Эдвин Лефевр

Истории Уолл-стрит

Посвящается Самуэлю Хьюзу Уоттсу

Edwin LeFevre

Wall Street Stories

© by Edwin LeFevre,1901

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предисловие

«Воспоминания биржевого спекулянта»[1] – книга, с которой сегодня в первую очередь ассоциируется имя Эдвина Лефевра. Это произведение, увидевшее свет в 1923 году, стало одним из последних в творчестве писателя. А сейчас вы держите в руках сборник рассказов – дебютную работу мастера. «Истории Уолл-стрит» вышли на 22 года раньше «Воспоминаний…». И уже здесь проявились запоминающийся стиль и тонкое понимание автором биржевых реалий, которые в дальнейшем и обессмертили имя писателя.

The New York Sun дает такую характеристику рассказам Лефевра: «Это единственная книга об Уоллстрит, которая попадает прямо в яблочко…» Для любознательных сообщим, что первоначальная цена книги составляла всего 1,25 доллара.

Каждая книга писателя – это не вымысел, а реальная человеческая история, превращенная мастером пера в художественное произведение, где, при желании, в образах героев можно узнать реальных людей. Когда-то старожилы Уолл-стрит с удовольствием проводили аналогии и угадывали, кто выписан автором под именем того или иного персонажа. «Воспоминания…» давно признаны биографией Великого Медведя Уолл-стрит – Джесси Ливемора. Писатель сумел великолепно передать образ мышления профессионального биржевика, принципы и философию трейдерства. Очень долго широкая публика была уверена, что Лефевр и Ливемор – одно и то же лицо. Так думали, когда я впервые познакомился с этой книгой, четверть века назад, так некоторые думают даже сейчас. И это неудивительно.

Когда я сел за работу над своей первой книгой «Биржевые маги», Лефевр был для меня своеобразной путеводной звездой. Мне очень хотелось писать так, чтобы мои труды, как произведения Лефевра, оставались живыми и актуальными многие годы. Я был глубоко благодарен этому талантливому финансовому писателю уже ушедшей эпохи за то, что его книги поддерживали во мне творческий подъем и невероятно вдохновляли. По этой причине я рад, что имею возможность помочь публикации незаслуженно забытой книги Эдвина Лефевра «Истории Уолл-стрит», чтобы читатели наших дней смогли получить удовольствие от знакомства с ней.

Как это стало возможным

Джин Глассер, редактор McGraw-Hill, давно предлагала встретиться, чтобы поговорить о моей следующей книге. Но у меня был настолько плотный рабочий график, что я не мог найти время даже на то, чтобы просто подумать о ее написании. Я отказывал, Джинн вновь звонила, я снова отказывал, но Джинн не сдавалась, и в итоге я уступил.

Во время обсуждения разговор зашел о великих книгах. Тут я вспомнил, какую роль сыграли «Воспоминания.» в моей работе над предыдущим произведением. «У Лефевра, кстати, есть и другие книги, например „Истории Уолл-стрит“, – сказал я в тот момент Джинн. – Она произвела на меня впечатление. Может быть, вы захотите переиздать ее». Джинн собрала информацию и выяснила, что с момента последнего издания «Историй Уолл-стрит» в самом деле прошло слишком много лет, и запустила этот проект.

Эдвин Лефевр мечтал стать писателем еще с подросткового возраста. Другого призвания для себя он не видел, но в роли успешного хроникера жизни Уолл-стрит выступил по воле случая.

Отец внушал Эдвину, что заниматься писательским ремеслом он сможет, только найдя себе занятие, обеспечивающее финансовую независимость. Изучение горной инженерии в университете Лихай стало попыткой молодого Лефевра следовать наставлениям отца. Три года он посвятил учебе, которая была ему совершенно не интересна, и в конце концов, оставив университет, устроился репортером в The New York Sun. Через семь лет, в попытках продать свои рассказы, он заглянул к своему приятелю – редактору финансовых новостей. Эта встреча дала толчок новому витку его карьеры – в отделе финансовых новостей.

Интересно, что еще за несколько лет до такого поворота событий Лефевр написал рассказ об Уоллстрит. Он прочел его другу, работавшему в области финансов. Тот похвалил сюжет, но заметил, что ему не хватает достоверности. Поварившись несколько лет в котле Уолл-стрит, молодой писатель полностью согласился с этими замечаниями. Говоря о том рассказе, написанном еще без понимания тонкостей биржевого дела, он признал: «Мой друг был прав. Этой истории не хватало внутреннего наполнения. Но теперь-то я все время в гуще событий»[2].

«Истории Уолл-стрит» создавались уже человеком, который действительно разбирался в том, о чем писал. Талант Лефевра докапываться до сути в жизни и операциях биржи и превратил его «Воспоминания…» в настольную книгу многих нынешних трейдеров. Этот талант раскрывается еще в сборнике, написанном на двадцать лет раньше. Достаточно прочитать лишь небольшой отрывок из рассказа «Посоветовал.», чтобы показать это. Здесь явственно виден ход рассуждений биржевика-неудачника, в котором наглядно демонстрируется, что мешает людям сокращать свои убытки: «Они не отступили при первых потерях, пока те были еще минимальными. Эти спекулянты, не сумевшие оседлать удачу, не (бывали с рук свои акции, уповая на то, что будет. – новый подъем и они сумеют отыграться. А котировки все быстрее катились вниз. Наступил момент, когда убытки стали так велики, что, казалось, будто единственный путь к спасению – держать бумаги хоть бы целый год, пека курс вновь не начнет расти. Но цены опустились так низко, что многим не оставалось иного выхода, как продавать».

«Дама и ее облигации» – рассказ, который я могу перечитывать снова и снова. Он полюбился многим поклонникам творчества Лефевра. Некоторые критики отмечали его как «наиболее успешный и убедительный»[3].

«Это единственная книга об Уолл-стрит, которая попадает прямо в яблочко…»

В этой истории писатель демонстрирует свое великолепное чувство юмора, которое не слишком характерно для других рассказов сборника (пожалуй, кроме «Советника по теологии»), но прекрасно продемонстрировано в «Воспоминаниях.»

Здесь главный герой – мистер Колвелл, компаньон в крупной биржевой конторе и директор нескольких компаний. Совершенно бескорыстно он тратит много времени на распутывание той финансовой неразберихи, которую оставил в наследство семье его покойный друг.

Колвелл, избавив его вдову от долгов, помогает ей поместить немалую сумму в трастовую компанию. Вскоре эта дама появляется в его кабинете с жалобами на то, что не в силах прожить на те деньги, что выплачивает ей трастовая компания, – ведь у ее мужа была «такая широкая душа», а дети «избалованы его любовью». Когда женщина узнает, что с облигаций она сможет получать не 79 долларов в месяц, как сейчас, а 110, она жалуется:

«– Да… – вздохнула она, – Гарри тратил 10 тысяч в год.

– Но Гарри всегда был. э-э-э… довольно оригинален.

– Но разве это плохо, что он брал от жизни лучшее? – немного с вызовом ответила она и, выдержав красноречивую паузу, спросила: – Скажите, мистер Колвелл, если я не захочу больше держать облигации, смогу ли я по первому требованию вернуть деньги?

– Безусловно. Вы просто продадите их чуть дороже или дешевле, чем приобретали.

– Да только разумно ли продавать бумаги по цене ниже той, по которой покупали? – спросила она с видом матерого спекулянта».

Убедив вдову, что эти ценные бумаги – хорошие инвестиции, хотя их рост зависит не от него, Колвелл приобретает их с одобрения миссис Хант.

Но, пожалуй, не стоит уже в предисловии рассказывать всю интригу. Хватит и того, что неискушенность вдовы, подогреваемая сомнениями и советами близких, уверенных, что неплохо разбираются в делах Уолл-стрит, вызывает ряд событий, иллюстрирующих, что «добрыми намерениями выложена дорога в ад».

В рассказе «Посоветовал.» повествуется о дебютанте на биржевом поприще – Джилмартине, пришедшем на Уолл-стрит из надежного фармацевтического бизнеса. Он считает, что его призвание – спекуляции акциями.

Но наивная вера в свои таланты, вызванная успехом на растущем рынке, быстро наталкивается на реальность будней трейдера: «Они были простодушными дебютантами в такой большой игре – будто щенки, поднимавшие восторженный лай на весь мир о том, как они стали матерыми охотничьими псами. Случалось, конечно, что кто-то терял деньги, но это воспринималось как что-то несерьезное и малозначимое на фоне всеобщих выигрышей. Когда на рынке произошел перелом и началось стремительное падение:, все очутились в плену своих открытых „бычьих“ позиций. Резкое и сильное об рушение свалилось на этих кутят, словно снег на голову. Пока акции падали, эти щенки, барахтаясь и пытаясь выжить после того, как их выбросили в реку, растеряли весь свой оптимизм. Тот день, который потом получил название дня паники, заставил заметно осунуться лица брокеров. Те, кто вчера возлежал на лаврах победителей, сегодня страшились оказаться на паперти».

Но Джилмартин не желает признавать свое поражение и возвращаться на прежнюю работу, откуда его провожали с уверенностью, что вскоре покидающий их сотрудник станет миллионером. Герой Лефевра без устали подсчитывает, сколько сумел бы заработать, если бы учитывал те или иные факты и заключал сделки в самые подходящие моменты.

Но этот человек все же умудряется найти на бирже свою нишу. Он начинает торговать «полезными рекомендациями». Убеждая своих клиентов, что его наводки вполне эффективны, он получает плату за свои услуги от 50 % из них. Секрет прост: он дает половине своих «жертв» одни советы, а второй половине – абсолютно противоположные. Но в итоге сам «советчик» получает по заслугам, поверив чужой плохой наводке. Тем не менее читатель жалеет Джилмартина.

В рассказе «Посоветовал.» показан крах достаточно успешного биржевика, пострадавшего от собственной страсти к игре и обмана.

«Стой или падай» знакомит нас с удивительно похожей историей. Здесь речь идет о судьбе Уиллиса Хайуарда. Дебютировав на бирже в роли телефонного клерка, он к концу рассказа дорос до совладельца брокерской фирмы. Но уже на первых шагах он пал жертвой азарта и потерял все из-за безответственных и легкомысленных операций. Автор рассказывает, как Уолл-стрит обманывает и развращает человека, внушая ему, что спекуляции на рынке – несложный способ заработать легкие деньги: «.Капитал Сэлли сколотил без труда. Это обычно и объясняет, почему деньги, накопленные игрой на бирже, так стремительно и бестолково утекают».

Несмотря на то что рассказам Лефевра уже более ста лет, ситуация на бирже не особо поменялась. Чтобы в этом убедиться, достаточно вчитаться в следующую цитату: «Сэлли жил по принципу: „Приобретайте ЛСВ. Они точно поднимутся в цене!“ ЛСВ означало – Любые Старые Вещи».

Лейтмотивом «Историй Уолл-стрит» является мысль, что создать и удержать свой капитал на бирже удается тем, кто профессионально и ответственно подходит к торговле, а все махинаторы, скупцы, советчики и их поклонники рано или поздно оставляют здесь все свои средства. Порой выскочкам удается заработать, удачно вложив свои деньги или прислушавшись к хорошей рекомендации, но этот успех заставляет их уверовать в то, что спекуляция – легкий путь к миллионам, и в итоге остаться ни с чем.

Лефевр, как на страницах своих произведений, так и в интервью, всегда проводит отчетливую границу между рыцарями наживы и настоящими профессионалами Уолл-стрит. Писатель сочно и образно рисует их нравы и судьбы. В своем последнем романе «Воспоминания биржевого спекулянта» автор вкладывает в уста главного героя такую фразу: «25 лет из прожитых мной 45 я провел на Уолл-стрит. Был – с кем-то близко, с кем-то не очень – знаком почти со всеми воротилами и магнатами своей эпохи. Поэтому могу смело сказать: ими в первую очередь двигала не жажда сколотить миллионы. Они стали великими и знаменитыми благодаря тому, что любили добиваться успеха и достигать поставленных целей».

А вот о махинаторах этот же герой (читайте – Лефевр) высказывается так: «На бирже немало аферистов, мечтающих получить что-то из ничего, и это стремление – финансовое самоубийство».

Когда писатель в 1907 году давал интервью The New York Times после выхода в свет его книги «Скала Самсона», он подтвердил эти слова: «Уолл-стрит выбрана мной в качестве места действия не случайно. Там встречаются отравленные алчностью и жаждой легких денег… Многие мечтают не просто сколотить состояние, а сколотить его стремительно и без особых усилий. Но такое дано только единицам. Как помочь людям не попадать впросак? У меня нет готового ответа. Но, может быть, „Скала Самсона“ подскажет кому-то, какое огромное значение имеют трезвый рассудок, знания и решительность в торговле на Уолл-стрит»[4].

Лефевр лишь в очередной раз подчеркивает: скупцы и аферисты, мечтающие без усилий нажиться на спекуляциях, в конце концов лишь собственноручно перекладывают деньги из своих карманов в карманы опытных биржевиков. Тянущиеся за наживой мошенники заканчивают потерей всего, а те, для кого деньги – лишь путь к иным целям, настоящие виртуозы, приумножают свои капиталы.

Да, «Истории Уолл-стрит» вышли в свет больше века назад, но кое в чем они актуальны и по сей день.

Джек Швагер

Дама с облигациями

Мистер Фуллертон Ф. Колвелл, один из компаньонов в биржевом доме Wilson & Graves, был известен своими обширными связями и великодушием. И для своего друга Гарри Ханта он, казалось бы, устроил все наилучшим образом.

Мистер Колвелл стоял во главе десяти компаний – тех неискушенных новичков, с которых он сумел скинуть долговое ярмо и дал шанс стать на ноги. Компаньоны под его крылом могли не беспокоиться за свое будущее, и даже рядовые секретари в его конторе говорили о нем как о самом трудолюбивом человеке. Такие слова особенно приятны тем, кто знает, что его доходы и слава напрямую связаны со стараниями самых обычных клерков. Хотя, вполне возможно, что этих простых тружеников, без устали ковавших коммерческий успех Wilson & Graves, пленяло то особое достоинство, с которым держался мистер Колвелл.

Он всегда находил время поинтересоваться у каждого подчиненного, как много работы предстоит ему выполнить сегодня. И всякий понимал: от того, как он постарается, будет зависеть благополучие всей фирмы. Безусловно, в глазах работников мистера Коллвелла поднимало и то, что в его обязанности входило увеличивать заработную плату, это делало его самым почитаемым начальником.

Нельзя сказать, что компаньоны мистера Колвелла пользовались такой же популярностью у служащих. Джон Д. Уилсон транжирил деньги без счета, разъезжая по курортам в погоне за вечной молодостью. Прижимистый Джордж Б. Грейвз мучился несварением и был просто вспыльчивым комком нервов. Хотя это именно он тащил все на себе, когда Уилсон занимался основанием компании. Фредерик Р. Дентон практически носа не казал из зала фондовой биржи. Там он не только выполнял различные распоряжения и вел активы, которые были доверены компании, но и по роду служебных обязанностей, и в силу природного любопытства собирал информацию, касавшуюся Wilson & Graves, но совершенно не предназначенную ему лично.

И только Фуллертон Ф. Колвелл успевал повсюду – правил бал и на бирже, и в конторе. Он манипулировал ценными бумагами Wilson & Graves, контролировал большую часть всевозможных пулов, организованных клиентами компании, разбирался в тонкостях управления разнообразными корпорациями. Изо дня в день он встречался с полутора десятком людей – «солидными тузами», желавшими провести несколько операций на бирже. И этот достаточно могущественный и занятой человек, чьи минуты стоили отнюдь не дешево, а ум был вообще бесценным, взялся за запутанные дела своего бесшабашного друга, которому и в голову не приходило вести счет своим долгам. Естественно, он с блеском решил эту проблему и даже не взял причитавшийся ему гонорар. Когда кредиторы ушли, совершенно удовлетворенные, выяснилось, что на счете несчастного Гарри Ханта есть еще 38 тысяч долларов. И вся эта сумма вложена в трастовую компанию Trolleyman’s в интересах миссис Хант с годовой ставкой 2,5 процента. Плюс бедной вдове достался дом, свободный от долгов, полученный ею от Гарри, пока он еще был жив. Когда все имущественные вопросы были улажены, безутешная вдова заглянула к мистеру Колвеллу.

Денек был тот еще. Словно по сигналу из своих берлог повылезали и угрожающе встали на дыбы биржевые «медведи». Alabama Coal & Iron – лакомый кусочек Wilson & Graves – подвергся атаке как со стороны Long Tom Сэма Шарпа, так и трейдерской компании Mazims. Колвелл только и мог, что объяснить Дентону, находившемуся на первой линии огня, по возможности «дать опору» акциям Alabama Coal & Iron, чтобы зарвавшиеся «медведи» засомневались, но при этом не приобретать все бумаги компании, гуляющие по рынку. Тогда он как раз совершенствовал особый метод биржевой спекуляции. Метод состоял в том, чтобы скупать тогда, когда «медведи» уже изодрали ваш кошелек до того, что золото валится им в лапы. Любое слово, обрывок сведений, мельчайшая деталь были в тот момент бесценны. А каждый дюйм ленты телеграфа для опытного биржевика мог поспорить по накалу страстей с рвущими душу трагедиями классиков. Пропустить сейчас хоть один знак на ленте было смерти подобно.

– О, мистер Колвелл, рада видеть вас!

На миг лента задержалась в его руке. Он стремительно повернулся. В самый разгар яростного противостояния на бирже переключать внимание на даму было не просто несвоевременно, но даже досадно.

– Миссис Хант, это вы! Доброе утро! – ответил Колвелл крайне учтиво. – Я тоже очень рад видеть вас. Как ваши дела?

Колвелл успевал повсюду – правил бал и на бирже, и в конторе. Он манипулировал ценными бумагами, контролировал пулы, разбирался в тонкостях управления корпорациями.

Он галантно помог своей гостье расположиться в громоздком кресле. Его корректность и достоинство располагали к себе даже беззастенчивых акул Уолл-стрит, привлечь интерес которых можно было только филигранными рассуждениями истинного виртуоза биржи.

– Надеюсь, что все у вас обстоит прекрасно, миссис Хант. Не так ли?

– В общем-то… Да. – неуверенно протянула расположившаяся в кресле дама. – Насколько об этом можно говорить после случившегося.

– К сожалению, милейшая миссис Хант, только время может залечить эту рану. Но вы должны держаться. Уверен, сам Гарри хотел бы этого.

– Конечно, конечно, – печально кивнула она. – Я должна держаться.

В помещении воцарилось неловкое молчание. Колвелл был само сочувствие. Тут застрекотал телеграф. Что нес с собой этот звук? Какие доллары и центы звенели в нем? Может, «медведи» взяли в кольцо Alabama Coal & Iron, и идет суровая битва? Или Фред Дентон сумел отбросить их? Не близился ли главный момент, сулящий победу той или другой стороне? Лицо мистера Колвелла по-прежнему выражало дружеское участие, лишь на секунду дрогнул уголок губ, но это было так мимолетно, что могло просто показаться. Словно испрашивая прощения за мимолетную слабость, Фуллертон Ф. Колвелл проникновенно заговорил:

– Миссис Хант, вам не стоит терзать себя печальными мыслями или переживать по поводу своих затруднений. Вам известно, как близки мы были с Гарри, как я любил и уважал его. Я всегда был готов прийти ему на помощь. И конечно, я сделаю все, что в моих силах для вас, миссис Хант, не сомневайтесь.

Телеграф вновь подал голос, прерывая столь прочувствованную речь. Словно намереваясь перекрыть этот настойчивый стрекот, он заговорил еще настойчивее.

– Не сомневайтесь, миссис Хант, я буду только рад оказать вам любую помощь.

– Мистер Колвелл, даже не знаю, что ответить на вашу доброту, – тихо проговорила вдова. И, немного помолчав, добавила: – Мне хотелось бы узнать насчет тех денег.

– И что именно вас интересует?

– В трастовой компании я узнала, что если не стану снимать их со счета, то мне полагаются ежемесячные выплаты – 79 долларов.

– Сейчас посмотрим. Да, совершенно верно, именно такая сумма вам причитается.

– Вот как, мистер Колвелл… Но ведь этих денег нам никак не хватит. 50 долларов надо отдать за школу Уилли, а Эдит все время приходится покупать наряды.

Смиренный вид гостьи недвусмысленно указывал на то, что сюда привело ее лишь беспокойство о детях. Она ни за что не пришла бы просить для себя. А вот о них.

– Видите ли, мистер Колвелл, Гарри их разбаловал. Хвала небесам, у нас есть крыша над головой, но налоги лишают нас последнего. Нет ли какого-нибудь способа вложить деньги, чтобы получать с этой суммы побольше?

– Если хотите, я могу приобрести для вас облигации. Только самое важное для меня – ваша безопасность, миссис Хант. И я могу предложить вам лишь те бумаги, в которых уверен. Ваша прибыль составит 3,5 процента. Давайте взглянем, что вы получите в итоге. Так. Вот, 110 долларов ежемесячно.

– Да. – ностальгически вздохнула она, – Гарри тратил 10 тысяч в год.

– Гарри всегда был… э-э-э… довольно оригинален.

– Но разве это плохо, что он брал от жизни лучшее? – немного с вызовом ответила она и, выдержав красноречивую паузу, спросила: – Скажите, мистер Колвелл, если я не захочу больше держать облигации, смогу ли я по первому требованию вернуть деньги?

– Безусловно. Вы просто продадите их чуть дороже или дешевле, чем приобретали.

– Да только разумно ли продавать бумаги по цене ниже той, по которой покупали? – спросила она с видом матерого спекулянта.

– Конечно, сударыня.

– Это не принесет никакой прибыли.

Телеграф не унимался, он стрекотал не умолкая. Можно было лишь догадываться, о каких перипетиях он готов был рассказать! А Колвелл уже пять минут не мог даже повернуться к нему.

– Взялись бы вы, мистер Колвелл, приобрести для меня то, что можно было бы прибыльно продать, если я вдруг решусь на это?

– Миссис Хант, ни один человек не поручится вам за это, не только я.

– Но я не готова терять те крохи, которые у меня остались! – горячо возразила гостья.

– Вам и не придется, не переживайте! Если вы выпишете чек на 35 тысяч долларов, оставив три из них трастовой компании на случай непредвиденных обстоятельств, я приобрету для вас облигации. Уверен, через пару-тройку месяцев они подорожают.

Тут в разговор вновь бесцеремонно вмешался телеграф. На этот раз Колвелл услышал в привычном стрекоте что-то недоброе. Но, скрепя сердце, он договорил:

– Только, миссис Хант, вы должны открыто сказать мне, что готовы. Понимаете ли, биржа – не благотворительный фонд. Ее ни взволновать, ни разжалобить ничем. Даже ваш пол ей совершенно безразличен.

– Мистер Колвелл, вы что, предлагаете мне сегодня снять деньги и отдать их вам?

– Дорогая миссис Хант, я удовольствуюсь и чеком.

Не отдавая себе отчета, Колвелл забарабанил пальцами по краешку стола. Поймав себя на этом, он сжал их в кулак.

– Чудесно. Я принесу его вам уже сегодня. Вас наверняка ждут дела, поэтому не буду вам мешать. Но вы обещаете, что купите мне надежные и недорогие облигации?

– Обещаю, миссис Хант.

– Я точно не потеряю их, мистер Колвелл?

– Абсолютно точно. Я даже приобрел немного для своей супруги. Я гарантирую их безопасность. Не переживайте.

– О, это так мило! Не знаю, как вас и благодарить. Я… я…

– Миссис Хант, лучшая благодарность – просто не говорить об этой маленькой услуге. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ваш доход от трастовой компании вырос хотя бы вдвое.

– Я так признательна вам! Я была уверена, что вы поможете! Как же иначе – вы отлично разбираетесь во всем этом. Но вокруг так часто говорят о тех, кто разоряется на бирже. Мне просто стало страшно.

– Будьте спокойны, миссис Хант. Ваши облигации гарантированы от этого.

– До свидания, мистер Колвелл!

– Всего наилучшего, миссис Хант. И знайте, если я чем-то смогу вам помочь – только дайте знать.

– Благодарю.

И бедная вдова действительно отправила Колвеллу чек на 35 тысяч. Колвелл тут же купил сотню пятипроцентных золотых облигаций компании Manhattan Electric Light, Heat & Power Company. Это встало ему в 96 тысяч. «У этих бумаг, – написал он миссис Хант, – есть отличный шанс вырасти в цене. Когда ставки поднимутся, половину я продам, вторую оставлю в качестве инвестиций. Несмотря на то что операции на бирже – спекуляции, я не сомневаюсь в надежности этих инвестиций. Сначала мы увеличим ваши вложения, а потом все активы поместим в те же пятипроцентные облигации Manhattan Electric. Естественно, в пределах имеющихся средств. Я рассчитываю на то, что за шесть месяцев ваш доход вырастет в два раза». На следующее утро миссис Хант вновь вошла в его кабинет.

– Рад вас видеть, миссис Хант! Смею надеяться, ваши дела идут отлично?

– Здравствуйте, мистер Колвелл. Знаю, что отрываю вас от важных дел, но.

– Что вы, миссис Хант!

– О, вы так добры! Понимаете, в чем дело, я совсем не смыслю в этих облигациях. Могли бы вы мне все толком разъяснить? Я совершенно не разбираюсь в финансовых вопросах. – чуть игриво закончила она.

– Ну что вы, миссис Хант, не наговаривайте на себя. Но если хотите – извольте. Вы прислали мне чек на 35 тысяч.

– Да, – было ясно, что гостья буквально видит эту сумму перед собой.

– Замечательно. Я сразу открыл для вас счет. Наша фирма предоставила вам кредит, и я заказал для вас сотню облигаций по тысяче долларов. Я отдал за них 96 тысяч.

– Мистер Колвелл, все равно ничего не понимаю. Я ужасно бестолковая, – нотки кокетства вновь промелькнули в ее голосе.

– Получается, что за каждую тысячедолларовую облигацию мы внесли 960 долларов. Вот и получилось 96 тысяч.

– Но, позвольте, я же перевела вам 35 тысяч, – упрямо не хотела разбираться в ситуации вдова его друга. – Неужели я так много заработала?..

– Еще нет, миссис Хант. Конечно, вы внесли 35 тысяч. Остальную 61 тысячу вложила наша фирма и оставила ваши ценные бумаги в качестве гарантии. Теперь мы должны вам 35 тысяч, а вы нам – 61.

– Подождите, мистер Колвелл! Я всего лишь убитая горем бестолковая женщина! Разве вся эта ситуация не такая же, как у тысяч бедных людей, о которых постоянно пишут газеты? Эти несчастные закладывают все свое имущество и дома. А в один прекрасный день на их пороге появляется агент по недвижимости и оставляет их без крыши над головой. Эти горемыки оказываются на улице. Моя приятельница, миссис Стивелл таким же образом осталась без дома! – в праведном гневе произнесла миссис Хант.

– Что вы, у вас совершенно иная ситуация! Залог помогает получить вам более крупную прибыль, чем если бы вы приобретали облигации без опоры на кредит. Залог призван обезопасить вашего брокера от падения стоимости купленных бумаг. Ваш долг теоретический, не настоящий. Он просто прописан на бумаге. На облигациях указано ваше имя, их стоимость 96 тысяч. И если вы решите прервать наше сотрудничество, это не вызовет никаких затруднений. Вы просто распорядитесь продать ваши облигации и забрать сумму, которую мы внесли. Так вы вернете себе ваши 35 тысяч, то есть первоначальный взнос.

– Но объясните, с чего вдруг я должна занимать у вашей компании? – твердо стояла на своем гостья. – Безусловно, я была бы спокойна, если бы вы ссудили мне денег. Вы настоящий джентльмен и не обидели бы неразумную женщину. Но я знать не знаю ни мистера Уилсона, ни мистера Грейвза! Как понять, что они за люди?

– Миссис Хант, но меня-то вы знаете, – с завидной выдержкой отвечал Колвелл.

– Не подумайте, мистер Колвелл, я не страшусь быть обманутой, тут речь о другом. Я не хочу быть кому-то обязанной. Особенно людям, которых совершенно не знаю. Впрочем, если вы утверждаете, что все идет как надо, то я оставлю все сомнения.

– Миссис Хант, будьте совершенно спокойны – здесь нет никаких поводов для тревог. Мы приобрели облигации за 96, но я почти уверен, что совсем скоро они будут стоить 110. Тогда у вас будет возможность продать три пятых из них за 66 тысяч. После чего вернете нам 61 и оставите 5 тысяч на всякий случай в банке под 4 процента. При этом у вас останутся 40 облигаций, которые гарантируют вам еще 2 тысячи долларов годового дохода.

– Мистер Колвелл, это было бы замечательно! А сейчас они стоят 96 тысяч?

– Верно. И вы в любой момент можете найти их цену в прессе, в колонке «Облигации». Смотрите: Man. Elec. 5s, – и Колвелл показал ей этот раздел в газете.

– Мистер Колвелл, я так вам признательна! Уж простите, что мешаю вашей работе.

– Не стоит беспокоиться, миссис Хант. Мне всегда приятно помочь вам всем, чем могу.

В череде неотложных коммерческих забот Колвелл не мог ежечасно следить за изменением курса пятипроцентных облигаций Manhattan Electric Light, Heat & Power Company. Хотя ему и не приходилось держать их в поле зрения постоянно – за него это делала миссис Хант, зорко подмечавшая любые колебания цены. Не прошло и недели, как вдова его друга снова очутилась в офисе Колвелла. То, что она крайне взволнованна, было заметно с первого взгляда. От Колвелла не требовалось особых познаний в физиогномике, чтобы разглядеть на лице смятенной дамы все всполохи страстей, бушевавших в ее душе. Но никакие переживания не помешали ее горячему желанию взглянуть в глаза беспринципной биржевой акуле и посмотреть, как она будет вилять и юлить, припертая к стенке правдой.

– Приветствую вас, мистер Колвелл!

– Доброе утро, миссис Хант! Как ваши дела?

– О, мои дела великолепны. Жаль, что не могу того же утверждать о состоянии моих финансов.

Залог помогает получить более крупную прибыль, чем если приобретать облигации без опоры на кредит. Залог призван обезопасить брокера от падения стоимости бумаг.

Эту формулировку вдова явно подобрала на страницах финансовых обозрений, которые изо дня в день штудировала от а до я.

– Что-то произошло?

– Представьте себе, они теперь на отметке 95!

– О чем вы, миссис Хант, объясните, ради бога…

– Естественно, об облигациях! Вчера я видела это своими глазами в газете!

Колвелл чуть не расхохотался. Несмотря на всю выдержку, его гостью передернуло от такой беспечности.

– Миссис Хант, не стоит переживать! Вашим облигациям ничто не угрожает. Рынок живет своей жизнью, это вполне нормально.

– Милостивый государь, – выговаривая каждое слово, отчеканила его собеседница, – один человек, кое-что понимающий в фондовой бирже, сообщил мне: это говорит о том, что я потеряла тысячу долларов!

– В каком-то смысле это действительно так. Точнее, было бы так, если бы вы сейчас захотели немедленно продать свои бумаги. Но вы же не планируете этого пока. Вы будете дожидаться, пока они не принесут вам хорошую прибыль. А значит, тревожиться не о чем. Когда наступит подходящий момент, я сразу извещу вас об этом, миссис Хант. И если вдруг цена снижается на пункт-другой – это не повод для волнений. Даже если все засуетятся вокруг, сохраняйте спокойствие, как бы ни опустилась цена. Сударыня, ваши облигации в полном порядке. Не переживайте!

– Мистер Колвелл, благодарю вас! Я провела бессонную ночь, но я верила.

Тут на пороге возник клерк с сертификатами акций и деликатно замер у входа. Колвелл должен был немедленно подписать их, но секретарь не смел помешать столь личной беседе. На его счастье, посетительница поднялась из кресла со словами:

– Я знаю, что ваше время на вес золота, мистер Колвелл, и ухожу. Еще раз благодарю вас.

– Не стоит, миссис Хант. Мои наилучшие пожелания. И запаситесь терпением, тогда вы непременно получите серьезную прибыль с ваших бумаг.

– О да. Сейчас-то я все поняла и смогу дождаться этого момента. Не сомневайтесь! Я так надеюсь, что ваши слова сбудутся! До свидания, мистер Колвелл!

Но облигации вопреки прогнозам катились вниз. Синдикат Wilson & Graves, бывший дилером этих бумаг, никак не мог помешать их падению. И тут как на грех в дело влез супруг Эмили – кузины миссис Хант, тот самый анонимный знаток фондовой биржи. Работал он в банке и, естественно, не был в курсе подробностей сделки.

Торговлю на Уолл-стрит он знал из сплетен и газетных новостей, но все равно разбередил душу бедной вдовы сомнениями и подозрениями. Этот благодетель отмечал каждый пункт, на который опускалась цена облигаций, и уведомлял об этом свою дальнюю родственницу при любой возможности. Глядя на его похоронное выражение лица и угрюмое покачивание головой, слушая его «соболезнования», несчастная миссис Хант потеряла сон и аппетит. Три дня он готовил ее к сокрушительной катастрофе, и бедняжка не выдержала. Вновь появившись в офисе Колвелла, она была похожа на собственную бледную тень – истерзанную душевными муками и скорбью.

По его коже пробежал холодок. Но учтивость и тут не покинула его. Колвелл поприветствовал гостью со всей возможной любезностью. Она лишь слабо кивнула в ответ и выдохнула:

– Облигации.

– Что с ними не так?

– Мои бумаги.

– О чем вы, миссис Хант?

Гостья без сил опустилась в кресло. И в приступе отчаянья воскликнула:

– В каждой газете написали об этом! Сначала я решила, что Herald ошибается. Поэтому просмотрела Tribune, Times и Sun. Увы! Все пишут одно – 93!

– В самом деле? – успокаивающе улыбнулся ее собеседник.

Но его улыбка возымела совсем не тот эффект, на который была рассчитана. Негодуя от того, что человек, виновный в ее треволнениях, до того легкомыслен и бессердечен, что в силах улыбаться, миссис Хант возмутилась.

– Неужели это не говорит вам о том, что я потеряла три тысячи!

Ее голос зазвенел от сдерживаемого гнева. Весь ее вид выражал обвинение. «Как ты выкрутишься на этот раз?» – словно спрашивала она. Да, супруг Эмили сделал все, что мог.

– Это не так. Вы же не хотите продать их сейчас по 93 доллара? Вы станете продавать их, когда они вырастут до 110 или еще дороже.

– А если бы я пожелала продать их немедленно, потеряла бы 3 тысячи? – вскинув подбородок, спросила вдова и тут же сама себе ответила: – Конечно, потеряла бы. Это же ясно как божий день!

– Непременно потеряли бы, дорогая миссис Хант, однако…

– Я была уверена, что окажусь права!

– Но вы же не хотите продавать свои бумаги?

– Естественно, не хочу! Это безрассудно! Я не готова терять ни одного доллара, не то что три тысячи! Только не в моих силах помешать этому!

Мне же говорили, предупреждали, – застонала гостья. – Зачем я ввязалась в эту авантюру!

И тут посетительница, отойдя от темы, стала перечислять все несчастья, постигшие ее на жизненном пути. Ее стенания о том, как мало на земле справедливости и порядочности, возымели действие на Колвелла. Он неожиданно сам для себя, забыв все правила биржевика, неосмотрительно предложил:

– Если пожелаете, можете забрать свои 35 тысяч прямо сейчас! Эта операция вызывает у вас чересчур много тревог!

– Послушайте, мое душевное спокойствие тут ни при чем. Я лишь хотела бы, чтобы все это оказалось сном. Меня терзают мысли, что в трастовой компании Trolleyman’s мой капитал не подвергался никакому риску, хоть доход с него и был невелик. Однако, если вы настаиваете, чтобы я не продавала их, – тут она сделала многозначительную паузу, словно дожидаясь его возражений, – я послушаю вашего совета.

– Миссис Хант, – Колвелл вновь был сама любезность, – я стремился лишь вернуть вам радость жизни и поддержать в трудные времена. Приобретая ценные бумаги, надо набраться терпения. Пройдут недели, месяцы до того, как вы сможете выгодно продать их, даже если цена на них неоднократно будет снижаться. Предугадать, как пойдут дела на рынке, не может никто. Но не стоит тревожиться, если даже облигации подешевеют до 90 или даже 85, хотя это практически невозможно.

– Как у вас язык поворачивается такое говорить, мистер Колвелл! Если цена снизится до 90, я лишусь 6 тысяч долларов! Именно! Мой друг сказал, что на каждом пункте снижения я лишаюсь тысячи долларов! А если они опустятся до 85, – она загнула несколько пальцев на руках, – 11 тысяч!

Взгляд ее метал громы и молнии.

– Как вам не стыдно говорить мне, что не стоит тревожиться, милостивый государь!

Окажись анонимный друг вдовы, объяснивший ей так мало и все же более, чем достаточно, в пределах досягаемости, мистер Колвелл с наслаждением вытряс бы из него всю душу. Но обуздав душившую его ярость, он невозмутимо произнес:

– Я стараюсь донести до вас все обстоятельства. Снижение цены на 10 пунктов опасно только для спекулянта, желающего сорвать куш в течение недели. Хотя и это вряд ли возможно. Но сказаться на вас это никак не может. Упади они как угодно низко, вас никто не принуждает избавляться от них. Они останутся у вас до тех пор, пока снова не поднимутся в цене. Позвольте мне показать вам это наглядно. К примеру, дом ваш стоит 10 тысяч долларов.

– Мой муж отдал за него 32 тысячи, – перебила его собеседница. Хотя ее исключительный ум тут же привел ее к мысли, что это не так уж и важно. Она неловко улыбнулась, словно прося прощения за свое неуместное вмешательство. Естественно, Колвелл не мог не знать настоящую цену ее жилища.

– Превосходно, – кивнул Колвелл, блистая недюжинным хладнокровием, – пусть будет 32 тысячи. В среднем, так и стоят дома в вашем квартале. Допустим, какие-то обстоятельства не позволяют вашим соседям продать свой дом дороже 25 тысяч. В конце концов, трое из них уступают свою недвижимость по этой заниженной цене. Но кто обязывает вас следовать их примеру? Вы-то знаете, что раньше или позже найдутся покупатели, желающие купить ваше жилище за 50 тысяч. Вы не уступите свой дом за 25, так есть ли повод для тревог? Взгляните на ситуацию с облигациями как на подобную. Стоит ли беспокоиться?

– Конечно, нет, – словно очнувшись от кошмара, провозгласила вдова. – Беспокоиться не о чем. Но, – видно было, что кошки вновь заскребли у нее на душе, – я забыла бы о страхах, если бы имела на руках не облигации, а деньги.

Приобретая ценные бумаги, надо набраться терпения. Пройдут недели, месяцы до того, как можно выгодно продать их, даже если цена на них будет снижаться.

И, будто растолковывая уже и так прозрачную мысль, добавила:

– Бессонница совсем измучила меня.

Исполнившись надежды на то, что может раньше времени лишиться возможности общаться с миссис Хант, воодушевленный Колвелл заявил:

– Раз такова ваше воля, сударыня, я, конечно, исполню ее. Зачем же вы так долго мучились и не сообщали мне об этом?

Колвелл тут же позвал секретаря.

– Выпишите чек на 35 тысяч на миссис Роуз Хант и оформите 100 пятипроцентных облигаций Manhattan Electric Light на мой личный счет.

Отдавая чек своей гостье, он участливо произнес:

– Миссис Хант, вот ваши 35 тысяч. Мне ужасно неловко, что я доставил вам столько тревог. Но, хвала небесам, все закончилось благополучно. Помните, что я всегда к вашим услугам. И не стоит благодарить меня, прошу вас. Всего вам наилучшего.

Колвелл не упомянул, что, переводя на себя ее облигации, он отдал 96 тысяч долларов за облигации, которые можно было приобрести всего за 93 тысячи. Колвелл был истинным джентльменом и настоящим другом Гарри Ханта.

Спустя неделю пятипроцентные облигации Manhattan Electric Light опять стоили 96 тысяч долларов. И бедная вдова не преминула заглянуть в Wilson & Graves. Теперь она появилась в обеденное время. Судя по всему, она потратила начало дня на подготовку к визиту в контору. Приветствие их было обычным. Миссис Хант была немного застенчива, Колвелл – любезен и мягок.

– Мистер Колвелл, а есть ли еще у вас те облигации?

– Да, но по какой причине вы интересуетесь ими, миссис Хант?

– Дело в том, что я… я… хотела бы вернуть их.

– Чудесно. Я сейчас выясню, сколько есть в продаже.

Колвелл сию минуту велел секретарю узнать расценки на пятипроцентные облигации Manhattan Electric Light. Собрав всю информацию, тот сообщил, что их можно приобрести за 96,5. Мистер Колвелл сразу же объявил эту радостную новость своей гостье, добавив:

– Вы можете убедиться, что они вновь оказались там же, где были при первой вашей покупке.

– Но позвольте, разве вы приобрели их у меня не по 93? Я рассчитывала, что выкуплю их по этой цене.

– Нет, миссис Хант, я выкупил их по 96.

– Стоили они 93, – не уступала вдова. – Вся пресса писала об этом, разве вы забыли?

– Так и было, но я отдал вам до цента все деньги, что вы внесли. И перевел облигации на свое имя. В наших книгах отмечено, что я приобрел их за 96 тысяч.

– Почему бы вам не уступить их мне по 93?

– К сожалению, я не могу этого сделать, миссис Хант. Если вы решите приобрести их сейчас на открытом рынке, вы будете в том же положении, как и до того, как продали их. Но у вас будет отличный шанс заработать на этих облигациях, потому что они тронулись в рост. Я с радостью куплю их для вас по 96,5.

– Вы хотите сказать, за 93? – вкрадчиво уточнила она.

– Нет, по той цене, за которую их продают на рынке, – хладнокровно сказал он.

– Мистер Колвелл, как вы допустили, чтобы я продала их! – немного обиженно заявила его собеседница.

– Миссис Хант, приобретая их сейчас, вы даже выиграете.

– Конечно, но у меня в голове не укладывается, почему я сегодня должна выкупать за 96,5 облигации, которые неделю назад вы выкупили за 93? Будь это другие бумаги, я бы не переживала.

– Моя дорогая миссис Хант, совершенно все равно, какие облигации у вас на руках. Все они за неделю подорожали: и мои, и ваши, и чьи-то еще.

Ваша доля в этом не отличается от остальных. Согласитесь, это совершенно ясно?

– Конечно, однако.

– Замечательно. Значит, сейчас вы в том же положении, будто ничего не покупали. Вы не лишились ни цента, потому что получили обратно всю вложенную сумму.

– Но я намерена купить их по 93! – заявила гостья с убежденностью человека, которого не остановят никакие важные словеса.

– Миссис Хант, будь такая возможность, я бы для вас тут же ею воспользовался. Но сейчас не найти ни одной облигации дешевле 96,5.

– Ну зачем, зачем я настаивала на их продаже! – с горечью воскликнула вдова.

– Тревоги о падении их цены совершенно измучили вас и.

– Да ведь я не разбираюсь в финансовых вопросах! И вам это было отлично известно, милостивый государь! – пригвоздила финансиста разгневанная посетительница.

Колвелл мягко взглянул на нее и невозмутимо поинтересовался:

– Так мне распорядиться о покупке облигаций для вас?

Он был в курсе намерений своей фирмы и в том, что облигации поднимутся в цене. Он поверил в то, что миссис Хант могла бы получить свою долю прибыли. Он искренне сочувствовал этой женщине.

– Распорядитесь. Я беру по 93.

Сидящая в кресле дама была уверена в своей правоте. Как иначе, если всего пару дней назад они шли по 93. Не расточительство ли брать их сегодня по 96,5?

– Или за 93, или я не стану покупать!

Чутье подсказывало ей, что имеет смысл настаивать на своем. Упорное противостояние и рискованная дерзость вымотали ее. Но отступать было не время. И она демонстрировала это изо всех сил.

– Увы, миссис Хант, в таком случае мне нечего предложить вам.

– Что ж, до свидания, мистер Колвелл! – пробормотала она, едва удерживая слезы.

– Всего хорошего, миссис Хант.

Колвелл мгновенно погрузился в работу, правда, добавив:

– Если решите купить по 96,5, я.

– Ни за что. 93 и ни центом больше. Это мое последнее слово.

Гостья устремила на Колвелла тот самый взгляд, который посылают все женщины, когда ничего больше не остается. Это было безмолвное послание: «Ты же не можешь не уступить мне. Мы оба это знаем. Ты поступишь как джентльмен, я уверена». Но Колвеллу больше нечего было добавить.

Стоимость пятипроцентных облигаций Man. Elec. L. Н. & Р. росла как на дрожжах. Терзаемая противоречивыми мыслями, впадая то в гнев, то в отчаяние, вдова Гарри Ханта оценила все стороны ситуации с кузиной и ее супругом. Родственники являли собой редкий пример участия в судьбе несчастной. Дамы в итоге пришли к выводу, слегка смутившему даже мужа Эмили. Но кузины сумели убедить друг друга, что было бы вполне справедливо, если бы мистер Колвелл дал возможность безутешной вдове приобрести бумаги по 93. Да что там! Теперь он просто обязан купить их для нее за 96,5! Когда эта оригинальная мысль полностью сформировалась в их головах, миссис Хант нашла наилучший путь для ее осуществления. Чем дольше она обдумывала эту идею, тем ярче пылала в ней жажда справедливости. И вот в одно прекрасное утро она вновь пришла к другу своего почившего супруга. Трудно было подыскать более совершенный образец растоптанного достоинства, читавшегося у нее на лице. При взгляде на прекрасный лик миссис Хант становилось совершенно ясно, что нет на свете человека, чью добродетель так оскорбили бы и права так предательски попрали. Но мучителю не отвертеться!

Чутье подсказывало миссис Хант, что имеет смысл настаивать на своем. Упорное противостояние и рискованная дерзость вымотали ее. Но отступать было не время.

– Приветствую вас, мистер Колвелл! Я пришла, чтобы узнать, какие у вас есть предложения по моим облигациям.

В ее голосе явственно звучала готовность мужественно пережить все удары судьбы и отразить любые несправедливые нападки.

– Рад вас видеть, миссис Хант! Позвольте узнать, о чем вы?

Его напускное спокойствие лишь помогло ей собрать все силы в кулак. Значит, сегодня вы, мистер Колвелл, решили заменить острастку на учтивость!

– Я уверена, что вы понимаете, о чем идет речь, – красноречиво взглянула она на собеседника.

– Увы, я действительно не понимаю. Если память не изменяет мне, вы не прислушивались к моим рекомендациям. Сначала я советовал не продавать ваши бумаги, позднее – выкупить их назад.

– По 96,5! – гневно возопила вдова.

– Последуй вы моему совету, сегодня ваша прибыль составила бы более семи тысяч.

– И позвольте спросить, кто в этом виноват?

Колвелл молчал. Тогда его гостья вновь взяла слово:

– Я все же решила пойти вам навстречу, – не было сомнений, что бездушный финансист все-таки вынудил бедняжку играть по своим правилам. – Я выкуплю свои облигации. Хотя они, конечно, должны были достаться мне по 93.

– К сожалению, миссис Хант, сейчас нет для этого никакой возможности, – со всем возможным участием ответил Колвелл. – Вы не выкупили их, когда был такой шанс. Сегодня я не в силах найти их для вас по 96,5. Уверен, вы понимаете, о чем речь.

Накануне вечером две кузины подготовились к десятку вариантов путей, по одному из которых может пойти сегодняшний диалог, учитывая различные степени накала и остроты. Несмотря на то, что такой версии событий они не предусмотрели, гостья не сдала позиций. У нее в голове сложился четкий план, как поставить на место мистера Колвелла и отстоять свои моральные и юридические права и интересы. Она не позволит пренебрегать ими! Сохраняя выдержку, способную пристыдить даже законченного подлеца, она произнесла:

– Будьте любезны, мистер Колвелл, ответьте на единственный вопрос.

– С радостью отвечу хоть на сотню, миссис Хант.

– Достаточно и одного! Вы сохранили облигации, приобретенные мной?

– А какое это имеет значение, миссис Хант?

Ага, он увильнул от ответа!

– Скажите просто «да» либо «нет». Они у вас?

– Да, по…

– И кто же является их истинным владельцем?

– Вне всяких сомнений, я.

– Вы? – улыбка собеседницы была проявлением каких угодно чувств, кроме радости.

– Именно, миссис Хант, я.

– И вы намерены оставить их себе?

– Конечно.

– Вы не собираетесь вернуть мне их, даже если я готова выкупить свои облигации по 96,5?

– Дорогая миссис Хант, – мягко и без малейшего укора начал Колвелл. – Выкупив у вас эти облигации по 96, когда они шли по 93, я потерял на бумаге 3 тысячи долларов.

Вдова печально улыбнулась, и это была печаль о том, что собеседник считал ее непоправимо глупой.

– Когда вы, миссис Хант, пожелали выкупить их у меня по 93, они уже стоили 96,5. Продай я их вам по этой цене, мой убыток в три тысячи стал бы уже реальным.

Губы вдовы вновь тронула улыбка, но уже без печали, теперь возмущение сменило его.

– В память о нашей дружбе с Гарри я согласился на невыгодную продажу, чтобы избавить вас от тревог. Но я не нахожу поводов дарить вам 3 тысячи долларов, – тихо и твердо закончил он.

– А я об этом вас и не просила, – раздраженно воскликнула она.

– Если бы вы понесли убытки по моей вине, все обстояло бы по-другому. Но все ваши деньги до последнего цента у вас. Реши вы выкупить облигации обратно, практически за те же деньги, вы остались бы в выигрыше. Но сегодня вы хотите купить их по 96,5, когда на рынке они идут по 104. По-вашему, я обязан пойти на это, поскольку вы вините меня в том, что сами отказались следовать моей рекомендации?

– Вы используете мою беззащитность, чтобы нападать на меня, мистер Колвелл! А мой муж считал вас своим другом! Поверьте, я не позволю вам творить беззаконие! Конечно, вы надеетесь, что я отправлюсь восвояси и спущу вам все с рук! Нет уж, увольте! Я пойду к юристу и выясню, может ли друг моего супруга поступить со мной подобным образом! Поверьте, вы пожалеете!

– Да, миссис Хант. Я уже жалею. И чтобы в дальнейшем мне не пришлось жалеть снова, будьте любезны, не переступайте больше никогда порог этого офиса. И обязательно проконсультируйтесь с юристом. Всего наилучшего, мадам, – ответил любезнейший джентльмен Уолл-стрит.

– Поживем – увидим, – все, что услышал от вышедшей прочь гостьи Колвелл.

Он взволнованно расхаживал по кабинету. Выдержка редко отказывала ему. Нынешнее состояние было непривычным и неприятным. Тут застрекотал биржевой телеграф. Колвелл бросил отстраненный взгляд на ленту и прочитал: «Пятипроцентные облигации Man. Elec. – 106,5».

История со скипидаром

Настал момент, когда конкуренция на рынке скипидара достигла своего пика. Отрасль была похожа на банку с пауками. В конце концов, ситуация испортилась окончательно – и наступило гробовое молчание. Никому уже не хотелось сотрясать воздух ненужными речами, и это пугало больше всего. Убытки несли все. Но каждый не терял надежду, что его потери все же меньше, чем у других, и значит, он дольше останется на плаву. Уцелевшие верили, что продержатся до лучших времен. Конечно, если большая часть команды умерла с голоду, то оставшиеся могут поделить их пайки и наесться до отвала. Америке это было не впервой: порой какую-нибудь отрасль охватывала суицидальная истерия. Понять или объяснить ее невозможно. Но как же обойтись без непризнанного гения, который, взявшись неизвестно откуда, провозгласит: «Перепроизводство!» – и понимающе вздохнет, словно и правда нашел секрет наступившей депрессии.

Настал подобный момент и для скипидарного бизнеса, когда-то весьма доходного, а ныне – очень убыточного. Совсем недавно он сытно кормил тысячи людей, а сегодня дает скудные крохи со стола лишь скромной горстке работников. Мистер Альфред Нойштадт, крупный финансист центра скипидарной промышленности, однажды заговорил об этом плачевном факте со своим шурином. Незавидная картина в отрасли заставила мистера Якоба Гринбаума оживиться. Он уже увидел сказочные перспективы. И правда, виды на будущее были очень даже радужными. Ему пришло в голову организовать скипидарный трест. Первым делом он за бесценок скупил семь обанкротившихся заводов. Эти когда-то самостоятельные предприятия он решил объединить в эдакого упитанного «спрута». Подобными словами Гринбаум расписывал планы на будущее своему дальновидному родственнику. Вскоре начинающий монополист прибрал к рукам девять других предприятий, обескровленных нагрянувшим кризисом. Теперь в его ведении находились «невероятные производственные возможности». Затраты же поражали воображение своими ничтожными размерами. Формально бизнес принадлежал и его зятю, Нойштадту. На рынке появился банковский дом Greenbaum, Lazarus & Сº.

Убытки несли все.

Но каждый не терял надежду, что его потери меньше, и значит, он дольше останется на плаву. Уцелевшие верили, что продержатся до лучших времен.

Всеми правдами и неправдами Гринбаум заставлял заинтересованных игроков продавать ему свои заводы. Он не брезговал обманывать упрямых и ластиться к доверчивым. В итоге он подмял под себя всю отрасль и собрал-таки своего «спрута». Так на сцене появилась Американская скипидарная компания с рыночным капиталом 30 миллионов долларов (или 300 тысяч акций по 100 долларов каждая). Сумму, нужную для расчетов с предприимчивыми родственниками, продавшими свои предприятия по схеме «часть деньгами, часть акциями», позволил собрать выпуск шестипроцентных облигаций. Общая стоимость облигаций была 25 миллионов долларов. Бумаги подписал синдикат, составленный из Greenbaum, Lazarus & Сº, I. & S. Wechsler, Morris Steinfelder’s Sons, Reis & Stern, Kohn, Fischel & Сº, Silberman & Lindheim, Rosenthal, Shaffran & Сº и Zeman Bros. До того эти господа не имели опыта в спекуляциях. Изредка они лишь «совершали финансовые операции». Свежеиспеченный «Траст» явил миру колоритный рекламный проспект. Это был отличный образчик красноречия и недомолвок. Тут наблюдалось минимум статистики и максимум туманных, но красочных обещаний. В подходящий момент большая часть облигаций на 25 миллионов была принята общественностью. Облигации и акции появились на фондовой бирже Нью-Йорка, став активами, которыми мог торговать любой спекулянт. Каждый, заглянувший в сводную таблицу, мог бы увидеть следующие данные:

Акционерный капитал $ 30 000 000

Облигации 25 000 000

Всего $55000000

Реальная стоимость имущества 12 800 000 Aqua Pura $42 200 000

Выплаты собственникам 41 очистительного завода (90 % производства скипидара и 121 % потребления!) в Соединенных Штатах:

Наличные от продажи облигаций $8 975 983

Облигации 12 000 000

Акции 18 249 800

Всего $ 39 225 783

Комиссия синдиката, акции 12 988 500

Нераспределенный доход 2 000 000

Расходы и дисконты

на выпуск облигаций и др 785 717

Всего $55000000

Но эта информация не предназначалась для каждого, поскольку здесь можно было увидеть реальное положение дел. К опубликованию эта таблица не предназначалась. К чему публике знать об истинной работоспособности траста? Общественности выложили лишь несколько заманчивых цифр из проспекта, эдакого коммерческого евангелия от Гринбаума, нашедшего несколько ярых адептов среди инвесторов. На данный момент вышедшие акции не имели почти никакой ценности. Они еще не прошли горнило рынка, и никто не понимал, насколько они надежны. Это заставляло банки воздерживаться от принятия их в качестве залога. «Спекулятивное сообщество» (так газетчики окрестили биржевых игроков) тоже избегало этих бумаг – в критический момент они могли оказаться неликвидными. Синдикату как воздух нужен был рынок для их сбыта. Необходимо было организовать условия, при которых в любой момент любой желающий мог без каких-либо затруднений и, не вызывая значительных колебаний, продать «скипидарные» акции. Только при таком раскладе синдикат мог получить ту прибыль, о которой мечтали его члены. Мистер Гринбаум лез из кожи вон: советовал всем производителям, взявшим ценные бумаги в качестве оплаты, ни за что не уступать свои бумаги дешевле 75 долларов за каждую. Не имея представления, что за фрукт этот финансист, люди давали свое согласие. Гринбаум умело внушал им, что наступит день, и они продадут свои доли по 80 долларов за акцию. Эта уловка уберегла от несвоевременной продажи активов собственниками акций Turpentine, не входящими в синдикат. Распоряжался биржевыми активами Turp – такое название получили бумаги Американской скипидарной компании – лично мистер Гринбаум.

Начало было многообещающим. На первом этапе цена поднималась благодаря двойным сделкам – предварительно продуманным и, само собой, нечистоплотным операциям. Допустим, Гринбаум отдавал кому-то из своих брокеров распоряжение продать третьему лицу тысячу акций по специальной схеме. В итоге на регистраторе появлялась информация о проведении операции с двумя тысячами акций. Это называлось процессом балансирования. Такие трюки позволяли некоторое время создавать для читателей тикерной ленты иллюзию, что акции твердо стоят на ногах и пользуются спросом. Что и должно было вызывать оживленный интерес публики. Рынок акций подогревался вопреки всем принципам ведения дел на бирже. Но кто вспоминает о достойной игре, когда на кону миллионы и миллионы? 25 долларов стали стартовой ценой «скипидарных» акций. Синдикату принадлежали все акции, вышедшие на рынок, и потому цену стремительно раскрутили до 35. Биржа ежедневно официально регистрировала, что тысячи акций переходили из рук в руки. На самом же деле они гуляли из одного кармана Гринбаума в другой, правда, цена на них поднималась раз за разом. Но для полной достоверности чего-то все же недоставало. Устроенные продажи не толкали толпы страждущих на покупку этих акций. Приобретали эти бумаги профессиональные биржевики, так называемые «комнатные трейдеры», торговавшие лишь в своих интересах. Да еще зарились на акции Turp клиенты брокерских контор, которых хлебом не корми – дай продать или купить. За усердие в работе с тикерной лентой биржевого телеграфа они получили прозвище «ленточные черви». Эта публика способствовала определенному росту акций как на самой бирже, так и вне ее стен. «Ленточные черви» покупали все подряд: начиная с Back Cay Gas, не стоившей в реальности и цента, но имевшей капитализацию на рынке в сотню миллионов долларов, до государственных облигаций. И они, и «комнатные трейдеры» не могли не догадываться, что «шайка Гринбаума» – хозяйка всех акций, не имеющая рынка сбыта для своих бумаг. А потребность в этом рынке с каждым днем росла.

И тут необходим был «бычий» настрой рынка – когда все акции идут в гору. Когда курсы бумаг дружно поднимаются шаг за шагом, пресса трубит об этом со всех сторон. И в газетах появляются все более феерические истории о невероятных прибылях. Наивные читатели легко клюют на такую наживку. Они идут и покупают. Как же иначе: раз ценные бумаги скакнули на 10 пунктов, что им помешает подскочить еще на столько же? Вот эти оптимисты и набивают карманы воротилам Уолл-стрит. Гринбаум и его компаньоны отличались дальновидностью, отменно зная политику Уолл-стрит, а также свойственную ей стратегию и тактику. Они умели действовать смело, но осмотрительно, прогнозировать будущее и зорко следить за настоящим. Это были весьма толковые и расчетливые финансисты. Им удалось увеличить стоимость «скипидарных» акций на 10 пунктов, но не получалось возбудить всеобщий аппетит на них. Почти месяц фондовая биржа разбухала от многочисленных советов и наводок покупать эти бумаги, поскольку курс их рос. Но все, что сумели получить от этого Гринбаум со товарищи – еще больше акций. Сюда, например, вошел пакет в 6 тысяч акций от Айры Д. Кипа, производителя скипидара, вынужденного срочно продать их по 38. Еще Гринбаум приобретал у «комнатных трейдеров» по 35–36 и дороже те бумаги, что его «шайка» продавала по 30–34. Необходимо было организовать достойную «опору» своим ценным бумагам. Нельзя было позволить им упасть. А достигалось это лишь беспрестанными покупками. Такое поведение призвано было внушить общественности мысль, что истинная ценность акций достаточно высока. Поскольку казалось, что выкупают бумаги информированные инвесторы, несмотря на впечатляющий подъем курса. Раз кто-то хочет брать эти акции, почему бы публике не хотеть того же? Обычно люди спрашивают себя об этом. Это суть прикорма для обширного клева, так греющего душу финансовых рыбаков.

Только все потуги «расторговать» Turp оборачивались ничем. В итоге решили позволить курсу скатиться до «заманчиво низкой» отметки. Все прошло без сучка, без задоринки. Но публика, как и раньше, не интересовалась «скипидарными» акциями. Тогда была предпринята попытка подтолкнуть короткие продажи, чтобы сжать активы, но и она потерпела крах. Секрет был в том, что Уолл-стрит опасалась открывать короткие позиции по акциям, принадлежащим узкому кругу лиц. Суть коротких продаж в том, что они рассчитаны на скорое снижение цены. Такие продажи в шорт, когда продаешь бумаги, которыми не владеешь, предполагают их последующую покупку по цене значительно более низкой. Если надо предъявить то, что продает спекулянт, то он берет это в долг у кого-то, предоставляя кредитору приемлемое обеспечение. Для покрытия, или выкупа актива спекулянту надо купить акции, до того проданные в шорт. Ясно, что открывать короткие позиции на рынке, удерживаемом несколькими лицами, более чем неразумно. Сжать короткие позиции означает поднять цену, чтобы принудить к срочному покрытию. Это делается, когда сумма коротких позиций чересчур велика, для того чтобы возместить стоимость затраченных ресурсов.

В итоге за несколько последующих месяцев из-за таких опрометчивых колебаний цены акции Turp заметно подмочили свою репутацию. Немало видных операторов Уолл-стрит из-за этого не принимали их во внимание даже при самых замечательных отчетах. Разместить удалось менее 35 тысяч этих бумаг. Правление «Скипидарного шкурдиката», как теперь его нередко стали называть, вынуждено было согласиться с тем, что они виртуозно организовали траст и отлично провернули дела с облигациями, но как манипуляторы провалились. Еще восемь месяцев они шли тем же путем, сумев продать часть акций. Но прибыль их была – кот наплакал. Они не постеснялись облапошить даже собственных хороших друзей, сбыв им то, стоимость чего равнялась нулю.

Спекуляции на бирже – врожденный талант. И он еще шлифуется годами. Главный принцип тут – манипулировать, но так, чтобы никто этого и не заметил. Торговать ценными бумагами может всякий. Но не всякому дано продавать акции и умело скрывать, что сам же и являешься покупателем (что в итоге ведет к подъему курса). Для этого нужны отвага, тонкий расчет, понимание рыночного тренда и его принципов, а также невероятная скорость реакции и находчивость. Не обойтись здесь и без знания психологии и человеческих слабостей. Манипулятору требуется богатый опыт работы на фондовой бирже и понимание образа мысли типичного американца. Еще необходимо уметь определять таланты и возможности брокеров, с которыми имеешь дело. Виртуозное владение искусством манипулирования дается непрерывным трудом, тренировкой выдержки и немалыми финансовыми издержками. Опытный трейдер с Уолл-стрит поделится с вами: «Лента рассказывает всю историю от начала до конца». Тонкая бумажная полоска словно придумана именно для того, чтобы выдавать публике все данные так, как этого желает манипулятор. Он организует некоторые пассажи, чтобы избежать способных помешать делу событий и реакций. Здесь не подходят бесхитростные и заведомо прогнозируемые пути.

Спекуляции на бирже – врожденный талант. И он еще шлифуется годами. Главный принцип тут – манипулировать, но так, чтобы никто этого и не заметил.

Блестящий манипулятор – стопроцентно уверенный в себе мастер притворства.

Компаньоны Гринбаума могли похвастать некоторыми подобными чертами, но ни один не подходил полностью на эту роль. И они прекрасно сознавали это. Тогда было принято решение воспользоваться услугами самого искусного манипулятора Уолл-стрит – Сэмюэля Уимблтона Шарпа. Гринбаум взял ведение переговоров на себя.

Шарп был известен как независимый финансист и вольная птица, не терпящая ограничений. Свой капитал он сколотил на аризонских рудниках. Но там было мало простора для человека его размаха, и Шарп переехал в Нью-Йорк, где можно было явить свои таланты во всей красе. Все черты блестящего манипулятора были в нем ярко выражены. Он появился на Уолл-стрит как бесстрашный воин, пугая и настораживая крупных операторов. «Мое оружие прямо перед вами, а вы держите свои кинжалы за спиной, – говорил он им. – Не хотелось бы навредить себе в попытках выглядеть честным. Я ни за что не отступлю перед такими, как вы». Брошенный вызов был принят. Вражда между Шарпом и крупными операторами была постоянной. Он сам ничем не владел. Шарпу нечего было предложить наивной публике, обернув в красивый фантик и нажившись на этом, как поступали его неприятели. По этой причине они презрительно звали его мошенником, а он их с тонкой иронией – филантропами.

Когда Шарп видел, что акции не стоят запрашиваемой цены, он продавал их бойко и напористо. Если замечал, что их недооценили, – приобретал решительно, охотно принимая предложения купить еще. Вступив в игру, он порой брал тайм-аут, останавливаясь на день, неделю или месяц. Но это не мешало ему доходить до финиша. И какой это бывал финиш! Такого манипулятора на Уолл-стрит еще не видывали. Торгуя в «бычьих» рядах, он давал рынку настолько мощный толчок вверх, что мелким игрокам не стоило и надеяться перехватить у него инициативу – так безудержно взлетали цены. Взявшись за «медвежью» операцию, Шарп подсекал рынок так, что цены мчались вниз, словно за ними гналась нечистая сила. Акции казались пожираемыми каким-то неизлечимым недугом. Атмосфера на бирже была раскалена до предела – всех терзали тревожные предчувствия. Над Уолл-стрит летал угрожающий предвестник паники, вынуждая обычную публику терять остатки прибыли в предчувствии «судного дня». В такие моменты даже владельцы крупных солидных банков с опаской поглядывали на телеграфные аппараты в своих кабинетах.

Шарп не заставил Гринбаума ожидать в приемной. В его офисе был полумрак – на окнах висела сетка, мешающая зевакам увидеть его клиентов или тайных брокеров. Участие этих людей в его кампаниях не подлежало огласке. Сам фельдмаршал Уолл-стрит мерил кабинет размашистыми шагами, лишь изредка замирая, чтобы бросить взгляд на ленту телеграфа. Тикерная лента была единственной ниточкой, связывающей его с миром за стенами конторы. По ней он судил о шагах союзников и происках неприятелей. Крошечный кусочек ленты был необозримым полем битвы, а каждая котировка – залпом тысячи орудий. В Шарпе проглядывали повадки крупной кошки: бесшумная походка, заостренное книзу лицо, слегка встопорщенные усы. И даже взгляд великого манипулятора был по-тигриному холодным и оценивающим. Гринбаум подумал даже: не бьется ли сердце этого человека в едином ритме с телеграфным аппаратом, выстукивая пульс биржевых сводок.

– Приветствую, Гринбаум.

– Добрый день, мистер Шарп, – поздоровался скипидарный король. – Как ваши дела?

Он внимательно взглянул на хозяина кабинета и, подтверждая свои выводы, кивнул:

– Полагаю, что все в порядке. Рад видеть вас таким полным сил.

– Помилуйте, Гринбаум. Вы же явились ко мне не затем, чтобы поделиться этим наблюдением? Что там с вашим скипидаром? А, – протянул он, будто только что осознав цель визита своего гостя, – вам надо, чтобы я взялся за ваше дельце!

Шарп хохотнул, его голос прокатился по стенам, будто львиный рык. Посетитель восхищенно окинул его взглядом и слегка лукаво воскликнул:

– Вы разоблачили меня!

Юмор – незаменимая черта американцев, она убирает любые различия между ними, выводя на разговор на равных. И в деловых переговорах без юмора никуда. Реши Шарп дать Гринбауму от ворот поворот, весь их разговор можно было рассматривать как, возможно, не самую удачную, но тем не менее шутку.

– Итак? – Шарп мгновенно перешел на серьезный тон.

– Что насчет выделения вам доли?

– Какого размера?

– Вполне солидного, – прохладно ответил гость.

– Надеюсь, не весь основной капитал в ваших руках?

– Допустим, 100 тысяч акций, – чуть с меньшим апломбом предложил Гринбаум.

– Кого желаете привлечь?

– Да все ту же старую добрую толпу.

– Вот как. Старая добрая толпа, – повторил Шарп. – Не поздновато ли вы ко мне явились? Ваша репутация так себе. Надо время, чтобы она забылась. И какова доля каждого?

– Мы решим это сразу, как только вы дадите согласие, – улыбнулся Гринбаум. – На руках у нас больше ста тысяч акций. Нам не жалко уступить кусок пирога, мы же не аферисты какие-нибудь!

– А какие мысли у самих скипидаропромыш-ленников по этому поводу?

– Большая часть их акций у меня, и они не кинутся продавать их, пока я не дам отмашку.

Широкий лоб Шарпа пересекли морщины, выдавая глубокие раздумья. Наконец виртуоз манипуляций произнес:

– Жду вас вместе с друзьями сегодня у себя. И еще кое-что…

– Я слушаю.

– Чтобы никаких фортелей.

– О чем вы, мистер Шарп?

– Даже не думайте устраивать какие-нибудь выкрутасы во время игры без моего ведома. Жду вас в четыре.

И Шарп вновь, будто тигр в клетке, заходил из угла в угол. Гринбаум засомневался в правильности своего выбора, но вышел, не промолвив ни слова. Шарп нашел на ленте «скипидарные» акции. 29,5. Он вновь отправился в обход своих владений. Когда рынок «играл против него», великий манипулятор мерил комнату шагами, погрузившись с головой в свои мысли. Если происходило нечто интересное, он замирал у телеграфного аппарата. Нервы Шарпа, словно у хищника, увидевшего аппетитную добычу, были натянуты как струна.

К четырем в его контору прибыли главные лица компаний Greenbaum, Lazarus & Сº, I. & S. Wechsler, Morris Steinfelder’s Sons, Reis & Stern, Kohn, Fischel & Сº, Silberman & Lindheim, Rosenthal, Shaffran & Сº и Zeman Bros. Но их пригласили не в его личный кабинет, а в великолепно меблированный зал, где на стенах висели великолепные картины со скаковыми жеребцами. Бизнесмены расселись за массивным дубовым столом. Вскоре в зал вошел Шарп.

– Добрый день, господа! Прошу – не вставайте. Он не пошел к гостям, чтобы пожать им руки, но Гринбаум вышел из-за стола и сам протянул ему широкую ладонь. Шарп пожал ее.

– Вот мы собрались, как и договаривались, – скипидарный король повел рукой в сторону своих компаньонов.

На Шарпе сосредоточились все взгляды присутствующих. Он вгляделся в лицо каждого. Его пронзительный и непримиримый взгляд вызывал у пожилых ощущение дискомфорта, а у тех, что помоложе, – раздражение.

Если происходило нечто интересное, Шарп замирал у телеграфного аппарата. Нервы его, словно у хищника, увидевшего аппетитную добычу, были натянуты как струна.

– Гринбаум пришел с предложением поручить мне управление вашими объединенными скипидарными акциями.

Все согласно закивали, кое-кто вслух подтвердил «да-да», а самый молодой, двадцатисемилетний Линдхейм вызывающе бросил: «Вот именно».

– Отлично. И каковы будут доли?

– Я составил список, Шарп, – ответил Гринбаум. Он не добавил к фамилии манипулятора «мистер», показывая остальным, что они с Шарпом накоротке. Шарп и ухом не повел, хоть и не мог не заметить этого. Он заглянул в список и зачитал его всем:

Greenbaum, Lazarus & Сº 38 000 акций

I. & S. Wechsler 14 000 акций

Morris Steinfelder’s Sons 14 000 акций

Reis & Stern 11 000 акций

Kohn, Fischel & Сº 10 000 акций

Silberman & Lindheim 9 000 акций

Rosenthal, Shaffran & Сº 9 800 акций

Zeman Bros 8 600 акций

Итого: 114400 акций

– Все так, господа? – спросил Шарп после этого. Гринбаум с вежливой улыбкой держателя самого внушительного пакета ценных бумаг кивнул.

Гости озвучили свое согласие, а молодой Линдхейм вновь дерзко воскликнул: «Вот именно!» Его отец и дядя, основавшие этот бизнес, отошли в мир иной, оставив свое дело на него. Но его бравада не перешла по наследству от них, а стала его личным приобретением.

– Ясно, – неспешно выговорил Шарп. – Моя задача – управлять вашими бумагами и вести кампанию так, как считаю нужным. Мне совершенно ни к чему ваши вопросы или советы. Если же я захочу что-либо спросить, то не постесняюсь. Если мой подход вас не устраивает, давайте разойдемся сразу. Ничего другого я вам не предложу. Я в этих делах собаку съел. Если вам нужен результат, то вы будете немы как рыбы. И здесь, и где бы то ни было.

В зале царила гробовая тишина, которую даже Линдхейм не рискнул нарушить.

– Вы по-прежнему будете владеть той долей, на которую подписались. Ваши бумаги уже год лежат мертвым грузом. Значит, полежат еще неделю-другую до того, как я пристрою их для вас. Я оценил положение дел. Полагаю, не составит труда продать ваши акции по 75 или 80.

«В глазах восьми спекулянтов мелькнуло что-то наподобие радостного удивления, а Гринбаум улыбнулся так, будто все это уже заранее было ему известно», – рассказывал позднее Шарп.

– Само собой, – невозмутимо продолжал манипулятор, – продавать не входящие в пул акции ни один из вас не будет, какую бы цену за них ни предложили. А бумаги пула, естественно, продаю только я.

Посетители одобрительно молчали.

– Мой гонорар – 25 процентов от прибыли фонда, исходя от начального курса 29 долларов. Остальное вы распределите в соответствии со своими долями. Расходы разделите так же. Пожалуй, на этом все. И, господа, ни единой акции в тайную продажу!

– Мистер Шарп, должен сказать, что нам не свойственно такое поведение, – вступил было Гринбаум, пытаясь выразить возможные возражения партнеров.

– Не начинайте, Гринбаум. Я не вчера родился. Мне надо только, чтобы вы делали, как я сказал. И вы все, и я – стреляные воробьи. Мне ни к чему ваши фокусы за спиной. И, Гринбаум, – тут его тон сделался стальным, – я говорю это совершенно серьезно. Услышьте меня. Заодно пришлите номера всех ваших сертификатов на акции. А сейчас, прошу простить, господа, – дела. Всего наилучшего.

Вот откуда вырос пресловутый «бычий» подъем акций Turp. Кто-то потом сетовал на то, что Шарп мог бы вести себя с ними и поучтивее. Но это они нуждались в нем, а не наоборот. Так что хочешь – не хочешь, а принять его манеру им пришлось. Ведь у любого управляющего пулом свои уставы и привычки.

– Знаете, Сэм лучше, чем прикидывается, – утверждал Гринбаум, будто оправдывая поведение лучшего друга. – Ему нравится производить впечатление бесцеремонного хищника, но по сути он хороший парень. Просто к нему надо привыкнуть. Он в состоянии горы сворачивать. Я никогда не мешал ему вести дела по-своему.

На следующее утро стартовал эпохальный взлет скипидарных акций. Они рванули вверх с отметки 30 долларов. Брокеры, взявшиеся за эти бумаги, купили 16 тысяч акций, подняв курс до 32,5. В душах игроков, когда-то набравших «скипидарных» бумаг по более дорогой цене и отчаявшихся заработать на них, всколыхнулась надежда. Пришло время суровых и ловких манипуляций, которые навсегда войдут в историю Уолл-стрит. Главнокомандующим выступал Шарп. Тикерная лента выдавала совершенно фантастические новости, и каждая из них не имела с действительностью ничего общего. Так, крупнейшие брокерские дома Уолл-стрит внезапно стали скупать эти акции. Тут же по бирже разлетелась весть, что на пороге «важные события». Назавтра брокеры, работавшие на солидных финансистов, не моргнув глазом, приняли заявки о покупке. Значит, вышеназванные финансисты приобрели контрольный пакет – основную долю бумаг Turp. На следующий день было совершено множество покупок неполных пакетов акций – менее 100 штук. Их совершили брокеры, нанятые трастом Гринбаума. А для непосвященных это говорило о том, что друзья синдиката получили наводку от инсайдеров и теперь скупают акции в качестве долговременного инвестирования. Прошло совсем немного времени, и в момент, когда рынок был на подъеме, опытные спекулянты Уолл-стрит получили еще одну подсказку. Им предельно прозрачно намекнули, что люди, осведомленные о положении дел в компании, взялись за скупку ее акций.

Шарп самозабвенно сбывал бумаги направо и налево. Во время «бычьих» манипуляций он скупил кучу этих бумаг, чтобы раскрутить цену, естественно, сохраняя это в секрете. В противном случае обрушилась бы лавина «коротких» продаж, что никак не входило в его планы. Стоило Шарпу начать продавать, как опытные биржевики решили: «Так! Парни перестали скупать. Движение закончено!» И начали «шортить» Turp. Брокеры были убеждены, что эти «пустышки» не могут долго идти по курсу 46. Цена уступила их напору, и назавтра продажи вновь выросли. Но тут всех ждал неожиданный поворот событий. На следующий день член правления солидного брокерского дома подошел к посту, где торговали «скипидарными» бумагами, и стал покупать. Он даже не старался скинуть цену, а просто брал и брал, пока не купил 20 тысяч акций. У «медведей» подкосились ноги. Мгновенно биржу облетел слух о дополнительных дивидендах. Пришлось «медведям» закрывать свои «короткие» позиции, терпя солидные убытки. Они решили открыть «длинные» позиции – подкупить бумаг, рассчитывая на скорый рост курса. При закрытии биржи акции шли по 52. И это при том, что Шарп заметно уменьшил число акций, купленных в ходе кампании. Совсем недавно он больше скупал, чем продавал. Теперь же пришло время развернуться в противоположную сторону.

В душах игроков, набравших «скипидарных» бумаг, всколыхнулась надежда. Пришло время суровых и ловких манипуляций, которые навсегда войдут в историю Уолл-стрит.

Если предложение не успевает за спросом, само собой, цена растет. В противном случае она падает. Но средняя стоимость внушительного пакета акций может быть достаточно высокой для того, чтобы операция принесла неплохую прибыль даже при снижении курса. Неделю ценные бумаги Turp не подавали признаков жизни, а потом рванули вверх. Дойдя до уровня 56 и 58, они выбились в фавориты по торговому обороту. Эти бумаги тут же стали притчей во языцех. Их обсуждали на всех углах и во всех газетах. Шли разговоры о том, что Американская скипидарная компания имеет все шансы превратиться в процветающий концерн. Сама же компания, словно доказывая истинность подъема скипидарной промышленности, начала увеличивать на долю цента стоимость галлона продукции каждую неделю. Когда акции доросли до 60, у Уолл-стрит появился повод взглянуть на них попристальнее. Ни для кого не было секретом, что этот рост идет не просто так. Обычная манипуляция не в силах подбросить курс на три десятка пунктов за четыре недели. Это лишь служило еще одним доказательством гениальности манипулятора.

Гринбаум и его партнеры стали объектом любопытства, восхищения и зависти со стороны многих. В их адрес даже посыпались упреки в том, что они специально занижали цены на бумаги, чтобы «заморозить» ничего не подозревающих акционеров и «потерзать» первых отважных покупателей. Публика начала думать, что «скипидарные» акции – весьма многообещающий актив, а Гринбаум со товарищи желали нажиться в одиночку.

На это члены правления синдиката покаянно улыбались, но комментариев не давали. Изредка Гринбаум, не устояв, хитро подмигивал, когда эта тема всплывала в беседе. Старый Айсидор Вехслер бросал по сторонам многозначительные взоры, становясь удивительно похожим на Наполеона III. Молодой Боб Линдхейм преисполнился собственной важности. Моррис Штайнфельдер поправился на 15 фунтов. А Розенталь, обожавший всех похлопывать по плечу, отказался от этой привычки, словно ожидая подобного признака одобрения уже в свой адрес.

Как-то Шарп пригласил Гринбаума к себе. Назавтра молодой Эдди Лазарус с демонстративной заносчивостью предложил пари (10 против 5 тысяч долларов). Суть была в том, что он уверял: на протяжении года на ценные бумаги Американской скипидарной компании начислят дивиденды. Пресса тут же начала прикидывать: каков будет их размер и когда ожидать этого знаменательного события. Брокеры, на голубом глазу уверяя клиентов, что информация из «самых достоверных источников», называли самые разные цифры. Через пару дней тайные брокеры Шарпа вслух предположили, что в ближайшие два месяца объявят о выплате 1,75 процента дивидендов на сотню тысяч акций Turp. И курс на них тут же подпрыгнул до 66,75. Теперь на них вели охоту все, кому не лень. Так Шарп создал необъятный рынок для «скипидарных» бумаг. На старте 144400 акций по не имеющей спроса цене в 30 долларов оценивались на бумаге в 3 432 000 долларов. Теперь же это были активные акции, уходившие по 65 долларов с суммарной стоимостью 7 442 000. Потрясающий результат для пары недель манипуляций. Выдержке Шарпа можно было только позавидовать. Он ни словом, ни жестом не показывал, что планирует продавать. Остальные члены пула встревожились: уж не поддался ли он собственной жадности, и подумывали, не выйти ли из игры. Акции, пылившиеся в их сейфах, стали вызывать досаду. Они знали, какие злые шутки порой выкидывают судьба, политика и фондовый рынок. Вдруг сегодня-завтра какой-то неистовый анархист расправится с президентом Штатов или произойдет еще что-нибудь столь же жуткое?! Рынок может мгновенно обвалиться, и тогда 4 миллиона бумажной прибыли, причитающейся синдикату, превратятся в пыль. Один за одним они подходили к Гринбауму с просьбой поговорить с Шарпом.

Интуиция советовала Гринбауму не делать этого, но он пренебрег этим советом и отправился к Шарпу. Пару минут спустя он вышел к своим компаньонам вполне довольным, сказав им, что все под контролем. Упомянул он и о том, что Шарп не в духе, как случается всегда, когда одна из его лошадей проигрывает на скачках. Цена акций колебалась от 60 до 65. Снова возникло затишье. Брокеры не тревожились. За время роста это происходило на отметке 40, 48 и 50. Публика по-прежнему с аппетитом скупала «скипидарные» акции, даже при падении до 60 или 59. Уолл-стрит была уверена, что они поднимутся снова до 65. Оптимистичное настроение общественности и убедительная работа Шарпа играли на руку синдикату. Наблюдавшие за ростом этих бумаг со стороны были уверены, что они поднимутся минимум до 90. Шарп по-прежнему торговал акциями, но продавал вдвое больше, чем приобретал. В ходе операции колоссальный пакет набранных им акций потихоньку таял. Назавтра великий манипулятор планировал приступить к продаже акций пула.

В этот день Гринбаум был в самом чудесном расположении духа. Вернувшись в контору после обеда, он был доволен всем. На его лице играла улыбка, ставшая еще шире после того, как он просмотрел данные с биржи. Бумаги синдиката прочно стояли на ногах и активно торговались. «Во время этакого бума Шарп уж точно не заметит, что я сбыл акции, – подумал Гринбаум. – Я выкину на рынок всего две тысячи, чтобы подстраховаться». Он позвал клерка и распорядился:

Выдержке Шарпа можно было позавидовать.

Он ни словом, ни жестом не показывал, что планирует продавать. Члены пула встревожились: уж не поддался ли он жадности?

– Вот что, Айк, продайте-ка две… Нет, три тысячи акций. Хотя нет. Забудьте. Лучше пригласите ко мне мистера Эда Лазараса.

Потирая руки в предвкушении, он подумал: «Да и пять тысяч рынок сейчас проглотит и не заметит».

– Эдди, – обратился он к сыну своего компаньона, – распорядитесь, чтобы какой-нибудь трейдер, допустим, Уилли Шифф, продал пять… э-э-э… шесть… да ладно, семь тысяч акций Turp «в шорт». Я не сбываю свою долю, не сомневайтесь, – хитро усмехнулся он. – Просто-напросто совершаю короткую продажу. Не так ли?

– Да, конечно. Прекрасно. Я все понял, – залебезил молодой Лазарас. Он решил, что сумеет замаскировать продажу Гринбаума так, что никому и невдомек будет. Даже такой грозной фигуре, как Сэмюэль Уимблтон Шарп. Молодой джентльмен был до того в этом убежден, что, передавая распоряжение своему приятелю по клубу Уилли Шиффу, он увеличил заказ до 10 тысяч акций. Так и вышло, что, решив отступить от обязательств на 2 тысячи акций, Гринбаум в пять раз превысил свое намерение. Все говорило, что это обычная короткая продажа. Ее умело провел молодой трейдер Шифф. Как говорится, комар носа не подточит. Продавать свои акции не должен был ни один участник пула. Шарп отследил бы это по запрошенным им у Гринбаума номерам сертификатов на акции. Более того, когда ценные бумаги продают «в шорт», понятно, что наступит момент, когда продавец обязан будет выкупить их обратно. Так короткие продажи запустили предстоящий спрос на акции.

В тот день, когда Гринбаум был на волне хорошего настроения, Айсидора Вехслера, имевшего на руках 14 тысяч акций, терзала печеночная колика. Но терзало его и еще кое-что. На днях на аукцион выставлялось известное собрание произведений искусства. И он не сомневался, что отвратительный Эйб Вольф приобретет пару-тройку шедевров Тройона и знаменитого Коро. Даже просто ради того, чтобы в газетах прозвучало его имя!

– Turp – 62, 7/8, – произнес его племянник, державший в руках телеграфную ленту. И тут старика Вехслера озарило. Если он потихоньку продаст пару тысяч этих акций по 62–63 доллара, у него на руках будет сумма, чтобы приобрести десяток лучших полотен на аукционе. Тогда уже его имя и его внесенные суммы появятся в прессе!

Подумаешь, 3–4 тысячи акций! Шарп ведь уже добился такого прогресса! «Почему бы не продать 5 тысяч? Что мне мешает? Да и Шарп уже слишком увлекся. А вот возьму и построю конюшню на Уайльдхерст (так называлась его деревня) и пусть именуется „Скипидарный отель для лошадей". Это будет в честь Шарпа». Это было очередным проявлением оригинального чувства юмора старого Вехслера, о котором отлично знали все на Уолл-стрит. Так, Э. Халфорд продал 5 тысяч его ценных бумаг, получив распоряжение об этом от Herzog, Wertheim & Сº, которому до того велел их продать сам Вехслер. Само собой, это было проведено короткой продажей. И вот уже договор с Шарпом участники пула нарушили на 15 тысяч акций.

Вечером того же дня милая супруга Боба Линд-хейма захотела новое ожерелье. И, естественно, оно необходимо было ей прямо сейчас. Бриллианты там предусматривались не мельче вишенок. Прекрасная миссис Линдхейм была наслышана об искусности Сэма Шарпа и знала, что ее супруг должен кое-что получить от его операций с акциями Turp. Она была в курсе новостей Уолл-стрит, поскольку любящий муж порой выделял ей долю в биржевых сделках. Дама умела высчитывать собственную бумажную прибыль, чтобы Боб не смог обвести ее вокруг пальца, если ему вдруг вздумается поступить с ней подобным образом. В этот злополучный вечер она высчитала его теоретическую прибыль, которая была немаленькой. И миссис Линдхейм ужасно захотелось «то самое ожерелье»! Она мечтала о нем не первый месяц, и стоило оно сущую безделицу – 17 тысяч. Правда, она приглядела себе еще очаровательный браслетик с бриллиантами и рубинами и.

Линдхейм все же попытался явить благоразумие и возразил супруге:

– Дорогая, вот-вот акции будут распроданы. Мне еще не известно, по какому курсу они уйдут – Шарп не затрудняет себя объяснениями. Но сомнений нет – мы сумеем на этом хорошо заработать. Я обещаю тебе прибыль с 500 акций!

– А мне хочется сейчас! – обиженно надула губки молодая жена.

– Прошу, дай мне неделю, – не сдавался Линд-хейм.

– Ну дай мне взаймы, а я верну тебе деньги, как только получу прибыль, – взмолилась прекрасная супруга. И, заметив тень сомнения в его глазах, молитвенно сложила руки. – Боб, милый, пожалуйста! Я отдам тебе все до цента. В этот раз точно!

– Я должен подумать, – пробурчал муж. Эта фраза означала, что он на грани капитуляции.

Линдхейм решил, что продаст тысячу акций. Но стоило провернуть все поскорее – кто знает, как события пойдут дальше. Эти мысли вертелись у него в голове, когда он восседал в своем удобном кресле в кабинете. Здесь жена не могла влиять на его решения. Поразмыслив еще, Боб понял, что не стоит продавать 1000 акций. Лучше продать 2500. Так он и поступил. Он был еще молод и не слишком дерзок. Двоюродная сестра его супруги провела эту сделку короткой продажей. И вот уже договор с великим манипулятором нарушен на 17,5 тысячи акций. Рынок проглотил эту порцию «скипидарных» бумаг, не моргнув и глазом. Шарп, вне всяких сомнений, творил чудеса.

Но тут Моррису Штайнфельдеру – младшему пришло в голову, что неплохо было бы продать полторы тысячи своих акций Американской скипидарной компании. Он не стал терять время даром и так и сделал. Ценные бумаги Turp после этого поднялись на 1,5 пункта. Тогда он продал еще столько же. И уж завершающим аккордом – еще 500. Сделки оформил для него неизвестный брокер. Теперь уже 21 тысяча акций нарушала договоренность с Шарпом.

И тут Вехслера озарило. Если он потихоньку продаст пару тысяч акций, у него на руках будет сумма, чтобы приобрести десяток лучших полотен на аукционе.

Рынок слегка заволновался. И тут Луис Рейс из Reis & Stern, Энди Фишель из Kohn, Fischel & Сº, Уго Земан из Zeman Bros и Джо Шафран из Rosental, Schaffran & Сº внесли свою лепту в нарушение договора. Им всего лишь хотелось на всякий случай подстраховаться, и они продали столько, что теперь уже правление синдиката нарушило обещание на 31,4 тысячи акций. Рынок решил, что это чересчур.

Шарп продолжал продуманную кампанию, как вдруг заметил, что кто-то опередил его в снятии урожая. Каждый день ему приносили список покупателей и продавцов «скипидарных» акций. Выяснить, что к чему, было делом нескольких минут. Только самые виртуозные операторы могут не оставить следов, сбывая крупный пакет акций. Сэм Шарп без труда вычислил всех восьмерых. Он работал на Уолл-стрит не первый год и знал, что такое короткие продажи и когда к ним прибегают. Для Шарпа не осталось в тайне, что такие солидные пакеты могли выбросить на рынок только его клиенты. Увидел он и то, что каждый из них продавал поодиночке. Договорись они между собой, продажа была бы более скромной. Иметь точное представление о том, где находится каждая акция, – было работой Шарпа.

– Хорошо. Я тоже поучаствую, – сказал он своему помощнику и вступил в игру. Он злорадно начал поднимать курс, проводя, на первый взгляд, опрометчивые и неразумные покупки. С 63 курс подскочил до 66. Четыре пункта за пару минут! Биржа забурлила. Рынок явственно «пропах скипидаром». Все бросились за бумагами Turp. В уме каждого, включая Гринбаума и его семерых подельников, метался вопрос: до каких высот подскочит цена? Казалось, что акции победоносно летят к намеченным вершинам. И тут Шарп запросил назад все ценные бумаги, выданные брокерами взаймы. И принялся занимать сам.

Помимо уже имевшегося немалого количества коротких позиций это спровоцировало большой спрос. Предложение уже настолько уменьшилось, что акции Американской скипидарной компании уже стали занимать под проценты. Сперва это была 1/64, затем – 1/32, после – 1/8, и под конец торгов – 1/4 премии. Сложившаяся ситуация требовала закрытия всех коротких позиций. В противном случае их владельцам пришлось бы отдавать 25 долларов в день на каждую сотню взятых в долг акций. Для 31 400 акций, которые заняли для продажи Гринбаум со товарищи, это грозило расходами в 8 тысяч за день. Добавьте к этому, что акции еще и стремительно дорожали. Короткие продавцы расставались с тысячами долларов каждую минуту. Никто не понимал, что привело к такому положению дел. Выглядело это чудовищно не только для реальных, но и для коротких продавцов. Тогда Шарп отправил в офис каждого члена фонда записки с одним и тем же текстом: «Немедленно отправьте мне все ценные бумаги Американской скипидарной компании!» В конторах Greenbaum, Lazarus & Сº, I. & S. Wechsler, Morris Steinfelder’s Sons, Reis & Stern, Kohn, Fischel & Сº, Silberman & Lindheim, Rosenthal, Shaffran & Сº и Zeman Bros возникла паника. Следом нагрянула радость от скорого триумфа. Но восемь партнеров Шарпа по пулу должны были выкупить те акции, что продали недавно. И предательство дорого обошлось им – в четверть миллиона. Они были уверены: если опытный манипулятор доведет кампанию до финала, фонд ждет колоссальный куш.

На рынке осталось несколько солидных пакетов, шедших по цене 66 долларов за акцию. Для брокеров Шарпа не составило никакого труда одним броском закинуть котировки высоко вверх. Этот маневр окончательно выбил почву из-под ног коротких продавцов. И в довершение всего на брокеров обрушились распоряжения о покупке 31 400 акций для закрытия коротких позиций от господ Гринбаума, Вехслера, Линдхейма, Штайнфельдера, Рейса, Фишеля, Шафрана и Земана. Цены, естественно, стали расти как на дрожжах. Первые 4 тысячи акций были куплены по 66, следующие 2200 – по 66,375. Дальше понеслось: 700 – за 67,525; 1200 – за 68; 3200 – за 69,5; 2000 – за 70; 5700 – за 70,5. И последние 1200 акций ушли за 72. Шарп продал эти 31 400 ценных бумаг своим же партнерам из «Шкурдиката». Тогда же он пристроил 41 700 собственных акций, 21 100 из которых купил накануне, чтобы вывести из игры «шортистов», а оставшиеся 17 800 ценных бумаг были набраны в ходе «бычьей» операции для наказания нарушителей договора. К концу рабочего дня Шарп увидел, что продал все купленные им «скипидарные» бумаги. И лично для себя великий манипулятор распорядился открыть короткую позицию на 2800 акций.

Пресса пестрела заголовками о «Великом скипидарном дне». В финансовых колонках газет можно было прочитать, например, следующее: «Влиятельная группа скупила такое количество бумаг (по спекулятивным ценам), что это в силах было раскрутить курс до любой высоты. Это событие войдет в историю под именем “спекулятивного сквиза“». Вскользь упоминалось и том, что господин Шарп промахнулся с выбором рыночной партии. Одно издание даже, опираясь на многочисленные выкладки, пылко и опрометчиво писало, что хитроумный виртуоз «медвежьих» фокусов прогорел на короткой позиции в 75 тысяч акций. Это, утверждала газета, больно ударило по его карману, выдрав оттуда полтора миллиона долларов. Журналист, бывший в дружеских отношениях с Шарпом, аккуратно спросил у него: «Почему же так подскочили акции Turp?». На что получил ответ: «У меня нет точных сведений. Но, наверное, это была внутрикорпоративная скупка!» Следующий день ознаменовался новым этапом в скипидарной кампании. Забрав у клиентов все 114 400 акций пула, Шарп разделил их на три части: 40 000, 50 000, 24 400. Ситуация на рынке была вполне благоприятной, но прозорливые «комнатные трейдеры» не находили причин для поддержки «скипидарных» акций. Чтобы обезопасить себя, они стали избавляться от них. Брокерских компаний, готовых купить или покрыть неудачные короткие позиции, хватало. И «комнатные трейдеры» стали сбывать ценные бумаги Turp еще увереннее. Они скидывали на рынок больше, чем было ему необходимо, или по более низкой цене. Этот фокус был у них коронным – выставить на продажу тысячи ценных бумаг по курсу, значительно ниже того, по которому публика была готова покупать. Мелкие акционеры пугались этого и начинали избавляться от своих бумаг. И этот процесс запускал устойчивое падение цен. Здесь произошло то же самое. Котировки стали снижаться. Тогда на сцене появился главный герой. Шарп бросил на рынок первую часть акций – 40 000. Рынок слетел с рельсов. В итоге акции, шедшие после продаж по 71,875, обвалились до отметки 54. Пресса трубила, что скупка завершилась крахом: «сквизу» пришел конец. Кошмары той ночью мучили множество людей. Кто-то и вовсе не сумел заснуть. Следующим утром Шарп порционно швырнул на рынок вторую часть – 50 000 акций. Цена скатилась до 41,25. Рынок содрогнулся, такого обрушения он еще не знал. Биржа задавалась вопросом: не стоит ли она на краю обвала, который войдет в историю как беспрецедентный? Гринбаум метнулся в контору Шарпа. Шок наделил его отвагой и решительностью.

Пресса пестрела заголовками о «Великом скипидарном дне». В финансовых колонках можно было прочитать: «Это событие войдет в историю под именем “спекулятивного сквиза”».

– Объясни мне, в чем дело? – возмущенно возопил он. – Что ты творишь с бумагами Turp?

Шарп холодно встретился с его взглядом и невозмутимо ответил:

– «Скипидарные» акции кто-то распродает. Пока не понял, кто это, но выясню. Был риск, что мне придется приобрести больше сотни тысяч акций, поэтому я и скинул, сколько мог. Почти все акции фонда я продал. Не обрушься на меня тот груз в районе 60–62 долларов, наши бумаги стояли бы сейчас на уровне 85 или 90. Загляни ко мне после выходных, Гринбаум. И не нервничай. Была ли на твоей памяти хоть одна моя неудача? Поэтому всего хорошего. И кстати, никогда не повышай на меня голос.

– Это уже чересчур, – не унимался посетитель. – Это все твоя вина. Клянусь богом, я.

– Возьми себя в руки, – охладил его жесткий тон Шарпа. – До скорой встречи.

Великий манипулятор опять принялся мерить шагами свой кабинет. Тут же на пороге вырос помощник Шарпа, очень даже крепкий джентльмен, который спокойно, но твердо произнес: «Прошу вас, мистер Гринбаум», – и вывел потерявшего дар речи создателя трастов из конторы. Когда помощник вошел в офис, Шарп сказал: «Не вижу смысла обвинять этих господ в нарушении обещания. Они никогда не сознаются».

Следующий день Шарп начал с того, что совершенно хладнокровно слил на рынок последние 24 400 акций. Как выливают всю воду из полного чайника в кофейную чашку. «Медведи» не могли не заметить такого поворота событий. Биржевая сводка не юлила: «Началась внеплановая спешная внутрикорпоративная распродажа. Она становится все более опасной и угрожающей по мере падения курса. Одному Богу ведомо, когда она прекратится. Увы, связаться напрямую с небесной канцелярией мы не имеем возможности». Биржу захлестнули лихорадочные продажи. Говорили даже, что уже суд наложил арест на компанию за бесцеремонное нарушение антитрастового закона и поставил во главе временного управляющего. Избавившись от последней доли бумаг пула, Шарп выкупил те 2,8 тысячи акций, что продал по 72 доллара, за 22 доллара, заработав тем самым 140 тысяч. Пятнадцать часов работы биржи показали, что бумаги Turp потеряли в цене еще 15 пунктов. Значит, и рыночная капитализация синдиката потеряла 15 миллионов долларов. Достоинству некоторых компаньонов Гринбаума это нанесло еще более сокрушительный удар. Шарп же сообщил своим клиентам, что акции фонда полностью проданы, и назначил им встречу через несколько дней в своей конторе. Он написал, что к тому моменту будет располагать всеми чеками и бухгалтерскими отчетами. Раньше указанного срока к нему ринулись Гринбаум, Вехслер и другие, пытавшиеся обелиться после падения рынка «скипидарных» бумаг. Внушительный помощник Шарпа сообщал этим господам, что мистер Шарп временно покинул Нью-Йорк. Этот джентльмен был невероятно учтивым боксером-любителем. Отчаявшись отыскать Шарпа, спекулянты для собственной безопасности тут же создали новый пул и стали подавать заявки, чтобы поддержать цену. В эти дни участники «Шкурдиката» выкупили кучу акций, чтобы не дать котировкам провалиться еще ниже. Они стали владельцами полусотни тысяч акций. Но стоили они 26–28 долларов. Любое поползновение в сторону их продажи всколыхнуло бы новую волну паники.

На состоявшейся в понедельник встрече с ними Шарп был, вопреки своей манере, многословен и красноречив. Накануне он отправил каждому чек и отчет.

– Господа и Гринбаум! Вы прекрасно осведомлены о моих действиях для поднятия курса акций Turp. Но когда они достигли отметки 62, я обнаружил продажи, которые велись кем-то со стороны. Для меня не секрет, что ни один из вас не имел, естественно, акций для продажи. Ведь ваше слово об отказе от продаж до моей команды нерушимо. Но тем не менее наши бумаги продолжали просачиваться на рынок из неведомого мне источника. Несмотря на то, что продавцам приходилось занимать их, чтобы провести короткие продажи. У меня возникла мысль: уж не имеем ли мы дело с серьезным рыночным предложением? Тогда крайне важно действовать стремительно. И вот, как только игроки закрыли свои реальные короткие позиции, я выложил наши акции на рынок. В среднем они ушли по 40 долларов. Не случись эти непонятные продажи, мы бы получили по 80 долларов за каждую акцию. Я высчитал, убрав комиссии и прочие расходы, что наша прибыль составила 9 пунктов или 1 029 600 долларов. 25 процентов я забираю в качестве заранее обговоренного с вами гонорара. Это 250 тысяч. Невероятно жаль, что я не довел цену до 90 долларов. Но на Уолл-стрит никогда не угадаешь, как развернутся события – вокруг так много скудоумия. Хочу верить, что вы довольны. В целом и я доволен. На чем позвольте распрощаться, господа. И с вами, Гринбаум, тоже.

Речь Шарпа не была ни груба, ни вызывающа. Он был образцом любезности и чуть ли не мурлыкал от удовольствия. Кивнув на прощание, он покинул зал встречи. Члены фонда были в ярости.

Следующий день Шарп начал с того, что совершенно хладнокровно слил на рынок последние 24 400 акций. Как выливают всю воду из полного чайника в кофейную чашку.

Они тут же перессорились и кинулись к кабинету Шарпа. Там их встретил вездесущий личный помощник, сообщивший, что у мистера Шарпа проходит важное совещание. Не стоит ему мешать. Он выразил готовность обсудить каждый пункт отчетов и подтвердить любые цифры в документах брокеров. Тут взбешенным спекулянтам пришлось отправиться восвояси, не рискуя откровенно высказаться в адрес секретаря или его шефа.

Покинув контору, они все же признались друг другу в нарушении обещания. Что, как ни странно, привело к тому, что они затаили обиду на Шарпа. Бумаги Turp утратили былой спрос. А они скупили столько, что теперь вполне заслуживали звание крупных неудачников. Дни бежали. Участники «Шкурдиката» выкупали свои акции снова и снова. Настал даже миг, когда они решили, что решат этот вопрос получше Шарпа. Для этого они вздумали повторить его метод, раскрутив цену до 50. И даже рискнули объявить двухпроцентные дивиденды. Но хитрый прием не дал результата. Бумаги так и висели балластом на их шее. Они вновь и вновь бросались на амбразуры и раз за разом были с позором отброшены. Каждая атака наносила им все больший урон, ведь надо было скупать и скупать «скипидарные» акции для новых попыток. Сегодня курс этих бумаг – 16–18. Но никто не жаждет покупать их. Теперь их невозможно продать. Появляется все больше скипидарных производств, обходящих их по всем параметрам. Будущее сулит синдикату весьма печальную участь. И основным владельцем ценных бумаг Turp, имеющим на руках более 140 тысяч никого не интересующих акций – почти половину всего трехсоттысячного выпуска, – является как раз злополучный «Шкурдикат Гринбаума».

Посоветовал…

В тот момент, когда раздался телефонный звонок, Джилмартин умело хохотнул над анекдотом своего будущего клиента.

– Прошу прощения, – произнес он, обращаясь к мистеру Хопкинсу, предпринимателю из Коннектикута, и поднял трубку.

– Алло, с кем имею честь? О! Как дела? Да, я отлучался ненадолго. Серьезно? Это плохо. Не повезло, что я не оказался на месте. Вот, так и знал! Ты уверен? Ну тогда продай двести обыкновенных Occidental. Тут я полагаюсь на твое мнение. А что там с Trolley? Думаешь, держать пока? Ладно. Само собой, я надеюсь. Знаешь же: я проигрывать не люблю! Ха-ха! Скорее всего, да. Всего хорошего!

– Мой брокер звонил, – вернулся вновь к своему посетителю Джилмартин. – Будь я на месте в половине одиннадцатого, сэкономил бы пять сотен. Парень звонил мне, чтобы посоветовать сбросить акции – курс упал на три пункта. Утром я еще мог ничего на них не потерять. Но, увы, я выходил купить камфары.

Предприниматель из Коннектикута был впечатлен. От Джилмартина это не укрылось. Он начал комично сокрушаться:

– Мало стремления заработать, нужно еще и везение! У меня не вышло сегодня с камфарой, так тут еще и убытки на акциях! Всего-то и надо было задержаться в офисе на пять минут. Тогда, поговорив с брокером, сохранил бы пять сотен. Да, дороговато мое время.

– Но ведь вы все равно заработали на них? – с интересом спросил Хопкинс.

– Тысяч двенадцать, наверное, – кивнул его собеседник.

В действительности прибыль Джилмартина была намного скромнее. Но это небольшое преувеличение мгновенно улучшило его настроение. Он сразу ощутил симпатию к своему будущему клиенту.

– Ничего себе, – уважительно выдохнул Хопкинс.

Симпатия Джилмартина в адрес гостя тут же начала расти в геометрической прогрессии. Наивная восторженность того словно вмиг превратила его преувеличение в реальность. Джилмартин светло улыбнулся. У него было приятное лицо и располагающий к себе голос. Весь вид этого тридцатитрехлетнего мужчины излучал здоровье, уверенность и благородство. Взгляд был открытым и сердечным. Джилмартина окружало уважение. Друзья говорили о нем как о любимчике фортуны и слегка завидовали ему.

– Вот это я вчера приобрел для своей жены после удачной сделки с бумагами Trolley, – показал он гостю, вынув из ящика стола небольшую коробочку. Там лежало кольцо с бриллиантом, чуть аляповатое, но, безусловно, весьма недешевое. Заметив легкую зависть, смешанную с восхищением, он поинтересовался:

– Что бы вы предпочли на ланч? Мне хочется шипучки, чтобы смыть из памяти свой утренний промах, – и, словно ему стало немного неловко, закончил: – Что за радость расставаться с пятью сотнями на голодный желудок?!

– Уверен, ваша жена будет в восторге, – проговорил Хопкинс, остававшийся еще под впечатлением кольца.

Симпатия Джилмартина в адрес гостя начала расти в геометрической прогрессии. Наивная восторженность того вмиг превратила его преувеличение в реальность.

– О, это самая чудесная дочь Евы, рождавшаяся когда-либо на Земле. Все мое – ее. А все ее – только ее! Да-да! – После доброй улыбки, вызванной воспоминаниями о жене, Джилмартин вновь посерьезнел. – Все, что мне удается зарабатывать на фондовой бирже, я планирую отдать в ее руки. Все это для нее. Она сумеет распорядиться этим гораздо лучше. Да и это ее полное право – она добра ко мне больше, чем я заслуживаю.

Джилмартину самому понравилась та семейная идиллия, которую он только что обрисовал. Слегка вздохнув, он продолжал:

– Сейчас она гостит у друзей в Пенсильвании, иначе я бы позвал ее к нам присоединиться.

После чего Хопкинс и Джилмартин отправились в популярный дорогой ресторанчик поблизости. Последнее время Джилмартина не отпускала мысль, что его офис на Мейден-Лейн находился чересчур далеко от Уолл-стрит. Он мог бы даже зарабатывать по 4 тысячи, находись в брокерской конторе. Но приходилось мотаться по делам фирмы туда-сюда. Возвращаясь в свой кабинет, он обнаруживал, что такие шансы утекли сквозь пальцы: ни подъем, ни информатор не дожидались его появления. Он порядком устал торговать бальзамами и эфирными маслами для Maxwell & Kip, дилеров и импортеров лекарств. И Джилмартин решил проводить операции с ценными бумагами – ведь на них без особого труда можно было прекрасно заработать. Сколоти он неплохой капитальчик, ни за что не позволил бы ему выскользнуть из рук! Главный секрет Уолл-стрит не был для него тайной за семью печатями – надо чувствовать момент, когда пришло время выйти из игры. Джилмартина вполне устроили бы средние прибыли – уж он сумел бы с умом вложить их в первоклассные бумаги. А потом раз и навсегда покинул бы Уолл-стрит. В нем довольно долго шла внутренняя борьба между жуткими опасениями перед возможным биржевым крахом и тягой к телеграфной ленте в брокерской конторе. Все решил его величество случай. Как обычно, он пропустил телефонный звонок. Брокеры хотели срочно передать ему, что пора избавиться от всех активов. Они получили предупреждение от высокопоставленного столичного клиента о важном решении Конгресса. Промедление было опасно, но брокеры не рискнули продавать без его ведома. Он оказался у телефона лишь через пять минут. За это колоссальное для биржи время биржевики обо всем проведали, и рынок опустился на 5–6 пунктов. Джилмартин, который мог бы стать одним из первых продавцов, в итоге замыкал вторую сотню. Тут-то Джилмартин и сказал в сердцах: «Хватит!»

* * *

Контора пышно попрощалась с ним. На прощальный обед собрались все, даже мальчишка-посыльный. Вел банкет Дженкинс. Его блестящая речь заканчивалась искренним комплиментом, который был вдвойне приятен, если вспомнить, что именно Дженкинс должен был занять место уходящего Джилмартина. На банкете собралось множество клерков. Был там ветеран фирмы Уильямсон, отвечавший за проверку мотивации, и новичок Харди, нередко отдувавшийся за нее; карьерист Джеймсон, уверенный, что легко даст фору Джилмартину, и бездельник Болдуин, не интересовавшийся делами ни в конторе, ни за ее стенами. Гости на все лады расписывали достоинства Джилмартина. Хохоча и вызывая румянец на щеках нашего героя, все вспоминали забавные истории, где он был главным персонажем. Коллеги жалели, что он уходит, и желали успехов на выбранном поприще. Кто-то шутливо предупреждал, чтобы Джилмартин не делал вид, будто не узнает их, когда сколотит миллионы. Ему было и сладко от таких разговоров, и немного грустно. Под занавес праздника Дэнни, старший среди конторских мальчишек, голосом, полным искреннего сожаления, произнес:

– Джилмартин – лучший в нашей конторе. Он что надо.

Собравшиеся засмеялись, но Дэнни не собирался отступать.

– Будь я ему нужен – пошел бы даже бесплатно. Это все равно лучше, чем за десятку в неделю работать на любого другого, – когда от хохота остальных задрожали стены, паренек выкрикнул. – Точно! Я бы пошел!

Глаза Дэнни блестели от слез. Ему было больно от их сомнения в нем, и он дрожал от мысли, что и Джилмартин может усомниться в нем.

Встал Дженкинс и обратился к присутствующим:

– Что происходит с Дэнни?

– С этим парнем все в порядке! – закричали все гости. Эти слова были произнесены настолько сердечно, что Дэнни облегченно вздохнул, успокоился и сел на свое место. Тогда встал Джеймсон, уверенный, что обскачет Джилмартина по всем пунктам. Его речь и завершила банкет.

– Мы десять лет работали вместе, всякое было и… э-э-э-э… да черт возьми!

Он стремительно подскочил к Джилмартину и, схватив его за руку, целую вечность в гробовом молчании, опустившемся на офис, тряс ее.

Джилмартин горел желанием оказаться на Уолл-стрит, но сейчас его радость от того, что он уже на пороге своей мечты, омрачалась тем, что приходилось расставаться с людьми, так привязавшимися к нему, и тем, что чувство это было взаимным. Джилмартин от самого сердца сказал им, что едва ли встретит на новой работе таких же благожелательных коллег. Еще он высказался по поводу собственной ворчливости, в которой кротко и искренне покаялся. Будь у него шанс пройти свой путь в этой конторе заново, он изо всех сил постарался бы обойтись без своей несдержанности.

– Парни, мне правда очень жаль! – завершил он с грустной улыбкой и так крепко сжал ладонь каждого, словно отправлялся туда, откуда назад пути нет. Где-то в глубине души у него даже мелькнула мысль о том, верно ли он поступает, уходя отсюда. Но пути назад не было. Коллеги довели его до самого порога дома. Им так хотелось продлить общение еще хоть на минуту.

* * *

Все бывшие сотрудники Джилмартина ни на минуту не сомневались, что его ждут миллионные прибыли. При встрече на улице или в театре они разговаривали с ним, будто он не сегодня-завтра обретет сказочное состояние. Они даже, пытаясь показать, что и сами кое-что смыслят в тонкостях Уолл-стрит, использовали жаргон биржевиков. Джилмартин лишь с мягкой снисходительностью улыбался в ответ. Хотя конечно, такой их взгляд снизу вверх легким хмельком ударял ему в голову.

Сейчас радость от того, что он уже на пороге своей мечты, омрачалась для Джилмартина тем, что приходилось расставаться с людьми, так привязавшимися к нему.

Немало привлекательного нашел Джилмартин и в своих новых приятелях на Уолл-стрит. Клиенты, многие из которых были очень и очень состоятельными, выслушивали его отзывы о положении на рынках настолько же вдумчиво, насколько он позднее был вынужден выслушивать их замечания. Среди брокеров он прослыл «хорошим парнем». Часто похвалой они втягивали его в свои коммерческие операции – каждая сотня акций, проданная или купленная им, добавляла в их кошелек 12,5 доллара. Если Джилмартин выигрывал, они воспевали его чудесную интуицию. Если проигрывал, они, будто заботливая мамаша, обращающая падение малыша в шутку, чтобы он не плакал и не расстраивался, одновременно журили его за безрассудство и подбадривали. Это была контора, каких сотни и тысячи, где собирались игроки, которых сотни и тысячи в подобных заведениях по всей стране.

Клиенты с утра до трех пополудни толпились возле доски с котировками, наблюдая, как шустрый паренек мелом рисовал на ней цифры, зачитанные с ленты телеграфа. Рос курс – росло количество игроков в зале. Публика, впечатленная рассказами о несметных прибылях при подъеме котировок, заполоняла Уолл-стрит. Все срывали куш, поскольку приобретали ценные бумаги при «бычьем» тренде рынка. Этих людей, так отличавшихся внешностью, социальным статусом, поведением, объединял жизнерадостный стрекот биржевого телеграфа, ежедневно сулившего им золотые горы. Под его сладкоголосое пение они все превращались в невероятных оптимистов. Их могло охватывать совершенно, казалось бы, беспричинное веселье. И Джилмартин, и все они, любовавшиеся на неустанный рост акций, принимались смеяться, даже не дослушав конца забавной истории или кульминации анекдота. Порой они на миг замирали, будто вглядываясь в приближающееся денежное цунами, готовое вот-вот обрушиться на них. Эта наивная всепоглощающая радость просто била через край. Они были простодушными дебютантами в такой большой игре – будто щенки, поднимавшие восторженный лай на весь мир о том, как они стали матерыми охотничьими псами. Случалось, конечно, что кто-то терял деньги, но это воспринималось как что-то несерьезное и малозначимое на фоне всеобщих выигрышей.

Когда на рынке произошел перелом и началось стремительное падение, все очутились в плену своих открытых «бычьих» позиций. Резкое и сильное обрушение свалилось на этих кутят, словно снег на голову. Пока акции падали, эти щенки, барахтаясь и пытаясь выжить после того, как их выбросили в реку, растеряли весь свой оптимизм. Тот день, который потом получил название дня паники, заставил заметно осунуться лица брокеров. Те, кто вчера возлежал на лаврах победителей, сегодня страшились оказаться на паперти. Спекулянты-триумфаторы превратились в спекулянтов-неудачников. В действительности падение рынка не было каким-то необыкновенно сокрушительным. Просто слишком много щенков подалось в игроки. Крупные биржевики не хранили свои сбережения в ценных бумагах, как, впрочем, и не в ценных. Они бросили их кутятам, а теперь решили выкупить подешевле. Теперь, как и во время «бычьего» взлета, все глаза спекулянтов неотрывно следили за доской котировок. Их надежды превратились в прах. Скаковые жеребцы, приобретенные кем-то в момент роста, отправились вслед за зафрахтованными уже яхтами. Дорогие особняки, возведенные в их мечтах, сровняли с землей. И кто сделал это? Да та же лента биржевого телеграфа, сулившая уже не золотые горы, а бездонные финансовые пропасти. Все, как зачарованные, следили за цифрами, выраставшими, словно копья вражеского войска, окружившего их со всех сторон.

Джилмартин, никак не желавший поверить, что все настолько плохо, проговорил: «Пожалуй, я был не прав насчет Нью-Порта. Полагаю, мой отпуск пройдет на крыше моего личного отеля». На его улыбку никто не ответил. Мануфактурщик Уилсон, буквально вчера заливавшийся смехом по поводу и без, теперь не отрывал взгляда от человека, восседавшего возле телеграфа и читавшего цифры с тикерной ленты. Губы его беззвучно шевелились, будто он вел напряженный диалог с самим собой.

Неподалеку мерил шагами холл худощавый мужчина, без кровинки в лице. Это был Браун. Он уже лишился всего, даже чести. Он не поворачивал голову в сторону телеграфа, чтобы не слышать выкрикиваемые котировки. Этот щенок еще верил, что выплывет. Джилмартин, выйдя из конторы и заметив Брауна, сказал, пытаясь напустить на себя уверенный вид: «Я стоял до последнего! Но они все же захапали мои деньги!» Но Браун будто не слышал его. Джилмартин вызвал лифт, про себя костеря его за неторопливость. Он расстался не только с «бумажными» прибылями, накопленными за время «бычьего» роста. Сегодня он расстался со всеми своими многолетними сбережениями, рухнувшими в пропасть, распахнувшуюся под стрекот биржевого телеграфа. Положение остальных было не лучше.

Они не отступили при первых потерях, пока те были еще минимальными. Эти спекулянты, не сумевшие оседлать удачу, не сбывали с рук свои акции, уповая на то, что будет новый подъем и они сумеют отыграться. А котировки все быстрее катились вниз. Наступил момент, когда убытки стали так велики, что, казалось, будто единственный путь к спасению – держать бумаги хоть бы целый год, пока курс вновь не начнет расти. Но цены опустились так низко, что многим не оставалось иного выхода, как продавать.

* * *

Когда рынок рухнул, большинство незадачливых игроков вернулись к своим прежним профессиям. Опечаленные, но не сделавшие надлежащих выводов, они покинули Уолл-стрит. Немного придя в себя после пережитого, Джилмартин хотел было разведать, что нового появилось на просторах фармацевтического бизнеса. Но возвращаться на старую стезю не хотелось. Во-первых, было очень стыдно за крах, настигший его, стоило закрыться за спиной дверям на Мейден-Лейн. Во-вторых, он уже был безнадежно отравлен азартом. Идти в Maxwell & Kip на должность обычного клерка совсем не хотелось, но еще меньше хотелось отдавать еще годы и годы фармацевтике. Выбейся он снова в лидеры, все равно крупных денег там не заработать. А всего лишь месяц удачи на Уолл-стрит мог вернуть все его съеденные падением рынка накопления. И даже увеличить их. Теперь-то Джилмартин осознал, что, пока он постигает тонкости торговли на бирже, не стоит ввязываться в игру по-крупному. Ему было ясно: он проиграл, потому что думал, будто знает биржу. А вот сейчас он уже научен горьким опытом и имеет все шансы на выигрыш. Изучив ситуацию с разных сторон, Джилмартин понял, что перспектива возвращения в фармацевтический бизнес его абсолютно не привлекает. Он надеялся, что отныне уверенно и быстро постигнет секреты спекуляции.

Не прошло и полмесяца, как наш герой вновь стоял рядом с доской котировок, обсуждая с теми игроками, что сумели удержаться на плаву, курс различных акций, прислушиваясь к чужим рекомендациям и раздавая свои. Уолл-стрит цепко запустила в него свои когти. Скоро она подчинила его до такой степени, что все его планы, мечты и интересы были связаны только с игрой на бирже. Перелистывая утреннюю прессу, Джилмартин любую новость видел через призму того, как отреагирует на это рынок. Сгорел крупный нефтеперерабатывающий завод, нанеся трасту убытки в 4 миллиона, – наш герой корил себя за то, что не предвидел катастрофу и «шортил» хлопок. Из-за забастовки на Suburban Trolley Company потеряли работу сотни людей – Джилмартин пилил себя за то, что не догадался продать тысячу акций этой компании. Он скрупулезно высчитывал, какова была бы его прибыль, если бы перед катастрофой продал акции в шорт по максимальному курсу, а потом выкупил по дешевке. Ах, ну почему он не смог этого предугадать!.. Дурманящие возможными прибылями ароматы Уолл-стрит пьянили его, лишая трезвого взгляда. Все вокруг казалось размытым и неясным. Джилмартин жил теперь в мире, где было принято при встрече говорить не «Как дела?», а «Как рынок?». Здесь на вопрос о самочувствии отвечали «По-бычьи!» или «По-медвежьи!».

Эти спекулянты, не сумевшие оседлать удачу, не сбывали с рук акции, уповая на то, что будет новый подъем и они сумеют отыграться. А котировки катились вниз.

Лишившись всех своих накоплений, Джилмартин не хотел отступать и замучил своих брокеров уговорами позволить ему совершать операции в кредит. И добился своего. Эти парни хорошо относились к нему и решили пойти навстречу. Но фортуна была не на стороне нашего героя. Упорно не желая принимать такой поворот событий, он опрометчиво ввязался в игру. Уповая на то, что вот-вот наступит подъем, он все больше терял, играя «по-бычьи» на рынке «медведей». Джилмартин покупал и покупал, веря в то, что уж эти-то акции скоро подскочат, и обманывался вновь и вновь. В конце концов его кредиты выросли до таких размеров, которые он уже не в силах был погасить. По этой причине они просто однажды ответили на его очередную просьбу отказом. Он молил дать ему последний шанс купить хотя бы сотню акций! Но они были непреклонны. Естественно, рынки однажды рванули вверх. Джилмартин, опять проведя тщательные подсчеты, пришел к выводу, что если бы ему пошли навстречу и дали последний шанс, он отыгрался бы и вернул все долги. Мало того, он бы еще и прибыль получил без малого три тысячи долларов! Поскольку он по ходу роста котировок сумел бы «построить пирамиду».

Джилмартин не удержался и разложил перед своими брокерами все свои выкладки, но в ответ они не постеснялись объяснить ему, что к чему. Разгневанный клиент, хлопнув дверью, пообещал отправиться в суд с иском к брокерской конторе о преступном сговоре с целью обмана. Поостыв немного, Джилмартин понял, что это просто еще одно испытание, подброшенное ему со стороны судьбы. Тогда он решил «пусть все идет, как идет». Назавтра он снова стоял у котировочной доски. Теперь ему оставалось лишь выступать в роли советчика. К примеру, у Джонса было пять сотен акций St. Paul по 125 долларов каждая. Но он значительно меньше был осведомлен об их положении на рынке, чем наш герой, начавший недавно штудировать все финансовые обозрения и собирать сведения о St. Paul со всей Уолл-стрит. Джилмартин внимательно изучал всю информацию, касавшуюся ценных бумаг, переживая, когда курс опускался, и ликуя при его росте. Со стороны можно было подумать, что дело касается его личных акций. Отчасти это исцелило его от страха перед телеграфным аппаратом. Иногда он давал до того точные рекомендации, что радостный игрок выделял ему небольшую долю выигрыша. Джилмартин не испытывал при этом мук гордости или укоров совести. Он тут же использовал полученную сумму, чтобы провернуть небольшую операцию на Объединенной бирже или в Percy’s – небольших конторах, принимавших ставки на изменение курса ценных бумаг под покрытие в 1 %. Тут была возможность заключить сделку, имея на руках лишь пару долларов. Случалось, когда клиенты не совершали операций, Джилмартин занимал у кого-нибудь из игроков доллар-другой. Но со временем ему не только перестали давать в долг, но и попросили не переступать больше порог данного заведения. А ведь не так давно его принимали здесь как ценного клиента.

Уолл-стрит вычеркнула его из своих списков. Изо дня в день он приходил на Нью-стрит, позади здания Объединенной биржи, где собирались брокеры, торговавшие опционами. Они пользовались даже услугами биржевых информаторов, расположенных в барах. Порой кто-нибудь из щедрых знакомцев звал с собой туда и Джилмартина. Тут он получал бесплатный обед и пиво и мог от души наговориться об акциях. Он выслушивал рассказы тех, кому сегодня улыбнулась удача, готовый поддержать их в этой радости. Иногда, выпуская на волю засидевшегося внутри игрока, он с возмущением рассказывал о ценных бумагах, которые он присмотрел, но так и не сумел купить на днях. А сегодня они подскочили уже на два десятка пунктов! Но эти верившие только телеграфной ленте людишки едва поддакивали и слушали вполуха, размышляя лишь о грядущих котировках. Порой они даже не поддакивали, полностью отдаваясь мыслям о биржевом телеграфе, от которого ушли на целых пять минут. Они молча вставали из-за стола и, не замечая Джилмартина и его забот, покидали бар.

* * *

Как-то на Нью-стрит Джилмартин услыхал невероятную новость. Два брокера в разговоре упомянули о том, что мистер Шарп намерен в самом скором времени поднять Pennsylvania Central. Подслушать такое – все равно что ухватить удачу за хвост! Наш герой тут же сбросил с себя сонливую отрешенность и помчался к своему шурину, у которого была бакалейная лавка в Бруклине. Он слезно просил Григгза отправиться в брокерскую контору и купить такое количество акций Pennsylvania Central, какое только будет возможно. Это обогатит его – раз уж сам Шарп решил вкладываться в них. Шурин в конце концов уступил, да еще и ссудил Джилмартину десятку. Григгз приобрел сотню этих бумаг по 64 доллара за штуку. Начав просматривать биржевые сводки, он, словно вирус, подхватил у Джилмартина неутомимый азарт. Теперь собственный бизнес мало интересовал его – отныне он грезил лишь о прибылях от спекуляций. Супруга Григгза, заметив его страсть, решила, что бизнес мужа стал проседать. Он так яростно отрицал это, что убедил ее в правильности подозрений. Григгз даже провел в свой магазинчик телефонные провода, чтобы напрямую поддерживать связь со своими брокерами. А Джилмартин на полученную десятку приобрел 10 акций Pennsylvania Central по 63,875.

Их котировки тут же опустились до 62,875, и он впал было в депрессию. Но скоро они выросли до 64,5. Назавтра хороший знакомый Джилмартина позвал его пропустить стаканчик. Несомненная состоятельность приятеля ранила его до глубины души. Возможность других приобретать ценные бумаги сотнями ущемляла его гордость. Но пара глотков горячительного вернула его к жизни. Наклонившись прямо к уху приятеля, он негромко произнес:

– Смитерс, у меня есть кое-какая информация. Но лучше для нас обоих, если она останется между нами.

– Да? Ну выкладывай, что там у тебя.

– Pennsylvania Central вот-вот поднимутся.

– Неужели? – невозмутимо спросил собеседник.

– Я тебе ручаюсь. Они перепрыгнут максимум.

– А! – вяло отреагировал Смитерс, пожевывая крекер.

Начав просматривать сводки, Григгз, словно вирус, подхватил неутомимый азарт. Собственный бизнес мало интересовал его – он грезил лишь о прибылях от спекуляций.

– За них взялся сам Сэм Шарп, – многозначительно добавил Джилмартин, чуть не присовокупив «мой друг», но вовремя сообразив, что это будет уже перебор. – Ты же слышал о Шарпе?

– А ты уверен? – недоверчиво уточнил приятель.

– Если Сэм Шарп взялся поднять какие-то бумаги, уж будь уверен, он своего добьется. Он лично сказал мне, что за пару месяцев раскрутит их выше максимума. Это не какая-то сплетня или наводка – это факт. Я не где-то от кого-то слышал об этом. Я уверен, что Шарпа ничто не остановит. Понимаешь?

Смитерс поверил. Через несколько минут он уже был счастливым обладателем пяти сотен акций Pennsylvania Central и клятвенно уверил Джилмартина, что не заберет свою прибыль, пока не получит от него отмашки. Затем они снова выпили.

– Смитерс, будь на связи, – предупредил приятеля Джилмартин. – Я стану держать тебя в курсе планов Шарпа. Только об этом никому ни слова, – заговорщицки покачал он головой.

Столкнись он с Шарпом лицом к лицу, Джилмартин и не догадался бы, кто перед ним. Но уже вскоре после этой беседы наш герой разговаривал с другим молодым человеком, уверенным, что постиг все секреты Уолл-стрит, и поэтому увлекшимся манипуляциями. Этот биржевик никогда не слушал ничьих рекомендаций и не брал акции по чужим наводкам. Такое срабатывало на простаках, а не на подобных ему опытных спекулянтах. Но вот когда за кулисами вырастали «они» – таинственные «большие парни», жившие исключительно ради того, чтобы обводить вокруг пальца простофиль, он был само внимание. С «ними» он держался всегда заодно. Молодой Фриман очень серьезно относился к «их» проискам, «их» тайной власти, «их» желанию рушить и раскручивать любые бумаги. Эту его слабость нередко высмеивали коллеги.

– Фриман, ты тот, кто мне и нужен, – сказал Джилмартин, не вспоминавший о парне до того, как только что увидел его.

– И для чего, интересно?

– Я сегодня долго беседовал с Сэмом.

– Что за Сэм?

– Шарп. Дружище пригласил меня. Он был доволен, как кот, наевшийся сметаны. У старика на руках 60 тысяч акций Pennsylvania Central. И он рассчитывает на 50–60 пунктов прибыли с них.

– Да? – недоверчиво спросил Фриман. Но он был поражен тем, как изменился Джилмартин. На прошлой неделе он чуть ли не клянчил деньги, а теперь вел себя крайне уверенно. Ясное дело – он водил дружбу с Шарпом.

– Когда они подписывали бумаги, я был в кабинете, – пылко продолжал Джилмартин. – Хотел выйти, но Сэм удержал меня. Я не могу вдаваться в детали, ты же понимаешь. Но скажу так: Сэм поднимет эти бумаги выше максимума. Сейчас они идут по 64,5. Когда вырастут до 75, в прессе станут трубить о внутрикорпоративной скупке. Когда поднимутся до 85 – все бросятся покупать их, рассчитывая на хорошую прибыль. А на отметке 95 пойдут тысячи «бычьих» советов и слухи о солидных дивидендах. Не сомневаюсь, ты в курсе, как это бывает. Те, кто даже не смотрел в их сторону, когда они шли на 30 пунктов дешевле, начнут хватать их, как горячие пирожки. Тут ведь и надо-то всего лишь разбираться в том, кто манипулирует рынком. Сорвешь ли ты куш, зависит только от этого. Такие парни свое дело знают, – уверенно закончил Джилмартин.

– Да уж, – кивнул Фриман. Джилмартин нажал на его любимую мозоль.

Уолл-стрит непредсказуема. Порой самые невероятные прогнозы становятся действительностью.

Фриман не слушал ничьих рекомендаций и не брал акции по наводкам. Но когда за кулисами вырастали «они» – таинственные «большие парни», он был само внимание.

В этот раз так и случилось. Шарп стал раскручивать акции, и этот подъем вошел в анналы Уолл-стрит. Pennsylvania Central с фантастической скоростью взмыли вверх. Газеты кричали о них на каждом углу, а публика будто с цепи сорвалась. Акции проскочили отметки 80, 85 и 88 долларов и поднялись еще выше. Скоро Джилмартин велел шурину продавать, те же советы получили и Смитерс и Фриман. Григгз заработал в итоге три тысячи долларов, Смитерз – пятнадцать тысяч сто, а Фриман – две тысячи семьсот пятьдесят. Джилмартин получил с них неплохие проценты. Шурин без пререканий выдал ему причитающееся, стоило нашему герою заикнуться о том, что на Уолл-стрит так принято. Григгз даже напустил на себя вид бывалого биржевика, и без упоминаний Дилмартина собиравшегося отдать ему долю. Фриман не слишком охотно, но все же отблагодарил его. А Смитерс, пожав при встрече ладонь старого знакомого, произнес то, что весь день говорил десятку своих приятелей:

– Я тут недавно заключил отличную сделку. Подумал, что котировки Pennsylvania Central заметно ниже их истинной ценности, и прикупил немного. Теперь вот неплохо подзаработал.

Он вполне искренне верил в то, что это была его идея. Но Джилмартин быстро вернул ему память, жестко осадив скакуна его гордости:

– Да, я слышал, что так бывает. Ты даешь человеку дельный совет, а потом он хвалится своим выигрышем, забыв, кто навел на обогатившую его идею. Но у тебя не выйдет. Были свидетели.

– Свидетели? – присвистнул Смитерс, вспомнив наконец все детали.

– Именно сви-де-те-ли, – отчеканил Джилмартин. – Я чуть ли не упрашивал тебя купить эти акции. И не ты сам решил, а я подсказал тебе, когда пришло время продавать. Я все принес тебе в клювике. Так что с тебя 2500.

Сошлись они в итоге на 800 долларах. Но своим знакомым Джилмартин пожаловался на то, что Смитерс надул его.

* * *

Создалось впечатление, что наш герой возродился, словно феникс из пепла. Исчезли поношенные костюмы, после возврата долгов брокерам он переехал в дорогую квартиру и стал бросаться деньгами так, будто разбогател как Крез. Неделя-другая – и все поверили, что этот человек всегда считался вполне состоятельным. Но это была лишь блестящая обложка, под которой скрывалась все та же страсть к игре. Он снова торговал на бирже, теперь уже в конторе брокеров Фримана. Спустя пару месяцев Джилмартин расстался с 1200 долларами, которые лежали на его счете в этой фирме.

Ему пришлось «занять» у супруги те 250 долларов, что он выдал ей, не обращая внимания на ее уверения, что и эти деньги уйдут безвозвратно.

В этот раз обрушение случилось внезапно даже для всесильных «воротил», так почитаемых Фриманом. По этой причине разорение Джилмартина ударило не по его деловой репутации, а по вере в то, что он выбился в любимчики фортуны. Он слишком осторожничал, и это стало причиной его провала. Тщательно изучив и обдумав собственные проигрыши, наш герой решил стать профессиональным советчиком. Теперь свою возможность побеждать он видел в том, чтобы позволить другим торговать акциями вместо него. Джилмартин для начала подобрал себе десяток «жертв», правда, вслух он называл их не иначе, как «клиенты». Новоиспеченный раздатчик советов порекомендовал им продавать привилегированные акции Steel Rod – каждому по 100 акций. Десяти следующим «жертвам» он посоветовал приобрести столько же тех же акций. И тем, и другим он внушил, что забирать прибыль можно только после того, как цена изменится на 4 пункта. Послушали его не все. Но семеро «жертв», воспользовавшихся его советами, разбогатели на 3 тысячи долларов за ночь. Причитавшийся ему процент составил 287,5 доллара. А шесть клиентов купили и остались в убытке. Джилмартин доверительно поведал, что коварные интриги внутри компании вынудили менеджеров на время отказаться от поддержки акций. Вот курс и обвалился. «Жертвы» стали проявлять недовольство, тогда красноречивый советчик поплакался им, что и сам лишился полутора тысяч долларов из-за происков предателя.

Почти полгода дела Джилмартина уверенно шли в гору. Но тут возникло непредвиденное обстоятельство. Публика стала держаться подальше от его рекомендаций. Вера в его сведения от инсайдеров, подсказки от дружища Шарпа и лично виденные подписанные договоры заметно пошатнулась. Если бы в его власти было устроить так, чтобы его «жертвы» срывали куш и проигрывали хотя бы по очереди, может быть, он и смог бы удержаться на плаву. Но выходило это не так уж часто. К примеру, Дейв Россистер шесть раз кряду потерял деньги, послушав его рекомендации. Но, конечно, это были не промахи консультанта, а всего лишь злой рок, преследовавший Дейва. В итоге, не находя больше «жертв», Джилмартин начал подавать объявления в прессе. Шесть раз в неделю (плюс воскресное издание одной солидной ежедневной газеты) они появлялись примерно в таком виде:

«МЫ ДЕЛАЕМ ДЕНЬГИ

для наших вкладчиков, опираясь на лучшую из всех когда-либо существовавших метод. Пользуйтесь услугами наших гениальных экспертов! Есть всего лишь два способа заработать на акциях. Первый – спекулятивный, второй – проверенный и безотказный.

НАСТУПИЛ САМЫЙ ПОДХОДЯЩИЙ МОМЕНТ

покупать те ценные бумаги, которые стопроцентно принесут прибыль в десять пунктов. Посмотрите, как успешно мы проводили операции на других рынках. Пришло ваше время разбогатеть.

IOWA MIDLAND

Рост этих акций не за горами. Ждем сигнала со дня на день. Он придет вовремя. Отличный шанс сорвать куш по-крупному. Письмо ко мне будет стоить 2 цента, которые вы отдадите за почтовую марку.

СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Личный помощник крупного финансиста и биржевого трейдера с мировым именем обладает ценнейшей информацией. Я не охочусь за вашими деньгами. У вас есть собственный брокер. Мне хватит небольшой доли того, что вы выиграете, прислушавшись к моей рекомендации.

ПОДНИМЕТСЯ НА 40 ДОЛЛАРОВ ЗА АКЦИЮ!

Невероятное состояние на стремительно растущей бирже. Скоро состоится сделка, которая меньше, чем за 100 дней, раскрутит курс акций на 40 пунктов.

Сообщаю об изменениях и операциях группы прямо с места событий. Те, кто выкупит для меня 100 акций на Фондовой бирже Нью-Йорка, гарантированно получат крупный выигрыш. Ваши средства будут вложены прибыльно и безопасно. Информация предоставляется в полном объеме».

Он снова сколотил состояние. Ему писали торговцы мебелью с Четвертой авеню и сельские молочники, фермеры из Делавэра и заводские рабочие из Массачусетса, электрики Нью-Джерси и горняки Пенсильвании. Ему шли письма от учителей, слесарей, врачей, монтеров, владельцев похоронных бюро из городов и городков со всех штатов. Утро Джилмартин начинал с того, что телеграфировал одним людям (естественно, за их счет), чтобы продать, а другим – чтобы купить одни и те же ценные бумаги. С выигравших он забирал комиссионные. Его капитал все больше округлялся. Следом приходило желание участвовать в спекуляциях на свои деньги. Не торговать на бирже с каждым днем становилось все труднее. Как-то раз он столкнулся с Фриманом, бывшим явно не в духе. Чтобы хоть что-то сказать, он спросил молодого циника, имея в виду акции:

Разорение Джилмартина ударило не по его деловой репутации, а по вере в то, что он любимчик фортуны. Он слишком осторожничал, и это стало причиной провала.

– Что о них думаешь?

– Не все ли равно, что думаю я, – изображая кротость, ответил Фриман. – Я – никто.

Но при этом весь его облик выдавал, что не так-то он и прост.

– Что тебе известно? – невозмутимо спросил Джилмартин.

– Кое-что. Этого вполне хватает, чтобы стать «быком» по Gotham Gas. Я пять минут назад приобрел тысячу этих акций по 180, – если быть точным, Фриман купил только сотню.

– И почему?

– До меня дошли сведения непосредственно от директора концерна. Понимаешь, Джилмартин, это не моя тайна, и я не вправе кому-то что-то говорить. Только посоветую купить тебе столько этих акций, сколько сможешь. Вчера подписали одно соглашение, и «они» на пороге того, чтобы выкинуть эти бумаги на рынок. Но «они» еще не все акции собрали. А вот когда соберут – жди фейерверка.

Наводки Фримана наш герой воспринимал с изрядной долей скепсиса, поэтому голос его был полон сомнений:

– Акции вроде и так оценены по достоинству. 180 – это немало.

– Ты изменишь свое мнение, когда они подскочат до 250. Джилмартин, это не какая-то сплетня или наводка – это факт. Я не где-то от кого-то слышал об этом. Я уверен на все сто!

– Ок. Играю, – вскинулся наш герой.

Он словно расправил крылья, так долго сложенные без полетов. Поэтому он взял девять сотен, что сколотил, сообщая «жертвам» почти то же самое, что только что услышал от Фримана, и купил 100 акций Gotham Gas по 185 долларов за штуку. Заодно отправил и своим клиентам сообщения, чтобы они поступили так же. Две недели Gotham Gas колебались от 184 до 186. Фриман каждый день говорил, что «они» собирают акции. Но как-то члены правления, собравшись, решили, что дела идут так себе и сбросили львиную долю своих пакетов. Дивиденды тут же съехали с 8 до 6 процентов. За четверть часа Gotham Gas упал на 17 пунктов.

Джилмартин вновь остался у разбитого корыта. Ему стало даже не на что размещать в газетах свои объявления. Телеграфисты не соглашались принимать сообщения за счет получателя. Джилмартин и в качестве консультанта оказался не у дел. Григгз продолжал торговать на бирже, но потерял все до цента на мелкой сделке с Iowa Midland. Ничего, кроме приглашения на ужин, Джилмартин ожидать от него не мог. Когда он потерял дом за неуплату ренты, супруга его оставила и переехала в Ньюарк к сестре, которая тестя не жаловала. Одежда его поизносилась, питание стало нерегулярным. Но надежда на то, что однажды его ждет победа на Уолл-стрит, не покидала нашего героя.

Как-то он занял 5 долларов у игрока, сорвавшего пятитысячный куш на Cosmopolitan Traction. Он сказал: «Эти бумаги только тронулись в рост». Джилмартин тут же приобрел пять штук в Percy’s, где он давно был завсегдатаем. Акции потихоньку набирали обороты. Но назавтра Percy’s обокрали, потому что хозяин не стал платить полиции за охрану. Джилмартин прохаживался вдоль набережной, обсуждая новость с другими клиентами конторы. Все подозревали, что это подстроил сам владелец, давно несший убытки. Потихоньку все разбрелись по домам. Наконец и сам он покинул Уолл-стрит. Джилмартин думал о том, какие великолепные шансы были у Cosmopolitan Traction. Они словно манили его, выкрикивая: «Мы растем! Мы растем!» Ах, если бы кто-нибудь купил 1000 акций и отдал ему прибыль за сотню из них! Или десять, да хоть бы одну! Но у Джилмартина не было денег даже на трамвайный билет. Тут кстати вспомнилось, что с утра у него во рту не было и маковой росинки. Он даже чашку кофе не может себе позволить! Пожалуй, стоило заглянуть на ужин к Григгзу. Он поднял голову, чтобы увидеть, как далеко он от Бруклина, и заметил, что находится на Мейден-Лейн. Его взгляд, ни на чем особо не задерживаясь, скользил от вывески к вывеске и вдруг задержался на одной из них.

MAXWELL & KIP.

Он не сразу сообразил, что это, – столько времени миновало! Из дверей появлялись клерки. Озабоченный Джеймсон выглядел так, словно без устали думал о том, как мог бы дать фору Дженкинсу. Вытянувшийся на пару дюймов Дэнни уже не был мальчиком на побегушках. Он был одет в отлично сидевший на нем костюм и излучал добродушие и здоровье. С лица Уильямсона время стерло все краски, кожа словно выцвела, впитав в себя все тридцать лет серых будней. Болдуин, как всегда, с радостью вдыхал воздух свободы после тяжелого трудового дня. Он весело улыбнулся в ответ на шутку Дженкинса, занявшего место Джилмартина после его ухода. Теперь он выглядел солидно, так, как и положено человеку, облеченному его полномочиями. Тот Дженкинс, которого запомнил Джилмартин, не был таким.

Тут на нашего героя нахлынули воспоминания о его прошлой жизни. Он отчетливо осознал, каким он был и каким мог стать. За несколько мгновений он увидел все в совершенно ином свете. Так хотелось подойти к своим бывшим коллегам, пожать им руки, расспросить обо всем, вновь превратиться в старого доброго Джилмартина. И он уже сделал шаг в сторону Дженкинса, но тут же замер. Костюм его, как, впрочем, и ботинки, давно видал виды, и он смутился. Он мог бы поведать им, как выигрывал сотни тысяч и терял их. И даже занять у Дженкинса два-три доллара. Джилмартин стремительно повернулся спиной к бывшим коллегам и покинул Мейден-Лейн. Он страшился мысли, что кто-то из них увидит его таким. Джилмартин словно впервые заметил, как потрепана его одежда. Он брел по улицам и остро ощущал, как одинок. Ноги снова привели его на Уолл-стрит. В самом начале улицы располагался храм Святой Троицы, по правую руку от него – филиал казначейства, по левую – фондовая биржа. Так и пролегал его жизненный путь – от Мейден-Лейн до Лейн-ов-зе-тикер.

Ах, если бы кто-нибудь купил 1000 акций и отдал Джилмартину прибыль за сотню! Или десять, да хоть бы одну! Но у него не было денег даже на трамвайный билет.

«Купить бы хоть несколько акций Cosmopolitan Traction!» – крутилось в его голове, пока он брел в сторону Бруклина на ужин к разорившемуся бакалейщику.

Подсказка даром

У каждого крупного биржевика Уолл-стрит свои манеры, свой стиль. Одни – прекрасно воспитаны и великолепно образованны, они отменно красноречивы. Другие – славятся дурными выходками и невежеством, двух слов связать не могут. Для кого-то Уолл-стрит – что-то наподобие Монте-Карло, только с тикерной лентой, для других – кормилица. Здесь немало хладнокровных, осторожных трейдеров с железной выдержкой. И также в достатке – неугомонных, пылких и вечно находящихся в тревоге и движении. Одни – глубоко верующие, другие молятся только биржевому телеграфу. Но этот человек был единственным за всю историю Уолл-стрит лидером, за которым тянулись тысячи! Причем не только мелкие игроки, но и крупнейшие воротилы биржи. Его вскользь брошенные фразы были точнее статистических данных, а обычное «Я покупаю это!» вызывало такую волну спроса, какой не могли добиться ни заманчивая реклама, ни финансовые прогнозы, ни обещания банкиров.

Этот феномен на Уолл-стрит пытались объяснить всеми возможными факторами. Поначалу утверждалось, что биржевая публика просто охвачена горячечной спекулятивной лихорадкой, потом пошла молва о том, что полковник Тридуэлл – всего лишь отчаянный трейдер, за спиной которого стоят крупнейшие финансовые акулы Штатов. Следующим объяснением роста тех ценных бумаг, которыми спекулировал полковник, стало то, что мощным эффектом покупки колоссальных пакетов акций он вынуждает котировки ползти вверх, а публика, естественно, всегда с радостью подставляет плечо «горячим» акциям. Одним словом, версий, объяснявших феномен чуть ли не гипнотического воздействия полковника Тридуэлла на широкую публику, было немало. И после многих домыслов и догадок одна из них все же оказалась истинной. Этот человек, не страшась нарушать традиции, переступать через привычные догмы и вызывая приступы паники у биржевых старожилов, нашел великолепный способ управлять активами – говорить правду, как бы ни складывались обстоятельства.

Полковник Тридуэлл сидел за столом в своем кабинете. Дверь его была распахнута, как, впрочем, и всегда. Перемещавшиеся по конторе клерки и клиенты Treadwell & Сº часто замечали, что хозяин кабинета благодушно наблюдает за ними. У полковника было открытое широкое лицо, на котором выделялись небольшие, но очень пронзительные глаза. Всем хотелось понять, что за «дело» обдумывает сейчас великий трейдер. Каждому не терпелось выяснить, какие акции он взял в оборот, чтобы успеть запрыгнуть в двинувшийся наверх лифт. Тридуэлл неспешно поворачивался в своем роскошном вращающемся кресле, не обращая никакого внимания на накопившуюся на столе корреспонденцию. Он не отличался высоким ростом, поэтому непринужденно болтал в воздухе ногами, не достававшими до пола пары дюймов. Порой мягко стрекотал биржевой телеграф. Тогда Тридуэлл останавливался и просматривал цифры на ленте. Заполненная людьми улица и кусочек синего неба были видны из его окна, но взгляд Тридуэлла не задерживался на них – он словно искал что-то и не мог найти. Все в конторе гадали: тронется ли рынок в том направлении, которое выбрал полковник? Телеграф невозмутимо стрекотал, а Тридуэлл был погружен в свои мысли. Какие планы вынашивал прозорливый лидер? «Медведям» стоило поберечь свои шкуры! А полковник размышлял о том, что его брату Уилсону, только что покинувшему офис, уже никак не скрыть разраставшуюся плешь. Тридуэлл думал и о том, кто на самом деле все эти «кормители энергией» и «восстановители»? Не шарлатаны ли они? Тут на пороге его кабинета появился молодой человек. Полковник никогда до этого не встречал его. Взгляд посетителя выражал некоторое сомнение.

– Заходите, заходите, – позвал его Тридуэлл. – Смелее же!

– Доброе утро, полковник Тридуэлл, – немного смущенно поприветствовал его гость.

– И кто же вы такой? Чем могу быть вам полезен? – протянул руку ему хозяин кабинета.

Юный посетитель даже не взглянул на пухлую ладонь, направленную в его сторону.

– Мое имя – Кэри, – слегка официально проговорил посетитель. – Когда-то вы были знакомы с моим отцом. Он был тогда редактором Blankburg Herald.

– Чудесно, – улыбнулся Тридуэлл, – но руку мне, думаю, все же можно пожать.

Кэри так и поступил, его смущение исчезло. Полковник решил, что у паренька располагающее лицо и приятный голос. Кэри, в свою очередь, подумал, что легенда биржи – любезный пожилой оптимист. Совершенно не тот персонаж, какого он представлял себе до этой встречи.

– Отлично помню вашего отца, – сказал Тридуэлл. – Таких хороших знакомых я не могу забыть.

Приятно познакомиться с сыном Билла Кэри, он здорово поддержал меня в своих статьях, когда я баллотировался в Конгресс. Но тогда я не прошел – большинство проголосовало за другого. Лет двадцать мы с ним не виделись с тех пор, как он решил протоптать собственную тропинку в политику.

– Полковник Тридуэлл, – засмеялся юноша, – думаю, отец сделал для вас все, что было в его силах. Да и если взять то, что о вас говорят и пишут, у вас и без места в Конгрессе дела идут хорошо.

Собеседникам в этот момент показалось, что они знакомы много лет.

– Я выполнял свой долг – все, что могу ответить на это, – усмехнулся Тридуэлл.

– Полковник, – набрался наконец смелости его посетитель, – я хочу попросить вашего совета.

– Знаете, Кэри, те, кто приходит ко мне за этим, имеют лишь один шанс. Хорошенько все взвесьте.

Заполненная людьми улица и кусочек синего неба были видны из окна, но взгляд Тридуэлла не задерживался на них – он словно искал что-то и не мог найти.

– Они срывают такой куш, послушав вас, что им ни к чему возвращаться заново?

– Да вы дипломат, юноша. Так и вижу, как вы однажды садитесь в кресло конгрессмена. Если только ваш батюшка не забросит политику и не начнет писать статьи в вашу поддержку.

«А у мальчишки хорошая улыбка», – решил Тридуэлл.

– У меня есть небольшая сумма, сэр.

– Спрячьте ее подальше. Лучшего совета нет и быть не может. Бегите с Уолл-стрит, как от чумы.

– Надеюсь, что в этом кабинете я ничем не рискую, – ответил Кэри.

Полковник пристально вгляделся в лицо юноши. Тот был полон олимпийского спокойствия. Тридуэлл фыркнул и расхохотался. Кэри последовал его примеру.

– Как ты зарабатываешь себе на хлеб?

– Я – клерк в Federal Pump Company. Работаю в офисе на третьем этаже. У меня есть немного денег, и хочется понять, как ими правильно распорядиться. Я прочел статью в The Sun. Вы там рекомендовали вкладывать деньги в Suburban Trolley, говоря, что это прибыльно.

– Да, помню. Год назад говорили об этом. С тех пор они подросли на полсотни пунктов.

– Так это только доказывает, что вы были правы. И там же вы советовали молодым людям инвестировать свои накопления, чтобы они не лежали просто так.

Посетитель не отводил искреннего взгляда от маленьких помаргивающих добрых глаз полковника.

– И какой суммой вы располагаете?

– Двести десять долларов, – со слегка смущенной улыбкой ответил Кэри. В своем офисе ему было бы неловко назвать эту сумму, а здесь он даже слегка гордился ею.

– Юноша, – ответил трейдер, чье состояние исчислялось в миллионах, – это приличная сумма. Не знаю, поверите ли, но я начинал с капитала поскромнее. Деньги при вас?

– Да, полковник.

– Тогда познакомлю вас с моим братом Уилсоном. Он ведет наших клиентов. Джон, заходите.

На пороге появился Джон Меллен – спокойный и подтянутый молодой человек лет двадцати пяти. Завистники утверждали, что количество его миллионов было равно количеству прожитых им лет.

– Устраивайтесь поудобнее, – сказал Тридуэлл, пожав руку Меллену, – я сейчас вернусь.

На выходе он пожал руку двум новым посетителям – мистеру Милтону Стирсу и мистеру Д. М. Огдену. Первый – светловолосый, румяный, острый на язык весельчак возглавлял железнодорожную компанию. Второй, походивший больше на английского пастора, владел огромными зданиями Огден, расположенными на Уолл-стрит. Оба они хотели уточнить некоторые детали по предстоящей сделке с Trolley. Эти посетители совместно со своими партнерами предлагали полмиллиарда долларов. Но хозяин кабинета все же посоветовал им дождаться его возвращения – он собрался отвести молодого человека в офис брата.

– Слушай, Уилс, – заявил он с порога, – хочу познакомить тебя с новым клиентом. Вот, мистер Кэри.

Уилсон П. Тридуэлл учтиво улыбнулся. Это был рослый, поджарый и невероятно сдержанный мужчина. Компании не было нужды открывать новые счета – операций проводилось столько, что с ними бы управиться. Здесь трудились самые востребованные и загруженные брокеры всей страны. Однако друзья полковника всегда были тут желанными гостями.

– Приятно познакомиться с вами, мистер Кэри, – пожал ему руку Уилсон Тридуэлл.

Клиентами его брокерского дома были и весьма молодые люди. Правда, их капиталы были обратно пропорциональны прожитым ими годам.

– Предлагаю купить для мистера Кэри акции Easton & Allentown, – сказал лидер фондовой биржи.

С его губ не сходила улыбка. Он видел, что Уилсон не оценил еще по достоинству своего нового клиента.

– Прекрасная мысль! – кивнул его брат. – Давайте сейчас же отдадим распоряжение о покупке. Эти бумаги стремительно поднимаются, мистер Кэри.

– Ну вот, юноша, предоставьте моему брату свой взнос и пусть он приобретет столько акций, сколько сочтет нужным.

– Пять тысяч акций? – спросил Уилсон Тридуэлл.

Полковник хмыкнул:

– Знаешь, Уилс, пять тысяч не совсем то.

– Пятьдесят тысяч? Договорились. Но ты ручаешься за его платежеспособность, – улыбнулся его брат.

– Пожалуй, – слегка растягивая слова, проговорил полковник, – начнем-ка мы со ста акций.

В ответ Уилсон, отлично знавший своего брата, только с улыбкой кивнул и велел клерку приобрести сотню акций железной дороги Easton & Allentown – по лучшей цене на рынке. После чего абсолютно невозмутимо принял у юноши 210 долларов. Такую жалкую сумму не взяла бы ни одна самая мелкая брокерская контора. Но Treadwell & Сº была лидером и могла действовать, ни на кого не оглядываясь. Сделку заключили, полковник сердечно попрощался с юношей, чей отец никогда не был ему близким приятелем, и, пригласив заходить еще, отправился в свой кабинет.

Больше недели акции Easton & Allentown уверенно росли. Спустя 10 дней с момента покупки по 94 они шли уже по 106. Тут молодой человек решил снова посетить полковника Тридуэлла. Юный Кэри понимал, что его прибыль очень велика – больше той, на которую он мог надеяться в свои годы. Но не понимал, как быть дальше. Он слышал разговор двух игроков. «Снять прибыль сейчас? Вот уж нет! Е. & А. точно поднимутся до 115». Кэри быстро подсчитал, что, если дождаться подъема до 115, его прибыль увеличится на 1000 долларов. «Не хочу превращаться в жадную свинью, – подытожил незнакомец свой разговор с приятелем. – Но и продавать раньше времени не буду. Поставлю «стоп-лосс», и пусть прибыль растет».

Подойдя к офису, Кэри угодил в толпу. Тут были клиенты его компании и журналисты, собравшиеся, чтобы получить очередное интервью маститого биржевика Уолл-стрит. Среди собравшихся Кэри заметил двух сенаторов и бывшего члена Конгресса. Присутствовали и несколько бледных пожилых магнатов, часто фигурировавших в прессе. Множество людей, получивших солидные наследства и жаждавших утроить их на бирже. Десяток муниципальных чиновников и краснощекий глава Западной железной дороги. Пара известных врачей, член правления страховой компании и дюжина дилеров. Находился тут и неприметный коротышка, с басовитым голосом и в помятом костюме. Он невозмутимо стоял в стороне, не проронив ни слова, но, несомненно, был среди собравшихся самой значимой фигурой после полковника Тридуэлла.

Полковник, выйдя из кабинета, пошел в направлении офиса своего брата, где вдоль длинного дубового стола уже восседали члены правления Suburban Trolley Company. Это были те самые «видные лица компании», как называли их газетчики, избегая называть их по именам. Это собрание должно было стать эпохальным – на нем планировали обсудить создание «фонда Trolley», чьи операции в будущем войдут в анналы Уолл-стрит. По словам одного знаменитого трейдера, это был «прецедент раскрытия карт» – подтверждение финансовых возможностей, имеющихся в распоряжении фонда. Каждый из участников совещания должен был заявить свою долю, которую брал на себя, в сотне тысяч акций.

Кэри притулился возле самой двери Уилсона Тридуэлла. В окружении этих людей, значительно превосходивших его в возрасте, опыте и богатстве, молодой человек ощущал себя инородным телом. Шедший мимо полковник вполголоса поинтересовался: «Юноша, вы продали акции?» Клиенты компании, которые по рекомендации Тридуэлла «держали» 5-10 сотен акций Easton & Allentown, превратились в слух. Податься в сторону разговаривающих о делах в попытке подслушать важную информацию – означало уронить себя в глазах окружающих. В брокерской конторе, рядом с крупнейшим биржевиком Уолл-стрит такое поведение могло расцениваться как недостойное. Но десятки взглядов были сейчас прикованы к лидеру фондовой биржи и его молодому собеседнику. Тридуэлл чувствовал эти взгляды кожей и, коротко посмотрев на собравшихся, лишь получил подтверждение этому. Сам он не продавал эти бумаги, но планировал так поступить, как только вырастет спрос на них. Ничто не свидетельствовало о том, что их ждет грандиозный подъем. Фондовая биржа, недоверчиво смотревшая на любого спекулянта, иронично замечала: Уолл-стрит наслышана о том, как «Тридуэлл покупает», но не в курсе, как «Тридуэлл продает». Полковник давал понять клиентам, что грядущая волна распоряжений о продаже акций заметно снизит их котировки. Он рекомендовал им продавать акции за 90 и за 95, а сейчас их курс был уже 105. Он намекал им достаточно прозрачно: если они станут ждать дальнейшего роста и держать бумаги и дальше, то прогадают. Но был еще мальчишка с сотней акций, симпатичный провинциальный клерк, купивший акции на все деньги, что сумел заработать. Уолл-стрит была для него терра инкогнита. А вдруг он разболтает кому-то, что полковник шепнул ему «продавай»? Да ладно, придется рискнуть! Уголком рта, не поворачивая лица в сторону молодого клерка, чтобы зоркие клиенты не успели заметить и сообразить, он, неуклюжий в своем великодушии, пробормотал: «Юноша, продавайте и молчок!» Затем он нырнул в кабинет к засидевшимся в ожидании воротилам из Suburban Trolley.

Кэри притулился возле самой двери. В окружении людей, значительно превосходивших его в возрасте, опыте и богатстве, молодой человек ощущал себя инородным телом.

Слегка ошарашенный и растерянный, Кэри распорядился продать свою сотню акций, не упомянув об этом никому. Они ушли по 105,125. Если убрать все расходы – комиссию и платежи по процентам – подсказка Тридуэлла обогатила юного клерка на 1050 долларов. Вскоре эти ценные бумаги еще немного подросли, а потом скатились до 99. Клиенты компании Тридуэлла сорвали неплохой куш на акциях Easton & Allentown. Но все-таки не так поразительно, как могли бы, если бы сумели расслышать благотворительную подсказку полковника.

Победитель

Просматривая биржевые сводки на ленте телеграфа, мистер Джон Ф. Гринер обратился к своему партнеру по бизнесу:

– Браун, можете сходить на биржу? Хочу разобраться, что там за ситуация с Iowa Midland. Узнайте, сколько акций сейчас продается и у кого они на руках. Полагаю, на Уолл-стрит они теперь популярны.

– А в чем там дело? – поинтересовался Браун.

– Не знаю пока, – невозмутимо ответил Гринер.

Он подошел к столу с корреспонденцией, взял конверт, подписанный: «В офис президента железнодорожной компании Keokuk & Northern, Кеокук, штат Айова». Тщательно изучив шестнадцать страниц, испещренных аккуратными крошечными буквами, он поднялся и начал ходить из угла в угол.

Гринер не отличался ни ростом, ни комплекцией. Он был худощав, русоволос, имел пергаментного цвета кожу и высокий лоб. Заурядная на первый взгляд внешность не мешала этому человеку легко привлекать к себе внимание. При взгляде в его каре-зеленые глаза становилось понятно, что умом его бог не обидел.

Целыми днями Гринер сосредоточенно размышлял. Даже те, кто не был знаком с этим асом рассуждений, понимали, что ум его занят отнюдь не суетными заботами. Его сократовский лоб подтверждал, что в этой голове кипят великие идеи. А глаза дополняли картину, подсказывая опытному наблюдателю, что те пути, которые выберет этот человек, будут не только хитроумными, а, вероятнее всего, еще и не самыми высоконравственными. Да, они говорили о чем-то иезуитском, очень изворотливом и притом суровом и не знающем пощады.

Наконец лицо Гринера просветлело. Он почти беззвучно пробормотал: «Я хочу эту компанию. Нужно объединить ее с Keokuk & Northern. Я создам новую систему железных дорог. Она объединит все Штаты!»

Вскоре вернулся Браун, разузнавший, как обстоят дела у Iowa Midland. На рынке почти не было этих акций дешевле 42 долларов – лишь небольшие пакеты у нескольких брокерских домов. Пакеты покрупнее шли по 44 доллара за акцию. Браун уверенно предположил, что по 46 долларов на рынок могут выйти внутрикорпоративные ценные бумаги.

Понимать это надо было так: как только цена поднимется до 46, совет директоров Iowa Midland Railway Company, скорее всего, сбросит на рынок часть своих акций. Впечатление складывалось такое, что компания твердо стоит на ногах. Доступных для покупки акций было явно недостаточно для того, чтобы Гринер сумел приобрести контрольный пакет Iowa Midland Railway Company настолько дешево, насколько планировал. Только зачем он хотел получить контроль над этой компанией? Все объяснялось довольно просто. Хваткий предприниматель фактически возглавлял конкурирующую фирму Keokuk & Northern Railway. Но это обстоятельство держалось от публики в строжайшей тайне.

– Выяснили что-нибудь о приказах на поддержку? – нахмурил брови Гринер.

Чтобы курс акций не опускался чересчур низко и слишком быстро, акции покупают, то есть поддерживают.

– Да. Багли начнет скупать по три сотни акций через каждую четверть пункта снижения. Это пока цена не дойдет до 37. Тогда он возьмет пять тысяч акций по такому курсу. Так распорядился сам Уиллетс.

Багли был брокером, занимавшимся сделками с бумагами Iowa Midland, а Уиллетс являлся главой компании.

– Этот господин сегодня появится в Каун-сил-Блафс, – желчно усмехнулся Гринер. – Он, понимаете ли, участвует в открытии какого-то монумента, созданного в честь военных достижений. Церемония открытия начнется в час пополудни, то есть через двадцать минут, если принять во внимание разницу во времени. Получается, что сегодня днем мистер Уиллетс будет лишен возможности воспользоваться любыми средствами связи.

Его компаньон понимающе кивнул:

– Теперь я понимаю, почему вы вызываете страх у конкурентов.

– Так, Браун, – не обращая на его слова никакого внимания, начал отдавать распоряжения Гринер, – выбросьте на рынок 10 тысяч акций Iowa Midland. Пусть их продают наши парни на площадке. Хочу, чтобы члены правления хорошенько понервничали. Сейчас нам нужно снизить цену, а не нажиться на продажах. Поэтому передайте всем: я хочу, чтобы курс опустился.

Задайся Гринер целью с помощью коротких продаж сбыть акции, он вел бы себя осмотрительнее и не полез бы прямиком в волчье логово.

– Полагаю, вы устроите неплохой переполох, – усмехнулся Браун, выходя из кабинета.

– Встряхните их хорошенько, Браун. Пускай гадают, что происходит.

Когда за Брауном закрылась дверь, Джон Ф. Гринер снова погрузился в свои мысли. «Надеюсь, после этого Iowa Midland опустится на 3–4 пункта. Возможно, мы скинем ее до отметки 37. Поглядим, что из этого выйдет».

Мистер Гринер хотел довести акции конкурентов до отметки, когда последуют самые серьезные меры для их поддержки.

Прошло совсем немного времени, и положение Iowa Midland на рынке заставило слегка напрячься, но пока не испугаться заинтересованных брокеров. Однако через несколько минут на биржевой площадке закипели совсем нешуточные страсти. Орда кричащих, машущих руками, суетливо бегающих туда-сюда, толкающих друг друга и даже затевающих потасовки брокеров мгновенно превратила зал биржи в поле боя. Куда делись люди, только что выглядевшие вполне воспитанными и сдержанными? На глазах у всех торги превращались в какое-то устрашающее действо.

Что вызвало все эти бурные страсти? Поначалу кто-то зорко подметил мистера Брауна, что-то доверительно нашептывающего Гари Уилсону. Тот тут же пошел и продал тысячу акций Iowa Midland по 42,125 и 42 доллара.

Затем мистера Брауна видели за приватным разговором с В. Г. Карлтоном. Те, кто наблюдал за ними, заметили, что оба собеседника были сильно взволнованы. Следом за тем Карлтон, будто ненароком и с совершенно отсутствующим видом зашел на площадку, где торговались акции Iowa Midland, и вроде как мимоходом продал Багли полторы тысячи этих акций по 41,75; 41,675 и 41,5 доллара штуку.

Вполне понятно, что вскоре мистер Браун стал объектом пристального внимания десятков глаз, в которых светился один на всех вопрос.

Естественно, от этих зорких наблюдателей не укрылось, что господин, заставивший всех так волноваться, подошел следом к Фрэнку Дж. Пратту. Итогом их короткой беседы стало быстрое перемещение последнего, насколько вообще это было возможно на коротеньких ножках Пратта, к стойке Iowa Midland. Там Фрэнк Пратт скинул две тысячи акций этой компании по цене 41 доллар.

Обеспокоенные и ничего не понимающие наблюдатели теперь любовались на отлично разыгранное Брауном замешательство. Правда, он довольно быстро «взял себя в руки» и завел разговор с «особым» приятелем Дэном Симпсоном. В итоге Симпсон, растолкав начавшую собираться у стойки толпу, продал пять тысяч бумаг Iowa Midland, даже не поинтересовавшись ценой.

Орда кричащих, машущих руками, суетливо бегающих, толкающих друг друга и даже затевающих потасовки брокеров мгновенно превратила зал биржи в поле боя.

И тут мистер Браун пропал из поля зрения обеспокоенных брокеров. Промедление стало смерти подобно. Все сдерживаемые эмоции хлынули наружу. Биржа пугающе загудела, как электропровода под большим напряжением.

Обострял ситуацию тот факт, что «доверенные лица» Брауна, действуя вроде бы от своего имени, не могли скрыть тот факт, что за ними стоят совершенно иные люди. Симпсон и компания не называли настоящих продавцов – Брауна и Гринера. Но при этом любой брокер в зале биржи догадывался, что пошла большая игра. Кто-то очень хитроумно вступил в нее, и теперь все совершенно запуталось.

Настоящий хаос начался, когда на поле вышли брокеры, которых все считали связанными с внутрикорпоративными структурами. Стоило им начать продавать акции, как волна паники прокатилась по всей бирже. Ценные бумаги Iowa Midland скидывали все. В озабоченных взглядах брокеров читалось недоумение – «Что происходит?». Ответы, сыпавшиеся отовсюду, отличались друг от друга, как небо от земли. Но сведения шли в основном самые неутешительные. Одни говорили, что во всем виноват неурожай, другие списывали все на нашествие жучков, третьи корень бед видели в разрушительных оползнях, четвертые утверждали, что это происки законодателей или, в конце концов, предполагаемое назначение временного главы совета директоров.

И конечно, каждая из этих причин была достаточным поводом, чтобы немедленно избавляться от Iowa Midland. На Уолл-стрит могло быть только так и никак иначе. На бирже появление недобрых слухов – словно нападение полчищ термитов, пожирающих все на своем пути. Каждую секунду оно грозит губительными последствиями.

На бирже началась паника, и причиной тому стала Iowa Midland. У биржевиков отлично развит стадный инстинкт. Нет на свете ценных бумаг, которые смогли бы устоять, когда спекулянты всей толпой устремляются продавать их. И никакая защита и поддержка не в состоянии спасти их. Тем более по несчастному стечению обстоятельств рыночный покровитель Iowa Midland был в тот момент далеко от Нью-Йорка, лишенный возможности как бы то ни было повлиять на ситуацию через телеграф.

Браун удобно расположился возле стойки Erie как ни в чем не бывало, разговаривая со своим приятелем. Возле него стали собираться заинтересованные лица.

– Какого черта происходит с Iowa Midland?! – воскликнул один из брокеров. Остальные превратились в слух.

Ничто не мешало Брауну невозмутимо бросить: «Я не знаю» – и оставить их ломать голову в одиночестве. Но матерый делец решил ответить шуткой:

– Полагаю, они обвалились на 3 пункта. Ха-ха!

Отказ Брауна говорить мог означать только одно – происходит что-то серьезное, очень серьезное. А компаньон Гринера по-прежнему сбывал акции через других брокеров. Он не спешил выкладывать на стол все карты – «рубеж» еще не был перейден. Вскоре он действительно начнет делиться информацией направо и налево.

Неопределенность ситуации не помешала брокерам в срочном порядке рекомендовать своим фирмам продавать бумаги Iowa Midland. Несомненно, была вероятность, что все кончится благополучно, но лучше не рисковать – ведь акции обваливались прямо на глазах.

Мистер Гринер внимательно следил за сообщениями телеграфной ленты в своем кабинете. Цифры его начинали радовать. Не склонный к проявлению эмоций делец позволил все же улыбке тронуть краешек губ. «IA. MID., 1000. 39; 300. 38,75; 500.

0,625; 300. 0,5; 200. 375; 300. 38» – были самые последние данные.

– Мистер Рок, отправьте-ка это мистеру Кулиджу. И побыстрее, пожалуйста, – обратился он к клерку.

– Да, сэр.

Тут в кабинет без стука влетел солидный блондин с прилизанными бакенбардами.

– Добрый день, мистер Ормистон! Как поживаете? – Гринер был сама любезность.

– Что происходит с Iowa Midland, Гринер? – едва переводя дыхание, спросил посетитель.

– Мне-то откуда знать? – с ноткой обиженного недоумения ответил хозяин офиса.

– Я собственными глазами видел, что Браун их продает. Гринер, я как-то выручил тебя с Central District Telegraph! Сейчас у меня 6000 акций Iowa Midland. Если тебе что-то известно, прошу.

– Все, что я знаю, мне сообщили заслуживающие доверия люди. Увы, исходя из оценки Keokuk & Northern, доход от Iowa Midland намного ниже того, что я ожидал, – печально вздохнул ловкий махинатор.

В углу застрекотал телеграф, нарушая неловкую паузу. Ормистон подошел к нему и взглянул на ленту.

– Тридцать семь и одна восьмая, – вскричал он. – Тридцать семь! Господь всемогущий! Они падают, словно.

Так и не найдя подходящего сравнения, да что там – даже не вспомнив о правилах приличия и не попрощавшись, посетитель схватился за голову и выбежал вон. В час пополудни его 6000 акций по курсу 42,5 стоили 255 тысяч долларов. В два пополудни по курсу 37 долларов они оценивались уже в 222 тысячи. 33 тысячи убытка за 60 минут могут сбить с ног любого. Неудивительно, что о манерах он и не вспомнил. Но важным было то, что попытка сбыть 6 тысяч акций при падающем курсе вела лишь к еще большему снижению цены. Поэтому Гринер легко простил мистеру Ормистону его «уход по-английски».

– Мистер Рок, – своим пронзительно высоким голосом отдал он распоряжение вошедшему клерку, – свяжитесь с мистером Брауном. Передайте ему, что мистер Ормистон из Monkhouse & Сº вот-вот продаст 6000 акций Iowa Midland. Но пускай мистер Кулидж ни в коем случае не дает за них более 35.

На бирже появление недобрых слухов – словно нападение полчищ термитов, пожирающих все на своем пути. Каждую секунду оно грозит губительными последствиями.

– Сэр, мистер Кулидж сейчас в приемной, – аккуратно вклинился клерк.

Пронзительные глаза Гринера поймали внимательный взгляд его ведущего личного брокера. Об их взаимодействии на Уолл-стрит никто не подозревал. Кулиджу удавалось создавать впечатление дружелюбного и обходительного человека.

– Кулидж, сейчас же отправляйтесь на биржу. Вскоре Ормистон придет продавать 6 тысяч акций. Покупайте по самой низкой цене. И не спешите.

– Сколько вы хотите, чтобы я купил? – уточнил брокер, помечая что-то в своей записной книжке.

– Сколько сможете, – распорядился Наполеон фондовой биржи. Это было его императорское повеление. – И вот еще что. Ни одна живая душа не должна узнать об этом. Покупайте самостоятельно.

Другими словами, Гринер велел Кулиджу записать акции на себя. За подобные покупки полагалась отдельная доплата к привычным комиссионным, поэтому к таким покупкам прибегали крайне редко. Естественно, если только не было нужды скрыть имя настоящего покупателя, бывшего членом биржи.

– Непременно, мистер Гринер. Хорошего вам дня! – с этими словами Кулидж вышел.

– Эй, Хью, – свистнул Кулидж, приближаясь к Уолл-стрит. – Гринер и Браун держат не меньше 50 тысяч акций для короткой продажи.

На самом деле у компаньонов было в пять раз меньше акций. Но это лишь говорило о Гринере как об умелом разносчике нужных ему слухов. Этому господину были нужны акции, а не покрытие шорта. Но о том даже доверенному брокеру знать было незачем.

Так и ушли шесть тысяч ценных бумаг мистера Ормистона к мистеру Кулиджу по цене от 34,875 до 35,75. Тем временем мистер Браун вполне успешно с помощью своих излюбленных маневров опускал цену все ниже. Ормистон, как-то оказавший услугу Гринеру, теперь снова его облагодетельствовал, подарив сорок тысяч долларов!

Мало того, Кулидж, под чьим началом ходили еще несколько брокеров, собрал с их помощью для Гринера 23 тысячи акций Iowa Midland Railway Company. У Гринера, после того, как он покрыл начальные короткие продажи Брауна, в распоряжении в итоге оказалось 14 тысяч акций. И по курсу на 6 пунктов ниже, чем накануне. В общем, Гринер и тут сэкономил 75 тысяч долларов.

Короткие продажи принесли нашим двум компаньонам столько, что вполне подходили для иллюстрации к истории про ловкача, которому овцы приплачивают за то, чтобы он постриг их!

Это была лишь первая схватка из тех, что позволили в итоге Наполеону с Уолл-стрит завладеть ни много ни мало – 65 тысячами ценных бумаг Iowa Midland. Испытанные уловки и новые коленца должны были замаскировать его заинтересованность в такой манипуляции. Но, увы, это, как правило, не помогает. Скрыть подобное от тысяч опытных биржевиков, чей хлеб (причем хлеб с маслом) зависит от того, насколько зорко они отслеживают мельчайшие нюансы, ох как сложно!

Поначалу одна вроде бы незначительная деталь, потом другой вроде бы несущественный факт выводили на то, что некто весьма влиятельный или даже целый пул гребут под себя Iowa Midland, хватая все акции компании, сброшенные на рынок из-за падения курса за последние месяц-другой. Все эти интриги, развернувшиеся вокруг Iowa Midland, вызвали стремительный рост котировок на ее акции. Никому и в голову не приходило, что кукловодом тут был коротышка-умник с пронзительным взглядом, тоненьким голоском и хорошо скрываемым талантом манипулятора. Никто даже не догадывался, что это для него на открытом рынке в Айове с помощью проверенных брокеров и наемных покупателей приобретаются ценные бумаги у местных акционеров. Ни у кого не закралось никаких подозрений, пока он не заполучил 78 600 акций.

Как-то Браун высказал Гринеру свои опасения:

– Допустим, мы не отыщем больше акций. Как мы поступим с теми, что накупили? Если мы начнем их продавать, путь даже помалу и не спеша, рынок рухнет.

– Понимаете, Браун, – негромко пропищал в ответ компаньон, – если не выйдет выкупить такое количество акций, которое заставит Уиллетса со товарищи идти у меня на поводу, я предложу Keokuk & Northern Railway Company выкупить эти бумаги. Естественно, по рыночной цене – 68 долларов за штуку. Может быть, даже чуть дороже. В среднем мы заплатили за них по 51 доллару. Возьмем 50 процентов деньгами, остальное – первыми закладными облигациями с приличной скидкой. Keokuk & Northern Company получит отличную прибыль. Если у них на руках осядет такая порция ценных бумаг конкурентов, они будут избавлены от необходимости бороться и понижать тарифы. Тогда мы станем силой, с которой нельзя не считаться, – у нас будет два-три человека в правлении Iowa Midland.

– Слушайте, Гринер, да вы гений. Это невероятно! – воскликнул Браун.

– Не спешите, Браун, не спешите, всему свое время, – остановил его восторги маленький человечек.

По прошествии незначительного количества времени против менеджеров Iowa Midland Railway Company и ее главы Уиллетса развернулась гнусная кампания. Ее устроители не брезговали ни мерзкой клеветой, ни отталкивающими обвинениями, ни упадническими прогнозами. Газеты, обожающие сенсации, жадно ухватились за это. В дело ввязались и солидные издания, и не очень, печатавшие за деньги все, что угодно, и более ответственно подходящие к своим публикациям. На их страницах стали появляться весьма двусмысленные сообщения. «Компания удержалась на плаву при таком неумелом управляющем, как Уиллетс, просто чудом, – писали в них. – Странно вообще, что не дошло дело до назначения временного управляющего!»

Если начистоту, кое-какие причины для недовольства все же были. Не всем держателям акций нравилась политика Уиллетса. Но до таких инсинуаций дело, конечно, не дошло бы, не шепчи ловкач с Уолл-стрит в нужные уши.

Котировки Iowa Midland снова поехали вниз. Подобрать подходящую тактику, чтобы отбить эти атаки, директор Уиллетс не мог, поскольку не понимал, откуда они идут. Держатели акций, не оправдавших ожидания, срочно избавлялись от них. Гринер затаился, а его брокеры скупали и скупали. Но однажды один из брокеров не удержался и рассказал секрет своему другу. Тот поделился со своим приятелем – и понеслось. Наконец на поверхность всплыло, что причина последних взлетов и падений акций Iowa Midland – манипуляции мистера Джона Ф. Гринера, вот уже два месяца скупавшего их на бирже и тихой сапой набравшего несколько крупных пакетов в Айове. Все это оказалось неожиданным, но правдивым открытием. Всплыло и то, что сейчас мистер Гринер является счастливым обладателем 182 300 акций компании. Это тоже было неожиданным, но далеко не правдивым.

Никому и в голову не приходило, что кукловодом был коротышка-умник с пронзительным взглядом, тоненьким голоском и хорошо скрываемым талантом манипулятора.

Наполеон с Уолл-стрит умело и в самое подходящее время выдавал ту информацию, которую считал нужной. Через полтора месяца должно было состояться ежегодное собрание акционеров.

Офис Гринера тут же взяли в осаду репортеры. Маленький гений биржи искусно уходил от ответов. В конце концов он позволил уговорить себя на интервью. Разыграв все как по нотам, Гринер, словно под невыносимым давлением репортеров, подтвердил, что скупал ценные бумаги Iowa Midland. Но о размере накопленного пакета рассказывать отказывался.

«Не думаю, что это интересно публике», – отнекивался он. Но репортеры все же не сдавались. Тогда – что ж с ними поделать! – прижатый к стенке финансист признался: «Да, выкуплено более ста тысяч акций». На этом Гринер поставил точку.

Он был достаточно умен, чтобы врать на публике. Но все газетчики, видевшие его многозначительные взгляды и сдержанные улыбки, уверовали в то, что мистеру Гринеру принадлежит контрольный пакет акций Iowa Midland. Это свое убеждение они тут же и предали гласности.

С директором Уиллетсом приключился апоплексический удар, а на бирже с неприязненной завистью признали: «Новая удачная афера мерзавца Гринера!»

За два последующих дня многострадальные акции потеряли еще десять пунктов – вот какова была репутация финансового Наполеона. И крупные вкладчики, и биржевики ясно дали понять, что не хотят иметь ничего общего с собственностью ловкого пожирателя компаний.

Расчеты маленького махинатора оказались верны. Даже его имя, бывшее синонимом опасных и нечистых манипуляций, сыграло ему на руку! Гринеру удалось скупить еще 32 тысячи акций по дешевке, опираясь на то умопомрачение, какое настигло брокеров, узнавших, кто скупает эти бумаги. Да уж, его репутация вызывала трепет.

Вот теперь он был хозяином 110 600 акций, составлявших треть всего акционерного капитала Iowa Midland Railway Company. Такого количества было больше чем достаточно, чтобы вынудить Уиллетса предоставлять Keokuk & Northern Railway Company самые выгодные условия во всех сделках. Естественно, абсолютный контроль над Iowa Midland был бы воплощением его желаний. Но реально ли это было? Финансист со лбом Сократа не слишком верил в такую возможность. Он даже однажды обмолвился об этом Брауну.

– Жаль, – под конец вздохнул он. – Как бы я развернулся с такой собственностью!

У Гринера были точные сведения, которые встали ему в 11 тысяч долларов, что Уиллетс и его компаньоны владели 105 тысячами акций. Значит, еще 122 тысячи осели по всем Штатам в руках мелких держателей, которым не было дела до того, в чьей собственности дорога, лишь бы регулярно поступали дивиденды. Некоторая часть акций перешла банковским группам и конкурентам Наполеона с Уолл-стрит. Последним хоть и не слишком нравился деловой подход Уиллетса, но приемы Гринера встали им совсем уж костью в горле. Однако если наш финансовый гений не мог приобрести сами акции, то уж позаботиться о возможных подходах к ним просто обязан попытаться. Гринер был в курсе, что есть трастовые компании, которые держат акции, которые он скупал, на долгосрочную перспективу. Тогда он взял их на мушку: заваливал такими многообещающими, но при этом сугубо деловыми посулами и поручительствами, что лед недоверия начал таять. В итоге они сжились с мыслью, что, поддерживая Гринера, поступают вполне благоразумно. Его ручательства казались непоколебимыми, и трасты подтвердили свою готовность выдать доверенности на имеющиеся у них ценные бумаги по первому требованию.

Оставив этот раунд за собой, Гринер отдал распоряжение своему клерку:

– Мистер Рок, ступайте в Rural Trust Company и Commercial Loan & Trust Company. Встретьтесь с мистером Робертсом и мистером Морганом. Получите у них доверенности на акции Iowa Midland, выписанные на мое или ваше имя.

У Рока было приятное лицо с волевым подбородком и спокойный нрав. Он умел расположить окружающих к себе, его прямой взгляд вызывал доверие. Но сказать, что это простодушный парень, было никак нельзя. В его уме и отваге никто не сомневался. Клерки, работавшие с ним, поговаривали, что молодой человек на досуге тщательно изучает все операции своего гениального шефа. Он штудировал все маневры его торговых сделок с той же тщательностью, с какой студенты военных учреждений разбирают полководческие маневры Александра Македонского. И тут они против истины не грешили.

– Сэр, вы являетесь владельцем 110 тысяч акций Iowa Midland, не так ли? – наконец решившись, спросил молодой клерк.

– Что? – слегка растерянно пискнул Гринер.

– Мистер Гринер, я вычислил это количество, даже несмотря на то, что некоторые сделки были заключены вне офиса. Теперь вы хотите получить доверенности еще на полсотни тысяч этих акций. Вам нужен полный контроль и набранный лично вами совет директоров – вы планируете слияние с Iowa Midland.

Гринер молча вглядывался в лицо Рока. Безусловно, такая осведомленность в делах компании не могла оставить его равнодушным.

– Сэр, я буду рад добыть их для вас, – достаточно горячо для столь сдержанного человека произнес Рок.

– Неужели? – невозмутимо поинтересовался Гринер.

Расчеты маленького махинатора оказались верны. Даже его имя, бывшее синонимом опасных и нечистых манипуляций, сыграло ему на руку!

– Да, сэр, – воодушевленно кивнул клерк.

– Дерзайте! – подбодрил его финансист. – Обязательно сообщите мне на следующей неделе, как у вас продвигаются дела.

Глаза Рока чуть потускнели, а уголки губ поползли вниз. Гринер мгновенно сориентировался.

– Если ваши усилия увенчаются успехом, я не останусь в долгу.

– Да, мистер Гринер?

– Именно. Вы получите 10 тысяч долларов.

– Разве такая работа стоит так дешево, сэр? Ведь мне эта блестящая сделка по плечу, – немного разочарованно вздохнул Рок.

– Молодой человек, я назвал свое вознаграждение. Полагаю, это очень даже не маленькая сумма. Ваш оклад также вырастет с 1600 до 2000 в год. Я в ваши годы зарабатывал намного меньше.

– Хорошо, мистер Гринер. Я сделаю все, что в моих силах, – выдохнул молодой клерк.

Было видно, что он раздосадован и огорчен: за десятимиллионную сделку – десять тысяч!

Но амбициозный клерк два года посвятил штудированию стратегии и тактики Наполеона с Уолл-стрит. Долгие месяцы работы с ним научили Рока выдержке, и он лишь ждал подходящего момента. Такой момент пришел. Молодой клерк не сомневался ни в чем.

Человек – это его дела. Рок подошел к подготовке сделки со всей серьезностью и присутствием духа. Он продумал четкий план. Рок понимал, что судьба дает ему отличный шанс, и никому не позволил бы помешать себе. Даже членам совета директоров, чье поведение спрогнозировать было крайне сложно. Вообще, поразительно, что подобный замысел не посетил светлую голову маленького финансиста.

Беспринципность разработанного плана не останавливала Рока. Он был достойным учеником своего босса.

Целую неделю клерк собирал доверенности очарованных Гринером трастовых компаний. В итоге набралась 21 200 акций. Виртуозное красноречие и заманчивые обещания помогли ему выманить у солидных комиссионных домов еще 7100 акций. Теперь на грядущем собрании акционеров Гринер мог щеголять 138 900 голосами из 320 000 возможных. И выборы, конечно, пройдут под его дудку, если только оппонентам не удастся объединиться.

Ловкий финансист периодически интересовался у Рока его успехами. Клерк подтверждал свои великолепные результаты. Хотя своему шефу он рассказал только о бумагах, полученных от трастовых компаний, умолчав о 7100 акциях, приобретенных у расположенных к нему брокеров.

Держать это в тайне было достаточно рискованным. Но пока его план осуществлялся как по нотам. Да уж, с тем, что Рок – решительный малый, не поспоришь.

Стоило ему понять, что предел достигнут и больше в пользу Гринера ему ничего не получить, он пошел на отчаянный шаг, решив собрать голоса или же акции против Гринера. Он так и поступил. Замысел этого видного парня с упрямым подбородком был очень даже в духе финансовых приемов коротышки с проницательным взглядом и сократовским лбом.

– Либо я выйду победителем, либо ты будешь побежденным, – приговаривал вполголоса воодушевленный клерк.

Он уверенно направился в контору Weddell, Hopkins & Сº. Эти банкиры, питавшие старую и глубокую вражду к мистеру Гринеру, были хорошо известны широкой публике. Они, естественно, оказались осведомлены, что Рок – не последний клерк из конторы Гринера и Брауна. По этой причине он легко добился встречи с мистером Уэделлом.

– Как поживаете, мистер Уэделл?

– Благодарю, превосходно, сэр! – сдержанно ответил финансист. – Меня поражает самоуверенность людей, направивших вас ко мне.

– Видите ли, мистер Уэделл, – начал Рок с тем уровнем пыла, который посчитал вполне подходящим для данной ситуации, – я ушел от господ Брауна и Гринера. Я считаю, что их методы не слишком порядочны.

Взгляд банкира сделался непроницаемым. «Сейчас он начнет просить место у нас», – решил он.

– И? – голос мистера Уэдделла мог заморозить птицу на лету.

– Видите ли, мистер Уэдделл, – бойко заявил молодой клерк, глядя прямо в окаменевшее лицо старика, – я надеюсь, что вместе с другими порядочными людьми вы хотели бы помешать мистеру Гринеру разрушить Iowa Midland. Мне, сэр, – все более воодушевляясь проворачиваемой комбинацией, добавил Рок, – известны все замыслы и возможности мистера Гринера. Если бы вы выступили на моей стороне, мы бы точно одолели его.

– И что вы намерены делать? – отвлеченно спросил Уэдделл. Он знал уловки маленького Наполеона с Уолл-стрит и подумывал, уж не одна ли из них сейчас разворачивается перед ним.

– У мистера Гринера нет контрольного пакета, – выложил Рок карты на стол. – Ему принадлежат лишь 110 600 акций. У меня есть доступ и к документам, и к акциям.

– Вот что, молодой человек, не стоит рассказывать мне коммерческие тайны своего шефа. Пусть даже мы с ним враги, но принимать от вас эту информацию я не желаю. – Старомодным джентльменом оказался все-таки этот банкир Уэдделл.

– А я и не раскрываю коммерческую тайну. Он лично сообщил газетчикам, что держит более ста тысяч акций. Это уж они сами решили, что у него контрольный пакет. Но Гринер захватит компанию, если вы не встанете на мою сторону, мистер Уэдделл! Я раздобыл голоса на 28 300 акций трастовых компаний и брокерских домов. Я собираюсь собрать все возможные голоса против мистера Гринера, а заодно и голоса тех собственников, кого не устраивает мистер Уиллетс. Это позволит заставить мистера Уиллетса подписать обещание провести давно назревшие реформы, отойти от его рискованных методов и бесполезных мероприятий, бьющих по карману компании. Он подпишет такой документ, чтобы защитить себя и Iowa Midland от происков мистера Гринера. Но промедление сейчас смерти подобно, сэр!

Рок хмелел от собственного артистизма и хитроумности замысла.

Замысел этого видного парня с упрямым подбородком был очень даже в духе финансовых приемов коротышки с проницательным взглядом и сократовским лбом.

– Да? А какое место займете вы в этом действе? – не отступал старый финансист, хотя в глубине души уже решил, что предлагаемая молодым клерком схема и есть тот самый единственный возможный выход из сложившейся ситуации.

– Мистер Уэдделл, я мог бы взять на себя обязанности помощника директора компании после выборов. Тогда я бы отвечал за честный и ответственный подход нового менеджмента. Мог бы еще представлять интересы вашего банка. Зарплата пять тысяч в год мне бы вполне подошла. Это было бы вдвое выше той суммы, что я получал.

В реальности его оклад составлял 1600 долларов. Но к чему сейчас было принижать собственную значимость?

Мистер Уэдделл задумчиво барабанил пальцами по крышке своего стола.

– Хорошо, молодой человек, вы получите мои голоса, – в конце концов решился он.

– Но мистеру Гринеру совершенно ни к чему знать об этом, – деликатно намекнул молодой клерк. Это было совершенно правильно.

Следующим утром Рок получил доверенность на 14000 акций Iowa Midland, которыми владели Weddell, Hopkins & Сº. Эта доверенность, полученная от известных недругов Гринера, стала для Рока и пропуском в ряды его неприятелей, и рекомендательным письмом к ним. Он достаточно быстро собрал ценные бумаги почти у всех акционеров, недолюбливавших Гринера не только в Нью-Йорке, но еще и в Филадельфии и Бостоне.

Тот факт, что Рок практически не появлялся на работе, не смущал никого. Все, от директоров до клерков, были уверены, что он трудится на благо компании. И правда, за короткое время ему удалось получить доверенность на 61 830 акций у людей, как расположенных к его шефу, так и завзятых злопыхателей. Итог его усилий впечатлял. Да и Рок был весьма окрылен успехом. Он тщательно взвесил все свои последующие шаги. Сейчас клерк заботился о собственных интересах: как бы ни легли карты, он был обречен на выигрыш.

Наконец Гринер пригласил его к себе.

– Рассказывайте, мистер Рок, что нового в получении доверенностей на управление акциями Iowa Midland?

– Я собрал их, – с некоторым вызовом произнес клерк.

– И сколько?

Рок достал свою книжечку, хотя и так прекрасно помнил количество. Он произнес совершенно невозмутимо:

– 61830 акций.

– Сколько? – маленький финансист был поражен. Молодой человек уверенно выдержал его взгляд.

– У меня имеются доверенности на 61 830 акций.

Гринер взял себя в руки.

– Что ж, позвольте вас поздравить, мистер Рок. Вы выполнили обещание. И получите возможность убедиться в том, что я поступлю так же, – пропищал он.

– О, мистер Гринер, полагаю, мы с вами отлично понимаем друг друга, – клерк впился взглядом в лицо знаменитого пожирателя компаний.

Он понимал, что пути назад нет. Сейчас решался вопрос его будущего. Он вышел на ринг с чемпионом-тяжеловесом. Это все, что сейчас приходило ему в голову. Но понимание ситуации не испугало, а скорее воодушевило отважного клерка. Торопиться сейчас было нельзя. Рока наполнило чувство уверенного спокойствия – из мелкой сошки он теперь был готов превратиться в могучего стратега.

– О чем это вы? – с напускным равнодушием поинтересовался Гринер.

Находившийся в этот момент в кабинете Браун все понял. Он отчетливо вспомнил слова Рока: «У вас есть 110 тысяч акций Iowa Midland. Президент Уиллетс и его группа контролируют примерно столько же».

– Та-а-а-к… – протянул маленький человечек.

Его руки стали влажными, но голос оставался невозмутимым. Только из глаз ушло легкое превосходство. Он не спускал взгляда с Рока. Он обо всем догадался.

– Сэр, некоторые доверенности оформлены на вас, но большая часть – на мое имя. Я могу распоряжаться этой долей так, как посчитаю нужным. И та сторона, которой я отдам свои голоса, получит полный контроль. Мистер Гринер, у меня решающий голос при назначении директоров и даже президента Iowa Midland, – тут клерка немного занесло. – Вы не в силах это изменить! Вы не можете теперь что-то решать – так же, как не можете навредить мне!

Пожалуй, последние фразы не прозвучали так победно, как хотелось молодому человеку, но опыт наживается со временем.

– Вы – наглый подлец! – возопил Браун. Его пошедшее красными пятнами лицо налилось яростью, пухлые кулаки злобно сжались.

– Большая часть доверенностей перешла ко мне, когда я пообещал Weddell, Hopkins & Сº и их сторонникам, что отдам голоса против мистера Гринера, – будто оправдываясь, пробормотал Рок, теряя остатки решимости.

– Ну же, мистер Рок, не останавливайтесь, рассказывайте. Мы – само внимание, – это подал голос Гринер.

Его стальная выдержка заслуживала уважения ничуть не меньше, чем финансовый гений. Правда, писклявый тенорок не играл ему в этом на руку, но хотя бы как-то приземлял его непобедимый образ.

– Мистер Гринер, вы хотели выдать мне 10 тысяч долларов вознаграждения и повысить зарплату на 400 долларов.

– Именно, – безоговорочно согласился Гринер. – А каковы ваши требования? – его взгляд снова наполнился энергией и уверенностью, казалось, что он скинул со своей шеи неподъемный камень.

Молодой клерк сразу увидел это, и к нему вернулась отступившая было решительность.

– Weddell, Hopkins & Сº и их сторонники за то, чтобы я отдал голоса Уиллетсу. Естественно, если он согласится на существенные реформы. Тогда я получу должность помощника директора с офисом в Нью-Йорке. У меня будет оклад 5 тысяч долларов в год и место в Weddell, Hopkins & Сº.

– Вы получите от меня то же самое. Плюс 20 тысяч наличными, – негромко произнес Гринер.

– Моя цель не в этом. Моя цель – стать членом Нью-Йоркской фондовой биржи. Я хочу, чтобы вы купили мне место и передали часть вашего бизнеса. Да, и еще ссудили 50 тысяч на мой трейдерский счет.

– Интересно.

– Сэр, вы же понимаете, как я могу поступить. И я знаю, как вам важен контроль над Iowa Midland.

Вам нужно слияние с Keokuk & Northern. Я стану вашим брокером и буду верно служить вам, мистер Гринер.

– Ну что ж, молодой человек, договорились, – ответил финансист. – Мне теперь стала ясна ваша позиция. Я выкуплю для вас место на бирже и выделю любой бизнес, который сумею приобрести. Даже выдам вам 100 тысяч без расписки. Полагаю, я теперь хорошо познакомился с вами. Место вы получите на днях. А в перспективе мои интересы станут вашими.

– Я уже разузнал всю информацию. Место можно купить хоть сейчас, оно стоит 23 тысячи, – хладнокровно проговорил Рок, хотя сердце билось у него где-то в горле, не давая вдохнуть.

– Отлично, передайте мистеру Симпсону, пусть выпишет чек на 25 000 от моего имени, – великодушно велел низкорослый финансист.

– Б-благодарю вас, сэр, – едва вымолвил отважный клерк. – Доверенности.

Рок был окрылен успехом. Он тщательно взвесил последующие шаги. Сейчас клерк заботился о собственных интересах: как бы ни легли карты, он был обречен на выигрыш.

– Не беспокойтесь, Рок, – не дал ему договорить Наполеон с Уолл-стрит. – Вы отправляетесь с нами в Де-Мойн. Вы теперь – один из нас. Мне давно был нужен кто-то вроде вас. Однако сегодняшние юноши – либо аферисты, либо простофили, – проговорил он под занавес.

Через несколько дней мистер Джон Ф. Гринер стал президентом Iowa Midland Railway Company.

И, как вы уже догадались, мистер Рок стал членом фондовой биржи Нью-Йорка.

Упущенный шанс

Дэниэль Диттенхоффер давно и страстно вынашивал планы стереть в порошок Джона Ф. Гринера. На Уолл-стрит он получил прозвище Голландец Дэн. Среди брокеров этот блондин-здоровяк выделялся зычным басом и красным носом. Гринер же был его антиподом внешне, имел нездоровый цвет лица и писклявый тенор. Проницательные глаза маленького Наполеона с Уолл-стрит видели вас насквозь, а сократовский лоб скрывал гения. Голубоглазый Диттенхоффер всегда смотрел прямо и открыто, во всей его фигуре чувствовался задор азартного игрока. И тот и другой были членами фондовой биржи Нью-Йорка. Только Гринер давно не показывался в зале. Он пропал с тех пор, как одна из жертв его хитрых уловок швырнула его через всю площадку, ухватив предварительно за шкирку. Гринер прославился благодаря хитрым махинациям, приводившим к крушению железнодорожных компаний. Это был его метод подготовки их к предстоящему поглощению. Он поступал подобно пауку, превращающему свою жертву в желе, чтобы легче было ее съесть. Долгие годы, проведенные на Уолл-стрит, подорвали его нервную систему и хладнокровие.

Голландец Дэн, напротив, торчал на бирже с 10 утра до 3 пополудни. Свои ночи он отдавал игре в рулетку или «Фараону». Неуемный, будто гейзер, он не знал, что такое спокойный сон, и поэтому пользовался самыми сильными стимуляторами. Правда, зеленого змия он презирал, поэтому поддерживать себя в тонусе ему позволяла игра. Она ведь тоже ударяет в голову и пьянит не хуже отличного виски.

Диттенхоффер исправно покупал и продавал по 50 тысяч ценных бумаг. Для него ничего не стоило поставить на кон полсотни тысяч долларов. Как-то он едва не проспорил весь свой капитал, пытаясь угадать, какая из двух мух, облюбовавших его стол, первой покинет этот аэродром.

Гринер же воспринимал биржу как путь получения желаемого. За все то время, что он торговал на рынке акций, он приобрел и продал невообразимое количество ценных бумаг, но его кровь не бурлила и не играла при этом. Он трезво смотрел на Уолл-стрит. Для Голландца Дэна биржа являлась судом последней инстанции. Сюда, по его мнению, могли прийти финансисты, знающие свою правоту, и убедиться в этом, сумев сорвать куш. Но если их правота – лишь самообман, то биржа не откажет себе в удовольствии показать это, выжав из них все до цента.

Безусловно, у этих двух соперников методы ведения торговли отличались как день и ночь. Если подыскать им исторические аналогии, то, пожалуй, вполне подойдут Макиавелли и Ричард Львиное Сердце.

Что за кошка пробежала между Гринером и Диттенхоффером и когда это произошло, никому известно не было. Затаенная нелюбовь Наполеона с Уолл-стрит к Голландцу Дэну родилась из-за того, что тот любил влезать во всевозможные биржевые операции. Открытая ненависть Диттенхоффера, вероятно, была естественной реакцией на полную себе противоположность. Он терпеть не мог Гринера, видимо, по той же причине, по которой орлы не выносят змей.

Дэн не был одинок в своем желании сокрушить Гринера. Немало было тех, кто пытался обанкротить маленького финансового гения. Но их попытки лишь увеличивали банковские счета Гринера, опустошая кошельки злопыхателей.

Сэм Шарп ворвался на Уолл-стрит с 12 миллионами долларов. Он жаждал дать пример изнеженному Востоку, как надо сокрушать «коммерческих скунсов наподобие Гринера». Но коммерческий скунс остался цел и невредим, а вот великому «сокрушителю» пришлось выкладывать за свой неудавшийся план по 500 тысяч ежемесячно целый год.

Когда Шарп получше разобрался в биржевых тонкостях и в Гринере, он нашел себе соратника по душе – Диттенхоффера. Объединившись, они нанесли удар совместно. Оба были опытными биржевиками, весьма состоятельными и не боявшимися риска. А еще оба они терпеть не могли маленького Наполеона. Родись они в пещерные времена, им в радость было бы порвать Гринера на кусочки и доставить его сердце на потеху ликующей бирже. Но в окультуренном XIX веке им пришлось согласиться на попытки обанкротить Гринера, чтобы вырвать из этих цепких пальцев семь-восемь миллионов, пропитанных горючими слезами его жертв.

Они начали обстрел. Их совместный капитал был поделен на 10 пушечных ядер. Поочередно они полетели в маленького финансиста. От первых трех он увернулся. Четвертое раздробило ему ногу, пятое же выбило из него дух.

У двух соперников методы ведения торговли отличались как день и ночь. Если подыскать им аналогии, то вполне подойдут Макиавелли и Ричард Львиное Сердце.

На фондовой бирже гремели фанфары в честь удачной атаки. Для поддержки артиллеристов все продавали акции, по которым у Гринера были длинные позиции. Но прямо перед шестым залпом маленький Наполеон вызвал подкрепление в лице старого Уилбура Уайза – скупого рыцаря с 30 миллионами в обозе. Вокруг почти бездыханного Гринера выросли прочные башни, выстроенные из государственных облигаций. Пушкари снова взялись за дело, выпустив новые ядра из ценных бумаг. Но такая крепость была им не по зубам, и это не стало для них секретом. Пришлось нашим артиллеристам прихватить в качестве трофея лишь пару железных дорог, оброненных маленьким Наполеоном второпях.

Вскоре Шарп отбыл на Британские острова, чтобы не пропустить ежегодные скачки, а его напарник по пушечному делу устроил себе каникулы в Лонг Бранч. «Фараон» вынимал из его кармана каждый день 10 тысяч долларов на протяжении месяца.

После первой схватки Гринера и Диттенхоффера военные действия приостановились. Но через два месяца война продолжилась. Маленький Наполеон просто мечтал поднять курс своих акций вообще и своего фаворита – Federal Telegraph Company – в частности. Диттенхоффер же открывал короткие позиции каждый раз, как Гринер пытался взвинтить цену. Голландец открыто демонстрировал, что никаких причин для роста котировок нет. Гринер четырежды заходил на эту цель. И всякий раз Диттенхоффер сбывал ему несколько тысяч акций. Этого вполне хватало, чтобы сдерживать рост.

Какое-то время подобное манипулирование достаточно эффективно. Но непрогнозируемая сторона «бычьего» тренда заключается в том, чтобы приобретать больше, чем другие имеют возможность продать. Гринер жаждал покупать, но Голландец еще сильнее желал продавать.

Маленький Наполеон был зажат в угол. Он участвовал в уйме крупных сделок. Чтобы завершить их, необходимы были деньги. Но банки, встревоженные ситуацией на бирже, отказывали ему в необходимых суммах. Более того, многие банковские управляющие чуяли добычу. Они были совсем не против как следует нажиться, если их отказ в предоставлении кредитов вынудит Гринера сбросить солидную долю его груза. Безжалостные методы маленького финансиста по поглощению железных дорог забрали последние крохи у массы вдов и сирот. Кредиторы жаждали крови Гринера. Это представлялось им актом справедливости. Поэтому угрызения совести не мучили банкиров.

Котировки Federal Telegraph, в который Наполеон с Уолл-стрит вложил больше всего средств, потихоньку ползли вниз. Неплохо заработав на других сделках, Голландец Дэн вздумал «покончить с затянувшимся веком Fed. Tel.». Он взялся за это играючи, будто делая ставки в казино. Диттенхоффер продавал их планомерно и неуклонно. Курс начал терять высоту.

Злой рок преследовал Гринера на бирже. Он пришел к выводу, что пришло время подумать о собственной безопасности. Маленькому человечку с высоким лбом требовалось лишь 5 миллионов долларов. Да даже три было бы достаточно. Бог с ними, хотя бы два. Но деньги необходимо было получить безотлагательно. Промедление вело к огромному риску, огромный риск вел прямиком к Диттенхофферу, а Диттенхоффер вел к неминуемой гибели.

По бирже поползли разговоры о том, что Гринер терпит бедствие. Финансовые вампиры со всех ног кинулись в банки и начали допрашивать президентов. Там прямые вопросы могли породить лишь лживые ответы. Поэтому профессиональные кровопийцы утверждали, как факт: «Гринеру уже конец».

Банкиры снисходительно, чуть ли не опечаленно вздыхали: «Неужели вы только что догадались? Мы уже шесть недель в курсе!»

Вампиры бросились обратно – на Уолл-стрит. И неистово стали сбрасывать акции Гринера. Бумаги Federal Telegraph, всегда бывшие отличным вложением, никто не продавал, а вот реорганизованные Гринером железные дороги пали их жертвой. Ведь они только начинали вставать на ноги. Котировки падали, а слухи росли: «Наконец-то Голландец сломал хребет Гринеру!»

Множество брокеров кинулись на поиски своего славного приятеля Дэна. Им не терпелось поздравить этого героя, победившего наконец маленького Наполеона, и наверняка готового вскоре раздавать комиссионные щедрой рукой. Но славный Дэн будто сквозь землю провалился. Просто некто обнаружил Голландца еще до начала брокерского воодушевления. И этим некто являлся матерый биржевик, способный дать фору самому Диттенхофферу. Это был коротышка с желтоватой кожей, проницательными глазками, писклявым тенорком и сократовским лбом – сам Джон Ф. Гринер.

– У меня есть к вам один вопрос, мистер Диттенхоффер, – невозмутимо пропищал он, расположившись возле телеграфного аппарата.

– Я вас слушаю, мистер Гринер, – Голландец предполагал услышать слезные мольбы о пощаде и продумал каждое слово сурового отказа.

– Могли бы вы исполнить заказ от меня?

– Само собой, мистер Гринер. Это моя работа. Я – брокер.

– Вот и чудесно. Продайте для меня 50 тысяч акций Federal Telegraph.

– Почем? – внося данные, машинально поинтересовался Диттенхоффер, потому что мозг его отказывался поверить в услышанное.

– Думаю, по самой лучшей, какая только будет. В данный момент они идут. – сказал Гринер, глядя на тикерную ленту, – по 91 доллару.

– Прекрасно.

Взгляды соперников встретились. В глазах Диттенхоффера читалась угроза, Гринер же смотрел невозмутимо и настолько просто, что чуть ли не казался открытым и искренним Голландец бросился на площадку. Первым ему навстречу попался его компаньон по Dittenhoeffer & Сº – Смит.

– Представляешь, Билли, мне Гринер сейчас поручил продать 50 тысяч акций Federal Telegraph.

– Да ладно! – не поверил своим ушам Смит.

– Он послал за мной. Поинтересовался, приму ли я от него распоряжение. Я был не против. И он приказал продать 50 тысяч акций Telegraph, и я.

– Дэн, ты сделал его. Сделал его! – возликовал Смит.

– Знаешь, я покрою свои 20 тысяч акций с помощью первой части заказа. А остальное продам по лучшей цене, какая только будет!

– Ничего себе! Вот это удача! Ты хоть понимаешь, что он у тебя в руках? Смайли из Eastern National Bank говорит, что ни один банк не соглашается дать Гринеру денег. А они ему нужны как воздух. Ему надо выплатить 10 миллионов долларов держателям облигаций Indian Pacific. Он схватил слишком большой кусок и наконец-то подавился, мерзавец!

– Знаешь, Билли, мы обслужим мистера Гринера, как любого другого заказчика, – заявил Дэн.

– Но. – попытался возразить Смит с заметной тревогой; вне биржи он был вполне достойным человеком.

– Да, да, я так и сделаю. Это ему не поможет. Я выполню его распоряжение, – закончил Голландец с улыбкой победителя.

Диттенхоффер легко мог использовать заказ Гринера, чтобы сорвать великолепный куш. У него была открыта короткая позиция на 20 тысяч акций, которые он продал в среднем по 93 доллара. Ничто не мешало Дэну спокойно выкинуть на рынок 50 тысяч акций Гринера. Никакие ценные бумаги не вынесли бы такого мощного движения. Несомненно, курс Federal Telegraph опустился бы на 15 или более пунктов. Поэтому Голландец без труда мог выкупить свою короткую позицию за 75 или даже за 70 долларов. Его прибыль составила бы 500 тысяч долларов, а его заклятый недруг Гринер расстался бы с миллионом. Разреши Дэн своему компаньону шепнуть на ушко какому-нибудь приятелю, что продает солидный пакет Telegraph для Гринера, в зале биржи началась бы та еще суматоха. Брокеры кинулись бы продавать, и такое обрушение навеки изломало бы маленького финансового гения. Не совершил ли Гринер ужасающий промах, передав такое распоряжение яростному сопернику?

Взгляды соперников встретились. В глазах Диттенхоффера читалась угроза, Гринер же смотрел невозмутимо и настолько просто, что чуть ли не казался искренним.

Дэн пошел к посту Federal Telegraph, где брокеры во весь голос сообщали цены, которые готовы были заплатить или принять. Двум десяткам из них он поручил продажу тысячи акций по самой лучшей цене. А сам, через другого человека, столько же выкупил. Назавтра он сам продал 20 тысяч акций, а на третий день – оставшиеся 10 тысяч. На бирже решили, что продажа совершалась лично для него. Речь шла о коротких позициях.

Ничего удивительного, что коллеги не усомнились, что он продает ценные бумаги, которыми не владеет, чтобы потом выкупить их подешевле. Подобные продажи не способны нанести такой вред, как длинные. Все же понимают, что «зашортивший» продавец когда-то все равно выкупит бумаги, гарантируя грядущий спрос, который поднимет котировки. Каждый помнит, что «всякий продающий то, что ему не принадлежит, обязан это выкупить, иначе окажется в тюрьме».

В среднем Голландец выручил 86 долларов за каждую из 50 тысяч акций Federal Telegraph Company. Биржа нехотя приняла, что Голландец становился чересчур бесшабашным, а Гринер – увертливым малым.

Короткие позиции достигли колоссальных размеров, и риск принудительного закрытия вырос чрезвычайно. Благодаря этому крупные биржевики старались не бить по Telegraph. Некоторые опытные спекулянты видели в кажущейся слабости этих акций ловушку финансового гения биржи. И они «обводили его вокруг пальца», хитроумно приобретая ценные бумаги Federal Telegraph!

Заработав 3 400 000 долларов на продаже отданных Дэну акций, Гринер избавился от финансовых проблем. Это был отчаянный шаг – довериться сопернику. Такой отважный ход помог ему стать владельцем крупной железнодорожной системы. Все следующие налеты Диттенхоффера не нанесли ему ни малейшего ущерба. Гринер дал ему шанс одним ударом покончить с враждой в свою пользу, но Голландец упустил его.

Стой или падай

Уиллис Н. Хайуард, голубоглазый юноша семнадцати лет от роду, с очаровательным румянцем, заслуженно гордился собой. Его выбрали из двух десятков пареньков, мечтавших стать телефонными клерками фирмы Tracy & Middleton, Bankers & Brokers.

Хайуард с 10 утра до 3 часов пополудни находился на биржевой площадке, дежурил у телефона брокерской точки Tracy & Middleton. Ему приходили сообщения из офиса – в основном распоряжения о покупке или продаже ценных бумаг для клиентов фирмы. Юноша передавал всю полученную информацию мистеру Миддлтону, члену совета фирмы, затем сообщал в контору, что тот предпринял.

У Хайуарда был теплый располагающий голос. А во взгляде читались живость и юмор. Это заметно отличало его от остальных телефонных мальчиков в кабинках по соседству. Естественно, они дали ему прозвище девчонка Сэлли. Оно так и прилипло к пареньку.

Недавно вышедшему из школы-интерната Хайуарду биржа виделась чем-то необыкновенным. Месяц-другой он просто, вытаращив глаза, наблюдал, как по площадке туда-сюда сновали возбужденные мужчины, получившие заказы. Бешеная жестикуляция и оглушающие выкрики брокеров оставляли неизгладимое впечатление. Вдруг биржевики успокаивались и возвращали себе привычный человеческий вид. Такое превращение происходило, когда они начинали записывать цены, по которым сбывали или приобретали акции. Немудрено, что первое время Сэлли никак не мог вникнуть в тонкости их ремесла.

Само собой, на молодого человека производили невероятное впечатление колоссальные суммы, которые зарабатывали здесь самые известные спекулянты. Хайуард слышал о том, как Сэм Шарп получил сотню тысяч на сделке с Suburban Trolley. И о громкой миллионной операции Блэка с акциями Parson в Западном Делавэре. Этого щуплого безликого коротышку юноше даже однажды показали в толпе. Такие истории сильно смахивали на сказки о волшебном обогащении.

У Хайуарда был теплый располагающий голос. А во взгляде читались живость и юмор. Естественно, ему дали прозвище девчонка Сэлли. Оно так и прилипло к пареньку.

Разбираться в азах биржевого дела Хайуарду, как и другим парнишкам с Уолл-стрит, приходилось самостоятельно, ненасытно подхватывая любые крохи информации. Никого не интересовало, как и когда он будет учиться своему делу. Правда, брокеры с готовностью отвечали на его вопросы. Хайуард понимал, что без этого – никак. Выжить на Уолл-стрит, действуя исключительно по наитию, невозможно. Пареньку приходилось зорко наблюдать за действиями окружающих и следить, чем это заканчивалось. Все, что происходило вокруг, можно было свести к единому призыву: «Спекулируй! Спекулируй!» Суть была одна – выгодное приобретение или продажа акций, дававшие шанс мгновенно сорвать крупный куш. Других разговоров на бирже не велось. При открытии торгов хорошие приятели не раскланивались с пожеланиями доброго утра. Без пустых разговоров и церемоний они уходили с головой в единственное значимое дело – торги. Если кто-то опаздывал к открытию, у него был один вопрос: «Как рынок?» В этом взволнованном вопросе таилось опасение, что рынок просто выжидал удобного случая, чтобы при первом же его опоздании устроить какую-нибудь пакость. От разнообразных рекомендаций покупать и продавать акции здесь не было отбоя. Трейдеры, брокеры, клерки, швейцары при дверях биржи – все обитатели Уолл-стрит штудировали утреннюю прессу не для знакомства с новостями. Их интересовало, не произошло ли что-нибудь, могущее повлиять на биржевые показатели. Биржевой телеграф был идолом, а брокеры – его жрецами!

Мимо нашего героя постоянно суетливо пробегали сотни людей. Они почти не отличались друг от друга. Словно мысли об акциях не отпускали их никогда: ни дома, ни на прогулке, ни во сне. Это навсегда запечатлелось у них на лицах. Об этом говорили суровые складки, что пролегли у них над бровями и ртом.

Сэлли отмечал, как азарт превращал этих людей в своих рабов. Незаметно сам воздух биржи впитался и в его кровь, наполнил его мысли своими оттенками, вызвал соответствующие фантазии. Когда Хайуард немного освоил принципы ведения бизнеса, то поверил (как и множество юных и легкомысленных наблюдателей), что рынки движутся по воле слепого случая. Тут невольно напрашивалось сравнение с бегом капризного шарика по вращающемуся колесу рулетки.

Бесконечные уловки, манипулирование сведениями, осмысленность торговли на бирже были для Сэлли терра инкогнита. Ему говорили, что восемнадцатилетний парнишка из соседней кабинки заработал 60 долларов: он купил два десятка акций Blue Belt Line в среду и продал их в пятницу на три с лишним пункта дороже. Еще он слышал, что Микки Уэлч, телефонный клерк Stuart & Stern, воспользовался наводкой одного видного спекулянта. Несмотря на жуткий риск, эта подсказка принесла ему 125 долларов за несколько дней. А «двухдолларовому» брокеру[5] Уотсону удалось сделать верный ход, продав акции Southern Shore.

До Хайуарда доходили слухи, что Чарли Миллер, швейцар с Нью-стрит, расстался с 230 долларами, приобретя бумаги Pennsylvania Central. Этот простофиля случайно услышал, как Арчи Чейз – доверенный брокер Сэма Шарпа – рассказывал приятелю о том, что знал от «старика»: «Ра. Cent вырастут на десяток пунктов». Только вместо подъема случилось падение на семь пунктов. На Сэлли со всех сторон лилась информация об организованных «пузырях» и «проливах», о выигрышах людей, сумевших поймать удачу за хвост, и об убытках «не попавших в струю». Сама атмосфера биржи весьма походила на будоражащую атмосферу казино.

Шло время, очарование игры блекло – как и сомнения нашего героя. Его работодатели и их клиенты являлись невероятно воспитанными и располагающими людьми. Глупо было видеть в их действиях что-то неправомерное. Целыми днями они находились в здании биржи, и это был всего лишь обыкновенный бизнес. Так, в «подходящий момент» Хайуард вложил свой доллар в «фонд» приятеля – такого же мальчика при телефоне. Этот доллар вскоре с помощью мелкой брокерской конторы на Нью-стрит превратился в десяток акций. Получая 8 долларов в неделю, Сэлли не мог рисковать большим. Часто он думал, что, будь его доход посолиднее, он бы активнее участвовал в спекуляциях и мог бы рассчитывать на выигрыш. Покупай он всякий раз вместо единственной акции двадцать, то получил бы прибыль за три месяца не меньше четырех сотен.

Понемногу его образ мыслей переменился. Спекуляция стала чем-то обыденным. Он уже не задавался вопросом «Хорошо ли торговать на бирже?». Теперь он спрашивал себя: «Что необходимо предпринять, чтобы найти деньги для торговли?» Больше ста дней потребовалось на то, чтобы его мысли приняли подобный оборот. Его соседи по кабинкам задавались этим вопросом уже дней через двадцать, и тогда же подбирали решение проблемы. Только малыш Хайуард был невероятно правильным парнем.

Работа телефонным клерком фирмы была отнюдь не плевым делом. На это место искали не только сообразительного исполнителя, но и человека, на которого можно положиться. Во-первых, мальчишка должен быть в курсе, покупает или продает его контора какие-то конкретные ценные бумаги. И если вдруг рядом не окажется члена биржи от его компании, когда поступит распоряжение, то придется выполнить приказ самостоятельно. Тут нужна была спокойная решительность.

Вот как все это выглядело на деле. Допустим, ценные бумаги International Pipe идут на бирже по 108 долларов. Клиент конторы Tracy & Middleton, купивший до того пять сотен акций по 104, захотел зафиксировать свою прибыль. Он отдал приказ продать бумаги, например, «по рынку» (то есть по текущей рыночной цене). Брокеры Tracy & Middleton тут же сообщают по телефону своему члену биржи распоряжение продать 500 акций International Pipe «по рынку». Клерк в кабинке принимает звонок и приглашает мистера Миддлтона – его номер, «611», высвечивается на электрическом табло на стене. Как только сей господин видит, что его номер появился на табло, он кидается к телефону, чтобы узнать, что от него нужно.

Работа телефонным клерком была отнюдь не плевым делом. На это место искали не только сообразительного исполнителя, но и человека, на которого можно положиться.

Но если он по какой-то причине не откликается на вызов, парнишка при телефоне может отдать пришедшее распоряжение «двухдолларовому» брокеру. Они всегда находятся где-то неподалеку от постов фирм в ожидании заказов. Телефонный клерк поступил бы так же, если бы был в курсе, что мистер Миддлтон сейчас выполняет какое-то другое распоряжение или если считал, что полученный приказ должен быть исполнен немедленно. Значит, «двухдолларовый» брокер продает пять сотен акций International Pipe компании Allen & Smith и докладывает о сделке в Tracy & Middleton – то есть оповещает покупателя, что совершал сделку для Т. & М. Далее Allen & Smith необходимо связаться с настоящими продавцами для завершения операции по приобретению акций. Эту работу Tracy & Middleton оплатила бы по 2 доллара за каждую сотню акций. Разумеется, Tracy & Middleton взимает со своих клиентов совершенно иную комиссию – 1/8 процента, или 12,5 доллара за сотню акций.

Наш герой подходил к своим обязанностям всерьез. Если мистера Миддлтона не было поблизости либо он занимался другим заказом, юный Хайуард спокойно отдавал полученные приказы на торговлю для своей компании «двухдолларовым» брокерам. Tracy & Middleton отлично зарабатывали именно на комиссионных сборах. Воспитанный и обходительный юноша располагал к себе. Его дружелюбие и вежливость вызывали симпатию брокеров. Эти парни даже не позабыли о Сэлли на Рождество. Лучшая память оказалась у Джо Джейкобса, одарившего юношу 25 долларами. Правда, он еще заметил как бы вскользь, что желал бы более тесно сотрудничать с Tracy & Middleton, чем раньше.

– Знаете, – слегка замялся Сэлли, – в конторе требуют, чтобы я отдавал заказы тому брокеру, кто первым окажется поблизости.

– Все верно, – кротко согласился Джейкобс. – Так и я всегда свободен, если надо взять заказ у такого хорошего парня, как ты. Тебе надо меня всего лишь найти. А я умею быть благодарным. Слушай, – он перешел почти на шепот, – если начнешь передавать побольше заказов мне, будешь получать от меня 5 долларов в неделю.

И Джейкобс растворился в уже осипшей толпе около поста Gotham Gas.

Сначала телефонный клерк решил поставить фирму в известность об этом. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что Джейкобс не стал бы сулить ему 5 долларов в неделю, если бы думал, что от Сэлли можно ожидать какого-нибудь свинства.

Но перед окончанием торгов в тот день наш герой все-таки посоветовался с Уилли Симпсоном, телефонным клерком Mac Duff & Wilkinson, его кабинка была рядом с Tracy & Middleton. Уилли пылко возмутился фортелем Джейкобса.

– Вот ведь старый скунс, – сказал Уилли. – Пять долларов! А он отхватит сотню на заказах фирмы! Не слушай его, Сэлли. Джим Барр, он стоял тут до тебя, брал 20 долларов в неделю от старика Гранта и 50 – от Вольфа. С ними надо, конечно, себя сразу правильно поставить. Ишь ты, как тебя решили надуть – 50 центов с сотни?!

Уилли принимал звонки на бирже уже два года. Он всегда был одет с иголочки. И теперь наш герой догадался, откуда у него есть на это средства при зарплате 12 долларов в неделю.

Ни в тот день, ни назавтра он не сообщил в офис о состоявшемся разговоре с «двухдолларовым» брокером. Однако не дал ответа и Джейкобсу. Он взял на заметку слова опытного Уилли и стал просто игнорировать подобные попытки. Он замер в ожидании.

Конечно, Джейкобс от своих планов на него отказываться не собирался. Но Уилли, взявший своеобразное шефство над Сэлли, весьма неплохо натаскал его всего за неделю. На очередную попытку Джейкобса вновь завести разговор на интересующую его тему, Хайуард невозмутимо ответил: «Да у нас тут совсем затишье. Почти все проворачивает сама контора»

– Да? А Уотсон говорит, – с досадой проскрипел Джейкобс, – что провернул шикарную сделку для Tracy & Middleton. Вот что, парень, мне нужна моя доля заказов. Или мне придется разговаривать с Миддлтоном и выяснять, что тут не так.

– Серьезно? – хладнокровно ответил Сэлли. – Не забудьте еще рассказать мистеру Миддлтону, как обещали мне 5 долларов в неделю. За передачу вам наших заказов.

Едва ли не самым жестким правилом биржи является правило о разделе комиссий. Ни один член биржи не имеет права получать со стороны заказов больше, чем это регламентировано. Иначе его ждет весьма серьезное наказание. Даже такое безобидное предложение «двухдолларового» брокера, сделанное телефонному клерку, было нарушением этого строгого правила. Джейкобс не мог не понимать этого.

Уилли принимал звонки на бирже два года. Он всегда был одет с иголочки. И наш герой догадался, откуда у него есть на это средства при зарплате 12 долларов.

Обнаружив, что Сэлли голыми руками не возьмешь, Джейкобе тут же повысил ставки.

– Могу предложить 8 долларов, – заявил он.

– Странно, а Джим Барр, стоявший тут раньше, – возмущенно возразил наш герой, – говорил, что мистер Грант платил ему 25 долларов в неделю. Еще и добавлял 10 долларов, если сделка была особенно прибыльной. Я уже не упоминаю даже других брокеров, с которыми он имел дело.

Несколько месяцев назад Сэлли не подумал бы даже, что может в таком тоне с кем-то разговаривать. Ни при каких обстоятельствах, даже если бы это был вопрос жизни и смерти. Так быстро возмужать заставили его суровые будни биржевых торгов.

– Да ты рехнулся! – взбеленился Джейкобе. – Мне от Tracy & Middleton ни разу не передали заказов больше чем на тысячу акций в неделю, обычно меньше. Послушай-ка, тебе с такой хваткой самое место на площадке, а не в телефонной кабинке. Ты тут закапываешь свой талант в землю. Давай поменяемся, а?

– Если верить нашим записям, – невозмутимо парировал Сэлли, отлично усвоивший наставления прошедшего огонь, воду и медные трубы Уильяма Симпсона, – на минувшей неделе для нашей компании вы провели сделки с 3800 акциями и получили в итоге 76 долларов.

– Просто эта неделя особенная, не похожая на другие! Ладно, готов платить 10 долларов, – не унимался Джейкобе.

– Я согласен на двадцать пять, – решительно остановил его юноша.

– Слушай, давай договоримся! – сердито предложил Джейкобе. – Будешь получать 15 долларов, но тогда следи, чтобы мне перепадало хотя бы 2500 акций в неделю.

– Договорились. Все, что я смогу, я сделаю, мистер Джейкобе.

И этот паренек не покривил душой. Особенно если учесть, что от других «двухдолларовых» брокеров он получал всего двадцать пять или максимум пятьдесят центов за каждую сотню акций. И вот пару месяцев наш герой имел 40 долларов в неделю. Это в восемнадцать-то лет!

* * *

Шли дни, недели, месяцы. И юный Хайуард пошел по стопам своего предшественника. Он ступил на стезю самостоятельных биржевых спекуляций. Поначалу с отчаянной храбростью, затем заметно осмотрительнее. Само собой, дебютант Сэлли не раз и не два сталкивался со всевозможными неудачами, но повезло ему и совершить пару-тройку весьма успешных шагов. Он даже бывал и в лидерах игры. И, надо сказать, что с результатом выходил вполне приличным – суммой, несомненно намного превышающей ту, какую усердный и старательный телефонный мальчик мог скопить за пять лет. Более того, превышающей ту, которую наемные работники могли собрать за всю свою жизнь.

Он сменил небольшие маклерские конторы на объединенную биржу. Потом Хайуард обратился к Джейкобсу и другим «двухдолларовым» брокерам с просьбой разрешить ему проводить незначительные операции через них. По старой дружбе и из личных симпатий они согласились. Прошло немного времени, и у нашего героя было уже три счета, теперь он мог себе позволить держать позицию в несколько сотен акций. Сэлли присоединился к нескольким тысячам мелких спекулянтов Уолл-стрит – объединенных одинаковыми стремлениями, подталкиваемых общими чувствами, варившихся в одном и том же котле эмоций, рассуждавших в схожем направлении по поводу того, что они гордо именовали своим «бизнесом».

Но вот случилась неприятность, которую молодой клерк давно предвидел и которой опасался. Его повысили. Теперь он значился офисным клерком Tracy & Middleton. Это говорило о том, что компания заметила его усердие, деловой подход и энергичность. Теперь Сэлли платили не 15 долларов в неделю, а 25. В конторе воспринимали это как щедрый дар, особенно если вспомнить о его молодости и о том, что три года назад он получал 8 долларов в неделю. Недавно ему стукнуло двадцать. Но молодой Хайуард, отлично осознавая, что теперь его доходным приработкам пришел конец, вздыхал о своем безрадостном будущем. Вскоре он пришел с заработанными на бирже деньгами к шефу и поведал сказочную историю о состоятельной тетушке и перепавшем ему наследстве. А потом обратился с просьбой об открытии счета в офисе. Мистер Трейси искренне порадовался за счастливчика и принял его 6500 долларов. Теперь Сэлли был сразу и клерком, и клиентом Tracy & Middleton.

Несмотря на то что шеф Хайуарда придерживался строгих правил и весьма уважал комиссионные, он все же пытался держать под контролем пылкую страсть молодого клерка к «азартным играм».

Подобное великодушие обычно не характерно для биржевых брокеров. Но капитал Сэлли сколотил без труда. Это обычно и объясняет, почему деньги, накопленные игрой на бирже, так стремительно и бестолково утекают.

Наш герой спекулировал с переменным успехом. То его выигрыши достигали 10 тысяч, то опускались до 6 тысяч. Мало того, что Сэлли стал закоренелым биржевым игроком, он накопил немало драгоценного опыта. Понемногу он освоил трейдерские приемы, оставил бухгалтерские книги и нашел себя в комнате для клиентов. В его обязанности теперь входил прием заказов, но кроме этого Сэлли старался поднять посетителям настроение, делясь с ними свежими сплетнями, нашептывая вполне здравые подсказки и «посвящая» их в дела конторы. Он без труда побуждал их торговать активнее, в итоге фирма получала отличные комиссионные. Немало клиентов Tracy & Middleton почитало его хорошим приятелем. Причем некоторые из них были весьма богаты, поскольку офис биржевого брокера – место до крайности демократичное. Тут клиенты обращались друг к другу по имени – даже к тем, кого ни в коем случае не позвали бы в гости или в свои клубы по тысячам причин.

Хайуард действительно был хорошим парнем, да еще и весьма почтительным – это входило в его должностные обязанности. Изо дня в день он шлифовал свое искусство. Клиенты симпатизировали Сэлли и одобрительно воспринимали его толковые рекомендации.

Юный Хайуард пошел по стопам предшественника. Он ступил на стезю самостоятельных биржевых спекуляций. Поначалу с отчаянной храбростью, затем осмотрительнее.

Как-то В. Бейзил Торнтон, едва ли не самый состоятельный и активный клиент конторы Сэлли, пожаловался при нем, что высокая брокерская комиссия затрудняет получение крупного куша в «большой игре». Вроде бы шутя, но с надеждой быть услышанным всерьез, Сэлли предложил: «Выход есть. Станьте членом Нью-Йоркской фондовой биржи. Или можно купить мне там место и учредить фирму Thornton & Hayward. Представьте, полковник: вы позвали бы своих друзей, а я обратился бы к своим. Полагаю, немало людей, – тут он указал подбородком на клиентов Tracy & Middleton, – перешли бы к нам. Они ведь по достоинству оценивают ваше мнение о рынке», – дипломатично закончил клерк.

Торнтона явно заинтересовала эта мысль, наш герой сразу увидел это. Молодой человек потратил немало сил, чтобы добиться доверия полковника. Например, он намекнул на плачевное положение Tracy & Middleton, благодаря чему Торнтон – как и он сам – вывел свой счет из фирмы. Конечно, о соблюдении деловой этики тут речь не шла. Но через пару месяцев Tracy & Middleton не очень красиво обанкротилась, обстоятельства этого события долго мусолили на Уолл-стрит, и полковник Торнтон не мог не оценить своевременность подсказки Хайуарда. Свою признательность он выразил, добавив кругленькую сумму к накопленным молодым клерком 11 500 долларам. Таким образом наш герой заполучил членство в Нью-Йоркской фондовой бирже. Немного времени спустя была учреждена фирма Thornton & Hayward, Bankers & Brokers. Двадцатипятилетний Сэлли заслуженно перешел в ряды опытных бойцов Уолл-стрит.

* * *

Первое время новая фирма процветала. Поначалу Хайуарду для работы на бирже было достаточно заказов самого полковника Торнтона и пары-тройки его друзей, увлеченных игроков, перешедших к ним из Tracy & Middleton. Вскоре фирма обросла новыми клиентами. Сэлли вполне устраивало, как шли дела. Для того чтобы сколотить достаточный капитал, надо было всего-то научиться ждать. Но Хайуард стал торговать для себя. Всякий комиссионер знает, что подобный шаг связывает средства фирмы. Никто не в состоянии спекулировать на бирже самостоятельно и оставаться при этом беспристрастным и справедливым в отношениях с клиентами.

Полковник был достаточно обеспеченным человеком. Ему ни к чему было рисковать, принимая участие в сомнительных операциях. Все его сделки были разумны и в достаточной мере безопасны. Торнтон видел в своем молодом компаньоне тягу к рискованным спекуляциям и пытался наставить его на путь истинный – по-отечески мягко.

Конечно, наш герой заверил его, что не станет больше ввязываться в подобные игры.

Но не прошло и трех месяцев, как он дважды отступил от данного слова. Его неразумные сделки с акциями Alabama Coal заставили дела фирмы пошатнуться.

Но Торнтон не оставил его в трудной ситуации.

Увы, человеку свойственно быстро забывать и хорошее, и плохое, а страхи нередко тают как утренний туман. Уолл-стрит не благоволит к тем, кто пуглив или чересчур рассудителен. Наш герой спекулировал и до того, как стал членом фондовой биржи Нью-Йорка. «Знаете, если бы торговля на бирже была преступлением, которое каралось бы в пятидесяти случаях из ста, то половине мужского населения Соединенных Штатов так или иначе пришлось бы стать тюремными надзирателями, приглядывающими за второй половиной», – заявил как-то Сэлли одному клиенту.

Безусловно, Уиллис Н. Хайуард, член совета компании Thornton & Hayward, и Сэлли, приятный телефонный клерк фирмы Tracy & Middleton, не слишком походили друг на друга. Пропал очаровательный румянец; на щеках вместо него появились пятна. Взгляд потерял живость, став размытым и тревожным.

Хайуард отдал бирже десяток лет. Пять часов ежедневно он расшатывал свою нервную систему на торгах. По вечерам же до поздней ночи сидел в кафе в крупной гостинице в центре, где обитатели Уолл-стрит обсуждали сугубо профессиональные темы. Для поддержания формы Хайуард нуждался в стимуляторах. Спекуляция и выпивка были самыми эффективными из тех, с которыми он был знаком.

Хватило трех лет, чтобы Thornton & Hayward, Bankers & Brokers потеряла былую популярность и доходность, и полковник вышел из нее. Ему надоели выкрутасы Хайуарда. За эти годы Сэлли неплохо освоил трейдинг, да еще сумел отхватить 75 тысяч во время крупного «бычьего бума». Хотя деньги были делом вторым. Сами спекуляции волновали нашего героя больше чем работа комиссионером.

Вдохновившись выигрышем на «бычьем взлете», Хайуард не дрогнул, когда Торнтон решил выйти из дела. Сэлли жил по принципу: «Приобретайте ЛСВ. Они точно поднимутся в цене!» ЛСВ означало – Любые Старые Вещи. Эпоха небывалого процветания в экономике Штатов вызвала эпидемию спекулятивного безумия. Такую, какой не знали до сих пор и, возможно, не узнают в будущем. Публика гребла деньги лопатой и жаждала выигрывать на бирже еще и еще.

Хайуард быстро сориентировался и учредил новую фирму – Hayward & Сº – сделав компаньоном собственного кассира.

* * *

Ничто не вечно. Однажды заканчиваются и «бычьи», и «медвежьи» тренды. Бычий подъем вознес на волне успеха Hayward & Сº подобно сотням других рисковых предприятий Уолл-стрит. Но волна спала – настало время падений. Клиенты Хайуарда быстро перешли в «медвежьи» ряды, желая покрыть свои убытки. «Медведи» всегда уверены, что котировки завышены и непременно начнут опускаться. Жизнелюбы «быки» придерживаются прямо противоположных взглядов. Только и тяга продавать не бесконечна. Наступил момент, когда клиенты Hayward & Сº совсем потеряли интерес к спекуляциям.

Хайуард слишком увлекся «бычьей» игрой, хотя и не стал ее ярым поклонником. Он не сумел вовремя уловить смену рыночного тренда. Это отсутствие чутья подводило его и в торговле «по-медвежьи». Рынок живет по собственным правилам, порой отказываясь подчиняться человеческим представлениям о логике. Он может поразить «тяжелым падением», что несет трейдерам миллионные убытки. Чтобы не началась паника, потребовались крупные капиталовложения. Подобным образом рынок нарабатывал профессионализм. Когда из игры выбыли учтивые простофили, биржевые акулы неделями рвали друг друга в клочья, в попытках заполучить преимущество на незначительных изменениях цен вместо игры на заметных движениях курса.

Эпоха небывалого процветания в экономике Штатов вызвала эпидемию спекулятивного безумия. Публика гребла деньги лопатой и жаждала выигрывать на бирже еще и еще.

Клиенты нашего героя, как и клиенты всякого брокера, избегали сомнительных сделок. Тогда Хайуард использовал их счета, чтобы подстраховать собственные операции. Расходы фирмы впечатляли размахом, а комиссионные перепадали нечасто, и были невелики.

Сэлли играл за «медведей». Он продавал ценные бумаги, уверенный в том, что до «дна» рынка еще далеко. Так же, впрочем, считали многие биржевики. В итоге он открыл слишком много коротких позиций. Хайуарду было не по силам закрыть их с выгодой. А котировки потихоньку начали расти.

Как-то крупный чикагский игрок, чьи прозорливость и решительность опередили восточных коллег, пришел к выводу, что наступила «бычья» пора или подъем в целом – время для роста акций Consolidated Steel Rod Company в частности.

Этот трейдер возглавлял совет директоров. Мистер Уильям Г. Дорр умело использовал знание человеческой натуры. Ему удалось сделать акции компании заманчивыми для спекулятивных инвесторов, обожавших приобретать бумаги, создававшие иллюзию сверхприбылей для их владельцев. Со своими планами мистер Дорр никого не знакомил. Сначала видным брокерам сделали крупные заказы на покупку. Тут же в газетах началась грандиозная кампания, рекламировавшая Consolidated Steel Rod Company. Каждый день печатались сообщения, где можно было прочитать о несметных капиталах компании и ее невероятных прибылях. Газетчики делали акцент на фантастической дешевизне акций, если брать их по рыночной цене.

Конечно, мистер Дорр и его компаньоны во время падения котировок выкупили по 35 долларов акции, которые до того шли по 70. Этот ход помог им позднее выгодно спекулировать, прибыльно продавая акции.

До того, как сведения о сказочных дивидендах в Con. Steel Rod были опровергнуты с негласного разрешения Дорра, эта операция принесла убытки наивной публике и прибыли знающим людям, успевшим открыть уйму коротких позиций. Подобная кампания была образцом некрасивой биржевой спекуляции, и немало трейдеров было всерьез рассержено. Инсайдеры испугались и не поддержали свои акции дивидендами. Поэтому их котировки рухнули на семнадцать пунктов. Публика рассталась с сотнями тысяч долларов, а осведомленные люди их забрали. Ничего не скажешь, «хороший ход».

Сэлли помнил об этой операции. Стоило акциям после нескольких дней заметной активности и стабильного подъема вырасти до 52 долларов, как он тут же продал «в шорт» пять тысяч штук. Он был уверен, что бывалые трейдеры не поднимут акции выше этой отметки, и что перед началом роста те непременно упадут. Буквально месяц назад они шли по 35 и никого не интересовали.

Хайуард не сомневался: котировки достигли «потолка». Да и мистер Дорр сообщил чикагской газете, что акционерам, вероятно, выплатят годовые дивиденды за счет небывалой прибыли в сталелитейной отрасли. Это многократно заявлялось и по поводу других ценных бумаг. Но каждый раз такие заманчивые посулы оборачивались обманом. Как же теперь можно было на них положиться?

Помня о лицемерии Дорра, наш герой отнесся к его «бычьим» советам соответственно и открыл короткие позиции. Однако хитрый и прозорливый мистер Уильям Г. Дорр обвел вокруг пальца всех. В его призывах не было ни слова лжи! Все произошло именно так, как он предрек, причем прямо на днях.

Если трейдер подобного размаха лжет, ему удается обмануть только одну наивную публику Уолл-стрит. Если же он говорит правду, то обманывает всех. До того, как Уолл-стрит пришла в себя от шока, котировки подскочили на 5 пунктов. Сэлли терял на этих бумагах 25 тысяч долларов. Но и все акции начали неуклонно расти.

Заметив отличный результат махинаций чикагского трейдера с Consolidated Steel Rod, еще недавно затаившиеся «быки» уверенно вышли на свет. Торговые позиции и планы «медведей» резко обвалились, а котировки и решимость «быков» подскочили до небес! Сэлли начал закрывать позицию по Steel Rod. Он выкупил пять тысяч акций. Только, провернув это, потерял 26 750 долларов. У него была короткая позиция в 12 тысяч других ценных бумаг. По самым свежим данным, его «бумажные» убытки по ним перешагнули отметку 35 тысяч долларов. Начни он выкупать такое количество акций на рынке, восприимчивом ко всякому «бычьему» порыву, цены бы подросли так, что его убытки стали бы еще грандиознее.

Направляясь в офис в тот день, Сэлли не мог унять дрожь. У кассира он узнал, что на его счете всего 52 тысячи долларов. Две трети этой суммы – деньги клиентов. С нравственной точки зрения Хайуард уже был растратчиком. Если он не покроет позиции, впереди у него только одна перспектива – банкротство.

Брокерское место, закрепленное за ним на фондовой бирже, оценивалось максимум в 40 тысяч долларов. Но и его долги по загородной недвижимости были чуть ниже этой суммы – 38 тысяч. Значит, краха было не избежать. И это банкротство нельзя было списать на случайную ошибку. Он с унылым отчаянием признавал, что не имел права так безответственно торговать на деньги клиентов.

Пока еще симптомы неминуемого краха не проявились слишком заметно, но его неотвратимость висела над душой Хайуарда дамокловым мечом. Подобно тысячам игроков он бросился в омут с закрытыми глазами, доверившись капризной фортуне, которая должна была уберечь его от последствий. Только теперь он задал себе вопрос, приводящий в трепет любого спекулянта: «Если возникнет риск потерять все, на что я готов, чтобы отыграться?» Ответ заставляет человека увидеть всю глубину воровской психологии. Поэтому биржевые игроки бегут от него как от чумы. Но на грани краха этот вопрос неизбежно возникает в голове вновь и вновь.

Прозорливый мистер Уильям Г. Дорр обвел вокруг пальца всех. В его призывах не было ни слова лжи! Все произошло именно так, как он предрек, причем прямо на днях.

Наш герой задал его себе по дороге в брокерский зал. Ответ отказывался приходить, пока Хайуард не остановился возле Fred’s, официального бара фондовой биржи. Сэлли пропустил стаканчик неразбавленного виски, и ответ не замедлил явиться.

Как ни крути, краха не избежать. Двадцать пять клиентов фирмы предадут его анафеме. К ним присоединятся пятнадцать коллег-брокеров, «одолживших» ему акции. У него оставался единственный шанс выкарабкаться. Да, при плохом раскладе количество возненавидевших его клиентов осталось бы тем же, а вот ряды коллег-брокеров увеличились бы до двадцати или тридцати.

Наш герой велел бармену повторить. Совершенно ясно – «быки» вернули свои позиции. «Медведи» еще упорно противостояли подъему акций. Уровень стойких «коротких» продаж по некоторым акциям был еще прежним. Взять те же акции American Sugar Company. Если закрыть их короткие позиции, цена подскочит на восемь или даже десять пунктов. Вот если он приобретет 10–15 тысяч акций и продаст их с прибылью в среднем 4–5 пунктов, то сумеет избежать гибельного кризиса. А уж если сумеет заработать десяток пунктов – прослывет великим биржевиком.

Само собой, Хайуарду не следовало приобретать и тысячу акций Sugar. Но ведь ему не следовало и балансировать на грани банкротства.

Виски сбивал с ног. Незадачливый биржевой оператор печально осознал, что необходимо хвататься за соломинку, как тот утопающий.

Слегка покачиваясь, он покинул бар и пошел по Нью-стрит к зданию фондовой биржи. Возле дверей Сэлли остановился. Иного выхода не было. Или он поставит все на кон, или поставит жирный крест на своем будущем.

– Пан или пропал! – выдохнул он и зашел.

– Рад вас видеть, мистер Хайуард, – поздоровался с ним швейцар.

Он машинально кивнул. Сэлли заметил, что «пан или пропал» непрерывно крутилось у него в голове, и направился прямиком к посту, торгующему акциями Sugar.

Хайуард начал операцию. Одна тысяча за 116 долларов – и ценные бумаги перешли к нему в карман. Вторая тысяча очутилась у него в руках по цене 116,125 доллара. Пришел черед третьей. Ее уступили ему за 116,5.

Потом ситуация перестала быть столь благоприятной. Хайуард предложил 117 за 2500 акций, и отклик не заставил себя долго ждать. Но на его выкрик «117 за 5 тысяч акций!» толпа промолчала. Брокеры сомневались, что Сэлли осилит подобную покупку. Его финансовые возможности уже оценивались не слишком высоко. Тогда Хайуард поднял ставку до 117,25 и 117,5 за 5 тысяч акций Sugar.

По такой цене «Билли» Тэтчер продал ему эти бумаги.

В результате на руках у Сэлли оказались 10 500 акций. Но выросли они лишь на 1,5 пункта! Такой подъем не испугал владельцев коротких позиций. Хайуард не сдавался. На виду у всех он позвонил в свой офис и радостно сообщил о заключенных сделках (что должно было свидетельствовать о высокой прибыльности операции). Не один десяток внимательных взглядов устремился на него. От глаз окружающих не укрылась его крайняя заинтересованность, словно речь шла о невероятно значимой сделке. Хэйуард же только чувствовал, как сердце билось в горле, каждым ударом сообщая: «Ты рискнул – и проиграл. Рискнул – и проиграл. Стало только хуже. Надо сыграть еще – и победить!»

Повесив телефонную трубку, наш герой снова отчаянно ворвался в толпу возле поста Sugar. Прежнего воодушевления не было и в помине. Хмель от виски и собственных надежд выветрился совершенно. Восковая бледность залила щеки. В мозгу упрямо билось: «Пан или пропал!». Только перспектива выигрыша стремительно удалялась, зато обратный вариант приближался со скоростью сносящего все на своем пути локомотива. Сэлли встряхнул головой и на миг крепко зажмурился, гоня это видение прочь.

И распорядился о покупке пяти тысяч акций Sugar, обратившись к своему другу, Ньютону Хартли.

– Ты покупаешь себе, Сэлли? – заколебался Хартли.

– Нет, конечно, Ньют. Это заказ одного из самых видных трейдеров Уолл-стрит! Не переживай, все в порядке.

Хартли поверил, и Хайуард совершил покупку. Теперь эти акции шли по 118. Откажись Хайуард теперь платить, он был бы вне опасности – вся ответственность за покупку легла на плечи Ньютона Хартли.

Сэлли, нисколько не вспотевший, дважды отер лоб. Владельцы коротких позиций не желали идти у него на поводу. Попытайся он продать набранные 15 тысяч акций, цена опустилась бы минимум на 5 пунктов. Худший вариант невозможно было даже придумать.

Сэлли вновь распорядился о покупке пяти тысяч акций теперь уже Билли Лансингу, проверенному временем и годами доброй дружбы «двухдолларовому» брокеру. Но Лансинг не взял его заказ. Наш герой пробовал передать заявку кому-то еще, но получал отказ за отказом. Он потерял доверие своих коллег. Сердиться и пытаться кого-то убедить было пустой тратой времени – любой брокер мог сослаться на другие имеющиеся заказы. Тогда, хватаясь за последний шанс, Хайуард обратился к своему другу, Дж. Г. Томпсону.

– Послушай, Джо, можешь купить пять тысяч акций Sugar?

– Ты соображаешь, что делаешь? – серьезно посмотрев на него, поинтересовался Томпсон.

– О чем ты?! – Сэлли нашел в себе силы натужно рассмеяться, – Старик, это солидный заказ одного известного спекулянта. Вот-вот начнутся серьезные расширения.

– Хочешь сказать, что это распоряжение от кого-то другого? – в голосе приятеля сквозило нескрываемое сомнение.

Не слишком приятно было получить такой вопрос. Но неуверенность Томсона несложно было объяснить – чересчур велики были ставки.

– Пойдем со мной в контору – увидишь своими глазами. Но рассказать тебе все здесь я не могу.

Сердце билось в горле, каждым ударом сообщая: «Ты рискнул – и проиграл. Рискнул – и проиграл. Стало только хуже. Надо сыграть еще – и победить!»

Только рекомендую – покупай столько акций Sugar, сколько сумеешь.

Хайуард откровенно лгал и при этом даже не отводил взгляда от лица друга.

– Не знаю, Сэлли, ты точно уверен? Это не может быть ошибкой?

Безусловно, Томпсон был заинтересован в стодолларовой комиссии. Но опасения терзали его душу.

– Какого черта, Джо, ты мне не веришь! Я только что скупил в три раза больше. Не сомневайся. Покупай, Джо.

Джо сдался и купил пять тысяч акций, котировки в результате выросли до 119,5 доллара. Сэлли, чудом выкрутившийся с Хартли и Томпсоном, больше не рисковал обращаться с просьбой о покупке сразу пяти тысяч акций к кому бы то ни было. Он выбрал другую тактику: разбил заказ на покупку 10 тысяч акций на небольшие заявки по 500 штук. Теперь биржевые операторы принимали его заказы, потому что они были не такими крупными, чтобы выглядеть опасными. Цена поднялась до 122,75 доллара. Кое-кто из держателей коротких позиций встревожился. У нашего героя еще был шанс оказаться «паном», а не пропасть.

Хайуард стал увеличивать цену. Он даже начал приобретать «наличные» акции – те, что оплачивались наличными тут же. Сэлли выдавали сертификаты на акции, которые он должен был отправить некоему вымышленному инвестору-миллионеру. Биржа всерьез заинтересовалась операцией Хайуарда. Sugar все больше привлекала к себе внимания.

Уровень 124 доллара стал «потолком», дальше могли пойти лишь продажи. Сэлли остановился. На выкуп набранного им пакета акций нужно было шесть с половиной миллионов! Если бы Хайуард сумел сбыть все по средней цене 122 доллара, он покрыл бы убытки по другим сделкам.

Тогда он распорядился продать 10 тысяч акций. Этот приказ он отдал своему хорошему другу. Но это стало его роковой ошибкой. Только что Луис В. Вехслер продал нашему герою тысячу акций за наличные по 122. Брокер предчувствовал, что последует за этим. Поняв, к чему все идет, он отменил приказ и отправился к Сэлли за чеком. Кассир хотел спасти положение учтивыми извинениями. Вехслеру вполне хватило этого, чтобы уяснить, как обстоят дела на самом деле. Он отправился обратно на биржу и стал «шортить» акции Sugar со своего счета. Это была его страховка от вероятного падения – так у него оставалась надежда заработать вместо того, чтобы оказаться в убытке.

Сэлли нечем было платить, а значит, он уже проиграл. Вехслер понял, что настал его шанс заработать на этом. Стоило ли отказываться от него?

Но Хайуард сбыл 10 тысяч акций через другого брокера. Котировки опустились до 121,75. Тут подоспели пять тысяч акций Вехслера и уронили цену до 120,5. Тут же нашелся желающий продать еще пакет этих акций. Владельцы коротких позиций вздохнули с облегчением.

Судный час наступал Сэлли на пятки. Тюремная камера все отчетливее возникала в воображении Хайуарда. Пан или пропал! Нашему герою негде было взять ту неимоверную сумму, которая требовалась, чтобы расплатиться за купленные 28 тысяч акций Sugar. Он пропал.

Хайуард сдался. Волнение ушло. Холодная рука, цепко сжимавшая до этого его сердце, исчезла. Он почувствовал циничное равнодушие. На клочке бумаги, на котором брокеры обычно фиксируют свои сделки, он нацарапал сообщение. Свою финальную официальную ложь. Она обошлась Хартли, Томпсону и другим его приятелям, не говоря уже о клиентах, в тысячи и тысячи долларов. Она гласила: «Из-за отказа обслуживающего банка увеличить кредит, компания Hayward & Сº вынуждена объявить о приостановке своей деятельности».

– Эй, парень! – позвал он и вручил записку посыльному мальчишке, работавшему в зале биржи. – Передай это председателю.

Неспешной походкой Хайуард навсегда покидал Уолл-стрит. Сэлли нес себя даже почти гордо.

Он последним взглядом окинул здание фондовой биржи как раз в тот миг, когда председатель, ударив молотком, объявил собравшейся около трибуны толпе о крахе Сэлли Хайуарда, впервые ступившего на порог биржи очаровательным телефонным клерком, а покинувшего ее отъявленным биржевым спекулянтом.

Советник по теологии

К религиозности Силаса Шоу на Уолл-стрит относились неодобрительно. Окружающие были уверены, что столь глубокая вера была игрой на публику. Однако назвать цель, ради которой старик так старательно притворялся, никто не мог. Биржевые остряки соревновались в том, кто придумает объяснение пооригинальнее. Кто-то даже выдвигал теории о покаянии. Хотя коллеги по «брокерскому цеху», друзья, которых, к слову сказать, было немного, и даже жертвы его маневров нисколько не сомневались: старик Шоу, неясно как, но получает реальную выгоду из этой притворной набожности. Так же, как конгрессмены пользуются похожими высоконравственными уловками, чтобы получить «немецкие голоса» или задобрить «ирландский элемент»[6].

Однажды Шоу после нескольких схваток с «медведями» все же вышел победителем борьбе за акции South Shore, что добавило к его банковскому счету чуть ли не полмиллиона долларов. И тогда же самые светлые умы методистской епископальной церкви организовали совещание. Случайно эти события последовали одно за другим или нет – решать не нам. Но выяснилось, что церкви необходимы крупные пожертвования, и на Силаса Шоу излились потоки благочинного красноречия. Проповеди и призывы, одни бессмысленней других, были им терпеливо выслушаны. Его юристы в ответ опирались на свое крючкотворство и изворотливость. Споры множились, громкие речи не утихали. Служители Божии не отступали, юристы не сдавались. Вся эта казуистика, вероятно, тянулась бы и тянулась, если бы Шоу не остановил ее щедрой рукой. Единственный чек вернул мир и спокойствие в души обеих сторон.

Назавтра пресса объявила, что мистер Силас Шоу стал учредителем и спонсором Теологической семинарии Шоу. Произвела ли эта новость фурор на Уолл-стрит? Совершенно никакого.

Биржевые остряки соревновались в том, кто придумает объяснение пооригинальнее для религиозности Силаса Шоу. Кто-то даже выдвигал теории о покаянии.

Прибыль, отбитая у «медведей», пошла на благотворительность, но биржа по-прежнему не изменила взгляд на религиозность старика.

Однако Уолл-стрит напрасно была так скептична. Не в первый раз биржа не сумела разглядеть истинную натуру своих лидеров. Силас Шоу на самом деле питал слабость к религии, несмотря на то что душа его прошла горнило биржевого телеграфа. Она откликалась не только на суровые приемы Уолл-стрит. Мистер Шоу искренне хотел оставить след как один из столпов церкви. Будни этого дельца были наполнены стрекотом телеграфа, но по воскресеньям он ублажал свой слух мелодиями не менее милых сердцу церковных гимнов. Поэтому кто-то из его знакомых говорил о нем довольно резко, а кто-то – восхищенно. Последних, как правило, вдохновляло какое-то солидное пожертвование в ответ на пылкое обращение к праведности, в итоге чего какой-нибудь отдаленный регион получал десятки маленьких церквей.

В кругу духовных лиц щедрость Шоу вошла в поговорку. По этой причине его преподобие доктор Рамсделл, пастор методистской епископальной церкви на «Энной»-стрит и распорядитель имущества Теологической семинарии Шоу, смело шел к нему по любому финансовому вопросу. Безусловно, у священнослужителя имелись и другие благотворители – парочка небезызвестных на Уолл-стрит банкиров и несколько членов фондовой биржи Нью-Йорка. Но пастор твердо верил, что Силас Шоу должен быть первым среди жертвователей. Его преподобие лелеял мечту построить протестантскую капеллу в боливийском Оруро – в самой далекой от цивилизации республике Южной Америки.

– Приветствую вас, брат Шоу. Как ваше здоровье, надеюсь, в порядке?

– Да, вроде не на что жаловаться. Благодарю, – ответил старый трейдер. – Какие дела у вас в этом полном пороков районе? Неужели миссионерство? Наверное, хотите спасти души этих на… нарядных 1 щеголей «медведей»?

– Именно, – страстно закивал пастор. – Отчасти речь пойдет как раз о миссионерской деятельности.

Доктор Рамсделл посвятил Силаса Шоу в свои мечты о приближении Боливии к Царству Божию с помощью возведения единственной в Оруро протестантской капеллы.

Несомненно, данный регион крайне нуждался в поддержке. Ситуация тут была более чем плачевная – печальнее, чем в самой глухой части Африки. Священнослужитель уповал… нет, он знал, что брат Шоу не откажет в помощи высокому делу освобождения боливийских братьев из мрака варварства.

Как мог такой человек не пойти навстречу столь высоким устремлениям? И пастор вручил Шоу список пожертвований.

– О, доктор Рамсделл, – остановил его благочестивый спекулянт, – уберите свой список. Я еще ни разу не поставил свою подпись ни на одном из них. Жертвовать – значит жертвовать. Мне ни к чему, чтобы все были в курсе, сколько я дал.

– Хорошо, брат Шоу. Не ставьте свое имя. Я отмечу вас как X. У. Ъ., – тонко улыбнулся посетитель.

– Не надо. Не упоминайте меня вообще никак.

Пастор выглядел немного растерянным и опечаленным. Шоу даже пришел в игривое настроение.

– Не грустите, доктор Рамсделл. Давайте поступим вот как. Я приобрету для вас некоторое количество акций Erie. Именно, сэр, – это лучшее, чем я могу вам помочь. Как вы на это смотрите? – Он бросил ликующий взгляд на священника.

– О-о… я не. А это точно будет, э-э… отличной инвестицией? Понимаете ли, я совершенно не разбираюсь в делах Уолл-стрит.

– И я не разбираюсь. Честно: чем дольше там торгую, тем меньше разбираюсь.

Пастор любезно, но все еще недоверчиво улыбнулся.

– Не волнуйтесь, святой отец. Я просто сделаю это для вас. Точнее для прозябающих во мраке богемцев.

– Э-э… боливийцев, брат Шоу.

– Именно, боливийцев. О них я и говорил.

У них тоже есть право на спасение души. Джон, – позвал он клерка, – купите пять сотен акций Erie по рынку.

– Хорошо, сэр, – отвечал Джон, направляясь к телефону.

«Купить по рынку» значило, что бумаги будут приобретены по господствующей на рынке стоимости.

– Не знаю, как выразить вам свою благодарность, брат Шоу. Это невероятно благочестивый поступок с вашей стороны. Это высокая миссия, и она даст плоды. Только когда… э-э… когда я смогу выяснить, есть ли прибыль от этого вложения?

– Вам не о чем беспокоиться! Я сделаю все возможное, чтобы фондовый рынок внес свою лепту в ваш миссионерский фонд. Все, что нужно – просматривать финансовые страницы газет и вести счет.

– Брат Шоу, полагаю, – с тревогой проговорил священник, – что с ведением счета я могу не справиться.

– Да тут нет ничего сложного! Посмотрите, – старик показал пастору газету с биржевыми таблицами. – Двигайтесь ближе, доктор. Взгляните: вот Erie. Вчера при сделках с 18 230 акциями Erie Railroad шли максимум по 64,75 и минимум по 63,25.

Последняя цена (то есть цена закрытия) зафиксирована на 64,5. Это число показывает стоимость одной акции. Убедитесь: они очень сильны. Джон, пришел ли отчет о тех 500 акциях Erie?

– Конечно, сэр, – был ответ, – шестьдесят пять и одна восьмая.

– Это значит, доктор, что бумаги продолжают расти. Каждый день по таблице вы будете следить, по какому курсу они идут. Если цена выше 65,125, – значит, ваша прибыль растет. Каждый пункт подъема пополняет ваш фонд на 500 долларов.

– А если, брат Шоу… они станут, кхе-кхе… опускаться?

– Не забивайте себе голову этим, доктор Рамсделл. Думайте только о том, что я хочу заработать для вас некоторую сумму. И еще о том, что каждая акция стоила 65,125.

– Вы на самом деле уверены.

– Не тревожьтесь, дорогой доктор. Я думаю, вы, понимаете, что не стоит упоминать об этом никому.

Доктор Рамсделл посвятил Силаса Шоу в свои мечты о приближении Боливии к Царству Божию с помощью возведения единственной в Оруро протестантской капеллы.

– Безусловно, разумеется, – закивал пастор, несмотря на то что совершенно не понимал.

– У вас есть ко мне какие-то просьбы еще, доктор?

– Нет, нет, что вы. От всего сердца благодарю вас, брат Шоу. Я… верю, что мои, то есть ваши – точнее наши – инвестиции обернутся благом для нашего Боливийского миссионерского фонда. Огромное спасибо!

– Не стоит, доктор. И отбросьте все сомнения. Все будет хорошо. Вы сами убедитесь через неделю или две. Мои наилучшие пожелания.

Покинув Шоу, пастор пошел прямиком в контору одного из своих прихожан – Уолтера X. Кренстона, брокера Нью-Йоркской биржи.

Сей брокер переживал тяжелые времена. Бизнес его был на грани краха. Кренстон пытался найти способ вдохновить своих робких клиентов на активную торговлю. Только так комиссионные стали бы пополнять счета его фирмы. В такой плачевный момент на его пороге и появился проситель в пасторском воротничке.

«Принесла же нелегкая. Что, интересно, ему от меня нужно? Этим святошам только бы отрывать занятых людей от дел», – подумал он. Но вслух велел клерку:

– Зовите его, Уильям.

– Приветствую вас, брат Кренстон.

– Добрый день, доктор Рамсделл. Что привело вас ко мне? Честно говоря, я не ожидал увидеть вас здесь.

– Дела нашего миссионерского фонда привели меня к вам. Это срочный и важный вопрос. Думаю, вы знаете: мы собираемся воздвигнуть капеллу в Оруро. Боливия жаждет света истинной веры, брат Кренстон, не меньше Китая. Уж поверьте. И она значительно ближе к нам.

– Простите, доктор, я очень. – попытался перебить его Кренстон.

– Мне нужна лишь ваша подпись во главе списка пожертвований, – не дал остановить себя пастор. Его голос был полон возвышенной проникновенности, не лишенной однако некоторого лукавства. – Прошу вас.

– Может быть, вы попросите об этом кого-то более известного? – слегка смущенно предложил брокер.

– Знаете, брат Кренстон, я был уже сегодня у Силаса Шоу по этому поводу, – заявил священник и, спохватившись, добавил: – Но вы для меня ничуть не менее важны.

– Да? И что ответил старый про… старик?

– К сожалению, он поведал, что не в его правилах подписывать списки пожертвований.

– Так он дал вам хоть что-то?

– Безусловно… э-э. он помог мне в… – попытался уклониться от ответа доктор. Взгляд брокера вспыхнул.

– Так в чем же он помог? – полюбопытствовал Кренстон.

– Он… э-э-э… – пробормотал пастор неуверенно, – он уверил, что все будет отлично. Так и сказал, брат Кренстон.

– И? – В глазах Кренстона по-прежнему не читалось, что он твердо захотел принять участие в деле просвещения Боливии.

– Видите ли, он… э-э-э… пообещал, что мы принудим фондовую биржу внести свою лепту в наш фонд.

– Неужели?! – в голосе брокера звучал неподдельный интерес

– Да, да. Думаю, раз уж вы оба трудитесь на бирже, нестрашно, если я признаюсь, что мистер Шоу приобрел для меня акции. Пять сотен. Много ли это, как по-вашему, брат Кренстон? Дело тут в том, что интересы фонда сейчас занимают все мои мысли.

– Ну тут надо смотреть, – безмятежно проговорил Кренстон, – что за акции были куплены.

– Erie Railroad.

– Ясно. А еще надо знать, доктор Рамсделл, почем шли эти бумаги. – Лицо Кренстона в этот момент было совершенно невозмутимо.

– Покупал, естественно, брат Шоу. Шли они по 65,125.

– Вот как! – воскликнул прихожанин-брокер. – То есть старик Шоу имеет «бычий» настрой на Erie, не так ли?

– Брат Кренстон, я не вполне понимаю, о чем вы. Он только посоветовал ежедневно смотреть в газете, как поднялась цена от уровня 65,125.

– Доктор, я питаю самые искренние надежды, что так оно и будет. Достаточно ли будет 100 долларов? Отлично, вот чек. Теперь, доктор, прошу меня простить. Вы не представляете, сколько у меня сейчас дел. До свидания, доктор Рамсделл. Надеюсь, вы еще заглянете как-нибудь.

С этими словами брокер буквально выпроводил священника за порог.

Не успела старенькая дверь закрыться за спиной пастора, как Кренстон уже схватил телефонную трубку. Он распорядился купить тысячу акций Erie по как можно более выгодной цене. До того, как сообщить важную информацию своим друзьям, он желал убедиться в положении Erie на рынке. Наконец, когда он приобрел бумаги, можно было начать оповещать остальных.

Кренстон кинулся в комнату для клиентов и объявил:

– Слушайте все! Хватайте Erie! Силас Шоу всерьез взялся за них. Он играет «по-бычьи». У меня самый надежный источник. Я чувствовал, что старый плут гребет их под себя. И я не ошибся! Они поднимутся на десять пунктов, если начнете покупать прямо сейчас.

В итоге фирма Cranston & Melville собрала все, что было доступно в данный момент на рынке – для себя и своих клиентов. 6200 акций Erie. Ее вклад в поднятие цены на эти акции был просто неоценим – теперь они шли по 66,5.

Целую неделю преподобный собирал пожертвования на возведение протестантской капеллы в Оруро. Энергии и оптимизма доброму доктору было в этом деле не занимать. Он поведал пастве, что брат Кренстон пожертвовал 100 долларов, а брат Бейкер, другой прихожанин с Уолл-стрит, – 250. «А брат Шоу сказал, – заявлял священнослужитель с жизнерадостной улыбкой, лишь подчеркивавшей серьезность сказанного, – что сделает так, чтобы биржа внесла свою лепту в это благое дело! Брат Шоу приобрел ценные бумаги и пообещал, как умеет только он один, что все образуется, надо только выждать неделю или две».

Люди, слышавшие это, томились от любопытства. У каждого в глазах был единственный вопрос: какие именно бумаги? Кто-то задавал вопрос напрямую, кто-то – пытался выведать окольным путем. А доктор Ренсделл считал, что раз он однажды поделился новостью, к чему держать ее в тайне? Вот он и не скрывал, какие акции. «Как это может навредить брату Шоу?» – рассуждал он. Рассуждения его были абсолютно верны. Да и как легко и приятно было давать правильные рекомендации правильным людям! Пастор даже испытывал некую признательность Уолл-стрит. И Боливийский миссионерский фонд превзошел самые оптимистичные ожидания этого доброго человека.

Не успела старенькая дверь закрыться за спиной пастора, как Кренстон уже схватил трубку. Он распорядился купить тысячу акций Erie по как можно более выгодной цене.

Только произошло что-то не очень понятное. В финансовых таблицах поначалу акции Erie колебались от 65 до 67. Но затем, поразив доброго доктора до глубины души, стали котироваться как-то странно: «Максимум 65,75, минимум 62,5, закрытие 62,625». На следующий день: «Максимум 62,5, минимум 58, закрытие 58». Затем фортуна вроде бы решила повернуться лицом, и в таблице появились данные: «Максимум 60, закрытие 59,5». Но потом все рухнуло. Erie упали до 54,125. Потери составляли больше 11 пунктов. К концу недели они рухнули до отметки 51,25.

Воскресная проповедь доктора Генри В. Рамсделла проходила в Готэме. Прихожане пастора были невероятно печальны. Со всех сторон на него были устремлены укоризненные взгляды. Куда бы ни устремлял свой взор святой отец, на него смотрели со злобой, обидой или огорчением. Лишь мистер Силас Шоу выгодно отличался от всех. Его вид говорил о том, что этот прихожанин вполне всем доволен. Да помнит ли он, что пообещал пастору в отношении капеллы в невежественной Боливии?

Мистер Шоу и доктор Рамсделл встретились после окончания службы. Первый держался учтиво, второй – напряженно.

– Рад вас видеть, святой отец, – поздоровался стареющий трейдер. – Хожу не первый день с этой бумажкой, и все никак вас не встречу.

С этими словами он сунул в руку пастору чек на пять тысяч долларов.

– Что?! А как же акции, э-э-э… не упали?

– Упали.

– Не понимаю, как же тогда.

– Не беспокойтесь, доктор. Все получилось именно так, как я ожидал. За это я и выписал вам чек.

– Подождите… вы же приобрели для меня пять сотен акций?

– Именно, но как только вы покинули меня, я продал 10 тысяч этих бумаг по цене от 65 до 67.

Ваша паства, святой отец, стала так активно покупать акции Erie! – Старый плут довольно хмыкнул. – И я продавал им эти акции!

– Вы же уверили меня, что эти бумаги будут расти?!

– О, нет. Таких слов я не произносил. Я уверил, что все будет хорошо. Так и вышло.

На лице опытного спекулянта появилась довольная улыбка.

– Не переживайте, доктор. Свет знаний прольется на боливийцев, как пить дать.

– Но. – пастор покраснел, – не уверен, могу ли я взять этот чек.

– Я не обеднею, – покивал благочестивый спекулянт, – я хорошо заработал благодаря вам.

– Видите ли, – занервничал доктор Рамсделл, – хорошо ли это будет с моей стороны.

Шоу напустил на себя строгий вид.

– Уберите чек подальше, вы его заслужили.

Примечания

1

Лефевр Э. Воспоминания биржевого спекулянта. – М.: Бомбора, 2021.

2

The New York Times. Субботний обзор книг Отиса Нотмана. 9 марта 1907 г. (Saturday Review of Books by Otis Notman, March, 9, 1907.)

3

«The New York of the Novelists, A New Pilgrimage» by Arthur Bartlett Maurice, Part 2: The Canons of the Money Grubbers, The Bookman, An Illustrated Magazine of Literature And Life, Volatility. XLII, September 1915 – February 1916, copyright 1916, Dodd Mead and C°.

4

New York Times, Saturday Review of Books by Otis Notman. March 9, 1907.

5

«Двудолларовый» брокер выполняет случайные заказы и получает по 2 доллара за каждые 100 акций, участвующих в сделке. – Прим. ред.

6

Речь идет о стремлении политиков получить голоса избирателей, являющихся выходцами из Германии и Ирландии. – Прим. ред.

Content

Эдвин Лефевр
Истории Уолл-стрит

Предисловие

Как это стало возможным

Дама с облигациями

История со скипидаром

Посоветовал…

Подсказка даром

Победитель

Упущенный шанс

Стой или падай

Советник по теологии

Примечания