Вместо ответа — жест рукой: дайте пару минут, загнать машину, и сразу в кабину. «Ниву» медленно закатили в чрево Антея, аккуратно зафиксировав растяжками. За спиной хлопнул гидравлический замок — грузовой люк закрылся, словно ставя точку в последнем абзаце минской главы.

Инна стояла чуть поодаль, кутаясь в светло-серое пуховое пальто, у её ног — новый кофр. На лице — лёгкая грусть, но и решимость, и свет в глазах. Рядом — Раиса Аркадьевна. Поддерживая дочь под локоть, она смотрела на самолёт почему-то не с тревогой, а с гордостью.

Инна подошла ближе, тихо спросила:

— Ну, всё? Летим?

— Ага… На крыльях Антея, — мой ответ прозвучал с долей юмора, но юмора там была только малая доля, остальное было очень серьезно, и за ним стояла стальная готовность ко всему.

Перед посадкой капитан еще раз подошёл, протянул руку и произнёс почти с уважением:

— Будешь в небе — не спи. Наш самолёт — птица капризная. Но если дружит с кем, то навсегда. Сегодня он твой.

Слов больше не понадобилось. Только ветер, свист вспомогательной турбины и далёкое эхо от него.

Глава 10

«Антей» вырулил на стартовую прямую медленно, не спеша, будто проверяя, действительно ли небо готово принять его груз. В салоне было более чем прохладно, воздух казался более свежим и сухим, с запахом авиационного масла и металла. Рядом с креслами в специальной обвязке покоилась Нива, сверкающая в тусклом свете аварийных ламп.

Инна, устроившаяся на откидном сиденье рядом, держала термос с чаем и периодически оглядывала всё вокруг, стараясь не выдать волнения. В пальто, аккуратно подпоясанном, она сидела молча, но глаза светились — в них отражался не страх, а гордость. Она, прямо сейчас отправлялась за границу.

Капитан появился в проходе, постучал костяшками пальцев по металлической обшивке.

— Взлетаем через минуту. Закрепитесь как следует. Отсек герметизирована, но будет немного шумно — не «Ту-134».

Силу тяжести стало чувствовать чётче. Гул винтов стал выше, фюзеляж начал вибрировать. Затем всё резко изменилось — металл запел на одной чистой ноте, и земля куда-то исчезла из под брюха машины. Минск остался позади — с занесёнными снегом парками, трамвайными рельсами, по которым не раз ехали с Инной, улицы, ставшие за короткий срок почти родными.

Инна наклонилась ближе, и почти прокричала:

— Никогда бы не подумала, что полечу за границу вот так. Внизу — облака, а внутри — немного страшно… но и радостно.

В ответ — моя рука, тёплая, уверенная, коснулась её ладони.

Полёт проходил без особых происшествий. «Друг» молчал, наблюдая за всеми параметрами. За перегородкой слышался ровный гул двигателей. Пилоты работали как один организм, командуя механизмами и людьми точно и слаженно. Всё шло по плану.

Примерно через два часа, голос из кабины нас известил:

— Переходим в зону польской ответственности. Варшава уже на связи. Минут через сорок снижаемся. К погоде претензий нет. Над городом ясно, температура — минус два.

Инна тихо выдохнула:

— Значит, уже почти там…

На подлёте к Варшаве, сквозь иллюминаторы открылся городской пейзаж. Красные крыши, шпили костёлов, дым от печей. Город, знакомый по книгам, фильмам и рассказам мамы, казался спокойным и плотным, будто смотрел с земли и размышлял: кто пожаловал, с чем и нахера?

Полковник Дубинский, сидевший впереди у самой переборки с кабиной летчиков, повернулся, поправил ушанку и произнёс:

— Варшава — город старый, умный. Людей здесь надо слушать, не только слышать. Особенно если заговорят не с гонором, а по-человечески.

Касание шасси о бетон полосы оказалось мягким, почти незаметным. «Ан» пробежал по взлётке, поворачивая к грузовой площадке. Варшава встретила без фанфар, спокойно и по-деловому.

Я поднялся, помог Инне с её пальто, подал руку. С этого момента жизнь началась с новой отметки — в другом ритме, и с другим пейзажем за окном.

* * *

Как оказалось приземлились мы на аэродроме Легьоново, который встретил нас спокойной утренней прохладой. Снег под ногами поскрипывал сухо, а из низкого польского неба сочился мягкий серый свет, который в Минске бы окрестили «зимним рассеянным». Ан-22, будто усталый кит, замер на краю взлётки, раскрыв чрево грузового отсека. Техники уже суетились возле погрузочной аппарели, отдавая команды на русском и командном — вперемешку. Ниву с прицепом готовились снимать с фиксаторов.

— Машину тронь только после команды! — строго бросил старший борт техник, осматривая ремни на платформе. — Тут все серьозно. Не торопись, товарищ инженер.

Инна, одетая в светло-серое пальто и вязаную шапку, прижалась к меху воротника и молчала, наблюдая за разгрузкой. Спросила тихо:

— Это и есть Легьоново? Здесь мы теперь жить будем?

Рядом подошёл военный в шинели и фуражке с золотой кокардой.

— Здравствуйте, товарищи. Подполковник Каширин, зам по тылу варшавского госпиталя. От полковника Дубинского уже получили указание. За вами закреплено жильё в ДОСе. Машину, как пригоните — на стоянку у штаба. Там охрана. А пока — прошу со мной, вас ждут.

Ниву сняли с аппарели аккуратно, неспеша. Двигатель, пусть и замёрзший, завёлся с первого раза. Короткий путь до ДОСа прошёл быстро. Польская дорога, посыпанная смесью песка и соли, тянулась между засыпанными снегом домами. В воздухе пахло дымом от печей и морозом. Польский пригород дышал тишиной и какой-то основательностью. До нашего нового жилья, судя по одометру было 23 километра.

ДОС оказался не многоэтажкой, а аккуратным старым польским домом с крыльцом, покатой крышей и кирпичной трубой. Внутри — две комнаты, большая кухня, и, к сильному нашему удивлению, огромная печь с лежанкой, добротной, наверное ещё довоенной кладки.

Каширин объяснил:

— Домик старенький, но тепло держит лучше любого нового с центральной системой отопления. Печь топить умеете?

Инна ответила с улыбкой:

— Ещё бы. Моя бабушка в деревне жила — там только печь и была. Разберёмся.

Внутри — чисто, пахло кирпичом и воском. На столе — расписная скатерть и подписанный на польском «Witamy w Polsce» пакет с продуктами. Сало, хлеб, варенье и даже бутылка местной «Żubrówki».

Подполковник Каширин кивнул:

— Это от начальника госпиталя. У нас здесь принято тепло встречать.

Инна заметила:

— Тепло-то — ладно. А кровати тут сколько?

— Две, но не переживайте. Мебель можем подогнать дополнительно. Завтра, заглянет представитель мединститута. Им нужна документация по вашей учёбе в Союзе.

На улице темнело. Варшавская зима ранняя и быстрая. Вечер наступил как-то незаметно.

Инна присела у окна, завернувшись в шерстяной плед, и спросила:

— Думаешь, получится тут обжиться?

— А куда мы денемся?

В печи потрескивали дрова. Первая ночь в Польше обещала быть не такой теплой как в Минске, но уже не чужой.

* * *

Сигнал от «Друга» пришёл неожиданно — лёгкий импульс в затылке, еле ощутимая вибрация, как будто ветерок дотронулся изнутри. В комнате было тихо, Инна перебирала свои тетради и записные книжки на кухне, а со стороны лоджии тянуло небольшим сквозняком.

«Неполный анализ завершён. Обнаружена корреляция между перемещением субъекта и маршрутом операции „Лабиринт“. Подтверждён доступ полковника Дубровского к уровню каналов специального назначения. Вероятность координации 91,4 процента», — прозвучал голос «Друга», нейтральный, но с той интонацией, которая означала: это важно.

«Уточни характер операции,» — произнёс я негромко, стараясь, чтобы слова не услышала Инна на кухне.

«Ключевые параметры пока мне не доступны. Критическая часть зашифрована, ведется обработка массива информации. Объект Дубровский задействован в проекте по наблюдению за активностью польской научной среды и возможной утечкой медицинских разработок. Предполагается негласное содействие со стороны доверенного оператора. Признаки соответствия с профилем субъекта 04-К».

Сердце заколотилось быстрее. Выходит, это не просто командировка, и не просто ВМУ. А только прикрытие, замаскированное под карьерный рост и командировку за рубеж на новое место.

«Почему молчал раньше?»

«Вероятность ложного срабатывания. Требовалась среда подтверждения. Сбор завершён».

Теперь всё выглядело иначе. Вежливые улыбки особистов в штабе. Внезапно высвободившееся жильё. Странная открытость сослуживцев. Всё логично складывалось в цепочку.

В дверь заглянула Инна.

— Мне послышалось, что ты что-то сказал… Всё в порядке? Ты выглядишь… сосредоточенно.

— Просто думаю, — ответил я, отводя взгляд к окну.

Пока что мной было решено ничего не предпринимать. Только наблюдать. Возможно, через пару недель всё прояснится. Или наоборот — запутается окончательно.

А впереди нас ждала учёба, служба, город, где жизнь иначе. Слишком много ещё было непонятного, но дом — уже был.

* * *

Утро на новом месте началось с запаха поджаренного хлеба и легкого аромата жареных яиц с ветчиной. На кухне уютно потрескивали дрова в чугунной печке, а на столе стояли две дымящиеся кружки с кофе. Инна суетилась у плиты, перекидываясь со мной фразами. Я с удовольствием наблюдал за всеми ее домашними хлопотами с дивана в прихожей.

— Всё-таки хорошо, что не поселили в общежитие, — заметила Инна. — Тут хоть воздух другой, и никто по ночам не топает по коридору.

— Да и тишина, — кивнул я Инне, которая ставила перед мной тарелку.

— Ешь дорогой! Пока не акклиматизируешься — буду тебя держать тебя на легкой диете.

Завтрак закончился быстро. Накинув пуховик и натянув меховую шапку, я вышел на крыльцо. «Нива», укрытая инеем, терпеливо ждала у ворот. Снег под ногами похрустывал, улица казалась застывшей в ожидании нового дня. Двигатель завёлся с первой попытки. Печка зашипела, прогоняя мороз из кабины.

Путь до госпиталя занял около двадцати минут. Город встречал звоном трамваев, очередями у хлебных киосков и вывесками на витринах с аккуратной польской вязью. Пешеходы, укутанные как правило в пальто и береты, с любопытством оборачивались, провожая взглядом проезжающий мимо них, мой автомобиль.

— Ну ничего себе… — прошептал один пожилой пан, стоявший у автобусной остановки, рядом со светофором. — Это не «Фиат», не «Трабант»… Это что-то из Союза.

Мальчишка лет шести ткнул пальцем в «Ниву»:

— Тату, глянь, у него даже кузов есть! Наверное, там танк!

На светофоре две девушки лет двадцати с интересом переглянулись и одна из них перегнулась к другой:

— Видела, как он на нас посмотрел? Служит, наверное, тут. Интересный…

Интересный народ бабы… Они почему-то свято верят в то, весь мир вертится вокруг них.

В салоне было тепло, за окнами мелькали фасады старых домов с балконами, обвешанными бельём и спутниковыми антеннами. Около одного из зданий располагался магазин кожгалантереи. Отметил его мимоходом — пригодится для будущих проектов.

На КПП госпиталя дежурный прапор в форме жестом показал направо:

— Вы к кому?

— Прибыл в госпиталь работать техником по медоборудованию и аппаратуре.

— Ваша фамилия?

— Борисенок.

— Есть такое дело. Документы предъявите…

— Тогда туда, по внутренней дороге. Вас уже ждут. — С этими словами, он вернул мне мои документы.

Проехав через ворота, увидел аккуратный трёхэтажный корпус с флагом СССР на фасаде. Несколько советских офицеров переговаривались у входа, закуривая прямо под табличкой «Курение только в строго отведенных местах!»

— Эй, земляк! На «Ниве» приехал? — окликнул капитан в шинели. — Такую технику сюда не каждый день завозят. Новая?

— Почти. — Кивок. — С Минска гнали.

— Молодец. Устроишь нам потом обзор, — подмигнул тот. — А пока топай к начальнику госпиталя. Он тебя заждался.

Внутри здания пахло мастикой для пола, свежей бумагой и крепким чаем. Всё было знакомо, но всё равно — по-другому. Польский город, новая страна, другая жизнь.

Глава 11

До первых выходных Инна решительно и методично закрыла вопрос с переводом в варшавский медицинский университет. Помог не только её блестящий послужной список и справки из Москвы и Минска, но и врождённое обаяние, которое умело сочеталось с искренним уважением к собеседникам. Польский язык лился с её губ всё увереннее, а преподаватели отмечали, что у девушки редкий для приезжих правильный акцент, в котором уже едва угадывался мягкий восточнославянский оттенок.

После успешного визита в деканат Инна, сияя как школьница с пятёркой, вечером устроила мини-праздник на двоих. На скатерти нашлось даже место для польского торта с кремом, купленного по дороге домой.

Рабочие будни в госпитале шли спокойно, без суеты и спешки, несмотря на заметно более высокий уровень оснащения. Приборы, которые в Минске стояли под замками или приходилось выменивать по большому блату и протекции, здесь спокойно работали в свободном доступе. Некоторые модели японских анализаторов или немецких УЗИ-сканеров в Минске можно было разве что увидеть в справочнике.

Сотрудники — от младшего медперсонала до главврача — поначалу относились сдержанно, хотя и доброжелательно. Один из терапевтов по имени Толик даже как-то в столовой, отложив вилку, спросил:

— Ну и как вам у нас, товарищ техник?

Мой ответ прозвучал вежливо, но с хитринкой:

— Аппаратура радует. Персонал — тем более. Пожалуй, останусь.

Он рассмеялся и протянул руку:

— Тогда добро пожаловать.

В коридоре диагностического отделения, где стояли ящики с новыми расходниками, «Друг» тихо шепнул в нейроинтерфейс:

— По общему уровню технологического обеспечения это место почти догоняет медицинские модули класса «Феррум-А». Впрочем, кадровый потенциал и клинический опыт врачей здесь всё равно не выше среднего.

— Не придирайся, — мысленно отозвался я, поправляя журнал на посту медсестры, — зато атмосфера доброжелательная. И кофе в столовой терпимый.

К обеду пятницы стали появляться первые планы на выходные. Инна заговорчески шепнула вечером, надкусив яблоко:

— Надо бы съездить в Старе Място, давно хотела посмотреть…

Ответ прозвучал после глотка чаю:

— Заодно и на тот адрес заедем, что дала твоя мама. Вдруг её кузен всё ещё рад советским гостям?

Инна кивнула и, помедлив, добавила:

— Он человек слова. Только вот… лучше сначала купить приличный торт. Польские родственники — это отдельная каста.

* * *

Первый настоящий выходной в новой реальности встретил непривычной тишиной. Ни команд, ни вызывной связи, ни стука тележек по кафельным полам госпиталя. Только запах кофе с корицей, доносящийся из кухни, и тихое шуршание льда за окном.

На завтрак — поджаренные тосты, польское сливочное масло, домашнее яблочное варенье и что-то вроде сырника с изюмом. Инна в белом свитере с широким воротником, завязав волосы лентой, напоминала героиню французского фильма. С такой спутницей прогуливаться по Варшаве — уже само по себе эстетическое удовольствие.

— С чего начнем сегодня? — спросила она, подливая чай в чашку.

— Начнём по-классике. Старувка. А потом дойдём до Королевского тракта.

— Я как раз шапочку под пальто подобрала, в тон кирпичу Рыночной площади, — хмыкнула Инна.

Субботнее утро в Варшаве выдалось свежим, но без ветра — воздух словно вымыт до абсолютной прозрачности выпавшим ночью снегом. На улицах лежал мягкий, ещё не утрамбованный покров, который приятно похрустывал под подошвами. Солнце — как фарфоровая крышка, прозрачное, но холодное. Обогреватель в «Ниве» готов был бодро сопеть горячим воздухом, но машину оставили у дома — решили пройтись по старому центру пешком.

Инна взяла под руку, и маршрут начался с Площади Замковой (Plac Zamkowy). Старый город — «Старэ Място» — только недавно восстановленный после военного лиха, дышал архитектурным упрямством: здесь каждое здание будто шептало о выстоявшем духе. Ратуша, построенная в барочно-классическом стиле, сияла свежей штукатуркой. Над головой возвышалась огромная Колонна Сигизмунда обрамлённая серыми голубями, словно сторожила вход в сердце Старой Варшавы, с которой король смотрел в сторону Вислы, будто проверяя, не вернулся ли враг. Рядом — **Королевский замок (Zamek Królewski)**, выкрашенный в бархатный красный, с башенками, часами и облупленной штукатуркой, как на старых открытках.

— Представляешь, — тихо сказала Инна, — всё это почти с нуля отстроили. После войны. Полька в ней гордилась этим почти как своим дипломом.

— Упёртые, — отозвался, рассматривая барельефы на стенах. — Уважаю.

Пройдя по улице Пивна, вышли к Рыночной площади. По ней шли медленно, ступая по брусчатке. Витрины маленьких магазинов украшали резные вывески, витражи, деревянные игрушки. Здесь чувствовалась душа. Среди фасадов с разноцветными стенами, стояли ряды палаток — скромная барахолка, где в лавках можно было найти советские часы, польские сапоги, посуду и редкость — нейлоновые блузки.

На углу книжной лавки стояла самодельная витрина с новыми номерками газеты «Tygodnik Solidarność»(Еженедельная Солидарность). На стене рядом кто-то аккуратно нарисовал краской логотип движения — бело-красный флаг с надписью «Solidarność»(Солидарность), стилизованной под граффити.

— Посмотри, — Инна кивнула в сторону стены. — А ведь за это Ярузельский уже сажает. Но люди продолжают рисовать. Значит, есть, ради чего.

Старик с засаленным кашне продавал значки «Solidarność» с красной надписью и стилизованным флагом, аккуратно прикрывая товар газетой, когда поблизости появлялся милицейский патруль.

— Видела? — Инна указала глазами на стену неподалёку.

На кирпичной кладке белой краской кто-то написал: «Nie ma wolności bez Solidarności»(Нет свободы без солидарности). Надпись кто-то пытался закрасить, но буквы проступали сквозь слой краски, как голос, который не смогли заглушить.

Дальше прошли вдоль «Барбакана», полукруглой крепостной стены, оставшейся со времён средневековья. За ней — уютный переулок с вывеской «Antykwariat», где продавали книги довоенных изданий и довоенные же открытки.

Спустившись по улочке Podwale, свернули на «Krakowskie Przedmieście» (Краковское Предместье), ту самую историческую артерию, по которой ходили и короли, и варшавские студенты, и протестующие в 1970-х.

Дальше пошли по улице, мимо Университета и костёла Святого Креста. Витрины магазинов радовали аккуратностью, но не ассортиментом. Польские женщины шли с плетёными сумками, многие смотрели с интересом на Инну — она явно выделялась своей белоснежной шубкой и осанкой столичной красавицы.

Подошли к зданию Варовского дворца, потом свернули к костёлу Святой Анны. Внутри оказалось тепло и пахло ладаном. Свечи отражались в потускневшем золоте и мраморе. Пара пенсионеров молча стояла у иконы Богоматери.

На выходе из костёла по переулку прошли мимо очередной надписи: буквы «S» и «W» были выцарапаны на камне и тут же замазаны цементом.

— Хочешь кофе? — Инна прижалась ближе. — Вон, у того «Bristolu».

— Только если с ликёром.

Кафе было почти пустым. Старый официант с лицом актёра из кино хрущёвской эпохи подал кофе в высоких бокалах с шариками сливок. В дальнем углу у окна сидели двое мужчин с свежим номером «Trybuna Ludu», главной партийной газеты. Под фото Ярузельского — выжимка с последнего заседания Совета военного положения. Суровые заголовки, усмиряющие страну, но они газету явно не читали. Просто держали, как пропуск.

— Они хотят заткнуть всю страну, — тихо проговорила Инна, — но слишком поздно.

В ответ от меня прозвучало:

— Меня сильно беспокоит то, как близко ты принимаешь к сердцу лозунги этой «Солидарности».

— Что ты имеешь в виду?

— Знаешь поговорку: «Вор громче всех кричит: — Держи вора!»

— А это тут каким боком?

— Прощу тебя любимая, не делай сейчас никаких выводов на счет этого профсоюза.

Больше мы на эту тему не говорили.

— Какие еще есть планы?

— Зайти к кузену моей мамы.

— Это тот, чей адрес она дала еще в Минске?

— Да.

— Тогда надо купить что-то к столу…

— Ага… Пироженки или тортик…

— А что после кузена?

— Если получится, заскочить в Варшавский университет.

— Прямо так — на экскурсию?

— Увидеть, как живут те, кто будет твоими одногруппниками. Это важно.

Мы допили кофе и пошли дальше.

Ещё один поворот, и мы оказались у Костёла Святого Креста (Kościół Świętego Krzyża), где на колонне у входа бронзовыми буквами было выбито: «Tu spoczywa serce Fryderyka Chopina» — Здесь покоится сердце Шопена.

Инна остановилась.

— Это ведь не просто фраза. Это про каждого поляка. И не только.

Свернули на Мёдова, купили два стаканчика гржанца — горячего вина с пряностями, налитого в картонные стаканчики. Присели на скамейку. Рядом подростки бросали снежки в пластиковую бутылку.

Ветеран в плаще, прикрыв значок с орлом, продавал маленькие значки Пилсудского и портреты Папы Иоанна Павла II.

— Удивительная страна. Тут свобода дышит в трещинах асфальта, — произнесла Инна мне на ухо, глядя на балкон с флагом «Solidarność».

— Инна я тебя недавно просил… — Затем улыбнулся и шепнул:

— Смотри только не влюбись в Варшаву сильнее, чем в меня.

Поднявшись по скользким ступенькам обратно на Замковую площадь, договорились: обедать пойдут в «Pod Blachą», маленький ресторанчик с отличной кухней.

Глава 12

После ресторана «Pod Blachą», где подали шикарный журек в хлебной миске, который согрел изнутри, а ароматный бигос с квашеной капустой, копченостями и черносливом окончательно убедил нас в том, что польская кухня заслуживает отдельного восхищения, и дальнейшего очень тщательного изучения.

Над крышами домов висело серое небо, в воздухе повис влажный морозец с ароматом каменного угля, которым топили половину польской столицы.

На витрине, в небольшой кондитерской «Blikle» на улице Крулевской, наш взгляд упал на аккуратно выставленные торты.

Один из них, мы и приобрели. Это был знаменитый варшавский торт «Вздох Варшавы» — с маковым бисквитом, ореховым кремом и слоем шоколадной глазури, с надписью «W-Z» — фирменный варшавский, тот самый, о котором так тепло рассказывала Инна, вспоминая своё детство.

Торт положили в нарядную картонную коробку с серебристым шнурком.

Инна аккуратно прижала его к себе, и в этот момент взгляд прохожего польского старичка выдал всё — запах родного детства, вкус, который не отпускает десятилетиями.

Указав пальцем на него, я произнес с улыбкой:

— Только неси осторожно, он хрупкий как твои воспоминания.

Мы двинулись по адресу, который дала Раиса Аркадьевна. Тот самый двоюродный брат, с которым когда-то вместе играли в театральной студии в Познани, а потом он перебрался в Варшаву и с тех пор обжился в столице.

Двоюродный дядя Инны — пан Станислав Януш Подкаминьский — жил в центральной части районаЖолибож (Żoliborz), недалеко от парка Красиньского (Park Krasińskich) и вблизи границы с районом Мурнув (Muranów), в кирпичном доме довоенной постройки, с фасадом, который уже начал шелушиться, но окна были в порядке, а у входа дежурил кот — чёрный, с белым галстуком.

Старый лифт поскрипывал как подбитый дирижабль, но всё-таки добросовестно донёс нас на нужный этаж.

На звонок дверь открылась мгновенно. В проеме появился невысокий, аккуратно одетый мужчина мужчина лет шестидесяти в сером свитере и очках с тонкой оправой. У него был орлиный нос, аккуратная седая бородка и глаза, в которых угадывалась артистическая искра. На нём был вязаный жилет и твидовые брюки. Сначала он посмотрел с лёгким недоверием, а потом глаза его вспыхнули узнаваемым теплом:

— Инна? Ты, dziewczynka moja? Боже, как ты выросла… Инуська, ты только посмотри на себя! — с искренним удивлением воскликнул Станислав, прижимая племянницу к себе. — Совсем взрослая, красивая, как твоя мама в её лучшие годы.

Инна засмеялась и шагнула вперёд, чтобы обнять дядю.

Повернувшись к мне, он вежливо протянул руку:

— А это, должно быть, твой избранник. Наслышан. Проходите, проходите. У меня скромно, но тепло.

Внутри пахло воском, старым деревом и книгами. На стене — фотография в черно-белых тонах: Инна в возрасте лет пяти, улыбается, сидя у него на коленях. С каминной полки смотрел в прошлое потемневший портрет женщины в кружевном воротнике — мать Юзефа и тетка Инниной мамы.

Поставив торт на стол, Инна бережно сняла с него упаковку и сразу пошла на кухню за тарелками.

— Дядя Станислав… мама передаёт тебе поклон,привет и благодарность, — спокойно проговорила моя жена. — Говорила, что вы когда-то пообещали помощь, если будет надо.

— И она вспомнила про меня после стольких лет? Значит, дело действительно серьёзное, — пробормотал он, впуская ее назад в комнату. — Ну, проходите, проходите. Снимайте пальто, здесь у меня тепло.

— Всё, что могу. Хотя времена, как ты понимаешь, сложные. Работаю сейчас заведующим архивом в городской управе. Бумаги, списки, иногда очень ценные сведения проходят через мои руки. Если будет нужно, подскажу, к кому обратиться — только аккуратно. Сейчас из-за «Солидарности» всё как на пороховой бочке.

— Мы не будем создавать вам проблем, — уверила его Инна. — Просто хотим знать, что у нас в городе есть человек, к которому можно обратиться, если совсем прижмёт.

— И правильно. Польша — страна хорошая, но сейчас тут всё шатко. Особенно если ты из Союза. Но, глядя на тебя, понимаю — вы не туристы.

— Мужу предложили интересную работу в советском военном госпитале. Он отличный специалист по медицинскому оборудованию.

— Понятно.

С кухни пахло корицей и яблоками. На столе стояли старинный глиняный заварник с рисунком пав, тричашки и блюдо с тонкими нарезками копчёной ветчины, рядом расположились рюмки. Кусок домашнего пирога лежал под накрахмаленной солфеткой.

Я поставил коробку с тортом на стол:

— Варшавский. От Blikle, надеюсь, он поместится в вашу коллекцию вкусов.

Пан Станислав рассмеялся:

— С таким зятем и о театре забыть можно. Садитесь. Рассказывайте всё. Как мама? Как вы оказались в Варшаве?

Разговор быстро вошел в семейное русло. Инна говорила легко, на чистом польском, всё больше с акцентом коренной варшавянки. Станислав слушал внимательно, задавал вопросы, комментировал.

Чай заваривался долго, как полагается.

— Ты мне скажи, Инуська… — подал голос хозяин, осторожно отхлёбывая. — Ты же теперь уже официальная жена?

— Да, — ответила она с лёгкой улыбкой. — И вполне счастливая. Как мама говорила, «лучше коротко, но метко».

Юзеф кивнул, глядя прямо в глаза:

— Значит, береги его. В нём есть что-то… хм… настоящее. Не столичное, но породу чувствую.

* * *

Пан Станислав, поставил на стол крепкий чай, достал из серванта маленькую бутылку настойки и сделал широкий жест:

— За приезд дорогих гостей! Угощайтесь, это моя жена Ядвига сама на травах настаивала.

Не успели выпить по первой рюмке, как за дверью послышался грохот ключей, звон голосов и звонкие, быстрые шаги. Через секунду в коридоре раздался голос:

— Сташек, мы дома! Юзеф капризничал, но уже всё хорошо!

Пан Станислав поднялся, пошёл встречать, а через минуту в комнату вошла женщина лет пятидесяти, полная, уверенная в себе, с энергичными глазами. За ней — мужчина чуть моложе, высокий, с густыми усами и внимательным взглядом. Следом — молодая женщина с короткой стрижкой, в современной шапке из искусственного меха, и мальчик лет восьми с коньками в руках.

— Знакомьтесь, дорогие, — сказал Владислав с гордостью в голосе. — Это моя жена Ядвига, врач педиатрии, старший сын её — Януш, а это его супруга Хелена и их сын Юзеф. Наш внук, наш свет.

Ядвига первая подошла, крепко обняла Инну:

— Какая ты красавица стала, Инечка. Мама рассказывала, как ты ей помогаешь. Я рада, что ты приехала. Ты и твой муж будете здесь как дома.

Хелена протянула руку с лёгкой улыбкой:

— Добро пожаловать в Варшаву. Мы слышали о вас только хорошее.

Маленький Юзеф бросил взгляд на меня, кивнул серьёзно и спросил:

— А вы правда служите в войске и умеете водить танк?

Пока все смеялись, Януш с интересом спросил:

— А вы на чём приехали? Вся Варшава гудит про какую-то «советскую Ниву, как из будущего».

Ответ был лаконичен, но с огоньком:

— Машина немножко необычная. Она у нашего дома осталась. Потом покажу.

Ядвига взяла в руки чайник, и, наполняя чашки, сказала с теплотой:

— Тут давно не было такого вечера. Спасибо вам, дети. Спасибо, что приехали.

И в этот момент на стол легло что-то, что простым глазам не увидишь, но очень важное. Что-то, что воедино соединяет кровь, время и память.

* * *

— Сташек, ты только посмотри на них, — с мягкой усмешкой сказала Ядвига, подливая чай. — Инна прямо расцвела рядом с твоим зятем. Мне нравится, как он держится. Уверенно, спокойно. Как будто он уже всё про всех знает, но не торопится никому об этом рассказывать. Интересно, как это у него выходит? — Она с мягкой улыбкой посмотрела на меня.

— Секрет военной службы, — отозвался я, хитро прищурившись. — У нас там, в штабе, даже чай заваривают по уставу.

— По какому уставу — это ещё вопрос, — вставил Януш, потягивая настойку из тонкого бокала. — Но машина у него — это да. Мы с Хеленой видели ее на неделе несколько раз у советского госпиталя. Даже специально пару раз мимо прошли и назад вернулись, чтобы ещё раз глянуть. Там такие покрышки, что даже гонщик Формулы 1 обзавидовался бы.

— Мы вообще-то всерьёз завидуем, — вдруг сказала Хелена и уселась ближе. — У нас совсем старая «Syrena». На ней в магазин доехать — уже приключение, а уж в горы… Это даже смешно.

Инна с любопытством посмотрела на Януша:

— А вы что, любите горные лыжи?

— Не просто любим, — с вдохновением сказал Януш, подаваясь вперёд. — Мы с Хеленой познакомились именно на склоне. Это было под Закопане, я тогда ехал в свободную неделю, она — по распределению с кафедры. И вот, видишь, — он нежно коснулся руки жены, — уже двенадцать лет вместе.

— Если бы не Юзеф, — вставила Хелена, — мы бы и сейчас гоняли на лыжах каждый второй уикенд. Но с машиной… сами понимаете.

— Есть одно место, — продолжил Януш. — Не слишком далеко от Варшавы, километров восемьдесят. Там отличный склон, мало людей, свежий воздух. Но туда даже на «Żuku» не сунешься. Дорога разбита, особенно после снега. Один раз поехали — потом трактор вытаскивал.

Инна подняла брови и повернулась ко мне:

— Ну а ты что скажешь, командир вездехода?

Сделав вид, что задумался, отпил немного чая и медленно поставил чашку обратно:

— Нива, конечно, не танк. Но если колёса не отвалятся — доедем. А если и отвалятся — починим на месте.

— Ты не шутишь? — оживился Януш. — Серьёзно, можно попробовать? Мы давно хотим вырваться на снег. С Юзефом. У него уже свои маленькие лыжи есть, он только и ждёт.

Малец тут же вытянулся на стуле, приложил ладонь к виску и с важным видом сказал:

— Я уже умею тормозить! Иногда даже правильно!

— Сташек, — сказала Ядвига, — смотри, как всё хорошо и просто. Люди только приехали — а уже объединяют семьи, планы строят. Прямо как в хорошем фильме.

— Я бы сказал — как в кино, где ещё никто не знает, что главный герой всё время скрывает, что он вообще-то не совсем человек, — усмехнулся дядя и подмигнул.

Инна в ответ тихонько толкнула меня ногой под столом:

— У нас, между прочим, всё серьёзно. Если поедем — то с термосами, бутербродами и полным комплектом теплых вещей.

— И с мятной наливкой от тёти Ядвиги, — добавил я. — Потому что без неё на мороз идти — это безрассудство, а не спорт.

— Я только за, — сказала Ядвига. — Но наливку дам с условием: вы мне потом расскажете, кто лучше всех катался. А если вы ещё и фотографии привезёте, то вообще праздник будет.

Улыбнулись все. Слово за слово, посуда постепенно пустела, вино убывало, и разговор закрутился уже не о лыжах, а о старом варшавском кинотеатре, о спектаклях в Театре Польском, где когда-то блистала бабушка Инны, и о том, как сильно в Польше чувствуется воздух перемен.

А где-то на потолке тихо расположилась «Муха», сохраняя в своей бездонной памяти всё: и запах пирога, и слова за столом и момент, и многое, многое другое.

За окном поскрипывали трамваи, улица постепенно погружалась в вечернюю дрему. Чай был выпит, тортик — почти исчез, оставив шоколадные следы на тарелке. Прощались тепло. На выходе пан Станислав тихо сказал Инне:

— Помни, девочка, двери этого дома для тебя открыты. Всегда.

Солнце опускалось над Вислой. На стекле заднего окна автобуса отражались осколки дня: святые, стены, геральдики, и бело-красные символы новой эпохи, притаившиеся в трещинах старого мира.

Глава 13

Тротуары Варшавы в свете фонарей выглядели почти сказочно: лёгкий снег поскрипывал под ногами, ветер гонял синие сумерки между витринами. Возвращаясь от Януша с Хеленой, свернули на вечерний базарчик — тот самый, что всего в квартале от нашего ДОСа. Он жил своей жизнью, с прилавков пахло копчёностями, жареными каштанами и даже чем-то далёко восточным — вроде аджики. На душе было тепло, и это тепло хотелось как-то закрепить.

— Надо устроить настоящий выездной ужин, — сказала Инна, щурясь от ветра. — С мясом, дымом и кавказской ноткой. А шашлык — это ведь почти национальная дипломатия, я правильно понимаю милый?

На базарчике всё нужное нашли быстро. У одного молчаливого поляка купили куски свежей свинины, отрезанные будто под линейку. Лук, кинза, розмарин, чёрный перец горошком, немного лимонов — всё на месте. И ещё небольшая бутылочка местного сухого вина — для «правильного» маринада.

— Ты у нас теперь и шеф, и повар, — пошутила Инна, пока несли пакеты к дому. — Только не забудь: шашлык без лука — это как польский язык без «ш» и «ж».

— Не ко-ш-ш-е-е-рный?

— Д-да!

Вернувшись домой, она сразу скинула шубу и ушла в комнату — доставать из шкафа теплое верблюжье бельё, тёплые носки, перчатки и солнцезащитные очки. По звону вешалок и тихим репликам, доносившимся сквозь приоткрытую дверь, стало понятно — процесс сбора идёт по плану и успешно.

На кухне у меня, тоже всё шло по плану. Лук был нарезан кольцами, лимоны — дольками, специи — перемолоты. Мясо легло в эмалированную миску ровно, как на параде. Сверху — лук, зелень, тонкие струйки лимонного сока и немного белого сухого. Маринад под пальцами живо отдавал запахом южных ночей, но не давал расслабиться — каждый компонент требовал точности и правильного порядка применения.

— Ну что там, у тебя половина чемодана уже занята косметикой? — крикнул в сторону комнаты, продолжая мешать мясо.

— Не угадал! — раздалось в ответ. — Это аптечка и два набора тёплой одежды. Косметика — в карманах. А ещё я тебе нашла шерстяную шапку, похожую на ту, что была у польского лыжника на афише. Наденешь — и все подумают, что ты чемпион по горным лыжам.

— Лишь бы не подумали, что я с санэпидемстанции, — отозвался, прикрывая мясо крышкой и убирая в прохладную место у окна.

Потом вытащил из коморки ящик с инструментами, вышел на улицу, открыл капот «Нивы» и начал проверку — масло, ремни, аккумулятор, электрику. Знал, что в такой поездке даже мелкая поломка может обернуться серьёзной проблемой. «Друг» шептал через нейроинтерфейс: «Топливный фильтр желательно заменить. И давление в шинах проверить. Левое заднее чуть приспущено — на семнадцать процентов.»

Инна заглянула с порога дома с пуховиком на руке:

— Ты, случайно, не спрятал где-то под капотом всю мою варшавскую переписку с мамой?

— Нет, но могу туда положить твои варежки. Всё равно ты их забудешь в прихожей.

— Вот поэтому ты мне и нравишься, — подмигнула она. — Потому что ты хуже моей мамы: всё видишь, всё запоминаешь и заранее предупреждаешь.

Смеялись оба до хрипоты. А потом разлили по чашке чая, сели на табуретки, облокотились на стол и замолчали. Было удивительно тихо. Варшава за окном жила своей жизнью, а где-то впереди ждал склон, снег, ветер и веселая компания.

Шашлык на балконе уже пропитывался специями, а в голове выстраивался чёткий план: завтра рано выезжаем. Ранний чай, всё что надо погрузить в «Ниву», стоит наготове в коридоре. Машина закрыта, лыжи у Яноша — на крышу. И пусть хоть кто-то попробует сказать, что зима — это только про холод!

* * *

Тело Инны пахло теплом, лавандой и варшавской зимой, которая расположилась совсем рядом — за окном. После вечернего чая, сбора рюкзаков и тихих разговоров о горах, она прижалась ближе — хрупкая и одновременно сильная. Тонкие пальцы легли на грудь, тёплое дыхание коснулось ключицы. Стало светло внутри, будто распахнули ещё одно окно.

— Завтра будем скользить, как по маслу, — прошептала она, улыбаясь в темноте. — Если, конечно, не переломаемся на первом же спуске.

— С твоими ногами — только выигрывать Кубок Польши, в них такой потенциал… — ответ прозвучал почти шёпотом, чтобы не спугнуть этот ее покой.

— Эх, зря ты меня не видел в седьмом классе. Гипс по пояс и слёзы по графику.

Она засмеялась тихо, прижимаясь щекой к плечу.

— Давай сделаем тебе подарок накануне трассы, — предложил ей с ноткой таинственности. — Расслабляющий массаж. Чтобы все мышцы сказали «спасибо», а не кричали завтра «караул».

— Только если ты в халате, как в фильмах, и с профессиональным лицом. А не как в прошлый раз, когда уронил банку с кремом и почти свернул мне ключицу.

— Клянусь Гипократом и уставом Минздрава — только нежность и забота.

Инна легла на живот, и простыня чуть соскользнула, открыв хрупкую на вид спину. Пальцы скользнули вдоль позвоночника, почувствовав знакомую упругость мышц и лёгкое напряжение в пояснице. Она мурлыкнула:

— Это сейчас массаж или предложение с намеком?

— Скорее, настройка инструмента, — ответ прозвучал двусмысленно, но в нем уже работал «Друг», анализируя нейросигналы, контролируя уровень возбуждения, чтобы не переборщить с ощущениями.

«Начинаем внедрение. Протокол: „Равновесие плюс“, блок адаптации, встраивание через симпатический отклик», — прошептал в интерфейсе.

Тонкая игла — не настоящая, а микроимпульс на квантовом уровне — скользнула под сознание Инны. Она дернулась, но тут же расслабилась снова, зевая.

— Тепло как-то пошло. По ногам. Даже мурашки. Это ты или массажер какой-то?

— Это я. С дипломом Академии высших прикосновений.

«Встраивание завершено. Баланс, скорость адаптации, мышечная координация — до 6 уровня военно-спортивной подготовки.»

Инна уже почти дремала. Пальцы скользнули по её плечам, прошлись по лопаткам, задержались на пояснице.

— Ты волшебник, — прошептала она. — Если завтра не грохнусь в сугроб, то, клянусь, подумаю о чемпионате. Или хотя бы куплю себе такие же носки, как у тебя.

Ответа не потребовалось. Она свернулась в клубок, положив ладонь на грудь. Её дыхание стало ровным, чуть слышным. Её тело отныне знало, как держать в любой ситуации равновесие.

Тишина была полной. Даже «Друг» молчал. Всё было сделано качественно, а главное вовремя.

* * *

За несколько дней до похода в гости к пану Подкаминскому, мы вместе устроились на полутеплой веранде под шерстяными пледами и с удовольствием уминали по порции шашлыка. С этого места, где обычно я готовил мясо на самом настоящем мангале, мы обсуждали события дня. Это место нам полюбилось, с него открывался вид на небольшой базарчик, что разворачивался каждый вечер между нашим ДОСом и улицей.

Там всё было по-домашнему: ящики с картошкой, мешки с капустой, мясо в пластиковых контейнерах, и вечный запах жареных колбасок. Правда когда я готовил шашлык, многие покупатели вертели носами пытаясь определить откуда идет такой божественный запах. Главным колоритом этого уголка был молчаливый мясник — высокий, сдержанный поляк в выцветшем переднике. Он никогда не шутил, но всегда взвешивал честно и протягивал сдачу двумя руками, как в храме.

Инна, как обычно, щебетала, нарезая зелень:

— Вот уж у кого говядина всегда мягче, чем у прочих. Может, и правда травой кормят, а не комбикормом…

— Или просто любят своё дело, — осторожно заметил я, при этом попросив «Друга» обратить внимание на этого замкнутого поляка.

Ответ от «Друга» пришёл в тот же вечер, в конце нашего ужина:

«Объект установлен. Имя: Станислав Ружевский. Связан с подпольной типографией, расположенной в подвале дома №7 по улице Гроховской. Передача агитационных материалов „Солидарности“ велась под видом торговли. Контактировал с иностранными журналистами. За ним ведётся наружное наблюдение польскими органами».

Я не успел поделиться этой информацией с Инной, буквально через четверть часа, она сама всё увидела.

Около девяти вечера, уже в сумерках, к дому №7 подкатили три бронированных грузовика с маркировкой ZOMO. Из них высыпали бойцы в черных касках и с дубинками. Они слаженно перегородили улицу, а затем вломились в подъезд. Через несколько минут из дверей начали выводить людей — мужчин, женщин, подростков. За ними вынесли знакомую деревянную раму от офсетного станка, измазанную типографской краской.

Инна замерла у стекла. Голос у неё дрогнул:

— Это он… Наш поляк, который торгует мясом… Его везут…

Я положил свою ладонь на её руку.

— Не вздумай вмешиваться. Это серьёзно. Это не витрина, это спецоперация. Мы под колпаком не меньше их.

Инна резко повернулась. В глазах нешуточный протест:

— А если бы это был кто-то, кого ты знал лично? Например дядя?

— Тогда бы всё было ещё хуже, — тихо сказал я. — Подумай о себе. Подумай обо мне. Мы не просто пара, так что сейчас — молчи. Прошу тебя…

Она молчала, но внутри всё кипело. Этот эпизод стал первой трещиной. Не между ними, а между иллюзией мира и тем, что было на самом деле. А в это время «Друг» продолжал фиксировать лица, номера машин и радиопереговоры ZOMO. Всё, что могло пригодиться потом…

Глава 14

Проснулся от запаха кофе и звона ложечки о стенку кружки. Сквозь окно пробивался блеклый свет январского утра, будто кто-то по небу размазывал белую пастель, не торопясь. Повернул голову — Инна стояла у плиты в моем халате, босиком, с прикушенной губой, и медленно помешивала яичницу. В её движениях было что-то новое: лёгкость, точность, уверенность. Почти скользила, а не шагала. Ловко крутанула сковородку на запястье, как бариста — молочник с пенкой.

— Что, командир, проснулся? — бросила через плечо, с довольной улыбкой. — А я уже успела и душ принять, и маме позвонить, и два раза на одной ноге постоять с закрытыми глазами. Не поверишь, не качает!

— Ну, конечно, не качает, — пробормотал, садясь на край кровати. — Это потому, что ты теперь полутораногая ниндзя.

— Ты что-то ночью подмешал? — спросила она, очень расчетливо наклоняясь наклоняясь грудью к столук столу, пытаясь этим древним приемом застать меня врасплох и цинично выведать всю правду. — Говорю серьёзно. Координация, как у кошки. Даже кофе налила левой рукой, не расплескав. А ведь всегда проливала не по детски.

Но я спокойно отвел взгляд, и поэтому застать меня в уязвимой позиции у нее не получилось. Но это не значит, что она отказалась от своих намерений…

Поднялся, подхватил её за талию — и тут же получил локтем в живот. Ловко. Быстро. Без злобы, но с такой точностью, что аж вдохнул через зубы.

— Значит так ты меня на самом деле любишь?

— Опа, извини! — всплеснула руками. — Рефлекс. Но согласись — чётко, да?

— Да. Теперь к тебе надо подходить с табличкой «Я мирный!»

— И «пушистый»!

Сели завтракать. Стол — простой, по-полевому: яичница с колбасой, чёрный хлеб, два малосольных огурца, сыр в тоненьких пластинках, из которых Инна зачем-то делала домики. Кофе в гранёных стаканах.

— Так, проверим план, — сказала она, откинув волосы. — Через час заезжаем к Янушу иХелене, забираем лыжи, санки и Юзефа, потом едем на базу. По пути закупаем хлеб, воду, чай уже будет в термос.е Ты проверил давление в шинах?

— Да, и даже масло поменял. Едем почти в горы, и время почти пошло.

— Потрясающе, — протянула она, с заговорщицкой улыбкой. — Слушай… может, ты тоже из шляхетского рода? Или это секрет?

— Скорее, родился с инструкцией в голове, — отозвался, поднимая брови. — Сложной, многотомной, но как показывает жизнь — эффективной.

Воркующий смех и нежная улыбка в ответ, плюс лёгкий толчок ногой под столом — мы не ссорились, а скорее дразнились.

Когда стали собираться, в доме царила та редкая гармония, которая появляется, когда всё готово и ничего не поджимает. Инна успела отмыть сковородку, я негласно, через нейроинтерыейс проверил заряд «Мухи» и «Птички». И еще раз бак «Нивы». Ключи на крючке, лыжные ботинки у двери. Присели на дорожку — ничего не забыли.

Перед выходом она подошла, прижалась лбом.

— Если я сегодня сдохну, знай — это был лучший завтрак в твоей жизни.

— После ужина не зарекайся, — прошептал, поправляя ей шарф.

— Вот и посмотрим, — кивнула она, распахивая дверь.

Погода была не влажной, звонкой и ясной — та, что обещает снег в полдень и солнце до вечера. Шины «Пирелли» уверенно шуршали по утрамбованному снегу, а на багажнике покоился мангал, несколько шампуров и маринованное с вечера мясо — все в одном добротном ящике из под военного ЗиПа.

* * *

Утро задалось светлым, звонким и по-настоящему январским — дыхание превращалось в густые клубы, улицы Варшавы звенели тишиной, перебиваемой лишь скрипом снега под ногами редких прохожих. Белая дымка ещё висела в воздухе, но солнце уже начало пробиваться сквозь морозный иней на ветвях. Доехали очень быстро. Возле небольшого кирпичного дома на окраине Стеґны, Януш с женой, закутавшись в шарфы, стояли у калитки, держа в руках по паре лыж.

Подъехав к дому, открыл дверь и крикнул:

— Доброе утро, лыжники! Готовы к подвигам на снегу и танцам у мангала?

— Господи, какая красота… — произнесла Хелена, вдыхая морозный воздух. — Так и хочется плюхнуться в сугроб.

— Только не забудь выбрать тот, где нет собачьих дел, — усмехнулся Януш и обернулся на сына, который волок за собой красные деревянные санки с железными полозьями. — Юзеф, проверь, чтобы ремешки были на месте! Ты в прошлый раз слетел с них, как рыбка.

— Всё нормально, тато! В этот раз привяжусь, как к стулу в школе, — пробасил парень, застёгивая пряжку на старом ремне.

Януш, смеясь, вышел к «Ниве» и хлопнул по капоту.

— Твоя зверюга сегодня нас не подведёт? А то у нас санки тяжёлые!

— Эта машина выдержит и троих Янушей с гружёным прицепом, — уверенно сказал, распахивая багажник.

— Значит, надёжнее, чем польское обещание! — отозвался он и, помогая жене поднять лыжи, добавил: — Хелен, дашь ему свои, ты всё равно ездишь меньше.

Пока Януш с Юзефом крепили лыжи на багажник, Хеленка подошла к Инне и с улыбкой поправила ей шапку.

— Инночка, ты выглядишь как польская актриса из новогоднего телешоу. Тепло оделась?

— Конечно, — ответила та, смеясь. — У меня под этой курткой три слоя: теплое белье, уюта и стиля.

— А шубку свою не взяла? — поинтересовалась жена Януша.

— В шубе только стоять у ресторана или театра, — вставил сзади Януш. — А на лыжах в ней лучше сразу катапультироваться.

Проверили крепления, обвязали санки, надёжно зафиксировали термосы с чаем и узелок с мясом, завёрнутым в х/б полотенце. Всё лежало, как положено.

— По местам! — скомандовал Януш, усаживая жену на заднее сиденье к сыну и Инне.

— Ты сегодня не за рулём, а то под гору опять поедешь, не включая тормоз, — бросил он ей.

Мотор завёлся с первого раза. Салон быстро наполнился теплом — система прогрева работала отлично, спасибо «Другу» и подогреву сидений, установленному ещё в Минске.

Вырулив с небольшого дворика, осторожно поехали в сторону трассы. Город начинал просыпаться: одинокие трамваи скользили по улицам, вывески магазинов мерцали, как в старом французском кино, а на заборах всё ещё можно было разглядеть аккуратные красно-белые наклейки с якорем и надписью «Solidarność».

— Слушай, Костек, — обратился Януш, повернувшись ко мне, — ты не думал выступать за сборную Советского Союза по… как это называется?.. Обаянию? С таким багажником и улыбкой тебе прямая дорога на пьедестал.

Инна прыснула от смеха, а Хелена фыркнула:

— Януш, лучше скажи спасибо, что у него машина есть. А то опять ехали бы на автобусе с рюкзаками, как студенты.

— Ладно, ладно, — развёл руками тот. — Я только рад, что у нас теперь такой друг с колёсами. Кстати, шашлык у тебя в каком маринаде?

— Абхазский рецепт, с луком, зеленью и гранатовым соком, — ответил я, подмигнув Инне.

— Вот видишь, жена, не зря выходные придумали!

Где-то впереди уже виднелись пригорки, и дорога уходила в заснеженные холмы.

Настроение было ровное, как снежный наст под колёсами. Машина неслась легко — к ароматному дыму костра и хорошему настроению для всех.

* * *

Дорога, укутанная в свежевыпавший снежный плед, будто сама вела в нужное место — подальше от города, ближе к тишине и холмам. Когда подъем закончился, впереди открылся широкий простор: редкие сосны, покатый склон и участок ровной поляны, словно специально присмотренной кем-то под стоянку. Машина встала у края площадки.

— Вот она, наша поляна счастья! — Януш с восхищением огляделся и хлопнул в ладони. — До места для костра — метров сто пятьдесят. Самое то для утренней зарядки.

— А потом можно будет прямо оттуда стартовать вниз на лыжах, — подтвердила его жена, выбираясь из салона и расправляя воротник куртки.

Инна уже натягивала вязаную шапку с помпоном, Когда я кивнул в сторону багажника:

— Шашлык и термосы пока нести рано. Сначала тропа.

— Всё правильно. — Януш скинул лыжи с багажника и, воткнув их в снег, начал пристёгивать крепления. — Костек, идем вдвоем. Промнем парную колею до самого места кострища.

— Давайте, мальчики, работайте! — крикнула в догонку Инна, доставая из багажника одну из двух складных алюминиевых лопат. — Мы, слабые женщины, так и быть — ПОМОЖЕМ!

— Только не сдуйтесь, как шарики с дырочкой! — добавила Хеленка, и они дав нам немного уйти вперед. не теряя времени, принялась срывать половину высоты снега между промятыми колеями. Снег был рыхлым, лёгким, но за ночь успел схватиться коркой. Верхний слой срезался без особого труда.

Я и Януш шли почти вровень, оставляя после себя чёткую двойную колею. Под каждым шагом снег слегка оседал, проваливался, но упруго держал вес — мороз сделал своё дело.

— Януш, ты уверен, что за это не посадят? — пошутил я, оглядываясь на лопочущих позади наших женщин.

— За организацию зимнего праздника с шашлыком, горными лыжами и прекрасными женщинами? — Януш оттолкнулся палками и прокатился чуть вперёд. — Скорее повысят. Если повезёт…

Линия, по которой прокладывалась будущая дорога к стоянке, уже отчётливо выделялась на фоне остального снега. Девушки за это время продвинулись не хуже — лопатами аккуратно расчистили полосу между двумя лыжнями, чтобы в дальнейшем «Нива» могла спокойно пройти, не пропиливая всю толщину снежного покрова до грунта и тем самым садясь на брюхо.

— Честно говоря, — проговорила Хелена, выпрямляясь, — давно не было такого удовольствия — просто делать что-то на свежем воздухе. Даже спина не болит.

— Потому что копаешь с хорошим настроением, — подхватила Инна, — и с целью: лыжи, шашлык и сын не дышит городским смогом. Это тебе не снег у подъезда чистить.

— Согласна.

Когда обе колеи вышли на поляну, мы лыжами промяли почти круглую площадку для нашего лагеря и вернулась обратно, Януш хлопнул по крыше машины:

— Пора запускать зверя. Дорога готова, штурмовые бабушки — молодцы. Пожалуй они заслужили по небольшому кусочку мяса…

— Штурмовые⁈ По кусочку⁈ — прищурилась Хелена, — Осторожно панове, в Польше женщины обидчивые. Особенно когда к ним применяют мужланские термины!

— Но эффективные же! — Януш подмигнул и сел за руль. — Ну, пошла родимая…

Слегка покачнувшись, «Нива» легко въехала в снег, послушно идя по только что подготовленной колее. Шины со специальными вставками и подкачкой держали отлично, даже без пробуксовки. Вскоре мы все стояли уже посреди поляны, открывая багажник и раскладывая вещи.

Место для лагеря выбрали удачное — почти ровный пяточек, прикрытый от ветра несколькими молодыми елями. В стороне, метрах в пятидесяти, журчал промёрзший ручей, закованный в прозрачный лёд. Солнце просвечивало сквозь ветви, подмигивая холодным янтарём. Януш распорядился быстро и уверенно:

— Сюда ставим машину, тут — костровище. А вот здесь будет наше обеденное королевство.

— Девушки, кто за мангал отвечает? — окликнул их Януш, снимая с багажника ящик с шашлычным набором.

— Ты шашлычник, а мы теперь заслуженно отдыхаем, — сказала Инна и уселась на складной табурет. — И кофе принесите дамам мальчики, а то всё мужская работа, да мужская работа! — И на пару они дружно прыснули, не забывая обстеливать нас, из соих трехдюймовых глазок.

На этой поляне началась настоящая зимняя сказка — дружная, уютная, пахнущая костром, жареным мясом и хрустящим снегом под лыжами. До вечера было ещё далеко, а впереди — только всё лучшее.

Глава 15

Мы забрали у наших женщин лопаты, расчистили снег почти в центре пятачка. Придавили наст вытоптанными ботинками, подбросили дрова. Примостил мангал, поставил металлический штатив и стал разжигать костёр. Всё это было как церемония — не торопливая, основательная, почти священная.

— Огонь надо уговаривать, — произнёс Януш с серьёзным выражением лица, — а не заставлять. Иначе вместо вкусного мяса получится уголь.

— Как и женщину, — подмигнул я. — Слишком сильное давление — и получишь холодный взгляд и может быть пельмени из холодильника.

Девчонки засмеялись, Инна даже прыснула, стараясь не расплескать чай из термоса. Она разложила пледы на складном туристическом столике, достала овощи, хлеб, специи. Я с удовольствием наблюдал за этим — она двигалась мягко, будто рысь среди альпийского луга.

— Костя, — подозвал меня Януш, — иди, принимай участие. Мужчины не должны просто глазеть, как женщины работают. Пора к шампурам.

Мясо было готово — замариновано по всем правилам: лук, перец, гранатовый сок, пара ложек хорошего вина, щепотка соли и положенное время.

— Кто мариновал? — спросила Хеленка.

— Наш гость, — кивнул Януш в мою сторону. — Он не только водит лучше меня, но ещё и знает, что такое настоящий шашлык.

— Ну давай, — Юзеф поднёс мне шампур. — Только без этих ваших московских фокусов: чтобы мясо хрустело, а не плавало!

— Минских… — на автомате поправил я ее. — Будет как у нас на юге, — заверил я. — Только там не на шампурох, а на прутиках жарят.

— Серьёзно? — удивилась жена Януша. — И это работает?

— Да. Но тайна в другом: она никогда не отвлекалась. Всё внимание — мясу. У него, как у женщины, есть точка невозврата. Слишком долго — и всё, испорчено.

После этого все разговоры спокойнее, мягче, теплее. Костёр потрескивал, угли становились ровными и горячими, мясо начинало источать тонкий аромат дыма и пряностей.

Януш взялся за шампур, внимательно вращая его.

— Это почти как на операционном столе. Главное — равномерность и забота.

— И умение вовремя отступить, — заметил я. — Или получится не шашлык, а сплошная трагедия.

Самое главное, — глядя на угли, заметил я, — не спешить. Мясо должно томиться, а не гореть. Шашлык — это тебе не фастфуд, это почти философия.

— А помнишь, — Януш повернулся к жене, — как в прошлом году ты устроила шампурный бой с теми студентами с Мазовии?

— Это они начали! — рассмеялась она. — Один полез советовать, как правильно жарить, а потом обронил: «Шашлык — это мясо, сгоревшее под крики мужчин». Я только и сказала — тогда пускай сам и жарит.

— И сжёг всё подчистую, — поддакнул Юзеф.

Мы смеялись. А потом, как часто бывает у костра, темы вдруг сменились.

— Слушай, — обратился Януш ко мне, — ты ведь откуда-то с востока СССР?

— Нет, с запада СССР, Белоруссия. Просто от вас это действительно на восток…

— У вас там с шашлыком как?

— Есть два лагеря: те, кто покупают готовый маринад, и те, кто учились у кого-то. Я из вторых.

— А у нас, — подключилась Инна, — вообще был один сосед, который жарил мясо прямо на прутьях от кровати.

— Не на сетке? — хохотнул Юзеф.

— Нет, именно на прутьях! Говорил, что так вкуснее и «с дымком социализма».

Смех, дым, жир, падающий на угли, тонкие язычки пламени — всё это сливалось в одну счастливую реальность. Минуты тянулись неспешно, как будто сама зима сделала паузу, чтоб дать нам хорошо отдохнуть.

Мясо шкворчало, сочилось, капало на угли и поднимало ароматный пар и превращалось из набора продуктов в маленький праздник. Вокруг костра все были равны: профессор и студент, врач и сапожник, военный и программист. Там, где дым и огонь, где угли и терпение, стираются границы — и остается только простое, живое человеческое тепло.

Когда шашлык был готов, мы уселись вокруш огня, уплетая мясо с хлебом и овощами. Никто не торопился. Каждый кусочек был как аккорд в этой симфонии отдыха.

— Ты знаешь, — сказала Хеленка Янушу, — ты давно не был таким счастливым.

— Да просто хорошая компания, — кивнул он. — А ещё… хороший повод.

— А ведь, — задумчиво заметил Януш, — шашлыки — это почти как исповедь. Кто-то жарит, кто-то советует, кто-то просто молчит, глядя на огонь.

После еды Хелена разлила горячий глинтвейн из термоса. Януш потянулся и заметил:

— А заметили, ведь мы ни разу не заговорили о работе и политике.

— Потому что шашлык — это территория вне суеты, — ответил я. — Это как… пауза в стихах. Или как точка в предложении, после которой начинается новое.

Инна прижалась ко мне.

— Если бы можно было каждый день заканчивать вот так у костра…

— Надо будет купить тебе складной мангал. И тогда можно.

— Или, — задумалась она, — поставить камин в доме.

— Это намек, или приказ дорогая?

— Предложение…

Пока все молчали, и любовались отблесками углей, «Друг» в фоновом режиме передавал мне сводку с орбиты. Всё спокойно. Даже дроны расслабились.

— А теперь, — громко произнёс Януш, — анекдот в тему.

— Слушаем! — мы хором ему ответили.

— "Приезжают мужики на шашлыки. Один достаёт гигантский маринованный кусок мяса:—

Это что⁈

— Баранья нога… Мечтал как шашлык запечь!

Через три часа:

— Ну как?

— Да как шашлык — жёсткий… Зато как дубина — отличный!"

— Тоже знаю один в тему: "Почему русские, когда едут на шашлыки, берут еды на три дня?

Потому что один день жарим, второй день едим, а на третий — разбираемся, чья это была идея!"

А потом был ещё один анекдот, и ещё… И разговоры про то, как всё в мире устроено, про работу, про людей, про жизнь. Не было никаких выводов, решений или философий.

И снова — хохот, аплодисменты, даже Кристина вздрогнула от смеха. И в тот момент стало окончательно ясно: это был один из тех дней, которые остаются навсегда в памяти. Был только костёр, угли, тихий зимний лес и ощущение, что жизнь — она вот, прямо здесь, у шампура, под мягким снегом, в глазах любимой женщины.

* * *

Лёгкий мороз пощипывал носы, но мы уже были разогреты шашлыком, глинтвейном и смехом. Остатки углей доживали своё, шипя от снега, который время от времени соскальзывал с веток и сыпался на землю лёгкой взвесью. Януш хлопнул в ладони.

— Ну что, кататься пора! А то мясо уселось в бока — его надо растрясти!

Хелена подошла к санкам и стала привязывать к ним коврик. Юзеф вытаскивал из багажника ботинки и каску. Моя жена, кутаясь в шапку, застёгивала куртку и чуть не наступила на ремешок крепления.

— Осторожно, — подал руку, — сначала ботинок, потом застёжка.

Она посмотрела с лёгкой иронией.

— Так командует профессионал?

В ответ только улыбнулся, молча поправил ей манжету и распрямился:

— Так командует тот, кто не хочет, чтобы ты кувыркалась вниз головой.

Януш показал в сторону почти заметенной тропинки, ведущей через опушку к склону.

— Снег свежий, не укатанный. Там за холмом два хороших спуска. Не Альпы, конечно, но дух захватывает. Костя, поверь!

— Тогда иду первым — проложу след, — кивнул я и двинулся вперёд.

Лыжи тихо шуршали по утоптанному насту. За мной — Януш, а Инна замыкала нашу процессию, неся палки под мышкой. Обернулся — и невольно остановился.

Она шла мягко, ровно, уверенно. Не семенила, не шаталась, не оступалась. Центр тяжести держала идеально, как будто всю жизнь провела на горных лыжах. Даже палки держала не как новичок, а как опытная инструкторша.

— Януш, глянь на Инну… — я прищурился. — Ты видел?

Януш обернулся, хмыкнул.

— Такое равновесие у нас и в секции не у всех есть. — И подошёл ближе к ней. — Инна, скажи честно, ты раньше на лыжах каталась?

Она покачала головой.

— Один раз. В седьмом классе. На школьных. И то, по равнине.

Януш переспросил уже с другим тоном.

— Серьёзно? Тогда ты либо скрываешь опыт, либо настоящий талант.

Инна засмеялась.

— А если просто получается?

— Так не бывает, — покачал головой Януш. — Костя, твоя школа?

— Может, действительно просто талант? А может, организм очень быстро адаптировался, — развёл я руками. — Иногда тело знает само, как правильно, даже если мозг ещё не в этом уверен.

Она посмотрела на свои ноги, лыжа немного провалилась в снег, она пошатнулась чуть — и тут же без усилия очень плавным движением поймала равновесие. Улыбнулась, но уже с лёгким испугом.

— Что-то со мной не так? Я двигаюсь, будто кто-то ведёт…

Подошёл ближе, наклонился.

— Просто в тебе проснулась спящая балерина. Или олимпийская чемпионка. Наслаждайся моментом душа моя.

— Слушай, Костя… А это ты ведь что-то сделал со мной, да? — спросила шепотом, будто боясь, что ее кто-то услышит.

— Скажем так — твой вестибулярный аппарат прошёл капремонт и тонкую настройку.

— Сама бы не поверила, если б не чувствовала. Это как… р-раз, и всё сразу понятно. Куда повернуть, где притормозить, как встать, чтоб не упасть.

Она опустила глаза и тихо добавила:

— И даже где ты сейчас. Даже если не смотрю. Я просто знаю где ты каждое мгновение…

— Бо-же что я натворил! Теперь от тебя ничего не скроешь…

— Да ну тебя!

* * *

Еще перед самым выездом на склон, привычно активировал проверку автономных каналов связи с «Мухой» и «Птичкой». Их системы реагировали на пинг мгновенно: зелёная индикация на контактном дисплее нейроинтерфейса означала, что заряд в норме, функциональность не нарушена.

— Всё стабильно, — пробормотал сквозь зубы, незаметно скосив взгляд в сторону Инны. — Даже лучше, чем обычно.

Она в это время поправляла перчатки и вдруг обернулась.

— Ты опять что то говоришь себе под нос? — усмехнулась Инна. — Или мне только кажется?

— Не кажется, — кивнул в ответ. — Просто убеждаюсь, что ничего не отвалится в самый неподходящий момент.

— Ну-ну… А ты же знаешь, — неожиданно мягко добавила она, — если что, я всё равно буду рядом. Просто знаю, где ты.

Эта фраза заставила меня очень сильно внутренне напрячься. Подсознательно мнойпонималось, о чём она говорит. Связь, установленная в ходе той самой нейронастройки, оказалась куда более глубокой, чем предполагалось вначале. Пока Инна не до конца осознаетпроисходящее с ней, но именно эта неосознанность и может сделать этот эффект ещё сильнее. По сути, между нами возник слабый, но непрерывный каналпотоковой передачи информации — почти телепатия. Никаких слов сейчас почти не требовалось: в момент опасности, боли, резкой смены эмоционального фона — всё намичувствовалось почти на рефлекторном уровне.

Именно поэтому, когда однажды во время катания на склоне Инна внезапно обернулась в мою сторону, её глаза почти не выражали удивления — она знала, что надо притормозить. За миг до этого «Птичка» отработала встречный импульс, вызванный дестабилизацией поверхности под моими лыжами. Её организм моментально отработал с мои в унисон.

Эта связь уже начинала менять наше восприятие действительности. Но если я мог её контролировать и в необходимой степени «глушить» при необходимости, то Инна сейчас шла по пути открытого канала, без фильтра, без щита. Рано или поздно это обязательно приведёт к каким-то последствиям.

«Друг» не раз анализировал отклонения и даже предлагал ввести ограничители на уровне нейростимуляторов. Но в глубине души отчетливо понималось, что лучше ее научить управлять этим, чем просто подавить эту необходимую в жизни способность.

И в этот момент, Инна чуть склонилась ко мне и шепнула:

— Всё будет хорошо. Даже если что-то пойдёт не так — просто позови.

Сформировалась уверенность, что сказала она это сейчас не просто так. Она услышала — то, чего я ещё не говорил вслух.

Глава 16

Юзеф между тем взобрался на бруствер снега, оценил склон.

— Идеальный склон. Метров восемьдесят длиной, угол градусов тридцать. Самое то.

— Тогда поехали! — Януш махнул палкой и приготовился первым рвануть вниз.

Инна прикусила губу, но в её глазах плескался азарт.

— Можно я за ним?

— Лети! — сказал с лёгким поклоном. После чего энергично оттолкнулся и заскользил вниз, легко лавируя.

И она поехала. Лыжи не скрипели, а пели. Каждое движение — точное, выверенное, будто рождённое на подсознательном уровне. Ни одной ошибки. Ни одного лишнего движения.

Я стоял вверху, и внутри горело что-то тихое и тёплое. Не гордость — нет. Уверенность. Что теперь у неё всё получится. И на склоне, и в жизни.

В само конце склона, она затормозила плавным поворотом, так будто всю жизнь каталась. И подняла палку вверх.

Я тут же съехал к ней.

— Это было потрясающе! Я не знала, что могу так!

Подошёл ближе.

— А теперь узнаешь многое. Главное — не сомневайся в себе.

— Да-а-а-а-а!!!

Снег начал сыпаться с деревьев, словно хлопая нам сверху за этот спуск.

— Костя…

— М-м?

— Это не просто подарок. Это нечто большее. Ты настоящий волшебник!

В ответ, только подмигнул.

— Ну что ты… Я только учусь… И запомни: это только начало. Дальше будет ещё круче!

Сзади подошел Януш.

— Так что, — крикнул он, — теперь у нас есть свой секретный олимпиец?

Инна рассмеялась:

— Я больше по семейным делам. А лыжи — это будет просто приятное хобби.

И тут я точно понял: день удался. Как и идея с улучшенной координацией.

* * *

Третий спуск оказался самым скоростным. Снег уже укатался, плюс еще подморозило, и лыжи летели почти как по льду. Януш с азартом подростка решил показать, что он ещё ого-го. Выкрикнув что-то на польском, вроде «где моя молодость!» и, энергично оттолкнувшись от небольшого бугра, пошёл в вираж, стараясь обогнать Инну слева, чуть ниже по склону.

Уже через пару секунд стало понятно, что он переоценил себя. Лыжа зацепила корку, корпус пошёл вперёд, а палка — назад. Он сделал полтора кувырка, завалился на бок и застыл, прижав левую руку к груди.

— Януш! — крикнула Инна и бросилась к нему, даже не сбросив скорость.

Сбоку подскочила Хеленка. Подбежала и остановилась рядом.

— Тато! Всё в порядке? — Испуганно спросил Юзеф.

Я только начал снимать лыжи, когда Инна уже стояла на коленях рядом с пострадавшим.

— Не трогайте его! — строго бросила она всем, и в первую очередь сыну. — Пусть сам скажет, что болит.

Януш скривился, но попытался при этом улыбнуться.

— Рука… Левая. Не двигается.

— Где болит? Локоть? Плечо?

— Ниже. Предплечье. Ломал уже… дважды.

Инна нащупала место ниже локтя, быстро и точно.

— Вот здесь?

Януш скривившись от боли кивнул.

— Тогда не сомневаюсь, перелом. Закрытый, без смещения. Но фиксировать надо сразу.

Повернулась к Юзефу:

— Принеси мою снежную лопату, и найдите два ремня.

— Лопату? — удивленно переспросил Юзеф.

Инна не моргнула.

— Да, лопату. Лучше вон ту, что у машины. Там ручка металлическая, полая. Лучше всего подойдёт.

Януш тихо хмыкнул.

— Ручка от лопаты?

Инна улыбнулась одним уголком губ.

— Зато год назад первое место заняла. Помнишь, Костя, рассказывала? 6 ноября, площадь Ленина. Там же и опыта набралась.

Пока Юзеф метнулся к машине, я подошёл и подал жене аптечку.

— Вот бинты, есть ещё эластичный.

— Отлично. Подержи руку на весу, как я покажу.

Работала она быстро. Я бы даже сказал — филигранно. Сначала аккуратно, но плотно наложила мягкую прокладку из свёрнутой куртки, потом примотала ручку лопаты вдоль всей руки: от локтя до запястья. Ни одного резкого движения, всё уверенно, точно и по схеме, что вбивалась ей в голову годами.

— Подстраховала, как учили, — тихо пробормотала она, — и бинтом, и ремнем…

Затянула последний виток, поправила руку в естественном положении, аккуратно уложив её на грудь пострадавшему.

— Держать ровно. Не двигать. Тебе помогут дойти до машины.

Януш выдохнул.

— Инна, ты как робот. Только тёплая и пахнешь вкусно.

Инна засмеялась.

— Януш твоя жена рядом, не забывай это…

— Правда, после того что ты сейчас сделал, так и хочется тебя обнять.

— Вот когда заживёт — тогда и обнимешь. Если Хеленка не будет против.

Юзеф стоял рядом и восхищённо смотрел на Инну.

— Мам… Это было как в кино. Она даже быстрее, чем… чем…

После этих слов жена вытерла лоб варежкой и встала.

— Тогда на соревнованиях норматив был три минуты. Я уложилась в две с половиной. И флагшток мне тогда тоже очень пригодился.

Я подошёл, взял санки.

— Ладно, герой, погнали. До машины тут всего метров сто. А потом — в приёмный покой.

Януш крякнул, но поднял большой палец.

— Только сначала сфотографируйте лубок. Это же произведение искусства.

Инна рассмеялась, но всё-таки вытащила из кармана «Смену» и щёлкнула.

— На память. И на отчётность, если надо будет.

Пока мы грузили Януша на санки, и втроем тащили их вверх к машине, Его жена свернула наш лагерь и все имущество погрузила в «Ниву». Даже лыжи надежно закрепила на багажнике.

Януш встав с санок, и подошёл ближе ко мне, негромко прошептав:

— Костя… Ты уверен, что Инна просто медсестра?

Улыбнулся и шепнул в ответ:

— Теперь ты тоже начинаешь подозревать, что она с другой планеты?

Он посмотрел на меня серьёзно.

— Ну, если и с другой — то точно с доброй.

* * *

Все расселись в «Ниву», аккуратно пристегнули Януша, поддержав его повреждённую руку свернутым пледом. Только запах жареного мяса напоминал о том, что день мог быть совсем другим. Я завёл двигатель, только слегка прогрев и тронулся на пониженной. Вырулил с нашей стоянки и направился к выезду на основную дорогу. И тут — «подарочек».

На самом въезде в нашу колею, по которой мы несколько часов назад въехали на стоянку, стоял черный «Фиат 132», свеженький, блестящий и подозрительно зарывшийся передними колёсами в рыхлый снег. За рулём — типичный мажорчик, в белой шапочке, модной куртке с мехом, с сигаретой, свисающей из угла рта. Он даже не потрудился выйти из машины — просто открыл окно и лениво сказал:

— Вам придётся подождать, пока меня не вытянут. Сам не поеду, тут буксует.

Инна посмотрела на меня с тревогой:

— Костя, что делать? У Януша рука. Времени нет…

Я кивнул и вышел из машины.

— Эй, парень. У нас раненый. Ты перекрыл единственный выезд. Подвинься хоть на полметра, чтоб мы могли объехать.

— Проблемы ваши — не мои, — лениво бросил он, не вынимая сигарету. — Тут не скорая, я первым застрял. Значит, я и первый выеду.

— Ещё раз: у нас человек с переломом. Двигай тачку, пока вежливо прошу.

Он хмыкнул, вылез из машины и встал, закуривая новую сигарету.

— Не люблю, когда на меня давят. Особенно колхозники на военных жигулях.

Дальше было быстро. Одним движением взял его за руку и развернул лицом к сугробу. Подножка. Приземление. Удивлённое: «Ты чё, офигел⁈» — прозвучало уже лежа. Не слушая его, выдернул из руки ключи зажигания «Фиата», сел за руль, завелся, включил заднюю, и загнал «Фиат» на целину в сторону. Всё — путь свободен.

Вернувшись в салон, застал Инну и Юзефа с глазами по пять копеек.

— Вопрос решён, — коротко бросил, усаживаясь. — Поехали.

Минут через двадцать мы уже были у приёмного покоя ближайшей больницы. Дежурный хирург вышел навстречу. Инна моментально взяла инициативу в свои руки, представилась и спокойно, но уверенно рассказала о травме.

— Предположительно — закрытый перелом лучевой кости левого предплечья. Без смещения. Иммобилизация выполнена на месте. Есть фото лубка. Пациент в сознании, общее состояние стабильное.

Врач осмотрел Януша и кивнул:

— Хорошо сработано. Прямо как у нас в госпитале. Может, вам к нам на подработку?

Януш крякнул, улыбаясь:

— Только не забирайте доктор. Она моя, и я её теперь берегу.

Инна усмехнулась:

— Поздно. Место занято.

Рентген подтвердил диагноз. Через час Януш уже сидел на койке с гипсом от локтя до кисти, довольный как кот после сметаны. Мы втроём стояли у его кровати, пока он раздавал шутки:

— Костя, а тебе, между прочим, спасибо. Ты не только шашлык умеешь жарить, но и мажоров размораживать.

— А что делать, если они по жизни застряли, — отозвался я.

— Ну вот, — вставила Инна. — Всё у вас мужчины просто: вывернул, поставил, завёл и поехал. А кто потом за это отдувается? Кто психологическую реабилитацию проводит?

Юзеф засмеялся:

— Пани Инна, ты только что лечила и травму, и самолюбие одновременно. Это уже почти суперсила.

Я поправил куртку на Януше.

— Отдыхайте, пан. А вечером будем обсуждать, как ты в следующий раз будешь обгонять Инну… Но только во сне.

Инна засмеялась, нежно тронула Януша за плечо.

— Ты нам нужен целый и невредимый. Хотя бы до конца лыжного сезона.

— До конца — точно. А потом — мне твой Костя свою «Ниву» на автодроме покажет.

Мы переглянулись. А почему бы и нет?

* * *

Январское солнце клонилось к горизонту, растекаясь кровавыми разводами по стеклам больничного окна. В приёмном покое всё давно успокоилось, Януш с гипсом до локтя, устроившись в кресле, то ли дремал, то ли притворялся спящим. Вопреки ожиданиям, никто из персонала не стал задерживать нас дольше положенного. Дежурный врач выдал справку, Инна оставила телефон госпиталя и на всякий случай уточнила, в какой день снимать контрольный рентген.

На стоянке возле больницы «Нива» дожидалась, словно собака у магазина. Мороз усилился, но двигатель завёлся с полоборота. Януш, облачённый в шерстяное пальто поверх гипса, уселся на переднее сиденье, положив повреждённую руку на подушку. Инна, Хелена и Юзеф устроились сзади. Инна натянула капюшон, поёжилась от холода и негромко сказала:

— Пора домой. Устала, как после дежурства на 1-е января.

Я осторожно выкатился на заснеженную улицу. Городок медленно погружался в вечер: неоновая подсветка витрин, огни уличных фонарей, редкие прохожие в тёмных пальто. Януш, скосив глаза на зеркало, усмехнулся:

— Инночка, тебе памятник надо ставить. Не медсестра — чудо. Я думал, руку оторву, а ты — бах, и всё на месте, прямо как в кино.

— В кино так не получится, — отозвалась она, массируя пальцами переносицу. — Там актёры. А тут — ты. И весишь ты как взрослый кабан.

— Ну хоть не бык, — примирительно буркнул он. — Хелена, ты слышала? Она меня кабаном назвала!

— Потому что жрёшь ночами копчёности, — вставила Хелена.

Юзеф хихикнул с заднего сиденья:

— Ага, а потом ворочается и всё кровать скрипит. Я слышу через стену!

Легкий смех развеял напряжение. Даже Инна улыбнулась.

Глава 17

До въезда в столицу оставалось не более пяти километров, когда сзади замелькали огни. Синий «Полонез» с проблесковым маячком медленно, но настойчиво догонял, подавая сигнал фарой. На обочине стоял дорожный указатель: «Kontrola drogowa»(Придорожный осмотр).

— Кто это? — настороженно спросила Инна, повернувшись назад.

— Дорожная инспекция. Ну, типа нашей ГАИ, только у них это называется Milicja Ruchu Drogowego (Дорожная милиция), — пояснил Януш и добавил: — Если тормозят — надо остановиться. Может, проверка документов.

Пришлось сбросить скорость и прижаться к обочине. Полицейский в фуражке с синей окантовкой и пальто с погонами подошёл к водительскому окну.

— Dobry wieczór. Dokumenty do kontroli, proszę (Добрый вечер. Документы для проверки, пожалуйста).

Паспорт, техталон, водительское удостоверение — всё было со мной. Инна напряжённо наблюдала за выражением лица офицера.

— Czy pan prowadził samochód dzisiaj w godzinach porannych w rejonie Stegny? (Вы ехали сегодня утром на машине в районе Стегны?)

Судя по интонации, это был не просто вопрос — скорее, установление факта. Пришлось подтвердить:

— Tak. Wyjazd rekreacyjny z przyjaciółmi. (Да. Поездка на отдых с друзьями.)

— W takim razie proszę wysiąść z pojazdu. Będzie potrzebne wyjaśnienie w komendzie rejonowej. (В таком случае, пожалуйста, выйдите из машины. Вам потребуются объяснения в районном отделении милиции.)

Инна выдохнула сквозь зубы:

— Что не так?

Полицейский уже открывал дверь с моей стороны. Говорил предельно вежливо, но тоном, не допускающим возражений:

— Proszę się nie martwić. To rutynowe działanie. Pojawiło się zgłoszenie dotyczące incydentu z samochodem marki Fiat 132. (Пожалуйста, не волнуйтесь. Это обычное дело. Сообщили об инциденте с Fiat 132.)

Хелена потрясённо прошептала:

— Это же тот мерзавец, который не желал уступить нам дорогу!

Януш нахмурился:

— Ну вот, доигрались. Костя, ты, конечно, молодец, но, боюсь, теперь тебе светит бюрократический карнавал.

В общем, этот служивый приказал проехать нам в ближайший Komenda Rejonowa Milicji Obywatelskiej (Районную комендатуру народной милиции). Это был пока не арест, но нас сопровождали до места. Там с нас всех начали брать объяснения. Фразы дежурных — сухие, официальные. Объяснения записываются от руки. Потерпевший — студент юридического факультета, утверждает, что был избит и его автомобиль — повреждён. Свидетелей с его стороны двое: приятель и сосед по подъезду, якобы подтвердили факт нападения.

В кабинете с облезлыми стенами и запахом бумаги и дешёвых чернил, лейтенант в кителе щёлкнул авторучкой и, глядя прямо в глаза, спросил:

— Panie Konstanty, czy pan przyznaje się do zarzutu z art. 288 kk — uszkodzenie mienia, oraz art. 158 — pobicie? (Господин Константин, признаете ли вы себя виновным по обвинению, предусмотренному статьей 288 Уголовного кодекса — повреждение имущества и статьей 158 — побои?)

Пришлось втянуть воздух и начать рассказывать. Подробно, без эмоций. Слова звучали ровно: «Раненый пассажир», «перекрытие дороги», «неадекватное поведение», «угроза жизни», «эвакуация транспорта в экстренном порядке». Лейтенант слушал, не перебивая, изредка помечая что-то в блокноте.

— Czy ma pan świadków? (У вас есть свидетели?)

Я кивнул.

— Tak, panie poruczniku, troje z nich: żona, przyjaciele, dziecko. Gotowe do potwierdzenia. W załączeniu zdjęcie złamania, zarejestrowane przez żonę na filmie. Diagnoza lekarza jest dostępna. Szpital potwierdza przybycie o 16:30. (Да, пан лейтенант, целых трое: жена, друзья, ребёнок. Готовы подтвердить. Фотография перелома, зафиксированная женой на плёнку, приложена. Диагноз врача — есть. Больница — подтверждает приезд в 16:30.)

Молчание в кабинете длилось мучительно долго. Потом дежурный вышел. Вернулся с лысоватым майором в очках. Тот пролистал бумаги и устало спросил:

— Rosjanin? (Русский?)

— Bialorusin. Ale sluży w Wojskowym Szpitalu. (Белорус. Служу в военном госпитале.)

Майор только хмыкнул. После короткого совещания разрешили уйти, но с подпиской о не выезде. Сказали, что будут вызывать для дальнейшего разбирательства. Протокол — на подпись. Перевод — на польском и русском.

На выходе из участка Инна стояла, укутавшись в пальто, с застывшим выражением лица.

— Что теперь?

— Пока — домой. Завтра — разберёмся. Главное — все живы.

* * *

Пока вез польских друзей по домам, взгляд в зеркало был спокойным, но в голове уже шёл процесс. Команду «Другу» дал мысленно, не вслух — через нейроинтерфейс:

«Установить личность, адрес и биографию заявителя. Мажор по имени Станислав Юзеф Сверчевский, студент юридического факультета Варшавского университета, 1961 года рождения. Проживает на улице Чарторыйских, дом 17, квартира 24. Свидетели: Пшемыслав Ковальский и Рышард Левандовский. Уточнить их связи с заявителем, финансовые источники, возможные связи с правохранительными органами и партийной элитой. Проверить наличие политических мотивов. Запрос: полный отчёт — к утру.»

В нейроинтерфейсе коротко мелькнуло подтверждение: «Принято. Приступаю.»

Дальше звучал только мягкий гул шин и редкие слова благодарности на заднем сиденье. Каждый думал о своём. В том числе и о том, что будет дальше.

Во входной двери торчала записка от соседки снизу: «Если что-то нужно — стучите. Мы дома. Тамара.» Маленькая деталь, которая напомнила — не всё в мире враждебно.

Но «Друг» практически сразу не согласился с этим выводом. Едва закрылась дверь и Инна разулась в коридоре, как в зрительном поле нейроинтерфейса всплыл сигнальный маркер. Пастельный, едва заметный, синим на полупрозрачном фоне, как лед под лампочкой.

«Обнаружено расхождение с предыдущими профилями. Возможная угроза. Рекомендуется проверить сигнал.»

Ноги всё ещё гудели после долгого дня, но мозг уже переключился в другой режим. Запрос ушёл в молчаливом согласии, в том самом полуподсознательном взаимодействии с «Другом», которое не требовало слов.

Ответ пришёл через пять секунд.

«Лещинская Тамара Игнатьевна. 1943 года рождения. В 1944 году удочерена польской семьей. Было известно только имя. Фамилия и отчество получила от отчима. Сейчас на льготной пенсии, по вредным условиям труда. Бывший инженер Министерства связи. С 1980 года зафиксированы неоднократные контакты с лицами, связанными с подпольной группой 'Фил». Использует квартиру в качестве временного хранилища. Под наблюдением структур МВД ПНР и КГБ СССР. Может быть использована как потенциальный источник оперативной информации.

Пальцы машинально проверили замок. Инна уже ушла на кухню ставить чайник, не подозревая, что в двух метрах от них живёт не просто пожилая женщина, а связная подполья. Стало неуютно. Комфорт и хоть какая-то безопасность ДОСа раскрошилсь как стекло под каблуком.

— Ты знаешь, мне понравилась ее записка, — крикнула из кухни Инна. — Она такая трогательная, как от бабушки из сказки.

— Очень трогательная, — ответ прозвучал ровно, но внутри уже вовсю закипал совсем другой процесс.

Система анализа изображений выдала ещё один фрагмент: за последние пять дней в квартире Лещинской были как минимум трое мужчин. Один из них, ранее был зафиксирован в районе университета, когда я встречал Инну. Второй пару раз присутствовал на рынке у стенда с мясом. А третий, фигурировал на отдалённых кадрах у польского МВД в контексте подозрений по делу о валютной контрабанде.

«„Друг“, это подтверждено?»

«Идентификация с вероятностью девяносто семь процентов. Данные обновлены. Ожидается дальнейшее перемещение материалов.»

Инна поставила на стол чашки, достала лимон и печенье. Радостная, полудомашняя сцена, которую хотелось бы сохранить, как фото в альбоме. Только на фоне, рядом, под полом потенциальный канал дезинформации и опасное соседство потенциальной точки влияния и давления.

— Она как-то и пирожки предлагала, помнишь? Такие с маком. Мы тогда отказались, а теперь зря. Наверное, хорошие были.

Взгляд автоматически метнулся к дверному глазку. Соседка с пирожками с маком… И тут же контрабанда валюты и агентура, пока еще не совсем понятно кого.

— Знаешь, пока не стоит ни с кем из соседей особо дружить, — осторожно произнес я, — вдруг мы тут ненадолго. Лучше остаться незаметными.

— Что-то случилось? — Инна прищурилась. — Ты сейчас звучишь как консул в римском сенате.

Пришлось улыбнуться, и это вышло чуть по резиновому.

— Между прочим… консулы руководили заседаниями Сената, но не были при этом его членами по должности.

— Это как?

— Консул, их между прочим было два, и Сенат были разными институтами Римской республики и ранней Империи, хотя тесно взаимодействовали.

— Какой ты у меня умный, но иногда скучный…

— Иногда лучше быть скучным жильцом, чем интересным соседом.

— Это ты сейчас к чему?

— Да так, просто ощущение.

Инна пожала плечами, сделала глоток чая и села рядом. А под полом, всего в паре метров, возможно уже разворачивался сценарий, в котором мы были не гостями, а пешками. И в этой партии у них было одно преимущество — «Друг» знал больше, чем казалось.

Решение было принято без обсуждений. Противодействие должно оставаться невидимым. Ни Инне, ни тем более соседке — ни слова. Никакой показной конфронтации. Только тихое, незаметное наблюдение, сбор информации, а при необходимости, точечное вмешательство через вторые, или даже третьи руки.

«„Друг“, готовность к пассивному прослушиванию. Координаты: этаж ниже, две комнаты по плану. Сектор покрытия — от входной двери до балкона. Диапазон: голос, шорох, металлические щелчки, печатающее устройство.»

Ответ пришёл мгновенно:

«Акустический дрон активирован. Маскировка включена. Передача сигнала осуществляется через зеркальный радиоканал. Запись пошла. Анализ речи ведётся в режиме реального времени.»

Инна в этот момент расставляла по полочкам подаренные открытки, не замечая, как вглубь системы вентиляции просачивается дрон, миниатюрный, глухой на внешние звуки, но способный различать шорох карандаша по бумаге на расстоянии десяти метров. Камуфляжный корпус повторял цвет труб, как хамелеон.

Через сорок секунд поступил первый отчёт:

«Зафиксирован разговор. Мужской голос. Тембр соответствует ранее зафиксированному субъекту „К-12“. Речь о передаче свёртка через третье лицо. Используется фраза: „Гости сверху не должны догадаться“. Возможно — о вас.»

Техническая глава

Глава 18

Мозг щёлкнул как затвор. Значит, соседи знают, что объект слежки — именно наш этаж. А значит, проверка началась. Нельзя было терять ни секунды времени.

«„Друг“, установить стандартную звуковую ловушку. Аудиофайл, зацикленный разговор, шумовой фон с доминирующими частотами, создающими иллюзию присутствия. Воспроизведение через стену, имитируя случайный бытовой шум.»

«Подтверждено. Установлен фоновый сценарий: разговор супругов о смене пароля к сейфу на работе мужа, упоминание о посещении консульства, и спор о дате похода в театр и на выставку.»

В квартире Лещинской это выглядело как утечка. Микрофоны фиксировали обрывки: «пятьдесят шестой… нет, семьдесят восьмой», «в шифровке ошибка…», «через посольство — нельзя!». Достаточно, чтобы напрячь даже искушённого опера.

Через пять минут:

— Зафиксировано увеличение двигательной активности. Присутствующий субъект «К-12» дважды набрал номер по телефону с аналоговой приставкой. Ключевые слова: «проверить», «верхние», «неожиданно».

«Регистрировать контакты. При попытке доступа к объекту — применить контрмеры. Обнаружить абонента телефонного разговора.»

Инна подошла с двумя чашками кофе.

— У тебя странное лицо. Такое… как будто ты выиграл в шахматы, но не уверен, что партия закончилась.

Пришлось срочно выдавить полуулыбку.

— Просто думаю, как лучше расставить мебель.

— Ты никогда не думаешь о мебели. Опять что-то не так?

— Наоборот. Всё идёт по плану.

Насколько сложнее стало прятать от нее мысли, после того как у нее начал развиваться дар.

А за стенкой — клацнул дверной замок, и мужчина в кожаной куртке покинул квартиру Лещинской. На его запястье «Друг» зафиксировал ретро-передатчик, с которого только что ушёл вызов на неизвестный номер. Он вышел к подъезду, оглянулся — и скрылся во дворе.

Я медленно поставил чашку на подоконник. Внизу раздался короткий щелчок — датчик уличной активности на случай, если объект вернётся. Теперь каждый метр пространства был под перекрестным наблюдением. Соседка снизу уже не выглядела трогательной бабушкой. Она стала маркером игры, в которой не было случайных фигур.

Квартира встретила нас полутемным уютом: остывший чайник, аккуратно сложенные тёплые вещи в прихожей, лёгкий запах пряностей от маринованного шашлыка, оставленного под балконной дверью. Инна первым делом включила свет в кухне, и не сказав ни слова, проверила, закрыты ли окна, затем молча прошла в комнату, будто вычеркивая сегодняшний день из памяти.

Активировав иконку в нейроинтерфейсе, подключился к «Другу» напрямую. Пространство слегка подрагивало — как вода, в которую бросили камешек.

'Доклад номер один. Начальный. Поиск по именам завершён. Подтверждение личности: Станислав Юзеф Сверчевский, студент последнего курса юридического факультета Варшавского университета. Отец — Сверчевский Эдвард Владиславович, член Комитета по Конституционному Надзору, куратор от партии. Мать — Кристина Сверчевская, работает в Министерстве культуры. Прописан по адресу: Чарторыйских, 17, квартира 24.

Характеристика субъекта: 1) участвует в неформальных вечеринках для золотой молодежи; 2) замечен в клубе «Nowa Fala» в компании владельцев импортных автомобилей; 3) в досье МВД — два инцидента с нарушением порядка, оба замяты.

Свидетели: Первый — Пшемыслав Ковальский — одногруппник, сын директора мясокомбината. Живёт по адресу: Ставки 11, кв. 5. Второй — Рышард Левандовский, сосед по подъезду, студент-архитектор, отец работает в воеводской прокуратуре. Оба подали идентичные заявления, текст совпадает на 91,7%. Подозрение на предварительную координацию.

Дополнительный анализ: в ноябре 1981 Сверчевский участвовал в конфликте с гражданином ГДР, закончившемся дипломатическим вмешательством. Потенциальная склонность к провокационному поведению.'

Картинка слегка дрогнула. В интерфейсе проявилось: «Запрос на углублённый анализ? Включить сбор информации из открытых источников и зашифрованных протоколов?»

Подтверждение было отдано мгновенно. Запрос ушёл в работу.

Инна, вернувшись на кухню, открыла холодильник, долго смотрела в пустоту, затем тихо спросила:

— Этот тип… Сверчевский. Он специально подстроил? Или просто трус?

Мой ответ прозвучал ровно, и без эмоций:

— Судя по тому, что и как происходило, он трус, но имеет прикрытие, скорее всего от отца. Он опасен. Но такого не жалко.

Она поставила чайник, прижалась к столу локтями.

— Нас вызовут в суд?

— Думаю да… Милиция уйдет в сторону и умоет руки…

— Как ты думаешь, наш особист уже в курсе?

Кивок мой был почти незаметен.

«„Муха“ во время инцидента была рядом, да и „Птичка“ парила над нами. Их камеры всё записали. Это наш не убиваемый козырь. Вопрос только в том КАК объяснить происхождение этих доказательств. А значит, ждём звонка, или визита.»

Чайник закипел. Инна налила по чашке и впервые за весь вечер улыбнулась — устало, почти извиняясь:

— Ты ещё хотел бы поехать на склон?

Ответ прозвучал мягко, но уверенно:

— Теперь — особенно.

* * *

На следующее утро, в штабе госпиталя дежурная подняла взгляд от журналов и сухо произнесла:

— К вам, товарищ Борисенок, пришли. Просят пройти.

За дверью с табличкой без фамилии ждал человек лет сорока, в гражданском костюме, но с выправкой, не оставляющей сомнений в происхождении. Лицо спокойное, серые глаза внимательные. Поприветствовал он меня нейтрально:

— Доброе утро. Прошу, садитесь. Будем говорить коротко, по-деловому.

В комнате пахло бумагой, табаком и чуть-чуть — гвоздикой. На столе — кипа папок, печатная машинка и чашка уже остывшего кофе.

— Меня зовут капитан Лаптев. Как вы уже наверное догадались, что я из особого отдела. Вам, надеюсь, объяснять не нужно, кто мы и чем занимаемся?

— Примерно представляю.

— Хорошо. Тогда к сути. Вчерашняя история с польской милицией. Доклад я получил. Довольно обстоятельный, даже без наших усилий. Имеется некий господин Сверчевский, студент юридического факультета. Имеет хорошие связи. Его семья — близка к верхушке партии. Ваше поведение, с их точки зрения, — провокационное. Подали заявление. Но на этом фоне возникает масса вопросов, на которые я должен получить честные ответы. Для начала: вы действительно применили силу?

Прямой взгляд в глаза. Ни давления, ни угрозы.

— Был вынужден. Иначе бы он нас не пропустил. Человек вёл себя агрессивно, создавал препятствие для вывоза пострадавшего. В машине — ребёнок, травмированный взрослый. Объяснял, просил. Ответом было хамство. Пришлось действовать аккуратно.

Лаптев поднёс ко рту чашку, глотнул, поморщился, но пить не перестал.

— А если бы это был наш офицер, в такой же ситуации?

— Вёл бы себя так же — получил бы по заслугам. Независимо от звания и статуса.

Наступила пауза. Капитан разглядывал меня внимательно, как будто искал трещины или фальшь. Не нашёл. Улыбнулся чуть заметно.

— Ведете себя, как врач на приёме, чётко, по делу, без истерики. Это хорошо.

Открыл папку, вытащил лист с отпечатанным текстом.

— Мы уже провели проверку. Свидетели — есть. Мать ребёнка и ваш польский знакомый. Сосед по дому характеризует вас положительно. Все собранные мной материалы в вашу пользу. А вот сторона «потерпевшего» оказалась куда как интереснее. Связи с МВД, поездки в Вену, крупные суммы в валюте. Есть подозрение, что господин Сверчевский-младший занимается не только учебой.

Сложив листы обратно, Лаптев закрыл папку.

— Ваша задача сейчас — не геройствовать, не вступать в конфликты, даже если очень хочется. Вы человек на виду. Советский специалист. С такими, как вы, у нас теперь особый порядок. Потому и беседуем.

Выражение лица оставалось деловым, но голос стал чуть мягче:

— Мы о вас уже кое-что знаем. И не только из анкет. Ваш переход в Варшаву, рекомендации, поведение в Минске, участие в учениях — всё это отражено в материале. И знаете что?

Капитан чуть наклонился вперёд.

— Пока всё чисто. Даже чересчур. Такое обычно бывает либо у святых, либо у очень осторожных. Лично мне ближе второй вариант.

Неожиданно протянул руку:

— Так что не подведите, товарищ Борисенок. У нас тут таких, как вы, немного. Если нужна будет защита, вы ее получите. Но если подставитесь, не взыщите, разберёмся быстро.

Рукопожатие вышло крепким, по-мужски.

На выходе Лаптев задержал взгляд и добавил:

— И жену вашу берегите. Хорошая она у вас. Это сейчас большая редкость.

* * *

После обеда, в голове щелкнул тихий сигнал. Прозрачная и холодная, как лёд на Висле, мысль возникла сама собой — «Доклад принят. Воспроизведение?». Команда подтверждена едва уловимым импульсом — и внутри развернулась запись.

Фон — кафе в жилом квартале Стегны. Стены с облупленной краской, стулья металлические, на столе пепельница, полная бычков. За столом трое: Сверчевский, Ковальский и Левандовский. Голоса приглушённые, но зафиксированы отчётливо, как будто сидели рядом со мной.

— Значит так, — Сверчевский говорил быстро, слегка сбивчиво, как человек, который повторял эту речь вслух, но всё равно нервничал. — Менты докопаются, но не сейчас. Главное — подтвердите, что он первый врезался, поняли?

— Ага, — кивнул Левандовский. — Я скажу, что стоял у дерева по малой нужде, и видел, как он вышел, матерился, пнул зеркало. Всё как договаривались.

— А я — что был рядом, — вставил Ковальский. — И что он типа ударил тебя. Ты падаешь, я хватаю его, а он орет: «У меня пострадавший, мне пофигу!»

Сверчевский усмехнулся и допил кофе:

— Вот именно. А потом по нашей линии его прижмут. А машина — либо в арест, либо на штрафплощадку. Там уже дядя подключится. Главное — он начнет бегать, нервничать.

Пауза, щелчок зажигалки, вдох дыма.

— А потом — пойдёт на уступки. Курьер из него будет удобный. Надёжный. Проезжает границу. Мы ему — заказ, он — сумку с валютой туда. От «Фила». Обратно — техника, запчасти, фотоаппараты. Всё без палева.

— А если не согласится?

Сверчевский пожал плечами.

— Тогда другая статья. Переход в «уголовку». Он и пикнуть не успеет — сам будет виноват. Нам важно, чтобы он дрогнул.

— Хитро, — хмыкнул Ковальский. — Только вдруг он не дрогнет?

— Вот тогда и узнаем, случайно так, через приятеля отца. Поверь, такие парни на поводке у нас не в первый раз.

На этом запись оборвалась. На секунду в голове стало абсолютно тихо. Настолько, что слышался только тиканье настенных часов и стук собственных пальцев по фарфору чашки.

Отчёт «Друга» подкреплялся данными: личные контакты Сверчевского, записи разговоров по телефону, номер машины «Фила», который регулярно парковался у заднего входа варшавского филиала валютного ломбарда, закрытого для простых граждан. Подтверждённые связи с двумя фигурантами по делу 1980 года о махинациях с золотыми изделиями. Всё подробно и качественно закреплено с точностью до секунды.

Стало ясно: это был не бытовой конфликт. Не обиженный юнец с разбитым носом. Это — отлаженная схема. Захват, шантаж, давление, а затем — использование. Причём в интересах кого-то явно выше уровнем, чем просто эти парни.

Прикрыв глаза, ладонью коснулся виска — мысленно дал команду:

— Систематизируй. Составь досье. Пусть в голове будет порядок. И ещё: зафиксируй, кому можно передать материалы, если меня вдруг… заметут.

Ответ пришёл мгновенно, ровный, нейтральный:

«Резервный вариант активен. Кодовое имя: „Лаптев“. При необходимости — автоотправка с шифрованием. Угроза классифицирована как реальная. Режим наблюдения активирован.»

Было странное спокойствие. Не злость, не страх. Только холодное, чёткое ощущение — теперь понятно, кто есть кто. И что игра идёт не за справку из травматологии. Впереди будет непросто. И ошибок — допускать нельзя.

«Нива» под окном блестела от инея.

Глава 19

После полудня нейроинтерфейс подал сигнал — «Друг» завершил обработку данных. Доклад открылся сразу в поле зрения: визуальная фиксация, аудио и стенограмма беседы, прошедшей на квартире Пшемыслава Ковальского, куда эта троица перебралась после кафе. Камера, замаскированная в декоративной птичке, без труда сняла всех участников.

Сверчевский, растянувшись в кресле, говорил спокойно, с тем мерзким налётом самоуверенности, который бывает у мажоров, привыкших к безнаказанности. Его голос звучал особенно отчётливо:

— Главное — держать линию. Он вас тронул первым. Машину помял. Угрожал. Свидетели — вы двое. Точка. Если этот советский полезет жаловаться — мы его прижмём. Его баба — слабое место.

Ковальский сидел на подлокотнике, жевал зубочистку и усмехался:

— А если он начнет дергаться?

— Тогда он нам будет должен. Машина у него хорошая. А главное, его контакты. Он по службе ездит по всей Польше, через него можно получать от «Фила» то что нам нужен. Нужен курьер на замену старого, надёжный, но управляемый.

Рышард, до этого молчавший, тихо сказал:

— У меня есть записи с её голосом. Сделаем пару звонков, и она сломается и подпишет всё, что скажем.

Слова жесткими и были чётко зафиксированы. Всё сводилось к одному: сговор не просто имел место, он был выстроен заранее, с распределением ролей, этапами давления и конкретной целью: превратить чужую семью в инструмент для перевозки валюты. А «Фил», судя по контексту, либо агент иностранной разведки, либо высокопоставленный криминал.

Перед глазами мелькнуло предупреждение интерфейса: «Опасность перерастает в системную угрозу. Рекомендовано активировать протокол защиты».

Вечером, когда в подъезде зашуршали шаги, а в дверной звонок позвонили дважды, Чутье подсказало, что дело пошло дальше. Камера «Мухи», которая дежурила на лестничной площадке передала изображение — незнакомый человек в кожаной куртке и тёмной шапке осматривал замок, прикрываясь газетой. Через пару минут он быстро спустился вниз, ничего не тронув. Но в почтовом ящике появился лист бумаги: «Ты знаешь что делать. Сделай всё правильно — и всё будет хорошо, и твою женщину не тронут».

Инна читала это, стоя у окна, с застывшим лицом. Голос звучал тихо, как будто в полусне:

— Они ведь следят… Я их видела вчера у трамвайной остановки. Один с газетой — притворялся, что ждёт транспорт. Второй делал вид, что курит, но взгляд, прямо на меня. Я обернулась, а он исчез. Сегодня снова. Только теперь уже не притворяются. Просто смотрят, нагло, глаза в глаза.

В этот момент пришлось впервые за всё время активировать протокол полной защиты. Голос «Друга» прозвучал в голове чётко и чуть растянуто:

«Активация: режим „Щит“. Полное наблюдение, контроль периметра, нейтрализация угрозы в случае пересечения порога. Разрешение на использование внешних активов получено. Опции невидимости и маскировки периметра — включены.»

Квартира словно напряглась, и это чувствовалось во всем. Стены остались прежними, но каждое движение снаружи теперь фиксировалось. Каждый, кто подходил ближе трёх метров, становился объектом анализа: рост, вес, давление, мотивационный профиль, уровень агрессии. Если потребуется, то вмешательство будет мгновенным.

Инна молчала, но в её взгляде уже не было страха, только удивление и растущее, глубокое доверие. Ладонь легла на мою руку, а голос стал едва слышным:

— Знаю, ты не такой как многие вокруг. Но… спасибо, что ты со мной. Даже когда тебе самому страшно.

Мой ответ прозвучал совсем негромко, почти на выдохе:

— Ты теперь под полной защитой, никто тебя не тронет, я обещаю.

* * *

Тот день начинался слишком спокойно. Слишком правильно. Даже «Нива» завелась без капризов, будто чувствовала, что всё должно пройти ровно.

У ворот ДОСа показался знакомый «Фиат» — тот самый, что раньше блокировал нам дорогу. Машина проехала мимо, не сбрасывая скорости, водитель даже не обернулся. Только в зеркале заднего вида промелькнул знакомый затылок. Внутри уже вспыхнуло тревожное эхо, и команда «Другу» отправилась мгновенно.

За день произошло два мелких, но странных эпизода. Первый — проверка документов неизвестными возле госпиталя, которые представились дорожной милицией. Второй — аккуратный белый конверт в почтовом ящике. Внутри лежали пять стодолларовых купюр и бумажка с адресом и временем. На бумажке стояло: «Wiesz co robić. Jeśli nie — twoja żona może zginąć.(Ты знаешь, что делать. Если ты этого не сделаешь, твоя жена может умереть).» Перевод был излишен.

Когда я осторожно, двумя подушечками, за торцы взял долларовые купюры, «Муха», дежурившая в комнате под видом обычного настенного датчика, немедленно передала заключение: фальшивка. Очень качественная. Почти идеальная. Но не настоящая. В нейроинтерфейсе мгновенно всплыло предупреждение. Внутри сложился ещё один пазл. Перед глазами всплыл еще один контур целой схемы: не просто шантаж, не просто подделка, а работа целой группы фальшивомонетчиков. Эти купюры не для внутреннего пользования. Их задача — пройти границу, осесть в банках на Кипре или в югославских казино. Взамен — телевизоры, джинсы, магнитофоны, сигареты и ликёр. Импорт. Контрабанда.

Так как иметь рядом с собой фальшивки было смертельно опасно, то первое что сделал войдя в квартиру, это сжег их в печке на кухне.

В эту ночь мне спалось плохо. За окном метель чесала оконное стекло ветками дерева у дома, интуиция зудела между затылком и копчиком, как старая рана перед переменой погоды. Около двух часов раздался тихий сигнал в нейроинтерфейсе. Сообщение от «Друга» пришло не как тревога, а как уведомление — с холодной формулировкой: «Проведена несанкционированная загрузка объекта транспортировки. Подозрение на провокацию. Информация уточняется».

Через минуту пошёл подробный доклад. Ничего лишнего и безупречно выверенный: «В 01:47 зафиксировано вторжение двух неизвестных лиц к вашему транспортному средству. Взломан замок багажника. Размещён объект: коробка из плотного картона, размеры приблизительно 60 на 40 на 20 сантиметров. После этого неизвестные место покинули. Пребывание у машины заняло менее одной минуты. Лица в капюшонах, разговор не зафиксирован. Госномеров у автомобиля сопровождения неизвестных не обнаружено. „Птичка“ ведет наблюдение за этим автомобилем.»

Следующая вспышка в поле зрения — тактический маршрут «Мухи», которая вышла из режима ожидания. Сначала к «Ниве» — бесшумное скольжение в потоке тёплого воздуха под капот, затем переход в багажный отсек. Камера через полимерное веко сфокусировалась на коробке. Трение скотча, лёгкий сдвиг крышки — и сканер пошёл по слоям.

Состав обнаруженного выдался предсказуемым и в то же время тревожным. Внутри находился пистолет, тип П-64, без маркировки и номера который спилен. Состояние — рабочее. Кроме оружия, зафиксированы две стопки купюр, предположительно номиналом по 100 долларов. Предварительный спектральный анализ указал: материал — бумага высокой плотности, следы современных органических примесей, нехарактерных для подлинных образцов 1970-х годов. Вердикт — подделка, высокого качества, но с ключевыми нарушениями: нарушен водяной знак, линии микропечати не выдерживают 600-кратного увеличения. Пробная цифра на третьем слое имеет смещение в 0,4 микрона, чего быть не должно.

Резюме от «Мухи» появилось мгновенно: «Контрабандный комплект. Потенциальная провокация с целью уголовной дискредитации. Вероятность оперативной постановки — 92 процента. Требуется немедленное изъятие.»

В квартире всё оставалось на месте. Тепло шло от батареи, часы тикали на полке, Инна во сне вздохнула и перевернулась, не подозревая, насколько близко от нас прошло лезвие. В груди поднимался холод, не страх, а особый тип концентрации, когда весь организм перестраивается под выполнение задачи.

В интерфейсе всплыла простая фраза: «Ждать команды?» Ответ был дан без колебаний. Подключился дрон-манипулятор из хозяйственного шкафа, компактный, но с нужными сенсорами. Через пять минут коробка уже была отснята, затем дефрагментирована, упакована в термополиэтилен, извлечена, и подготовлена к дальнейшей транспортировке.

К 02:35 операция была завершена. Химический след на внутренней обшивке багажника нейтрализован. Замок восстановлен до состояния, близкого к заводскому. Уровень маскировки — полный.

Следующие действия были просты. В голове уже формировался план. Слишком уж грамотно подложили. Значит, игра ведётся профессионально. Кто-то очень хочет, чтобы гражданин Борисенок оказался утром в наручниках, с пистолетом и пачкой «зелени» на руках.

До рассвета оставалось меньше четырёх часов.

* * *

Ранним утром, когда воздух в квартире был уже прохладным, раздался сухой, уверенный звонок в дверь. Не тот, что робко дёргают соседи или ошибающиеся почтальоны.

Инна, ещё в халате, накинутом поверх ночной рубашки, подошла к двери и приоткрыла её, оставив цепочку на месте. На лестничной площадке стояло пятеро мужчин, трое в форме и двое в штатском. Один из них, сухощёкий, с узким лбом и портфелем в руке, шагнул ближе к двери и произнёс по-польски с подчеркнутой формальностью:

— Prokuratura Rejonowa. Mamy nakaz przeszukania. Otwórzcie drzwi, proszę. Chodzi o podejrzenie przestępstwa. (Районная прокуратура. У нас ордер на обыск. Откройте, пожалуйста. Речь идет о предполагаемом преступлении.)

Перевод не потребовался. Инна побледнела, инстинктивно отступила на шаг и обернулась ко мне.

На лице растерянность, но голос прозвучал твёрдо:

— Костя, они говорят, что у них ордер. Хотят проводить обыск.

За ее спиной стоял я, уже одетый, как всегда, брюки, водолазка, вязанный жилет. Лицо было спокойным, но глаза начали считывание обстановки, делая осмотр по секторам.

Подойдя к двери, ощутил как в лицо хлынул холод с лестницы и запах промороженной шинели.

и не тронув цепочку, глянул прямо в глаза сухощекому прокурору, сказал на чистом польском, с подчеркнутой, но холодной вежлиыостью:

— W tym mieszkaniu przebywają obywatele innego państwa. Każda czynność śledcza wymaga obecności przedstawiciela radzieckiego konsulatu. Bez niego nie możecie nawet wejść, nie mówiąc już o rewizji. (В этой квартире находятся иностранные граждане. Каждое следственное действие требует присутствия представителя советского консульства. Без него даже войти нельзя, не говоря уже о досмотре.)

Его пауза длилась ровно семь моих вдохов. Плечи одного из молодых офицеров на секунду напряглись. Шаг вперёд, и тут же снова назад. Человек с портфелем чуть опустил взгляд, словно прокручивал инструкции.

— To rutynowa procedura…(Это рутинная процедура…) — попытался было вставить он, но голос был уже слабее.

— Wzywajcie konsula. Teraz.(Вызовите консула. Сейчас же.) Ten budynek należy do Armii Radzieckiej i ma eksterytorialność. Na jakiej podstawie dokonałeś inwazji na terytorium suwerenne? Wyjdź natychmiast! (Это помещение принадлежит Советской Армии и обладает экстерриториальностью. На каком основании вы вторглись на суверенную территорию? Выйдите немедленно на улицу!) — прозвучало как приказ, и в нём не было ни капли сомнения.

Один из сопровождающих переглянулся с другим. Затем тихо отступил и достал рацию. Разговор по ней шёл приглушённый, но отдельные слова долетали. Судя по тому, как замялся, явно никто из них не ожидал прямого сопротивления, тем более юридически выверенного. Ответ по рации пришёл не сразу. Видимо, на том конце происходило бурное совещание.

Инна стояла сбоку, прижав руку к груди, но в глазах уже не было страха. Только напряжённое ожидание. Костя слегка повернул голову и кивнул ей — как бы говоря без слов: всё под контролем.

Снова подошёл прокурор, но теперь говорил тише, почти извиняющимся тоном:

— Konsul zostanie powiadomiony. Ale musicie zrozumieć… Chodzi o bardzo poważne zarzuty. (Консул будет уведомлен. Но вы должны понимать… Это очень серьезные обвинения.)

— Rozumiem doskonale. Ale to nie zmienia faktu, że jesteście tutaj bezprawnie. (Я прекрасно понимаю. Но это не меняет того факта, что вы здесь незаконно.)

Голос прозвучал ровно, спокойно, но внутри в это время уже работал интерфейс. «Друг» получил команду отследить всех по лицам, проверить номера удостоверений, определить маршруты передвижения этой группы за последние сутки. «Муха», дежурившая за занавеской, активировала режим съёмки и аудиозаписи.

Площадка замерла в ледяном утреннем напряжении. Как в шахматной партии, где обе стороны поняли: сейчас главное не сделать первыми неверный ход.

Глава 20

Через минут сорок, в квартиру вошли двое в длинных пальто. Один из них, тот, что постарше и сутулее, представился:

— Советское консульство. Старший советник Сухоруков. А это мой коллега, специалист по правовым вопросам.

Второй, молчаливый, и с прямой посадкой плеч, оказался Лаптевым. Его лицо сейчас не выражало никаких эмоций, но во взгляде сквозило что-то такое, что не оставляло сомнений: контроль над ситуацией был именно у него. Поляки отступили, но не расслабились. Один из них разложил на столе бумаги, другой достал папку с протоколом. Двое привели понятых — женщину лет сорока в тёмной шали и мужчину в телогрейке. Их лица выражали брезгливое любопытство и были смутно знакомы. Через какое-то время память подсказала, это соседи-поляки из дома напротив.

Обыск начался с коридора. Проверялись карманы курток, вешалки, коробки с обувью. Лаптев стоял у окна и молча наблюдал. Особое внимание поляков привлекла печка. Тот самый старший, с лысиной, подошёл к ней с каким-то прибором в руке. Круглый корпус, длинный носик, красная лампочка. Он провёл устройством вдоль швов, затем — по решётке. Лампочка заморгала. Он что-то совсем негромко сказал по-польски, второй подбежал с полиэтиленовым пакетом и пинцетом.

Инна смотрела на это с застывшей маской на лице. Когда прибор начал пищать, лицо её стало совсем бледным. Сухоруков хмыкнул и вежливо уточнил:

— Czy możesz wyjaśnić, co dokładnie zainteresowało Cię w tym piecu? (Можете пояснить, что именно вас заинтересовало в этой печке?)

Польский следователь, не отвлекаясь от прибора, ответил, стараясь говорить по-русски:

— Следы химического обугливания бумаги, нехарактерной для обычной печной закладки. Возможно, банкноты. Устройство показало следы специфической краски.

Лаптев тихо произнёс:

— В таком случае, извольте провести анализ официально. С фотографированием, с понятыми, с фиксацией отбора проб и используемых для этого приборов. Для нас необходимо также сделать отбор таких же проб, тем же самым оборудованием. Мы тоже будем независимо проводить анализ для определения следов специфической краски. Или этот цирк закончится прямо сейчас.

Сотрудник с прибором ещё раз неспеша провёл щупом над металлической решёткой в нижней части печки. Склонил голову на бок и что-то тихо буркнул, покосившись при этом на своего старшего. Польский капитан немедленно подошёл ближе, и внимательно взглянул на показания прибора, резко при этом дёрнув бровью. В его голосе слышалось легкое напряжение, когда он сказал:

— След изотопов явно присутствует, но он не типичный для долларовых банкнот. Нами будет проведен химический анализ, но уже сейчас можно с уверенностью утверждать: химическая реакция есть, но странная.

Польский майор уже готовился открыть рот, чтобы приказать продолжить, когда Лаптев резко оборвал:

— Всё. Сворачиваемся. Сигнал ложный, не подтвердился. Ждем результаты анализов по химии, ваших и нащих.

Поляки замерли на миг. Видно было, что хотят спорить, но сдержались. Только приборист всё ещё смотрел на свой датчик с каким-то внутренним сомнением. Лаптев подошёл к нему и, будто невзначай, наклонился, чтобы взглянуть на показания. Его лицо не изменилось, но по глазам скользнула еле заметная тень.

И в этот момент, я понял, что он точно знал из-за чего такая реакция прибора, так сказать, откуда растут ноги.

«Друг» тоже зафиксировал это. Изотопы были, не от краски с доллара, и не от какой-то химии. Следы соответствовали разрушенным носителям на основе селенидных микрофильмов. Такими пользовались спецслужбы ГДР еще в семидесятых. Модуль «Друга» сопоставил радиологический профиль: вероятнее всего, в этой печке жгли не валюту, а засекреченные материалы. И жег все это, кто-то до нас.

И их этого последовал уже мой, неожиданный вывод… Если нас поселили на квартире, где с большой вероятностью, ранее проживали очень непростые люди, то куда я с Инной умудрился вляпаться?

Необходимо будет провести опрос всех без исключения соседей, накидать им вопросов, а затем с помощью «Мух» зафиксировать их реакции после наших разговоров. Должно что-то всплыть!

Тем временем, поляк поднял голову и сдержанно кивнул. Один из понятых, мужчина в телогрейке, достал очки и присмотрелся к прибору. Его лицо выражало непонимание, но он согласно подписал соответствующий протокол. Женщина понятая стояла чуть в стороне, качая головой.

Лаптев подошёл ближе. Говорил тихо, почти шепотом:

— Если вы действительно думаете, что гражданин СССР сжёг у себя в печке пачку долларов просто так, без причины, вы не только глупы, вы ещё и безнадёжны.

Поляк хотел возразить, но Сухоруков перебил, и голос его звучал уже официально:

— По дипломатическим соглашениям, любые действия в отношении советских граждан должны быть согласованы. Я настаиваю на прекращении обыска и передаче копий всех материалов советскому консульству.

Польский офицер посмотрел на своих. Тот, что с прибором, пожал плечами. Молчание длилось несколько секунд. Затем старший из поляков убрал устройство в футляр и произнёс:

— Заносим в протокол: есть следы обугливания, источник — не установлен. Продолжим в рамках официального запроса. Предметов, запрещённых к обороту, не обнаружено.

Лаптев вновь заговорил, обращаясь уже ко мне:

— Впредь, если такие ситуации будут повторяться, немедленно вызывайте представителя. Не вступайте в споры. — Добавив практически шепотом, — и не оставляйте следов, даже в печке.

Инна облокотилась на стол и спросила шёпотом:

— Теперь это всё? Или они вернутся?

Сухоруков, уже застёгивая пуговицы пальто, бросил ей с мягкой усталостью:

— Думаю они еще вернутся.

Лаптев вышёл из нашей квартиры последним. У порога задержался, бросил взгляд через плечо — мимолётный, но полный смысла. Без слов в этом взгляде читалось: «не суйся и молчи». И это было для меня как признание. Теперь капитан был у меня на крючке, маленьком но остром.

Поляки ушли, но им критически не хватало информации. А раз сейчас им ее не хватило, значит 100 процентов будут искать. Уже не ставя советскую сторону в известность, и есть очень большая вероятность что «Фил» узнает, или уже знает. Так что игра начинается не с нуля, вернее она продолжается, и сейчас она проявилась новой гранью.

* * *

Лестничная площадка встретила холодом и эхом шагов, отражающихся от бетонных стен, будто сама многоэтажка решила подслушать и запомнить всё происходящее. Старший польской группы, тот самый, что с самого начала вёл себя сдержанно, но внимательно, поправил пальто и, оглядев собравшихся, негромко произнёс, обращаясь к обеим сторонам:

— Panie i panowie, proszę nie rozchodzić się. Potrzebne będzie przeprowadzenie kolejnej czynności. Musimy przeszukać pański samochód. (Господа, прошу не расходиться. Необходимо провести ещё одно следственное действие. Нам нужно осмотреть ваш автомобиль.)

Голоса польских понятых вспыхнули шёпотом, один из них что-то уточнил у другого, но они подчинились без лишних разговоров. Сухоруков взглянул на Лаптева, тот чуть кивнул, будто всё шло по ожидаемому сценарию. Инна выглядела уставшей, но держалась сдержанно. Её взгляд скользнул по лицам поляков, задержался на одном из молодых офицеров с прибором, и вновь вернулся к Лаптеву.

Мы двинулась вниз. Шаги отдавались гулко, как будто подъезд хотел именно сейчас настойчиво подчеркнуть всю важность момента. «Нива» стояла на своём месте, возле подъезда припорошенная свежим снегом. Свет фонаря оставлял на капоте тусклое пятно, как от театрального прожектора. Один из понятых сделал несколько шагов в сторону, чтобы лучше видеть. Второй наоборот держался ближе к офицеру.

— Panie Borisenok, czy ten samochód należy do pana? (Господин Борисенок, этот автомобиль принадлежит вам?)

— Tak, to mój samochód. (Да, это мой автомобиль.)

Старший польской группы жестом указал на багажник:

— Proszę otworzyć bagażnik. (Пожалуйста, откройте багажник.)

Ключ в замке щёлкнул с едва слышным звуком. Крышка поднялась, открывая пустое пространство. Офицер с прибором начал работать с особенной сосредоточенностью. Устройство жужжало тихо, луч света пробежал по стенкам и полу багажника. Вторая проверка была не просто формальностью. Казалось, все присутствующие это понимали.

Поляк опустился на колено, заглянул под коврик, поводил устройством по металлу и долго смотрел на показания экрана. Затем поднялся, сделал пару шагов к пассажирской двери, попросил открыть её. Заглянул внутрь, ничего не тронул. Лаптев всё это время стоял рядом, спокойно наблюдая, как будто уже знал, чем закончится эта процедура.

Инна тихо спросила, глядя на Сухорукова:

— Они надеются найти то, чего уже нет? Или просто проверяют, насколько далеко можно зайти?

Советник прищурился, оглянулся на поляков и ответил негромко, но внятно:

— У них задача сейчас прокукорекать… А дальше с них взятки гладки. И чем тщательнее они сейчас ищут, тем меньше будет с них спрос. Это хорошо.

Офицер с прибором вернулся к старшему, пожал плечами и доложил:

— Brak znalezisk. Wstępne testy negatywne. (Ничего не найдено. Предварительные тесты отрицательные.)

Понятые переглянулись. Один тихо кашлянул, второй переступил с ноги на ногу. Старший поляк повернулся ко мне. В его голосе не было извинений, но и враждебности тоже:

— Dziękujemy za współpracę. Protokół zostanie przekazany w konsulacie. Na dziś to wszystko. (Благодарим за сотрудничество. Протокол будет передан в консульство. На сегодня всё.)

Машину закрыли. Фонарь по прежнему бросал длинные тени на снег, лица понятых и офицеров, которые выглядели серыми и усталыми. Группа медленно начала расходиться. Кто-то затянулся сигаретой. Кто-то свернул в переулок. Остались только советские представители, Инна и я.

Лаптев подошёл ближе, голос его был спокойным, почти дружелюбным:

— Держались достойно. Они хотели взять на испуг. Но у них ничего не получилось.

Инна обернулась к нему. По её лицу скользнула ирония, смешанная с лёгкой тревогой.

Сухоруков поднял воротник, бросил взгляд на «Ниву» и сказал:

— Завтра ждите звонка. Потребуется уточнение некоторых моментов. Но это уже по дипломатической линии.

Группа двинулась обратно к подъезду. Снег скрипел под ногами, как старый паркет. Возвращение в квартиру прошло молча.

Глава 21

Когда дверь за последним вошедшим закрылась, в квартире наступила плотная тишина, в которой слышалось только слабое потрескивание батареи и легкое движение тюля от еле ощущаемого сквозняка. Советник отступил на шаг от стола, поправил очки и негромко произнёс, скорее в пространство, чем к кому-то конкретно:

— Всё это напоминает плохо сыгранный спектакль. Сценарий слабый, актёры переигрывают, а декорации будто из картона.

Лаптев отстранился от стены, где стоял, наблюдая, и подошёл к столу. В его движениях не чувствовалось усталости, скорее — сосредоточенность. Его взгляд скользнул по печке, затем остановился на лице Сухорукова. Голос прозвучал спокойно, даже буднично:

— Вас потрясло? Это нормально. Им нужно было что-то найти. Или хотя бы убедиться, что мы всё ещё не понимаем правил игры. Они привыкли, что в последнее время им многое сходит с рук.

Инна молча смотрела на него, лицо её было неподвижным, губы крепко сжаты. Затем она произнесла негромко, чуть дрожащим голосом:

— Они рылись в наших вещах, трогали мои халаты, листали книги, будто мы — преступники. Такое забыть трудно.

Лаптев немного кивнул, словно это уже слышал сотни раз от других, в других квартирах, в других странах. Его ответ прозвучал немного отстранённо, но без равнодушия:

— Ваша реакция абсолютно понятна. Но вы не преступники. Вы скорее объект разработки. Им важно поймать вас не на преступлении, а в момент слабости и затем цинично и безжалостно использовать в своих целях!

Сухоруков сделал шаг к двери, обернулся и сухо проговорил:

— Документы будут у нас. Если будут ещё попытки, вы имеете право на немедленный отказ от любых действий без представителя. Звоните, в любое время, телефоны должны быть у вас обоих.

Инна проводила его взглядом и тихо спросила:

— А если в следующий раз они не позвонят как сегодня, а просто вломятся?

Лаптев усмехнулся уголком губ и ответил:

— В следующий раз они даже не позвонят. У них уже есть инструкция не связываться без уведомления. На такой уровень без санкции сверху они больше не пойдут. А если пойдут — тогда и поговорим иначе.

После того, как они оба ушли, тишина повисла, как после грозы. Воздух стал плотным, каждый предмет будто вернулся на своё место, но все равно оставался лёгкий след чужого присутствия. Инна долго не двигалась, только перебирала на столе ложки и чайные пакетики, словно ища в них порядок.

Команда «Другу» была отправлена сразу, как только за ними захлопнулась дверь. Интерфейс ответил мгновенно. Голос «Друга» появился в голове, как тень под вечерним фонарём, чётко и без интонаций:

«Фиксация завершена. Все действия записаны. Личность офицера, работавшего с прибором у печки, установлена. Это Яцек Томаш Мацкевич. Звание — поручик. Связи — департамент экономической безопасности, курируемое подразделение МВД ПНР. В последние три месяца получал инструкции от лица, зашифрованного как „Фил“. Вероятность принадлежности к группе по финансовому мониторингу с правом на неформальные действия — высокая.»

Следующее сообщение пришло почти без паузы:

«Оборудование для анализа остаточных химических соединений поставлено из ФРГ, зарегистрировано в Варшаве под другим брендом. Представляет из себя высокочувствительный счетчик Гейгера, с программным управлением и обработкой полученных данных. Денежные купюры были предварительно помечены радиоизотопами. Прибор использовался в трёх других случаях с аналогичной целью — провокация, имитация доказательств, давление. В одном из эпизодов задержанный оказался агентом контрразведки ГДР. Впоследствии обменян.»

Внутри всё выстроилось в цепь. Действия банды простые, но крайне эффективные: наблюдение, подбрасывание, провокация, фиксация, арест. Только в этот раз обломалось. Слишком грамотно было прикрыто. Печка практически не сохранила остаточных следов изотопов. Одно дело их концентрация на площади равной купюре, и совсем другое если то же их количество размазать по всей длине дымохода. Коробка же была обнаружена и изъята дронами заранее, значит, за этой попыткой будет не еще одна попытка реванша.

Инна, пока я размышлял включила чайник, порезала хлеб, и молча поставила на стол банку с вишнёвым вареньем. Пальцы дрожали еле заметно. Усевшись напротив, она всё же заговорила:

— Ты думаешь, эти парни сами это придумали? Или им кто-то дал команду?

Ответ был без колебаний:

— Уровень организации слишком аккуратный для простой мести каких-то сопляков. Скорее всего, кто-то с серьезными деньгами и админресурсом. Но скорее всего не местный. Похоже, что здесь только исполнители.

В комнате снова стало тихо. За окном мело. Ветер уносил с крыш слабо освещённого Легионово снежную пыль, как будто всё происходящее можно было просто сдуть, стереть, забыть.

Она вздохнула и накрыла ладонью чашку с чаем.

Новый сигнал от «Друга» возник сам собой, как вспышка на границе сознания:

«Протокол „Наблюдение“ продолжается. Угроза активна. Следующий шаг возможен в течение суток. Рекомендуется не покидать объект „квартира“ без сопровождения. Запрос на активацию внешней камеры выполнен. Полевой агент подключён. Контроль за периметром возобновлён. Рекомендую пристально следить за входной группой и окнами.»

Сейчас стало понятно окончательно: ставки снова поднялись. Угроза совсем не абстрактна. И защита теперь необходимость.

Инна сделала глоток чая и вдруг очень спокойно сказала:

— Это все не случайно, но мы справимся.

* * *

Утро выдалось хмурым, с ледяной пеленой тумана, ползущей между домами. Варшава дышала усталым дыханием, воздух резал носоглотку. Инна сейчас сидела рядом со мной на пассажирском сиденье, кутаясь в теплый шарф из ангорской шерсти. На лице явные следы недосыпа, но взгляд спокойный и уверенный.

— Сегодня первая пара — фармакология, — сказала она, застегивая куртку до подбородка. — Потом биохимия. Если успею, забегу в библиотеку.

— Встретимся как обычно у остановки?

— Да, если только опять не нагрянут с обыском, — усмехнулась Инна. — Или не подкинут очередной чемодан с компроматом.

— Сплюнь…

За окном проплывали заснеженные улицы. Проехали поворот у улицы Красиньского, выехали на проспект. Машин было немного. На перекрёстке справа из переулка вылетел синий «Фиат», резко догнал по соседней полосе и притёрся почти вплотную к борту «Нивы». Впереди внезапно тормознул фургон. Пришлось отрулить и резко притормозить, но тут сзади появился чёрный «Полонез», удар в задний бампер оказался сильным, но задний кенгурятник должен был выдержать. Он был мной рассчитан на более сильное столкновение.

Тем не менее, «Ниву» резко бросило вперёд и в сторону, колеса завизжали на льду. Из правой двери «Фиата» выскочил человек в кожаной куртке и тёмной шапке, рванул ручку пассажирской двери, но она была надежно заблокирована.

Инна закричала, но не истерично, а коротко, в ее голосе звенело возмущение:

— Опять⁉ Достали уроды…

Пока один ломился к Инне, второй подбегал уже ко мне.

Опять рывок, дверь открыта, но внутрь попасть этот тип не успел. Моя левая нога уже ступила на снег, а правая, жестко и резко ударила нападавшего в колено, так как учили в десанте во время службы. Раздался сдавленный вой, второй удар в горло и фигура осела на землю.

— Костя сзади! — крикнула Инна.

Из «Полонеза» выскочили ещё двое, но их остановил рёв сигнала тревоги из под капота «Нивы», запущенного запущенный «Другом» через нейроинтерфейс. Из кармана куртки выкинул бумажный цилиндр самодельной светошумовой гранаты, из немного переделанного фейерверка. Короткая ослепляющая вспышка вместе с сильным грохотом заставили нападавших инстинктивно прикрыть глаза и присесть.

Первый оставил попытку похитить Инну, и отступил к третьему и четвертому из «Полонеза».

Я в это время склонился над вторым нападавшим. Моя рука с имплантом, ввела тонкую иглу в шею, не хуже чем профессиональная процедурная медсестра. Клиент отключился без звука.

К обочине подъехала старая скорая, ее водитель был в рабочей куртке без всяких запоминающихся деталей. Пассажир, крепыш с чемоданчиком типа медицинского. Эвакуация троицы прошла за неполную минуту.

— Инна, помоги!

Вдвоем, мы затащили бандита в какой-то глухой переулок и уложили тело на ящик, за каким-то строительным щитом,. Шум улицы остался позади. Пальцы легли на виски. Имплант активировался почти мгновенно. Контакт с корой. Подключение мягкое. Сопротивления практически нет. Плюс страх парализовал его волю.

В мозг противника полился поток команд, как вода в открытый шлюз. Память начала раскрываться слоями.

Картинки чужих воспоминаний плыли непрерывным потоком в моей голове. Образы, лица, фразы, запах перегара. Сверчевский — главный. Он на связи с неким Филом, он координатор из-за границы, получает от него приказы. Связь — через третьих лиц, встреча в кафе на Прушкова. Собрание на квартире Ковальского, комната с пачками долларов на журнальном столике.

Снова голос Сверчевского:

— Доставить бабу. Давление через неё. Он сдастся. Или исчезнет, так звучала последняя команда пехоте.

Бандиты выполняли заказ: подкинуть компромат, спровоцировать аварию, похитить жену. Цель — заставить сотрудничать. меня хотели сделать курьером. Возить деньги, ногда — пакеты. Куда и от кого — строго по инструкции.

Снова карты маршрутов, схемы и планы подбросов, список машин, которые уже использовались. На заднем плане — лицо куратора. Не поляк. Черты лица — восточные, нос с горбинкой, тёмные глаза. Погон — не видно. Но акцент — не польский и не русский.

Связь прервалась, поток информации оборвался, сознание носителя угасло. Отключение прошло безболезненно, контакт был слишком глубоким. Мужчина обмяк. Сердце билось, но его мозг на время отключился.

Подъехала милицейская патрульная машина, привлечённая вспышкой и грохотом петарды.

Инна стояла, прижимая к себе сумку, ее голос дрожал:

— Это они… опять?

Появился офицер в шинели, оценил ситуацию:

— Kto to zrobił? Co tu się dzieje? (Кто это сделал? Что здесь происходит?)

Паспорт мой был уже у него в руках, объяснение — короткое, но внятное. Нападение четырех бандитов, один задержан, остальные сбежали. Была попытка похищения, готовность дать показания.

Офицер кивнул, и по рации вызвал подкрепление. Захваченного мной бандита погрузили в «Жук», «Ниву» осмотрели, отпечатков — множество. Всё сейчас документировалось.

Инна стояла под деревом, завернувшись в шарф. Лицо было бледным. Губы сжаты.

Ее глаза смотрели прямо в мои.

— Теперь всё? Или снова начнут?

Она кивнула и сделала шаг ближе. Снег посыпался с ветки.

— Они сделали ошибку. Теперь в этой игре не только мы.

На заднем плане активировался интерфейс. «Друг» передал: «Память извлечена. Образ кураторов получен. Сигнатура клана подтверждена. Вмешательство международной сети высоковероятно.»

Глава 22

В отделении пахло сыростью, старым линолеумом и формалином. В дежурной комнате жужжала лампа дневного света, часы на стене опаздывали минимум на пятнадцать минут. Польский следователь не спеша перелистывал бумаги, будто тянул время, иногда посматривая на мужчину в сером пальто, который стоял у стены и молчал. Этим мужчиной был капитан Лаптев в образе сотрудника советского генерального консульства в Варшаве.

Он представился, потом шагнул к столу, вытянул из внутреннего кармана удостоверение и положил перед польским офицером. Тот побледнел, коротко кивнул и отодвинулся, словно получил негласный приказ. В помещении стало тише. После этого он не сел, и пока не вмешивался, только наблюдал. Спокойно, как снайпер через оптический прицел.

Следователь откашлялся, положил ручку на стол и произнес по-польски:

— Pan Konstanty, zgodnie z procedurą musi pan złożyć oficjalne wyjaśnienia. (Господин Константин, по процедуре вы должны дать официальные объяснения.)

Переводчик, сидевший слева, небрежно пересказал это по-русски. Мое согласие было выражено кивком. Допрос начался.

— Опишите всё, что произошло у перекрестка улиц Красиньского и Новой.

— Машину сначала подрезал черный «Фиат». Затем в заднюю часть моей машины на приличной скорости врезался «Полонез». После этого группа мужчин попыталась похитить мою супругу. Одного из нападавших удалось обезвредить и задержать. Остальным удалось скрыться.

Следователь медленно записывал. Не торопился, каждый абзац зачитывая вслух.

— Вы утверждаете, что один из мужчин пытался силой насильно вытащить женщину из машины, против ее воли?

— Именно так. Была произведена неоднократная попытка открыть пассажирскую дверь, и вытянуть пани Инну наружу. Налетчик действовал агрессивно и открыто.

— Вы использовали силу?

— Переформулируйте свой вопрос более точно, пан следователь.

— Вы использовали силу, для того что бы прекратить попытку похищения вашей жены?

— Только для самозащиты. Всё происходило стремительно. Ни секунды не осталось на раздумья.

Лаптев по-прежнему молчал. Слегка качнул подбородком, когда следователь закончил писать.

Только после этого поднял глаза:

— Нам нужно пять минут. Без протокола.

Следователь кивнул и вышел, увлекая за собой переводчика. В комнате остался толькоя и капитан.Он встал, по хозяйски закрыл дверь, повернул ключ, сел на край стола,ипосмотрелна меня внимательно:

— Ну что, поиграл в народного мстителя?

Моего ответа ему не требовалось. Лаптев сам продолжил, негромко, но с явной злостью в голосе:

— Эти типы — не просто хулиганы. За ними — структура. Очень серьезная. Финансовая, логистическая и политическая. Фальшивомонетчики, контрабандисты, возможные каналы для переброски агентов и оружия. А ты им, пардон, перекрыл канал. Перешёл дорогу.

— Пересрал всю малину…

— Именно!

— Я имел ввиду вашу контору…

В ответ, он только резанул по мне злым взглядом.

На стол легли два снимка — лица Сверчевского, и того самого мужчины, которого удалось обезвредить. Сверху — короткая справка. Лаптев постучал по бумаге пальцем.

— Этот, которого вырубил, у нас теперь под колпаком. Официально — безработный. Неофициально — работает на человека по прозвищу «Фил». Кто такой «Фил» — знаем в общих чертах. Наркотики, подделка документов, валютные схемы. Контакты — на уровне посольств. Держится всегда в тени. А вот его щенки уже начали наглеть.

Капитан встал, прошёлся к окну, скрестил руки на груди.

— Думаешь, это была просто провокация на дороге? Нет дорогой, это была профессионально подготовленная операция. Им нужен ты! Не ты лично а твои возможности, так как ты мотаешься по все Польше на военной машине, которая не подлежит досмотру местными силовиками. Служебный статус, возможность свободно пересекать границу, так как относишься к Главкомату, знание распорядка. Им нужно создать безопасный и бесперебойный канал. Через тебя. Через твою машину. Через твою семью.

На этих словах он снова посмотрел прямо в глаза.

— Теперь слушай внимательно. Ты попал в игру, из которой просто так выйти нельзя. Но есть и плюсы. У тебя — голова, опыт, и… кое-что ещё, чего у них нет. А у нас теперь есть шанс расколоть всю цепочку. При условии, что будешь делать ровно то, что я скажу.

Помолчал, затем добавил:

— И не думай, что тебя бросят. Не для того мы тебя сюда тянули. Но и защиты в привычном виде не будет. Ты под прикрытием. Неофициально. Если сорвешься — вытаскивать будем долго. Или не будем совсем.

— То есть, до этого вы меня использовали втемную и как наживку?

Он не сказа «да», но что важнее, не сказал «нет». Просто отвел глаза.

Мой ответ на его предложение прозвучал спокойно:

— Понял. Действовать как?

Лаптев усмехнулся. Чуть расслабился, голос стал почти дружелюбным.

— По возвращении в ДОС откроешь ход в подвал. Спустишься, в ящике под лестницей будет коробка с надписью «инструменты». Внутри — всё, что нужно. Аппаратура для скрытого сканирования, новые модули связи, канал доступа к нашей сети. Понял?

— Да.

— Дальше — задание.

Он вытянул из папки конверт. Плотный, герметичный.

— В этом — список точек, где за последний месяц фиксировались встречи людей из группы «Фила». Твоя задача — наблюдение. Без вмешательства. Только сбор данных. Сигнал — напрямую мне.

— Не совсем понял, почему я? Они меня уже знают…

— Поверь, больше я не могу тебе ничего сказать. Потом поднял взгляд, и устало кивнул:

— Добро пожаловать в настоящую Варшаву. Здесь всё сложнее, чем кажется. И гораздо опаснее.

После окончания допроса, уже на выходе добавил:

— И держи жену подальше от всего этого. Она хороший человек. Пусть остаётся не замазанной.

* * *

Дорога от польской полиции до госпиталя заняла больше времени, чем могла бы, но по крайней мере «Нива» сегодня вела себя уверенно. Она не уходила в занос, зимняя резина с шипами надежно держали дорогу. Госпитальный шлагбаум поднялся с ленцой, солдатик у ворот кивнул дежурным наряда, и при всем том, даже не потрудился рассмотреть мои документы. Всё выглядело обычным.

Проходя мимо дежурного на посту в здании мастерской, привычно перекинулся парой фраз с нашим прапором в клетчатом халате, который он накинул поверх формы. Мы с ним обменялись рукопожатием, после чего свернул в свой коридор, где нос к носу столкнулся с доктором Ковалевским. Раскланявшись, и обойдя его, еще раз свернул в длинный коридор со стойким запахом антисептика. Оглянувшись, нырнул в раздевалку. В это время суток она обычно была обычно пуста. Проверив дверь, замер на мгновение. Никого. Только скрип старого шкафа и пыльная тишина.

Внутренний карман пуховика хранил запечатанный плотный конверт, выданный мне капитаном Лаптевым в кабинете польского следака. Почему он это сделал там, осталось для меня полной загадкой. Бумага была слегка шершавой, с тиснением по краям. Пальцы аккуратно надорвали край, стараясь не попортить ничего внутри. Там было несколько листов, аккуратно отпечатанных на машинке. Никаких подписей. Только адреса, клички, даты, описания лиц и краткие характеристики. Каждая точка сопровождалась временем последнего зафиксированного контакта и рекомендацией: «Наблюдение. Без вмешательства. Контроль поведения».

Среди адресов — мастерская на улице Гроховска, винный бар у моста Понятовского, киоск прессы возле станции Варшава-Вилянув и кафе «Эсперанца» рядом с госпиталем. Последняя точка казалась почти комичной по совпадению. Расстояние плевое, и как ни странно, ни разу прежде там не был. В описании значилось: «Место контакта. Время активности: 13:00–14:30. Объект: мужчина, 30–35 лет, пальто чёрное, портфель, акцент французский или валлонский. Идентификация — неполная».

Пальцы сжали листок. Пауза. Решение созрело не на уровне логики, а на чистой эмоции. Гляну издалека, без фанатизма, и самое главное без риска для себя. Просто аккуратный выход для удовлетворения любопытства. Тем более у меня законный обеденный перерыв. Остальное? Да хрен с ним остальным… Мальчик хочет в шпионов поиграть.

Рядом с окошком, где обычно оформлялись или отмечались пропуска на вход-выход, медсестра Зося уже рылась в кипе бумаг. Увидев знакомое лицо, расправила плечи и с бля#ской улыбкой проговорила:

— Znów na spacer? (Опять на прогулку?)

— Chwila wolna, chcę złapać powietrze. (Свободная минутка, хочу подышать.)

Она махнула рукой и картинно оттопырив попку вернулась к своим спискам.

Двор госпиталя, переулок, потом улочка, затем кафе — неприметное, серое, с облупленным козырьком и занавесками, будто нарочно прячущими содержимое от любопытных взглядов. Внутри — слабый свет и аромат кофе.

Заняв место у окна, боком к двери, взгляд начал методично скользить по деталям. Двое пожилых мужчины у стойки, одна женщина у окна, ещё двое — моложе, с портфелями. На третьем столике — мужчина лет тридцати пяти, лицо не выдает эмоций, только пальцы, играющие с ручкой. Черное пальто, кожаный портфель, наушники — будто слушает музыку, почти неслышно напевая что-то совсем мне не знакомое, при этом взгляд периодически цепко смотрит за вход.

Муха, запущенная ранее и спрятанная в нагрудном кармане под бейджем, передала сигнал на нейроинтефейс: «Объект соответствует описанию. Речь с явным южнофранцузским акцентом. Поведенческая активность — отслеживание входящих.»

Ее синтетический голос в моей голове был ровным, впрочем как и всегда:

«Рекомендация: наблюдение с сохранением дистанции. Не привлекать внимания. Возможный контакт через 18–22 минуты.»

Пальцы крепко обхватили чашку кофе, оставляя на керамике отпечатки. Моя шпионская работа началась.

* * *

Следующий сигнал пришёл почти незаметно, лёгкое покалывание в основании черепа, будто инъекция под кожу инсулиновым шприцом. Интерфейс ожил, «Друг» передал отчёт с привычной чёткостью:

«Внешний периметр. Удаление: сто метров. Обнаружено: девятнадцать человек в прямой видимости. Из них: шестеро — сотрудники коммунальных служб, трое — прохожие без устойчивого маршрута, двое — торговцы у газетного киоска. Подозрение вызывают: объект 7 и объект 14. Поведение — асимметричное относительно внешней среды. Вероятность согласованного наблюдения за кафе — 62 и 68 процентов соответственно.»

И сразу следом пришло уточнение:

«Объект 7: мужского пола, возраст ориентировочно 28–32 года, спортивного телосложения. Одёжный ансамбль противоречит погоде — куртка без подкладки, отсутствие перчаток. В течение последних восьми минут сделал три обхода вокруг квартала. Использует портсигар, не открывая его. Мимика — минимальна. Комплекс связи скрытого ношения. Перехвачены пакеты данных, ведется их приоритетное декодирование.»

«Объект 14: женского пола, 40–45 лет, с хозяйственной сумкой. Имитация покупок. За последние пятнадцать минут вошла и вышла из трёх разных магазинов, не совершив ни одной покупки. Сейчас стоит напротив витрины, где присутствует отражение вида на вход в кафе. Объективно — профессиональная модель слежения. Поведенческий профиль — связной, вторичный наблюдатель.»

Видение стало чуть объемнее — возникла пространственная схема, наложенная поверх реального изображения: полупрозрачные силуэты с тонкими контурами, мигающие маркеры риска. «Друг» отмечал: маршруты пересекались, но не синхронно. Значит, не новички. Возможен высокий уровень подготовки.

«Поведенческая матрица объекта в кафе скорректирована. В течение последних десяти минут объект совершил семь коротких взглядов на входные двери, при этом трижды, через отражение витрины. Контакт с внешними агентами возможен в течение ближайших восьми минут. Дополнительный рисковый фактор, это водитель мотоцикла, припаркованного за углом. Шлем не снят, двигатель не остывал более 30 минут.»

Лёгкое жужжание в виске — «Муха» передала подтверждение: объект за столом получил сообщение на внутренний пейджер. Резкое движение бровей, быстрый глоток — сигнал к завершению фазы ожидания. Вновь взгляд в сторону окна. Пальцы натянули перчатку — значит, собирается двигаться.

«Рекомендация: не покидать зону укрытия до анализа движения объекта. Возможный сценарий: отход с прикрытием, проверка хвоста. Риск перехвата — умеренный. Возможна активная фаза в течение ближайших трёх минут.»

А вокруг царила варшавская городская повседневность: автобус с пыльными окнами, ржавый грузовик с газетами, школьник в шапке с помпоном, с мокрым снежком.

Глава 23

Запись встречи началась активацией внутренней команды. Пульс не ускорился, в армии слишком хорошо научили мое тело бороться со стрессами, и оно уже привыкло к подобным ситуациям. «Друг» отключил все внешние уведомления, сфокусировав ресурсы на перехвате радиоканалов и синхронизации записи изображения и аудио.

На фоне витрины кафе отразилось приближение фигуры. Мужчина среднего роста, в длинном бежевом пуховике, с кожаным портфелем, с нехарактерно ровной осанкой и чуть выверенной походкой. Лицо — славянского типа, с асимметричными скулами, нос — с характерной горбинкой. Тот самый силуэт, который ранее уже встречался в визуализациях памяти захваченного и «выпотрошенного» мной бандита.

«Идентификация: возможный субъект „Фил“. Вероятность соответствия — 84%. Предыдущие совпадения: четыре. Ранее зафиксирован в зонах повышенного риска. Предполагаемая роль — координатор с польской стороны.»

Из-за угла к кафе приближался второй — высокий, в кашемировом пальто, без головного убора. Волосы зачесаны назад, лицо слегка покрасневшее от мороза, но не замедляющееся. В движениях чувствовалась военная выправка. Через встроенную в «Птичку» высокоскоростную камеру «Друг» уже получал для обработки высококачественное изображение. «Помощник» обрабатывал его, и выявлял сигнатуры его походки, наклона плеч, микромимики. Прозрачная надпись возникла прямо в поле моего зрения:

«Идентификация: возможно, капитан Роберт Эддингтон, разведывательный комитет НАТО. Прикрытие: третий секретарь при посольстве. Непосредственный куратор — военном атташе. Прибыл в Польшу шесть недель назад. Предыдущие маршруты: Берлин, Брюссель, Неаполь. Доступ к секретной инфраструктуре — высокий. Визит в кафе — первый.»

Фигура «Фила» шагнула к двери и толкнула её с безупречной точностью, и без капли замешательства. Эддингтон вошёл следом. Прямо у входа они на мгновение задержались. Один из них — кажется, Эддингтон — шепнул что-то. «Фил» коротко кивнул и, не оглядываясь, прошёл вглубь зала, заняв столик возле стены.

«Муха», дежурившая у подоконника, уже передавала видео в инфракрасном и видимом спектре. Через три секунды начался синхронный сурдоперевод. Слова, произнесённые вполголоса, восстанавливались:

— … контейнер доставлен. Проверка — в режиме ожидания. Окно для пересылки открыто до пятницы.

— … осмотр произведён. Один раз неудача, два — подозрение. Дальше вы работаете сами.

— … передвижение будет через северную зону. Заход под «Сириус» как и раньше.

«Фил» при этом почти не двигался. Только пальцы правой руки постукивали по обложке меню, точно в такт произносимым словам. Сигнал от «Мухи» поступал в идеальном качестве. Питание через резервный солнечный модуль, микрофон направленного типа с качественным усилением и высоким соотношение сигнал/шум. Всё по протоколу.

Контакт длился не больше семи минут. Затем — короткий жест. Эддингтон поднялся, не дожидаясь счёта. «Фил» остался ещё на минуту, будто бы проверяя, не заметил ли кто их встречу. После чего

Фил поднялся из-за стола, оставив на блюдце под счётом одну аккуратно сложенную купюру и так же спокойно вышел.

Момент касания пальцев был предельно коротким, почти неуловимым, но «Муха», зависшая с внешней стороны витрины, зафиксировала его с точностью до микронов. Линза дрожала в резонансе оптики, отслеживая каждое движение. Пара миллисекунд — и внутренняя система уже выдавала анализ:

«Номинал: 500 злотых. Серия — AG, номер — 7315849. Выпуск — 1979 год. Купюра старого образца, с видимой защитной нитью. Поверхностные биологические следы: три активных отпечатка пальцев, есть два совпадения по базе. Идентификатор один — Tomasz Filip Mazur, польский паспорт серии DA, приостановлен два года назад. Второй — не идентифицирован, вероятность принадлежности агенту третьей стороны — 76%. Пото-жировой состав анализируется… завершено. Следы кокаина, нитрата серебра, слабые остатки нитроцеллюлозы.»

Купюра, оказавшись в распоряжении официантки, была тут же снята «Мухой» во втором раунде сканирования. Теперь — в макросъёмке, в инфракрасном и УФ спектре, с цифровым наложением отпечатков на голографическую карту. Всё шло по заранее отлаженному алгоритму.

«Друг» сообщил:

«Сессия завершена. Запись заархивирована. Копии размещены в резервных хранилищах. Поведенческая матрица обоих участников обновлена. Рекомендую передать данные по дипломатическим каналам. Контакт официально классифицирован как „высокого уровня риска“. Вероятность прямой координации операций — 91%.»

* * *

Сделав последний глоток чуть подостывшего кофе, я неторопливо поднялся. Движения были точными, в меру расслабленными, без суеты и спешки. Пальто накинуто, шарф поправлен. Оплачивать ничего не требовалось — заказ был оплачен заранее, ещё до начала наблюдения. Всё должно было остаться максимально рутинным.

На выходе короткий взгляд — ни на кого в отдельности. Только по сторонам. Камеры «Мухи» передали сигналы остальным активным наблюдателям.

Команда была отдана нейроинтерфейсом молча:

«Отслеживание: режим ЗЕРКАЛО. Все наблюдаемые — в приоритетной зоне. Протокол отслеживания — один к одному. Полный архив. Независимая маршрутизация. Уровень — ЧЕТВЕРТЫЙ.»

Дроны, до того имитировавшие голубей на проводах и вентиляционных каналах на крышах, синхронно взмыли в небо. Один вел наблюдение за Эддингтоном, второй — за Филом, третий занял зону контроля с тыла, фиксируя возможные хвосты и смену маршрутов. Каждый из них работал автономно, но был связан с «Другом», который координировал их действия.

«Субъект Фил: смена маршрута. Трасса — улица Жолибож, далее — автобус маршрута 116, направление на Мокотув. Уровень маскировки — высокий. Темп перемещения нестабилен. Подозрение на ведение им контрнаблюдения. Протокол: двойное дублирование маршрута, подмена слежки через триггер. Дрон 3 и Дрон 7 — синхронное сопровождение с двойной оптикой.»

«Субъект Эддингтон: возвращение в дипмиссию. Зона контроля — улица Яна Хжановского. Подъезд фиксируется. Личность подтверждена. Видеофиксация лиц охраны завершена. Один неизвестный — вероятно новый сотрудник службы безопасности. Задание запущено на усиленный биометрический анализ.»

В госпитале буду через семь минут. На входе дежурный кивнул, и пропустил как всегда, не вдаваясь в бюрократию. Всё по прежнему выглядело как обычно. Но где-то на низкой орбите пульсировала цифровая река. Данные поступали в хранилище. «Помощник» уже выстраивал временную шкалу событий, связывая потоки людей, движений, слов, микрожестов в единую карту действий.

* * *

На моем рабочем месте была относительная тишина. За стенкой слышались лишь приглушенные голоса, кто-то обсуждал стерильные салфетки, кто-то спорил насчет их учета. Рядом гудел автоклав, и воздух в мастерской пах нагретым металлом и спиртом. Спинка кресла приятно пружинила под весом тела, а под ногами мягко шуршала польская газета, служившая подстилкой для улавливания комков от гипса.

На столе перед глазами аккуратно лежал лист блокнота, вырванный из середины. На нем буквально несколько строчек, каждая из которых могла бы взорвать не один кабинет министерства. Сведения от «Друга» были объективными, без эмоционального окраса, но именно в этом и крылась их сила: никакой лирики, сплошные факты, и не отдельные, а факт на факте и фактом погоняет.

Поверх стола лежал чертеж одной приспособы, но руки не тянулись сейчас к этой работе, хотя она была крайне интересной. Мысли раз за разом возвращались к кафе. К лицу «Фила». К другому мужчине, натовскому штабному работнику. К купюре в 500 злотых, которую «Фил» оставил официанту. Старая серия, номер AG 7315849. Следы трёх пальцев. Два из них совпадали с базой ПНР по линии экономической безопасности. Оставшийся принадлежал пока неидентифицированнуму лицу.

Пальцы сцепились в замок, подбородок опустился. Мыслительный узел затягивался. Передача данных Лаптеву требовала изящества. Нельзя было просто сообщить, что встреча зафиксирована и личность одного из участников уже отслеживается. Нельзя упомянуть про дроны. Ни «Мух», ни «Птичек», ни «Друга» с «Помощником», ни тем более метод доступа к биологическим данным. Выход один: создать правдоподобную, логичную и непробиваемую легенду.

В виртуальном блокноте появилась первая строчка:

«В процессе наблюдения за заведением „Kawiarnia Mazowsze“ замечен гражданин, внешне схожий с описанием объекта под оперативным псевдонимом „Фил“.»

Следом — следующая строчка, уже аккуратнее, как будто от нее зависело многое:

«Визуальный контакт состоялся между указанным лицом и субъектом, регулярно посещающим дипломатический корпус на улице Собеского, 17. Поведение обеих объектов предполагает передачу информации.»

Глаза скользнули по предложению. Никаких чудес, всё выглядит буднично. Следующая запись уже не носила констатирующего характера, а только плавно переводила акцент:

«Имеет смысл проверить по линии вашей службы, кто из иностранных лиц мог находиться в этом районе в указанный период.»

Ни слова про нейросканирование. Ни намека на дронов. Только человеческое наблюдение, логика, выводы и намёки на возможности, которыми может обладать обычный наблюдатель. И если кто-то задумается, то только о том, насколько хороший у советского техника глазомер, память и способность анализировать чужое поведение. Пусть думают об этом.

Лист был аккуратно спрятан в картонный конверт, снаружи подписанный инициалами: К. Л.

Всё. Теперь этот материал может быть передан Лаптеву в закрытом пакете, через посыльного, либо лично, при следующей встрече, которую вполне можно назначить самому, позвонив по известному номеру.

Внутри же уже крутился следующий вопрос: какую из точек наблюдать в следующий раз? Где можно случайно оказаться с нужным видом, и не вызвать подозрения? Карта с перечисленными адресами нейроинтерфейсном в память сама. Маленькая пекарня у парка Пилсудского. Там, по данным «Друга», один из курьеров встречался с женщиной, предположительно связанной с брюссельским представительством. Интересно.

Но всё это — завтра. Сегодня необходимо через «Помощника» сформировать срочный заказ на изготовление дополнительных дронов для дистанционного контроля за всеми адресами из конверта Лаптева плюс 50% резерв «на всякий случай».

Глава 24

Серая «Волга» с дипломатическими номерами стояла у служебного подъезда госпиталя. Стекла затонированы, кузов чуть припылён, создавая впечатление будто автомобиль просто заехал по какому-то делу. Внутри машины царил полумрак. Обогрев салона работал с приглушённым жужжанием. Водитель в кожаном пальто даже не обернулся, когда пассажир с заднего сиденья наклонился вперёд и негромко произнёс:

— Пожалуйста, подыши воздухом.

Разговор предстоял короткий, но видимо содержательный.

Дверь закрылась мягко, с глухим щелчком. Пространство салона сразу напиталось плотной тишиной. Лаптев не улыбался. Его лицо будто вырезали из воска, а глаза были полны холода и точного расчета. В руках он держал сложенный пополам конверт — тот самый, который был передан утром фельдъегерем.

Капитан разложил лист на коленях, и, не глядя на собеседника, заговорил ровным голосом:

— Ты утверждаешь, что наблюдал за кафе снаружи, случайно проходя мимо, так?

Никакого ответа он не ждал. Продолжил сразу, сверившись с текстом:

— При этом тебе удалось заметить, как некий мужчина, схожий по описанию с объектом «Фил», контактирует с представителем дипломатического корпуса. Опиши, пожалуйста, как удалось рассмотреть лицо объекта в помещении, находясь на противоположной стороне улицы.

Пауза была им выдержана искусно. Достаточно длинная, чтобы почувствовать неловкость, но недостаточная, чтобы сказать что-то в защиту. Затем он медленно перевернул лист:

— По твоим же словам, ты находился не ближе двадцати метров от витрины. Стёкла — с зеркальным напылением. Освещение внутри — рассеянное. Снаружи было облачно. Объясни, пожалуйста, каким образом был проведён «визуальный контакт», достаточный для точной идентификации лица?

Руки Лаптева были сложены на коленях. Он не угрожал, не давил, но воздух в салоне стал вязким. Пейзаж за окнами машины казался акварельным. Даже мотор машины притих.

Мой голос прозвучал вполне спокойно, но все таки с некоторым внутренним напряжением:

— Когда человек долго занимается наблюдением, со временем вырабатывается навык опознавания по мелочам, которые улавливает подсознание. По манере двигаться, по жестам, по посадке головы. Если раньше этот объект уже фиксировался, то его не так сложно опознать в других условиях. Кроме того, освещение внутри кафе было достаточным, и момент, когда мужчина расплачивался, дал хороший ракурс. Это заняло буквально секунды, но их мне хватило.

Губы Лаптева скривились едва заметно. Он поднял взгляд:

— Ты хорошо подготовился. Слишком хорошо, если честно. Слишком грамотно всё изложено. Отдельные формулировки как будто списаны из наших методичек. Где-то их читал?

Ответ был выдержан в той же манере:

— Слушал… В армии… Я отслужил всю срочку разведчиком в ВДВ. Нам на занятиях много чего объясняли, показывали и давали попробовать.

Капитан чуть качнул головой, сложил лист и положил обратно в конверт.

— На этот раз вопросов больше не будет. Но учти: если ты что-то скрываешь, рано или поздно это вылезет наружу. Или из твоей головы, или через чужой рот. Так или иначе, придётся объяснять. Подумай об этом. Очень серьёзно подумай.

— Капитан, хочу напомнить, что я тебе не навязывался. Ты сам предложил. Если тебя моя работа не устраивает, то давай разбежимся.

— Ты ефрейтор мне не хами, а то…

— Что «то» капитан? В Союз вернешь? Так я за место здесь не держусь. Найду себе дело, чтобы на хлеб с маслом хватало… Это у тебя сейчас факел под мудями, а не у меня. В следующий раз думай что, где и самое главное кому говоришь!

Салон вновь наполнился гудением вентилятора. Машина стояла на месте. Капитан посмотрел на водительское зеркало, затем снова перевёл взгляд:

— Следующую точку из списка можешь выбрать сам. Только не ломай комедию. Если видишь — пиши как есть. Если не уверен — лучше промолчи. Главное — не начинай играть в разведчика, пока не выучишь правила.

Он приоткрыл дверь и кивнул в сторону выхода:

— Всё. Иди. До следующего контакта — не светись.

Пальцы сжались в кулак внутри рукава. Капитан не верил. Или не до конца верил. И что с этим делать он пока не понимал.

Когда я отошел от машины на приличное расстояние, «Друг» без запроса вышел на связь и сообщил новую и крайне важную для меня информацию, сопровождая текст спокойным, но очень чётким голосом:

«Зафиксировано совпадение интересов. Лаптев использует вас медик-инженер как объект „Борис“ не только по служебной линии. Наблюдение показало: его интерес к „Филу“ у него глубоко личный. Вероятно, мотивирован смертью сослуживца и его сына. Установлена косвенная связь этих инцидентов с событиями 1980 года. Вероятность принадлежности фигурантов к группировке „Фила“ — 67%.»

«Стоп! Пауза 'Друг», у меня вопрос:

— Получается, что капитан Лаптев, не ставит в известность свое руководство и работает по личной инициативе?'

«Именно так, медик-инженер!»

У меня в голове, многое стало на свои места, раскрывшаяся картина заиграла новыми красками и обрела почти законченный объем. Его резкость, угрюмое молчание, неприязнь, все это не просто служебная строгость. Это тихая, упорная, сдержанная месть, но от этого не менее смертельная.

Кем же был для него этот неизвестный мне человек, что он так хочет за него отомстить?

Я вдруг ясно понял: сейчас идёт не одна игра, а сразу несколько. И в одной из них, я не просто участник или игрок, я приманка. Меня используют как расходный, одноразовый инструмент. Как гондон…

С этими мыслями, я не заметил как дошел домой.

Инна в это время раскладывала чай и не видела, как побелели костяшки пальцев на моем кулаке. Я через силу заставил себя выдохнуть, именно сейчас эмоции ни к чему. Но надо думать.

«Что делать дальше? — мысленно бросил я в пустоту.»

«Друг» не ответил, но будто замер в ожидании нового приказа. В этой игре ставкой было не только собственное выживание, но и то, кто на самом деле тянет за нити: Лаптев, «Фил»… или кто-то ещё?

* * *

Квартира встретила тишиной и запахом еще тёплого привезённого хлеба из пакета. Свет в прихожей был тусклым, словно квартира не хотела вмешиваться в происходящее. Инна молча разулась, не глядя по сторонам, и сразу прошла в спальню. По пути шарф лег на стул, свитер — на спинку кресла, а затем она села на край кровати, уронив плечи, как будто вся тяжесть дня вжалась в них, как в подушку.

И моднявый стеклянный чайник на кухне не спешил закипать. Вода подрагивала внутри прозрачной колбы, словно и она чувствовала, что вечером ничего обычного не будет. Через несколько минут всё-таки пришлось идти в спальню. Там тишина не была пустой, она была наполненной, натянутой, как леска перед разрывом. Инна повернула голову к стене, но взгляд блуждал, будто искал в ней хоть какую-то опору.

— Почему ты мне ничего не говоришь? Почему опять всё один? — голос прозвучал не громко, но меня как будто ударили в грудь.

Подходить ближе сейчас не было смысла. Проем двери казался границей. Остановившись у стены, пришлось сделать паузу. Ответ требовал уверенности, а не пустых слов.

— Потому что если рассказать всё, то ты уже не сможешь выйти утром спокойно за даже хлебом к пану Вотрубе.

— А ты думаешь, после нападения посреди улицы, после обыска, после всего того, можно вообще выйти и чувствовать себя нормально?

Она встала, прошла к окну, не отдёргивая занавеску. Смотрела куда-то в сторону двора. Свет фонаря отбрасывал тень на лицо, подчёркивая усталость, обиду, тревогу.

— Они хотели меня утащить, как мешок, как вещь. А ты потом пришёл домой, как будто просто с работы вернулся.

Подойти ближе всё-таки пришлось. Голос пришлось держать спокойным, как недавно с Лаптевым.

— Эти люди делают это не потому, что хотят нас, а потому что мы стоим у них на пути. Я с тобой. Это не месть, не случайность. Это — грязная игра, в которой ты невольно стала пешкой только потому, что рядом оказалась с кем-то, кого они не смогли взять в лоб.

Инна обернулась, в глазах — слёзы. Не театральные, не каплями. Глубокие, прячущиеся внутри, те, что не вытекают — а остаются на месте, при этом сжимающие горло.

— А если ты окажешься в больнице? Или… Если не придёшь однажды? Что мне делать? С кем говорить? К кому бежать?

Вздох был долгим. В уголке комнаты скрипнула старая вешалка. Даже она словно не выдержала напряжения. Слова нужно было произнести быстро, пока не стало хуже.

— Скажи, если что-то случилось… Тебя мутит уже третий день. И сегодня ты отказалась от кофе, который обожаешь. Что-то не так?

Она не ответила сразу. Рука скользнула по животу, почти незаметно. Взгляд упал на пол. Затем поднялся медленно, осторожно.

— Может быть. Не уверена. Ещё рано. Но если да… Если внутри уже не только я… Ты должен понимать, почему мне страшно.

Сердце в этот момент отозвалось не четким ритмом, а глухим, тянущим стоном. Внутри как будто разлилось тепло, но не то, от которого хочется улыбаться. Тепло, как от раны, когда она воспалена. Оно не больное, но постоянное. Не дающее забыть.

* * *

Тело наполнилась мягкой, почти незаметной вибрацией, когда нейроинтерфейс активировался сам по себе, как будто именно в этот момент пространство вокруг стало безопасным для получения очередного доклада.

Голос «Друга» возник не резко, а будто шаг за шагом складывался из мыслей, тихий и уверенный, как шорох страниц в домашней библиотеке.

«Подтверждаю выполнение заказа. Транспортное средство с платформой прибыло в точку сброса согласно плану. Все позиции из списка доставлены в целости. Контейнеры имеют автономную систему маскировки на основе теплоизоляционного покрытия и ферритовой оболочки. Порядок приоритета разгрузки сохранён. Временные окна для каждой из точек — соблюдены.»

Поток данных стал плотнее, визуальная блок-карта загрузилась прямо в поле зрения. Маркеры располагались по секторам Варшавы, три из них — в пределах полутора километров, два — на юго-востоке, ближе к промышленной зоне, и один — рядом с вокзалом Варшава-Восточная.

«Рекомендую распределить полученное оборудование следующим образом. Позиция Alfa — сканирующий блок и пассивный коллектор спектральной информации. Подходит для точки контакта номер два из списка Лаптева. Район: улица Гроховска, дом 104. Рядом расположено консульство южного государства НАТО, сотрудник которого зафиксирован в контакте с субъектом „Фил“.»

Пауза была почти незаметной, но неслучайной. Затем продолжение.

«Позиция Bravo — автономный репликатор аудиосигнала с помехозащитой. Установить в районе точки номер четыре. Район: улица Сточек, старый торговый павильон. Фиксировалась активность перевозки купюр через эту локацию. Вероятность появления новых курьеров — высокая.»

Экран тактически мигает, маркировка Charlie становится активной.

«Позиция Charlie — анализатор бумажных носителей с датчиком на микрорадиоизотопы. Предлагается направить в точку номер один. Район: пересечение улицы Заводовей и Гданьской. Именно там ранее были отмечены пакеты, аналогичные тем, что использовались в провокации с подбросом фальшивых купюр.»

Сигнал коротко усилился, будто подчёркивая важность следующего раздела.

«Позиция Delta — блок усиления сигнала для ретрансляции информации на безопасную глубину. Поместить в районе подвала объекта „Резервация“. Это будет точка связи с тобой. Сигнал спрячется в шумовом фоне старой телетайпной линии.»

Последний сектор — Echo — высветился сам.

«Позиция Echo — запасная база комплексного наблюдения с возможностью дистанционного управления. Рекомендую временно не активировать. Хранить в медицинском корпусе под твоим контролем. Может быть использована для имитации сбоя в системе наблюдения либо для дезинформации.»

Интерфейс погас постепенно. Ощущения внутри черепа остались ровными. В квартире всё было по-прежнему тихо. Только лампа над столом потрескивала неоновым нутром, а за окном ветер двигал ветки, словно подсказывая — время действовать пришло.

Следующим моим шагом должно было стать разработка методики подготовки отчетов для Лаптева. Но способ подачи информации зависел слабых технических возможностей. Придется вспомнить абхазский опыт подготовки и передачи информации. Настало время действовать на грани возможностей, между тем, что можно сказать, и тем, что нельзя даже подумать про себя.

Глава 25

Завершив с «Другом» распределение прибывшего с орбиты нового оборудования, я после недолгого раздумья, через нейроинтерфейс дал ему команду:

«Проведи срочно полную диагностику Инны. Необходим точный дмагноз на беременность и общем состоянии ее организма».

Пару секунд спустя, в сознании раздался ровный, успокаивающий голос искусственного интеллекта:

«Диагностика завершена. Беременность отсутствует. Причина задержки связана с эмоциональным стрессом и угрозой её жизни. Организм женщины инстинктивно подготовился к возможному зачатию, максимально повысив вероятность успешного оплодотворения. Если в течение ближайших нескольких дней близости не произойдёт, организм вернётся в нормальное состояние. Никаких последствий не будет».

Сердце сразу забилось ровнее, словно камень упал с души.

* * *

После того как ситуация с беременностью Инны разрешилась без серьёзных последствий, наступил длинный и напряженный период. Весь февраль и начало марта ушли на методичную работу по добыче и обработке информации. Поток данных, ежедневно поступавший от дронов и систем слежения, требовал не просто обработки, а полной творческой переработки и адаптации под земные реалии и доступные технологии.

В мастерской госпиталя, где стояло вращающееся кресло и скромный стол с лампой дневного света, образовался настоящий аналитический центр. Вечером, когда госпиталь пустел, можно было спокойно заняться работой без риска быть застигнутым кем-либо из случайных посетителей или сослуживцев.

А начиналось все больше месяца назад так:

— «Друг», давай-ка вспомним наш абхазский опыт, — произнёс вполголоса, обращаясь к нему через нейроинтерфейс. — Здесь у нас техника даже попроще, чем тогда. Но нужно, чтобы было понятно даже для тех, кто привык анализировать данные по старинке, через бумагу и фотографии.

Голос «Друга» прозвучал чётко и ровно:

— Произведённый мною анализ текущих технических возможностей землян вполне позволяет применить модель, опробованную в Пицунде. Визуализация будет выглядеть, как серии фотографий, сделанных якобы скрытыми камерами с фрагментами аудиозаписей, обработанных под стандартные магнитофоны местного производства.

Удовлетворённо кивнув, уточнил:

— Отлично. Добавь даты и время съёмок, маршруты передвижений фигурантов, места их встреч и краткое описание сути контактов. Главное, чтобы у Лаптева не возникло даже намёка на то, что источники данных могут выходить за пределы земных возможностей. Всё должно выглядеть естественно и укладываться в их логику.

— Данные будут подготовлены в виде набора конвертов с фотографиями и аудиокассетами, сопроводительные записки напечатаны на пишущей машинке «Олимпия», модель 1978 года выпуска. Бумага производства ЧССР, приобретённая в Варшаве, — ответил «Друг».

— Превосходно, я задумчиво пробормотал, перебирая пальцами стопку свеженапечатанных снимков. На фотографиях чётко были видны лица Сверчевского, его сообщников и нескольких новых персонажей. Среди них выделялись офицеры из НАТО и сотрудники дипломатических представительств, встречавшиеся в кафе и барах, на автостоянках и даже в парках Варшавы.

Палец медленно остановился на одном снимке, на котором были чётко запечатлены лица Сверчевского и того самого Фила в компании неизвестного мужчины в строгом костюме.

— Кто этот третий? — спросил задумчиво.

— Идентифицирован как Ричард Брайс, военный атташе посольства Великобритании. Официально находится в Польше, используя дипломатическое прикрытие. Согласно перехваченному разговору, им обсуждались детали возможной передачи данных, связанных с военной инфраструктурой стран Варшавского договора, — сообщил «Друг».

* * *

Тот февральский вечер за окном был сырым и промозглым, низкие облака цеплялись за крыши варшавских домов, будто стараясь заглянуть в окна кабинета капитана Лаптева. Свет настольной лампы создавал вокруг него круг усталого, холодного света. Капитан внимательно изучал принесённый мной отчёт, время от времени останавливаясь и что-то помечая карандашом на полях. Наконец он поднял голову и внимательно посмотрел мне в глаза:

— Послушай, Борисенок, отчёт, конечно, хороший. Даже слишком хороший. Вот только один момент никак не укладывается у меня в голове: Как тебе одному удалось собрать такой объём информации? Всего неделя и столько материалов?

Взгляд его был жёстким, испытующим, и наверняка он ожидал, что сейчас от меня последует признание и раскаяние. Но вместо этого, ответ мой прозвучал резко, и даже зло:

— А кто вам сказал, что работал один человек? Информацию собирала группа. Сколько именно людей, кто они, и каким образом работают, это уже, простите не ваше собачье дело. Моё дело предоставить данные, ваше — с ними вдумчиво работать. Что-то не устраивает, товарищ капитан?

Лаптев откинулся на спинку стула, слегка прищурив глаза. Взгляд его стал ещё холоднее, хотя голос звучал вообще без тени эмоций:

— Слушай, не нужно со мной так разговаривать. Мы ведь не враги друг другу, ты должен это понимать. Но я обязан знать, кто конкретно собирает данные, которые ложатся мне на стол. Это вопрос безопасности. И твоей, и нашей.

Мой ответ не заставил себя ждать:

— Ваши обязанности, это ваши обязанности. Мои — другие. Я отвечаю за работу моей команды и их жизни. А если что-то вам не нравится, можете спокойно идти на три весёлые буквы.

Особист медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну, глядя в темноту улицы. Некоторое время молчал, затем, не поворачиваясь, произнёс тихо, почти примирительно:

— Ты дерзкий, Борисенок. Это не плохо, в нашем деле характер необходим. Но границу чувствовать надо. Мы ведь в одной лодке.

Ответ прозвучал холодно и ровно, с едва уловимой ноткой усталости:

— В одной. Только кто-то гребёт, а кто-то, только команды раздаёт. Вот я гребу, как умею. Если вы заметили, о помощи я не прошу, но и не мешайте хотя бы.

Капитан обернулся и посмотрел мне прямо в глаза, будто пытаясь прочитать что-то ещё. Потом кивнул, возвращаясь за стол:

— Хорошо, действуй, как считаешь нужным. Но предупреждаю, если твоя группа засветится — разбираться буду лично. И спуску не дам, даже тебе.

Ответ прозвучал твёрдо, без колебаний:

— Не засветится. Я и мои люди умеют делать своё дело.

* * *

Этот мартовский вечер выдался на редкость промозглым, ветер завывал в печной трубе, словно пробовал проникнуть внутрь квартиры. Квартира давно погрузилась в полумрак, а свет в прихожей зажёгся только тогда, когда входная дверь открылась с тихим скрипом.

Инна вошла медленно, почти беззвучно, словно боясь кого-то разбудить. Её пальто выглядело мокрым и тяжёлым от дождя, волосы спутались и потемнели, лицо было напряжено, как никогда прежде. Ответ на обычный вопрос прозвучал с непривычной резкостью:

— Не спрашивай, пожалуйста ничего, и не говори пока. Мне нужно немного прийти в себя.

Она медленно сняла пальто, повесила его на плечики и разместила недалеко от печи на кухне. Через минуту там уже звякали чашки, и раздавался тихий шум чайника.

Через некоторое время, когда на столе появился горячий чай и тосты с вареньем, Инна наконец заговорила, глядя куда-то в стол:

— Хелена пришла сегодня в университетскую больницу. Была в полном отчаянии, едва держалась на ногах. С ее Юзефом случилось ужасное… Никогда её такой не видела…

Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом, ожидание ответа стало почти болезненным.

— Что с ним? Как я понимаю, что-то серьёзное?

— Да, более чем. Юзеф… Его изнасиловал священник из их костела. Там, где он поёт в хоре. Представляешь? Человек, которому они доверяли, как себе.

Инна произнесла это с трудом, словно каждое слово причиняло ей физическую боль.

— Это точно известно? Как это выяснилось?

— Хелена сказала, что Юзеф вернулся домой абсолютно не в себе. Поначалу молчал, но потом разрыдался, рассказал ей и Янушу всё. Сейчас он почти не разговаривает, ни с кем не контактирует. Хелена не знает, что делать, она в полной панике. Они пока никому не сказали, не обращались даже в милицию.

Наступило мучительное молчание, прерываемое лишь приглушёнными вздохами Инны. Её руки нервно теребили чайную ложку, взгляд был прикован к чашке, но казалось, что она её вовсе не видит.

— И что она просила у тебя?

— Совета, наверное. Она умоляла помочь с медицинской экспертизой, но чтобы без официального запроса. Боится огласки, скандала. Януш просто убит, он в ярости, но и сам не знает, как поступить.

— Они не должны это замалчивать. Это преступление, и оно должно быть расследовано, а виновные наказаны со всей суровостью!

— Да, но тут же церковь, общественное мнение, позор… Им страшно. Не только за себя, но и за Юзефа. Он подросток, ты понимаешь, какая это для него травма?

— Конечно, понимаю. Но нельзя оставлять такое безнаказанным.

Инна вздохнула, подняла голову, и в её глазах была решимость, смешанная с глубокой печалью:

— Костя, я не знаю, как лучше поступить. Помоги, пожалуйста. Что мы можем сделать? Как поступить, чтобы помочь и не навредить ещё больше?

— Прежде всего, нужно поговорить с Янушем и Хеленой. Аккуратно, но убедительно объяснить, что молчание не решит проблему. Может, стоит привлечь кого-то из милиции, кому можно доверять?

— Ты прав, нужно говорить с ними. Но кто здесь надёжен? После всего, что с нами было, мне страшно доверять кому-либо ещё.

— Сначала нужно спокойно выяснить все детали, убедиться, что у Юзефа есть надёжные доказательства. Потом решим, кому сообщить. Может, сперва лучше подключить нашего капитана Лаптева? У него есть возможности повлиять на ситуацию негласно.

Инна кивнула, её плечи немного расслабились. Казалось, с её плет отступила хотя бы часть того груза, который давил весь вечер.

— Спасибо. Теперь я хотя бы понимаю, что делать дальше.

— Вот что дорогая, собирайся и поехали к ним!

Глава 26

Вечерняя Варшава встретила нас холодом и слякотью. Под колёсами «Нивы» хлюпала вода, смешанная со снегом, превращая улицы в грязноватые реки. Инна, молча смотревшая в окно, сжимала пальцы на краях своего шарфа, будто пытаясь согреться не от холода, а от тяжёлых мыслей. В салоне царила напряжённая тишина, лишь ровный звук мотора и редкие вздохи жены нарушали её.

Подъехав к дому Януша и Хелены, пришлось оставить машину на краю дороги, под фонарём, едва освещавшим небольшую придорожную клумбу. Робот, компактно сложенный в медицинском кейсе, уже ждал, пока скрытый от чужих глаз. Открыла дверь Хелена, её глаза были красными от слёз, а голос дрожал:

— Спасибо, что приехали. Мы уже не знаем, что делать. Юзеф почти не разговаривает, сидит в комнате и молчит.

Инна обняла её крепко, успокаивающе поглаживая по спине:

— Мы поможем, Хелена. Мой Костя разберётся.

В гостиной на диване сидел Януш, глядя на пустой экран телевизора. Он поднялся, слегка прихрамывая, с тех пор как сломал руку на лыжном склоне:

— Проходите, садитесь. Чай или кофе?

— Спасибо, Януш, пока ничего не нужно. Лучше расскажите подробно, как это произошло.

Мужчина опустил голову, сжимая кулаки на коленях:

— Юзеф ходил в хор при костеле. Всё было хорошо, ему нравилось, он любит музыку. Но пару дней назад вернулся странным, замкнутым. Вчера ночью проснулся в крике. Мы поняли, что случилось страшное, он не хотел говорить, но потом признался Хелене.

Хелена, глотая слёзы, добавила:

— Это был отец Джованни. Он из Италии, недавно приехал служить. Никто ничего плохого не замечал, а теперь…

— Понял, — произнёс тихо, доставая кейс и направляясь в комнату Юзефа. — Инна, побудь с ними пока здесь.

Комната мальчика была полутёмной, лишь настольная лампа освещала кровать, на которой он лежал, уставившись в потолок. Сев напротив, осторожно начал разговор:

— Юзеф, я знаю, что тебе очень больно и страшно, но ты должен довериться мне. Я помогу тебе справиться со всём этим.

Мальчик поднял глаза, полные страха и отчаяния:

— Правда? Вы можете это сделать?

— Да. Просто расслабься и слушай мой голос.

Слова звучали мягко, спокойно, погружая мальчика в гипнотическое состояние. Сознание Юзефа постепенно раскрывалось, отдавая всю информацию о произошедшем. Картины были болезненны, ужасны, но важны. Также всплывали и другие сцены, ещё более мерзкие, детали преступлений, совершаемых в стенах костёла. «Друг» мгновенно обработал полученные данные, выводя их на нейроинтерфейс:

«Священник идентифицирован. Джованни Россети, гражданин Италии, официально направлен в Варшаву по линии Ватикана.»

В этот момент сигнал нейроинтерфейса слегка кольнул в сознании, активируя связь с «Другом».

«Друг, немедленно установить постоянный контроль и самое плотное наблюдение за отцом Джованни. Любое подозрительное действие, любое изменение поведения — сразу же доложить!» — мысленно приказ был отдан чётко, без лишних эмоций.

После глубокого сканирования организма мальчика робот обнаружил инородный предмет. Голос робота звучал ровно:

«В анусе пострадавшего обнаружено металлическое тело цилиндрической формы. Требуется извлечение.»

— Действуй, — подтвердил я своей командой.

Щадящая операция заняла всего несколько минут. Маленький металлический цилиндр блестел холодным светом, когда робот поместил его в герметичный контейнер. «Друг» пояснил:

«Предмет идентифицирован как подкожный имплантат, используемый в сексуальных практиках.»

Затем, аккуратно и осторожно, использовал технологии Современных Миров для очистки памяти мальчика от всего негатива.

В комнате Юзефа было тихо, и только дыхание мальчика звучало ровно и спокойно, когда пальцы осторожно прикоснулись к виску, завершая последние манипуляции по удалению нежелательных воспоминаний.

Юзеф медленно открыл глаза, его взгляд был ясным, страх ушёл.

— Как ты себя чувствуешь, Юзеф?

— Хорошо. Как будто после долгого сна. Спасибо.

Поднимаясь со стула, я аккуратно поправил одеяло на Юзефе и тихо вышел из комнаты.

В гостиной уже ожидали Инна, Хелена и Януш. Хелена подняла на него тревожный взгляд, тихо спросив:

— Как там Юзеф? Что с ним теперь будет?

Голос звучал спокойно и уверенно:

— С вашим сыном уже всё в порядке. Сейчас его разум чист от случившегося, воспоминаний больше нет. Он проснётся обычным мальчиком, каким был раньше. Только вам теперь предстоит вести себя так, как будто ничего не случилось.

Хелена с облегчением вздохнула, вытирая слезы платком:

— Слава Богу… Спасибо, Костя… Мы в неоплатном долгу перед тобой.

Я устранил последствия случившегося. Но нам нужно решать дальше. Этот человек не должен больше никого тронуть.

Януш выдохнул тяжело и поднял взгляд:

— Если потребуется любая помощь, только скажи. Это теперь наш общий вопрос. Мы готовы идти до конца. Нужно действовать, чтобы это прекратить.

— Действовать будем вместе, — сказала Инна, уверенно обнимая Хелену. — Вы не одни в этой беде.

Инна тихо произнесла, осторожно коснувшись плеча Хелены:

— Нам пора. Вам нужно отдохнуть, и Юзефу тоже.

В этом доме впервые за несколько дней появилась надежда.

* * *

Выходя на улицу, снова почувствовал тревожное дрожание интерфейса. Когда дверь «Нивы» закрылась за Инной, мысленно был активирован канал связи с «Другом». Его ответ прозвучал незамедлительно и резко:

«Внимание! Зафиксирована критическая ситуация. Объект наблюдения — отец Джованни — готовится к повторному преступлению. Имеется подтверждение его намерения осуществить половой акт с другим несовершеннолетним мальчиком в ближайшее время. Требуется немедленное решение!»

Сердце забилось быстрее, глаза заволкло тёмной яростью, но голос мысленно звучал хладнокровно и уверенно:

«Немедленно применить аэрозоль, полностью подавляющий сексуальное влечение. Сработать безошибочно и незаметно. Любая угроза здоровью мальчика должна быть исключена!»

Ответ «Друга» был краток и точен:

«Команда принята. Исполняю немедленно.»

«Нива» плавно двинулась по ночным улицам Варшавы. Инна тихо нарушила напряжённое молчание:

— Что случилось? Ты выглядишь очень напряжённым.

Ответ прозвучал мягко и ровно, полностью скрывая внутреннюю бурю:

— Просто устал, день был слишком тяжёлым. Сейчас поедем домой, отдохнём. Завтра поговорим.

Инна кивнула, чуть сжимая мою руку:

— Хорошо. Нам всем нужен отдых. Завтра всё обсудим…

* * *

Дом встретил нас привычной тишиной и теплом, которое разливалось от натопленной печки. В течении февраля месяца мной была проведена коренная реконструкция отопления нашей квартиры. Теперь утренняя закладка угля медленно тлела в течении дня, а за час до нашего прихода до нужного уровня увеличивалось поступление воздуха под колосник и уголь начинал гореть интенсивней. Таким образом к нашему приходу в квартире было уютное тепло и запас горячей воды для любых наших нужд.

Инна сбросила пальто и устало опустилась на кухонный стул, перебирая пальцами по столешнице. Было заметно, что случившееся оставило на ней крайне тяжёлый отпечаток.

— Даже не верится, что такое возможно рядом с нами, в городе, который кажется таким спокойным и почти родным, — негромко проговорила жена, не поднимая на меня глаз.

— Понимаю тебя. Такое трудно представить, тем более принять. Поверь мне, будет сделано всё, чтобы это прекратилось раз и навсегда, — ответ ей прозвучал ровно и уверенно, так, что бы у нее не возникло даже малейшего сомнения.

Инна подняла взгляд и спросила с беспокойством:

— Как думаешь, у Юзефа не останется каких-то последствий после проведенной тобой операции? И у меня вопрос: откуда у тебя такая хирургическая квалификация? Я внимательно наблюдала за твоими манипуляциями… Ни одного лишнего движения, ни одной секунды нерешительности… Как это вышло? Ты от меня что-то скрываешь?

— Инна успокойся. Операция была щадящая и максимально безопасная для Юзефа. Главное, мне удалось удалить те воспоминания, которые уже начали ломать его психику. Это главное, а не то, откуда у меня так поразившая тебя квалификация.

Инна чуть кивнула, глубоко вздохнула и поднялась:

— Ладно, пойду в душ, нужно смыть с себя этот день. Если будут новости, сразу скажешь, ладно?

— Обязательно.

Как только она скрылась в ванной, в голове прозвучал тихий сигнал, и голос «Друга», который начал передавать очередной доклад.

«Экстренное сообщение. Объект наблюдения, отец Джованни, после неудачной попытки полового акта с несовершеннолетним мальчиком выгнал его из своей комнаты. Затем им была извлечена кассета формата VHS. Видеокассета воспроизводилась на бытовом видеомагнитофоне. Содержимое записи включает многочисленные эпизоды половых актов с несовершеннолетними, все — с участием самого священника. Видеозаписи сделаны в помещении костела. Анализ „Мухи“ показал наличие нескольких аналогичных кассет в тайнике комнаты священника. Рекомендуется немедленное вмешательство и изъятие компрометирующего материала для предотвращения возможного уничтожения доказательств преступной деятельности объекта».

Внутри сразу закипела ледяная злость. Сознание словно зацепилось за каждое слово доклада, стараясь не пропустить ничего.

— Объект наблюдения ввести в состояние естественного сна до утра. Начать немедленное копирование и создание резервных копий всех видеоматериалов которые есть в его апартаментах. Досканально изучить все найденные материалы. Организовать круглосуточный их мониторинг. При малейшей попытке уничтожения записей или скрытия их вне костела — принять меры по нейтрализации, — мысленно скомандовал «Другу».

«Приказ принят и выполняется. Дополнительные „Мухи“ уже переброшены и активированы. Копирование, сохранение и анализ всех обнаруженных материалов начат».

На душе стало немного спокойнее, хотя до полного душевного равновесия было ещё далеко. Вернулась Инна, волосы ее были влажными, на лице появилась лёгкая улыбка.

— Новости? — спросила она, всматриваясь в моё выражение лица.

— Пока нет. Но, кажется, есть то, что поможет нам поставить точку в этой мерзости.

— Как?

— Боюсь сглазить душа моя…

Она приблизилась и мягко положила ладонь на моё плечо:

— Тогда действуй Костя. Доведи это дело до конца.

Глава 27

Через день после истории с Хеленой и её сыом на лестничной клетке кто-то оставил в нашей двери связку цветов — мелкие синие ирисы, перевязанные шерстяной ниткой. Без записки, без объяснений. Инна улыбнулась, мол, кто-то благодарит. Я же насторожился.

Спустя пару часов «Друг» подал сигнал: перехвачены разговоры, на которые стоило обратить самое пристальное внимание.

Всплывшая звуковая дорожка начиналась со звонкого девичьего голоса Хеленки:

— … я говорю тебе, он просто волшебник! Юзефу стало легче уже через десять минут, и это не сказки, я сама все видела! Этот русский парень, ну то есть советский, но не похож на других. Не как у них принято — строгий и отстраненный. Он тёплый, такой… необычный.

— Ты уверена, что сказанное тобой можно рассказывать? — осторожно спросила собеседница, голос который был мне не известен.

— Я же не даю фамилий! Просто… если кому-то нужно, то пусть знают. Хороший врач под боком, это важно! Только аккуратно. Такие люди не должны оставаться в безвестности.

«Друг!, удалось установить с кем разговаривала мать Юзефа?»

«Да, медик-инженер, это близкая подруга Хеленки. Она журналист варшавской газеты, которую спонсирует „Солидарность“.»

Спустя пару дней, когда я с женой подходил к нашему дому, Инна невольно обратила внимание на молодую женщину, с короткой стрижкой и выражением лица, типичным для активисток, привыкших действовать, а не молчать. Она разговаривала со стоящей у подъезда и говорящую с нашей соседкой снизу Тамарой. Услышав несколько слов, Инна поняла, что речь идёт о «враче из Союза, который чуть ли не спас мальчику жизнь». Девушка говорила искренне и с восхищением, не вдаваясь в детали, но было ясно — она горела желанием разузнать об этом как можно больше.

— О нём бы в газете написать… такие люди не должны оставаться в тени, — обронила соседка.

«Друг» продолжил:

«После этой фразы активистка „Солидарности“ связалась с одним из координаторов в Варшаве. Информация с описанием внешности, возраста, адреса и „необычных умений“ была передана в доверенный круг.»

Еще через день, эта информация обо мне, уже вышла за пределы Польши. И два дня спустя в Варшаву прибыл корреспондент западногерманского издания. По сути, агент БНД под журналистким прикрытием.

«Цель?»

«Внешне — интервью о деятельности католических добровольцев. На деле — сбор данных о Лаптеве, а теперь и о тебе. Ты стал интересен. Слишком интересен. Следует ожидать внешнего наблюдения. Рекомендую меры предосторожности.»

* * *

Утренний свет расплескался по подоконнику, залив комнату бело-голубым отражением. Тишину пронзил едва слышный импульс в ушной вставке — сигнал от «Друга». Сессия открылась плавно, как хорошо смазанная дверца в рабочем столе.

Голос искина звучал уверенно, без эмоций:

«Проведён углублённый анализ материалов, полученных с объекта „апартаменты Джованни“. В процессе идентифицировано восемь новых действующих лиц. Из них трое установлены с высокой вероятностью.»

Изображения начали проецироваться в поле зрения — один за другим появлялись лица. Первый — монах в тёмно-коричневой рясе, по досье — настоятель костёла Святого Михаила в Лодзи. Второй — пожилой священник из Кракова, замеченный в компании Джованни в закрытых богословских кругах. Оба имели статус уважаемых людей, и даже почитаемых богословов.

Третий кадр вызвал внутреннее напряжение. Мужчина в светлом костюме, с доброжелательной улыбкой, попал в объектив камеры видеонаблюдения, проходя через заднюю дверь костёла. «Друг» вывел подпись: «Бруно Штольц, атташе по гуманитарным вопросам, Посольство ФРГ». В архивных сведениях значился как кадровый сотрудник разведслужбы БНД, работающий под прикрытием в Варшаве. Степень вовлечённости в дела Джованни — не менее трёх встреч, зафиксированных в разные дни, абсолютно без религиозного контекста.

Вслед за этим в интерфейс поступила общая структура связей: костёлы, дипломаты, несколько частных резиденций. Все связи не формальные. Личное общение, неофициальные визиты, отсутствие церковной направленности мероприятий. Паттерн повторяется.

Эта информация органично вплеталась в более широкую картину. Линия, порученная мне Лаптевым, по каналу распространения фальшивой валюты и торговле контрабандной техникой, теперь уже не выглядела отдельной. Напротив, начала срастаться с паутиной, расползающейся от костёла. Слишком много совпадений и общих фигурантов.

Глубокий вдох и короткое касание командного импланта. Команда «Мухам» — следить за Штольцем круглосуточно, задействовать резервный дрон, в том числе при передвижениях по Варшаве. «Другу» — приступить к кросс-анализу всех контактов Джованни и их пересечений с объектами Лаптева. Цель — выявить точки слияния. Одна уже есть, и если чутье меня не подведет, то будут еще и другие. Осталось их только выявить и сделать видимыми для остальных участников операции.

Пальцы непроизвольно сжали край стола. Мысленно прокручивались слова капитана: «Нужны нити, за которые можно тянуть». Только тянуть за них придётся крайне осторожно, потому что если сорвётся, то никому мало не покажется.

Инна выглянула из кухни:

— Хочешь кофе? Или ты уже снова куда-то погрузился?

Голос ее прозвучал тепло, но тревожно. Слишком многое пришлось скрывать от нее за последние недели. Но сейчас — не время для объяснений. Пока нет.

— Лучше чай. С лимоном, если остался, — прозвучал мой ответ, за котором постарался спрятать свое внутреннее напряжение.

Она кивнула и исчезла за дверью, оставив в комнате лёгкий аромат мяты. Судя по докладу «Друга», конец этой цепочки находился не в Варшаве. А, возможно, и не на территории Польши.

* * *

Локация: Варшава. Здание посольства Федеративной Республики Германия, улица Jazdów 12 (Яздов 12), район Śródmieście, напротив здания Сейма.

Утро выдалось серым, с морозцем. Варшава начинала день сонно, с дымком из труб и запахом сырой солярки в воздухе. По асфальту улицы Яздов, вдоль кованой ограды Сейма, неспешно шёл человек в кашемировом пальто и кожаных перчатках. В правой руке — тонкая папка с тиснением. Чуть прихрамывая, он подошёл к неприметным воротам с табличкой на немецком языке: «Посольство Федеративной Республики Германия».

Металлические створки отъехали в сторону без звука. За ними — небольшой внутренний двор, выложенный плиткой. Слева — технический вход и гаражи, справа — здание канцелярии и жилые помещения. В глубине, за густыми елями, виднелась трёхэтажная вилла, построенная ещё до войны. Там, за толстыми шторами и дубовыми дверями, и проходила большая часть дел, которые не полагалось обсуждать даже в стенах министерства иностранных дел в Бонне.

У ворот стоял охранник в форме с эмблемой службы безопасности посольства. На лацкане — крохотный значок в виде чёрного орла на серебряном фоне. Проверка удостоверения заняла не более двадцати секунд. За спиной охранника — видеокамера, направленная в обе стороны улицы. Никакой лишней вежливости. Всё строго по инструкции.

После короткой паузы, проход к металлическому турникету. Внутри него рамка с детектором, за ней столик с лежащим на нём журналом. Бруно расписался. Почерк чёткий, без нажима. Часы на стене показывали 9:12.

Во внутреннем холле пахло воском и чистящими средствами. На полу — старинная плитка, в углу пальма в тяжёлом керамическом вазоне. Стены украшены репродукциями современных немецких художников, какая-то абстракция, немного тревожная. Справа мраморная лестница, ведущая на второй этаж. Там, в глубине коридора, располагался кабинет резидента.

Дверь была слегка приоткрыта. Секретарь в очках и с пучком на затылке кивнула Бруно и, не отрываясь от печатной машинки, произнесла:

— Herr Müller уже ждёт.

Внутри — минимализм. Массивный стол, два кресла, сейф, радиоприёмник Telefunken на боковой тумбе. На подоконнике стояла чашка с недопитым кофе, пар уже не шёл. В углу кабинета стоял высокий металлический шкаф с кодовым замком, слегка приоткрытый.

Мюллер, крепкий мужчина лет пятидесяти в сером костюме, с короткой стрижкой, пустым взглядом и с вычурным серебряном кольцом на мизинце правой руки, не указал даже на стул, стоявший напротив. Доклад был назначен именно здесь. Никому другому доверять такие вещи не следовало.

— Herr Stolz, перейдем в защищенное помещение.

Специальное помещение на втором этаже административного корпуса, оборудованное средствами глушения радиоволн и системой активной звукоизоляции. На столе — дипломатическая папка, включён магнитофон с зацикленной классической музыкой для дополнительной звукомаскировки. Также на столе два бокала. Бруно Штольц по установившейся традиции откупорил бутылку рислинга, но сам к вину не прикоснулся.

В комнате кроме них никого.

— Начнём без лишних прелюдий. Какие итоги?

Папка в его руках раскрылась на столе мягким хлопком. В ней рабочий блокнот. Данные были отсортированы, переплетены и размечены. Всё, как требовалось — и для Берлина, и для Цюриха, и для тех, кто читал между строк.

Разговор фиксируется скрытым устройством, которое закрывает пишущийся разговор шифром высокой стойкости в режиме реального времени. Бруно Штольц в тёмно-сером костюме докладывает последние данные резиденту под видом обсуждения обычной служебной документации.

Он говорит ровно, без акцента, на классическом хохдойче:

— Контакт с объектом «Святоша» активизирован мной три месяца назад. По итогам декабрьского и январского периода организован устойчивый канал сбыта. Валюта доставляется через Мюнхен, далее транзитом через Будапешт в Закопане, оттуда — личным транспортом через крестьянскую сеть уже в Варшаву.

— Распределение идет через религиозные структуры, включая частично костёлы в Гданьске и Познани. Пресса и книжная продукция, используется как прикрытие. Реализация происходит под видом пожертвований, целевых сборов и семейной помощи нужным людям. Конечный получатель этой «финансовой» помощи группа лиц, тесно связанная с руководством «Солидарности». Деньги обеспечивают ее полиграфию, аренду помещений, питание активистов, а также оплату отдельных юридических и информационных услуг.

Во время небольшой паузы, Бруно перелистывает прошнурованный и пронумерованный рабочий блокнот, который до этого хранился в специальном помещении посольства.

— Структура устойчива, но требует дополнительной защиты. После событий в Щецине и Варшаве появилось подозрение на внешнее наблюдение. Один из активистов был задержан, но через некоторое время отпущен. По линии костёла поступило предупреждение: в деле могут появиться советские специалисты, неформально внедрённые в советское консульство и в их военный госпиталь. Легенды прикрытия — гражданский специалист из Минска и студентка медуниверситета прибывшая по обмену.

Мужчина в сером костюме, после этих слов своего подчиненного молча делает пометку уже в своем рабочем блокноте.

Тем временем Бруно продолжил:

— Джованни, несмотря на свои психические отклонения, вполне надёжен и управляем. Доказательства в нашем распоряжении. Используется как хаб для обмена информацией. Имеет право входа в несколько дипломатических квартир, включая швейцарскую и французскую.

— Отработан вариант внедрения одного из наших людей в круг подготовки «летней платформы» Солидарности. Для этого потребуется дополнительное финансирование и усиление оперативной группы в Варшаве. Предлагается перебросить ещё одного сотрудника под прикрытием журналиста.

Резидент спросил:

— Есть ли риски утечки по линии костёла?

— Минимальные. Иерархия замкнута. Связные проходят только через проверенные каналы. Однако на горизонте появился фактор нестабильности — один из советских специалистов, некто капитан Лаптев. Возможно, контразведчик.

Мужчина в сером костюме посмотрел на Бруно поверх очков:

— Ликвидация?

Ответ прозвучал спокойно:

— Пока — нет. Под наблюдением. При наличии подтверждений, вам доклад немедленно.

Магнитофон переключился на следующий фрагмент «Зимнего сада», а Бруно поместил свой рабочий блокнот в кейс и закрыл его, щелкнув замками.

— Ваш отчёт Бруно будет немедленно отправлен в Бонн. Ждите моих дальнейших распоряжений.

Глава 28

Данные начали поступать мне через зонд висевший над Варшавой, почти сразу после того, как фигура в пальто скрылась за воротами посольства. Канал был защищён, слабый луч инфракрасной синхронизации не фиксировался ни одной из систем наружного наблюдения. Одна их «Мух» устроившись в щели за плинтусом защищенной комнаты, транслировала аудио и видеопоток «Птичке» устроившейся на карнизе соседнего здания, и далее на зонд. Сориентировшись, начал изучать запись.

Распознанное лицо — Бруно Штольц. Через интерфейс поступила пометка от «Друга»:

«Ранее фигурировал в операциях в Бейруте, Гаване и Лиссабоне. Контактировал с агентурой под контролем ЦРУ и службы BND. Подозрение в координации финансовых операций по подкормке „Солидарности“ через подставные фирмы в Австрии и Югославии».

Видеозапись из помещения второго этажа поступила спустя две минуты. Простая комната, плотные шторы, стол, человек с седыми висками в очках и костюме с узкими лацканами. Визуальное совпадение на 98,4% — резидент по Варшаве, Мюллер. Перехваченный аудиопоток начал складываться в структурированную информацию.

— Herr Stolz, берлинская станция обеспокоена задержками. Хотят понять, где именно оседают средства.

— Всё в рамках запланированного. На последнем этапе, через «Zukunft GmbH», передано тридцать пять тысяч условных единиц. Через обменники в Вене и Загребе они преобразованы в наличные. Затем — трансфер через Силезию.

— А хранилище?

— Варшава. Местный контакт, священнослужитель, обеспечивает прикрытие. Через него проходят встречи, в том числе с представителями восточных профсоюзов.

— Костёл?

— Да, костёл на Жолибоже. Условное имя — Джованни. Итальянец, связи по линии Opus Dei и «Pro Familia».

— Ребёнок?

— Проблема возникла. Не по нашей вине. Классифицируется как внутренний инцидент. Эмоциональная реакция не пересекает границы оперативной пользы. Родители ребенка пока не обращались в польские правоохранительные органы.

Я приостановил воспроизведение, выделив фразу.

«Друг» дал комментарий мгновенно:

«Содержит индикатор двойной операции: прикрытие педофильской активности используется для шантажа, влияния и дисциплины внутри церковной сети. Возможно наличие видеофиксации, используемой как средство давления на непубличных партнёров».

Анализ шёл с нарастающим итогом. «Муха» через тепловизор передала слабый сигнал от задней стенки шкафа в углу. Двойное дно. Возможно — хранилище с носителями информации.

Перешел к изучению следующей части разговора:

— В случае провала линии «Север», готовы перевести поддержку через «Юг»?

— Уже инициировано. Контакты через чешские структуры и южнославянские порты. В случае провала в «Гданьском троугольнике» нами активируются фигуры в Лодзи и Радоме.

— И что с этим русским, со смешной фамилией?

— Пока не выяснено, как он обошёл наш контроль. Линия «Фил» временно приостановлена. Ведётся оценка возможных угроз.

Пауза. Мюллер встал, подошёл к окну, посмотрел на еле заметную снежную крупу за стеклом.

— Дальше действуйте тихо и предельно аккуратно.

Папка захлопнулась, съём информации прекратился. «Друг» передал краткий комментарий:

«Контакт подтверждён. Связь действий профсоюза „Солидарность“, педофильской сети и разведки ФРГ установлена. Требуется оценка вмешательства. Рекомендуется дальнейшее наблюдение, фиксация каналов передачи наличности и подготовка нейтрализации через третьих лиц».

* * *

Путь от госпиталя до центра Варшавы в тот день оказался на удивление свободным. Машина скользила по мокрому асфальту, не оставляя следов, и казалось, что улицы нарочно притихли, будто чувствовали важность момента. В бардачке лежал плотный конверт, над которым работали мы с «Другом» не один вечер. Сведения систематизированы, фотографии разложены по уровням приоритетности, номера, лица, поведенческие шаблоны — всё было учтено. Но это была малая часть полученной за последнее время информации. Самым трудным было выбрать, что из этого отдать Лаптеву, а что оставить при себе.

В кабинете особиста всё было по-прежнему. Часы на стене тикали с тем же ритмом, жалюзи пропускали тусклый свет, капитан сидел за столом, просматривая какой-то доклад. Услышав шаги, он поднял глаза, кивнул, указал на стул напротив.

— Слушаю, Борисенок. Что принес?

Обычная канцелярская папка мягко легла на стол.

— Тут только часть. Основное — фиксация контакта между предполагаемым сотрудником BND и агентом под прикрытием из костёла. Видеофиксация, аудиофрагмент. Анализ поведенческих реаций. Плюс фотографии всех лиц, зафиксированных на пленках находящихся в квартире священника Джованни. Большинство мной не установлены.

Лаптев аккуратно разложил снимки по столу. На глянцевой бумаге — лица мужчин в разном возрасте, кто-то в рясе, кто-то в гражданской одежде. Один — с медальоном на цепочке, другой — с характерной родинкой у левого виска.

— Эти с видеокассет?

— Да. Включая вот этого, — мой палец указал на фигуру в очках и спортивной куртке. — Он появляется на четырёх носителях, всегда в роли наблюдателя. Не участвует, но всегда рядом. Есть предположение, что именно он выполняет функцию координатора.

Капитан провёл рукой по подбородку, снова взглянул на снимки, затем на лежащий сбоку лист с временной шкалой.

— Кто производил съёмку?

— Капитан, мы уже говорили на эту тему… Я информацию предоставил. Хочешь перепроверяй ее, хоть трижды, хочешь выброси в корзину, дело твое. А я никого не сдам… Могу сказать только, что кассеты извлечены на месте, носители продублированы. Имеется полная копия. Оригиналы — пока у Джованни в тайнике. Передавать их в дальше смысла нет, пока не установлены все фигуранты.

Лаптев откинулся на спинку кресла. Минуту молчал, затем заговорил:

— Есть возможность получить точные координаты мест, где это происходило?

— Уже передано. Адреса, время съёмок, даже освещение в комнате на момент записи. Потребуется подключение ваших коллег. Лучше, не сильно афишируя.

— Понял. А что по связям священника?

— Зафиксирован контакта с представителем немецкой дипломатической миссии, предполагаю что он сотрудник западногерманской разведки. Предполагаю, что им осуществляется финансирование нелегальных организаций, в том числе движения «Солидарность», под прикрытием Ватикана. Уже установлена прямая связь между педофильской сетью и разведоперацией западной разведки.

Капитан посмотрел на снимок мужчины в сутане, лицо которого было частично размыто.

— Этот точно Джованни?

— Да. Проживает в доме при костёле на Жолибоже. Национальность — итальянец. Прибыл по церковной линии. В документах — консультант по вопросам семьи и молодежи.

Молчание снова повисло в комнате. Потом Лаптев наклонился, собрал фотографии в стопку.

— Ладно. Оставь всё здесь. Постораюсь все сделать быстро и тихо. Но учти: чем глубже копаешь, тем грязнее становится. Это большая политика, и еще большие деньги.

— Именно поэтому всё зафиксировано. Всё проверено. Никаких домыслов. Только факты.

Капитан кивнул, затем поднялся и, подойдя к окну, тихо добавил:

— Только аккуратно, Борисенок. Этим людям не терпят врагов и если они появляются, то их устраняют.

* * *

Ночь выдалась на редкость тихой. Внутри квартиры царил покой: ритмичное дыхание Инны, шуршание её волос на подушке, слабое потрескивание углей в печи, всё нашептывало о безопасности.

Но внутри звенело тревожным предчувствием. Нейроинтерфейс не проявлял активности уже больше трех часов, что само по себе было подозрительно. Система работала стабильно, а значит, имел место умышленный саботаж или попытка изоляции.

Тревожный сигнал поступил резко и неожиданно. Голос «Друга» звучал с характерной искажённой задержкой:

«Потеряна связь с тремя дронами в секторе улицы Млынарска. Зафиксирована активность радиоэлектронного подавления. За минуту до потери — визуальный контакт с двумя неизвестными. Подтверждение: атака на канал связи. Вероятность намеренной операции — 94%.»

Поднявшись с постели, аккуратно укрыл Инну, стараясь не разбудить. Затем, бесшумно прошёл к себе в мастерскую. Там, среди аккуратных стопок бумаг и записей, уже мигал монитор диагностического терминала, замаскированный под переносной телевизор «Юность».

«Друг» вывел схему сети — три узла светились красным, а над ними возникли значки означающие «подавление сигнала». В нижнем углу всплыла короткая надпись: «Наблюдение обнаружено. Угроза высока.»

Связь с одним из резервных микродронов восстановилась частично. Он передал серию смазанных изображений — силуэт человека в вязанной шапке натянутой на глаза и поднятый ворот свитера тоже до глаз. В руке — портативный глушитель радиочастот. Следом в кадр попало лицо второго — явно европейская внешность, худощавый, с характерным надменным выражением.

В это же время на «Муха» в подъезде зафиксировала движение. На экране появилось изображение темного автомобиля без номеров, припаркованного в полуметре от входа. Внутри — двое. Один говорит в рацию. Система перехватила и расшифровала часть переговоров:

«Объект спит. Пока не выходим. Дожидаемся подтверждения.»

Следом немедленный анализ «Друга»:

«Автомобиль идентифицирован по модели и конструктивным особенностям как Fiat 125p. Вероятность принадлежности к иностранной разведке — 87%.»

Вариантов действий было немного. Выходить на улицу, однозначно означало прямое столкновение. Оставаться и ждать, значит добровольно отдать инициативу противнику. Пришлось мысленно активировать комплекс экстренного отвлечения: «Петля 3-Б», имитирующий сигнал перемещения меня через черный ход на соседнюю улицу, формируя голограмму моего тела. Через полминуты камеры дронов зафиксировали, как оба наблюдателя вышли из машины и поспешно направились к парадной, разойдясь в разные стороны. Один из них связался с центром:

«Объект покинул квартиру. Перехватим на углу.»

Глава 29

В этот момент «Муха-13», заранее оставленная у чердачного люка, развернулась и активировала вмонтированную систему локального импульсного подавления. Энергетический выброс вывел из строя миниатюрный радиомикрофон, установленный в мой дверной косяк накануне.

Следом через общую сеть от «Друга» поступил доклад:

«Зафиксирована попытка несанкционированного вмешательства в линию электропитания квартиры. Вероятная цель — подготовка несанкционированного вторжения. Подозрительная активность наблюдается в электрощитке подвального уровня. Разрешение на активное вмешательство требуется немедленно.»

Тут же для обследования электрощитка отправилась одна из «Мух». Уже меньше чем через минуту она оказалась у щитка. Камера передавала изображение: металлический ящик, открыт, внутри — компактное устройство с таймером и двумя переключателями. Линия питания была замкнута через дополнительный блок с характерной маркировкой.

«Взрывное устройство, весом пять грамм. Тип — направленный заряд. Активирован. До срабатывания 41 секунда. Начинаю обезвреживание заряда.»

Сердце почему-то застучало глухо. На экране таймер отсчитывал секунды, но «Жук-7» уже демонтировал первую из двух цепей. Осталось 15… 12… 9… В интерфейсе вспыхнул зелёный сигнал: «Угроза устранена.»

На соседней вкладке «Друг» прислал экстренный доклад:

«Инициирована подготовка одновременного нападения по нескольким направлениям. Отравление через вентиляцию исключено. Зафиксировано подозрительное движение в районе квартиры капитана Лаптева. Вероятность синхронизированной атаки — 91%.»

Значит, враг не просто насторожился — он перешёл в наступление. Слишком все происходит слаженно. Видимо, моя фигура, которую сначала не воспринимали всерьёз, перешла границу допустимого. И вот последовал ответ. Надо признать, быстро и изощрённо.

Нейроинтефейс заморгал иконкой канала связи. Закпуск — тройное касание точки на затылке. Видеоканал активировался, и спустя пару секунд появилась фигура Лаптева, он был у домашнего телефона. Лицо напряжённое, голос предельно сдержанный:

— У нас ЧП. Сначала звякнул пару раз телефон, теперь что-то с проводкой. Ребёнок в панике, жена в истерике. Подключился кто-то извне. Всё как-то одновременно. Пришлите тревожную группу на мой домашний адрес!

Ответ ему прозвучал быстро и без колебаний:

— Группа поднята по тревоге, выезжает! Срочно переведи семью в самое защищенное место и отключи всю электронику.

— Принято.

Изображение свернулось. Сигнал от «Друга» зазвучал вновь:

«Противник прекратил проведение акции. Одна из групп отходит в направлении улицы Полной. Вторая через парк направляется к мосту. Действия?»

Ответ «Другу» прозвучал чётко:

«Отследить, установить постоянную слежку. В контакт не вступать. Организовать наблюдение за всеми пунктами связи, через которые возможен их обмен информацией. Обеспечить всеми возможными способами перехват. Приоритет задачи наивысший.»

* * *

Внутримоего черепабыло необычное ощущение: я чувствовал каждую извилину своего мозга, как каждая из них былапредельно напряжённой. А еще, как будто отизвилин мозга до висков натянулись раскалённые струны. Висел в интерфейсе уже больше пятнадцати минут, наблюдая за тем, как «Муха-21»,занявшая позицию в вентиляционномканале защищенного помещения на второмэтажездания немецкого посольства, транслировалацветное видеосо звукомв прямом эфире. Сигнал шёл устойчиво, звук был чистым, а углы съёмки — идеально подобранными. По комнате ходил герр Мюллер как загнанная в угол крыса, а Бруно Штольц, стоял неподвижно, навытяжку, как застуканный на чем-то новобранец.

На стенах — всё та же нейтральная серо-бежевая гамма, репродукции выровнены, ковёр ровно по центру. Но воздух был другим. Плотным. Вязким от напряжения.

Резидент в сером костюме присел за массивный письменный стол. На его лбу выступил пот, хотя радиаторы отопления в кабинете были едва тёплыми. Он не делал ни одного движения зря — только пальцы негромко постукивали по стеклу бокала с вином, но пить он так и не решился. Папка с грифом «Vertraulich» лежала перед ним раскрытая. Листы внутри были исписаны мелким, аккуратным почерком.

Бруно, нервно оправляя манжету сорочки, замер в двух шагах от стола и с глухой отрешённостью проговорил:

— Операция сорвана. Все три группы потерпели неудачу. Один из парней, который должен был установить заряд в подъезде объекта, исчез. Есть основания полагать, что он устранён. Второй — в бегах. Третий, водитель, не выходил на связь с трёх часов ночи.

Голос резидента прозвучал резко, в нём не осталось ни капли немецкой сухости:

— Кто дал добро на формат такой атаки? Почему о действиях не было предупреждения хотя бы за сутки? Я должен был выдать тебе отдельный канал! Где твоя дисциплина, Штольц?

Бруно заметно побледнел. Губы начали едва заметно подрагивать. Ему пришлось немалым усилием взять себя в руки, иначе конец карьере мог настать прямо здесь.

— Приказ поступил напрямую из Цюриха. Статус канала был красный. Вы в курсе, что по этому протоколу ответ не предусмотрен, выполнение беспрекословное. Уведомление Вас, только после завершения акции.

— Да Бруно, я в курсе нюансов этого протокола. Как думаешь, почему Центр пошел на это?

— Думаю они посчитали, что этот гражданский, просто полевая обслуга. А оказалось, что он работает не хуже Пфайфера.

Резидент поднял глаза и, чуть помедлив, с леденящей ровностью уточнил:

— Хочешь сказать, что советы внедрили специалиста уровня аналитика центрального аппарата, и мы прозевали его?

— У него нет звания, нет никакого служебного статуса, документы — чистые. Удалось выяснить, что он имеет очень высокую инженерную квалификацию. Про таких русские говорят «золотые руки». Имеет хобби — автотюнинг. Его личный автомобиль это настоящий шедевр экселенц! Но больше всего меня смущает его возраст — парню всего 21 год. Но его действия говорят об обратном. Он с легкостью предотвратил три параллельных попытки. При этом, он это сделал без контакта с польскими спецслужбами. Значит, он из закрытой структуры, которая работает автономно.

На этих словах в кабинете повисла пауза. Секунда. Две. Затем резидент со всей силы ударил ладонью по крышке стола. Папка подпрыгнула, а бокал чуть не упал, расплескав при этом немного своего содержимого.

— Ты не только провалил задание, но и засветил наш интерес! Они теперь знают про это. Боюсь что теперь каждый костёл скоро будет под их микроскопом. Сколько времени уйдёт на дезактивацию цепочки? Неделя? Месяц?

Бруно поник, как мальчишка перед родительской выволочкой. Глаза потускнели, плечи опустились. Только голос остался ровным, натренированным, как у католического священника на исповеди:

— Уже начата эвакуация точки в Лодзи. Часть архива перемещена в Гданьск. Кассеты с материалами Джованни изъяты, копии сделаны. Сам объект — пока под контролем, но его поведение нестабильно. Есть риск срыва.

Резидент прошёлся по кабинету коротким шагом, затем вернулся на место и посмотрел в потолок, будто оттуда должна была снизойти поддержка. Именно в этот момент дрон сделал почти художественную фотографию. В голосе звучала смесь ярости и паники:

— Сколько лет строилась эта структура, Бруно? Ты хоть понимаешь, что сейчас разрушается? Эти маршруты через Будапешт и Закопане были согласованы лично на уровне канцлера! Десять лет ушло на то, чтобы обойти британцев, а ты… какой-то идиот из Центра, залез с зажигательной шашкой в монастырский двор!

Ответ Бруно прозвучал с явным усилием, как если бы слова застревали в горле:

— Объект оказался нестандартным. У нас нет по нему биографической справки, кроме того, что родители погибли на нефтепромыслах, сам он прошел срочную службу. Правда служил в разведроте полка ВДВ, из дивизии которая в полном составе сейчас воюет в Афганистане. Для оперативной маскировки и был сформирован полк в котором он проходил службу. Всё началось с попытке сделать его курьером. А потом пошло одно за другим. Ребёнок из хора, Джованни, кассеты… всё привело к…

Резидент вздохнул, медленно, глубоко, и выдохнул тяжело. Затем, с ледяным спокойствием, словно читая с заранее написанного приговора, произнёс:

— Ты останешься в Варшаве до завершения фазы зачистки. Прикроешь архив, уничтожишь всё, что связано с линией «Святоша». В том числе и Джованни. Если он заговорит, это будет катастрофа. А вот если ещё раз допустишь утечку — не жди ни защиты, ни подтверждения статуса. Падёшь, как тот поляк с крыши — тихо, быстро и без следа.

На этих словах Бруно сжал губы в тонкую нитку, кивнул и забрал папку со стола. За спиной послышался хруст обуви по ковру — резидент направился к сейфу, где хранились 3,5 дюймовые кассеты с одноразовыми ключами для каналом связи с Бонном. Штольц вышел из комнаты, не оборачиваясь.

На интерфейсе «Друга» появилась надпись: «Передача завершена. Видео сохранено. Аудиоархив подготовлен. Готов к кросс-сопоставлению с ранними переговорами. Рекомендую немедленную реакцию.»

В моей голове уже выстраивался план. Ответ должен быть не просто решительным — хирургически точным. А главное, никто с той стороны не должен понять что это мой удар, да и вообще что это и есть удар…

Глава 30

Улица Яздов тихо дремала под серым утренним небом. Снег, перемешанный с дорожной пылью, скупо хрустел под редкими шагами прохожих. За кованым забором посольства ФРГ суетливо вышагивал охранник с автоматом, лениво поглядывая вдоль периметра. Птичьи следы, оставленные на подоконниках и карнизах, терялись в ледяных разводах. Вплотную к парадному входу посольства, выложенному из светлого известняка, ступени начинались с широкого марша и уходили в тень под козырёк. Именно оттуда Штольц собирался выйти, когда закончился его доклад резиденту.

На крышу соседнего здания ещё накануне была запущена «Птичка» — один из дронов ближнего наблюдения. Внешне — обычная сорока, в поведении — чуть более дисциплинированная, чем городские сородичи. Она будто одетая в элегантный фрак: чёрное с сине-зелёным отливом оперение на голове и спине, ослепительно белое брюшко и длинный, будто лакированный, хвост. Сейчас её цепкие чёрные лапы уверенно впились в ледяной выступ, а тёмные глаза, блестящие, как бусины, зорко осматривают окрестности. На выступ здания, от неё падает чёткая тень — стремительная, угловатая, словно вырезанная ножницами из чёрной бумаги. Ветер шевелит её перья, но она не дрожит — лишь слегка покачивается, как маятник, сохраняя идеальное равновесие. В клюве — крохотная льдинка, которую она лениво перебирает, будто пробуя на вкус зимний воздух.

Именно в этот миг «Друг» передал дрону приказ: активация сценария «Сокол 3». Сорока замерла на мгновение, голова резко повернулась, и мгновенная реакция: она сорвалась с карниза так стремительно, что снежная пыль взвилась в воздух. Её хвост, длинный и гибкий, рулит в полёте, помогая ей виртуозно лавировать между препятствиями. А самое главное, ее полёт бесшумный.

В тот самый момент, когда Штольц появился из дверей, крепко держа в руке кейс с документами и запечатанной плёнкой, он получил ощутимы толчок в спину, достаточный, чтобы стоя на краю ступеней, непроизвольно сделать шаг вперед.

Тело Штольца пошатнулось, подошва поехала по гладкой поверхности льда, оставленного ночной оттепелью, и тело рухнуло вперёд, затем вниз. Плечо ударилось о перила, кейс вылетел из руки, пролетел полметра и врезался в стену. Голова описала полукруг и коснулось в гранитной грани ступени. За долю секунды до падения «Птичка» успела ударить клювом в боковую зону шеи, впрыснув под кожу микродозу блокирующего состава. Вещество работало мягко, не вызывая немедленного паралича, но прочно удерживая организм в состоянии физиологической нестабильности: отсутствие рефлексов, нарушенная терморегуляция, реакция зрачков — всё соответствовало тяжёлой травме.

Охранник посольства метнулся к упавшему. Кто-то из прохожих закричал. В толпе зашумели голоса. Женщина в бежевом пальто упала на колени рядом с телом. Ткань на плече Штольца была разорвана — отсутствовала одна из пуговиц пальто, большая, блестящая, с витым красивым узором. Она теперь валялась внизу у лестницы, сверкая между плитами, как случайная драгоценность, утерянная в суете.

Сигнал от «Птички» поступил в мой нейроинтерфейс: «„Несчастный случай“ и иньекция подтверждена. Артефакт легитимизации снят. Легенда закреплена визуально. Фотофиксация и отслеживание реакции начато.»

Один из медиков, примчавшихся на «скорой», нервно осматривал голову пострадавшего. Диагноз звучал уверенно:

— Подозрение на перелом основания черепа. Травма плечевого пояса. Состояние тяжёлое. Без сознания. Перевозке не подлежит. Срочная госпитализация в ближайшую клинику на месте.

Всё шло по плану. Госпиталь уже был под контролем. Дроны с камерами на позициях. Врач, что встретит Штольца у входа, уже получил инструкции через радиосеть «скорой помощи». Медперсонал в палате под наблюдением. Через пару дней, когда ажиотаж у противника утихнет, начнётся медленное «потрошение» — аккуратное сканирование его памяти, нейросоматических следов, реакций, разговоров.

Не потребуется даже применять насилие. Организм сам будет открывать нужные зоны памяти, ведь активатор в составе инъекции действовал на уровне синаптической чувствительности.

«Друг» дал короткий отчёт:

«Операция завершена. Идентификаторы доступа к воспоминаниям получены.»

На внутреннем экране интерфейса загорелась цепочка: три лица. Два священника. Один человек в очках. За ним стоял логотип одной из европейских разведок.

Теперь оставалось лишь терпеливо вскрывать слой за слоем, не спеша. Как хирург на операции. И также, слой за слоем ушивать, после тщательной чистки раны.

* * *

Охранник у боковых ворот хмурился и часто поглядывал на часы. Его смена должна была закончиться еще полтора часа назад, но распоряжение посла задерживало всех.

На втором этаже административного корпуса, в кабинете с видом на парк Уяздовский, резидент Мюллер ходил взад-вперед, не отрывая взгляда от выложенной на столе схемы. Рядом стояли двое сотрудников посольства: его личный секретарь по безопасности и помощник по логистическим вопросам. Атмосфера в комнате держалась на грани раздражения и нервного напряжения.

— Он не мог просто так поскользнуться, — произнёс Мюллер, не отрывая взгляда от бумаги. — Это падение слишком вовремя произошло для кое кого. Слишком во время, чтобы быть случайным.

Помощник-логист, слегка сутулый мужчина с беспокойными глазами, шагнул ближе к столу:

— Господин резидент, свидетели говорят, что он вышел быстро, почти на бегу. Гололед, ступени скользкие, обувь гладкая. Это может быть и обычное стечение обстоятельств.

Мюллер поднял голову и посмотрел на него с плохо скрываемым раздражением:

— Меня сейчас не интересует, что говорят очевидцы. Я вижу слишком много совпадений, в нужное время и в нужном месте. Именно в день, когда Бруно должен был передать плёнку с записями из костёла. Именно утром, после доклада о потенциальном противодействии со стороны советских структур. Именно в момент, когда по нашим данным в городе работают нелегальные агенты. Нет, это не может быть простой случайностью, и как вы говорите «обычным стечением обстоятельств»!

Секретарь по безопасности тихо вмешался:

— Были проанализированы записи с камер наблюдения у фасада и на крыше. Никаких подозрительных фигур. Никаких следов вмешательства. Только один инцидент — нападение птицы. Возможно, та просто испугала Штольца и спровоцировала его падение.

Мюллер остановился, приподнял брови и произнёс с презрением:

— Птица?

— Если быть точным, то это была сорока.

Вы предлагаете мне всерьёз обсуждать гипотезу о шпионской сороке?

Ответ прозвучал негромко:

— Это тоже проверено. Сорока обычная. Служба безопасности анализировала перья, оставшиеся на месте инцидента. Всё в пределах логических допущений.

Пауза длилась добрых десять секунд. Затем Мюллер произнёс с холодной уверенностью:

— Хорошо. Пусть будет пока несчастный случай. Но с этого момента у его палаты дежурит не только польская полиция, но и сотрудник посольства. Постоянно. Без перерывов. Даже ночью.

Секретарь кивнул:

— Уже передано в канцелярию. У двери дежурит лейтенант Кавальски из варшавской комендатуры и наш техник связи Хайнц. График составлен на трое суток вперёд. Все дежурные получают допуск только через меня.

Мюллер повернулся к окну и замер. За стеклом капли стекали по углу рамки, смешиваясь с мутными отражениями внутреннего света. Несколько секунд в кабинете царила тишина. Потом снова прозвучал его голос, спокойно и жестко:

— Если кто-то попробует добраться до Штольца, это будет означать, что за нами следят не только здесь в Польше, но и из Бонна, а возможно и из Москвы. А если это так, то нам будет нужно написать не один отчёт. И не только в Министерство иностранных дел… И в обязательном порядке будет нужно зачистить всё… До фундамента…

Помощник-логист прокашлялся и спросил:

— Что передать в Бонн?

Мюллер подошёл к столу и взял перо:

— Передайте: произошёл несчастный случай. Бруно Штольц получил множественные травмы в результате падения на обледенелых ступенях посольства. На данный момент находится в критическом, но стабильном состоянии. Под наблюдением. Обстоятельства инцидента проверяются. Утечки информации не зафиксировано.

Он записал каждое слово резидента. Бумага шуршала. У Мюллера дрогнула скула. Потом он добавил:

— И передайте в Бонн — я не верю в такие совпадения.

Глава 31

Вечером, когда Инна уже спала, было решено поручить «Другу» детальный анализ видеокассет из коллекции Джованни на предмет скрытой информации. То, что являлось грязной хроникой для извращенцев, могло таить в себе нечто куда более зловещее.

«Друг» работал в режиме глубокой дискретизации: кадр за кадром, строка за строкой, с анализом импульсной модуляции и вторичного спектра звукового сопровождения.

'Медик-инженер, ваше предположение полностью подтверждаю. Найдены следы закодированных меток в субчастотном диапазоне звука и визуальная пульсация с частотой 25 кадров в секунду. Включен модуль дешифрации. Обнаружен паттерн ватиканского внутреннего шифра.

На экране всплыла декомпилированная цепочка: имена, даты, местонахождения, отметки — всё связано.

«Кто отправитель? — спросил я.»

Невольно, будто боялся, что мою мысль услышат сквозь стены, спросил тихим шепотом.

Ответ последовал спустя секунду:

«Кодовое имя „Lumen E“. Есть основания предполагать, что это агент внутренней структуры в Государственном Секретариате Святого Престола. Действует от имени фракции, стремящейся усилить контроль над польской церковью и через неё — на политику страны.»

Получалось, Джованни, не просто падший священник. Он собиратель, коллекционер. Не для удовольствия, а ради шантажа. Компромат собирался им тщательно, с возможностью уничтожения, но и с возможностью передачи по определённому протоколу. И ведь насколько хитро и цинично замаскированы эти материалы! Даже если, эти материалы и попадут в чужие руки, кто из нормальных людей будет лишний раз это просматривать? А если найдется такой, то он уже будет служить католическому престолу. Как хорошо, что эту грязнцю работу, может и делает «Друг»!

— Лаптеву об этом пока ни слова, — сказал вслух.

На сердце стало тяжело. В голове рождалась дилемма: использовать находку, передав её капитану, как это требовалось бы по соглашению о сотрудничестве? Или рискнуть, и самому копнуть глубже, выйти на саму сеть? Но за этим шагом — политика, Ватикан, дипломатический кризис.

Враг был больше, чем казался. И ближе, чем хотелось.

Через день, когда «Друг» завершил обработку всех видеофайлов, он неожиданно сообщил об еще одной находке внутри закодированных блоков звука. В одном из эпизодов, который визуально казался заурядным, в звуковом спектре на сверхвысоких частотах была встроена микроскопическая модуляция, воспроизводимая только при специальной декодировке. Информация была зашифрована по методу, известному ещё с времён Второй мировой — но с адаптацией под современные возможности. Анализ занял у «Друга» менее минуты.

'Распознан фрагмент передачи. Подпись: «Lumen E». Статус: высокоприоритетный агент. Уровень доступа — экклезиастический.

Позиция: курирующий восточноевропейские дела кардинал. Задача: инициировать раскол Польской католической церкви. Цель: ослабление прямого влияния Ватикана и создание «Народной Католической Церкви Польши».'

Я нахмурился. Это уже было не просто дело разведки, это мне сильно напоминало начало конфессионального катаклизма.

«А кто использует материалы Джованни?» — спросил через нейроинтерфейс я.

«Кардинал „Lumen E“ использует компромат на епископов и приходских священников как инструмент чистки и подмены. Судя по всему, внедрение националистически ориентированных клириков в ключевые епархии уже начались. Поддержка: косвенная — от ряда спецслужб, включая BND. Однако последняя, скорее всего не знает об истинной цели этой операции „Lumen E“. Похоже, что они вообще не подозревают о его существовании.»

— Отлично, — пробормотал я. — У нас тут не просто педофильская сеть, а скрытая реформация. Только вместо тезисов на стенах — изнасилованные дети.

«Полностью поддерживаю вашу оценку ситуации медик-инженер,» — согласился «Друг». «Моральный ущерб максимален. Последствия для легитимности Святого Престола крайне критические.»

«Как считаешь, Лаптев должен об этом знать?»

«Вероятно, нет. Его интерес — локальный. Контроль над агентурой и утилизация угрозы. Выход на „Lumen E“ выходит за рамки его компетенции.»

Я задумался. Если использовать это по умному, то можно стереть всю структуру. Но ценой будет скандал, раскол, вполне возможно, открытая конфронтация. С другой стороны — молчать, значит, дать заговору шанс дозреть. И до чего могут довести страну националистически настроенные ксендзы, предугадать невозможно. И судя по всему пи##расом среди них нет… А значит и нет рычага влияния… Нужно будет подумать. Очень осторожно подумать. А начать необходимо с поиска врагов этого «Lumen E».

Снова сигнал от «Друга» пришёл ночью, когда Инна уже спала, укрывшись одеялом до подбородка. Я сидел на кухне, глядя в тёмное окно, где отражалась только моя тень, и просматривал расшифровку последних информационных слоёв, снятых с записей Джованни.

«Имя: Ксаверий Янджевский. Возраст: 59 лет. Епископ Плоцкой епархии. Статус — канонический, лоялен Святому Престолу. Противостоит влиянию фракции „Lumen E“. Потенциальный союзник. Место контакта: костёл Св. Варвары, Старе Място, четверг, 14:00, после службы.»

Я закрыл глаза. Почти как в юности, когда мы часто действовали на территории, где не было чётких карт.

«Ты уверен, что это не ловушка?» — прошептал я.

«Вероятность провокации — 2,4%. Епископ не связан с сетями BND. Контролирует ряд приходов, где отмечены случаи сопротивления „перестройке“ церковной иерархии.»

* * *

В четверг я был в костёле до начала службы. Сел в крайнюю скамью, под хоровым балконом, в тени. Служба шла по всем канонам: латинский, кадило, орган. Епископ Янджевский говорил спокойным голосом, почти лишённым эмоций, но с внутренней уверенностью, от которой трепетали даже стены храма.

Когда прихожане начали выходить, я остался.

Он заметил меня сразу, хотя, казалось, вообще ни на кого не смотрел.

— Pan z Ministerstwa?(Пан из Министерства?) — негромко спросил он, подходя к скамье.

— Nie. Raczej z sumienia.(Нет. Скорее по совести.) — Я встал.

Он чуть приподнял бровь.

— Z sumienia? To ciekawe.(По совести? Это интересно.) — Он сделал жест — пройти в боковую ризницу.

В комнате пахло ладаном, бумагой и каким-то лекарственным бальзамом.

— Вы говорили с кем-то из священников в Лодзи. После этого они исчезли. Я знаю, почему, — сказал я по-польски, медленно и чётко. — Еще я знаю, кто такой «Lumen E».

Он побледнел. Долгое молчание.

— A ty kim jesteś?(А ты кто есть?)

— Человек, который может дать вам защиту, и еще информацию. Но взамен я хочу одно: доступ к тем, кто не предал веру. Я хочу понять, с кем мы действительно имеем дело.

Он поставил руку на массивный дубовый стол, как будто взвешивая приговор.

— Если вы соврёте мне хоть раз — я передам вас Ватикану. Но если вы говорите правду… — он посмотрел прямо в глаза. — Тогда, быть может, мы оба спасём Церковь.

* * *

Мы сидели с женой на балконе вместе, слушая, как над Варшавой сгустились первые сумерки. Инна, укрывшись пледом, молча пила чай, взгляд её был направлен в небо, словно она ловила там сигналы, понятные только ей. Я же мысленно собирал мозаику из последних данных, полученных благодаря сети неутомимых дронов. «Фил» не дремал, но кое-кто из местных вдруг засуетился: словно что-то резко пошло не по их плану.

Я взглянул на Инну. Она уже смотрела на меня, тихо:

— Ты снова что-то узнал?

Я кивнул.

— Да дорогая…

Следующим вечером погода выдалась ветреной и холодной, как будто сама Варшава шептала: «Не каждому быть посвящённым». Я шел по узкой улочке Старого города, в которой каждый камень хранил следы веков. Капли дождя барабанили по карнизам и стекали на выщербленные мостовые, а у входа в часовню святого Варфоломея меня уже ждали.

Внутри было тепло и пахло воском, ветхими молитвенниками и тонкой пылью времени. Епископ сидел в одиночестве, в одной из боковых ниш, перед иконой Чёрной Мадонны. Седой, в темной сутане, он поднял на меня взгляд и произнёс:

— «В начале было Слово, и Слово было у Бога…»

Я остановился в полушаге и тихо добавил:

— «…и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога.»

Он кивнул. Начальное признание состоялось.

— Присаживайтесь, Константин. Здесь можно говорить откровенно. У этой иконы исповедовались мученики и предатели, но только первые уходили отсюда живыми.

Мы сели на лавку, обращённые лицом к мерцающему свету лампад. Он молчал, словно выжидая, а я чувствовал, как от иконы словно струится холод, пробирающий до костей. Или это был страх?

— Зачем вы здесь, епископ?

Он чуть улыбнулся:

— Я был здесь задолго до вас, сын мой. Я родился в этом городе. И умру, вероятно, в нём же. Но вы пришли, чтобы понять, что происходит. И, возможно, вмешаться.

Он достал из складки сутаны маленькую бархатную коробочку. Открыл её и, не глядя, подал мне. Внутри лежал серебряный перстень, украшенный скромным гравированным крестом и тонкими буквами на латыни: «In silentio veritas»(Правда тиха).

— Это не просто дар. Это знак. Для тех, кто понимает.

Я взял кольцо. Холодное, плотное, оно сразу будто стало частью меня. Я ничего не сказал. Просто кивнул.

— Доверие стоит дороже власти и денег, которые дает власть, — продолжил он. — Поэтому у нас принято давать знак и смотреть, кто осмелится его носить.

После короткой паузы он сказал:

— Прежде чем ты получишь полную картину… мне нужно проверить тебя. Маленькое дело. На первый взгляд пустяк. В Кракове, в районе Подгуже, есть церковь святого Флориана. Там служит отец Ежи. Передай ему вот это.

Он извлёк крошечный, завернутый в плотную бумагу свёрток, перемотанный ниткой.

— Не открывай. Не задавай вопросов. Просто передай. Если кто-нибудь спросит, скажешь, что это молитва за упокой. Убедись, что он скажет тебе: «Пепел превратится в огонь». Это будет подтверждением.

Я спрятал свёрток в боковой карман пальто. Епископ вздохнул:

— Если всё пройдёт гладко, тебе откроется больше, чем ты думаешь. И ты поймёшь, почему я до сих пор жив, хотя столько лет стою поперёк дороги и тем, и этим.

Мы ещё минуту молчали, пока ветер не толкнул дверцу часовни, и в храм не ворвался резкий порыв уличного холода.

Я встал и сказал только:

— Я сделаю это.

— Тогда иди с Богом, сын мой. И помни: не всё, что светится, — от света.

Глава 32

Дома, я уже расположился на кухне и подносил ко рту чашку с чаем, как пришел вызов от «Друга»:

«Слушаю тебя мой дорогой!» — отозвался я про себя.

«Сегодняшний поляк в шинели, на углу возле универмага, когда вы возвращались от епископа. Он что-то передал, при просмотре замедлите запись».

«Уже анализирую… Интересно…»

На видео чётко было видно: мужчина пожал руку другому, но пальцы их сомкнулись странно, неестественно. А потом — вспышка сигнала в инфракрасном спектре — мощный импульс. Не горящая спичка и не огонек сигареты. Что это может быть? При дальнейшем просмотре файла, было четко видны перстни у обеих мужчин, такие как мне дал недавно епископ. Только золотые, сделанные под старину, только внутри присутствовали крошечные чипы. Может быть они выполняют роль опознавания с вшитой последовательностью кодов, как на военных самолетах в системах «свой-чужой»?

Мою догадку подтвердил «Друг»:

«Похоже, используется в качестве ключа доступа, возможно к физическому сейфу, или к зашифрованному хранилищу,или опознавания»

«Отметь лица. Проверь по архиву».

«Личность одного, который справа, установлена, это Ковальский Януш, ранее сотрудник UB. Связь с „Филом“, весьма вероятна. Сейчас он, охранник в Академии теологии. Подозревается в хранении цифровых архивов по линии Ватикан — БНД».

* * *

После сообщения «Друга», моя рука невольно скользнула в карман джинсов и нащупала холодный металл. Перстень, вручённый епископом, на первый взгляд выглядел как обычное украшение — старинная гравировка, старославянская вязь, крест и крошечный символ, напоминающий скрещённые ключи. Но пальцы чувствовали больше, чем кожа — в металле пульсировала едва заметная вибрация.

— «Друг, это просто антиквариат? Или мы что-то пропустили?» — мысль, как пуля, ушла вглубь канала.

Ответ не задержался:

«Предмет содержит встроенные наноэлементы, несовместимые с известными технологиями XX века. Предполагаемый возраст внешней оболочки — 1870–1890 годы. Ядро — сплав с квантовыми ячейками. Есть отклик на протокол „Тетра-связь“. Подобное встречалось только в артефактах Открытых миров.»

Кровь похолодела.

«Что он СЕЙЧАС делает?»

«Сейчас активен режим хранения. Содержит зашифрованные фрагменты генетического кода, вероятно, не биологического происхождения. Есть подозрение, что это ключ доступа к сети ретрансляторов вне Земли. Уровень допуска: выше, чем у текущего пользователя.»

В голове рикошетом стучал пульс: кто вложил такое епископу? И знает ли он сам, что носит на пальце ключ от чего-то, что ни Ватикан, ни Кремль, ни Лэнгли даже не могут осмыслить?

«Друг» продолжал:

«Совет: не передавать предмет. Не пытаться вскрыть. Не приближать к полю мощного электромагнитного излучения. Он может самопроизвольно активироваться.»

Вечерний свет скользнул по перстню — и на мгновение крошечная вязь светанула синим, будто приветствуя носителя.

Теперь стало ясно: это не просто знак доверия. Это испытание, или приглашение. Так сказать входной билет в игру, о которой на Земле знали только единицы.

* * *

Для выполнения поручения епископа, мне пришлось создать ситуацию, что бы меня срочно отправили в краковский госпиталь, для ремонта медаппаратуры, которую вывела из строя «Птичка».

Польский Краков дышал историей. Камни вмурованных мостовых, стрельчатые окна и уличные музыканты с лютнями — всё словно бы говорило: «Мы пережили империи. Переживём и тебя». Я шел медленно, не спеша. Записка от епископа была спрятана в двойной подошве ботинка, а мои глаза сканировали отражения в витринах. Не паранойя, инстинкт. Тот самый, который не отнять у тех, кто слишком долго жил в шкуре чужого.

У костёла Святой Варвары, я заметил его: парень в кепке, будто бы студент. Он делал вид, что читает газету, но она у него была на немецком. Через двадцать метров — мужчина с букетом гвоздик, которых в округе никто не продавал. Ещё дальше — туристка, держащая фотоаппарат не к лицу, а чуть в сторону, будто бы снимала витрины, но объектив всегда поворачивался в мою сторону, когда я приближался.

— «Друг, ты это видишь?» — мысленно бросил я, не поворачивая головы.

Ответ пришёл мгновенно:

«Три наблюдателя. Один связан с БНД. Второй из польская служба. Третья неизвестна. Возможно, церковная контрразведка.»

«Что за цирк?»

«Тебя проверяют. Перстень активировал другой протокол.»

Я свернул в боковую улочку, где брусчатка давно сбилась в неровный каменный хребет. Там, на кривых ступенях, сидел бездомный, греющий руки над невидимым жаром. Он поднял взгляд, посмотрел мне прямо в глаза, и кивнул. Ещё один. Связной? Или наблюдатель?

Сжимая в кармане трамвайный жетон, я понимал: это не просто передача записки. Это тест. Сколько шпионов ты выдержишь за спиной, Костя?

На остановке я сел в трамвай, притворился уставшим, прикрыл глаза. В отражении стекла — тот же парень в кепке. Он вошёл на следующей остановке.

«Ты хочешь сыграть в войну теней, „Друг“?» — мысленно бросил я, — «Будь по-твоему.»

В голове уже выстраивался план: как отвести хвост, как активировать «Птичку», как раствориться. Я начал играть.

На очередной остановке был шумный поток студентов и пожилых женщин с авоськами, которые не слишком обращали внимание на нового пассажира в кепке. Он держался в полуметре, опирался на поручень, будто подыгрывая своей невидимости. Но «Муха» уже передавала через нейроинтерфейс панораму происходящего вокруг меня с высоты поручня вагона, А «Птичка» с карниза дома напротив остановки, или с верхушки дорожного знака, или из-под крыла припаркованного «Жука». Служебная отметка над головой моего соглядатая и преследователя мигала мягким оранжевым.

«Друг» вышел на связь без моего запроса:

«Обнаружено второе звено. Женщина в очках, с бумагами. Слежка ведётся в паре с наблюдателем в кепке.»

Решение пришло вместе с поворотом трамвая. На ближайшей остановке притворно помят был билет, а в момент, когда двери начали закрываться, мое тело выскользнуло наружу, будто я случайно споткнулся. Кондуктор кричал что-то на польском, женщина с бумагами зацепилась за поручень, а парень в кепке выругался и остался внутри.

Мгновенно, мной был активирован ультракоротковолновой канал, замаскированный под радиообмен соседней подстанции скорой помощи. «Птичка» уже висела в районе пересечения улиц Гродская и Свята. Два коротких импульса, и в эфире вспыхнула жизнь. Один из радиоканалов принадлежал местному отделению милиции, обсуждавшему сейчас в красках задержание карманника на площади Рынек. А вот второй был куда интереснее: по нему шел зашифрованный обмен между двумя абонентами с явным немецким акцентом в произношении ключевых фраз.

«Контакт потерян на перекрёстке… Переходим к протоколу „Zentrum Drei“…»

«Объект ушел в южный сектор и там нами потерян, запрашиваю дублирующий визуальный…»

Ключевые слова, передача на немецком оборудовании и характер сигналов — всё однозначно говорило в пользу одной версии. Это были не просто поляки. Люди в тени оказались связаны с западногерманской разведкой. Возможно, поляки лишь прикрытие, наёмные участники, но структура, руководившая ими, имела доступ к станциям-ретрансляторам БНД в районе Закопане.

«Друг» подтвердил: идентифицирован протокол передачи, характерный для полевого оборудования, используемого в Восточной Европе западногерманскими техническими группами. Вывод был ясен: слежку вели кадры БНД, действующие через польскую сеть. И теперь они знали, что их объект не так прост, как казалось сначала.

Параллельно с этими мыслями, я осуществил переход через аллею ускоренным шагом. Спина слегка сгорблена, чтобы не привлекать особого внимание. Сразу за киоском — манёвр: быстрый поворот и уход в арку. «Птичка» зависла на уровне второго этажа, сканируя пересекающиеся улицы. Женщина из пары вышла из остановившегося трамвая и направилась туда же, где был замечен мой ускользнувший силуэт. Преследование возобновилось снова.

На заднем дворе старой каменицы (от польск. Kamienica, означает многоквартирный каменный дом, обычно старой постройки, характерный для городов Центральной и Восточной Европы, особенно в Польше.) стояла ржавая лестница — резервный путь наверх. Руки уверенно ухватились за перекладины, подошвы коснулись карниза, вскоре был достигнут чердак. Стук каблуков внизу однозначно указывал, что женщина из экипажа наблюдения прошла мимо.

«Друг» оживлённо передал:

«Оба наблюдателя утратили объект. Сейчас продолжается интенсивный поиск в радиусе ста метров. Рекомендую смену облика.»

Куртка оказалась вывернута, кепка убрана в карман. На тротуар с другой стороны дома спустился уже пожилой мужчина в пыльном плаще. Взгляд — вниз, руки — в карманах, походка — усталая. Городские обыватели не должны были удивится увидев меня.

В парке на скамейке расположилась вроде бы случайная пара. «Птичка» присоединилась, передав новость:

«Наблюдение не возобновлено. Радиус поиска увеличен до двух кварталов.»

И тут мужчина на скамейки выдал себя и свою напарницу. Негромко, глядя ей в глаза, он вроде говорил даме комплемент, а на самом деле:

— Они слишком самоуверенны, — отозвался он вслух, — польские кадры БНД (агенты западногерманской БНД из числа завербованных поляков') расслабились.

— Привыкли к вялым провокациям, — согласилась девушка рядом, — им не хватит изворотливости для хорошей охоты.

Улыбка прошла сквозь мое лицо. Ноги понесли вдоль набережной. Над головой пролетела «Птичка», окрашенная лучами заходящего солнца.

Под гулким сводом краковских улиц, где каждый камень видел намного больше, чем готов был рассказать, я нырнул в боковой проулок, что было делом одной секунды. Рядом оказался узкий проход между старым костёлом и еще одной каменицей, но с обвалившейся штукатуркой. Лестница вела вниз, в тень и сырость, где воздух пах перегретой медью и дрожащими каплями с ржавых водосточных труб.

«„Птичка“, сбрось координаты: уровень два, крышная позиция», — мысленно дал команду через нейроинтерфейс.

Ответ пришёл мгновенно. На карте вспыхнула точка, указывающая на подворотню у филармонии. Дрон уже спускался с высоты, переходя в пассивный режим: инфракрасная маска, глушение сигнала, фильтрация отражений. Это был не просто наблюдатель, это была «тень для теней».

Глава 33

Зайдя за угол, свернул в сторону трамвайного депо, где пересекались старые пути и пешеходный переход к торговой галерее. В толпе, непрерывный поток лиц, шорохов, криков на разных языках. Здесь раствориться, не проблема от слова «вообще», если не бояться использовать глубину кадра.

«Друг, нужна подмена отражения. Фиксируй меня в реальном времени, но дай мнимую проекцию для хвоста: пиджак тёмный, походка прямая, направляй их к Вавелю.»

Искажённый сигнал, отражённый от глянцевого щита киоска, дал требуемый эффект. Один из наблюдателей, тот самый парень в кепке, уже показавшийся у аптечной витрины, пошёл не за мной, а за фантомом, ловко проецируемым вдоль стёкол. Его шаг был быстрым, но без суеты. Типичная выучка западных агентурных школ: не теряй цель, не сближайся, не отставай.

Через минуту фантом свернул в сторону собора святой Марии, а я сам отошёл в сторону. Самое удачное время для перехода в укрытие. Под аркой резиденции старого воеводы был вход в техническое помещение — ранее «Друг» зафиксировал там аварийную вентиляцию, ведущую в подземный переход под улицей Гродской, именно туда, я сейчас и направлялся.

Сквозь полумрак технического коридора пробирался, не включая свет. Влажные стены, запах плесени, но путь проверен «Мухой». Через десять минут, будет выход в подземную галерею, где рыночники оставляли свои тележки на ночь. Там стоял оставленный еще утром ящик с необходимым реквизитом и оборудованием: плащ, парик, другая обувь, запасной идентификатор.

«Друг, как чувствуют себя мои хвосты?»

«Один ушёл по ложному следу, второй остался у Вислы. Радиообмен постепенно глохнет, увеличивается расстояние между абонентами, плюс наша помощь. Похоже, цепочка скоро будет оборвана. Резервной группы в периметре не обнаружено.»

«Продолжай мониторинг. Работаем на втором контуре.»

Новая личность, новая походка, совсем другой образ и маршрут. Следующей целью был книжный магазин возле казармы святой Варвары. Там находился тайник, подготовленный по одной из старых легенд. Несколько книг с вырезанными нишами, где лежали три разноцветных жетона: красный — экстренная эвакуация, синий — запрос прямой связи с епископом, белый — сигнал полной автономии. Взял белый.

Моя миссия не отменена, но ставки в ней резко поднялись. Теперь «Фил» — не просто фигура, а одно из основных связующих звеньев в более глобальном спектакле. И Краков стал не просто сценой, а узлом, откуда может начаться развязка.

* * *

Вход в часовню был неприметен. Ни охраны, ни привратника, лишь скромная деревянная дверь с выгравированным на бронзовой табличке названием — Matka Pocieszenia(Мать Утешения). Узкий коридор вёл в полутёмный зал с запахом ладана и старой штукатурки. В центре, под хрупким сиянием лампады, стоял мужчина в простом черном сутане. Он не обернулся, когда за спиной послышались шаги.

— «Ищущий пойдет узким путём», — произнес он негромко, словно в никуда.

— «И обретет свет лишь тот, кто не боится тьмы», — ответ был выучен, и голос мой не дрогнул.

Священник медленно повернулся. Епископ был невысоким, с тонкими чертами лица и глазами, в которых пряталась усталость десятилетий — или что-то большее. Он кивнул, когда подходил ближе ко мне.

— «Не часто приходится говорить такие слова вслух», — негромко сказал он. — «Но времена требуют прямоты».

Внутренний алтарь открывал совершенно иной облик здания: здесь стены были украшены росписями, датированными XVIII веком, а в центре возвышалась икона — не копия, а настоящая древняя икона Богородицы, покрытая патиной времени. Под ней — два низких кресла и деревянный стол, на котором стоял медный поднос с двумя чашками кофе.

— «Прошу. Здесь мы всегда говорим искренне, но без лишних подробностей. Хочу понять, кто ты такой на самом деле», — сказал епископ, указывая мне на кресло.

Разговор был длинным. В нём не звучали имена, но каждое слово несло немалый вес. Епископ осторожно проверял меня, своего собеседника — фразами, намёками, даже невербальной реакцией. Одна из фраз вызвала едва заметный кивок:

— «Иногда Бог скрывается в тех, кого люди считают чужими. Особенно если их путь начинается с Востока и проходит через боль».

В конце разговора, когда чашки уже остыли, епископ встал. Его рука вытянулась над подносом, откуда он поднял небольшой, выложенный в черной бархатной коробочке, перстень. Серебро было покрыто тонкой гравировкой — латинская надпись, почти стершаяся: «Deus videt»(Бог видит).

— «Это знак. Не орден, не обязанность. Но с ним ты сможешь войти туда, куда другие даже не осмелятся постучать. Только помни: он не защищает, если сердце пусто».

Предмет приятно холодил ладонь. Внутри — незаметный выступ. «Друг» тут же оживился:

«Сканирую. Материал — серебро с включением нестандартных соединений. Внутри микроячейки с отражающей структурой. Вероятно, механизм криптографической авторизации. Возможно, маркер допуска к сети доверенных устройств или носитель биометрических ключей».

— «Есть риск отслеживания?» — мысленно уточнил Костя.

— «Активного излучения нет, а механизм пассивный. Но контакт с другими подобными устройствами — возможен. Рекомендую носить на левой руке. Это — приёмник, не маяк».

Перед уходом епископ тихо произнес:

— «Если готов — завтра возвращяешься в Варшаву. Там есть человек, которому нужно передать это», — он протянул плотный конверт. — «Не спрашивай, что внутри. Просто доставь. Тебя будут ждать возле известного тебе костела. Если не придут — никаких попыток импровизировать».

Когда дверь за спиной закрылась, улица показалась ярче, чем прежде. В кармане у меня было послание, на пальце перстень, а внутри полное ощущение, что сейчас мой шаг сделан не в сторону, а вглубь. В ту самую тень, где и начиналась настоящая игра.

* * *

Переход через перрон завершался заветной дверью с надписью «Serwis techniczny»(Техническая служба). Замок поддался плавно, щёлкнул на уровне тактильного контакта пальцев. Два пролёта вниз, в технический коридор с запахом ржавчины и бетона. Никто не должен был меня здесь искать.

Пальцы достали из внутреннего кармана серую капсулу ретранслятора связи м усилителя сигнала нейроинтерфейса. Она нагрелась в ладони едва ощутимо, значит, соединение устанавливается.

«Друг, доклад о хвостах. Кто сейчас идет за мной?»

«Операторы сменились. Основной модуль слежки отключён от локального канала. Задействован резерв через польские кадры БНД. Идут через коммерческую обвязку. Наблюдение продолжается, но с задержкой по протоколу обмена.»

«Какая задержка?»

«Четыре с половиной секунды на фиксирование перемещения. На выходе из технического туннеля с большой вероятностью можешь оказаться вне зоны прямого контакта с ними.»

Это давало очень неплохой шанс. Надо было уходить в Варшаву не по стандартному маршруту.

Обычная поездка заняла бы три с половиной часа на «экспрессе», но стандартный путь превращался в ловушку.

Словно подтверждая мои мысли, «Друг» включился снова:

«Рекомендую упреждающий маневр. Используй точку укрытия на маршруте „L-7“. Легенда под неё активирована. Сигнал передан по открытому каналу, под видом туриста из Люблина.»

«Кто именно?»

«Двоичный пакет под туристический профиль. Фамилия Козинец, мужчина, тридцать пять лет, одиночный маршрут, якобы бронировал ночлег на частной квартире в Праге. Если перехватят — данные сгенерированы под реальные данные реестра пограничной службы.»

Это значило, что в случае досмотра документы будут сходиться, а маршрут выглядел естественным для одиночки, не вызывающего подозрений у властей.

Сделав пару шагов по коридору, вышел к запасному выходу, прикрытому рекламной витриной с надписью «Wyprzedaż końcowa»(Финальная распродажа). Задняя дверь была отключена от охранной системы еще за час до моего появления — «Друг» подготовил лазейку заранее.

Выбрался на улицу. Небо под вечер серело, в воздухе висела влага, будто всё пространство промокло насквозь.

Ноги сами повели в нужную сторону — к остановке междугороднего автобуса, который шёл не напрямую в Варшаву, а через Пясечно и Жирковице.

Звук в голове напомнил о соединении.

«Сейчас произведен перехват радиосигнала. Будет полезно для анализа,» — голос «Друга» звучал ровно, без эмоций, но с оттенком предстоящей работы.

Через три секунды поступила расшифровка:

'Вызов пункту управления. От польской стороны. Содержание:

— «Potwierdzam. Obiekt wszedł do tunelu technicznego. Nie mamy wizualnego kontaktu. Proszę o dalsze instrukcje. (Подтверждено. Объект вошёл в технический туннель. Визуального контакта нет. Пожалуйста, предоставьте дальнейшие инструкции.)»

— «Zachować strefę. Sprawdzić punkty ewakuacji bocznej. Przygotować jednostkę rezerwową w Piasecznie.(Обеспечьте безопасность периметра. Проверьте боковые пути эвакуации. Подготовьте резервное подразделение в Пясечно.)»'

Перевод не требовался — понимал на слух. Они ждали, что выйду на другом конце коридора, в классической зоне отсечения. Не знали, что уйду в обход, через «L-7».

«Друг», предоставил дополнительный анализ:

«Вывод: основной оператор — БНД. Польские исполнители задействованы по линии МВД. Канал связи открыт, зашифрован простым алгоритмом на основе ключей 1978 года. Не актуализирован. Могу перехватывать в реальном времени.»

«Действуй. Полный мониторинг. Докладывай каждые пять минут.»

«Принято.»

Сев в автобус, занял место у окна. Под пальцами ощущалась текстура пластика сиденья, сквозь стекло — город начинал засыпать, не подозревая, что между слоями туристического Кракова прокладывается маршрут совсем другой войны.

Тело расслабилось, но контроль не выключался. Дорога в Варшаву только начиналась.

Эпилог

Автобус остановился на окраине Варшавы у неприметной станции PKS. Вышел в середине, чтобы не выделятся лишний раз.

Легкий ветер тащил в лицо запах разогретого асфальта, перемешанный с озоном и копотью — стандартный городской фон, за который цеплялся слух, чтобы не выдать лишнего напряжения.

«Друг», откликнись!

«Связь устойчивая. Передаю маршрут по контуру. Временное окно — восемь минут до смещения группы наблюдения.»

Под ногами шуршал гравий тротуара. Пальцы в кармане нащупали жетон метро на одноразовый проход через турникет.

Он был нужен не для проезда, а для симуляции перемещения, чтобы сбить слежку.

Костёл стоял на пересечении улицы Фрета и маленького тупика, где туристы обычно не ходят. Песчаный фасад, облупленные буквы старой латиницей.

Время здесь двигалось иначе. Камень запоминал тех, кто проходил мимо, но никому об этом не рассказывал.

«Твой ключ был сейчас активен. Доступ к укрытию подтверждён,» — голос «Друга» прозвучал в ухе тихо, почти как шёпот.

Дверь была встроена в хозяйственный блок костёла — с виду как подвал или кладовка для хранения свечей. Повернул ключ, он оказался холодным, даже сквозь потные пальцы. Дверь открылась внутрь, пропуская меня в полумрак.

Закрыл ее за собой, и поставил сумку на пол. Свет зажёгся автоматически от датчика движения — «Друг» подготовил квартиру заранее. Никаких икон, ни распятий, только чистый функционал.

На металлическом столе лежали разложенные предметы для смены внешности: парик, контактные линзы, обрезанные под бровь очки с нейтральными стёклами, накладные морщины из биосиликона.

«Друг», проверяю легенду.

«Фиксация образа: гражданин ЧССР, Мартин Дворжак, 38 лет, представитель фирмы „ZPA Křižík“. Цель пребывания — переговоры о поставках автоматики для котельных. Документы в портфеле, печати проверены.»

«Откуда заезд по легенде?»

«Прибытие из Брно через Острув-Велькопольски. Маршрут заведен в систему железнодорожных билетов.»

Вдохнул через нос, выдохнул медленно, чтобы сбить остаточное напряжение.

Снял с головы шапку, причесал волосы назад, потом пристроил парик. Серый, с сединой на висках, подстриженный под инженера-снабженца.

Контактные линзы щелкнули в коробочке, одел их, и глаза изменили оттенок на стальной.

Открыл портфель. Внутри лежала документация, свернутая под переговорный процесс: каталоги, спецификации, сертификат качества с подлинной печатью «Československé závody automatizace».

Сел за стол, проверил документы ещё раз.

«Друг», активируй подслушку на соседние кварталы.

«Провожу перехват радиопакетов. Канал открытый — группа наблюдения сместилась на Жолибож, идёт зачистка зоны. Твоё укрытие не засвечено.»

Это давало время.

Включил нейроинтефейс, подключенный к «Другу» через локальный канал. Сигнал не шёл наружу. Это был полностью автономный интерфейс. На экране всплыли окна с вариантами задач.

Пункт первый — контакт с эмиссаром, который должен был передать кассету с дублирующим архивом по педофильской сети.

Пункт второй — проверка состояния закладки у моста Понятовского. Там мог быть компромат на часть польской контрразведки, замешанной в этой схеме.

Пункт третий — запрос на допуск в канал «Карибская тропа». Там шла параллельная линия поставки оружия, и её курировал кто-то из КГБ через другие активы.

«Друг», подключай канал связи с епископом. Подготовь шифр.

«Канал готов. Кодовая фраза — „Чешская автоматика работает даже в условиях нехватки пара“. Ожидай отклика.»

На экране замигал значок готовности.

Следующий этап начинался прямо сейчас.

* * *

Тротуар вдоль Вислы был пуст, как редко бывает в Варшаве даже под вечер. Шёл не спеша, тем не менее чеканя шаг, будто турист, уставший после делового дня. Ритм сердца подстраивался под окружающий фон, дыхание ровное.

«„Друг“, контролируй сектор.»

«Провожу сканирование. На мосту два поста наблюдения, один — оператор БНД в арендованной „Варшаве“ с номером на прокатной серии. Второй — польский контингент в парке на стороне Пагурека. Визуальный контроль закладки отсутствует. Окно — три минуты.»

После этого сообщения я прибавил шагу.

Мост Понятовского висел над рекой, как натянутая жила. Асфальт под ногами был ещё тёплый, но ветер с воды уже нес прохладу.

Закладка находилась под третьей балкой с северной стороны, там, где бетонное основание имело технологическую нишу. Подошёл, присел, завязывая шнурки, руками коснулся перил — движение с виду обычное, но пальцы уже нашли зазубрину на камне. Пластиковая капсула чуть толще сигареты, запаянная ультразвуком.

Убрал её в поясной карман, отступил, как будто просто поправлял обувь.

Повернулся, пошёл дальше, не меняя ритма.

«„Друг“, содержимое?»

«Инкапсулированный файл, предварительный заголовок указывает на внутренний список сотрудников Службы безопасности Польши, связанных с зарубежными структурами.»

«Проверим позже. Сейчас вторая задача. Где епископ?»

«Контакт подтверждён. Ожидает в условной точке — дом причта костела Святого Александра. Кодовая фраза для подтверждения: „Nawet ryba milczy, kiedy prąd jest odcięty“(Даже рыбы молчат, когда отключают электричество.).»

«Странный выбор… Где рыбы, и где электричество…»

Повернул на улицу Крулевскую, и прошел мимо сквера.

Город засыпал, фонари отражались в мокром асфальте, как будто Варшава смотрела в собственное дно.

Дверь в дом причта была приоткрыта. Внутри пахло воском и старой бумагой.

На стуле у окна сидел епископ Янджевский, сухощавый человек в рясе, без украшений, с лицом чиновника, который давно не верит в чудеса.

«Panie Kostecki, садитесь. У нас мало времени.»

Я присел напротив, спиной к окну, чтобы видеть дверь.

— Пакет у меня, — сказал это ровно, не понижая, и не повышая голоса.

— Это хорошо. Но это только половина работы, — епископ поправил очки, в которых не было диоптрий. Это был элемент маскировки и отвлечения внимания.

— В Кракове было жарко, — сказал, глядя ему в глаза.

— Знаю. Наш общий знакомый из Берлина переигрывает собственные комбинации. Ватикан недоволен. Им не нравится, когда документы уходят не в те руки.

— Поэтому я здесь?

— Поэтому ты здесь, — подтвердил он, сложив пальцы в замок.

— Сведения в закладке, это прямое доказательство участия части польской контрразведки в схемах вывоза детей. Это нужно не только нам, но и тем, кто ещё сохраняет остатки совести в Риме.

— И вы мне верите?

Епископ усмехнулся уголком губ.

— Я не верю никому. Но если бы ты работал на другую сторону, тебя бы уже не было.

Я достал из кармана капсулу из закладки, и положил её на стол между нами.

«Это основной файл, копия на автономном носителе у „Друга“.»

«Так и должно быть. Я не мешаю. Моя задача — чтобы процесс шёл до конца.»

Пауза повисла между мной и епископом.

— Что дальше? — Спросил я, не меняя интонации.

— Дальше будет встреча с представителем Ордена. Он прилетает в Варшаву из Вены. Им нужно подтверждение данных по каналам, которые ты только что изъял.

— Им, это кому конкретно?

— Неважно. Они сами выйдут на связь с тобой.

Епископ встал, давая понять, что разговор окончен.

Я тоже встал, и повернулся к двери, не показывая спины полностью, навык, который не забывается.

Уходя, отметил, как за моей спиной вновь щёлкнул замок — будто мир обратно запер свою тёмную сторону на ключ.

Продолжение цикла: https://author.today/work/477981

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Беглый в Варшаве

Content

Беглый в Варшаве

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Техническая глава

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Nota bene