Маша Трауб

Когда мама – это ты

© Трауб М., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Долгожданная новинка от Маши Трауб. Как всегда легко, как всегда блистательно, как всегда есть над чем улыбнуться и о чем задуматься.

Эта книга сложилась из тех самых пресловутых пометок в блокноте, о которых так часто спрашивают читатели. Пометки я делаю редко, потому что все равно забываю, куда записала. Даже этот блокнот сохранила лишь по той причине, что в нем рисовала двухлетняя малышка, дочь моей подруги, а ее сестра-первоклассница придумывала собственный шрифт. В этом же блокноте я писала для нее смешные рифмы и объясняла разницу между твердым и мягким знаками, которые первоклашке казались одинаковыми. «Ну кто все эти буквы изобрел? Они о детях вообще думали?» – возмущалась моя ученица… И здесь же – заметки на строчку, две, абзац. Реальные ситуации, которые меня чем-то потрясли, удивили, рассмешили. Эта книга – коллекция маленьких историй о больших чувствах.

«Когда мама – это ты», которую сама автор определяет как «коллекцию маленьких историй о больших чувствах», густо заселена персонажами: вот маленькая девочка, которая не понимает разницу между твердым и мягким знаками, вот повариха из пионерлагеря, у которой сердце давно покрылось коростой; вот девочка из номенклатурной семьи, которую родители прислали в лагерь «для социализации», и ее подружка, которую те же родители выбрали на роль приживалки.

Маша перемещает нас из эпохи в эпоху – от советских времен до нынешних, выводя на сцену одного героя за другим, заставляя нас сопереживать и возмущаться. И неизменно восхищаться талантом автора – непревзойденной рассказчицы, подмечающей в обычной жизни то, что скрыто для других.

В этой книге вы найдете всё, за что цените Машу Трауб: легкий слог, мгновенный переход от комического к трагическому, героев, которые и похожи на ваших друзей и родных, и чем-то неуловимо отличаются от всех остальных людей.

Нет, я не стала многодетной матерью, хотя детей в доме прибавилось. Они появились сами собой, к моему огромному счастью. Началось все с первоклашки Полины, которой никак не давались прописи. Я решила один раз показать, как писать тушью и чернилами, какие раньше были красивые буквы, – и все… Полина стала моей первой и самой любимой ученицей. Думаю, что и последней. В конце года я поняла, что не могу работать репетитором. Мне нравится играть с детьми в слова, веселить их стихами собственного сочинения, придумывать рифмы, выводить перьями каляки-маляки с вензелями, придумывать собственный шрифт, пачкаться тушью, показывать, как выглядит промокашка, и демонстрировать цирковой трюк – печатать вслепую десятью пальцами. Полине тоже нравились именно такие уроки, но нам некуда было деваться от домашки – вставить пропущенные буквы, посчитать количество звуков и букв в словах. Да, это нужно, но нам с Полиной не очень весело.

– Все, теперь можешь поиграть, – сказала как-то я после очередной домашки, особенно бессмысленной и беспощадной. Дети, не умеющие писать половину букв и не выучившие до конца алфавит, должны были «собрать» пословицы. Я даже уже шутить не могла, потому что Полина чуть не плакала, лежа лицом в тетради. У нее шляпка от «Г» прописной никак не получалась, а тут еще сборка-разборка пословиц.

– «В книге ищут не буквы, а…»

– Картинки, – буркнула Поля.

– Ну да, а еще мысли. Вот смотри, справа подсказки. Нужно провести линию.

Поля посмотрела и соединила: «Ученье – свет, в рот само не станет литься».

– А неученье – тьма, – подсказала я.

– Страшно, – сказала Полина.

– Знай больше, а говори… – Я сделала еще одну попытку.

– Громче! – радостно воскликнула Полина.

– Когда семья вместе, так и… – прочитала я.

– Еда быстро заканчивается, и надо опять в магазин ехать, – продолжила Полина.

– Не имей сто рублей, а имей…

– Кредитную карточку. Папину.

– Землю солнце красит, а человека…

– Платья.

– Так, ладно, пословицы нужно просто выучить, – решила я. – Хотя бы те, которые у вас в прописи.

– А почему у меня здесь четверка? – спросила Полина, показывая на классную работу.

– Потому что у тебя «налим» превратился из рыбы, то есть существительного, в глагол «налил». Ты забыла еще одну палочку дописать, – объяснила я, – а «пчелы» в единственном числе не «пчел», а «пчела». Мальчиков-пчел не бывает. А «взрослый утенок» не «уток», как ты написала, а «утка» хотя бы. Хотя правильно – «селезень».

– Кто-о-о-о? – Кажется, Полина собралась бросать школу.

– Ну смотри, задание – «львенок – лев», «гусенок – гусь». Вы в детском саду должны были проходить животных и их детей.

– В детском саду мы гуляли и играли. Хорошо было, – тоскливо проговорила Полина.

– Ладно, все. Я тоже больше не могу с твоей домашкой, – призналась я.

– Теперь я могу поесть, – объявила Полина.

Наши занятия перенеслись на кухню. Полина ела, я ее смешила историями, глупостями. Полина ухохатывалась и тоже смешила меня.

– У меня в животе кит, – объявляла она.

– Это как? – уточняла я.

– А вот так. Он почти умер и кричит. Послушай! – Желудок худющей Полины, которая могла съесть кита в один присест, действительно выразительно урчал. Но мне бы и в голову не пришло сравнить этот звук с криком умирающего кита.

– А ты слышала когда-нибудь, как кричит умирающий кит? – спросила я.

– Конечно, – хмыкнула Полина. – Каждый раз, как хочу есть, так его и слышу.

– А мне кажется, кит кричит так, как я над твоей домашкой. – Я изобразила крик. Полина свалилась от хохота под стол.

– А я сегодня видела корову господню, – рассказывала мне моя подопечная.

– Кого? Корову? И где же? – удивлялась я.

– На школьном дворе.

– Только не «на», а «в» школьном дворе, – поправила я. – Предлоги надо употреблять правильно, это важно. Если я от тебя когда-нибудь услышу «на районе», больше не буду тебя кормить. Предлоги всегда пишутся раздельно с существительными. Например, «бабочка сидит на цветке».

– Нет, она может сидеть и в цветке, я видела.

– Мне кажется, пчелы сидят в цветке, а бабочки на лепестках. В любом случае предлог «в» нужно писать раздельно. А еще есть красивый предлог – синоним «около». Синоним – это похожее значение. Можно сказать «подле». То же значение, что «перед», «возле», – начала рассказывать я.

Полина отвлеклась и смотрела в окно. Мой рассказ ее не заинтересовал.

– О чем ты думаешь? – спросила я.

– О пчеле, – ответила Полина. – И додумалась!

Когда Полина до чего-то додумывалась, у нее глаза становились размером с блюдца, о чем я ей сообщала. Когда она задумывала хитрость или шутку, тоже всегда было понятно.

– Полик, ты так смотришь, что тебя хочется или накормить, или рассмешить, – говорила я.

– Я согласна. Корми меня, а я буду думать! Пусть пчела сидит на цветке. Потому что если она залетит внутрь, то начнет чихать и не сможет собрать нектар.

– И почему пчела начнет чихать? – уточнила я.

– Как почему? Потому что весна и у всех аллергия. И у пчелы тоже! На цветение! У меня – на березу, а у пчелы – на цветок. Бедная пчелка, как же она без этого… нектарина? Она же голодная останется! – Глаза моей подопечной немедленно наполнились слезами, что неизменно вводило меня в ступор. Все же хорошо начиналось! Предлоги, их написание. С Полиной всегда так – начнешь с предлогов, получишь пчелу с аллергией на цветение.

– Полин, нектарин – это фрукт, а пчелы собирают нектар. И я придумала. Пусть пчела сидит на цветке, а потом зажмет нос и быстро залетит в цветок. Соберет нектар – и бегом назад.

– У них нет носа. – Полина все еще собиралась разрыдаться.

– Очень даже есть. «Хоботок» называется, – ответила я. – Лапки есть, поэтому она прекрасно сможет зажать хоботок, чтобы не расчихаться.

– Нет, пусть она залетит в цветок, чихнет, и тогда весь нектар на листочках окажется, – предложила Поля.

– Тоже прекрасная идея. Так, о чем мы с тобой говорили до чихающей пчелы?

– Надо говорить в школьном дворе, – послушно повторила Поля.

Я пыталась понять, как корова могла оказаться в школьном дворе, решив, что «господня» она потому, что все «твари господни». Лихорадочно соображала, откуда Полина могла услышать это выражение.

– И что она делала? – уточнила я.

– Как что? Посидела и улетела, – ответила Поля.

– Кто? Пчела или корова?

– Корова, конечно же!

Я устала после работы, а Полина любила сочинять небылицы. Так что летающая тварь господня в виде коровы после пчелы с аллергией меня не удивила.

На следующем занятии Полина попросила найти стишок, который нужно читать для коровы бога. Домашнее задание такое.

Видимо, я опять была не в себе, потому что подумала об Индии и начала рассказывать своей ученице, что в этой стране действительно коровы считаются священными животными, они ходят по улицам и вообще где хотят. И их ни в коем случае нельзя прогонять. От усталости я, к счастью, не стала глубоко вдаваться в индуизм. Полина сидела, глядя на меня огромными глазищами. А значит, требовала продолжения истории.

Ее мама, моя подруга Катя, на время наших занятий уходила пить кофе на кухню или в другую комнату. Но в тот раз зашла к нам с Полиной.

– Прости, откуда у Полины в голове такое? Учительница постаралась? – Я рассказала Кате про божьих тварей и священных животных, которыми вдруг стала интересоваться первоклашка.

– Маш, она божью коровку имеет в виду, – ответила Катя. – Просто никак не может выучить название.

– Какой ужас, – перепугалась я по-настоящему. – Я не догадалась… должна была… Теперь у нее в голове вообще не пойми что будет.

– У нее и так в голове не пойми что, – ответила спокойно Катя. – Одним не пойми что больше, одним меньше, уже не имеет значения.

* * *

Да, дети не всегда могут запомнить слова, которые, кажется, должны знать. Это случается не только с маленькими, но и с вполне взрослыми. На море моя дочь Сима, окончившая шестой класс, все время повторяла «шахтер закрыт» или «в шахтере свет не горит». Я, если честно, думала, что «Шахтер» – название помещения, где проходят творческие мастер-классы детского клуба. Ну мало ли, почему «Шахтер»? Названия не всегда бывают понятными.

– Шахтер – это что? – наконец спросила я у дочери.

– Это там, где можно играть в настольный теннис, – ответила Сима. – Ну вон, свет горит. Значит, еще играют.

– Шатер! Не шахтер! Разве ты не знаешь значение слова «шатер»? – ахнула я.

– Мам, шатер я знаю. Но здесь точно не он, а какая-то палатка, которую поставил шахтер, – ответила дочь.

Та же история была с «клепчаткой». Сима сказала, что ей нужна клепчатка. Видимо, я опять, как и с Полиной, была погружена в собственные мысли, поэтому сразу не сообразила, какая такая клепчатка. Подумала, что речь идет о футболисте – Сима благодаря старшему брату знает многих футболистов из разных клубов. Я решила поддержать интерес ребенка к теме, как советуют детские психологи, и рассказала ей то, что почерпнула из интернета: есть такой польский футболист Петр Крепчарик. Даже его биографию пересказала. Сима смотрела на меня, как Полина, – округлив от ужаса глаза.

– Мам, это про еду. Гречка, овсянка, помидоры. Нам в школе рассказывали про здоровое питание, – сказала Сима.

– Господи, клетчатка! Там нет буквы «пэ»!

– Клептчатка, – послушно повторила Сима.

– Клетчатка, без «пэ».

– Мам, не волнуйся ты так. Я это все ем. Одна из класса, – заверила меня дочь, решив, что я волнуюсь из-за ее правильного питания.

* * *

Полине никак не давались школьные диктанты и проверочные. Исключительно из-за невнимательности. Она могла задуматься, замечтаться, сочинять про себя песню или переделывать стишок так, чтобы он стал смешным. Точки и заглавные буквы, а также поля на тетрадном листке она игнорировала. Зато ей нравились знаки препинания, про которые я ей рассказала, чтобы хоть как-то объяснить их значение. Поэтому Поля вместо точек вырисовывала точки с запятой, двоеточия и тройные восклицательные знаки. Еще я ей зачем-то объяснила разницу между тире и дефисом, и она, высунув от усердия язык, везде рисовала тире и дефисы. Это точно моя вина. Иногда тире получается из двух дефисов, если набирать текст на макбуке. Слава богу, Полина пока не пользуется компьютером. Еще я зачем-то рассказала ей про корректорские знаки, которые ставят на полях бумажных макетов газет, журналов и книг. И что означают двойное подчеркивание под буквой, палочка с хвостиком, дуга между буквами и все остальное. Я исправляла диктант Полины такими значками, и, конечно, она опять округлила глаза.

– Какая красота, – сказала она, – рассказывай.

– Полин, в следующий раз. Давай мы сначала научимся точки ставить в предложениях.

– Это скучно, – ответила Полина.

Да, это так. Корректорские знаки веселее, кто бы спорил.

А еще кавычки. Поле очень понравилось рисовать кавычки. Именно поэтому я и решила отказаться от карьеры репетитора – ребенок знал то, что не нужно, а то, что нужно, – не знал и знать, откровенно говоря, не хотел. Мы выучили пословицы, научились писать красивые крышечки над прописными «Г» и «Б», но все это Полину не увлекало. Она могла и пропеть то, что не поется, и прошептать то, что не шепчется, определяя гласные и согласные. По слогам тоже умела разбить театрально, красиво, а не так, как положено.

Учительнице Марине Михайловне, по рассказам Полины, было очень мало лет, и она только вчера «сидела на какой-то скамье в школе, видимо, в раздевалке».

– А что такое скамья, она вам не объяснила? – уточнила я.

– Не-а, – ответила Полина. – Теперь она перед нами стоит.

– Скамья – это скамейка. Как в парке. Но говорят, что знакомы друг с другом со школьной скамьи, можно оказаться на скамье подсудимых…

– Марина Михайловна меня не любит.

– С чего ты взяла?

– Она всем пишет в тетради «молодец» или «умница» и наклейки клеит. А мне нет.

– Полик, у тебя слишком много ошибок. Кстати, твоя Марина Михайловна еще две не заметила. Вот, смотри. Ты опять пропустила букву.

В какой-то момент Полине надоело оставаться не-умницей, и она объявила учительнице:

– А вы, Марина Михайловна, знаете, с кем я домашку делаю? С писательницей Машей Трауб. Не знаете такую? Странно, все знают, а вы – нет. Она о-о-о-очень знаменитая. Стыдно не знать.

Полина – прирожденная актриса. Читает стихи так, что все слезы льют. Она даже заданный стишок учит с надрывом в голосе, отчего я сползаю от хохота под стол. Марине Михайловне она сообщала обо мне, будто речь шла как минимум о Пушкине.

– Полина, счастье мое, ты бы сообщила учительнице, с кем занимаешься, когда начнешь получать пятерки! – воскликнула я, когда Полина рассказала мне, что Марина Михайловна «не знает Машу Трауб». – Ну что обо мне подумает учительница? Что я плохой преподаватель.

– Пусть подумает, что надо больше читать, – хмыкнула Полина, явно копируя тон учительницы.

* * *

Я затеяла в доме небольшой ремонт – решила починить шкафчики в ванной, перекрасить кухонные фасады и покрыть их лаком. Их сняли и увезли в мастерскую на обновление.

– Маша, у вас все ящики из ванной исчезли. И из кухни тоже! – ахнула от восторга Полина. – Ты видела?

Пришлось придумывать для нее историю таинственного исчезновения ящиков. Практически детектив.

Мне вообще нравится придумывать для Полины истории – она в них верит. Как брошенная на пол юбка улетела на люстру и решила стать абажуром. А потом решила стать птичкой, раз она не нужна хозяйке, и улетела в форточку. И так поступает каждая юбка, забытая хозяйкой. А носки ищут себе пару. Бродят по ночам и гадают, куда потерялся правый или левый носок. Именно поэтому их нужно складывать вместе или скручивать в аккуратный комочек, иначе они не уснут. И будут ходить по ночам, как лунатики.

– А кто такие лунатики? – выпучила глаза Полина.

– Это такие люди, которые умеют ходить во сне, – объяснила я, – но утром ничего не помнят. Вообще. Многие великие люди страдали лунатизмом, точнее, правильно говорить сомнабулизмом. Гете, Ахматова.

– Тогда я тоже великий лунатик! – объявила Полина.

– Надеюсь, что великий, но не лунатик, – ответила я.

* * *

Встретились с Катей перед тренировкой девочек.

– Как дела? На тебе лица нет, – ахнула я.

– Еву потеряла, – ответила Катя.

– Как потеряла? – Я подумала, что Кате точно нужен полноценный сон, потому как малышка Ева в это время сладко спала в детском сиденье в машине.

– Ночью, – призналась Катя. – Я чуть не поседела от ужаса.

Катя проснулась ночью от духоты и сопутствующих кошмаров. Встала, открыла форточку и лишь после этого заметила, что в детской кроватке пусто. Младшая дочь, двухлетняя Ева, спала в родительской спальне, но с ее кроватки давно сняли заграждение. Малышка любила утром забраться в кровать к родителям и досыпать там. Или скакать по папе с мамой, чтобы те уже наконец проснулись. На мгновение Катя решила, что все еще спит и видит кошмарный сон. У каждой матери свои страхи и преследующие ее жуткие сновидения. Я, например, нередко во сне вижу триллер, как стою на вокзале с чемоданом и не знаю, куда ехать. При этом со мной дети, но не мои. А где мои – неизвестно. Но и за этими, чужими, я должна присмотреть и куда-то их доставить. Неизвестно куда. Катя же призналась, что ее кошмар – падение. Не важно откуда. В ее снах дети все время падают – то с крутой лестницы, то с пеленального столика, то с балкона. Еще у одной моей знакомой главный кошмар – как она несет ребенка на руках в больницу, бежит, а больницы нет. И она не понимает, почему нет больницы. Так и бежит всю ночь с ребенком. Просыпается, естественно, обессиленная.

Катя, как многодетная мать, умеет держать себя в руках. Но ночью это делать сложно. Прежде чем будить мужа, что было ее первым порывом, решила сама поискать младшую дочь. Тем более что муж, как многодетный отец, к третьему ребенку уже не подскакивал так бодро, как к первому. Даже когда Катя объявила ему, что рожает, он спокойно снова уснул, повернувшись на другой бок. Этого она ему до сих пор не может простить.

Катя отчего-то на цыпочках пошла в коридор, где натолкнулась на среднюю, Полину. Та, как это часто бывало, бродила по квартире. Врачи в количестве двухсот специалистов давно подтвердили Кате, что это не лунатизм, поэтому она успокоилась. Полина, бродя во сне, не делала ничего страшного – могла пойти водички попить или в окно посмотреть, после чего ложилась в кровать и спала до утра. Утром, конечно, ничего не помнила. Катя тоже не помнила, чем закончился вечер, так что прекрасно понимала свою дочь.

– Полина, ты Еву не видела? – спросила шепотом Катя у дочери.

Та помотала головой.

– Иди спать.

Полина послушно отправилась в кровать.

Свет в ванной горел. Катя его выключила, удивляясь, как ее супруг, который был ярым сторонником раздельного сбора мусора и радовался как ребенок, когда на мусорке появились отдельные контейнеры для стекла, пищевых отходов и прочего, при этой своей аккуратности всегда забывал выключить свет. Оставлял то в коридоре, то в ванной.

Ева не обнаружилась ни на кухне – к счастью, балконная дверь была закрыта, и Катя смогла выдохнуть хотя бы по этому поводу, – ни в комнате у старших сестер. В гостиной малышки тоже не было. Катя приняла решение немедленно будить мужа.

Она сходила в туалет и на всякий случай почистила зубы. Отчего-то в тот момент зубы для нее имели очень важное значение. И не спешите смеяться. Я, когда отправляла дочь в первый класс, делала тщательный макияж, собирала сумку, доставала все документы – от свидетельства о рождении до полиса медицинского страхования – и сидела, готовая к выходу. Меня отпустило к третьему классу. А еще одна моя приятельница, Оля, делала ровно наоборот. Если она вставала рано, собиралась и отправлялась по делам, ее обязательно вызывали срочно в школу. А если лежала в кровати до двенадцати, ничего не случалось. Надо ли говорить, что Оля придумала себе защитный ритуал – специально ходила в пижаме до полудня, чтобы потом собраться за полчаса и переделать все дела, носясь как ошпаренная.

Катя почистила зубы и зачем-то надела халат, вечером отправленный в стирку. Халат был любимым и красивым. Одно неудобство – слишком широкие рукава. Обычно по ночам все матери больно задевают угол дивана или шкафа – кто ногой, кто коленкой. Сдерживаются, чтобы не начать материться в голос и не перебудить всех домашних. По себе знаю, это очень непросто. У меня еще муж – любитель побродить в четыре утра по квартире – открыть или закрыть форточки так, чтобы направить воздушный поток в нужном ему направлении. После этого он обычно спотыкается о ножку дивана и падает на меня всем телом. Я в этот момент смотрю кошмар про вокзал, чемоданы и чужих детей. И вижу, как на меня обрушивается поезд и я пытаюсь заслонить своим телом детей.

Катя же, как правило, цеплялась рукавом за дверную ручку. И тут случилось именно это. Она зацепилась, но удержалась на ногах. И все было бы хорошо, не появись на полу новое препятствие, которое Катя решила преодолеть на всякий случай. Препятствием оказалась Ева, которая спокойно спала на коврике рядом с родительской кроватью. Катя пролетела над Евой и спланировала на мужа. Но в полете успела поорать. Поэтому муж, конечно, проснулся, хотя и не окончательно.

– Ты рожаешь? – уточнил он.

– Дурак! Я давно родила!

– Поздравляю, – сказал муж и тут же вырубился.

Если бы не ночь, Катя бы его, конечно, сначала разбудила, потом убила, и так еще раз сто.

Но она сползла с кровати, взяла Еву на руки и еще час носила ее по комнате – пела колыбельные, укачивала, как маленькую. Иным способом, учитывая все обстоятельства, Катя не могла сообщить ей, как рада, что она нашлась. И как счастлива, что ничего страшного не случилось.

Уже утром картина прояснилась. Ева пошла на горшок в ванную – именно поэтому свет был включен, – но до кроватки не дошла и уснула на коврике.

– Ты моя умница, – хвалила Катя младшую дочь.

– Мне ты так не говорила, – буркнула старшая Алиса. – А говорила «наконец-то до тебя дошло».

– А у меня и горшка не было. Я сразу на унитаз научилась, – поддакнула Полина.

После моего рассказа про знаменитых лунатиков Полина, бродившая среди ночи по направлению к холодильнику, всем домашним объявляла:

– Я Ахматова!

* * *

Косметический ремонт подошел к концу. Я водрузила на кухне новый холодильник – большой и красивый. Сделала роспись на стенах – лестницу с висящими травами, мешок с грецкими орехами, початки кукурузы, кирпичную кладку, чтобы хоть визуально обновить потертости на обоях. Куст олеандра, который был нарисован в углу, превратился в цветущее оливковое дерево. Положила новые сидушки на стулья, повесила люстру, завела дополнительные ящики под рабочей столешницей. Пришли Катя с Полиной, и я пошла показывать обновленную кухню.

– Ты вроде бы ничего не поменяла, – заметила Катя.

– Мама! Ну ты что! У Маши холодильник новый! Теперь я не могу дотянуться до варенья! – возмутилась Полина.

* * *

– Полина, ты будешь обедать? – спрашивает Катя у дочери.

– А я к Маше еду? – уточняет та.

– Да, – отвечает Катя.

– Тогда нет! – объявляет Полина.

* * *

Полина, несмотря на мои усилия, все еще очень смешно употребляет предлоги. Поделать с этим ничего нельзя. Я пробовала: «Буду играть со Симой, хочу пюре со сосиской, чай со сахаром».

Самое смешное, что мы все теперь тоже так говорим.

* * *

Младшая сестра Полины, двухлетняя Ева, покорила мое сердце с первого взгляда. Меня она знает со своего рождения и даже раньше, когда еще была в животе у мамы. Но до года она соглашалась посидеть у меня на руках, а после – ни в какую. Впрочем, Ева ни к кому на ручки не шла. Смотрела строго. Я отчаянно пыталась завоевать сердце малышки игрушками, вкусностями. Добилась того, что Ева меня начала узнавать через кухню. Точнее, она помнила, где стоит конфетница и на какой полке в холодильнике находится йогурт. Брала меня за руку и говорила: «Ы». Но и такой знак внимания с ее стороны был счастьем. Ева соглашалась поиграть со мной, пока мама ходит в туалет. Катя уже планировала романтический ужин с мужем, представляя, как оставит мне на вечер Еву. Чтобы закрепить успех запоминания, Катя показывала дочке мою фотографию в телефоне и повторяла: «Это Маша. Маша». «Ы», – отвечала Ева. Но тут приболела Полина, и я их не видела неделю. При встрече Ева сделала вид, что видит меня впервые в жизни и явно не рада знакомству.

– Не расстраивайся, попробуем еще раз, – приободрила меня Катя, хотя это у нее, а не у меня отменился запланированный романтический ужин.

* * *

Гуляли по парку. К моему мужу время от времени подходили поклонники. Его вообще часто узнают – от гардеробщиков в театре до кассиров в метро. В сауне фитнес-клуба обязательно встретится поклонник его творчества, и я успеваю выпить кофе, дожидаясь, когда появится муж, пересидевший в бане. Меня же вообще никогда нигде не узнают. Даже обидно. Я могу лежать на пляже рядом с женщиной, которая читает мою книгу, здороваться с ней каждое утро – бесполезно. Как-то, оказавшись в маленьком книжном магазинчике в южном городке, я не выдержала. Там на двери висел огромный плакат с моими книгами и портретом.

– Как здорово! Мне очень приятно, – воскликнула я.

В ответ на недоуменный взгляд продавщицы пришлось объяснить, что я – Маша Трауб.

– Ага. Тогда я – Дарья Донцова, – хмыкнула она.

Нет, в жизни я такая же, как на фотографиях. Никакого фотошопа.

Мужа узнали даже на смотровой площадке на Куршской косе.

– Можно с вами сфотографироваться? Это Людмила, моя супруга. Спасибо. Мы ваши поклонники. Пожалуйста, отойдите, вы мешаете. – Последняя фраза относилась ко мне.

– Ну почему? Почему меня никто не узнает? Ты, конечно, гений, но я же популярная! – воскликнула я на дорожке парка, пережив очередной удар по самолюбию. Мой супруг время от времени раскланивался с представителями прогуливающейся демократической интеллигенции.

– Мам, ну что ты хочешь? – подала голос Сима. – Тебя даже Ева не узнает.

* * *

Полину выбрали чтецом на последнем звонке. Первоклашки должны были по очереди читать выпускникам строчки стихотворения. Моей ученице достались аж четыре строфы, а не две, как остальным. Кто автор – неизвестно. Катя привезла мне Полину и попросила помочь срочно выучить.

Я продолжу твои начинанья, Уважаемый мной выпускник! И, свои расширяя познанья, Соберу все оценки в дневник!

Орфография и пунктуация сохранены.

Полина начала читать. Громко, на всю квартиру. С надрывом. Муж прибежал из кабинета.

– У вас все хорошо? – спросил он, поскольку слышал истошные крики из комнаты.

– Да, мы стишок учим, – ответила я. – Полина, ты понимаешь, что такое «начинания» и «познания»? Правильное окончание «ия», а не через мягкий знак.

– Нет. А зачем? – удивилась Поля. – Марина Михайловна сказала, что нужно громко, и все. И бантики еще нужны.

Каждый раз, оказавшись у нас, Полина с порога начинала голосить про «начинанья». Муж хватался за сердце и за живот. За сердце – оттого что боялся за Полину: она вопила так искренне, будто всерьез переживала за «начинанья» и «познанья» выпускников. А за живот – уже от хохота. Девочка вставала в третью позицию, как ее научили на гимнастике, поднимала голову, делала огромные глаза и начинала «выступать». Конечно, после чтения требовались аплодисменты, непременно бурные. Муж изображал публику и громко хлопал. Я кричала: «Браво!»

– Когда уже последний звонок? – спросил тихо муж.

– Потерпи, скоро, – ответила я.

– Я теперь тоже этот стишок все время повторяю. Привязался и в голове крутится.

* * *

Боже, кто придумывает эти задания для младших школьников, первоклашек? У вас сердце вообще есть? «Косогоры» – одушевленное существительное или нет? Конечно, Полина ответила, что очень даже одушевленное. Есть косые люди, которые косят косые горы. Или горы нормальные, а люди точно косые.

– Поля, косогоры – это склон горы, неодушевленное существительное, – объяснила я.

– Что такое «склон»? – удивилась Поля.

Да, первоклашки не знают, что такое «склон», не то что «косогоры». Я чуть не плакала, рисуя на листочке гору и объясняя, что такое «склон».

– А что такое «косят»? – спросила Полина.

– Боже… косят косой, такой инструмент был. – Я нарисовала косу.

– Ага, я знаю, это как у смерти. Смерть тоже за людьми с косой приходит! – воскликнула радостно Полина. – Мне больше нравится думать, что это косые люди и косые горы, – тут же хмыкнула она и немедленно изобразила, как это может происходить.

– Ну вот, кстати, интересная тема. Коса, которой косят, и коса, которую заплетают, твоя косичка, например. Такие слова называются «омонимы», вы их будете проходить. Они звучат одинаково, но имеют разное значение. Есть еще смешная шутка. «Косил косой косой косой». Как думаешь, как ее расшифровать?

– Маша, я даже произнести это не могу! – объявила Полина.

– Ну кого называют косым? Подумай… Нет? Не помнишь? Зайца. И тогда получается, что у нас заяц с косоглазием косил кривой косой.

Полина свалилась под стол и начала хохотать. А потом изображала то зайца с косоглазием, то косогоры.

– Кать, театральное училище, точно, – плакала от смеха я, глядя, как Полина косила глаза и ходила, шатаясь и размахивая руками.

* * *

Моя дочь-шестиклассница в то же время упорно называла Петра Алексеевича Пётром через «ё» и соответствующим ударением. И хоть ты тресни – у нее был Пётра Алексеевич. Уже от отчаяния я рассказала Симе, что есть женское имя – Пеˆтра, а мужское – Пётр. Но Пеˆтра так и останется Пеˆтрой Алексеевной, а Пётр превратится в Петраˆ. Сима уставилась в стену, видимо, гадая, стоит биться об нее головой или нет.

* * *

Подруга прислала крик из родительского чата. «Уважаемые родители, объясните своим детям, что Плутон – это планета, а мальчика зовут Платон!»

* * *

Когда в нашем доме стали появляться разновозрастные дети, старший сын, Василий, вообще перестал выходить из собственной комнаты. Услышав милый «топот детских ножек» по коридору, он закрывал дверь и, кажется, приставлял стул с внутренней стороны, чтобы точно никто не прорвался. Иногда, правда, выходил, рискуя наступить на бегающих по коридору двухлеток.

– Мам, предупреждать надо, – бурчал Василий.

– Я не могу это спрогнозировать. Дети – хуже погоды. Они прогнозу не подчиняются, – пожимала плечами я.

Полина на правах моей любимицы и часто бывающей в доме всем новоприбывшим детям проводила экскурсию:

– Здесь живет Симин брат, он большой. У него на стене гитара висит, и много всего интересного в комнате, но туда нельзя заходить. Я, конечно, заходила и на гитаре играла.

После этого все дети рвались хоть одним глазком увидеть Васину комнату – таинственную и запретную. Настоящее приключение. Открывали дверь, старясь делать это тихо, что, конечно, не получалось. Полина непременно сама хотела повернуть ручку, но старшая, Алиса, утверждала, что у нее получится тише. В это время в дверь врезалась Ева. Девочки застывали на секунду и убегали с отчаянными визгами. Вася этого не слышал – он сидел в звуконепроницаемых наушниках последней модели, купленных не в качестве подарка, а по случаю острой необходимости.

Но иногда он все же выходил из комнаты – на кухню или в туалет. В тот день Ева мне улыбалась и даже пошла на ручки – выбрать конфетку из конфетницы. И моему мужу улыбнулась и подарила шарик-попрыгунчик. Мы были счастливы и хвастались друг перед другом.

– А Ева на ручки пошла! – говорила я.

– А мне мячик подарила! – восклицал муж, чуть не прослезившись.

Но тут в коридоре появился Василий, и у Евы снова стерло память. Вася очень похож на своего отца, и, видимо, у малышки в голове не сложился пазл. Она опять никого не узнавала. На меня смотрела, будто видела впервые в жизни.

– Вася, ну зачем ты вышел? – расстроилась я.

Потом я ушла на кухню – готовить ужин. Муж закрыл дверь в кабинет – рабочее совещание по зуму. Полина с Евой улеглись на нашу кровать смотреть мультики. Ева даже уснула. Катя, воспользовавшись ситуацией, ушла в Симину комнату и легла на ее прикроватный коврик. Я ей выдала валик, набитый травами, – положить под лопатки, расслабиться.

Василий снял наушники и не понял, почему вдруг стало подозрительно тихо. Вышел проверить, не случилось ли чего. Увидев Катю, лежащую на коврике с закрытыми глазами, подошел исключительно с целью узнать, не нужна ли ей помощь. Но Катя лежала тихо, дышала ровно. Вася уже собирался уходить, но она вдруг открыла глаза, увидела его, подскочила и убежала в комнату к девочкам.

Потом Катя мне рассказывала, что это вообще уже ни в какие ворота. Вася выходит из комнаты и видит постороннюю женщину, лежащую на полу.

Вася же прокомментировал так:

– Если кто-то лежит на полу, значит, так надо. Но хорошо бы проверить, не требуется ли чего, например, вызвать врача.

Он вообще подумал, что я куда-то ушла, забрала с собой детей и оставила Катю лежать, потому что так надо.

* * *

Полина, ребенок-почемучка, задала своей маме вечный детский вопрос:

– Мам, а откуда появляются дети?

– Спроси у папы, – отмахнулась Катя, пытаясь разобраться с носками – где чьи. Три дочери, шесть постиранных носков. Плюс две пары мужа и одни ее. Но у Кати или одного не хватало, или два оказывались лишними, причем из разных пар. С чего вдруг стиральная машинка, которая обычно носки ела и хранила в своих внутренностях, решила их выплюнуть, было непонятно.

Еще Кате предстояло разобраться в шкафах и вернуть вещи по назначению. Полине вообще все равно, что надевать. Что первое попадется под руку, то и хорошо. Под руку обычно попадаются вещи старшей Алисы, из-за чего та ужасно страдает. Понять можно. Полина опять надела ее трусы и колготки. А еще школьную юбку. Поля могла целый день проходить, не заметив, что колготки и юбка на два размера больше. Если кому и идет оверсайз, то точно ей. Малышка Ева в это же время норовила натянуть на себя вещи средней сестры, постепенно перетаскивая в свой ящичек майки и футболки. Кате уже надоело сортировать вещи, поэтому в ее сумке обычно лежат пять перчаток – от разных пар, разных цветов, одни больше, другие меньше. К вечеру до дома она доносит в лучшем случае три штуки. Остальные оказываются или потеряны, или забыты. Катя покупает носки-трусы-колготки в промышленных масштабах.

– А тебе зачем знать, откуда появляются дети? – спросила у Полины старшая сестра Алиса, у которой она тоже спросила, откуда берутся дети.

– Хочу знать, вдруг у нас еще один ребенок появится, – ответила Полина, показывая на младшую Еву. Та была занята тем, что доставала из шкафа вещи сестер – юбки, платья – и перетаскивала в свою кроватку, засовывая под подушку и под матрас.

– Надо папе сказать, чтобы больше не забирал детей из роддома, – буркнула Алиса. – Этих с головой хватает. Дети из роддома появляются.

* * *

Мне в возрасте шести лет как-то удалось сразить собственную мать, которую, казалось, вообще удивить невозможно. К ней пришла клиентка – мама тогда еще работала адвокатом по бракоразводным делам – и первым делом стала жаловаться на мужа, который, конечно, сволочь и скотина. Я, проходя мимо кухни, заметила:

– Да зачем вообще эти мужики нужны?

Клиентка даже рыдать перестала. Мама собиралась потребовать, чтобы я немедленно закрыла дверь. Но я продолжила мысль:

– Куда лучше без них. Не клята и не мята.

Сказала я это с характерным украинским говором – «нэ клята и нэ мята».

Мама едва сдерживала смех. Клиентка вытаращила глаза и замолчала.

– Простите, она провела лето в деревне. На Украине. Там, видимо, и набралась фольклора. – У мамы уже слезы из глаз лились от едва сдерживаемого смеха.

– А что это значит? – спросила клиентка.

– А то и значит. Что никто тебе мозги не делает и в койку не тащит, – ответила я, прежде чем мама успела открыть рот.

Мама, конечно, сползла от хохота под стол. Клиентка уползла туда же. Дело они потом выиграли. Легко, быстро и весело. В зале суда клиентка улыбалась. Призналась, что все время меня вспоминала.

* * *

На спортивных сборах наши девочки оказались в компании мальчиков-борцов. Жили по соседству. Мальчики, конечно, проявляли интерес – кричали под окнами, стучались в номера и сбегали. Спрашивали у наших тренеров, когда будет дискотека. Но когда тренеры объявили дискотеку и наши красотки вышли танцевать, мальчики снова сбежали. Девочки не удивились, а лишь пожали плечами: «Как всегда». В прошлом году от них сбежали мальчики-баскетболисты, в позапрошлом – команда тхэквондистов.

– Когда доходит до дела, мальчики всегда сбегают, – объявила семилетняя Настя.

Но в этом году мальчиков вернул на дискотеку тренер – мужчина яркой восточной внешности. Джигит. И первым отправился производить впечатление. Включил нечто похожее на лезгинку, но, на свою беду, попал на нашего хореографа – прекрасную Ирину Сергеевну, блондинку с голубыми глазами. Ирина Сергеевна вышла в круг и выдала профессиональную версию грузинской лезгинки. Тренер-борец пытался соответствовать, но его хватило ненадолго. Он уже задыхался, а Ирина Сергеевна только растанцевалась. Нет, она не ушла, потупив глаза и давая возможность партнеру удалиться, не потеряв достоинства. Она продолжала танцевать, когда тренер-борец держался за сердце и тяжело дышал.

Мамочки дружно стали писать в чате, что прекрасную Ирину Сергеевну обязательно украдут «в замуж» после такого танца. И что тренер – очень привлекательный мужчина. И кольца на пальце нет. Все приметили, рассмотрев видео с остановками и увеличением.

Не украдет. Ирина Сергеевна сделала страшное – перетанцевала мужчину.

Я участвовала в национальном ансамбле все детство. Мы исполняли и грузинские, и армянские, и осетинские танцы. Да, в грузинских женщинам дозволено больше, чем в осетинских. Они имеют право на личные партии. В осетинских же даже мужчины стоят на пальцах, точнее, на подогнутых пальцах, будто на пуантах, а женщины могут лишь оттенять их присутствие на сцене. Если мужчина устал от сольной партии, женщина должна сделать вид, что это она устала, и дать возможность партнеру уйти со сцены с достоинством.

Национальные танцы – это всегда покорность и подчинение. Взгляд в пол. «Ты просто ходи туда-сюда красиво».

Да, женщина может доминировать на сцене, если она Нина Ананиашвили – великая балерина. А пока ты не Нина Ананиашвили – работай, сделай так, чтобы все мужчины перед тобой преклонили колени. Не только в танце, но и в жизни. Так учили нас. И это главный урок, который я выучила. Но наши девочки вряд ли поймут такую мотивацию. Их мамы то «берут аскезу», то «работают над отношениями», то «прорабатывают» что-то с психологами. Личностный рост, коучи. А на самом деле все просто – или танцуй, как великая балерина, или ходи туда-сюда красиво, уткнув глаза в пол. Кстати, я до сих пор так делаю. Иногда. Муж, правда, сразу начинает хохотать. Но ведь иногда и вправду лучше закрыть рот и уйти. Главный рецепт счастливой семейной жизни.

На следующую дискотеку мальчики не пришли. Тренер объявил им отбой. Но некоторые мальчишки сбежали из корпуса и оказались под окнами прекрасных гимнасток. В одну из комнат даже постучались.

– У нас режим, парням тут не место! – строго объявила семилетняя Верочка.

Мальчишки-борцы скатились кубарем по лестнице и ретировались в свой корпус.

– Очень быстро сдались, – пожала плечами Настя, наблюдая с балкона побег. – Женщин надо добиваться.

* * *

День рождения Алисы пришлось отменить – кто-то заболел, часть гостей разъезжалась. Решили отметить, когда все соберутся.

– Почему ты родила меня летом? – рыдала Алиса.

– Так получилось, – отвечала Катя, которая сама была готова плакать. Каждый год одно и то же. Она понимала чувства дочери как никто. Все свои дни рождения она отмечала или с мамой, или с бабушкой. Остальные члены семьи, не говоря уже о подружках, на лето разъезжались.

Друзья семьи, не сговариваясь, решили как-то подбодрить ребенка. Каждый день курьеры доставляли подарки, воздушные шары, еще подарки. Начали заранее, чтобы ко дню рождения Алиса была уже вся в подарках. Полина, открывая дверь очередному курьеру, заливалась горючими слезами.

– Ты-то чего плачешь? – не понимала Катя.

– Мой день рождения еще не скоро! У меня такого никогда не было! – страдала Полина.

Младшая Ева тоже плакала. На нее никто не обращал внимания, а она хотела смотреть мультики. Отец семейства сбежал в дальнюю комнату и закрыл дверь.

Позвонил брат мужа с вопросом, чем порадовать племянницу.

До этого Алиса составляла виш-лист для дяди.

– Хочу помаду, взрослую, настоящую, – объявила Алиса.

– Боюсь, твой дядя не очень разбирается в помадах, – заметила осторожно Катя.

– Тогда лак для ногтей, коралловый или персиковый, – сделала еще один запрос Алиса.

– Нет, не найдет нужный оттенок. Даже для меня существует только один цвет – красный. А персик – это не цвет, а фрукт. Представь, как будет тяжело твоему дяде, – пыталась переубедить дочь Катя.

– Ну пусть подарит термос для гимнастики, – пожелала Алиса с некоторым отчаянием в голосе.

Пожелание передали. На следующий день Алиса получила в подарок литровый походный термос из спецстали, а не изящную кружку с изображением гимнастки.

Естественно, Алиса пошла рыдать. Даже Полина отказалась от этого подарка. Зато малышка Ева утащила термос в свою кроватку.

«Что пить? Магний или сразу яд?» – прислала сообщение Катя.

Кстати, ей же принадлежит замечательный афоризм: «Спящий ребенок – это не только мимими, но и наконец-то!» Это сообщение дополнял смайлик, дующий в свистульку.

* * *

У меня появилась еще одна любимая малышка – Софийка. К детским именам нужно относиться очень внимательно. В нашем гимнастическом клубе есть Софа, Соня, София и Софийка, и не дай бог их назвать по-другому. А еще есть Марья, Маруся и Маша.

Так вот, про Софийку. Тренировочный зал находится далеко, туда надо ехать на машине. Кто из родителей может – подхватывает чужих детей. Тут главное – не взять лишнего ребенка и не забыть того, кого нужно забрать. Это мой ежедневный утренний кошмар после пробуждения. Кого я сегодня везу? И откуда надо забрать? От подъезда или от бабушки? А назад? Сколько детей отвезти и сколько вернуть? Или сегодня никого? Дети же идут, садятся в машину, а я лихорадочно пытаюсь вспомнить, кого и куда обещала доставить. Кому написать, что мы выехали, а кого предупредить, когда уже подъедем. А еще у детей рюкзаки, обручи, мячи… Проследить, чтобы не забыли ничего в зале. Наколенники, скакалки, зонтики, шлепки. Все собрать, запихнуть в багажник или утрамбовать в салон. Не забыть достать телефон из сумки. Только отъехали – приходит сообщение в родительский чат: «Анюта выходит из зала? Ждем ее внизу». Анюта уже давно сидит в моей машине на полдороге домой. Пишу, что забрала. Ее мама едет следом. Тут Анюта вспоминает, что забыла в зале мяч и надо срочно вернуться. Пишу маме, что, мол, возвращайтесь, забирайте мяч. Всех пересчитать, не взять лишних, не перепутать рюкзаки при выдаче. И такое было. Дети даже не заметили. Выгрузить. Не перепутать, кого где. Один раз по ошибке выдала бабушке чужую внучку. Обе не возражали. Разобрались после ужина, когда сели за уроки. Классы не те. И не то чтобы бабушка внучку видела впервые в жизни… Выдать обручи. Опять забыли. Ладно, привезем сразу три на следующую тренировку.

Багажник моей машины лучше не открывать. Там ездит общественный пылесос, которым чистят ковры, на которых занимаются девочки. Надо поднять его в квартиру или сдать на хранение в зал, но я все время забываю. Зонтик, чехол от скакалки, шапка, куртка – писала в родительский чат сто раз, никто не признается, что это их. Шапка оказалась моя, я ее потеряла еще в прошлом году и не опознала в этом. Хозяйка куртки нашлась, когда та стала ей отчаянно мала, а хозяйка чехла так и не обнаружилась. В салоне машины – вода в маленьких бутылках, если вдруг кто-то захочет пить. Салфетки во всех видах. Фрукты в ланчбоксе – вдруг попадем в пробку? Запасной спортивный костюм, запасная куртка. Один раз Настюша потеряла свою куртку в раздевалке. Теперь я вожу запасную на такие случаи.

Софийку обожаю. Она говорит «капец».

– Софийка, умоляю, еще раз скажешь «капец», я умру. Давай склоняй по падежам, – велела я, забыв, что в первом классе падежи еще не проходят.

За пятнадцать минут по дороге домой Софийка выучила падежи и просклоняла все «капцы» и заодно «блины».

– Софийка, ты же знаешь, что я нервная, пожалуйста, без «короче», – умоляю я.

– Хорошо, я постараюсь, – обещает серьезно малышка и правда старается всю дорогу.

Все девочки уже знают – в моей машине лучше говорить правильно, иначе нарвешься на внеплановый урок русского языка.

Софийка живет в нашем доме, но несколькими этажами выше. На их этаже не работает звонок. Дверь на лестничную клетку всегда закрыта, не то что наша – вечно нараспашку. Я понимаю Софийкину маму, которая не спешит чинить звонок. Трое детей. Старшая шестнадцатилетняя дочь, средний четырнадцатилетний сын и семилетняя Софийка. Я бы тоже на месте мамы всю связь в доме вырубила.

Стоим на этаже. Я везла Софийку впервые и про сломанный звонок не знала.

– Софийка, звонок твой? – спрашиваю я.

– Нет, – твердо отвечает девчушка.

– А номер квартиры какой? – уточняю я.

– Не помню, – пожимает плечами Софийка.

– Сто шестьдесят?

– Да.

– Значит, твоя дверь.

– Нет, не моя.

Пишу Софийкиной маме, уточняю номер квартиры. С ужасом думаю, что могла перепутать этаж. Нет, все верно. Дверь открывает брат девочки.

– Софийка, твоя же дверь! – радуюсь я.

– Ну да, ничего в жизни не меняется, – отвечает она. Я начинаю хохотать. Только малышки умеют выдавать философские фразы с таким серьезным видом.

* * *

В машине стоит странный запах. Уже и проветривала, и мыла, а все равно запах не выветривается. Решила помыть салон с пеной со вкусом жвачки, но до этого проверить – нет ли чего в машине, о чем я не знаю. Мои дети выросли, так что от химчистки салона два раза в неделю я отвыкла. Да, один раз оставила курицу в багажнике. Еще раз разлила кофе. Ладно, рыбу тоже как-то забыла, заброшенную за пылесос. Но после этого уже отмывала салон. Сейчас-то откуда запах?

Облазила всё, чтобы не было стыдно ехать на мойку – меня там давно знают и чего только не выдавали после обработки салона, от нижнего белья – моего – до важных документов, которые я обыскалась. Бутылку коньяка находили, который я заказала в подарок мужу и напрочь забыла. Коньяк был уже выдержанный. Правда, не в дубовой бочке, а в бутылке на московской жаре. Еще при мойке нашли мою старую сумку со спортивной формой. Я и забыла, что у меня есть такой прекрасный топ, который я искала в собственном шкафу и не понимала, где могла его потерять.

Под задним сиденьем обнаружила две раздавленные шоколадки, слипшиеся барбариски и раскрошенное печенье.

Подумала на девочек, которым все это, конечно же, нельзя. Спросила у дочери.

– Симуль, это же нельзя есть. Оно все стухло двести раз, – ахнула я.

– Знаю. Никто и не ест. Ты сама все это спрятала, вообще-то. А пахнет вот этот пакет. В двери лежит под салфетками. Уже три дня точно, – ответила дочь.

Ну, конечно. Я купила сыр, переложила в пакет и засунула в дверь, чтобы не потерять в багажнике.

* * *

В художественной школе, где занимается Сима, на первом этаже стоит здоровенный автомат с шоколадками, газированными напитками и прочими детскими радостями. Дочь такой увидела, кажется, впервые в жизни и замерла от восхищения и ужаса одновременно.

– Все дети побежали к автомату. А я стою и думаю: «Мне это все нельзя. Да и денег у меня нет», – рассказывала Сима вечером.

* * *

Опять отвозила Софийку. Доставила на этаж. Дверь закрыта. Звонок не работает.

– Сейчас я сестре позвоню, чтобы дверь открыла, – говорит Софийка и набирает номер. – Привет, как дела? Ты дома? Нет? А где? На тренировке? А почему? У мамы на работе? Хорошо. А потом куда? Ладно. У вас дождь идет? У нас идет. Понятно, пока. Лерка ерундой страдает на маминой работе, – докладывает она мне, – сейчас брату позвоню. – Софийка набирает номер. – Але, привет, ты дома? Как дела? Спишь, что ли? Нет? А что делаешь? Ничего? Как это ничего? Нельзя ничего не делать. В магазин сходил? Мама утром просила. Купи мне детское пюре. Почему не можешь? Ты же ничего не делаешь! Ну ладно. Пока.

– Скажи, что ты стоишь на лестничной клетке. Пусть откроют дверь, – умоляю я. В этот момент в моей квартире сын открыл дверь и увидел на пороге пятерых детей, смутно знакомую женщину и родную сестру. Я их всех выгрузила на нашем этаже и поднялась сдавать Софийку. Мне бы так владеть эмоциями, как Василий. Покер-фейс и неизменная вежливость. Поздоровался, помог повесить куртки. Если в доме опять появился детский сад, а матери нет в помине, значит, так надо.

Впрочем, мой муж, возвращаясь с работы, тоже смотрит по сторонам, прежде чем войти в подъезд. Если к дому приближается небольшая толпа разновозрастных девочек, увешанных обручами и спортивными сумками, значит, точно к нам. А если без обручей и толпа большая, то тоже к нам. Он гуляет вокруг дома, звонит по рабочим вопросам, заходит в магазин за соками и мороженым и лишь после этого идет домой. За это время дети успевают разуться, раздеться, помыть руки и переместиться на кухню. Я встречаю мужа как героя. Только он может вовремя доставить сок, непременно яблочный или вишневый, и мороженое, которое вдруг захотели все сразу. Муж у меня опытный отец – покупает упаковками, чтобы дети не перессорились за разные. Они же вдруг все захотят непременно в стаканчике и дружно будут игнорировать шоколадное, хотя в прошлый раз все было с точностью до наоборот. Все хотели шоколадное.

Как разжечь искру в браке спустя больше двадцати лет семейной жизни? Приведите домой толпу детей. И если муж принесет мороженое в промышленных масштабах, не удивится количеству обуви в коридоре и подхватит вешалку, падающую от навешанных курток, он станет для вас не просто принцем на белом коне, а суперменом. А если он к тому же тихо уйдет в комнату, по дороге поскользнувшись на мячиках-попрыгунчиках, грохнувшись на спину, и стерпит укол заколкой в пятку, вы его полюбите с новой силой. Нет, если муж выучит, как зовут всех девочек с одинаковыми прическами и в одинаковых клубных костюмах после тренировки и даже начнет их различать, вот тогда он станет для вас настоящим героем. А когда он выучит имена мам и кому кто из детей приходится, тогда вы будете готовы провести с этим мужчиной остаток своих дней. Мой муж – идеален. Он не только все это сделал, но еще и каждый раз выходит в коридор, чтобы помочь мамам и девочкам надеть куртки и пальто. Да, я вышла замуж за лучшего мужчину на свете.

* * *

Софийка послушала, что делает брат, ответила: «Ага, понятно, пока» – и положила трубку.

– Почему ты не сказала, что надо открыть дверь? – спросила я. Мы все еще стояли на лестничной клетке.

– Забыла, – улыбнулась Софийка. А улыбается она так, что сразу хочется жить и улыбаться тоже, во весь рот. Как зевота, которой заражаешься. Я, конечно, стою и как дура улыбаюсь. И Софийка тоже. То ли мама позвонила брату, то ли сестра, но дверь открылась.

– О, привет, ты дома? – удивилась Софийка, увидев брата, который еще минуту назад утверждал, что спит.

В следующий раз Софийка взяла телефон и гордо сообщила, что у нее теперь есть пароль. Набрала что-то, потом еще раз. Я отвечала на собственные звонки.

– Ну что? Открывают? – спросила я.

– Да, надо немного подождать, – ответила девчушка.

– Хорошо, сейчас предупрежу твою маму, – сказала я, решив, что отведу Софийку к нам. Напою чаем, а сама на рабочую почту отвечу. Да и смущать мы никого не будем. Уже вечер. Мало ли – у брата гости или у сестры. Имеют право на личную жизнь.

Софийка приткнулась к стене.

– Ты чего? – не поняла я.

– Неверный пароль набрала. Надо подождать, когда телефон разблокируется, – пояснила она.

– Тьфу, Софийка, я подумала, что у твоего брата девушка или у сестры – молодой человек в гостях.

– Вот еще глупости, – хмыкнула Софийка, – у них есть я.

Я написала ее маме, что, мол, открывайте, мы на этаже.

За это время я узнала и телефон старшей сестры, и телефон брата – на всякий случай. Но Софийка предпочитала звонить сама. Очень самостоятельная барышня.

– Звони, что мы около подъезда, поднимаемся, – сказала я в следующий раз.

– Не могу, – ответила Софийка.

– Что, телефон забыла в раздевалке?

– Нет, не забыла. Забыла сказать маме, чтобы она не забыла деньги на телефон положить, – призналась она.

Это мне напомнило Полину, которая подошла к отцу и объявила:

– Папа, а ты знаешь, что можешь легко переводить мне деньги на школьную карту? Все папы давно об этом знают!

* * *

Что нужно матери? Терпения, и побольше. Когда оно заканчивается и, кажется, уже все, капец, точнее, конец, меня спасает Софийка. Оказывается, и этот навык тоже тренируется. Не знаю, почему еще никто не додумался вести курс «прокачай свое терпение». Уверена, отбоя от желающих не будет. А то сплошные «прокачай попу», «прокачай скилы». Пресс прокачать мне уже не судьба, да и фиг с ним, с прессом, а вот терпение – очень нужно. Пока над моим терпением успешно работает Софийка. Глаз перестает дергаться и пустырник, даже не форте, действует как антидепрессант. В чем я призналась приятельнице.

– Ты что? Все давно перешли на капли Баха! – воскликнула она. – Вот, попробуй. Пшикаешь в рот, и все хорошо.

Я сделала два пшика. Потом еще два. И еще. Не помогло.

– У каждого свое плацебо, – пожала плечами приятельница.

* * *

Софийка все время что-то теряет и забывает. Была зима, я забирала девочек с тренировки. Все вышли, а Симы с Софийкой нет.

Наконец Сима в панике выскочила в вестибюль.

– Софийка потеряла джинсы! – объявила она. – Я уже всю раздевалку обыскала. Иди сама ищи. Я больше не могу!

Пошла искать джинсы.

– Софийка, какого они цвета?

– Не помню. Но точно черные с полоской.

В заваленной раздевалке я обнаружила только черные без полоски.

– Твои? – уточнила я на всякий случай.

– Нет. – Софийка говорила твердо.

– Софий, натягивай эти. Если подойдут, точно твои, – предложила я.

Натянули. Сели как влитые.

– Твои? – спросила я еще раз.

– Нет! – так же решительно объявила девчушка.

– Других нет. Смотри. Если не твои, завтра я их верну. Но с голыми ногами тебя не повезу, – решила я, поскольку мы уже задерживались на сорок минут.

Софийка согласилась. Оделись. Замотали на куртки шарфы.

– Все взяла? Обруч, мяч? – спросила я.

– Да, – ответила за Софийку Сима, которая собрала ее вещи и держала в руках, чтобы наконец уехать.

– А что это за майка валяется? – спросила я и положила белую майку на лавочку.

– Моя майка, – откликнулась Софийка.

– Точно твоя? Ты в майке утром в школу выходила? – Я надеялась, что майка все же чужая и мы уже выйдем из раздевалки.

– Не знаю, но моя точно. Я всегда майку под свитер надеваю, – ответила девочка.

– А сейчас ты в свитере, – охнула я.

Софийка начала разматывать шарф, расстегивать куртку, чтобы надеть под свитер майку.

– Нет! Так доедешь! Я тебе ее в рюкзак положу! – взмолилась я.

– А почему без майки можно, а без джинсов нельзя? – поинтересовалась Софийка.

– Не знаю. Придумай сама объяснение. Заодно и мне потом расскажешь, – ответила я.

* * *

Решили выехать пораньше – репетиция перед открытым уроком. Брат, Денис, привел Софийку к нам на этаж раньше назначенного времени, которое «пораньше». Вышли.

– Все? Ничего не забыла? Точно? – спросила я.

– Точно, – радостно подтвердила Софийка.

– Ты молодец сегодня. Все вовремя, – похвалила я ее.

Уже на первом этаже Софийка замерла.

– Я обруч забыла, – выдохнула она и выпучила от ужаса глаза.

– Иди без обруча, – велел ей Денис, который тоже собирался куда-то «пораньше» и явно хотел побыстрее избавиться от сестры.

– Не могу, я же с обручем выступаю. – Софийка не двигалась с места.

– Ладно, Денис, поднимайся за обручем. Мы здесь подождем. Я пока заплету Софийку, – решила я.

Денис кивнул, бросился к лифту и почти сразу же вернулся.

– Дверь на лестничную клетку закрыта. А ключи в квартире.

– Соседям звонил?

– Да, никого нет дома.

– Так, а как ты в квартиру попадешь?

– Не знаю.

Оставить ребенка, пусть и подростка, одного на лестнице я не могла.

– Ладно, сейчас придумаю, что с тобой делать.

– У консьержки тети Эли есть запасные ключи, – вспомнил радостно Денис.

– Да, только консьержки нет. Наверное, пошла полы мыть на этажах. Поехали. Ты в одном лифте, я в другом. Девочки, стойте тут. Если увидите тетю Элю, звоните мне.

Мы с Денисом катались по этажам, отлавливая тетю Элю. Поймали. Тетя Эля выдала ключи.

– А ты дверь в квартиру закрыл? – спросила я на всякий случай.

– Нет, забыл, – ответил Денис.

– Понятно, заходите, берите что хотите… – ахнула я.

Денис сбегал за обручем. Мы выехали на тренировку в наше обычное время, когда я несусь сломя голову.

* * *

Дети, особенно маленькие, очень трепетно относятся к вещам. Моя подруга Лена, еще одна мама троих детей, завела в тренировочный зал младшего, двухлетнего Гришу. Гриша побегал, попрыгал и устал. Мы решили пойти пить кофе, а вещи оставить в зале. Не получилось. Гриша начал собирать свой рюкзачок и рюкзаки старших сестер. Ходил серьезный с видом: «Добро оставили!» Спорить бесполезно. Проще собрать все: от игрушек – двух зайцев, одной собаки и здоровенного кота – до трех ледянок и одних санок. Очень домовитый мальчик растет. Двухлетняя Ева такая же – пока рюкзак не наденет, из квартиры не выйдет. При этом не позволяет ей помочь. Сама должна. А это занятие минут на пятнадцать.

* * *

– Софийка, уроков много задали? – спросила я, забрав девочек с тренировки. Сима уже учила в машине заданное наизусть стихотворение.

– Вообще не задали! – ответила первоклассница Софийка.

– А если подумать? – уточнила я.

– Подумала. Много. Но делать я их не собираюсь! – объявила радостно она.

В это же время моя любимица Полина, с которой я пыталась заниматься русским языком и делать домашнюю работу, написала диктант на четверку. Сложные и словарные слова написала правильно, но сделала две ошибки в слове «хорошо». Вместо «о», написала «а». Сидит и возмущается:

– Почему четверка?

– Потому что две ошибки, – ответила я.

– Так нечестно, слово-то одно!

Ненавижу задания, где нужно вставить букву. Причем в задании указывается, какую именно. Обычно «и» или «ы», «а» или «я», «у» или «ю». Полина написала все правильно, кроме одного слова. «Маша, помоги. Надо сделать работу над ошибками. Здесь какое слово должно быть. Жар?» – прислала мне сообщение Катя.

Тут я от обиды, что все мои репетиторские старания идут прахом, ответила, как учительница: «Задание читать надо внимательно! Правильный ответ – “жир”»! Полина, которая занимается художественной гимнастикой, тонкая и звонкая, с вечно спадающими джинсами и шортами, потому что держаться им просто не на чем, а утягивающая резинка не имеет стольких делений, вставила букву «о»: «жор». Подсознание подсказало пропущенную букву. На месте учительницы я бы пять с плюсом поставила – за юмор.

* * *

Разбирали с Полиной деление слов на слоги. Она никак не могла посчитать. Я уже и в ладоши хлопала, и головой мотала из стороны в сторону, как учили нас, – бесполезно.

– Полина, счастье мое, сколько слогов?

– Три.

– А если подумать?

– Четыре?

– А еще подумать?

– Больше или меньше? – Полине понравилось играть в угадайку.

– Так, давай сначала. Как мы определяем количество слогов в слове?

– Сейчас.

Я думала, Полина вспоминает правило или объяснение учительницы. Но она встала, вышла на середину комнаты, одернула юбку, поправила косичку и отчаянно закричала:

– Сколько в слове гласных, столько и слогов, это знает каждый из учеников!

– Боже, у меня уши заложило. Молодец. Правило ты знаешь. Тогда почему не применяешь? «Стрекоза». Сколько гласных?

– Три.

– Правильно. Значит, слогов сколько?

– Четыре!

– Что мы будем делать, когда дойдем до звуков и букв? – ахнула я.

– Уже дошли. Сегодня на уроке.

– Ты что-нибудь поняла?

– Не-а! – радостно отмахнулась Полина. – Но пятерку все равно получила, потому что правило только я знала.

– Поля, мы учим правила, чтобы правильно писать, а не пятерки получать.

– Ничего ты, Маша, не понимаешь в школьной жизни. – Полина посмотрела на меня с жалостью.

Сцена повторялась.

– Полина, птичка моя, почему ты написала «чаща» через «я»? Как нужно? – восклицала я.

Полина вставала, выходила на середину комнаты и громко декламировала:

– «Ча-ща» пиши с буквой «а».

На декламации всякий раз из кабинета выскакивал мой муж, уточняя, все ли в порядке. Точно? Ведь ребенок опять кричит.

Я завела для Полины тетрадку, но мне привычнее писать что-то на бумажках, салфетках, чтобы объяснять быстро. Да и детям обычно нравится писать на чем-то странном, да еще и как хочешь – вдоль, поперек. Да, в тетради должно быть чисто, но я же не учительница и могу позволить себе вольности.

– Полин, смотри, я тебе сейчас быстро объясню. – Я схватила лист бумаги и начала объяснять разницу между твердым и мягким знаками. – Поняла?

Полина кивнула.

– Отлично. Тогда давай запиши несколько слов в строчку, – предложила я.

Полина взяла тетрадку-черновик и принялась что-то усиленно в ней высматривать.

– Полин, ты чего делаешь? – не поняла я.

Моя воспитанница опять вышла на середину комнаты и объявила, естественно, на всю квартиру:

– Красная строка – важная строка! Приложи два пальца к строчке, отступи слегка! У тебя получится красная строка!

– Полина, ты прекрасно читаешь, но могла бы просто сказать, что с красной строки хочешь писать. Хотя сейчас не важно. Мне нужно, чтобы ты с мягким и твердым знаками разобралась.

А главное, каждый раз мой урок, к которому я готовлюсь, подбираю примеры, упражнения и диктанты, обещая самой себе, что все будет серьезно, уже через пять минут перестает идти по намеченному плану. Я начинаю хохотать. Полина хохочет следом. В результате мы с ней опять занимаемся всем чем угодно, кроме домашки.

* * *

Катя прислала фото. Она затеяла генеральную уборку кухни с использованием всех моющих средств. Велела младшей Еве сидеть на стуле и не двигаться.

– Видишь, я в перчатках. Тут везде химия, – объяснила дочери Катя.

Ева кивнула и сказала «ы», показывая на перчатки. Мол, давай такие же. Катя вывалила на стол все имевшиеся в доме. Пока Ева выбирала цвет и фасон, Катя успела отмыть плиту, духовку и помыть полы. Малышка натянула на руки розовые перчатки с ромашками и сидела, не дыша. Красота. Катя уже понимала, что в этих перчатках Ева пойдет гулять и ни за что их не снимет.

Ева вообще предпочитает сама себе выбирать одежду для прогулок. В жару гуляла в теплой вязаной шапке в виде совы. В летнем красивом платье и в шапке. На следующий день вышла в кепке отца, которая считалась давно утерянной. Кепка закрывала половину Евиного лица, но ее это нисколько не беспокоило. А еще через день она ушла гулять в бабушкиной шапке, меховой. В советские времена очень модной. Из настоящей лисы. Катя перебирала шкафы и наткнулась на эту шапку. Положила в коридор, чтобы не забыть вынести на помойку. Ева водрузила эту красоту на голову и снимать отказалась.

«Девушки, скажите, а моль, как вши, на голове живет? Чем выводить с головы ребенка?» – спросила Катя в нашем родительском гимнастическом чате, где можно задавать любые, самые странные вопросы и никто не удивится.

Дома же Ева могла решить, что у нее сегодня пляж, раздеться, натянуть на голову панамку и в таком виде ходить целый день. И сколько бы Катя ни убеждала дочь, что за окном зима – вон сугробы лежат, снежинки летят, холодно, Ева отказывалась одеваться и снимать панамку. У нее пляж – и все тут.

В этой ситуации я предпочитаю реагировать, как мой сын Василий. Если на качелях на детской площадке сидит девчушка в платье принцессы на три размера больше, значит, так надо. Если мальчик идет в карнавальном костюме очередного супермена, натянув, как положено, маску на лицо, и врезается в прохожих, значит, так надо. Поставьте ребенка в нужном направлении и идите дальше.

Ева решила пойти показать себя в перчатках папе.

– Ева, подожди, еще пол не высох! – ахнула Катя.

Когда она повернулась, Ева топала по полу, натянув перчатки на ноги.

– Боже, Ева… – простонала Катя, представляя, как выведет дочь на прогулку в проеденной молью лисьей шапке, летнем платье и в перчатках вместо сандалий на ногах. – «Вместо валенок перчатки натянул себе на пятки. Вот какой рассеянный c улицы Бассейной», – сказала она.

– Ы-ы-ы-ы? – тут же заинтересовалась Ева и пошла доставать купальник, среагировав на улицу Бассейную.

– Не-е-е-ет, – тихо прошептала Катя, мысленно дополняя образ дочери купальником.

Вечером, чтобы отвлечься и внести интригу в однообразие многодетной жизни, Катя подошла к мужу с клубничиной в зубах. Как в фильмах. Тем более что девочки за ужином не доели клубнику, а выбрасывать было жалко. Наутро же клубника обещала превратиться в кашу.

– Ты что, набила полный рот и прожевать не можешь? – обеспокоенно уточнил супруг.

Катя тут же поперхнулась клубничиной. Романтика семейной жизни в действии.

* * *

«Знаете, о чем я мечтаю? – Катя прислала вечером сообщение. – Ходить дома без тапочек. Голыми ногами по полу».

«Ты наступила на корону или на орущего пони?» – уточнила я.

«На голову куклы. Почему так больно-то? Она вроде без шипов», – пожаловалась Катя.

«Потерпи. Я все ждала, когда Вася перестанет играть в лего – мне рыцари в пятку вонзались», – вспомнила я.

Пишет уже вечером: «Сижу, наслаждаюсь сушками с киселем. Подошла Ева, стырила сушку и отпила кисель. Пришла Полина, забрала еще несколько сушек и сделала несколько глотков киселя. Следом Алиса. Ну почему? Пакет с сушками стоит в двух шагах. И кастрюля с киселем на плите. Почему нужно забирать и отпивать у меня? Почему у матери все хотят отобрать еду? У меня что – личный ключ от холодильника?»

«Катя, это прямой посыл от мироздания – хватит жрать!» – ответила Лена.

«Да ну вас. Я за поддержкой, а вы…»

* * *

– Моему папе сорок два года! – объявил на детской площадке мальчик Никита.

– Моей бабушке почти столько же. Семьдесят два, – хмыкнула Полина.

– Полина, будешь все лето заниматься математикой! – крикнула в полном ужасе Катя.

* * *

Пришло сообщение от Кати в наш родительский чат, который ничему не удивляется. «Решила покрасить брови. Купила краску. Кто знает, чем консистенция молока отличается от соевого соуса?»

Дальше пошли вопросы – какого конкретно молока: грудного, миндального или соевого? Все так увлеклись обсуждением видов и полезности молока, что Катя так и не покрасила брови.

«А у нас такое, – написала Аня и переслала сообщение из своего школьного чата: – Большая просьба родителям Максима Николаева давать еду ребенку с собой. Спасибо за понимание».

«Ужас», – отреагировали наши мамы, представив, как ребенок ходит голодный и просит еду у других.

«А я-то радовалась, что Тася начала есть, – написала мама Аня. – А она Максима все это время кормила. И не только она. Очень прожорливый мальчик, судя по переписке. Его весь класс подкармливал».

* * *

Рано или поздно, сейчас достаточно рано, дети придумывают себе личные подписи. Уже шестиклашек просят поставить автограф – например, в подтверждение того, что они сдали или получили книги в библиотеке. В нашем детстве мы подделывали подписи родителей. Я в подделках никогда не была сильна, зато мой друг и одноклассник Сашка Горбунов мастерски мог подделать любую. Опять же, в те годы еще требовалась подпись родителей в бумажном дневнике в конце недели. Современные дети сами нажимают в электронном журнале на кнопку «Дневник просмотрен родителями». Мама моей учебой не интересовалась и обычно отвечала: «Давно пора научиться подделывать мою подпись». Я старалась, очень, но не получалось. Учительница два раза сделала вид, что не заметила, а после третьей подделки вызвала маму в школу. Мама в школу явиться не могла, поскольку улетала в командировку. На вопрос учительницы, когда родительница вернется, я тоже ответить была не в состоянии. Честно сказала: «Не знаю». Конечно, мне никто не поверил, потому что командировки имеют даты начала и конца. Но только не в случае с моей мамой. Тогда-то на помощь и пришел Сашка Горбунов.

– Что тут подделывать-то? – хмыкнул он, посмотрев на образец. – Две закорючки. Вот с моими сложнее.

Я была восхищена подписью Сашкиной мамы – длинная, с завитушками снизу и сверху, подчеркиванием. Особенно впечатляла шляпка на букве «Г» – не шляпка, а шляпище. Я долго тренировалась, пытаясь придумать себе подпись не хуже, но так и не получилось. До сих пор рисую закорючки. А тогда мы с Сашкой образовали тандем – я писала за него сочинения, он рисовал мне записки с просьбой отпустить с уроков или с сообщением, что у меня болит голова, поэтому я в школу не приду.

Кстати, каллиграфия не только развивает умственные способности у детей, но и успокаивает нервы взрослых. Когда мне кажется, что я плохо соображаю – беру перо, тушь и вывожу буквы по прописям. И всех попадающих под руку детей увлекаю возней с перьями и тушью. А еще показываю настоящие раритеты – промокашку и копирку. Дети в восторге. А если еще рассказать историю про кляксы – вообще полный восторг. Самые неусидчивые егозы (интересно, можно ли употреблять «егоза» во множественном числе; была бы у меня ученица постарше, обязательно дала бы ей такое задание – свериться со словарями) сидят, высунув от усердия языки, и выписывают завитки на прописных буквах.

Вася расписывался в документах. Сима, посмотрев на его подпись, ласково поинтересовалась:

– Ты слоника хотел нарисовать?

* * *

Я заболела. Обычная простуда. Но если я болею, то как в последний раз. Лежу пластом и умираю. Тут еще голос потеряла. Хоть таблички пиши и показывай домашним, которые, конечно же, решили выяснить все насущные и накопившиеся вопросы именно в тот момент, когда мать потеряла способность говорить. Я или кивала в ответ, или мотала головой. Иногда пыталась издать звук, но даже хрипа не получалось.

Моя подруга, вернувшаяся из деревни от мамы, написала, что отправляет мне с курьером гостинцы – мед с домашней пасеки, утку свежезарезанную и куриные яйца, тоже, естественно, только что из-под куриц. Я написала в блокноте: «Курьер» – и показала мужу. «Аккуратнее с банкой, не разбить. Утку – в морозилку».

Курьер приехал неожиданно быстро.

– А где утка? – спросил муж, принимая не пакет с едой, а праздничную коробку. Спросил лишь потому, что я могла ненадолго прийти в сознание и написать гневные записки: как можно было не проверить доставку.

– Не знаю, – ответил, испугавшись, курьер, – не было утки. Честное слово. Вот, смотрите накладную.

В принципе, муж не удивился. Он давно отвык удивляться курьерским доставкам. Мало ли что я закажу? Значит, так надо. Василий еще в школе освоил услугу доставки, и мы с мужем предпочитали не знать, что находится в коробках. Все-таки он у нас физик, так что мог заказать что-нибудь радиоактивное.

Ну и мы просто уважаем личную жизнь каждого члена семьи, так что относим посылку адресату в комнату.

Вот, вспомнила. Буквально на днях раздался звонок в домофон. Неприлично рано. Сонный муж подошел к домофону.

– Доброе утро! Это курьер. – Юноша был бодр и весел. – Переводные татуировки заказывали?

– А, нет, – радостно ответил муж, – вы ошиблись. Точно не нам.

Как же не нам? Очень даже нам. Сын экспериментирует с двухнедельными переводилками, очень классными, кстати, чтобы выбрать место для постоянной тату. Отец был не в курсе, в отличие от меня. Я сама просила заказать мне какую-нибудь птичку, чтобы реализовать желание юности.

В тот день муж занес в комнату огромную коробку черного цвета, перевязанную черной атласной лентой. Внутри коробки были цветы и что-то еще, точнее, кто-то. Живой. На прилагавшейся к коробке записке черными чернилами было выведено поздравление. От бабушки, моей мамы, внучке – с отличным окончанием шестого класса. И подпись: «Навеки твоя бабушка», – что в сочетании с черной коробкой, черной лентой и моим состоянием здоровья выглядело… Я не знала, что делать. То ли умирать, то ли срочно звонить маме и спрашивать, с чего вдруг такие посылки.

– Там кто? – спросила с ужасом Сима, держась от коробки, стоящей на столе, на приличном расстоянии. Она вообще сюрпризы не любит. Тем более живые.

– Кажется, бабочки, – весело, но слегка натужно ответил муж, показывая в недра коробки.

– И что с ними делать? – уточнила Сима.

– Не знаю, спроси у Васи, – ответил отец семейства и сбежал в кабинет.

Он, как и Сима, с опаской относится ко всем насекомым. От мух они шарахаются и просят меня или Васю их выгнать немедленно. От ос и пчел просто в панике сбегают. При этом они не разрешают нам с Васей убить даже маленькую мушку. Им ее жалко. Поэтому я бегаю по комнатам, размахивая полотенцем, пытаясь направить полет мухи в сторону балкона или открытой форточки. Мухи не понимают, что я хочу спасти им жизнь, и кружат по комнате. Убедившись, что ни муж, ни дочь нас с мухой не видят, я прихлопываю ее полотенцем. Муха сама виновата. Я сделала все возможное. Комаров тоже убиваем или мы с Васей, или фумигатор.

Я насекомых не боюсь. Вообще мало чего боюсь в жизни. Вася в возрасте Симы и еще раньше обожал жуков, пауков, всех летающих и ползающих. До сих пор у него в комнате под потолком может свить паутину паук, и Вася дает ему спокойно жить. Мне категорически запрещено сметать паутину. К моему счастью, в Васином детстве еще не изобрели муравьиную ферму, так что я избежала появления в доме муравейника. Хотя в многочисленных коробочках сын все время кого-то выращивал и выхаживал. Однажды усадил в спичечные коробки гусениц и ждал, когда они превратятся в куколок, а потом в бабочек. Гусеницы ели свежую траву, спали, гуляли – Вася разбрасывал по полу листья и траву, чтобы гусеницы не догадывались, что гуляют по паркету. Но в куколок они, к счастью, так не превратились. Мне кажется, они умерли от обжорства.

Наша бабушка, видимо, решила, что раз любимый внук обожал насекомых, значит, и внучка будет в восторге от бабочек. Хотя нет. Внуку она бы прислала тарантулов или скорпионов.

Вася открыл коробку и пересадил бабочек на занавеску. Сима орала от страха и требовала вернуть бабочек в коробку. Бабочки оказались настолько прекрасными, что даже мне стало страшно – кислотно-зеленого цвета или ядрено-желтого. Огромные.

– И как их кормить? – спросила, заикаясь от страха, Сима. Это у нее от меня. Она тоже считает, что сначала надо накормить, а потом разбираться, что делать дальше. Вася уже гуглил про питание и воспитание бабочек. «Сколько они живут?» – написала я в блокноте и показала Васе.

– Зависит от ухода, – ответил он. – Недолго вообще-то. От двух дней до двух недель.

– Тебе уже получше? – подошла ко мне через полчаса Сима.

Я вяло кивнула.

– Тогда сшей, пожалуйста, домик для бабочек, они же должны где-то жить.

«Из чего? Есть образец?» – написала я, представляя, что в моем доме появится… как называется дом для бабочек? Серпентарий – для змей. Я решила не пользоваться гуглом, а вспомнить, чтобы потренировать мозг. Но мозг не откликался.

«Как это называется?» – написала я сыну.

– Инсектарий, – ответил он.

Точно, я знала, но забыла. У меня в голове крутился баттерфляриум.

Сима принесла мне все требующиеся материалы. Пришлось выпростаться из забытья, чтобы обнаружить себя заваленной сачками для ловли бабочек, ножницами и нитками всех цветов. Потом я распарывала сачки, следуя инструкциям в ютьюбе. Требовалось сшить сетку так, чтобы бабочки могли жить внутри и спать, прицепившись сверху, то есть снизу. Вася показывал ролики по благоустройству домика для бабочек. Сима просила блюдце и спрашивала, нет ли у нас детского пюре. А если нет, то почему? И тогда надо срочно купить, пока бабочки не оголодали с дороги.

Из кабинета появился муж, видимо, услышав мой безмолвный крик отчаяния, и предложил выпустить бабочек на свободу. В парк. И снова скрылся в кабинете, увидев, как я дошиваю инсектарий, а Вася показывает сестре, как правильно держать бабочку за пузо.

Нет, они хуже мух. Кормиться, как выяснилось, их нужно приучать и даже заставлять.

– У нас есть зубочистки? – спросил Вася.

«Есть. На кухне, вторая полка снизу, – написала я в блокноте. – Бабочкам нужно из зубов мясо выковыривать?»

– Нет, мам, их нужно накормить, – чуть не плача, объяснила Сима, – взять за пузико, поднести к блюдечку, зубочисткой расправить хоботок и макнуть во фруктовое пюре, чтобы они поняли, что это еда. Им можно есть или детское пюре, или банан. Можно половинку сладкого апельсина, сок, мед, разведенный водой, но домашний, а не магазинный.

«Пусть едят, что дают. Мед есть, и сок тоже», – написала я, уже отчаянно ненавидя бабочек. Все внимание было приковано не ко мне, больной и требующей заботы, а к ним, видишь ли, уставшим от поездки.

Вася как-то быстро разобрался с хоботками и выкармливал выводок. Одна бабочка оказалась очень бойкой и ела без всяких зубочисток. Вторая капризничала. Третья, кажется, была уже того, но Вася решил не сообщать об этом сестре. Тем более что Сима всем дала имена – Мия, Стефани, Андреа, Эмма и Оливия. А если ребенок кому-то дал имя, то все. Этот кто-то стал членом вашей семьи.

К вечеру выяснилось, что бабочки какают, как коровы. Загадили весь инсектарий.

«Как они размножаются? – написала я сыну. – Они все девочки?»

Сима тоже прочла мои послания и удивилась:

– Мам, ну, конечно, они все девочки. Как могут бабочки быть мальчиками?

«А вдруг? Тогда они отложат яйца, и мы будем воспитывать гусениц», – написала я.

– Я не хочу воспитывать гусениц, – расстроилась Сима.

– Не переживай. Из гусениц снова появятся бабочки, – подбодрил сестру Вася. – Я так в детстве думал. Собирал с листьев гусениц, клал их в спичечные коробки и ждал, когда они превратятся в бабочек.

– Превращались? – уточнила Сима.

– Нет. Ни разу, – признался Вася.

В дверь опять позвонили.

«Открой, пожалуйста, наверное, это моя утка», – написала я мужу сообщение.

– Кто там? – спросила дочь.

«Курьер. Утку привез», – написала я на листочке.

– Живую? – ахнула Сима и сбежала в свою комнату. После живых бабочек утка тоже могла оказаться вполне себе крякающей.

«Вася, скажи сестре, что утка уже мертвая. Пусть выходит из комнаты», – написала я сыну.

– Мам, ты правда хочешь, чтобы я Симе сейчас про труп утки рассказывал? – Сын пришел ко мне в комнату.

«Просто положите ее в холодильник», – написала я.

Ночь не пережили две бабочки. Утром они не подавали признаков жизни.

У меня даже голос прорезался от переживаний. Я могла хрипеть.

– Надо сказать Симе, что они отправились на радугу, – сказала я сыну.

– Мам, на радугу вроде собаки отправляются, – заметил Василий.

– Какая разница? Сходи с Симой в парк и положи бабочек на листочки деревьев! – прохрипела я.

– Что, они уже того? – спросила проснувшаяся Сима с плохо скрываемой радостью в голосе. – Пойдем в парк, посадим их на листики.

Мы с Васей открыли от изумления рты.

Впрочем, Эмма, оказавшаяся самой умной из бабочек, прожила у нас две недели, как и положено долгожительнице. Мы были счастливы. Значит, хорошо за ней ухаживали.

Я хотела спросить у мамы, что было в ее голове, когда она отправляла внучке бабочек в траурной урне, то есть коробке, но не могла. Все-таки иногда хорошо, что у меня пропадает голос.

* * *

Пришло сообщение от Симиной классной руководительницы: «В следующем году будет другой преподаватель по алгебре. Ян Борисович от нашего класса отказался. Попросился в другой». Дети расстроились. «Мы же ему ничего плохого не успели сделать», – уверяли они дружно. «Слабак», – написал Никита. «У него просто нет своих детей. Он в них не разбирается», – пожалела математика Катя.

Впрочем, Ян Борисович сбежал и из другого класса и вообще из школы. Девочки пытались его защитить и находили оправдание: «Он понял, что преподавание – не его», «Мы ведь совершенно невыносимы. С подростками трудно работать. А он еще очень молод. У него все впереди!» – писали они сообщения в чат. «Слабак!» – стоял на своем Никита. «Тяжело ему будет жену найти», – посочувствовала Катя. «Подумаешь, тридцать шестиклашек, попробовал бы он с одним младенцем справиться», – поделилась наболевшим Кристина, которая вдруг стала старшей сестрой, хотя в ее планы это не входило.

– Мам, я понимаю Яна Борисовича, – призналась Сима, – я бы тоже от нас сбежала. С нами талант нужен, а не просто способности.

* * *

Детей опять попросили заполнить анкеты – расформировывали по разным классам. «Любимая музыкальная группа, исполнитель?» Сима ответила – «Чайковский».

«Есть ли у тебя домашние животные? Какие?» Никита ответила: «Да, есть. Два младших брата».

«Ваши пожелания на следующий учебный год?» Дети ответили: «Счастья, здоровья, успехов в личной жизни».

* * *

Наша любимая бабушка, моя мама, должна была приехать в гости. Написала в последний момент, когда уже такси стояло у нее под подъездом: «Не могу. Упала. Лицо разбито».

Мне поплохело. Мама уже в возрасте. Любое падение опасно.

Я позвонила:

– Мам, где упала? Как?

– Не знаю, в ванной поскользнулась, – простонала родительница.

– Ты лежишь? Может, «Скорую» вызвать?

– Да, лежу. Не надо «Скорую». Ничего не сломала, только на лице синяк здоровенный. Не хочу внуков пугать.

– Тебе больно? Выпей хотя бы таблетку.

– Да, больно. Уже выпила. – Мама говорила очень убедительно.

– Все, я выезжаю к тебе, – объявила я.

– Нет, ни в коем случае! Я тебе дверь не открою. Сейчас лучше посплю. – Мама как-то разволновалась. Но она всегда волнуется, когда я объявляю, что приеду. Ей кажется, что я приезжаю с инспекцией и начну непременно ругаться. В принципе, так и происходит. Я начинаю ругаться. «Неужели нельзя хотя бы бульон себе сварить? Почему у тебя хлеб в хлебнице уже плесенью покрылся? Ты еще не настолько в возрасте, чтобы не сходить в магазин! Если не можешь, позвони мне, я все привезу или организую доставку, если не хочешь меня видеть. Зачем доводить до последнего?»

Но маму уже не изменить. Иногда, когда ей удобно, она впадает в состояние «сиротинушки», как я это называю, которая живет от пенсии до пенсии и экономит на молоке. Что, конечно, совсем не так.

Единственный человек, которому мама безропотно открывает дверь, ее бывшая сиделка Люба. Она упала мне счастьем на голову, когда я уже отчаялась найти сиделку для мамы. Несколько лет назад мама попала в тяжелую аварию и после больницы наотрез отказалась жить с нами. Мне она попросту не открывала дверь, не принимая меня в роли помощницы. Остальных помощниц и сиделок даже увольнять не приходилось, они сами сбегали через пятнадцать минут общения с моей родительницей. Только Люба нашла к ней подход, и только ей мама безропотно повиновалась. Ну почти безропотно. Мама помнила, что Люба и дверь может взломать, и МЧС вызвать, как уже случалось. Мама ее побаивается и готовится к ее приходу, как на парад, – маникюр делает, в салон бежит, щи-борщи варит. Даже прибирает квартиру, хотя Люба приезжает ровно за этим – убрать, приготовить.

– Люба, привет. Мама опять… зажигает… Упала, лицо разбила. Я волнуюсь. От моей помощи, естественно, отказывается. – Я позвонила Любе.

Та, конечно же, сорвалась с работы и поехала к маме. Прислала фото.

– Люба, дай Ольге Ивановне трубку, – потребовала я, потому что мама на звонки не реагировала.

Фоном я слышала, что она отказывается со мной разговаривать.

– Что случилось-то? – спросила меня Люба.

– Она нити сделала, а не лицом в пол упала! – рявкнула я.

– Какие нити? – не поняла Люба.

– Для красоты и молодости! – орала я. – Передай Ольге Ивановне, что в следующий раз я ей даже звонить не буду! Ну почему нельзя было сразу сказать, что сходила к косметологу, вставила нити, а не врать про падение в ванной лицом в пол?

– Ольга Ивановна передает, что в этом случае ты бы ругалась и орала, – ответила Люба.

– А сейчас я что, спокойна?! Не ору?! – Я сама мечтала вставить нити так, чтобы у меня перестал дергаться глаз.

– Вот поэтому я и не хочу тебя видеть! – крикнула в трубку мама, забрав на секунду телефон у Любы.

* * *

Мы уехали в отпуск. Но карма настигла меня и на отдыхе. Видимо, я кого-то отравила в прошлой жизни, поэтому в нынешней всех кормлю. И попутно занимаюсь чужими детьми.

Лежали на пляже. Я читала. К нам подошла девочка лет трех и начала копать в песке ямку. В ее распоряжении был большой пустой пляж и еще несколько прекрасных семей. Нет, она обосновалась рядом с моей головой. Сначала я ей надела свою шляпу, потому что солнце уже припекало. Потом Сима помогла ей построить замок.

– Где твоя мама? – спросила я малышку уже обеспокоенно. Прошло добрых полчаса, а ее родителей в округе не наблюдалось.

– Мама, – повторила, улыбаясь, та. Опять мне попался неговорящий ребенок. Хоть бы раз болтун встретился.

– Тебя как зовут? – спросила я и протянула ей конфетку.

– Есяˆ, – сказала малышка с ударением на «я».

– Больше конфет нет. Яблочко будешь? – Я выдала девочке яблоко, которое та быстро съела.

– Сё, – сказала она.

«Сё – это, наверное, всё», – догадалась я.

– Так как тебя зовут?

– Есяˆ, – повторила малышка.

– Зайка, у меня больше ничего нет вкусного, – расстроилась я. – Интересно, где же твоя мама?

– Мама, – улыбнулась девочка.

Девочку звали Есения, Еся, только она делала ударение на «я», поэтому я и не догадалась. Ее уже сорок минут по всему гостиничному комплексу в панике искала мама. Она оставила дочь на детской площадке, чтобы сбегать в туалет. Под присмотром другой мамы с ребенком. Но, видимо, те наигрались и ушли. Вот поэтому я сдаю всех детей из рук в руки родителям. Даже подростков. Сердце сковывает ужасом, когда представляю ребенка без присмотра. Меня в детстве постоянно теряли и забывали, так что я могу понять чувства ребенка и уж тем более дикий страх матери.

По пляжу бегали люди. Мы тем временем искупались, и малышка устроилась у меня между коленями. Грелась. Но мы же не знали, что ищут потерявшуюся девочку, которой надоело ползать по горке на детской площадке, и она потопала на пляж. Просто смотрели, как по пляжу туда-сюда бегают люди. Я развлекала малышку сказкой про Русалочку в вольном пересказе – мол, ее видели именно здесь и теперь ищут, потому что принц места себе не находит, не спит и не ест. Только про Русалочку и думает.

Мы, конечно, нашли Есину маму. Доложили, что Еся искупалась, съела яблоко и конфетку, построила замок. Все хорошо.

Ну почему нельзя называть детей понятно? Есения, безусловно, прекрасное имя, но «Еся», которое слышится как «есё» в речи ребенка, может означать что угодно. От «всё», до «ещё». А также еще много других слов.

Тем же вечером к Симе на детской площадке подошел мальчик. Маленький. По виду трехлетка. Бесхозный.

– Давай игать, – сказал мальчик. – Я кокодил и тебя сем!

– Мам, тут еще один ребенок без пригляда! – крикнула мне Сима, пребывая в некотором ужасе.

– Давай уйдем. Второго за день я не выдержу! – взмолилась я.

– Я тоже не выдержу, но надо! Иди ищи его маму, – велела мне дочь, усаживая мальчика на качели.

* * *

Полуторагодовалая девчушка плавала в бассейне под присмотром родного отца. Папа решил сфотографировать дочь. Малышка начала истошно кричать.

– Что? Вытащить тебя? Круг дать? Что? – не понимал отец.

Малышка орала уже громко и надрывно. Куда-то показывала. Злилась, что ее никто не понимает. Все окружающие пытались помочь и высказывали предположения, чего хочет ребенок.

– Пить, – авторитетно заявила чья-то бабушка.

– Нет, она куда-то показывает. Цветочек? Ты цветочек хочешь? – возразила чья-то мать.

Ребенок вопил пуще прежнего, показывая на родного отца.

– На ручки хочешь? – Он уже впал в панику.

– Господи, да что непонятного? – выскочила из душевой мать девочки. – На две минуты ушла. Ты телефон мой взял. Вот она и кричит. Все, Дашуля, смотри, папа отдал мне телефон. Да, он больше так не будет. Да, папа? Ты не будешь брать мой телефон. Нельзя брать чужие вещи.

– Да я сфотографировать только хотел! – оправдывался отец.

* * *

Моя любимица Полина вечером, укладываясь спать, любит задавать маме сложные вопросы:

– Мама, а зачем женщины на свидания ходят?

– Затем, чтобы через десять лет стоять у плиты, готовить еду, убирать и стирать, – ответила уставшая до чертиков Катя.

– Ладно, не пойду на свидание с Петей, – решила Полина.

– Мам, давай заведем котика? – попросила Полина.

– Нет, это плохо может кончиться, – ответила Катя.

– Для кого? – уточнила Полина.

– Для котика.

– У них что, тоже бывает аллергия?

– Не знаю. Почему ты так решила?

– Потому что Насте из моего класса завели котика, но у нее началась аллергия. И его пришлось отдать бабушке на дачу. А бабушка за ним недоглядела, и он ушел на все четыре стороны, как сказала бабушка. И для него это точно плохо кончилось.

Катя не стала рассказывать дочери, почему не хочет заводить дома домашних питомцев. Никаких. В детстве у них в доме всегда жили коты. На даче так и вовсе три штуки. Один слепой, другой хромой, третий нормальный, но злой. Все коты были найденышами – их приносила в дом младшая Катина сестра Аня. Они буквально попадались ей под руки или под ноги. Многих вылечивали и пристраивали в «добрые руки». Но с некоторыми Аня ни за что не хотела расставаться. Так в их квартире появился Лорик, позже переименованный в Лелика, поскольку маленькая Анечка не выговаривала «эр». Лелик был уже подрощенным котом и считал свою маленькую спасительницу кем-то вроде котенка, поэтому терпеливо сносил все игры в дочки-матери, когда Анечка устраивала Лелику тугое пеленание в одеяло. И покорно жевал морковку, виноградину и конфеты – все то, чем Анечка его кормила во время игры в чаепитие. Стерпел бедный Лелик, даже когда девочка решила сделать его красивым и обрезала детскими ножницами усы. Причем с одной стороны. Мама Анечки и Кати увидела, что у домашнего питомца что-то не так с внешностью, и дочку отругала, конечно. Девочка, чувствуя себя виноватой перед Леликом и признавая, что стрижка не сделала его краше, решила все исправить. Она замотала Лелика в одеяло и попробовала вытянуть усы с другой стороны. У нее была мягкая игрушка, тоже кот, у которого усы тянулись в обе стороны. Вот тогда Катя, спасая Лелика от сестры и выравнивания усов, поклялась себе, что никогда никого не заведет в собственном доме.

* * *

Я давно зареклась ездить в места, в которых провела детство, слишком знакомые, не меняющиеся десятилетиями. Точнее, нет, они меняются, конечно, – новые дома, дороги, магазины-рестораны, отели. Но менталитет людей не изменится никогда.

Черное море. Города, куда во времена моего детства было невозможно достать путевку. Ее все ласково называли «путевочкой» – и те, кто выписывал, и те, кто становился счастливым обладателем. Моя мама «выбивала» эти путевки, пользуясь квотами для жителей Севера. Детям работников буровых, строителям и всем тем, кто отправлялся за лучшей жизнью и северными надбавками, полагались «путевочки». Но на всех, конечно, не хватало. Надо было договариваться, «давать сверху» и включать связи. Бабушка, у которой я проводила все летние месяцы, а иногда захватывала май и октябрь, умерла, когда я училась в пятом классе. Зимой. Это я помню точно. Мама тогда уехала, не сказав куда. И про смерть бабушки я узнала от соседки, под присмотром которой, весьма условным, меня оставила мама. Я плакала по ночам, гадая, когда у меня закончатся слезы. Но смерть бабушки осознала много позже. Не после известия соседки и не в тот момент, когда вернулась мама – поседевшая, уставшая, чужая, пахнувшая по-другому. Резкая, отстраненная. Она с головой кинулась в работу, забыв про меня. Думаю, так она спасалась от боли. То, что бабушки больше нет и я никогда не смогу к ней уехать, по-настоящему поняла в мае, когда мама положила на стол «путевочку». С пятого класса я ездила в лагеря на море – на две смены, на три. Казалось, я навсегда останусь жить в пионерском лагере. Мама заранее не говорила, на какой срок меня отправляет, поэтому я, как и все, в конце смены собирала чемодан и строилась перед главным корпусом «для отправки». Вызывали всех по фамилиями, отмечая в списке. Только меня не вызывали.

– А я?

– Тебя нет, – отвечала старшая пионервожатая, пожимая плечами.

– Может, забыли? – уточняла я.

– Нет, не могли. Сейчас… – Она рылась в списках. – Ты на вторую смену остаешься.

Я была не просто «дедом» лагеря – детские лагеря от армии мало чем отличаются, – а старожилом. Мне даже многие завидовали – целых два месяца на море, а не две недели. И все можно – хоть на кухню иди в любое время, хоть плавай куда хочешь и сколько хочешь. Да, все так и было. К третьей смене я становилась кем-то вроде младшей пионервожатой. Раздавала с большого подноса на полдник булки или ватрушки. Могла взять себе две и чай налить на кухне, если заканчивался в общественном чайнике. Меня действительно отпускали плавать не в квадрате буйков на мелкоте, а доплывать до дальних буйков. Или уходить на дикий пляж вместе с вожатыми, где буйков не существовало. Вожатые пили вино, плавали голыми, я же просто плавала сколько хотела. Если бы утонула, никто бы и не заметил. Разве что повариха баба Таня, которой я помогала выкладывать котлеты на тарелки при раздаче, могла забеспокоиться, что я пропала. Повариха шмякала ложку пюре, я вилкой тыкала котлету и пристраивала на тарелку. Вдвоем мы быстрее управлялись. За помощь баба Таня шмякала мне две ложки пюре и лично выкладывала две котлетины. Но есть я не могла. Еда, переваренная, пережаренная, однообразная, утвержденная раз и навсегда кем-то, кто явно ненавидел детей и не желал им здоровья, в меня уже не лезла. В понедельник на обед – пюре, во вторник – макароны. И никак иначе. Не неделями, а месяцами, годами. Жаркое в среду, курица в пятницу. Ни разу не было, чтобы наоборот.

Булки – да, бабе Тане удавались. Она пекла каждый день разные, что, видимо, разрешалось, – то с маком, то с повидлом, то просто сдобные. Утром ставила тесто, замешивая в здоровенной кастрюле, чтобы к вечеру напечь. Четыреста штук. Иногда выходило четыреста пятьдесят. Но котлеты неизменно оказывались или переперченными, или пересоленными. Баба Таня не чувствовала вкуса, хотя честно пробовала сырой фарш. Просила меня попробовать, но я так и не смогла себя заставить. Баба Таня курила «Приму» и пила водку, как воду. Поэтому на ее вкусовые рецепторы полагаться не стоило, как и на память. Она забывала, посолила борщ или нет, и на всякий случай солила еще раз. Да и сама предпочитала посолонее и поострее. Острый перец могла есть не морщась. Впрочем, на булки она не жалела сахара и ванилина. Была доброй – в добавке никогда не отказывала и даже предлагала: «Кому добавочки?» Но никто не хотел – то, что лежало на тарелке, проглотить бы, какая уж там добавка… Всем пионерам, кто строил планы побега из лагеря домой, включая меня, баба Таня выдавала с собой «сухой паек» – пару яиц вкрутую, отварную картошку, булки или хлеб.

– Без еды сбегать нельзя, – серьезно говорила она. Конечно, потом шла к директору лагеря и докладывала, кто «утек». Беглецов возвращали или с автобусной остановки, или, самых прытких, с автовокзала. Мне удалось доехать до соседнего городка, дальше всех. И я знала, что меня «сдала» баба Таня.

– Зачем? – плакала я, когда меня поймали, вернули, и я опять стояла на раздаче, шмякая на тарелки котлеты.

– Так положено, – пожимала плечами баба Таня, – нельзя сбегать. Положено отбыть свой срок, вот и терпи.

Я была уверена, что до работы в пионерском лагере баба Таня сидела в тюрьме.

Но никто кроме меня не знал, что это повариха сообщала о побегах. Думали, ребята проболтались. А бабу Таню любили – она закрывала глаза на то, что мы воровали хлеб с подноса или сахар из сахарницы. Все просились на дежурство по кухне – перемыть подносы с несмываемым слоем жира или начистить ящик картошки. Баба Таня за труд платила щедро – угощала арбузом или дыней. Выдавала лишнюю ватрушку или могла пожарить картошку. Вкуснейшую, кстати.

– Баба Таня, почему вы всем такую картошку не жарите? – спросила я.

– Не положено, – пожала плечами баба Таня, колдуя над кастрюлей с рисом, давно превратившимся в несъедобную размазню.

Еще помню, про бульон или жаркое повариха говорила не «тушится», а «млеет». «Пусть помлеет пару часиков» – это относилось к мясу на суп, которое уже по виду было жестким и нежующимся. Баба Таня умела сделать его мягким – сначала отпивала из собственной фляги водку, а потом плескала ее же в кастрюлю. «Разомлело», – говорила баба Таня про разваренное в лохмотья мясо.

На окончание смены повариха всегда готовила сальтисон. Я думала, что благодаря жизни у бабушки, где резали куриц, барашков, коров, все знаю про мясо, но оказалось, что нет. Баба Таня призвала меня на помощь, и тот вечер я не забуду никогда.

На главном разделочном столе на кухне лежала свиная голова. Баба Таня стояла над ней, вооружившись топориком и примериваясь.

– Смотри, надо разрезать на шесть частей. Глаза я уже вынула, сейчас обрежу уши, – комментировала баба Таня свои действия.

В тот момент я уяснила главный жизненный урок – нельзя судить людей по внешности. Баба Таня, ловко орудуя тесаком, вовсе не была милой поварихой. Я нашла подтверждение своей догадке – она сидела в тюрьме, потом зарезала охранников и сбежала. Даже мужчины в селе, где я выросла, так ловко не резали баранов, как баба Таня – свиную голову.

– Ну что застыла? Вон, желудок в раковине лежит, промыть надо, – прикрикнула она.

Промывать внутренности мне было не впервой, но я никогда не сталкивалась со свининой. Наверное, поэтому грохнулась в обморок. От запаха, который ни с чем не сравнить и ни с чем не спутать, и от вида свиной головы без глаз и ушей. И желудка, который показался мне огромным и страшным.

Сальтисон – не холодец, который часто варили в северном городке, где я жила. Совсем другое блюдо. Другая консистенция – намного гуще. Сальтисон для меня стал символом, квинтэссенцией той детской лагерной жизни. Баба Таня укладывала сверху цветочки, вырезанные из морковки. От этого становилось совсем плохо – если знать процесс приготовления с самого начала… С момента вытаскивания глаз из свиной головы и обрезания ушей.

Залитая в желудок жижа, раздробленные кости свиной головы, в которой нет мяса. Застывшая жижа – страшная, мутная. Она не качается, как фруктовое желе, если тронуть пальцем. Жижа мертвая, в ней с самого начала не было ничего живого и свежего. Серого цвета, помойного, отдающего безнадежностью. Как жизнь, которую вели наши родители и которую обсуждали на кухнях. Как сам пионерский лагерь, куда ссылали детей, чтобы родители могли работать, выяснять отношения, выживать, «отдыхать» от детей, пока дети вроде как «отдыхают» в лагере. Лагеря позволяли родителям вообще забыть о том, что они родители. В обычной жизни они все-таки об этом вынуждены были помнить. А тут – на две недели, на месяц становились свободными и бездетными. Связь отсутствовала. Только через директора лагеря в экстренных случаях, о которых, конечно, предпочитали не сообщать. Мне как-то удалось сбежать в город, добраться до почты и отправить телеграмму. Но ее получила за маму соседка и забыла передать. Так что я быстро поняла, что баба Таня права – надо отбыть срок. Никто по УДО не выпустит.

После того, первого лагеря я спросила у мамы, что такое УДО, о котором часто вспоминала повариха. Отчего-то я думала, что УДО – это удочка, только сокращенно. Мама расшифровала аббревиатуру, даже не задавшись вопросом, откуда я ее знаю.

Помню, как купила на юге для мамы какой-то безумно дорогой набор косметики – что-то с лавандой. Мыло, крем. Мама его кому-то немедленно передарила. А я плакала еще месяц. Ведь из-за этого набора у меня не осталось денег. Вообще. Это был хороший урок. Я научилась оставлять деньги на «черный день». Когда увидела бабу Таню, которая продавала мясо у дальних ворот лагеря, куда пионерам ходить запрещалось, промолчала, никому не сказала.

– Это мои гробовые, – объяснила баба Таня. Она меня, конечно, увидела. Да я и не пряталась. – Если денег не будет, дети меня в морге оставят, не заберут. Я перед ними виновата. Пусть оставят, а гробовые мои между собой поделят. Хоть так смогу свою вину перед ними искупить. Вот соберусь помирать, положу сберкнижку на стол, чтобы они сразу увидели. Только после этого умру спокойно.

– Много вы скопили? – спросила я, чтобы поддержать разговор.

– Много, не много… – хмыкнула баба Таня, – все равно ведь переругаются, когда делить начнут. Сколько ни оставь, им мало покажется. За рубль перегрызутся.

– Моя мама – адвокат. С ней посоветуйтесь. Она скажет, как лучше написать завещание, – сказала я серьезно.

– Ой, ну что ты каркаешь? Какое завещание? Я же еще не помираю, – отмахнулась баба Таня, – мне еще лет пять минимум надо впахивать.

– Такое завещание. Чтобы дети не перегрызлись. Когда помирать начнете, не до этого будет. Надо заранее. Напишете, кому, сколько и что.

– Бедная девочка. Что из тебя вырастет… Ох, дай бог тебе судьбу полегче. – Повариха вытерла углом фартука слезы.

До сих пор, когда кто-то варит холодец, я чувствую запах через несколько лестничных клеток и борюсь с приступом тошноты. Почему на свадьбах и похоронах неизменно присутствуют два блюда – салат оливье и холодец с морковкой в качестве украшения? Сколько должно смениться поколений, чтобы холодец в качестве закуски, сопутствующей новому этапу жизни мирской и началу жизни загробной, перестал существовать? Так же, как засаленные столы, прогнившие от пыли занавески, тарелки со сколами, облупленные бокалы.

В селе, где я выросла, тарелки со сколами, «откусанную» посуду, тут же отправляли в мусорное ведро. Она несла несчастье в семью.

* * *

– Баб Кать, группа пришла, выдавайте, – беспокоилась администратор Людмила. Она, конечно, заслуживает отдельного рассказа. Одни ресницы чего стоят. Боже, это не ресницы, а шедевр, созданный не новомодными технологиями, а явно по старинке – поплевать на кисточку, нанести, потом присыпать ресницы пудрой (раньше – мукой), еще раз поплевать и вторым, третьим слоем, щедро. Ресницы получаются грандиозными, глаз не оторвать. Как лапки жука-навозника. С налипшими комками черной грязи. И взгляд томный, потому что нет сил эти ресницы поднять. Нет, не веки, не надо сейчас про Вия вспоминать. Веки как раз что надо веки – с тщательно прорисованными стрелками. Мне такие никогда не удаются. И в складках краска не скапливается в валики. Стрелки идеально ровные, до бровей. А сверху что-то мерцающее, сверкающее. Людмиле достаточно было моргнуть, чтобы ресницы взлетели. – Очередь не отсюда, а оттуда. Почему не логично? Разносы там, сюда идете, берете и по лестнице поднимаетесь. Не хотите подниматься? Так внизу садитесь. Разносы назад относите. Подносы, да, то же, что и разносы. У нас так говорят.

Баба Катя задерживает раздачу – ложки не может найти. Вроде бы несла, а куда положила – не помнит. Ложки эти – размером с половник. Из моего детства. Один плюх на порцию.

– А где ваши-то? Накрывать-то кто будет? – спросила меня Людмила.

– Я накрою.

Тоже из детства – накрыть, раздать, разложить. На всю группу или отряд. Чтобы Людмила не запуталась, кому уже выдано «питание», а кому нет. На группу сразу выдают. И суп, и второе. А то, что давно все остыло, так приходить надо вовремя.

– Не представляю, как вы всех помните, – сказала я бабе Кате, относя тарелки на столы. Детские порции, взрослые. Она раскладывала по справедливости – детям и лишний кусок мяса в суп могла положить.

– С восемьдесят девятого года я работаю, – спокойно ответила баба Катя, – всю жизнь здесь. После матери как заступила, так и работаю. Вы когда уезжаете? Через три дня? Вот всегда так. Только привыкну, запомню, сколько порций с подливой, сколько без, кому половину супа наливать, кому с добавкой, а вы уже уезжаете. Почему сейчас с подливой никто не ест? Без подливы-то совсем сухо.

Я крошила на тарелку серый хлеб. Баба Катя говорила «хлебушек». И «небушко», «солнышко», «морюшко». «Что ж вы без хлебушка-то? А на морюшко ходили сегодня, накупались? Небушко-то чистое, ни тучки».

Только в тех местах бывает тот серый хлеб, который я люблю. Да и белый – не батон, а кирпич – тоже. Но серый самый вкусный. Мы его в лагерях всегда воровали. Недостачу белого замечали, могли выволочку устроить и шмон по палатам, а серого никто не хватался.

Мне стало как-то нехорошо. Баба Катя. Баба не по возрасту – она была ненамного старше меня, – а по положению, доставшемуся от матери. Была баба Таня или баба Света, а теперь вот баба Катя. Да всегда так называли поварих. Разведенная. Да и был ли муж, не помнит. Был и сплыл быстрее, чем тьма в южных городках обрушивается. Еще две минуты назад светло, и вдруг – хоть глаз выколи. Звезды яркие, низкие. Закат всегда ослепительный, страшный. Сын, да, есть. Давно не приезжает. Уехал за лучшей жизнью. Нет, не в Москву. Зачем в Москву? И здесь можно хорошо жить. В Симферополе таксует. Никак не женится, не остепенится. Так бы, конечно, внуки сюда приезжали. На морюшко. Она уже любой невестке рада. Да пусть и не официальная. Лишь бы родила. Очень внуков хочется. Полялькаться, потетешкаться.

– А ты из наших краев, что ли? – спросила меня баба Катя.

– Почти. В детстве здесь часто бывала, – ответила я, не пускаясь в подробности. Баба Катя поджала губу. Рассчитывала на рассказ.

Что я ей могла рассказать из того, чего она не знала? Одинаковые палаты на двенадцать человек. Туалет общий на этаже. Дверцы, которые прикрывают ровно посередине. Если присядешь, видно по пояс, привстанешь – по плечи. Пока найдешь нужное положение, чтобы ни голова, ни задница не были видны… Замки, конечно, давно сорваны с корнем, крючок на честном слове держится, да и тот щель в двери уже не способен прикрыть. Открытые душевые. Конечно, общие. Будут еще делить на женские и мужские. Мылись сначала девочки, потом мальчики. Но мальчишки, конечно, раньше приходили, врывались. Девочки визжат, ребята гогочут. Ежедневный аттракцион. Девчонки, из тех, кто побойчее и понаглее, полотенцами на ребят машут, прогоняют. Но так, исключительно для вида. Игра такая. Под конец всем было наплевать – игра давно надоела обеим сторонам. Мылись с мальчиками – иначе горячая вода закончится. Да и с холодной часто случались перебои. Никто ни за кем больше не подглядывал – бытовые сложности уничтожили интерес к интимным подробностям. Интерес остался один – побыстрее смыть соль и грязь. Голову мылом помыть, лучше хозяйственным. А то, если вши заведутся, медсестра всем веселую жизнь устроит. У кого длинные волосы – отрежет, не спрашивая. И вонючим дустовым мылом намылит. Ребятам проще – сразу бритье машинкой наголо, и свободен.

До сих пор помню ту медсестру – Сталина Ивановна. Мы ее звали сначала Сталин, хотя та утверждала, что имя не в его честь дали, а в честь стали. Мол, чтобы у девочки характер стальной был. Не знаю, я бы застрелилась, лишь бы с таким именем не жить. Даже Джульетта, которую все звали Джулькой, и то лучше. Вообще в детских коллективах в то время лучше было иметь стандартное имя. Хотя мне Сашка Антипов каждый вечер голосил на гитаре «Мурку». «Мурка, ты мой котеночек… Маруся Климова, прости любимого». Повариха баба Таня называла меня Марусей. К Сталине Ивановне приклеилось прозвище Гестапо, которым ее наградил как раз Сашка Антипов. Потом ходили слухи, что не только следующие смены ее так называли. Прозвище осталось с ней на много лет и передавалось из уст в уста. Так же, как и прозвище начальницы лагеря. Ту звали Мумия.

Окрестили ее задолго до нас. Нам же достались уже легенды – говорили, что Мумии уже восемьдесят лет или даже больше. Нет, она не пьет пионерскую кровь, а высасывает детскую энергию одним взглядом. Мол, те, кто когда-то попадал в кабинет Мумии, потом выходили больные и зеленые. Обессиленные. Еле ноги волочили. Будто не дети, а старики какие-то. Потому что Мумия всю их детскую энергию забирала и подпитывалась ею.

В эти мифы верилось легко, поскольку начальницу лагеря все смены видели всего два раза – в день приезда и в день отъезда. Она стояла на сцене и отдавала приказ поднять флаг смены и опустить флаг смены. Получалось, что я ее видела чаще, чем все остальные, и меня донимали вопросами. Что я могла рассказать? Мумия была без возраста, особенно если смотреть издалека. Всегда тугой пучок, белая блузка, черная юбка и туфли на каблуках. Баба Таня говорила, что директриса в этом лагере с момента основания.

– Сама не уйдет, ее только вынесут отсюда вперед ногами, – смеялась повариха. – Дай бог ей здоровья, меня на работу взяла. Никто не брал, а она взяла. Сынок у нее неудачный получился… Жаль ее. Только работа и держит.

– А что с сыном?

– Так известно что. Снаркоманился и помер. Семнадцать лет всего мальчонке было. После его смерти она и замерла будто. Ходит, говорит, а неживая. Хватит разговоры разговаривать, давай, яблоки еще надо перемыть. Вон ящик стоит. А то обдристаетесь, мне потом отвечать.

Перед заездом новой смены, в середине и в конце, Сталина Ивановна усаживалась во дворе, и к ней выстраивалась очередь из пионеров. Она проверяла всех на вшей. Надо было встать на колени, чтобы ей было удобнее, и она вонзала свои когти в голову, а когти у нее были что надо – длинные, острые. Этими когтями она проводила по голове, делая очередной пробор. И это точно похлеще, чем пальцем по стеклу или «крабика», когда пальцами по коленной чашечке проводят – пробирает до костей. Но самое ужасное случалось, если Гестапо обнаруживала гнид. Она сдирала капсулу с волоса вместе с волосом, укладывала на ноготь и давила другим ногтем. С наслаждением. Вид при этом у нее был совсем нездоровый. Мы были убеждены, что она точно чокнутая или, как тогда говорили, «шизанутая». Потом, намазав дустовым мылом жертву и заставив ходить с пакетом на голове чуть ли не целый день, Гестапо лично смывала голову несчастной, а это, как правило, были девочки, и начинала вычесывать волосы гребнем на белое вафельное полотенце. Да, за это можно было бы сказать ей огромное спасибо, если бы не конец процедуры. Она начинала давить на полотенце вшей. И это занятие доставляло ей настоящее удовольствие. До сих пор вздрагиваю, вспоминая.

* * *

Мы даже не целовались после дискотек. Никакой интриги. Знаешь, что у Кольки пахнет изо рта, потому что он забыл зубную щетку и решил в принципе не чистить зубы. У Сашки такая поросль по всему телу, что понятно почему прозвище – Орангутанг. Леха – Гулливер. Ни одного волоска на теле. Взрослый, старший отряд, а ничего не растет. Даже борода. Худющий, высоченный. При волнении выдавал девичий румянец.

Чем мальчики отличаются от девочек? Да ничем. Мы это в лагере узнавали. Всем одинаково страшно и стыдно. Девочки прикрывают грудь, не важно – рано развившуюся или никак не развившуюся, «доска – два соска». Мальчики – мужское достоинство. Все одинаковые, поставленные в равные условия, когда можно только выживать, но не жить. Лишенные хоть какого-то уважения к нуждам. Когда в лагере на полдник полагался арбуз, абрикосы или другие фрукты, баба Таня всегда причитала: «Опять дристать начнут. А мне-то что делать? Положено выдать, я и выдаю. Надо ведра поставить по палатам». Арбузы всегда были нежно-розовыми, а абрикосы – недозрелыми. Я после бабушкиной северокавказской деревни знала, как выглядят настоящие фрукты, и никогда не ела их в лагере. А остальные…

Ночь проходила в беготне до ведра. Вожатые разрешали открыть окна, чтобы дать выход запаху испражнений. Но тот не выветривался. «Поносили» все. Баба Таня утром варила овсянку на воде без масла. На обед – рис с отварной куриной грудкой, лапша куриная. На свой страх и риск повариха меняла утвержденное меню. Каждый раз боялась, что заметят – лапшу вместо свекольника сварила, а рагу на грудку заменила, еще доложат куда следует.

– Посодют меня с вами, – причитала баба Таня, – точно посодют. А мне-то что делать? Каждый раз одно и то же.

Пока дети мучились поносом, вожатые лежали над такими же ведрами, но уже лицами. Домашнее вино, купленное тайно у местных умельцев, вызывало мгновенное опьянение и такое же мгновенное отравление. Блевали все, даже самые крепкие. Сталина привычно разводила марганцовку в трехлитровых банках.

Утром все ходили бледные и вялые. В лагере объявляли «день самоуправления», что означало – делайте что хотите. Все хотели одного – умереть. Гестапо скармливала и детям, и вожатым активированный уголь и заставляла выпить раствор марганцовки. Если вы когда-нибудь запивали таблетки активированного угля марганцовкой, вы меня поймете. Если нет, то у вас было счастливое детство.

Нас в душных автобусах вывозили на пляж – загаженный. Переодевались «под полотенчиком». Обязательно играли в пляжный волейбол над криво натянутой сеткой. Кто не мог ходить по гальке и камням, считались больными и нервными. Слабаками. Я с тех пор по горячим камням могу пройти, даже бровью не поведу. А вот наступить в воде на палку с воткнутым ржавым гвоздем, потом загреметь в городскую больницу – считалось геройством. Прививка от столбняка? Нет, не слышали. Всех тогда от оспы прививали – по шраму на предплечье, точнее, его наличию или отсутствию, я сейчас могу определить возраст человека. В больнице на чистых простынях, с душем, в котором всегда была вода, хоть горячая, хоть холодная, было хорошо. А больничная еда, не в обиду бабе Тане, казалась в миллион раз вкуснее. Я попала в больницу не со столбняком, а с потерей голоса. Причем тотальной. Не хрипела и не сипела, ни звука не могла издать. Даже Сталина тогда перепугалась. Впрочем, я до сих пор могу онеметь на нервной почве. Тогда про нервную почву у детей ничего не знали и не хотели знать, поэтому в больнице меня кормили аскорбинкой, гематогеном и устраивали прогревания – надо было дышать через трубку. Но поскольку эта трубка была чуть ли не одна на всех и ее забывали протереть после предыдущего пациента, я так ни разу и не смогла пройти процедуру. Меня начинало рвать, едва я видела трубку, которую требовалось засунуть глубоко в рот. Так что в больнице меня лечили не пойми от чего. Внезапная рвота не позволяла меня выписать. Если бы кто-нибудь спросил, я бы честно объяснила, что реагирую на трубку, которая прошла через несколько ртов, но меня никто не спрашивал – я ведь не говорила.

По возвращении из лагерей все дети направлялись в поликлинику за справкой – искали дизентерию. Остальное никого не интересовало.

Было ли что-то хорошее? Конечно, было. Ночные купания, «королевская ночь», когда все мазались зубной пастой, письма подружек – мы писали друг другу, находясь в разных городах. Отправляли свои фотографии. Рассказывали про школу. Дружно собирались встретиться на следующий год, на второй смене. Нет, на третьей. Я ждала этих писем, длинных и подробных. С обязательными приписками в конце: «Жду ответа, как соловей лета». Тогда еще существовал эпистолярный жанр. Письма никогда не выбрасывались. Я перематывала их лентами и хранила. Жаль, сейчас нельзя обмотать лентой чат в ватсапе. И жаль, что современные девочки, девушки могут легко закончить отношения одним движением – удалить чат. И первая любовь, детская, подростковая, не останется в памяти. И они никогда не узнают, каково это – получить письмо, в котором Сашка пишет, что полюбил другую девочку и это письмо – последнее. А потом сидеть и плакать над стопкой писем, не зная, выбросить их в мусорное ведро или сжечь. Выбросить, а спустя час рыться в мусорке, вытаскивая заветную стопку, перемотанную ленточкой, в которой зачитано до дыр каждое послание. Вытащить, обрыдаться и снова выбросить. А потом снова вытащить и оставить на память самое первое или третье, с признанием в вечной любви и засушенным цветком. Нет, то, которое пришло с ракушкой, уже расколотой. Ту ракушку Сашка нашел в вечер первого поцелуя и, оказывается, хранил. Оставить себе хоть осколочек той ракушки.

«Построились по парам. Даша несет флаг отряда. Не отстаем, не растягиваемся. Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд!» Мы шли сонные, вялые, ополоумевшие от солнца, пляжного волейбола и вожделенного купания в теплой жиже, в которую превращалось море, засунутое в буйки. Нестерпимый запах. Нас заставляли дышать, потому что полезно. И это не тина, а сероводород.

Вожатые мазались грязью, считавшейся лечебной во всех возможных смыслах. Ходили черные, как негры, потом долго смывались. Ребята дурачились, а девушки верили, что станут красавицами. Покрывались прыщами или сыпью, но все равно снова мазались. Для чего? Да фиг знает. Но все мажутся. Вон тетки черные стоят на берегу, раскидав руки в стороны. В те годы многие загорали не лежа, а стоя. До сих пор не понимаю почему и, главное, зачем. Чтобы ровнее загар лег? Нигде такого нет, только на наших пляжах. И чтобы непременно сначала до красноты, до ожога, так, что не притронешься. Потом лежать в душном номере, намазавшись толстым слоем сметаны, и страдать. Покрыться волдырями, сдирать лопнувшие ошметки кожи. Это отдельное удовольствие – подхватить край и тянуть, чтобы ровная полоска сошла. Опять до красноты. Вернуться с каникул обугленной, как головешка, неровно, с белыми прогалинами на внутренней стороне рук и пятнами на ногах. Коленки всегда быстро загорают, как и ступни. А так, как ни вертись подобно шашлыку на мангале, все равно получишься шашлыком – где-то недожаренным, где-то подгоревшим. Лицо и руки – в пигментных пятнах. Наплевать. Зато по возвращении все обзавидуются: на море была, загар сразу видно, не на грядках и не в беготне по городу полученный. Детей на пляж без трусов выводили, чтобы целиком загорели. Шоколадка. Мать, которая отправила ребенка на море, – героиня. И не важно, что потом ребенок по ночам кошмарами мучается, от кишечной палочки лечится. Главное – «морюшко», пусть и загаженное. Солнышко. А про тепловой удар, когда ребенок без сознания валялся, уже все забыли. Зачем плохое вспоминать? И про глистов тоже не надо. Ну зарылось дите в песок, все зарываются, и ничего. Откуда в песке глисты-то? А то, что рвало его, так это точно от арбуза.

Все медуз ловят, и ничего. Почему у моего-то ожог? А как не ловить? Надо ж обязательно выловить, в руках подержать и на горячий песок бросить, чтобы медуза растаяла. Обязательное развлечение для детей. Без него – никак.

– Да шо тебе та медуза сделает? – слышала я крик бабушки. Внучка, девчушка лет восьми, панически боялась зайти в море, покрытое ковром из медуз. – Ты отгребай их руками и плыви.

А внизу, под ногами, – скользкие, покрытые водорослями, камни. Девчушка так и топталась на песке, не в силах зайти в воду хотя бы по колено. Бабушка кричала, что больше внучка на море не пойдет. Та, кажется, была только рада такому обещанию-наказанию.

На берегу рыдает малышка. Ей жалко медузу, которая на ее глазах расплавилась и исчезла.

– Что ты плачешь? Вон их сколько в море. Сейчас еще одну убьем, – говорит ей мать. Малышка рыдает пуще прежнего.

Сейчас хотя бы не заставляют детей полоскать горло морской водой. Меня выписали из больницы. Голос я обрела, но говорила тихо. Орать речовки не могла. Петь строевые песни категорически запретили. И Гестапо лично взялась за мое исцеление. Увидев, что я хорошо плаваю, она устроила мне персональную экзекуцию – плавала вместе со мной. Мы доплывали до буйков, и она требовала, чтобы я набирала воду в рот и прополаскивала горло. Я покорно полоскала, чтобы побыстрее вернуться на берег. Но Гестапо брала с собой пустую бутылку из-под пива и набирала в нее морскую воду. И я должна была целый день курлыкать этой водой с привкусом пива. Когда я заговорила в полный голос, Гестапо была счастлива. Она считала это своей личной победой. Я же просто решила избавиться от экзекуций. На отчетном концерте Гестапо сидела в первом ряду и чуть не плакала от счастья – я пела в хоре про крылатые качели.

Я помню Светку – мама ей в лагерь выдала только трусы от купальника. Не потому, что не было верха, а потому что «чего прикрывать, два прыща твоих, что ли?» А Светка – уже тринадцатилетняя, но не такая развитая, как Наташка – уже с полноценным вторым размером, знающая все про месячные, которые называла «мески». Лежала, страдала. Ее не гнали на пляж, а оставляли в лагере. Как же мы ей завидовали и тоже хотели, чтобы побыстрее эти «мески» начались. Наташка рассказывала страшилки – что волосы во всех местах вырастут. Даже усы. И на руках тоже.

– У тебя же нет усов, – заметила я.

– Мне повезло. А у моей одноклассницы Аньки выросли. А на руках, как на ногах – черные и длинные, – ответила авторитетно Наташка.

– И что делать? – ахнули все девочки.

– Как что? Вырывать! – ответила Наташка.

– Врешь ты все, дура, – хмыкнула отчаянно Светка.

Все согласились – врет, конечно же. Я промолчала, потому что знала – бывают волосы и на руках, и на животе. Даже усики у некоторых растут. Как в бабушкином селе у многих женщин. И да, вырывали. Ходили к тете Лине – она лучше всех владела искусством депиляции. Скручивала две толстые нитки и с их помощью быстро избавляла от лишней растительности на теле.

Светка же сидела на пляже одетая и тайком лила слезы. Вожатой отвечала, что не умеет плавать и не хочет. Не могла признаться, что у нее нет верха от купальника. Мы ей предлагали свои, но она мотала головой – не надо, тогда вы не будете купаться.

Это сейчас я везу дочери четыре купальника на две недели – и слитный, и раздельный, спортивный для бассейна, для пляжа открытый. Тогда у нас у всех был один купальник. Мне мой сшила бабушка. Я его очень любила и не хотела, чтобы у меня выросла грудь. Тогда бы купальник стал мал. Мой купальник был не как у всех девочек. Красивый. Лифчик с оборками.

Мальчикам было проще – купались в обычных «семейниках». А Петьке – обладателю модных настоящих плавок, привезенных из Финляндии, – доставалось по полной. Он только раз появился в этих плавках, так его засмеяли и наградили кличкой Петька-Облипон. Конечно, от зависти. Все о таких плавках мечтали. Но проще было Петьку обсмеять, чтобы не «выставлялся».

Я все помню. К сожалению. А что забыла, память тут же подкидывает.

Экскурсии, когда ты четыре часа трясешься по разбитым дорогам в душном раскаленном автобусе. От окна печет, если села на солнечную сторону. Занавеску закрывать нельзя, не положено. Да и не хочется – она липкая, грязная, со следами соплей и не пойми чего еще. Потом куда-то идешь, не понимая зачем. Хочется присесть на лавочку или прямо на бордюр, но нельзя, не положено. Хоть в обморок грохнись – поднимут и поведут под белы рученьки. Потому что по плану у отряда экскурсия, а план срывать нельзя. Голос экскурсовода переходит в истошный крик – она тоже устала. Ей все до чертиков надоело. Особенно эти детские группы. Одуряющая жара, солнцепек. Липнущие к телу майка и шорты. Вода – только в уличных фонтанчиках. Хватаешь воду ртом. Долго. Пока не оттолкнут следующие жаждущие. Все равно не напьешься. Все знают – перед экскурсиями лучше не пить и не есть – туалетов нет, придется терпеть. В музейный не пустит уборщица: «Засрете тут все, не намоешься после вас. Не дети, а дебилы. Дома тоже ссыте мимо? Смывать за собой вас не учили? Одного пусти, все попрутся». Выход был один – попросить женщину, милую и добрую с виду, чтобы провела в туалет. Чтобы сказала уборщице, что я с ней, а не из лагеря.

Все хотели спать. Всегда, постоянно. Но даже садиться на кровать не в тихий час и не после отбоя категорически запрещалось. Впрочем, желание присесть быстро пропадало. Одеяла даже летом в лагере выдавали шерстяные. Пропитанные потом предыдущих поколений пионеров. Перед сном мы вынимали одеяло из пододеяльников. А утром снова вдевали, чтобы заправить кровать по всем правилам. Быстро учились делать это двумя движениями, иначе весь отряд получит строгий выговор за то, что одеяло вытаскивали.

– Вы вытаскиваете и рвете, а мне что? На списание? Или из своих платить за порчу постельного? – кричала на нас сестра-хозяйка Милена Николаевна. Ее все называли Мегера. – Увижу, кто порвет, пусть родители платят.

Пододеяльники были не просто порваны, а продраны и подлежали списанию еще лет десять назад.

– Уголком подушку ставить надо, – продолжала кричать Мегера, показывая, как именно требуется укладывать подушку.

– Какая разница? – обязательно спрашивал кто-то из девочек или мальчиков.

– В жизни пригодится, – хмыкала Мегера. – В армии и тюряге проще будет. Вот попадете туда, меня добрым словом вспомните.

Мы ложились на пол, открывали окно. И лежали на сквозняке. Кондиционеры? Мокрые простыни, развешенные на кровати. Главное, успеть сдернуть, если с обходом шла Мегера.

Она не скрывала своей ненависти – и к лагерю как месту работы, и к детям. Да и ко всему, что двигалось и издавало звуки.

– Устроили пансионат, – вопила она, требуя немедленно застелить простыни. – На мокрых поспите. Зато не вспотеете.

Счастье, если заболел и попал в лазарет, где тихо, чисто и туалет рядом с палатой. Всегда прохладно. И можно спать в любое время. Или сидеть на кровати. Тайком сбегать в библиотеку, взять книжку и читать, когда никто не видит. Врач разрешала, медсестра делала вид, что не видит, как я прячу книгу под подушку. Но если Старшуха, старшая пионервожатая, придет с проверкой и застукает, тут же выпишут:

– Раз читать можешь, значит, выздоровела. Глаза ломать она в состоянии, а на зарядку, как все, – так больная.

Ее так все и звали – Старшуха. Имя-отчество никто не запоминал. Она не умела говорить спокойно и тихо. Вопила на весь лагерь. Так, что в ушах звенело от ее крика. Книги она ненавидела. Признавала только стенгазеты. Леньку Поленова, которого тут же нарекли художником, назначила ответственным. Ленька хоть и занимался в художественной школе, никакого отношения к художнику Поленову не имел. Однофамилец. Сам страдал. Ленька отказывался, говорил, что не умеет пока портреты. Умеет только яблоко с тенью и вазу.

– Так зачем портреты? Ты карикатуры рисуй в стенгазете, как в журнале «Крокодил», – велела Старшуха.

Ленька, конечно, изобразил нечто похожее и предъявил, отчаянно потея и отрывая на пальцах заусенцы.

– Так и я так могу, палка, палка, огуречик, – хмыкнула разочарованно Старшуха.

После этого Поленова нарекли Поленом и отстранили от стенгазет, к его неимоверному счастью.

* * *

Больше тридцати лет прошло. Сидя в кондиционированном автобусе, я проезжала до боли знакомые места – Саки, Евпатория. Господи, как же мы ржали над названиями. Истерично, на все лады склоняли. Когда совсем не оставалось терпения, когда до смерти хотелось домой, оставалось только шутить. А еще были в моем детстве модные и считавшиеся элитными Гурзуф и Ялта, Феодосия и Керчь, Судак и Балаклава.

– Вы, наверное, в первый раз у нас? – спрашивают постоянно.

– Да, в первый раз, – отвечаю я, чтобы соврать самой себе.

Я все знаю про воду, которую нельзя пить из-под крана, – кишечная палочка гарантирована. И про местное домашнее вино – хотите жить, идите в магазин и покупайте в бутылках. Хотя и это не залог счастливого пробуждения.

Когда мой двадцатилетний сын отправился с друзьями в Крым, я насильно заставила его уложить в рюкзак все виды активированного угля и таблетки от всех известных медицине видов отравления.

– Пожалуйста, только не пей кагор, портвейн, вино из канистр и шампанское, – заклинала я его.

– Мам, ну ты-то как-то выжила, – рассмеялся сын.

– Сама удивляюсь, – призналась я.

Менталитет не изменится ни с поколением зет, ни с поколением икс, ни со следующим, не важно, какой буквой его нарекут. Все живут одним днем, одним сезоном. Дальше – хоть трава не расти. Медицинская помощь? Организм сам поймет, что наступит шиндец, и мобилизуется. Мой организм. Остальным я выдаю таблетки из огромного пакета – привезла из Москвы сразу от всех болезней. Потому что на месте от всех болезней есть только ромашка.

Наши дни. Я опять вижу те же дорожки, те же буйки. Море, поделенное на квадраты, прямоугольники. Вся прибрежная полоса в буйках. Для кого эти бесконечные заборы, заграждения, ворота? Даже море поделили. Как можно поделить воду? Еще как можно. Не для спасения утопающих и безопасности проживающих. Те пусть плывут куда хотят. Важно обозначить владения на песке, вбить колышки. Этот пляж принадлежит такому-то пансионату, этот клочок – уже другому. И буйки на воде обозначают владения. Один гребок – и ты уже на чужой территории. Смешно. Убирают пляж, если и убирают, тоже строго на своем участке. А что там творится, если отойти на метр, не важно. Как если бы в квартире наводили порядок, а мусор выбрасывали на лестничную клетку. Это ж уже не наша ответственность, а не пойми чья. А то, что воняет под носом, никого не волнует.

Заброшенные остовы строений. Когда начали стройку? В прошлом веке. Тогда же и бросили. Корпуса-призраки. Заросшие бурьяном огромные территории. Пляжи с будками для прохода и смывшимися под дождями объявлениями, прикрученными давно и намертво. «Вход по пропускам. Время приема солнечных ванн… время приема воздушных ванн… санитарный час…» Санитарный час на море. Что это вообще такое? Нет, не уборка пляжа, потому что там ничего нельзя – только смирно и по часам «принимать ванны». Не есть, не пить, не курить, упаси боже. К этим пляжам нет доступа. Все забито, намертво заколочено. По пляжу тоже не пройти – прибрежная полоса завалена стухшими водорослями, камнями, выброшенными, кажется, со стройки. Здесь же – едва видимая тропинка и расчищенный кусок пляжа с остатками костра. Так и есть – пионеры, то есть уже современные дети, тащатся на прощальный костер. Каждый несет в руках палки. Роняют по дороге. Одинокая странная палатка, которую и не приметишь. Ни дорог, ни отдыхающих, ни отеля поблизости. Как эта палатка здесь вообще очутилась? Вода, мороженое, соки. К ней кидаются вожатые, им из-под полы выдают пиво, вино в пластиковых бутылках. Судя по запахам – и еду какую-то. Да, эта палатка точно не прогорит.

– Заказывайте, что вам привезти? – окликает меня мужчина, поскольку я застыла на дороге.

– А что можете? – спрашиваю я.

– Да в принципе все, – пожимает плечами мужчина.

– А дальше там жизнь есть? – я показываю на тупик. Очередной забор, наваленные камни. Дорожка упирается прямо в них.

– Есть, только дороже, – отвечает мужчина. – Оно вам надо?

Не надо, но я перелезаю через наваленные камни и иду дальше.

На пирсе, огромном, заброшенном, построенном когда-то для больших кораблей, а не для маленьких снующих «ракет», обосновались бакланы. Страшные, черные. Сидят и смотрят в одну сторону. Не двигаются. Даже не каркают. Мертвый пирс с птицами-чучелами. Жуткое зрелище на самом деле. Стая или две. Сколько их там? Двести, триста? Сидят только по утрам, потом улетают. Летят, раззявив клювы. Страшно. И оторвать взгляд невозможно. Я застываю на месте и смотрю. Хичкок? Нет. Это птицы-смертники, лишь ожидающие своего часа. Смирились с неизбежностью и ничего не хотят. Даже рыбы, которая прыгает им в рот. Они летят, потому что положено лететь. По графику. Планируя над морем. Но жизни в этом полете нет. Они не дерутся, не перекрикиваются, не заводят брачных танцев, не бьются за место. Они уже давно мертвые. Как и пансионаты, от которых ничего не осталось. В одном окне горит свет, а в остальном здании – темнота. И страшно представить, кто живет в этой комнате, в этом здании: приговоренные к смерти или уже умершие, ставшие призраками.

Идешь на пляж и вдруг слышишь истошный, истерический смех. Злой, издевательский. От этого смеха хочется побыстрее унести ноги. Сума-сшедшая, идущая следом? Нет, птица, летящая над головой. Лучше бы нагадила, чтобы подтвердить примету – помет на голову к счастью и деньгам. Чайка. Белая. Худющая. Летит и истошно хохочет. «Человеческим голосом», – сказала моя дочь.

Эту чайку не хочется накормить, она несет страх и отчаяние.

– Чайки же говорят «дай, дай», – сказала дочь, и я поняла, что она имеет в виду мульт-фильм про рыбку-клоуна Немо, где смешные чайки говорили «дай, дай». – А эта кричит «ай-ай-ай», будто ей больно.

Только сбежали от чайки, как на нас выскочил мужчина с двумя белыми голубями.

– Погладь, – сунул он голубей Симе под нос.

Она отшатнулась.

– Странная девочка, – удивился мужчина, сам страшный, в грязной майке, загоревший до состояния угля.

– Ничего не странная. – Я тоже шарахнулась от него в сторону. – У вас птицы на орнитоз проверены?

– Москали, – прокомментировал мужик и выругался. – У себя орнитоз поищи.

Мне даже отвечать не захотелось. Мужик говорил это, констатируя факт, не желая нахамить. Просто поддержал разговор. И ушел, обиженный, рассчитывая на продолжение диалога.

Да, мы отличаемся. Скоростью движения, например.

– А можно побыстрее, пожалуйста? – Я добежала до магазина купить «баклажку», как здесь выражаются, воды. Шесть литров. Мне надо успеть вернуться и забрать дочь с тренировки. Продавщица двигается медленно, нехотя, переговариваясь с товарками про какого-то Андрюху.

– Чё как ошпаренная-то? – Это уже мне.

– Привыкла, – отвечаю я, решив не скандалить.

– Бедная, – вдруг заботливо смотрит продавщица и уточняет не без интереса. Остальные замолчали и тоже слушают: – Кто так ухайдокал-то?

– Жизнь, – честно признаюсь я. В этих местах вранье чувствуют за километр.

Продавщица кивает с пониманием и советует взять другую воду, а не ту, которую я выбрала.

– У этой запах, будто нассали в нее. Где только наливают? – объясняет она. – А чё в аппарате не берешь?

– Каком аппарате? – не понимаю я.

– Вон стоит. Три рубля литр. Подставляй и набирай. Нормальная вода.

– Хорошо, спасибо.

– Выдыхай, бобер, – отвечает продавщица и неожиданно выставляет на прилавок бутылку вина. Я покорно беру, стараясь не думать о том, из чего сделано то вино. Но цена вдруг оказывается выше средней. Я смотрю на этикетку – мне это вино еще в Москве советовали. – Бери, хорошее, не пожалеешь. Вот это, – она махнула на полки рукой, – или обосрешься, или обблюешься. Будут домашнее предлагать – не бери. Это пусть пионеры бухают, а нам надо здоровье беречь. Чай, не девочки, – хохотнула она грустно.

Вино оказалось вкусным и таким, как я люблю. Здесь все так – начинается со скандала, заканчивается по любви. Даже нет, по состраданию. Здесь всегда готовы пожалеть тех, кому плохо. Бесполезно качать права, кричать про обязанности и прочее. Надо пожаловаться – на жизнь, мужа, любовника, работу, не важно. Лучше, конечно, на все сразу. Но на здоровье лучше не жаловаться. Не поймут. Вот жизнь беспросветная задолбала – это аргумент. Голова болит или давление – таблетку выпей. От этого есть таблетки. А от жизни еще не придумали. Мужика одного оставила, так сама дура. Конечно, загуляет. А с другой стороны, ну и от них нужен продых. Пусть хоть обгуляется, зато две недели не видеть его. Это я уже на следующий день услышала. Видимо, в моем молчании, в выражении лица было что-то такое, что вызвало у продавщицы отклик.

Жанна. Красивая невероятно. Ну почему такая красота пропадает в таком захолустье? Она двигалась между полками, как в танце. Бывает такой природный артистизм и врожденная грация. Она так на стремянку за бутылкой залезала, будто по винтовой лестнице во дворце поднималась. Женщина, которой можно было дать и тридцать, и пятьдесят. Огромные глаза, высокие скулы и шрам – толстая змея от уха до середины шеи. Жанна его не стеснялась, даже гордилась.

– Это мой покромсал, – пояснила она, когда я невольно задержала взгляд.

– Простите, – сказала я.

– А чего простите-то? Пусть молодые девки смотрят да умнее будут. Меня ж еле откачали. Зашили, собаки, плохо. Да и нет у нас специалистов – красоту наводить. Заштопали, как умели. Но спасибо, что спасли. Урок мне на всю жизнь.

– За что он так с вами? – спросила я, почувствовав, что Жанна ждет вопроса.

– Так ни за что. За что мужики баб калечат да руки им отрубают? Привиделось, что я на кого-то посмотрела. Ну и пьяный был, ясное дело. Вот все спрашивают, чё не отбилась, я ж бойкая, любого пьянчугу отбрею. Могу и бутылкой по голове засандалить, если буйный. А вот бывает так, что в ступор впадаешь и ничего сделать не можешь. Только лежать и удары его терпеть. Руки и ноги ватные, тело – будто не твое. Не подчиняется оно тебе. Страх нападает дикий. Вот он меня и полоснул. Не, убивать не хотел. Проучить. А когда кровищу увидел, так сам соседей и позвал. Потом ходил, прощение вымаливал, я ж на него заявление написала.

– Его посадили?

– Зачем посадили? Заявление я забрала. Ну придурок, чё с него взять. Не маньяк какой-то, не насильник, не убийца. Зачем его в тюрягу-то? Ходит себе, землю пылит. Женился, ребенка родил.

– А новую жену он тоже бьет?

– Может, и бьет, а может, и нет. Кто ж его знает? Не моя забота.

Вот такая логика. С одной стороны, предостеречь молодых женщин от мужей-извергов, демонстрируя шрам. С другой – полное равнодушие к тому, что этот изверг может делать со своей второй женой.

* * *

– А почем погладить птичек? – подошла к мужчине с голубями женщина с двумя детьми. Громкая, голос, как труба. Дети, парни-погодки – беснующиеся, вопящие, – с наслаждением давили улиток, которых было много, очень много. Особенно в раскуроченном железном основании разбитого фонаря. Мальчишки доставали из него улиток горстями, бросали на землю и прыгали на них, стараясь задавить за один раз как можно больше. Старшему надоело прыгать, он взял улитку, выбрав покрупнее, оторвал панцирь и смотрел, что будет дальше – поползет, не поползет.

– Я кому сказала не давить улиток! – прикрикнула на них мать. – Живодеры. Щас у меня оба получите пиндюлей под зад. Идите птичек погладьте.

– Сто рублей. А они им головы не свернут? – испугался владелец голубей. Даже сонные птицы, кажется, вздрогнули и решили сорваться с руки хозяина от греха подальше.

– Могут, – расхохоталась женщина-труба.

– Ма-а-ам, давай пончик купим, – заскулил старший сын, показывая на надувной круг в виде пончика. Там были разные – и в форме мороженого, и в виде крокодила.

– Я те щас куплю! Задрал уже. Так чё? Будете гладить или как? Женщина, а вы тут стояли? – Это уже ко мне. Я приросла к асфальту.

– Нет, мы не будем, – поспешила отказаться я и сбежала.

Мы привыкли бежать даже во время прогулок. Невозможно гулять вдоль моря. Лучше быстрым шагом, измеряя пройденные шаги телефоном, фитнес-часами. Устанавливать цель и сверяться – достигла или нет. Но и прогулки – пройденные четырнадцать, пятнадцать тысяч шагов – не спасали от накатывающей депрессии, безнадеги и ощущения нереальности происходящего. Машина времени в действии. Только я не просила отправлять меня в то время.

Налево лучше не ходить. Я тут же погружалась в детство. Шашлыки на мангале, овощи, разложенные на одноразовых тарелках, шатающиеся пластиковые столы и стулья, покрытые многолетней грязью, – уличное кафе-шашлычная. Вокалистка даже не средних лет, поющая про любовь на засранной, заблеванной веранде. Разливное пиво. «Пивасик», «винчик». Запах шашлыка из давно стухшего мяса, смешанный с запахом блевотины и дешевого пива. Девушки, парадно наряженные для вечернего променада. Ресницы у всех, как у одной, – щедро наращенные, три-дэ эффект. Каблуки-копыта, естественно. Мини-юбки, чтобы показать все и сразу. Грудь, упакованная в пуш-ап. Мягкие, белые оголенные животы. Молодые, привлекательные или не очень тела, доступные по первому зову. Все настолько откровенное, как шашлык, – понятно с первого взгляда, каким будет вкус. Певица поет про любовь. Уже без надрыва. В голосе усталость, тоска. Но поет чисто, не фальшивит, значит, нашего поколения, не привыкшего работать «на отшибись». Отрабатывает. Явно за плечами профессиональная школа. Я останавливаюсь, слушаю. Точно, конса, консерватория, в анамнезе. Но не сложилось, что-то пошло не так.

Ругань на площадке, где стоят таксисты. Женщина, судя по всему, вызвала специальное, с бустером для ребенка.

– У вас же ремней нет! – возмущается клиентка. – Как мы поедем?

– Это я уже не поеду. Вы мне еще штраф должны! – Таксист тут же заходит на скандал. – Все ездят и не выеживаются.

– Как ездят? Ни на бустере, ни на заднем сиденье у вас нет ремней. Как ребенка пристегивать? – не понимает женщина.

– Нормально ездят! Так чё, едете или штраф платить будете?

– Не поеду. Я же специально вызывала, ждала вас больше часа. Именно с бустером. Вы же берете на двести рублей дороже, чем остальные. – Молодая мать отчаянно пытается понять происходящее. – Тут ехать три минуты, а у вас в тарифе стоит семьсот рублей. Как такое возможно? И ремней безопасности нет. – Она смотрит в телефон, пытаясь разобраться, как пожаловаться на таксиста и где привычные звезды агрегаторов: «оцените поездку, водитель был в маске?» Никаких оценок, никаких масок. – Я не поеду. Вызову другое такси. У вас тут есть «Гетт» или «Сити-мобил»?

Водитель покрутил пальцем у виска, решив не связываться с ненормальной. Ага, «Гетт» ей подавай.

– Я обязательно оставлю отрицательный отзыв, это, в конце концов, вопрос безопасности. Вы же детей возите, – продолжала молодая мать.

– Женщина, кукурузку купите! – окликнула ее продавщица с пляжа. – Две всего осталось. Как раз вам и сыночку.

– Нет, спасибо, – отмахнулась та.

– Возьмите, не пожалеете. У меня не только соль, но и сахар есть. Хотите, сахарком присыплю? Я ж знаю, что дети сладкую теперь едят, вот и ношу на всякий случай.

– Ладно, давайте. Одну с солью, другую с сахаром. – Молодой матери нужно было время, чтобы понять, как действовать дальше.

– Вот и правильно, – обрадовалась продавщица, – и вам хорошо, и мне. Не люблю товар возвращать. Держите. А если вот здесь пойдете, по пляжу, через пять минут окажетесь, где вам надо. Наши-то, дельцы, по центру начнут колесить, еще и в пробку попадете. А тут напрямую, потом подниметесь – и все. Чего так убиваться-то?

Я в очередной раз убедилась – здесь умеют сострадать. Несчастным и подскажут, и помогут, и накормят. Не бесплатно, конечно, но все же. А работать – нет, не умеют и не хотят.

Мой давний приятель, оказавшийся летом на другом конце Черного моря впервые в жизни, сказал, что чувствовал себя маленьким мальчиком. Особенно в магазине. Будто он подросток, который пришел купить сигареты или бутылку дешевого вина.

– Слушай, со мной так все разговаривали, как в детстве в булочной. Мне года четыре было. Я взял булку и уронил. Подошла продавщица и начала отчитывать. Я от страха описался. До сих пор помню, как стою, а надо мной нависают продавщица и кассирша, а маму из-за них даже не видно. И они на меня так смотрят, будто я преступление какое совершил. Вот и здесь так же. Заходишь, а на тебя уже смотрят так, будто ты или обоссался при всех, или сейчас бутылку с водой из холодильника украдешь. И тетки такие же. Один в один.

– Твой сын пополнил словарный запас? – хохотнула я.

– Даже не начинай, – простонал приятель. – Мы его потом к бабушке отвезли. А теща у меня филолог. Она каждый день звонила и кричала, что мы привезли ей не внука шестилетнего, а урку. «И какая была необходимость погружать ребенка в подобный социум?» Можно подумать, я хотел в него погружаться! Но жена требовала моря.

Я опять вспомнила лагерь. Кажется, это были Саки. Вика – дочь большого начальника, отправленная в лагерь, как сейчас сказали бы, для социализации. Нашитые личной портнихой наряды, модный купальник – мини-бикини, не сшитый, а купленный. Трусы с завязками по бокам. Вика никогда не купалась и не раздевалась. Сидела на полотенце и смотрела, как плавает ее отряд. Только один раз разделась – ее заставила Старшуха. Насильно. Стояла над ней и комментировала:

– Что у тебя там? Три сиськи или ноги кривые? Нечего отбиваться от коллектива. У нас тут все равны. Раз приехала, живи по уставу лагеря. Мне тут отщепенцы не нужны.

У Вики был мягкий белый животик. Она вся была мягкая и белая. Тогда-то мы, девочки, и увидели ее купальник – ахнули от восторга, онемели от зависти. Вика же решила, что все дело в ней, а не в купальнике. Мы – вечно голодные, поджарые, с накачанным прессом, легко раздевающиеся, не стесняющиеся своего тела, очень отличались от нее, откормленной, стеснительной, холеной, умазанной кремом. С пушком, виднеющимся над трусами. Наверное, именно этого она и стеснялась – заметной волосяной дорожки, ведущей от пупка вниз.

Но мы смотрели не на растительность, а на купальник. А еще на головной убор. Боже, у Вики была шляпа, настоящая, плетеная, с лентой. Подходящая под роскошный купальник. Один цвет. У нас-то даже панамок не имелось, не то что шляп. А Вике мама велела головной убор не снимать, чтобы не напекло и лицо, не дай бог, не загорело. Вика говорила, что лицо не должно быть загорелым, а почему – не помнила. Но маму слушалась – шляпу не снимала и сидела в тени. А мы… если напекло – нырни с головой. Еще на панаму тратиться. Трусы на голову натяни и ходи. Про лицо мы слушали внимательно. Потому что нос красный, подбородок черный. Под глазами – белое, а на лбу и на щеках выступившие конопушки. Они появлялись даже у тех, у кого их сроду не было. «Сроду-роду», как говорила Старшуха. Руки тоже были черными, но не до конца, а ровно до того места, где начинались рукава футболок. Животы, конечно, белые, ноги – черные. Грудь и спина – красные.

Вика тогда, раздеваясь, доплакалась до настоящей истерики. Ее трясло. Мы не могли ее успокоить, как ни пытались. Наконец, она провалилась в спасительный обморок. Старшуха велела принести воды и полить:

– Цирк тут устроила.

Но никто с места не двинулся. Поливать Вику грязной соленой водой мы точно не собирались. Наконец на помощь пришел вожатый, отвечавший за мальчишек. Он кинулся, подхватил Вику, велел мальчишкам сбегать за водой из фонтанчика и предупредить водителя. Потом на руках донес Вику до автобуса и потребовал немедленно везти в лазарет. Да, к счастью, ничего страшного не произошло – нервное перенапряжение, тепловой удар. Старшуха, вызванная в кабинет директрисы, которая подробно объяснила, кого она довела до срыва и что ей за это будет, остаток смены вела себя тише воды, ниже травы. Даже по палатам не ходила, не проверяла, кто не спит после отбоя. Вику оставили в лазарете, пока она сама не пожелает вернуться в отряд, на свободном режиме, от греха подальше. Девочки носили ее наряды, явно сшитые по выкройкам из «Бурды». И, конечно, красились ее косметикой. Негласное правило лагеря – пока ты в лазарете, твое имущество становится общим.

* * *

Заброшенный маяк. Заколоченная, заваренная намертво дверь. Кому он светил, когда работал? Наверняка тем кораблям, которые приставали к пирсу. Или так и не пристали, а остались лишь в планах. Как не были заселены новые корпуса пансионата. Здесь, прямо напротив. Когда-то новые. А сейчас, спустя тридцать лет, облезшие, с крохотными балконами, наверняка считавшимися модными и современными. Новое здание было обнесено сеткой-рабицей, в некоторых местах с зазубринами сверху, вроде колючей проволоки, чтобы никто не смел перелезть. А зачем лезть? Что там осталось? Иногда вспыхивает светом одинокое окно и появляется фигура. Сторож? Нет, кто-то живет. Вот еще один балкон – «живой». Полотенца сушатся. И вдруг – звук разбитого стекла. Явно окна. И тут же – поток отборного мата. Чуть дальше – дырка в сетке, как без дырки-то? Всегда должна быть, хоть в заборе, хоть в сетке – короткий путь на волю. Через сетку оттуда выскакивают мальчишки-подростки лет по тринадцать и бегут сломя голову. Вслед несется брань. Куда они бегут? Все равно придется возвращаться. Кто согласился жить в этих заброшенных зданиях? Наверняка не бесплатно. И сколько тогда стоит заселение? Да, именно это слово. «Заселяемся», «выселяемся», «сдаем номер».

Километры загаженных владений – проще сжечь, чем вычистить. А раньше – вход только по пропускам, санаторным книжкам, которые дороже паспорта. По ним и на пляж – предъявить медсестре при входе, – и в столовую – администратору показать, которая смотрит так, будто ты лично ее объесть пришла. Везде – на входе, выходе – предъявите, ждите. Сдайте, получите. «После 21:00 выход запрещен». Режимная зона, а не здравница. Пансионат для сумасшедших, которых нужно контролировать, а то ведь так и норовят сделать не то, что положено. Кем положено? Не важно. Положено, и все тут. Все так живут, подчиняются и не ропщут. А если не нравится, так и не притесь сюда.

Синдром толпы – все подчиняются, не заметив, насколько быстро, одномоментно меняется сознание. Ты больше не сам по себе, не личность, а часть коллектива, жилец, один из многих. Ты никто и звать тебя никак. У тебя есть только номер проживания. Никто не спрашивает фамилию, только номер. Как в пионерском лагере – ты не Петя Иванов и не Маша Сидорова, а «из какого отряда?».

Это обезличивание мгновенно отражается на психике – всем хочется ходить парами, даже в магазин. Противостоять? Можно, но тяжело. Или нужно иметь прививку от толпы, причем с детства, или характер. Все вдруг – что тридцать лет назад, что сейчас – дружно ищут себе пару, пусть временную подругу. С ней – и на пляж, и в магазин. Списаться – «вы выходите?» «куда пропали?», «где встречаемся?». Самостоятельные взрослые женщины вдруг становятся не способны сходить в одиночестве в магазин за водой и пройти десять минут до пляжа. И дружат не по схожести интересов или общности тем для разговоров. А по тому, кто готов быть ведомым и лидером в паре. Одна предлагает сходить в магазин, другая соглашается, хотя и необходимости особой нет. Просто «Рассказ Служанки» какой-то… Почему синдром толпы вдруг накрывает умных и образованных? И почему тот, кто не соглашается, вдруг становится изгоем и вступает в действие правило: «Против кого дружите, девочки?» Да, здесь непременно нужно иметь хотя бы умозрительного врага, против кого-то дружить. Стадное чувство захлестывает, оно по-своему прекрасно, гарантирует некую безопасность – проще смешаться с толпой и не высовываться. Коллектив – не сила, а порочная связь. Она пронизывает нутро, становится привлекательной и занимает все сознание: «А почему меня не позвали?», «Почему на меня так посмотрели?», «А они шушукались точно про меня».

На отдельном листке в красивой папке, лежащей на столе в номере, – цены за разбитую чашку, утерянную ложку, порванную простыню. Сколько нужно заплатить, чтобы никогда в жизни сюда не возвращаться? Чтобы перебить и разорвать все, что есть в этом номере, немытое, засаленное, с пятнами, пылью, плесенью, запахом. Больше ни за что, никогда, в очередной раз клянешься самому себе. Но идешь, как дурак, и бросаешь монетку в море на прощание. Все так делают. Все идут. И бросают дружно. Ритуал. А почему вы не пошли и не бросили? Как объяснить?

То, от чего бежал все эти годы, вдруг проверяет тебя на прочность. То, что культивировал в себе с того самого лета, в пятом классе – не быть как все, не идти строем, не кричать то, что кричат остальные, и удалось, почти к пятидесяти годам, заслужил, завоевал право послать всех, идти налево, направо, лишь бы не в ногу, плыть против течения, вдруг оказывается хлипким. Все едут на экскурсию. Почему вы отказываетесь? Вы подводите весь коллектив. Если вы присоединитесь, цена будет на двести рублей меньше со всей группы. Не хотите? Почему? Что ответить? Потому что… С какого места начинать объяснять? С пятого класса?

– Сколько заплатить, чтобы не ехать? – спрашиваю я, зная, что спровоцирую обиду.

– Вас никто не заставляет, – конечно, в голосе организаторши звучит обида, – но вы многое теряете. Там прекрасные виды для фоток. Могли бы в «Инстаграм» выложить.

– Не сомневаюсь, – говорю я.

Да, сейчас все ездят ради «фоток» в «Инстаграме». И экскурсовод говорит не «насладитесь видом со смотровой площадки», а «у вас есть возможность сделать фотки».

Я опять борюсь с желанием воткнуть кому-нибудь ручку в глаз. «Фотки, спасибки, встречаемся на бассейне, по ходу, короче». И это – из уст экскурсоводов, организаторов экскурсий.

А еще неистребимое – «снять с питания». Если уезжаешь, тебя «снимают с питания». Экскурсия предполагает сухой паек, но и его нужно идти и «заказывать». Стоять и просить, будто подачку. Его выписывают, будто одолжение делают. Даже не знаю, что хуже: получить засохший бутерброд с липкой ветчиной или остаться без обеда, отвратительного, несъедобного – опять салат из ошметков того, что осталось со вчера или с позавчера, замазанное густо майонезом, тоже старым, судя по цвету. Питание в этих местах становится жизненно важным пунктом распорядка дня. На завтраки, обеды и ужины не опаздывают, приходят заранее и толкутся, скандалят в очереди с подносами-разносами. «Вас тут не стояло». Хотя можно дойти до ближайшего магазина и купить фрукты, йогурты. Но нет, сознание, подкорка головного мозга отчаянно сопротивляется. Нельзя сниматься с обеда. А булки? Как же булки? Выдадут утром? А если нет? Ты эту булку и есть не будешь, но главное – получить, завернуть в салфетку и унести. Животное желание, не поддающееся никакому разумному объяснению. Пусть сохнет в номере, отправится в мусорку, но взять надо непременно. Вырвать с подноса.

Все знакомо. Лучше бы не было. Некоторые радуются омлету с нестерпимым привкусом картофельного крахмала. Стойкому, трясущемуся на тарелке квадратику. Перловке, которой засыпают и мясо, и маскируют недостаток овсянки. А еще пшенке. Куда же без нее. Главная каша моего детства. На гарнир, на утро, на десерт. Современные дети елозят ложкой в тарелке и есть отказываются.

Все несъеденное сгребается в здоровенные бадьи. И потом куда выносится? Мне всегда жалко продукты. Ну почему, если к выброшенным салатам никто никогда не притрагивается, их все равно будут готовить? Изо дня в день, из года в год, из десятилетия в десятилетие.

Подгнившие, мятые со всех боков огурцы засаливают. Я помню, что на засолку всегда отбираются мелкие, тугие, стойкие огурчики, которые потом получают «хрумкими». А здесь – вялый огурец, прикрытый вялым же пучком петрушки. Со слоем грязи сверху – на засолку ведь не моют, зачем? Малосольными их назвать сложно. Да, соль отбивает душок гнилости, но есть нельзя. На них даже смотреть без боли невозможно. Недоеденные огурцы отправляются в свою третью жизнь – в солянку. Туда же опять ошметки ветчины, подгнившие помидоры. И свинина под майонезом – позавчерашний обед – тоже. Боюсь представить, какая жизнь у этого куска свинины. Пятая? Точно соскребли майонез – вкус чувствуется. Зачем выдавать по три недозрелые абрикосины или по куску розового безвкусного арбуза? Чтобы все обдристались? Повариха тетя Катя, вторя своим предшественницам и коллегам, так и говорит: «Опять обдристаются». Но все берут, как булки. Раз положено, значит, надо брать. Можно пройти двести метров и выбрать любой арбуз. Можно дать парню из овощной лавки пятьдесят рублей, и он привезет настоящий арбуз, сладкий. Но нет. Все едят этот, розовый, напичканный химикатами.

Есть при этом хочется до одури. Голод заставляет бежать в столовую пораньше, чтобы встать первыми в очереди и получить плюху рагу. Господи, если это рагу, то я трюфель. Хочется кричать: «Почему ничего не меняется? По-че-му?» Повариха, перенявшая вахту от собственной матери, то же самое ела и видела в своем детстве. Почему она все это продолжает готовить? По технологическим картам, замусоленным, заляпанным, устаревшим еще в прошлом веке. Кто заставляет ее нарезать аккуратными кубиками отварную картошку, синюю, с черными глазками, не пошедшую на суп или на гарнир, прикрывать ее кукурузой из банки и щедро посыпать заветренным горошком? Сыр, самый дешевый, уже подплесневелый, туда же, на крупной терке горкой. И плюхать майонез сверху? Да, ее этому научила мать, а ту когда-то – ее мать. Наверное. Но почему нельзя отказаться? Сказать, что не будет так готовить, и просто выложить на тарелку свежий нарезанный огурец? В конце концов, накормить директора пансионата нормальной едой и убедить его ввести новое меню. К его же выгоде.

Что называется свободой? Именно это. Не идти строем, не делать так, как кем-то когда-то заведено, потому что гадость и мерзость. Иметь возможность отказаться от массовых развлечений в любом виде. Свобода – это счастье одиночества и тишины. Свобода – право сказать «нет». Свобода – иметь право выбора, собственное мнение и независимость.

Здесь, в этих местах, свободы нет и не будет. Технологички на кухнях пережили наше поколение, переживут и поколение наших детей. Я не удивлюсь, если моя дочь, не дай бог, конечно, повторит мой путь. Приедет в места, где была в своем детстве, и привезет туда своих детей. И вспомнит про разносы-подносы, запеканку из макарон и морковки. Будет забирать плюшки-ватрушки и ходить по той же дороге, по которой ходила я, – раздолбанной, с выбоинами, ямами. Так и не отремонтированной. Если за пятьдесят лет не сподобились, так и не соберутся. Потому что дорога – государственная собственность, деньги на ремонт были выделены, ответственного, точнее, уже трех, посадили. Теперь ждут, что будет дальше. А дальше ничего не будет. Ни частные собственники дорогу не отремонтируют, ни государство больше не выделит. А если и выделит, опять разворуют.

Да, уборщицы теперь называются горничными. А какой смысл, если ничего не меняется – как елозили грязной тряпкой посередине комнаты, так и елозят. Могут пошуршать ершиком в унитазе и оставить грязной раковину. Требовать, скандалить? Призывать к сознательности – они же не бесплатно убирают, а за зарплату? Сами ведь постоянно жалуются, что работу сложно найти, так почему не делать ее хорошо? Бесполезно. У них такой опыт скандалов, что никому и не снилось. Жаловаться в администрацию? Тоже бессмысленно. Потому что Анжелка хоть и елозит, зато всегда трезвая и не ворует, не то что предыдущая. Еле скандал замяли, когда та обнесла номер.

Я молча забрала у горничной швабру и ведро. Вылила грязную воду, налила чистую, плеснула средство. Она стояла, онемев от такой наглости. А еще от неожиданности. Я отмыла номер, отдраила раковину и унитаз. Перестелила белье так, как мне надо. Поменяла простынь в застарелых пятнах на другую, взяв из стопки. Намотала тряпку на швабру и протерла верх шкафов, сметя толстый слой пыли.

– Ты чего это? – наконец подала голос Анжелка.

– Ничего. Если еще раз дверью шваркнете во время тихого часа, когда дети спят, убью, – ответила я, возвращая ей ведра и тряпки.

Да, после этого у меня убирали лучше, чем у всех. Анжела про меня всем насплетничала – мол, чокнутая какая-то. Забрала швабру и сама убрала номер. Анжела употребила глагол «отпидорасила», что, в принципе, соответствовало действительности. Мне было наплевать. Зато двери все стали закрывать тихо и убирали наш корпус утром.

Любое человеческое присутствие здесь пугает – оно всегда неожиданно. В месте, где не должно ничего находиться, вдруг обнаруживается сарай с покосившейся и стертой вывеской «Шалаш». А в сарае каждый вечер проходит дискотека. Сарай проглядывает сквозь заросли светомузыкой из прошлого века. На деревянном танцполе скачут малыши. Редкие гуляющие снимают на телефон сквозь решетку забора видео – как аттракцион, достопримечательность, забавность. Кому принадлежит этот «Шалаш» – неизвестно. Как туда попадают – тоже. Ни калитки в сетке забора, ни дырки. Со стороны улицы – непролазный бурьян. А дети скачут. Нарядные. В платьях. Надо же хоть куда-то выгулять. Даром, что ли, везли… Я будто попала в фильм ужасов. Обошла по периметру сетку, надеясь найти хоть какой-то лаз, тропку, известную только местным. Как-то туда эти дети попадают? Не с неба же падают. Но кажется, с неба. Нет поблизости ни пансионата, ни жилого комплекса – ничего. А дети есть, в платьях. Каждый вечер. И светомузыка мигает. Стивен Кинг, одним словом.

Я опять вспомнила ту девочку, Вику, дочь большого северного начальника, отправленную в пионерский лагерь. Помню, как она сама предложила мне надеть на дискотеку ее белую юбку. Это было счастье, да, та юбка. И то, что Вика мне ее сама предложила. Сейчас я не понимаю, зачем ее отправили в тот лагерь. Для чего? Чтобы почувствовала на себе, как живут обычные дети? Или родители просто захотели отправить дочь на море, в лагерь, где есть сверстники? Чтобы ей было весело, чтобы она завела новых друзей. Неужели ее родители, у которых Вика была единственной дочерью, не понимали, что не заведет, не подружится, а будет страдать каждый божий день? Наверное, ее отцу, который получил путевку по первому требованию, обещали, что его дочь будет жить в вип-номере, как сказали бы сейчас, а не с нами в общей палате на двенадцать мест. Но никакого вип-номера, конечно, не имелось. И питание не особенное, что гарантировалось Викиному папе, а самое стандартное: щи со вкусом позавчерашнего борща. Макароны с подливой от оставшихся фаршированных перцев. Вика не могла есть молочную кашу ни в каких видах, ей становилось по-настоящему плохо, до тошноты и рвоты, а на завтрак баба Таня готовила именно кашу. Перловку, пшенку. Перловку повариха любила особенно, запихивая ее и в мясное рагу на ужин, и в виде гарнира на обед. А пшенку смешивала с геркулесом – получалась каша «Дружба». Если каша подгорала, что у бабы Тани случалось каждый божий день, она бабахала в кастрюлю дикое количество сахара. Кашу есть не могли даже злостные сладкоежки. Вкус горелого не уходил.

И здесь, сейчас, то же самое. У бабы Кати подгорела молочная лапша. Запах стоял на всю столовую. Она точно так же, как ее коллега больше тридцати лет назад, бахнула в лапшу сахар. Вот тогда меня накрыл настоящий ужас – все повторяется. Запах, вкус. Баба Катя не вылила этот чан с молочной лапшой сама, а спокойно смотрела, как отдыхающие относят полные тарелки обратно. И посудомойка равнодушно выливает содержимое в помойный бак. Дети ели хлеб. Родители покупали булочки, оставшиеся с вечера. Накануне они полагались на полдник, еще горячие, только из духовки и бесплатно, а утром – уже за тридцать рублей. Подсохшие и заветренные. Логику искать бесполезно.

* * *

Дискотека. Я в Викиной белой юбке. Боюсь присесть, чтобы не испачкать такую красоту. Сама Вика не нарядная, в обычных шортах, тоже стоит в стороне.

В лазарет мы с ней попали вместе, выпив что-то из пластиковой бутылки. Все пили, тайно передавая друг другу бутылку, и ничего. А мы отравились всерьез. Вика впервые в жизни танцевала медленный танец с мальчиком. С Серегой. Или не с Серегой? А потом вдруг потеряла сознание. Я добрела до лазарета самостоятельно и отключилась уже на пороге. Викиному папе, естественно, решили не сообщать. Да и как сообщить? Телеграммой? Звонком из кабинета директора лагеря? Что у его дочери алкогольная интоксикация из-за паленой водки? Чтобы всех сразу на хрен уволили?

С Викой мы подружились сразу же. Когда меня хотели выписать, сочтя относительно здоровой, что было не так, она пригрозила старшей пионервожатой сообщить папе о том, что выписывают больного ребенка, ее подругу. Вика впервые стала жесткой и требовательной, согласно своему статусу. И ей это понравилось. Я помню тот момент, когда она ощутила власть и силу. Когда Старшуха подчинилась, разрешив нам не ездить на пляж и на экскурсии, если не хочется. Ходить в библиотеку, когда потребуется новая книга. Гулять не по расписанию.

Наверное, тогда я поняла, что нужно или иметь папу, которого все боятся, или стать такой, как Викин папа. Или считаться сумасшедшим, как Ленька Поленов, который убегал на дикий пляж и писал пейзажи. Его поначалу искали, потом плюнули – он сам возвращался в лагерь. Показывал в блокноте какую-то размазню. Проще было разрешить, чтобы не получить еще одного пациента в лазарет – Ленька начинал трястись всем телом, требуя, чтобы его немедленно выпустили. Закат. Ему нужен закат. Немедленно. Через пятнадцать минут будет поздно. Надо идти сейчас, и ни секундой позже. Вика тогда объявила, что тоже хочет ходить и смотреть на закаты, и сопровождала Леньку на пленэрах. Я увязывалась следом.

Нам было хорошо на этих пленэрах. Я молча смотрела на закат, Ленька делал наброски в блокноте, Вика читала стихи, которые знала наизусть километрами. Все сложилось. Вика любила поэзию, Ленька любил рисовать, а я любила молчание, но мне нравилось слушать стихи в исполнении Вики. Я не умела запоминать вот так, страницами. Могла пересказать прочитанный роман или повесть. Иногда, под настроение, пересказывала. Вика плакала. Ленька выдавливал на палитру краску и делал оттенки гуще, сочнее.

Тогда действовал принцип – а ну-ка забацай. Учишься в языковой школе, а скажи что-нибудь. Занимаешся музыкой? Тогда сыграй что-нибудь. Не, современное давай. «Модерн токинг». Как не можешь? Моцарта только? На гимнастику ходишь? А сделай сальто? Не можешь? Танцуешь? А ну, покажи.

Как объяснить, что для танца нужны костюм, партнер, музыка. Для любого «забацай» требуются годы тренировок, занятий. Предметы, специальные ковры, оборудование, инструмент и тому подобное. Все профессиональное уничтожалось, принижалось. Не можешь, так и не хвастайся. Я сама, отплясавшая всю детскую жизнь в ансамбле танца, так ни разу и не вышла на сцену в лагере на заключительном концерте. Мне нужен был партнер, который знает кавказские национальные танцы и отличает осетинский от грузинского, а армянский от дагестанского. Другой рисунок, другие движения, взаимодействие с партнером. Платье в пол, чтобы не было видно, как я перебираю ногами, будто плыву, – для осетинских танцев. Или, наоборот, трико, чтобы станцевать грузинскую лезгинку. Мне позволительна сольная партия или я должна оттенять партнера? Это не просто важно – на этом строится весь танец. Если делать номер, то настоящий. Именно тогда я решила, что никогда ничего не буду делать на «забацай».

* * *

– Мам, а это кто? – спросила меня дочь, увидев отряд. Раньше сказали бы «пионеров». Сейчас даже не знаю, как они называются. Лагерные дети? Отдыхающие? Впереди шел мальчик, который вяло держал флаг. Дети топали по лужам. Я знала, что эти шлепки грязи останутся до конца смены. Никто не соберет одежду для стирки, как обещали. Хорошо, если ноги разрешат вымыть. И спать дети будут до конца смены в песке. Белье положено менять раз в неделю. А сколько до этого на простыне окажется раздавленных комаров и мух, следов крови от разбитых коленок – никого не волнует.

Дети вдруг рванули к лотку с дешевыми сувенирами, пристроившемуся в хлебном месте – по дороге на пляж. Девочка покупала для мамы набор косметики с лавандой. Больше она ничего не смогла бы купить, даже на мороженое не хватило бы. Потратила все карманные деньги. Но радовалась и спрашивала у вожатой:

– Маме понравится, как вы думаете?

Вожатая отвечала:

– Да, конечно, обязательно.

Я знала, что мама засунет этот набор в нижний ящик под раковину и благополучно о нем забудет. Или передарит. Хорошо, если бабушке. Та, конечно, будет восхищаться подарком и нюхать мыло, пахнущее уже не лавандой, а вообще ничем. Просто детское мыло, которое уложили в коробку, проложили давно засохшей веткой лаванды, добавили просроченный пять лет назад гель для душа, крем от всего и сразу, на самом деле самый дешевый, с глицерином.

* * *

Тутовник, шелковица. Размазанные по асфальту чернильные пятна, над которыми кружат навозные мухи. Отвратительный запах гнили. У бабушки в селе тутовник не падал на асфальт. И мухи над ягодами не роились. Мы забирались на дерево и ели ягоды. Запах был другой. Кто-то скажет, что тутовник не пахнет. Просто запах невозможно описать. Тутовник пахнет листьями, деревом, солнцем. Если набрать в ладонь несколько ягод и понюхать, можно уловить аромат. Мне казалось, что ягоды на самом деле волшебные – каждый чувствует то, что кажется ему самым вкусным, самым приятным и притягательным. Для меня тутовник пах пирогами, вишней, кизилом и совсем слегка дорожной пылью. Моя подружка Фатимка утверждала, что тутовник пахнет розами, свежим хлебом и ромашкой. А белый тутовник, как мне казалось, пропитан запахом чистого постельного белья, которое сушилось во дворе на солнцепеке.

Я не удержалась и сорвала одну ягоду. Не тот вкус совсем. Точнее, вообще нет вкуса. Что-то пресное и противное, будто жуешь картон. Настоящий тутовник должен быть как шелк на языке – нежный. И вкус – едва-едва ощутимый. Не яркий, не приторный. Лишь слегка сладкий. Это я изменилась так, что больше не чувствую запахов и вкусов? Или тут место такое, что даже тутовое дерево стало никому не нужным? Только мухам. Ягоды падают, оставляя черные пятна. Их, как и рытвины на дороге, не высушивает солнце. Рядом – раздавленные улитки, которые развелись в диком количестве. Они бросаются через дорогу на верную гибель – под ноги отдыхающих, идущих на пляж. Хруст под ногами никого не смущает. Дети прыгают на улиток специально, стараясь уничтожить «домик» в один «прыг».

На пляж лучше идти рано утром, часов в шесть, в шесть тридцать. Тогда стоит тишина. Море чистое, даже прозрачное. Бодрящее, если не сказать ледяное. Вечером – мутная теплая жижа, а с утра – раздолье для моржей. Средней, комфортной, температуры для плавания не бывает никогда. Невозможно, как в Средиземноморье, зайти и плавать час, полтора, пока хватает сил. Черное море не ласкает волнами, не дает полежать «звездочкой» на поверхности. Даже в море требуется что-то преодолевать. Ледяные течения под ногами. Медуз, которых нужно отгребать, чтобы доплыть до чистой полосы. Водоросли, которые не дают пройти глубже, обматывая ноги. Если пляж галечный, сначала придется сделать усилие – дойти до воды. Если галька, смешанная с песком, – постараться не наступить на ракушку, острый край вопьется в ногу до крови. Уже в воде – непременно долбанешься ногой об камень. Без этого никак. Это как обряд посвящения. Удариться до раны, которая будет долго заживать. Здесь даже царапины не затягиваются – саднят, вдруг начинают кровоточить.

Комары – изверги-мутанты. Вечером вдоль моря лучше не гулять. Или идти в длинных штанах и рубашке с рукавами. Дети появляются на пляже с красными шишками по всему телу от комариных укусов. Я вставила два фумитокса с разными видами пластин, не зная, какая подействует на комаров. Но ночь закрывала окно и включала кондиционер.

– Кондиционер – это же так вредно, – заметила одна из женщин-отдыхающих. Ее двухлетний сын раздирал саднящую от укуса ногу. – Иди ко мне, – позвала женщина. Она обильно послюнявила палец и потерла место укуса. Да, и это никуда не делось. Мать берет упавшую соску, сует в рот и после этого затыкает ею рот ребенка. Помазать слюной место укуса. Хоть подорожник не прикладывают, и то ладно. Его просто нет. Не растет вдоль дороги.

В местном магазинчике – батарея из всех видов спреев от комаров.

– Не бери, выброшенные деньги, – говорит продавщица Жанна, увидев, как я смотрю на спрей, которым нужно брызгать на одежду. – Комарье у нас принюхавшееся. Им это – что мне шампусика выдуть. Газики шибают, голова болит, а толку никакого.

* * *

Дерево алычи. Все дети, те, что из современных пионеров, кинулись рвать с голодухи. Вожатая не отставала. Недозрелые плоды. Алыча должна быть ярко-желтая, а не едва. Тот случай, когда сладость и кислый вкус смешиваются в одной ягоде. Алычу нужно знать и понимать – сорвешь на сутки раньше, считай, все пропало. Не появится та самая сладость. На сутки позже – получишь приторность. Алыча как бисквит, поставленный в духовку, – каждая минута имеет значение. Передержишь – получишь засохший кусок. Недодержишь – непропеченное мокрое тесто. Если собрать алычу в правильное время – получится идеальное варенье. Так же себя ведет айва – она должна быть не жесткой, но и не мягкой. Только тогда она отдаст свой вкус мясу или превратится в густой джем. Как определить нужное время? Никак. По ощущениям. По запахам. Нужно потрогать плод, понюхать, почувствовать.

Виноградные листья. Когда их срывать для долмы? Да, есть правило – потрогать ножку. Если она мягкая, можно срывать. Но как объяснить степень мягкости? Никак. Тоже только тактильно. Перетрогать миллион листочков, ножек, чтобы научиться определять идеальный.

Мы с дочерью на пляж вышли поздно. Отдыхающие наступали на улиток. Сима чуть не плакала. Она взяла под опеку одну улитку, большую и прекрасную, и решила перевести ее через дорогу. Улитка сопротивлялась и идти отказывалась.

– Иди, пожалуйста, иначе тебя раздавят, – со слезами умоляла ее Сима.

Я стояла рядом и молчала. Знала, что пока улитка не переползет дорогу, моя дочь ее не бросит. Пока эта улитка соображала, Сима успела спасти еще нескольких медленных пешеходов, заграждая их своим телом. Я рассказывала ей про тутовник, алычу и айву, чтобы развлечь и отвлечь. Сима понимала, что не все улитки останутся в живых.

Но тут случилось настоящее чудо. Симе на шорты приполз богомол. Богомолов здесь было так же много, как комаров и улиток. Они покорно сидели на полотенцах, ожидая, когда их прихлопнут ладонью. Но этот богомол был другим – с крыльями бабочки.

– Мам, он съел бабочку? – ахнула дочь.

– Я не знаю. Никогда такого не видела, – призналась честно я.

Знаю, что останется в памяти моей дочери – улитка, которая все же переползла через дорогу. И этот богомол с крыльями бабочки, которого она пересадила на листочек дерева. Повыше. И проследила, чтобы листочек был широким и крепким.

– Может, у него мама была бабочка, а папа – богомол, вот он такой и родился, – сказала я первое, что пришло в голову.

– Он такой красивый, – восхитилась дочь.

* * *

На рынке около магазина ничего не меняется. Лежат специи в пакетах, коробках – для туристов. Специи не могут лежать на прилавке на жаре. Даже в тени.

– Что купить? – спросила меня женщина из нашего отеля.

– Ничего. Вам же не дадут понюхать, – ответила я, рассказав про условия хранения специй.

Женщина обиделась.

– Вот, свежая лаванда и дыня хорошая, специально привез, только больше не говори, лучше молчи, – сказал мне продавец.

– Про сладкий лаваш тоже молчать? – спросила я.

– Бери что хочешь, только уйди, – ответил продавец.

Тут было многое из того, что я знала из своего детства, проведенного у бабушки в селе, но все другое, будто поддельное, фейк, не настоящее. Начиная с пастилы, сладкого лаваша, как говорили у нас, – из яблок и вишни, красиво скрученной в рулон. Пастила такой ровной не бывает. И она не в рулонах, а как лаваш – пластами. Эта – дешевая подделка. Резкая – чрезмерно кислая, или слишком сладкая, слишком идеальная. Как можно замотать в рулон то, что сушится на противнях или просто листах железа на крыше дома? Никто не покупает, пока не попробует. На рынке, пока найдешь нужный вкус, уже наешься до отвала. Обижаются, если не попробуешь. Здесь не разрешают. Специи в пластиковых контейнерах. Сколько они пролежали на жаре? Их нужно хранить в темном прохладном месте. Лаванда… Моя дочь восхитилась лавандовыми запахами и цветами. Я искала пучки, настоящие, не высушенные не пойми когда, а свежие. Да, сейчас должны быть именно свежие. Как раз время цветения. Нашла, оббегав весь поселок, спрашивая всех продавщиц, заодно узнавая, где они работали до этого и почему ушли. Что брать у конкурентов, а что – не стоит. Если ищешь что-то уникальное, всегда узнаешь больше, чем нужно.

Ухожу по вечерам гулять в ту сторону, где все заброшено, включая пляжи. А больше некуда – или направо, или налево. В этой части находится только одно чудом выжившее и выстоявшее здание пансионата «для детей и родителей с детьми». Да, и такое было. Я застыла, не веря своим глазам. Неужели сохранилось? Мама никак не могла достать путевку в такой пансионат, чтобы мы жили вместе. А достала в тот, где можно было «заселяться» без детей. Восемнадцать плюс, как сказали бы сейчас. Детей размещали рядом, на снятых квартирах, в коридорах и сараях, – в округе сдавался каждый угол. Чем ближе к пансионату, тем дороже койко-место. Снятый угол, кстати, стоил почти столько же, сколько путевка. Кто придумал такую извращенную форму отдыха, не знаю. Человек, который или не имел детей, или ненавидел их. Я спрашивала у мамы, почему не могу жить с ней. Она отвечала, что в этот пансионат с детьми не заселяют, а в тот, где заселяют, путевку не достать.

– Почему тогда ты не можешь жить со мной? – отказывалась понимать я. – Сняли бы квартиру и жили вместе.

Мама не отвечала. Ей отчаянно хотелось пансионата, готового питания трижды в день, а не добывания пропитания и стояния у плиты. Хотелось и развлечений в виде дискотеки, коллективных игр на пляже. Хотелось, наконец, попасть в такой пансионат. Хоть раз в жизни. Мама была еще молодой женщиной, не замужем. Конечно, ей хотелось внимания, развлечений и свободы.

Я жила в коридоре, где стояли две раскладушки. Помимо меня в этой квартирке у предприимчивой тети Наташи жили и другие дети. Квартира и была приспособлена для детей, чьи родители отдыхали в пансионате. По три кровати в каждой из трех комнатушек. Плюс две раскладушки в коридоре и раскладывающееся кресло-кровать на кухне. Туалет во дворе, на пригорке. Там же – летний душ за драной занавеской. Рукомойник с пимпочкой. Туалет нужно было обязательно закрывать на ключ и сдавать его тете Наташе, которая жила в доме по соседству. Отчего она так за туалет переживала, не знаю. Каждый раз выдавала ключ, будто не от туалета, а от сейфа. Двери же дома вообще никогда не закрывались, даже на ночь. К нам могла ввалиться пьяная загулявшая компания, перепутавшая дворы и калитки. Или родная мать по дороге из ресторана заскочить «поцеловать на ночь». Мог завалиться неизвестный мужик и притащить здоровенный арбуз. Да, ночью. До двух-то вообще не считается – это еще вечер. Многие уезжали из пансионата ночными поездами и заезжали тоже в ночное время.

Естественно, мы не спали, давая возможность вытащить или затащить чемоданы. Я вообще не спала по ночам, мучаясь то от звуков, то от комаров, которые слетались стаями, – никаких фумигаторов в те годы не существовало. Только липкая лента на кухне, усеянная трупами мух и мошкары. Влажная духота, крики с улицы, заезды, отъезды – тетя Наташа старалась, чтобы койко-место даже дня не простаивало. Оно и не простаивало. Наша хозяйка нюхала постельное белье. Если считала его не очень грязным, то и не меняла перед следующим заезжающим ребенком. Из-за этого предпочитала заселять маленьких детей – до двенадцати лет. Те еще не пахнут подростковым потом. Пахнут цветами, а не грязью.

Особенно тетя Наташа не любила девочек-подростков. Нюхала головы. Объясняла, что девочки в возрасте двенадцати-тринадцати лет пахнут головой, а не подмышками. И именно от головы исходит неприятный запах. Не знаю, почему тетя Наташа так считала. Я нюхаю сейчас голову своей дочери-подростка, и она все еще пахнет цветами.

Квартирка тети Наташи пользовалась популярностью. Любое материнское сердце, если оно и имелось у наших родителей, тут же успокаивалось, когда взору представали спящие в комнатах дети. Раз детей много, значит, все хорошо. Другие же живут – и ничего. Не жалуются.

– Как вам здесь? Хорошо? – спрашивала какая-нибудь мамочка, решившая пожить отдельно от любимого чада.

– Хорошо, – дружным хором отвечали мы.

Тетю Наташу мы не боялись. Этим «хорошо» убеждали сами себя в том, что да, все хорошо. Ну скажешь, что все плохо, и что изменится? Ничего. Все равно останешься жить у тети Наташи, пока у родителей не кончится срок путевки. Да, мы боялись не тетю Наташу, а собственных матерей.

– Веди себя хорошо, иначе нам придется уехать, – убеждала очередного плачущего ребенка мать, доставшая вожделенную путевку. – Я не смогу вернуть деньги, а ты знаешь, что я год на эту путевку собирала.

Мы боялись, что родители потеряют из-за нас деньги и не смогут отдохнуть. Поэтому терпели и тетю Наташу, и житье в коридоре на продавленных раскладушках. Лишь бы нашим родителям было хорошо. Они же «убиваются на работе ради нас». Детское самопожертвование – самое ужасное, что могла изобрести природа. Наше поколение жертвовало собой ради родителей, а не наоборот.

– За кормежку я не отвечаю! – предупреждала каждого родителя, чаще родительницу, наша хозяйка.

Питание у нас было странное. Естественно, общее. Некоторые мамы приносили из пансионата кашу прямо в тарелках, стоявших одна на другой. Чай в термосе. Некоторые вдруг заносили вечером шашлыки из ресторана или недоеденные пироги, овощи. Будили всех хохотом, криками, запахами. И бежали туда, в свободную жизнь. Опять же, вдруг появлялись арбузы или дыни, на которые мы уже смотреть не могли. Отчего-то у наших родителей отказывали инстинкты – они считали, что арбузу мы будем рады, хотя мы хотели просто нормальной еды.

Тетя Наташа заходила с проверкой каждый день. Ей было наплевать на незастеленные кровати или песок по всему дому. Но к кухне хозяйка относилась трепетно.

– Господи, вы же дети, а не свиньи все-таки, – восклицала она, зайдя на кухню и увидев засохшие куски мяса на шампурах, пирог, над которым кружили мухи, очередной разрезанный арбуз. – Предупреждала же, что за кормежку не отвечаю. Неужели в столовку нельзя вас сводить? Рядом тут нормальная столовка.

Тетя Наташа, вздыхая и охая, отправлялась к себе в домик и жарила на трех сковородах яичницу с колбасой. И приносила нам. Мы заглатывали ее, не жуя. Точно так же до последней макаронины доедали куриный суп, который тетя Наташа варила в здоровенной кастрюле-бадье.

– Господи, дети, у меня ж сейчас сердце разорвется, – причитала хозяйка.

Но сердце не разрывалось. Мы знали, что тетя Наташа возьмет с наших мам плату и за яйца, и за курицу на суп. Но нам было все равно. Яичница тети Наташи позволяла выжить в те дни, когда загулявшие родители вовсе забывали принести поесть.

Родители должны были приходить утром, забирать детей на весь день и оставлять только на ночь. Но по сути… Я тогда застудилась – все время бегала в туалет. Просила у тети Наташи ключ. Потом ей это надоело, и она сунула мне между ног бутылку с горячей водой. Мама не появлялась. Я лежала с бутылкой. Тетя Наташа довела меня до местной больницы и предъявила Лариске – местному врачу-гинекологу. Потом мы потащились в аптеку. Тетя Наташа причитала, что только я ей не сдалась для полного счастья. Мама забежала – нарядная, красивая, душно и резко пахнущая духами. Выложила на стол купюру и убежала. Тетя Наташа на купюру плюнула, после чего убрала в кошелек, который всегда носила в трусах. Купюра, насколько я понимала замутненным больным сознанием, компенсировала и лекарство, и визит к врачу, и уход.

– Сука, – прошептала тетя Наташа вслед моей убегающей маме. Но, дравшая с других беспощадно, нагло, по-хамски, тройную цену за раскладушку в коридоре, меня тетя Наташа выхаживала, можно считать, даром. Отвезла к другому врачу, ворвавшись без очереди. Усаживала в таз с ромашкой, заставляла принимать таблетки, от которых меня тошнило. Варила бульон. Выпаивала с ложки. Мама ей даже спасибо не сказала. Знала, что не вернется. Тогда редко кто возвращался каждый год в одно и то же место. Искали квартиры получше или похуже – в зависимости от заработка. Жизнь тоже другую. Будто в соседнем поселке другое море или другие люди. Точно такие же. И такая же тетя Наташа – скандальная – в каждом поселке, городке находилась. Утюг нужен? Бери. За деньги, конечно. Вас много, все наглаживаются, а утюг один. Если сгорит, на какие шиши новый покупать? Машинка стиральная? Есть, конечно. Плати и хоть устирывайся. Белье поменять? Так пожалуйста. За деньги-то – что не поменять?

* * *

Иду, стараясь смотреть под ноги. Но взгляд все равно цепляется за покосившиеся, выцветшие таблички. «Арго» – на заброшенном здании, из которого отчаянно несет мочой. Наверное, в прошлом был дорогой ресторан. Пансионат «Буревестник», пляж «Прибой», пляж «Альбатрос».

Кусок мертвой земли, и вдруг вдалеке снова жизнь. Надо только перелезть через камни. Идешь и не понимаешь, где оказался. Чистое море без всяких буйков. Молодежь толпами позирует, фотографируется для «Инстаграма». Наконец-то нашли место и вид, который не стыдно выложить. Ведь если не выложил в «Инстаграм», считай, что и не было этого в твоей жизни. Не считается. Одуряющий, бьющий в глаза закат – ненормальное солнце, слишком яркое для закатного, чрезмерное, огромное. Качели прямо на пляже. Голая девушка в закатных лучах – не фотографируется, выходит из моря, и это настолько прекрасно, что никаким фильтрам не снилось. Нет, все как всегда здесь – девушка пьяная в хлам. Шла красиво, но уже почти на берегу упала лицом в воду.

– Витек! Вите-е-е-ек! – заорала. Витек появился нехотя, смотрел, как она ползет. Ржал. Она тоже.

– Я щас описаюсь, – сообщила она громко.

– Так ссы в море! – разгоготался Витек.

Семья с детьми, родители пьяные вдрабадан. Матерятся. Точнее, разговаривают матом. Трехлетний ребенок толкает двухлетнюю сестру:

– Сука, задрала уже!

Взрослые гогочут.

Это реальность, кажущаяся дурным вымыслом. Или дурная фантазия, претворившаяся в реальность. Мы едем в автобусе, и я разглядываю вывески. Магазин «Халявушка», торговый центр отчего-то вдруг «Невский». Раздолбанный «жигуленок» с кривой надписью на картонке «Жилье-люкс». Мотель, именно мотель, «Будуар». Бодрые названия улиц – аллея Дружбы, аллея Дружбы народов, аллея Славы КПСС. Сплошные аллеи, в реальности – развороченные ухабы. Улицы тоже есть, как без них – Олега Кошевого, Зои Космодемьянской, Марата Казея и других пионеров-героев. Так и не переименовали, хотя вроде собирались. А смысл? Все равно будут называть по-старому. И местные, и отдыхающие. По навигатору ехали и заблудились? Можно подумать, вы первые. Навигатор здесь – язык. Впрочем, и указания местных жителей не то что до Киева – вообще никуда не доведут. Один показывает направо, другой яростно спорит – налево, конечно.

– Не слушайте их, женщина, вон туда, по диагональке, вам надо, – бросает проходящая мимо дамочка.

– Девочки, кукурузку горяченькую берем! – вздрагиваю я от окрика. Оглядываюсь – кроме меня никого. Да и меня девочкой назвать сложно. Одинокая палатка, застрявшая в бурьяне. Рядом с давно заброшенным пляжем.

– Вам тут не страшно? – спрашиваю я продавщицу.

– Пусть меня боятся, – грустно отвечает она. – Своих я всех знаю, а приезжие сюда не доходят. Только бегуны изредка. Да и вот такие, неприкаянные, как ты.

– Я прикаянная. Давайте вашу кукурузку, – улыбнулась я.

– Не дам. Она у меня уже три дня тут отмокает.

На пляже без кукурузки никуда. Носит молчаливая женщина. Не зазывала какая. Несет и себя, и здоровенные сумищи с достоинством. Я все ждала, когда будет пахлава. Как же без пахлавы на пляже? Липкой, противной, слишком сладкой.

– Шашлык из мидий есть и крабы вареные, – отвечает женщина.

Молодой человек покупает краба и пугает им девушку. Та хихикает и убегает. Дети дружно орут от ужаса.

– Это есть надо, а не баловаться, – тихо замечает женщина, обидевшись за краба. Кто-то подходит и спрашивает, как есть мидии. А краба как? Там вообще есть, что есть? Женщина терпеливо демонстрирует деревянную шпажку с нанизанными мидиями, уже очищенными. И показывает, как, где и что отрывать у краба.

Я, не удержавшись, взяла кукурузу. Съела, как в детстве – вгрызаясь в кочерыжку, еле успевая жевать. Уже доедала, когда прибежала та женщина. Взволнованная, даже испуганная.

– Соль-то я забыла дать. Как без соли-то? – И выдала мне пакетик с солью, которой хватило бы на приготовление полноценного обеда. Соль крупная, сероватая, вспотевшая в пакете.

* * *

Моя подруга Катя написала, что заболела. Я спросила про температуру, кашель и прочее. «Знаешь, что самое страшное? Я открываю окно и не чувствую запаха улицы. Понимаешь? Ощущение, что нечем дышать. Ты подходишь к окну, чтобы пустить свежий воздух, а ничего не меняется. Вообще. Мозг впадает в панику. Я покрываюсь липким потом. Ведь улица должна пахнуть».

Да, должна. А еще улица не только пахнет, но и звучит. Я открываю окно и слышу истошное: «Ты горишь как агонья. Ты моя агонья» – и что-то еще. Мой мозг тоже в панике. Агонья? Имя? Или агония? Тогда почему «ты горишь»? Я лихорадочно подбирала возможные словосочетания. Агонию можно продлить, она может начаться. Тело может биться в агонии. Агония может быть затянувшаяся, смертельная, страшная.

Катя рассказывает: выползла из комнаты на кухню. На столе стоят две тарелки – одна в шоколаде, другая со следами засохшей яичницы.

– Вы почему посуду не моете? – слабым голосом спросила она.

– А зачем? – удивился муж. – Кто хочет блинчики, может есть из тарелки с шоколадом, кто яичницу – из тарелки с яичницей.

– А что у детей на обед? – уточнила Катя у супруга.

– Круассаны и пирожки, – ответил радостно и гордо муж, будто только что не только убил и притащил мамонта, но и сам его разделал и приготовил.

Средняя, Полина, решила напечь блинчиков. Катя пришла и все съела. Полина, глядя на пустую тарелку:

– Я тут пеку, пеку… а вы…

– Теперь ты понимаешь мои чувства, – ответила Катя и ушла спать.

Катя съела шоколадку. В комнату заходит малышка Ева.

– И кто у нас тут такая грязная и шоколадная? – спросила Катя.

– Ти-и-и-и, – ответила Ева.

Матери пришлось согласиться.

– Они вьют из тебя веревки, – заметила строго Катина свекровь.

– Нет, они из меня макраме плетут, – ответила та.

– Нет, ну вы представляете, только села спокойно поесть, первый раз за целый день, между прочим, – рассказывает Катя, – как Ева попросила проводить ее на горшок. Отчего-то сама не может дойти до ванной, ее надо непременно довести. Я ласково сказала, что она вполне способна справиться сама. И что? Ева принесла горшок на кухню.

«Девочки, подскажите, что делать, – написала в чат Лена. – Два родительских собрания одновременно. Дистанционно».

«Ссылки ведь разные? – спокойно ответила Катя. – Значит, берешь телефон и планшет или ноутбук и подключаешься с двух устройств. Один звук в наушнике, другой – как обычно. Видео отключай. Первые пять минут непривычно, потом нормально».

Я тем временем продолжала каждый вечер слушать «агонью» – детские дискотеки без этой песни не обходились. Теперь старый добрый турецкий «арам-зам-зам-гули-гули» времен детства моего уже двадцатилетнего сына казался усладой для слуха.

Но очередным вечером меня ждал сюрприз – вечер живой музыки. И не просто какой-то, а джаза. Я рано радовалась. Вечер джаза как-то неудачно совпал с праздником Нептуна, в котором музыкант – а он оказался трубачом – играл роль Нептуна. И перепил явно не морской водички. Через пятнадцать минут его исполнения мне хотелось отобрать трубу и засунуть ему, простите, в жопу. Да, так нельзя ни говорить, ни писать, но по-другому я не могу выразить свои чувства. Ну чтобы настолько не попадать в ноты! Ни в одну! В какой-то момент к трубачу присоединился коллега-саксофонист. Он сначала долго протирал тряпочкой мундштук, потом прикладывался губами то так, то эдак, но играть не стал. Если вы не понимали смысла выражения «смертельная тоска» или думали, что понимали, то вот вам подлинный образец. Саксофонист смотрел на публику именно «со смертельной тоской в глазах». А трубач истошно выводил «Стренджерс ин зе найт», напоминая одинокую женщину на танцплощадке, у которой последний бокал вина оказался не просто лишним, а уже четвертым лишним.

Впрочем, трубач в тот вечер нашел свою публику. Пьяный, раскрасневшийся мужик, пытавшийся вести в танце любовницу. Почему любовницу? Она терпела. Жена бы не стала. Мужик выделывал замысловатые па, наступая своей даме на туфли. Он ее пытался кружить, то проходился перед ней в лезгинке, то вдруг изображал русскую народную присядку. Наконец жахнулся на копчик, что было ожидаемо. Застонал. Но отчаянно пытался встать. Женщина с облегчением ушла пить вино и курить. Мужик сидел посреди танцпола и отмахивался от желающих его поднять и увести. Делал жест, мол, все нормально. Хорошо погуляли. Как без сломанного копчика-то? Считай, вечер впустую. Хотя, судя по виду, у него и давление шарахнуло. Наверняка еще и диабет с таким весом.

Любовница мужчины, сильно его младше, допила вино и наконец пошла в администрацию просить вызвать врача. А была бы ровесница, так вошла бы в положение, побеспокоилась, бежала бы в администрацию, а не шла прогулочным шагом. Женщины за сорок – они ведь знают, каково это, когда вдруг скачет давление. И давление, помноженное на алкоголь. Да и таблетки всегда при ней – и от давления, и от изжоги, и валокординчик в обязательном порядке на дне сумки. Мало ли сердце еще прихватит? Зачем взрослым, так сказать, мужчинам нужны непременно молодые? Им с ровесницами лучше будет. И поговорить есть о чем – хочешь, молодость вспоминай, хочешь, анекдоты старые рассказывай. Да и про простатит можно, и про геморрой, и про похмелье, которое не такое, как в двадцать или в тридцать. Женщина-ровесница не просто посочувствует, а со знанием дела тему поддержит. И после не потребует бурного секса на перилах или на пляже с втыкающимися в спину камнями: дойти до номера и спокойно лечь спать. Еще и таблеточку на ночь от бессонницы выпить. И опять же, найдется, о чем на ночь поговорить – ортопедический матрас обсудить и степень жесткости подушки. Нет, лучше иметь две, конечно. Одну мягкую, а вторую пожестче – под шею подложить. И одеяло тонкое – душно в номере. Или уже приливы? Нет, надо давление еще раз измерить, непременно на двух руках. Тонометр всегда с собой, на тумбочке лежит. Без него никуда. Его в чемодан первым укладываешь, как и аптечку.

* * *

Вот я зачем-то отправилась на утренние зарядки, организованные для всех желающих взрослых. Захотела прокачать попу, ноги и все, что там еще положено прокачивать. Решила не тащить из Москвы удобный толстый коврик, а купила самый простой и дешевый.

Зарядка проходила на террасе, на пляже. Море чистое, едва плещется. Редкие купающиеся. Рядом группа йогов приветствует солнце. Красота.

Да, если вам еще нет сорока. А после – все резко меняется. Во-первых, уснуть в одиннадцать вечера уже не получается. Организм отвык за много лет. Потому что в двадцать три ноль-ноль у матери начинается третья смена – домыть посуду, собрать разбросанные носки, разложить супружескую кровать. Сделать чучело сурка из каштанов для урока технологии. Намазать хоть что-то под глаза, чтобы утром встать хоть с каким-то подобием лица. Муж выпил антидепрессант, который был прописан в качестве снотворного, и храпит. Он всегда храпит на этом препарате, и еще полдня на него надежды нет. Будет ходить, будто мешком по голове ударенный.

Дочь проснулась – хочет воды. Вдруг расплакалась. Ни с того ни с сего. Просто так, без повода. Капаю пустырник ей, заодно и себе. Замечаю, что в комнате сына не закрыта дверь – значит, еще не вернулся. Или он еще вчера не вернулся? Не помню. Ну вот как я могла забыть, когда последний раз видела собственного сына? Ладно, прилегла с дочерью. Кажется, задремала. Хорошо, что она выкладывает на соседнюю подушку целую гору игрушек. Хвост кота оказался у меня в носу, и во сне я начала задыхаться. Еще и корова плюшевая на лицо прилегла. Пришлось проснуться. Встала, пошла в ванную. Опять больно ударилась ногой об угол кровати. Мизинцем. Только успел зажить. Хотя, возможно, у меня там давно тройной закрытый перелом. Пытаюсь не выругаться. Слезы из глаз. Иду, хромаю, хлюпаю носом. На всякий случай закрываю входную дверь на ключ, чтобы сын смог открыть своим ключом. Когда все-таки я его видела? А завтра какой день недели? Точно не понедельник, понедельники я отслеживаю. И пятницы тоже. А число? Отчего-то мне становится важно узнать день и число. Календарь и ежедневник – на кухне. Плетусь туда. Сна ни в одном глазу. Лишь отчаянное желание закрыть дверь на кухню и посмотреть сериал. Но тогда точно утром не встану. Мизинец болит ужасно. Видимо, ударилась сильнее, чем обычно.

Достала замороженную отбивную, положила на мизинец.

Вдруг на кухне появился муж. Испугался, увидев меня. Я бы тоже испугалась. Сижу на полу с отбивной на ноге и рыдаю.

– Тебе плохо? – спросил муж. Хорошо, что на антидепрессантах в качестве снотворного он не очень быстро соображает и не впадает тут же в панику.

– Уже все хорошо. Иду спать, – отвечаю я.

– А что у тебя на ноге?

– Отбивная.

Муж кивает. Может, почаще ему эти таблетки пить? Хотя нет, его храп я больше не выдержу. Из коридора доносятся звуки – попытка тихо открыть входную дверь и… Вася все-таки роняет ключи. Поскольку я открыла балконную дверь, входная тут же реагирует на сквозняк и звонко хлопает.

– Вы чего тут? – спрашивает с явным испугом Вася, появившись на кухне.

– Да вот тебя жду, уснуть не могу. И папа тоже, – отвечаю я.

Сын знает, что это шутка. Я его и в подростковом возрасте не ждала. Ложилась спать. За сидение на кухне, заламывание рук и панику в нашей семье отвечает муж.

– Вы чего шумите? – На кухне появляется сонная Сима и тут же кидается обниматься к брату.

– Ну да, нормальная ситуация. Два часа ночи, а вся семья на кухне собралась. Может, утром за завтраком встретимся? Или ужин семейный устроим? – говорю я.

– Меня завтра не будить, – отвечает сын.

– А мне кого будить, папу или тебя? – уточняет у меня дочь.

– Папу!

– Нет, я всех разбужу. Позавтракаем всей семьей, – объявляет Сима и идет спать.

Мы с Васей тихо стонем.

* * *

Недавно меня оставили одну на сутки. И что я делала? Раньше бы побежала встречаться с подружками, на массаж, вечером еще куда-нибудь. Я до трех утра смотрела сериал и была счастлива – меня никто не трогал, не просил выключить свет и пойти наконец спать. И утром не нужно было вставать по будильнику. В каждом возрасте – свои маленькие радости. Ванна? Точно нет. Если станет плохо – никто не вытащит. А плохо станет непременно – с возрастом горячие ванны влияют на давление. Да, еще нужно вставать по утрам аккуратно, без резких движений. Сначала проснуться, осознать себя в реальности, повернуться на бок, медленно спустить ноги с кровати, подождать минутку, потом сесть. Отдохнуть обязательно. Прийти в вертикальное положение. И лишь после этого встать. Медленно. Желательно держась за что-то твердое. Пока не за палочку, а за тумбочку, например. Но скоро да, и палочки, и ходунки пригодятся. Это не я придумала, это мне массажистка посоветовала, специализирующаяся на женщинах «сорок плюс». И спать нужно ложиться до одиннадцати, даже не до двенадцати. Это, конечно, все правильно, я не спорю. Но очень сложно заставить себя медленно вставать, когда ты много лет подскакиваешь как ошпаренная – от резкого звонка будильника, от того, что на тебя вдруг всем телом падает ребенок и начинает скакать попой на твоем животе. От сидящей на лице плюшевой коровы, перекрывающей воздух, от мужа, который или храпит, или бегает всю ночь, открывая и закрывая окна, потому что ему душно. Я всегда вставала рано, чтобы заплести дочь в школу, приготовить завтрак, но просыпалась и начинала соображать приблизительно к обеду. Сын тоже может встать, пойти в институт, отвечать на мои вопросы, но это совершенно ничего не значит. Он умеет стоять и говорить, не приходя в сознание.

* * *

В шесть тридцать утра, когда на берегу начинается зарядка «для взрослых», хочется умереть. Других желаний нет. Точнее, хочется покончить с жизнью конкретным способом – утопиться, учитывая близость моря. Утром, чтобы дойти до пляжа, – таблетка от давления под язык. Кофе непременно. Бухнуть две полные ложки, залить водой и выпить, не дожидаясь, пока гуща осядет на дно чашки. Еще одна таблетка, элеутерококка, чтобы хотя бы изобразить активность. Успокаиваю себя, что это безвредно. Даже вялым детям прописывают. После завтрака лучше выпить что-нибудь успокоительное, иначе до обеда буду бороться с желанием воткнуть кому-нибудь ручку в глаз. Ручка всегда со мной. Я же писатель.

Ручка есть, памяти уже нет. Начала ведь про коврик рассказывать. Хотя какая там история? Содрала копчик, видимо, в процессе зарядки и еще раз уже лежа на шезлонге. И нет чтобы положить коврик на шезлонг или матрасик какой надувной, как делали все бабулечки. Я ж решила, что еще молодежь. Могу и на твердом полежать. И на камнях тоже запросто. Вот нечего было выпендриваться. Спина – от шеи до поясницы – разламывалась, а пониже – саднила. Да так, что остаток отпуска я спала или на боку, или на животе, причем переворачиваясь в полете. Лечь на спину даже на секунду было невозможно. Как и сидеть на стуле. В кресле еще ничего, а на скамейке или на чем-то твердом – никак. И ведь обидно до слез. Ладно бы я содрала копчик по уважительной причине, проведя ночь на пляже. Так нет же. Всего лишь сделала зарядку и полежала на шезлонге без матраса. А еще обиднее, что никто не заподозрил меня в пляжных утехах. Все тут же сочувственно спрашивали про спину и про шезлонг. Даже миф создать не удалось, в него никто бы не поверил. Ну и отдельный аттракцион – намазать копчик клеем БФ‑6.

Ой, тут опять было смешно. Я все время забываю, что достижения советской медицины известны не всем современным родителям. Недавно на моих глазах с самоката свалился ребенок.

– Возьмите, – сказала я молодой маме и выдала ей «Снежок», который всегда ношу с собой на всякий случай. Это великое изобретение, знакомое всем спортсменам. Стоит три копейки, достать сложно. Такой небольшой пакетик, который нужно или сильно бросить об пол, или наступить на него ногой. Тогда содержащееся внутри вещество растекается по пакету и тот становится экстренной заморозкой. Действует, правда, недолго – минут десять. Но когда ничего другого нет под рукой – незаменимая вещь.

– Это что? – Мамочка не поняла, читая название. Тут я вспомнила, что у этого поколения «Снежок» – детский напиток, похожий на сладкий кефир.

Дальше я выполняла трюк с растаптыванием пакета и прикладыванием к ребенку. Мамочка смотрела, раскрыв рот. Да, в прямом смысле слова. Наглядная демонстрация идиоматического выражения.

Та же история всегда происходит с клеем БФ‑6. Да, официальное название. Не путать с ПВА. Тот для поделок в детский сад и школу. Не путать с бутилатом ПМ, который для обоев и линолеума. Еще есть КС, но тот вообще строительный. БФ – он один такой, неповторимый. Стоит сейчас, кажется, рублей восемьдесят. Я всегда думала, что, наверное, существуют и БФ‑5 и БФ‑4. А они от чего? Почему именно 6? Наверняка там целая история создания.

После подорожника, опять же – незаменимая вещь. Всегда его беру в поездки на случай ран и царапин. И в каждой поездке находится молодая женщина, которая смотрит на него с ужасом. Конечно, проблема с неймингом, как сказали бы сейчас. Обозвать медицинский препарат клеем, да еще с непонятной аббревиатурой БФ‑6 – это дорогого стоит. Всегда восхищаюсь такими смелыми авторами. Аннотация, которую я тут же выдаю по первому требованию всем заинтересованным, тоже песня, а не описание. Никакой рекламы с моей стороны, чистый восторг. «Действующее вещество: поливинилбутираль. Спиртовый раствор специальной синтетической фенолформальдегидной смолы, поливинилбутирола и канифоли с добавлением пластификатора». Ну красота же! Срок годности, естественно, указан. Куда же без него. Читаем: «Длинный срок». Можно считать, пожизненный. И самое прекрасное в этом клее – производитель. Наверное, есть разные. Но у меня – Муромский приборостроительный завод.

Клеем можно замазать все, что хочешь. Это и антисептик, и ранозаживитель. Он не щиплется и не пачкается, как зеленка. Его не нужно сыпать на рану, припорашивая все вокруг, как современные рекламируемые средства. Надо чуть намазать и походить. Рана сама затягивается. Даже такая, как у меня. На копчике, точнее, еще ниже. Волшебное средство у меня было с собой, но как его намазать на нужную часть, я не знала. После лежания на тонком коврике на дощатой террасе, где проходила зарядка (я каждый раз, чтобы отвлечься от страданий, повторяла текст незабвенного диктанта про Агриппину Саввичну, которая как раз на дощатой террасе потчевала чаем коллежского асессора… и так далее), я лифчик не могла самостоятельно застегнуть – так болели руки. А после шезлонга засунула в чемодан платье с молнией на спине. С возрастом многие застежки даются с трудом. Это ж не как в молодости – руку вывихнешь, лишь бы застегнуть молнию на платье. Тут уж надо выбирать – или молния, или собственное начинающее дряхлеть и деревянеть тело.

Я умею выкручиваться так, чтобы сделать самой себе укол в ягодицу. И в правую, и в левую. Думала, что и с клеем справлюсь. Легла на кровать, как-то соразмерила собственные объемы. Мне даже удалось намазать пострадавший ни за что ни про что копчик. Я уже начала благодарить мать-природу за собственную гибкость, когда поняла, что правую руку, застрявшую между ягодиц, уж простите за интимные подробности, назад вернуть не могу. Не выворачивается. Заклинило. Решила полежать и подождать – вдруг отпустит? Еще думала о том, что сейчас вернется дочь и увидит меня в такой позе, причину которой я при всем своем писательском воображении не смогу объяснить. Так что я перекатилась в полете на бок, за короткое время освоив искусство левитации. И не такое сделаешь, когда на попу сесть не можешь. Сползла с кровати на пол. Правая рука по-прежнему лежала на спине лицом вниз. То есть ладонью вниз, что доставляло дополнительные неприятные ощущения в области кисти. И да, я тоже лежала лицом вниз, так что описание вполне точное. В таких ситуациях, как я читала, нужно представить себе, что твоя рука вовсе не твоя, и ее нужно просто переместить куда следует. Отличный совет. Интересно, авторы пробовали провести этот эксперимент на себе? Уверена, что нет. Я больше верю в стресс и адреналин. И в то, что боˆльшая боль может затмить меньшую. Пока я думала, как с помощью медитации и дыхательных упражнений, подслушанных у йогов из соседней беседки, абстрагироваться от собственного тела, ладно, хотя бы от руки, в номер вбежала дочь и плюхнулась на меня обниматься.

Она, конечно, очень худенькая и весит даже меньше положенной нормы, согласно таблице роста и веса для гимнасток. Тридцать килограммов веса рухнули на меня – на руку, копчик, спину. Я охнула и тут же выпростала руку на место. Легла на бок, потому что клей, видимо, разошелся. И поняла, что это счастье. Когда кто-то может плюхнуться тебе на спину, на живот, на голову в момент твоего прощания с жизнью. Только тогда начинаешь по-настоящему жить. Быстро вскакиваешь, чтобы собраться на ужин. Копчик? Да ну его. Попросила дочь замазать зеленкой. Она залила щедро. С трусами можно попрощаться. Но не жалко. Дочь даже дула, чтобы не щипало.

Я плакала от счастья – есть кому не только подать стакан воды, но и залить попу зеленкой.

* * *

Заставляю себя абстрагироваться и стать сторонним наблюдателем, репортером. Наблюдать за реальностью, стоя в стороне. Известный прием, которому раньше учили всех журналистов. Лучше бы я его не применяла. Тут живут странные люди, будто специально собранные в одном месте сумасшедшим сценаристом.

Женщина, молодая мать, удивительно доброжелательная и улыбчивая даже по утрам. Ласковая и нежная с дочкой. Сентиментальная. Плачет, что бы дочь ни сделала – нарисовала на асфальте человечка, прыгнула в бассейн. Не расстается с чайной чашкой темного стекла.

– Я привезла кофе из Москвы, но закончился. Вы тут какой покупали? – спросила я.

– У меня ром. Но трех оставшихся бутылок точно не хватит. – Сказала так, будто я собиралась попросить бутылку. Секрет счастливого отдыха оказался прост.

И опять названия, как говорят в столице, «нейминг», прости господи. Магазин на пляже «Вкусняшка», кафе «Сытняшка», лавчонка принадлежностей для пляжа «Надувнушка», игрушек – «Игрулька».

Вывески. На сей раз креативные: «Прежде чем открыть этот кран, читайте здесь». И стрелочка-указатель. «Не мыть ноги под этим краном. Штраф – 500 рублей! Кран принадлежит кафе! Трубопровод тоже!» Старая деревянная раздевалка с новенькими блестящими вывесками одна под другой: «Раздевалка мужская», «Раздевалка женская». Гендерное равенство в действии.

Одинокий уличный фонтанчик. Как в моем детстве. Нажать и жадно пить, ловя тонкую струйку. Сейчас все от него шарахаются. Даже зубы чистят, используя бутилированную воду. Я нажала и умылась. Так и не заставила себя сделать глоток. Да и фонтанчик уже не тот. Не обтертый тысячами рук, гладкий, отполированный до блеска жаждущими губами. Живой. Мы в детстве на таких фонтанчиках желания загадывали – потрешь рукой о раковину, и оно исполнится. Но нужно что-то простое. Например, загадать пирожки с яблоками на ужин. Или чтобы завтра зарядки не было, потому что пойдет дождь. Или чтобы устроили дискотеку вместо репетиции отчетного концерта. Все говорили, что желания точно сбываются. А те, что не сбываются, неправильно загаданы. Этот фонтанчик наверняка тоже когда-то считался счастливым. А сейчас – заплесневелый, вонючий.

Только тут могут произойти самые необычные истории, в которые никто не верит, когда их пересказываешь. Я знаю таких множество, описываю их, но читатели списывают все на богатое писательское воображение. Если бы вы знали, как было на самом деле! Я не преувеличиваю, чтобы сделать ярче. Напротив, преуменьшаю, потому что это невозможно воспринять и переварить. Только в том случае, если не расставаться с чашкой, в которую до краев налит ром.

Когда мы ехали из аэропорта в наш пансионат, застряли в пробке.

– Долго стоять будем? – спросила я у водителя.

– Смотря что для вас долго.

– А пансионат хороший? Происшествий не было?

Я имела в виду отравления, тепловые удары, кишечную палочку, отсутствие воды и прочие бытовые неурядицы, которые всегда случаются в южных городках и поселках.

– Не, нормально все, только один мужик утопился. Но он йог, – ответил водитель.

– Какой ужас!

– Не, откачали. Вот ему, наверное, ужас. Он там уже в нирване, с рыбками, в водоросль превратился, а тут назад вернули, – иронизировал водитель.

– А чего утопился?

– Так кто его знает? Он же йог. Встретил солнце и пошел в море. Хорошо, дядя Паша пришел пораньше. Он и вытащил. Йог-то далеко не заплыл, даже до буйков не догреб, хилый какой-то. А дядя Паша – мастер спорта по плаванию в прошлом. Больше криков было. Но йог нормальным мужиком после этого стал. Бухал до конца отпуска. Про свои махатхары и асаны-фигасаны забыл. Ему наша Луизка такие асаны показала, какие тот в жизни не видел. Луизка – она такая, может. Тут вошла в положение и постаралась. Она у нас по этим йогам большой специалист. В цирке раньше работала. Теперь вот здесь трудится женщиной низкой социальной ответственности. На благо, так сказать. Мать у нее раковая, вот она и… на химию, на уколы обезболивающие. Это у вас там в Москве можно бесплатно, а у нас за деньги не достанешь… Луизка хорошая. Она не просто так, а помочь хочет.

* * *

Над нашими поселочком и пляжем начали летать самолеты. Военные. Низко и красиво летели. По одному, по два. С громким звуком. Все невольно пригибались и провожали самолеты взглядами. Даже бакланы перестали летать. Конечно, все полезли смотреть новости. Вялый вайфай в истерике выплевывал странную информацию – то учения, то эскалация конфликта. Зависал на том месте, когда хотелось посмотреть дату – свежая новость или нет. Но все чувствовали себя неуютно, подсчитывая вылеты и количество пролетевших самолетов. Одна из женщин написала мужу: «У нас тут «стрижи» летают». «Это прекрасно», – ответил муж. Но женщина имела в виду модель самолета, а не милых птичек, о чем и сообщила мужу. Но тот на боевых стрижей никак не отреагировал. Да, это были именно «стрижи» – мы все загуглили картинки и женскими мозгами сверили увиденное с изображениями.

– Дядь Паш, ничего не случилось? – спросила я у хранителя пляжа. Здесь он был главным. Сразу по всему и по всем. В его подчинении находился Славик, который нехотя выдавал шезлонги – своим и чужим, забывая брать плату с чужих, не отмечая при этом в журнале своих, пансионатских.

– Ну летают. Вам-то чё не спится? – Дядя Паша не любил ранние подъемы, но именно он должен был открывать доступ к пляжу. – А ваш какой номер номера? – спрашивал он новеньких. После чего запоминал всех в лицо, в любом купальнике.

– Ничего себе у вас память, – восхитилась я, когда он назвал меня по имени-отчеству и фамилии, плюс имя дочери, плюс номер проживания. Ладно это. Он запомнил, что у меня трусы сегодня были от старого купальника, а лифчик – от нового. Так и сказал: «Трусы вчерашние».

Да, они модные, с завышенной талией. И я в них казалась себе Бриджит Бардо. Дядя Паша, впрочем, не оценил.

– Ну ты-то вроде умная, – сказал он мне. – У женщины должен быть животик. У тебя сколько детей? Двое? Так скажи своему мужу, пусть двоих родит и потом кубики на прессе требует. Сам-то, небось, не Аполлон.

– Дядь Паш, мой не требует кубиков. А вот как я ему жопу свою покажу? У меня там кровавая рана. Мужу я как ее происхождение объясню? Ладно мужу. Себе я как объясню? Ничего ведь не делала! Ну хоть матрасы на шезлонги какие положите.

– Да, это обидно, если не делала, – рассмеялся дядя Паша. – А про память мою… Радуйся, что у тебя не такая. – Он говорил будто о неизлечимой болезни.

– Это НАТО летает? – уточнила одна из обеспокоенных мамочек, показывая на самолет.

– Если НАТО прилетит, нам тут всем … будет, – ответил дядя Паша, показывая на забор с надписью красной краской «Объект особого режима» и строение за ним. Вышка непонятного назначения, на крыше которой медленно вращалось нечто похожее на флюгер. Но устройство реагировало не на дуновения ветра, а на что-то другое. Вышка выглядела бы пугающе, если бы не балкончик, на котором гудел здоровенный вентилятор, и стоявшая там же бельевая сушилка с трогательно развешенными мужскими трусами-семейниками.

– Ой, такие трусы мой дедушка носил, – восхитилась та же заполошная мамочка. – Неужели их кто-то еще носит?

По утрам и вечерам из будки вышки выходил Колян и в огромный, явно военный бинокль наблюдал небо. Хотя по утрам он быстро отвлекался от неба и разглядывал пляж – йогов, точнее йогинь, пловчих, бегуний или девушек, которые решили сделать селфи для «Инстаграма» на рассвете, а не на закате, как все остальные. Налюбовавшись девичьими прелестями в рассветном нежном солнце, Колян удалялся в будку особого режима досыпать. Спал он крепко. На самолетные экзерсисы не реагировал.

– А это противовоздушная оборона? – интересовалась очередная встревоженная дамочка, показывая на флюгер на вышке.

– Ага, она, – хохотал дядя Паша, – пропеллер. Воздух гоняет, а толку нет. Если его Карлсону в жопу вставить, и тот не полетит.

Вдруг весь пансионат преобразился, взбодрился как-то. Даже дядя Паша орал на Славика, чтобы протер шезлонги от песка, прежде чем складывать. И складывал сам, обещая оторвать руки и голову Славику. На территории пансионата появился новый, непривычный звук. Я, выключив утром кондиционер, открыла окно и не сразу поняла, что произошло. Пахло свежескошенной травой. Вдалеке гудела газонокосилка, звук которой после вечерних дискотек и «джазовых» вечеров казался ласкающей слух музыкой.

На завтраке администратор Людмила сверкала таким слоем свежей туши на ресницах, что все бабочки разлетелись, не выдержав конкуренции. Ее молодая помощница Кристина была втиснута в настолько узкие шорты и топик, что стоило переживать за содержание кислорода в ее крови.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Ой, даже не знаю, не каркайте под руку, – отмахнулась взволнованно Людмила.

Завтрак был выдан грандиозный – омлет, булочки с маком, нарезка из ветчины и сыра. Масло – не квадратик, а целых два.

– Проверка, что ли? – спросила я.

– Ох, не приведи господь, – отмахнулась посудомойка, утирая рукавом халата слезы.

Тут мне стало очень интересно, но мои расспросы вызывали лишь панику на лицах персонала пансионата. Все молчали, будто в рот воды набрали. Даже дядя Паша вдруг спросил, из какого я «номера номера».

– Дядь Паш, вы чего? Вы же про меня уже знаете то, о чем мой муж не догадывается, – попыталась пошутить я. – Что происходит? Ждете кого-то важного?

– За буйки не заплывать. Флаг желтый, – отрезал дядя Паша.

Флаг он вывесил, кажется, впервые за всю неделю. Во всяком случае, я его точно до того не видела.

Стрижкой газонов все не закончилось, а только началось. Уже днем, возвращаясь с пляжа, я перепутала ворота. Наши были противно-зелеными, цвета зацветшего болота и уже облупленными. А эти вдруг сияли свежей краской цвета сочной зелени. Горничные буквально летали между корпусами, отмыв даже лестницы и балконы. Баба Катя на обед выдала вполне приличный борщ не из отходов, а из свежей свеклы, не пожалев здоровенных кусков мяса на каждую порцию. А на второе – жаркое, которое жевалось и оказалось не просто съедобным, а вкусным.

* * *

В это же время в Москве генерал армии Потапов устраивал сюрприз на день рождения внучки Анечки. Ей исполнялось 17 лет. Умница, красавица, на золотую медаль идет. Спортсменка, не комсомолка, но активистка – и в школьной жизни участвует, и детям танцы преподает, чтобы собственную копейку заработать. Самостоятельная. Глаза в пол-лица, в мать, любимую и единственную дочь генерала. Но внучка – вот настоящее счастье. Поначалу он, как все мужики, внука ждал. Но быстро понял – идиот. Анечка любому парню сто очков вперед даст. И на лыжах, и плавает, и на рыбалку может. Так спиннингом владеет, что опытные рыбаки одобрительно кивают. А как подойдет да обнимет, так сердце останавливается от нежности и счастья. Нет, сначала на сто кусков разрывается, и каждый за внучку отдашь, не задумываясь.

Он, Потапов, ведь с пеленок с ней, с внучкой. И из роддома лично забрал. Зять есть, конечно, как же без отца-то ребенку? Попробовал бы сбежать, лично бы догнал да ноги выдернул. Нет, не выдернул, пристрелил бы сразу. Да зять и не пробовал, надо признать. Обожал жену и дочь. Тестя боялся и уважал. А вот бабушки у Анюты не было, что оставалось для генерала саднящей на сердце раной. Потапов жену похоронил рано, больше не женился, да и не собирался. Зачем ему? Когда и дочь, и внучка под боком, рядом. Квартира большая – всем места хватило. Зять в командировках в основном. Правильно, пусть деньги зарабатывает. С отцовской стороны Анечка тоже осталась без бабки с дедом. Отца зять и не знал. А мать скончалась за год до рождения внучки. Потапов никому в этом бы не признался под дулом пистолета, но был счастлив – Анечку у него никто отнять не мог. Никакой конкуренции. Он – единственный и любимый дед.

Он ее и купал, и пеленал, и укачивал, гудя на одной ноте военные марши и строевые песни. Петь не умел, зато «пурум-пум-пум» выдавал точно в такт. А уж когда Анечка ползать, потом ходить начала, генерал совсем счастливым стал. С характером девка. Упрямая, упертая. Будет пыхтеть, но доползет до цели. Вся в деда. Он такой же. Телец, да еще в год Быка родился. И Анечка тоже.

– Давай, бошки-барашки, – говорил дед, и Анечка радостно хохотала. Прикладывала свой лобик к его, и они «бодались», приговаривая: «Бош-ки-бараш-ки, бош-ки-бараш-ки».

– Ты ж моя барашечка, – умилялся генерал.

Самостоятельной рано стала. Первое слово – не «мама», не «дай», а «сама». Чуть что – сама. Говорила – «ама!» Кормить не позволяла – вырывала ложку. Одевалась, пытаясь застегнуть молнию. Злилась, если не получалось, могла расплакаться, но все равно упрямилась, не позволяя помочь. Мать не выдерживала. Застегивала, помогала обуться. Иначе опоздаем в садик. Анечка плакала, возмущалась, отказывалась уходить. А он, дед, терпеливо ждал. Ну опоздаем, придем попозже. Лишь бы не плакала. Пусть делает, раз ей надо непременно самой справиться.

Старше стала, у генерала сердце совсем заходилось – умная девка. Не голова, а целый генштаб. И мозг мужской, не бабский, холодный, трезвый, без сантиментов. За своих убьет, если потребуется. Дружить умеет. Верная. С ней не только в разведку, на смерть пойдешь, не задумываясь. Где ж она себе мужа под стать найдет? Да генерал всех кавалеров готов был из табельного оружия заранее поубивать за слезинку ее малейшую. Пусть только попробуют обидеть. Ну вот куда она опять едет? Одна. Зарабатывать сама хочет. Нанялась танцы вести у детей в лагере семейном. Да и он, и мать с отцом ей все готовы были оплатить. Так нет же – гордая. Учится, за медаль бьется, поступать собралась только на бюджет. Уперлась – и все, не сдвинешь. На платном учиться не станет, лучше работать пойдет. А ему каково ее отпускать? Маленькая ведь еще. Его Анютка, внученька, сердечко, бошки-барашки. До сих пор иногда подбежит, уткнется лбом, застынет на пару секунд и дальше бежит. А ему и не надо больше. Чувствует – с ним она, не отдалилась, не взъерепенилась. Доверяет, советуется. Дорогого стоит. Он слушает, кивает.

– Дед, ну ведь правильно? – не плачет, сдерживается.

Он кивает: конечно, правильно, раз так решила.

– Ну как ты ее отпускаешь? – обращался генерал к собственной дочери.

Та пожимала плечами. Знала, что запрещать бесполезно. Все равно по-своему сделает. Как запланировала, как решила.

– Ты сам ее этому научил, – отвечала всегда дочь.

А все равно сердце болит за Анютку. Страшно. Ну вот куда опять на ночь глядя собралась?

– Дед, не волнуйся, я, если что, могу и с ноги влупить, – хохочет. Целует его, прижимается лбом и убегает. Когда успела вырасти? Только вчера в том углу кроватка ее стояла. А он качал.

Да, может. Недаром и спорт, и танцы, и рукопашный бой – это уже он настоял. А внучке понравилось. Не только с ноги могла, но и захват сделать. Мужика здорового пузом к земле приложить и прижать. Он приходил, смотрел, как Аня тренируется. Гордился. Но сердце так и не успокоилось. А если влюбится в какого-нибудь идиота, да так, что по-настоящему? Как тогда быть? Она ведь с сердцем открытым живет, никакой защиты. И защищать будет до последнего, биться за чувства, за любовь свою. Верная, преданная. Ох, страшно… Как жить-то с таким открытым забралом? Это только с виду не подойдешь. А так – наивная, что ребенок малый. И спит до сих пор с игрушкой, собакой плюшевой. Уже стирать ее страшно, столько лет, сколько Анечке – генерал внучке на рождение купил и в кроватку положил. Анечка без собаки – Барбоса, она маленькая говорила Бабоса, – не засыпала. Если забывала где, так роту солдат по тревоге поднимай и ищи Бабоса, иначе Анечка не уснет. Сейчас хоть с собой возить перестала, а раньше вообще не расставалась – и в школу, и на тренировки. Бабос всегда с ней. Утром Протасов как-то заглянул в комнату внучки, скорее, по привычке – проверить, спит, не спит? Одеяло опять на полу? Маленькая всегда раскрывалась, сбрасывала. Спала только с открытой форточкой, даже зимой. Дед приучил. Сам так любил, чтобы под теплым одеялом, а в комнате холодно. Жена покойная всегда мучилась, мерзла. Дочь в мать пошла. Генерал ходит, окна в квартире открывает, дочь следом идет – закрывает. Генерал ночью заглядывал к внучке – открывал форточку пошире, одеяло поправлял и знал – спать будет Анечка крепко. Вот заглянул, не сдержался. А Анечка спит, обняв Бабоса своего. Как маленькая. Ну какая она взрослая?

Генерал потер сердце, положил под язык таблетку валидола и взял домашний телефон. Современные мобильные не признавал, хотя зять дарил. Всех моделей. Анечке семнадцать исполняется. Не верится. Как так быстро годы пронеслись? Надо поздравить. Жаль, что не в семейном кругу, как всегда, отметят. Назавтра – с друзьями хоть куда, а сам день рождения – дома, только с семьей. Первый год она одна будет праздновать. Но и без праздника нельзя. Пусть там в своем лагере отметит, порадуется. Ребенок ведь еще. Значит, и праздника ждать будет.

Генерал позвонил своему бывшему однокашнику по училищу. Сто лет не виделись. Жизнь разметала, разнесла, как и всех их. Костик, Котя. Служба судебных приставов. Тоже генерал уже. Занесло его в эту службу, хоть он и военный был… В Крым давно переехал. Потом началось – Крым наш, Крым ваш. Да какая разница? Котя как служил при прежней власти, так и при новой остался.

– Котя… это Потапов, – хрипнул генерал в трубку. Так еще с училища повелось – его все по фамилии называли, без имени, Потапов, а Костика – Котей. Тонкая кость, лицо – картины писать. Породистое, интеллигентное. Красивое, но не слащавой красотой, а чем-то неуловимым. Ноги, руки длинные. Пальцы тонкие, но натруженные, в мозолях. Только глянешь – залюбуешься. Аристократ. Котя злился, когда его так называли. Мать – повар в столовой, отец – слесарь. Пьющий, естественно. Из деревни, из-под Курска. Откуда аристократам взяться? Котя сам выбился. В военное училище поступил. Лучше всех танцевал. Спину держал, как танцор, и ногу поднимал выше всех на плацу. А уж как раздевался, так все рот открывали – жилистый, высушенный, одни мышцы, ни грамма жира. Ему бы в балетное училище с такой внешностью и фигурой. Но Котя пошел по военной стезе. Родине хотел служить, быть нужным. И такое бывает. Котю в Кремлевский полк прочили – с такими-то данными только туда. Но Котя поехал в Крым, который тогда, конечно, еще не назывался оккупированной территорией. Почему от карьеры отказался? Все просто. Отец умер от пьянки. Мать в поселок вернулась. В тот, где детство провела. От тетки ей домик вполне сносный достался. Котя хотел новый купить в ближайшем городке или квартиру со всеми удобствами. Но мать заупрямилась – хотела дожить свои дни в теткином доме. Продала давно опостылевшую квартиру, после смерти мужа ставшую ненужной. На вырученные деньги ремонт сделала и хозяйством обзавелась – куры, утки, сад-огород. Парник, курятник, новые ворота. Котя тогда вслед за матерью переехал. А как иначе? Мало ли что? Никого больше нет у нее. Котю отговаривали все, кто мог. Но тот сказал как отрезал: «Мать дороже». Везде можно карьеру сделать, если захочешь. И родине служить честно, верно.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – хохотнул Котя в трубку. – Как твое ничего? Пыхтишь?

– Пыхчу. На пенсию отправили. Еще в прошлом году. Упирался, так по красной дорожке с почетом ногами вытолкали, – признался Потапов.

– Да и меня так же. В этом уже. Слушай, если мы с тобой сложимся пенсионными бутылками, можем дорогим коньяком торговать. Хороший бизнес будет.

Котя всегда шутил. В любой ситуации. Потапову на проводы столько коньяка и прочих коллекционных бутылок надарили, что не знали, куда в доме ставить. Уже и Анечкиным учителям раздарили, и зять на работу начальству отнес, и дочь пару бутылок презентовала на своей работе, а запасы все не заканчивались. Потапову врачи разрешали пятьдесят граммов, не больше. А он и не хотел. Давно не хотел. После запоя, черного, непролазного, в который ушел после смерти жены, вообще не мог на рюмку смотреть. Даже нюхать было противно.

– Котя, можешь своих поднять? Внучка моя у вас, – перешел сразу к делу Потапов. Не любили они долго болтать, с предисловиями. Старое поколение. Звонили только по делу, по пустякам никогда.

– А что сразу не позвонил? Встретили бы, довезли Аньку твою, – возмутился Котя.

Потапов был ему благодарен. Помнил, как зовут внучку. Кто сейчас вообще имена помнит? Тем более детей, внуков?

– Да, Анька… семнадцать лет исполняется… поехала в лагерь какой-то преподавать детям. Свою копейку заработать хочет, – признался генерал.

– Уже семнадцать? Когда успела-то? – ахнул Котя, и Потапов опять был ему за это благодарен. Удивился искренне, по-честному. – Молодец, дед. Я вот от своих так и не дождусь.

У Коти подрастали двое детей. Сын, прижитый случайно – Котя его знал, поддерживал, – тоже пошел по военной службе. Потапов его в Москву в училище устроил по просьбе Коти. Но мальчишка оказался умным, не стыдно было за такого просить. На все праздники звонил, поздравлял. Отчитывался об успехах. На отца похож как две капли воды – и внешностью, и нутром. Тоже честный, гордый, не наглый. По головам не шел. Не подсиживал. Друзьями обзавелся, редкость в наши дни. Сам хотел всего добиться. Или себе доказать, или отцу. В Кремлевском полку служил, от которого его отец отказался. Тоже был тонкий, звонкий, жилистый. И дочь – уже законная, от недолгой жены. Дочь с отцом не общалась после того, как родители развелись, что для Коти оставалось нескончаемой болью. Сын, внебрачный, которого не ждал и не хотел и узнал, только когда тот уже подростком стал и потребовалось судьбу его решать, стал родным. А дочь, любимая, долгожданная, знать не хотела. Отрезала отца, будто его и не было.

– Дождешься, не переживай, – сказал Потапов.

– Так, что делаем? – серьезно спросил Котя.

– Не знаю. Лагерь семейный. Адрес… Я проверял – все прилично. Может, торт ей туда, фрукты какие? Арбуз или дыню? Может, бутылку шампанского? Не знаю. На твое усмотрение. Организуй там своих ребят из тех, кто помоложе. Девочку надо поздравить. Я ж не знаю, какие у молодежи сейчас интересы. Да она и не современная вроде. Ребенок еще. Другие в ее возрасте уже оторви да выбрось, а она при нас все время…

– Сделаем в лучшем виде. Снаряжу своих. Не переживай, – пообещал Котя, и Потапов знал, что друг все организует в лучшем виде.

– Только это… пусть торт будет диетическим. Она ж спортсменка у меня. Худеет. На диете все время. Им нельзя. Пусть положат фрукты сверху. Чему там худеть-то?

– Понял. Фрукты сверху на торте.

– Если есть молодые ребята, может, они что еще подскажут? – попросил Потапов.

– Есть. Подскажут. Лично прослежу, – пообещал Котя.

– Спасибо, товарищ генерал, – сказал Потапов.

– Честь имею, – ответил, засмеявшись, Котя.

Котя позвонил генералу только один раз, зная, что тот не любит лишних вопросов. «Решайте сами. Вы – люди, а не запрограммированные роботы. Армия – не тупое исполнение приказов. Иногда нарушение может спасти жизни. Думайте, рассуждайте, принимайте решения. Своими мозгами пользуйтесь, а не чужими», – этому Потапов учил своих подопечных в училище, где преподавал после выхода на пенсию. Конечно, не всем такое нравилось. Но так учили их, его и Котю. Поэтому они и выбились. Вопреки системе, вопреки всему. Нет никого дороже матери. Предавать и подставлять друзей нельзя, преступление. Нужно жить честно не для других, а для себя. В глаза другим проще смотреть, чем самому себе – в зеркале. Принципами нельзя поступаться. Ни одна должность не стоит дружбы. Будь свободен, никогда не бойся, меняй жизнь. Система строится на вас, непокорных, смелых, свободных. И Потапов, и Котя верили в эти правила.

– Шарики разноцветные будут. Букет цветов, естественно, фрукты лучшие выбрали – и арбуз, и дыню, и по мелочи – абрикосы, персики. Торт лично заказал – хорошая девочка-кондитер, сама делает, пальчики оближешь. Завтра в девять утра доставим.

– Спасибо. Я у тебя в долгу, – растроганно сказал Потапов.

– Сочтемся. Только это… Мои ребята говорят, что медведь нужен, – признался Котя, – настаивают. Клянутся, что девушке очень понравится. В полном восторге будет. Я, конечно, не знаю. Ребята они молодые, лучше нас с тобой понимают. В наше время медведей-то девушкам не дарили. Вот я и решил у тебя узнать, надо медведя, не надо?

– Медведя? А какого? – Генерал тоже растерялся.

– Говорят, большого, – ответил Котя.

– Зачем медведя-то? Испугать только. Да и загадит этот медведь там все. Куда его потом девать? Это ж не щенок.

Котя не хохотнул, а хрюкнул.

– Ты чего? – не понял Потапов.

– Да я как ты сначала. Про живого подумал, – рассмеялся Котя. – Про игрушечного речь. Ну игрушка мягкая, здоровенный медведь. Ребята мои к лапе хотят шары привязать. И символично – сейчас ведь Олимпиада, твоя тоже спортсменка, ну и мишка, считай, олимпийский. Но если перебор, то я дам отбой.

– А что, можно мишку. Хорошие у тебя ребята, мозговитые. С фантазией. Я бы не додумался. Очень хорошо. Пусть медведь и шары. У дочки моей, Анечкиной матери, был такой олимпийский мишка в детстве. – Генерал опять чуть слезу не пустил от нахлынувших воспоминаний. А говорят, молодежь у нас плохая, истории не знает, не помнит. Вон как все организовали, придумали. – Ты это, поблагодари от меня ребят своих.

– Сделаю, – выдохнул радостно Котя. – Завтра доложусь, как все доставят и вручат.

На следующее утро владелец пансионата в семь ноль ноль утра был разбужен звонком телефона. Только закемарил. Анатолий Анатольевич, которого все давно сократили до простого Анатольича, но не панибратского, а уважительного, давно мучился бессонницей. То будет сезон, то не будет. В прошлом году еле на плаву удержался. Пусть без прибыли, но хотя бы в ноль вышел, не прогорел, как многие. В этом вроде тьфу-тьфу, народ валом валит, номера едва успевают убирать. Но что ни день, распоряжение сверху – опять заболеваемость растет, а дистанцию не соблюдают. Только отклеили красные полосы с пола – полтора метра, соблюдайте дистанцию, – так опять клеить надо. Людмиле надо позвонить, чтобы весь обслуживающий персонал заставила маски носить. Нагрянут с проверкой, оштрафуют ведь так, что мало не покажется. И табличку на стойку раздачи выставить. На ворота еще одну табличку вернуть. Мол, вход в масках и перчатках. Что еще? Еще что-то было. Да, пусть охранник опять температуру вновь прибывшим измеряет. Наплевать, что электронный градусник давно сломался. Все равно показывал черт-те что, тридцать пять и две. Пусть хоть для виду. Еще что-то важное… Анатольич потер лоб – пять утра, а уже сдохнуть хочется. Таблетку от головной боли или снотворное выпить? Или давление опять скачет? Каждый божий день в пять утра в потолок таращиться никаких сил уже нет.

И ладно бы с вечера чего лишнего себе позволил. Вообще ни на что не жаловался никогда. Перепил лишнего, утром в море нырнул – и как огурец. Отжался на турничке и побежал. Анатольич гордился своим телом – прокачанным, поджарым, с видимыми кубиками пресса. Ладно, уже не видимыми. Но и пузо не висит, как у многих мужиков в его возрасте. Так, в талии слегка раздался, не мальчик, чай. А тут вдруг как накрыло – и голова, и давление, и бессонница. Еще и колени стали болеть. На погоду реагировать. Как шторм, так колени ноют. Хотя ему всего-то пятьдесят пять. Хорошо хоть, по мужской части все работает, как часы. Ну ладно, чего себе-то врать? Почти как часы. Но лучше, чем у многих. Это ему и врач подтвердил. Мол, грех жаловаться. Простатита нет. Эрекция без всяких таблеток наступает. Интимная жизнь такая регулярная, что многим молодым не снилась. Только усердствовать не стоит. Да, профилактика простатита. Нужно непременно. Но без подвигов. Чтобы сердце не прихватило. Потихонечку, размеренно. Без сложных поз, требующих дополнительных усилий. Да, вы в прекрасной физической форме для своего возраста, но кардиограмма так себе. И тахикардия, что уже опасно. Стоит поберечься. Стресс, конечно, влияет. А давление? Так для каждого возраста свои нормы. Конечно, слегка повышенное, но в пределах. Следить надо. Измерять регулярно, дважды в день – утром и вечером. Лучше дневник наблюдений вести. Через месяц еще раз кардиограмму снять и к кардиологу на прием. Лучше перестраховаться. А что бессонница, так уже пора на таблеточки переходить. Поддерживать себя, так сказать. Да, до конца жизни уже. А что поделаешь? Все так живут. Хорошо, если денег на таблетки хватает. Вот, есть дорогие, а есть аналоги – подешевле. Все сначала с дорогих начинают, а потом к дешевым переходят. Жизнь такая. Задыхаетесь? Приступы? Точно к кардиологу. Есть ингалятор. Всегда с собой носить. Без него никак. А с ним еще бегать будете. Плаваете? Только давайте без рекордов. Медленно, в удовольствие. Лучше далеко не заплывать. А что бы вы хотели? Скажите спасибо, что здесь живете, на берегу моря, воздухом свежим дышите. Если бы в городе или, не дай бог, мегаполисе, так давно бы уже в больнице лежали. Позывы в туалет есть? Насколько частые? Чаще, чем раньше? Нет? Но тоже лучше последить. Аденома простаты дело такое. Лучше вырезать, чем мучиться. Нет, это не сейчас, так, в перспективе. Хотя бы будете уверены, что рак простаты вам не грозит. Столько случаев, и число с каждым годом растет.

Анатольич посмотрел на девушку, лежащую рядом. Кристинка, как всегда, сладко дрыхнет, даже не ворочается. Молодая, красивая, зараза. Сколько раз он обещал себе не связываться с этими длинноногими молодыми бабами? Скольких он уже пристроил и проводил в поисках лучшей жизни? Теперь Кристинка. Как увидел ее в шортах, так голову потерял. Ну почему таким ногам природа не приделает умную голову? Красивая до одури и такая же до одури бестолковая. Пристроил ее на ресепшен, куда еще? Людмилу попросил присматривать, контролировать. Дай ей бог здоровья. Сколько они уже вместе, плечом к плечу? Сто лет, считай. Боевой товарищ. А то, что был у них роман, так ни она, ни он не вспоминают. Людмила в молодости была красотка, глаз не оторвать. Но и умная. Училась всему быстро. Чутьем брала – кого послать, с кем поласковее, кому комплимент сделать, как с детишками посюсюкать. Все проблемы решала, будто руками разводила. Вспомнил, надо сказать ей, что опять жаловались на массажистку. Ну врет как дышит. Только не фильтрует, кому в уши заливает. Ладно раньше – из регионов ехали. Сейчас москвичи подтянулись, которым границы перекрыли. С ними нужно поменьше языком чесать, а лучше и вовсе молчать. У этих все не как у других. Наши-то бабы, если при деньгах, сразу напоказ все – и кольца, и сумки. А москвички совсем другие. Стоит такая бледная моль – шортики драные, футболка не футболка, тряпка какая-то. А оказывается, что у нее муж чиновник, да еще из министерства фиг знает какого. Много их. Не только при деньгах, но и при связях. Чуть что не так – и Анатольичу уже звонят. Мол, непорядок. Клиенты недовольны, жалуются. Проследите за своим персоналом. Что они себе позволяют? Ну вот зачем эта массажистка стала рассказывать всем, что пандемию придумали американцы, что все болезни от телефонов и микроволновых печей и что всех чипировали? Ну думаешь так, никто ж не мешает. Другим-то зачем об этом сообщать?

Или клиентке очередной, той, которая в шортиках и футболке, болезни такие приписала, что женщина в истерике в Москву звонит мужу, а тот уже связи включает. Людмиле звонят, та, святая женщина, на себя все удары принимает. Дамочку здесь успокаивает, мужу клянется, что все в лучшем виде. Ребенку булочку выдает бесплатно, за свой счет. Тридцать рублей булочка. Сколько Людмила этих булочек из своих карманных оплатила?

Пусть увольняет эту массажистку к чертям собачьим. Другую найдем, не проблема. Контингент иной пошел, значит, и персонал надо менять. Так ладно еще болезни и американцы. Одним эта массажистка, чтоб ее, рассказывает, как работала с эмчеэсовцами, после трагедий спасала. Для остальных припасла историю, как с больными детишками всю жизнь работала. Дэцепэшников на ноги ставила, к аутистам подход находила. Так пусть хоть сначала узнает, кому что трындеть! У одной дамочки оказался муж из МЧС, у другой – известный врач. Ну они и познакомились у бассейна, сверили показания. И решили вывести массажистку на чистую воду. Мошенницей объявили. Мол, самозванка. Да еще и массаж банками не так делает. Неправильно целлюлит с жопы сгоняет. Да, пусть Людмила ее сегодня же рассчитает. Ладно жопа, но только скандала с эмчеэсовцами не хватало. И с детьми. Надо сказать Людмиле, чтобы позвонила мальчику-компьютерщику, который сайт пансионата делал. Пусть срочно добавит строчку, что у них есть номера для инвалидов и они будут рады детям с различными заболеваниями в рамках… как его… чтоб его… этого… инклюзивного образования. И напомнить дяде Паше, чтобы пандусы соорудил срочно. Пусть Славика своего озадачит, все равно прохлаждается целыми днями. Опять отдыхающие на грязные шезлонги жаловались.

Еще про собак все время спрашивают. Надо с Люсей посоветоваться. Да, в молодости он звал ее Люсей, Люсечкой, Лисенком, Лисиком. Господи, какая же была красивая девка. Любовь у них настоящая случилась. Такой роман, что вокруг все полыхало и горело. Стоило, наверное, вместе жизнь прожить. Может, все по-другому и сложилось бы. Анатольич посмотрел на спящую Кристинку. Еще одна причина головной боли. Скоро начнет не просить, а требовать. Не заискивающе смотреть в глаза, а нагло и дерзко. Анатольич до последнего слова знал, как пойдет дальше. Но невольно залюбовался молодым телом. Кристинка была доброй. Так бы он с ней никогда, ни за что. Но она умела сострадать. Кидалась к упавшим детишкам, ему чай заваривала, пугалась, если он за сердце хватался. Не любила его, конечно, но жалела. Она и котов прикормила, на радость постояльцам. Подобрала сначала одного приблудного котенка, который теперь ходил жирный и наглый. Потом второго, уже кошку. И радовалась, когда у них появились котята. Трое из пяти остались в пансионате. Дети тискали котов, выносили им еду. Анатольич был, скорее, собачником. Но и эти наглые рожи не мог выгнать. Привык, что Рыжий норовит куснуть, если протянешь руку погладить. А Муся ласковая, тут же на колени прыгает и мурчать начинает. Рука не поднимается согнать, сбросить с колен. Муся нежная, будто бархатная. Худющая, сколько ни корми, с длинными ногами. А Рыжий нажрал себе пузо, еле ходит. Лежит на дорожке и не двигается. Все его обходить должны.

Хорошо, а если с собаками пускать отдыхающих? Как быть с котами? Хотя сейчас ездят с такими собаками, которые меньше котов. А если Рыжий задушит кого-нибудь и принесет хвастаться? Он все время приносит – то мышь, то птицу. Мол, я еще о-го-го, добытчик. Не дай бог, придушит какую-нибудь собаку, приняв ее за крысу. А что делать с аллергиками? Сейчас через одного клиенты спрашивают, есть ли диетическое питание. Людмила честно отвечает, что нет отдельного – ни диетического, ни веганского. Детское – да, есть. Сосиски с макаронами. Надо многое менять, конечно. Следовать веяниям времени. Пандусы обязательно сделать в первую очередь.

Кристинка тут попросила чемодан отнести на второй этаж. Клиент оставил. Не привык сам таскать. Всегда ведь есть мальчики на подхвате. А у Анатольича какие мальчики? Дядя Паша? Так и тот уже не в том возрасте, чтобы шезлонги тягать и переставлять по первому требованию. Без Славика никак. Охранник? Анатольич силился вспомнить, как его зовут. Охранники менялись каждый сезон, не задерживаясь надолго. Садовник? Кажется, Хайрат. Или уже другой? Они все на одно лицо. Анатольичу казалось, что под именем Хайрат работает целая семья. Но работают хорошо, не придраться. На территории все растет, колосится, кусты ухоженные, цветы глаз радуют. Кристинка позвонила и чуть не плача сказала, что не сможет дотащить чемодан. Хайрата нет, уже ушел. Дядя Паша со Славиком на пляже. Охранник тоже исчез. Дверь и ворота открыты. Анатольич, матерясь, пришел и потащил чемодан. Занес на первый этаж, преодолев один лестничный пролет, и дал себе слово завтра же начать устанавливать пандусы. Отдышался. Что они только тащат в этих чемоданах? Не на Север же. Футболка и плавки, что еще надо? И тут Анатольич ойкнул и понял, что не разогнется. В спину вступило так, что слезы из глаз брызнули. Раньше тоже могло прихватить, но не так сильно, как сейчас. И позвать на помощь, главное, некого. Ни гостей, никого из персонала. Он постоял в неприличной позе несколько минут и сделал еще одну попытку разогнуться. Но вступило еще сильнее.

– Твою мать, – тихо сказал Анатольич. И простонал, тоже тихо: – Помогите кто-нибудь.

На его счастье, перед ним показались ноги Людмилы. Выше бедер он не видел, но эти ноги мог отличить от всех остальных, даже если бы ослеп.

– Ты чего тут застыл враскоряку? – спросила Людмила.

– Чемодан вот тащил, – прошептал Анатольич.

– А что, больше некому? И почему ты шепчешь? – ахнула Людмила.

– Не знаю, – признался Анатольич, – больно. Вступило, зараза, сильно. Аж в глазах потемнело.

– Господи, чего ты вообще за этот чемодан схватился? Беречь себя надо. Ну не в твоем возрасте тягать тяжести.

– Кристинка попросила, – продолжал шептать Анатольич, – остальных нет.

– А, ну тогда понятно. Раз Кристинка попросила…

– Люся, мне плохо. Сделай что-нибудь. Я уже минут десять так стою. Хорошо хоть, ты появилась, – взмолился Анатольич.

– Да я вернулась после твоей Кристинки номер проверить. Сейф опять новые жильцы сломали. Вечно крутят как попало, хотя в инструкции как для дебилов написано. Нет же. Им сначала крутануть надо, дернуть и потом бежать жаловаться, что сейф сломан. Вот я и вернулась. У Кристинки в одно ухо влетает, в другое вылетает. Наверняка не починила. Ладно, давай, потихоньку, вот так, сейчас…

– Ой, – тихо сказал Анатольич, когда Людмила что-то нажала, дернула, еще раз нажала и дернула.

– Все, распрямляйся. Пойдем осторожненько, намажу тебя. И в платке придется походить. Надо спину твою разогреть. Давай ко мне, в администрацию, намажу тебя и завяжу. Подожди минутку, постой спокойно, я сейчас, только сейф проверю. Чемодан-то в какой номер нес?

– Триста пятый.

– Ну да, там большая семья, трое детей, поэтому такой тяжелый.

Анатольич медленно распрямился и вцепился в перила балкона.

Людмила тем временем схватила чемодан и потащила по лестнице. Быстро и умело. Он чуть не расплакался. Какая женщина. А он, идиот, упустил ее когда-то. Жил бы сейчас, как у Христа за пазухой. Нет же, ему очередную Кристинку подавай. Люся. Настоящая женщина. Откуда только силы берутся? Еще и на каблуках скачет.

– Ну ты чего? Не надо самой-то… – подал голос Анатольич.

– Ой, молчи лучше, – отмахнулась Людмила.

Потом она отвела его в свой кабинет, личную каморку, где стоял топчан. Уложила, намазала какой-то вонючей мазью, от которой сразу стало жарко и хорошо. Намотала ему на поясницу свой платок, настоящий, шерстяной, вязаный. Чаю налила – горячего, крепкого и сладкого. Как он любил. Кристинка вечно какую-то муть вместо чая заваривала. Людмила ему подушки под спину подложила. Анатольич лежал, прихлебывал чай и был счастлив.

– Люсь, можно я у тебя останусь? Так хорошо, – сказал он.

– Здесь или у меня? – улыбнулась Людмила, но грустно. Сколько раз они это проходили? Сколько раз Анатольич засыпал на этом топчане после очередной личной драмы или попойки? Всегда сюда приползал. А она ему чай заваривала, подушки подкладывала и таблетку от давления выдавала. Без нее бы давно сдох.

– Чем ты меня намазала?

– Мазь с пчелиным ядом. Ну повоняет немного, зато спина пройдет быстро. Ты бы еще на банане кататься полез, дурак старый. Нельзя тебе уже на такие подвиги. Беречь себя нужно.

– Люся, спасибо. Я тебя люблю, ты знаешь. Никого так не любил, как тебя, – сказал Анатольич, взяв Людмилу за руку и усадив рядом.

– Да, знаю. Дурак ты, – улыбнулась Людмила.

Анатольич поцеловал ее руку. Такую родную. Удивился появившимся пятнам. Не может быть, чтобы старческая гречка. Как так-то? Да, рука родная, но уже не та, что в молодости. Вон, фаланги опухли, кольцо в палец врезалось. Его кольцо. Он подарил. В шутку. Мол, сейчас это, а потом обручальное. Не думал, что она до сих пор эту дешевку носит. Анатольич потрогал пальцем кольцо.

– Мы не молодеем. – Людмила отняла руку, будто ей стало больно. Он готов был себя убить в тот момент.

Ту ночь он провел на тахте. Утром Кристинка вошла в каморку и тут же зажала нос:

– Фу, какая гадость. Чем тут пахнет?

– Пчелиным ядом, – ответил он.

– Что за бабкин платок на тебе? – Кристинка таращила глаза.

– Иди, я сейчас, – сказал он. – Ты, кстати, вчера забыла сейф починить.

Кристинка тут же обиженно выскочила. К его облегчению. Он принял душ, переоделся – Людмила на всякий случай держала в шкафу его брюки, рубашку, носки, нижнее белье. Почувствовал себя снова молодым и здоровым. Вышел бодрый, решив уволить охранника – опять его нет на посту. Лучше Хайрата на охрану поставить. Или его брата. Надо будет спросить, нет ли еще одного Хайрата.

– Смотрю, ты оклемался, – заметила Людмила.

– Да, выспался так, как дома не высыпался. Ты мне чего в чай подсыпала?

– Валокордина, – хмыкнула Людмила.

– То-о-оль, – послышался из администрации голос Кристинки, – иди сюда!

Анатольич дернулся.

– Иди, То-о-о-оль, – передразнила Кристинку Людмила. И он опять почувствовал себя полным козлом. Знал, что Людмила уже не обижается, но он опять сделал ей больно. Приползает к ней зализывать раны, а потом сбегает.

– Люсь, прости, ладно?

– Прохладно, – ответила Людмила и пошла в столовую. Время завтрака. Надо отмечать гостей и количество выданных омлетов.

Анатольич опять схватился за голову – болит, зараза. Кристинка еще капризничать начала, власть над ним почувствовала. К девяти утра на работу явиться не может, видишь ли. Красивая, сил нет, сердце заходится. И дура, такая наивная, что хоть плачь. Защитить ее от всех, от мира этого гадского и злобного. Посадить, как цветок, и поливать. Под колпак, чтобы даже сквозняк не дунул. Или держать как собачку – наряжать, кормить деликатесами. Лишь за то, что иногда руку лизнет.

Анатольича сложно было удивить, но звонок в семь утра заставил его подскочить с кровати.

– Служба федеральных судебных приставов беспокоит, – строго сказала трубка. – По распоряжению… из Москвы… будет доставлено… требуется принять… создать необходимые условия… оказать полное содействие…

Анатольич плохо понимал, что от него требуется, но Служба судебных приставов беспокоила его впервые. От страха он тут же покрылся холодным липким потом, потому что не понимал, что нарушил. Но точно нарушил, раз за него взялись из Москвы. Этот факт его измученный бессонницей мозг тоже успел зафиксировать. Анатольич вспомнил все свои большие грехи и малые прегрешения, которых, к его ужасу, накопилось немало. Но даже их не хватало на Москву. Не тот масштаб. А неизвестность пугала сильнее известности. Если знаешь, за что отвечать придется, так вроде легче. Анатольич понятия не имел, чем так заинтересовал столицу.

– Будет сделано, – прохрипел он в трубку.

Схватил полотенце и побежал на пляж, благо жил совсем рядом, считай, на самом берегу моря. Квартирку эту купил сразу же, как только появились деньги. О ней знали только Кристинка, Людмила и дядя Паша. Но точно не государственные службы. Отмахав лишних триста гребков после буйков, Анатольич решил утопиться. Но, опустив ноги, перестав грести, тут же замерз. Свойство Черного моря – сверху вода теплая, но стоит отплыть и нырнуть – пронизывает ледяным холодом. Анатольич вынырнул и поплыл назад. Голова проветрилась, боль отпустила. Он выходил из воды в тот момент, когда дядя Паша открывал свою каморку.

– Ты чего здесь с ранья? – удивился Анатольич.

– Вот да, сранья, Анатольич, лучше не скажешь. Йоги, твою мать, – выругался дядя Паша, – сейчас придут асаны свои делать. Кто из твоих баб придумал террасы под йогу сдавать? Кристинка? У них, молодых, у всех мозги набекрень. Но терраска эта на весь сезон выкуплена, чтоб ее, бляха муха. Уже готов снести ее, чтоб они не мучились. Может, им рок врубить, а? Или попсу какую? Не, я так нормально ко всем, толерантно, но этих удушить хочется. Им, блин, рассвет подавай. Я им говорил, что рассвет у нас на два часа раньше. Нет, у них сейчас рассвет, раньше они спать хотят. А я не хочу, да? Ой, Анатольич, а с тобой-то что? Кристинка чудит или случилось чего?

– Не знаю, дядь Паш. Может, и чего, – пожаловался Анатольич.

– Да, сейчас хер разберешь чего или ничего. Если чё, я здесь, туточки, зови. Вырулим, не впервой. Помнишь, как мы по молодости каратиста в мусорку запихнули? – хохотнул дядя Паша.

– Забудешь такое… – Анатольич вспоминал прошлое со светлой грустью. Чего только не устраивали, все с рук сходило.

Они с дядей Пашей тогда были Толиком и Пашкой. Пашка – на пять лет старше, но уже в авторитете. По малолетке в тюрьму угодил по дурости – обворовали магазин. Потом еще раз. Морду разбил кому не надо, за бабу, конечно же. На работу его никто не брал, а Анатольич сразу взял – дядя Паша, как известно, запоминал имена всех жильцов, кто из какого номера. Фотографическая память. Пляж чистил. Один раз спас ребенка – родители в бар ушли, здесь же, наверху, пиво пили. А ребенка одного оставили. Дядя Паша вытащил, откачал, обматерил мамашу. Отцу нос разбил в кровь. Те хотели в милицию, но потом одумались – ходили, благодарили. На других пляжах спасение на водах за таксу, как шезлонг. Заплати заранее, тогда, может, посмотрят в твою сторону. А так – тони на здоровье. Дядя Паша вытаскивал и своих, в смысле со своего пляжа, и чужих – с соседского. Дамочек откачивал от теплового удара. Мужиков перепивших. Дядя Паша был как Людмила – свой, родной, из тех, кто не предаст, не бросит.

Тогда, в молодости, Анатольич, Толик, засмотрелся на девушку. Красотка, конечно же. Кристинка – ее точная копия, только на сколько лет моложе? На двадцать, да уж почти на все тридцать. Кобель старый. А тогда Толик был молодой, спортивный, загорелый. Приударил, конечно. Та была не против. Не то что не против, а сама в первый же день к Толику пришла. Сюда, в пляжную подсобку. Тогда сарай сараем. Это сейчас бар оборудовали, второй этаж надстроили. Кофе, чай, пиво, мороженое. Тогда только море, деревянный закуток и надувной детский матрас, на котором все и происходило. Молодость, романтика. И во второй раз тоже. На третий он уже ее не звал, так все равно пришла. Ну и вдруг выяснилось, что девушка очень даже замужняя. Муж у нее не просто так, а руководитель секции каратистов. Знаменитый. Весь в регалиях, каратист каратистов, чемпион чего-то, приехал своих подопечных каратистов тренировать и жену взял, чтобы позагорала. Она и позагорала вместе с Толиком, о чем мужу честно сообщила. Мол, он, каратист всех каратистов – говно, а Толик – герой и мечта. Каратист собрал команду и вызвал Толика на разговор. Толик взял Пашку. Вдвоем они отметелили всех каратистов в количестве двенадцати штук, а самого главного засунули головой в мусорный бак. Они-то не знали, как надо правильно, поэтому дрались, как умели. Пока те в стойке стояли, Толик с Пашей влупили с ноги, и все. Жена главного каратиста потом долго мужа из мусорного бака доставала…

– Приставы звонили. Судебные, – признался Анатольич.

– Ну звонили… – Дядя Паша ответил спокойно.

– Придут сегодня. Надо оказать содействие. Из Москвы команда дана. Только я не знаю, чем Москву задел. На что я им сдался? Ну ладно, наши бы докопались, я бы понял. Но где я и где Москва?

– Надо, так окажем, кому только не оказывали… Ты сам-то не выходи, начальству не положено, пусть Люська их встретит. Она быстрее разберется. Ну и я подойду. Присмотрю, как и что, – сказал дядя Паша серьезно.

– Паш, ты же знаешь, я бы сказал, если что. Ты же в курсе всех моих дел… Ну клянусь, вот вообще ничего не сделал! Сам уже всю жизнь отмотал назад. Ничего не было такого. Ну на фига мне подставляться? Сам посуди.

– Тут суди не суди, а если кто глаз положил на наше место, так и найдут за что, – ответил дядя Паша. – Давай это, горячку не пороть раньше времени. Ты поплавал, охолонул, вот и иди домой. А мы с Людмилой встретим гостей как родных. Узнаем, как, что и чего. А потом думать будем. Может, ты зря тут уже обосрался.

В девять ноль-ноль на проходной стояла Людмила в парадном костюме. На стоянке дядя Паша делал вид, что разгружает багажник. Кристинку усадили на ресепшен, для виду. На всякий случай. Маску медицинскую на нее нацепили. Шорты повыше натянули, чтобы хотя бы попу прикрывали на тот случай, если встать придется. Антисептик на стойку выставили. Все таблички вывесили, ленты на пол наклеили.

Сам Анатольич сидел в своей квартирке и гипнотизировал взглядом телефон. Людмила обещала отзвонить как и что. По ситуации докладывать. Анатольич от ужаса допивал бутылку «Балаклавы», которую любила Кристинка. Шипучка, но качественная. Шибает сразу же.

На стоянке припарковался военный грузовик. Несколько солдат выскочили из кузова и принялись бодро выгружать ящики и коробки. Людмила лихорадочно соображала, как принято обращаться к военным. В голове отчего-то упрямо вертелось «честь имею», что совершенно не соответствовало моменту. Наконец из машины вышел мужчина, не в военной форме, в обычной одежде, но стало сразу понятно, кто тут главный.

– Куда нести? – спросил мужчина у Людмилы.

– Кого нести? – уточнила вежливо Людмила.

– Ну вот хотя бы этого. – Мужчина показал на солдатика, который вытащил из кузова здоровенного медведя. Точнее, сначала появились лапы медведя, потом его туловище. А дальше медведь застрял. Остальные солдаты залезли в кузов, и было страшно представить, что появится следом. Следом появились шары, привязанные к медвежьей лапе. Солдатик держал медведя, шары, которые норовили улететь, и еще один букет из шариков поменьше.

– Так, тут семнадцать шаров. Плюс запасные. На случай, если лопнет какой. Перед вручением пересчитайте, – отдал распоряжение мужчина.

– Слушаюсь, – ойкнула Людмила.

– Торт в холодильник, фрукты тоже. Арбуз пусть порежут и на стол подадут красиво. Дыню на ужин. И чтобы тоже красиво, а не ломтями, – продолжал командовать мужчина.

– Точно так, – заверила его Людмила. Хотела сказать «так точно», но от волнения перепутала последовательность слов. Она взяла коробку с тортом и прижала ее к груди. Если бы не коробка, грудь Людмилы непременно отпечаталась бы на сладком декоре.

В этот момент над головой пролетели два «стрижа».

– Ой! – Людмила на всякий случай присела. – Это что? К чему? Не война же?

– Учения, не волнуйтесь, – заверил ее мужчина, и Людмила тут же заволновалась и прижала коробку с тортом еще жарче, будто от этого торта зависела судьба не только учений, но и всего мира.

– Торт красиво вручить. – Мужчина говорил строго.

– Будет исполнено. Красиво, – ответила Людмила и хотела отдать честь, но руки были заняты. – А это у вас что? – Она заметила ящик, не заполненный фруктами.

– Мы тут постреляем немного, – ответил мужчина, и Людмила испугалась еще больше.

– По ним стрелять будете? – Она кивком показала на небо. «Стрижи» заходили на второй круг.

Мужчина только многозначительно хмыкнул.

– Ведите! – велел он.

– Куда? – ахнула Людмила, окончательно растерявшись.

– Для размещения. – Мужчина показал на то, что было выгружено.

Людмила, к счастью, очнулась, услышав знакомое слово. Размещать она умела. Торт вернула солдатику, поскольку пришлось придерживать калитку – ту давно требовалось смазать, да и починить не мешало бы. Хлопала со страшным грохотом, норовя оттяпать пальцы, если вовремя руку не отдернешь. Ящики успешно занесли, но медведь вместе с шарами в калитку пролезать отказывался. Шары от ветра путались и точно бы лопнули – рядом рос колючий куст, который облюбовали пчелы. Вились роем, защищая территорию. Уже двоих отдыхающих покусали. И никакие средства на них не действовали. Людмила лично опрыскивала куст, но спустя сутки пчелы вновь роились над ним.

– Надо открыть ворота, – принял решение мужчина.

– Надо, – согласилась Людмила.

– Откроете? – уточнил он, глядя на застывшую на месте Людмилу. Она кивнула и побежала в здание администрации.

– Ключ, от ворот! – крикнула она Кристинке, которая спала, сидя за столом.

На месте ключа не оказалось. В ящике тоже. Зато нашелся ключ от второй двери на кухню, давно считавшийся утерянным.

– Кристинка! А это что? – рявкнула Людмила, вытаскивая лифчик из ящика, куда складывали все «потеряшки» и мелочи, которым требовалось найти применение – шуруп, явно вылетевший из кресла, пульт от телевизора, но не того, который стоял на ресепшене, набор отверток, в котором не хватало трех штук.

– Лифчик, – невозмутимо сообщила Кристинка.

– Я вижу. Ключ от ворот где? Ну почему у тебя вечно бардак на рабочем месте? Хотя бы кружку помой! Документы разложи. Неужели так сложно? Скрепки валяются. И пыль вытри. Сейчас же! – раскричалась Людмила.

Кристинка сонно начала перекладывать вещи с одной части стола на другую.

Ключ не находился. Людмила вспомнила, что на всякий случай сделала дубликаты всех ключей. На каждый повесила квадратик пеленки, от какой именно двери. Такие квадратики младенцам на ручки и ножки в роддоме привязывают, с указанием имени матери и даты родов.

– Так, быстро иди к воротам и делай что хочешь. Я домой за ключами сбегаю и вернусь. Поняла? – рявкнула Людмила.

– Я же убираюсь. Не убираться тогда? – Кристинка хлопала глазищами.

– Кристинка, сто раз говорила. Не убираюсь, а убираю! Говори правильно. У нас столичный контингент, надо соответствовать! Господи, ну почему Анатольич себе таких дур в любовницы выбирает? Хоть бы одну умную нашел! – отмахнулась Людмила.

– Он просил позвонить, – сообщила Кристинка. При всей своей дурости и пустой голове ей достался легкий нрав. Она не умела обижаться, дуться. Была незлопамятной и радовалась любому пустяку – от зацветшего куста розы до хорошей погоды.

– Потом. Пойдем со мной, – велела Людмила.

Они дошли до ворот, и Людмила, сделав страшные глаза дяде Паше, сбежала домой за ключами.

– Ой, здрасьте! – Кристинка хлопала ресницами от восторга. – Шарики. Какие красивые! Какой медвежонок милый! Ничего себе. Ой, торт какой! Супер! Его в холодильник надо, а то потечет. А для кого это? Ой, классный сюрприз! И фрукты. Арбуз надо порезать красиво и разложить на тарелки.

Так уж получилось, что глупая как пробка Кристинка задала единственный правильный вопрос – для кого? И не успел мужчина ответить, легко подхватила торт и убежала.

– Все, я его в наш холодильник пристроила, в администрации. На кухне вечно места нет. А в нашем я полки вынула, и он встал. Какой же красивый! С ума сойти. А чего вы мишку не заносите? Давайте около администрации его оставим. Я позову именинницу, и вы ей сразу все вручите. Свечки у вас есть? Давайте. Я зажгу и вынесу торт. Это что у вас? Фрукты? Несите. Прямо по дорожке. Справа дверь. Зеленая такая. Надо дернуть посильнее, тогда откроете. Шариков семнадцать, да? А это запасные? Отлично. Ой, так это для Ани, что ли? Ну точно! Она говорила, что у нее день рождения скоро. Она меня учила танцевать румбу. Так у нее здорово получается.

Кристинка продолжала тараторить. Все застыли, раскрыв рты. Кто от чего. Солдатики от длинных ног Кристинки в едва заметных шортиках. Мужчина от оперативности девушки. Когда же она подхватила медведя, как родного, аккуратно пронесла его в калитку вместе с шарами, все готовы были исполнять каждое ее пожелание.

– Подполковник Петров. Можно просто Сергей Иванович, – откашлялся мужчина.

– Кристина, очень приятно. – Кристинка подала ему руку, которую хотелось не пожать, а немедленно облобызать.

К тому моменту, когда взмыленная Людмила прибежала с запасными ключами, у здания администрации вовсю проходило поздравление, организованное, конечно, Кристинкой. Она и свечи в торт воткнула, и отрепетировала, чтобы все дружно кричали «С днем рождения!». Она же привела Аню, завязав ей глаза платком.

В общем, все получилось в лучшем виде. Настолько лучшем, что никто и не ожидал. Аня чуть не плакала от счастья, прижимая к груди медведя. А запасные шары Кристинка предложила выпустить в небо, загадав желание. И горячо заверила – точно исполнится. Конечно, без стрельбы тоже не обошлось. В ящике оказались фейерверки на все вкусы. Кристинка хлопала в ладоши.

Людмила коротко всплакнула от того, что все благополучно разрешилось. Дядя Паша пошел на кухню и лично нарезал арбуз красивыми, ровными дольками. Раздал и солдатам, и подполковнику, и всем проходящим мимо проснувшимся постояльцам. Так пожелала именинница. Она же попросила раздать конфеты детям, и три коробки шоколадных конфет стали самым вкусным завтраком – Кристинка лично бегала по территории и угощала детей. После чего, уже к обеду, Аня получила в подарок от детей шишку, листочек, улитку, ягоду тутовника и рисунок на асфальте.

– Дед, спасибо, – Аня позвонила любимому дедушке, – ты у меня самый лучший!

– Будь счастлива и здорова, барашка, – ответил счастливый дед.

Хорошо было всем, кроме Анатольича, которому забыли позвонить и рассказать, зачем приезжали приставы и чем дело кончилось. От нервов Анатольич, допив Кристинкину шипучку, надрался портвейном и залакировал коньяком. После чего наконец благополучно вырубился лицом в пол.

Неожиданный визит судебных приставов, надо признать, самым благоприятным образом отразился на жизни пансионата. Пусть и ненадолго. Еще несколько дней повариха баба Катя варила приличные щи-борщи и лично засолила свежие огурцы, а не как обычно – те самые, которые не просто «устали» и «помялись», но и начали откровенно подгнивать. От пережитого стресса она даже достала из глубин морозильной камеры крабовые палочки, вписав в меню «крабовый салат». Впрочем, пока резала, съела половину прямо из упаковки. От нервов, конечно, а не по злому умыслу. Так что недостаток крабов пришлось прикрывать, как обычно, старой колбасной нарезкой, горошком, кукурузой и майонезом. Отдыхающие салат не оценили и возвращали на мойку нетронутым.

– Вкусно же, – обиделась баба Катя, доедая остатки прямо из тазика и жалея, что потратила неприкосновенный запас.

Уже через час на раздачу пришлось отправляться самой Людмиле, потому что у бабы Кати так скрутило живот, что мама дорогая.

– Продристалась, – сообщила она слабым голосом, признав, что салат попахивает.

– Ты сколько эти палочки хранила? С какого года? – возмущалась Людмила.

– Так они же в морозилке, что с ними станет-то? – пыталась оправдаться баба Катя. – И не пахли они. Нормальные были. Только сейчас завоняли.

– Еще раз просрочку сунешь куда, сообщу Анатольичу, – пригрозила Людмила.

– А то, можно подумать, он здесь столовается! Ни разу не зашел, – опять обиделась баба Катя. – Хоть бы раз тарелку супа пришел съел для проверки. Ему на кухню наплевать. Ты тоже мою стряпню не ешь. Кристинка вечно на диете. А мне обидно. Может, я страдаю без контроля. Как горничных, так ты гоняешь, а хоть бы раз ложку в кастрюлю сунула. У меня ж и глаз уже замылен, и вкусы не те. Пересолю и не чувствую. Никто не подскажет. Всем на меня наплевать. Анатольич хоть бы отчитал за что, я и такому вниманию рада.

Обида бабы Кати была старая. Она по молодости была влюблена в Анатольича и переживала его роман с Людмилой, проливая горькие слезы. А то, что Анатольич в сторону Катюхи, как он ее тогда называл, даже ни разу не посмотрел, не имело никакого значения. Ведь это она его любила, платонически и безответно. Потому и осталась в пансионате после матери, чтобы хотя бы рядом. Первое время ждала каждый день – что придет, попробует ее стряпню, оценит и, может, через еду влюбится. Она ж очень прилично готовила. Техникум кулинарный с красным дипломом окончила, потом еще специально на кондитера училась. И вот к чему скатилась – к протухшим рыбным палочкам. Если бы Анатольич слово доброе ей сказал, она бы каждый день шедевры готовила. Но правильно говорят: кухня – это любовь. А любовь в сердце бабы Кати давно погасла. Она с тоской смотрела на женщин, своих ровесниц, и не понимала, почему им еще все можно, а у нее уже все кончено. Салаты со старой колбасой отражали ее нутро – давно засохшее, никому не нужное. Только на мойку отнести, не пробуя.

– Ему не наплевать! – рявкнула Людмила. – Уж не думала, что и тебя еще контролировать придется. Ты же вроде своя, родная. Зачем так нас всех подставлять? Сейчас и так тяжело. Я же держусь как-то, и ты давай соберись. На вечер ватрушки сделай. И творог нормальный возьми, а не скисший.

– Так позавчера ватрушки были, – пожала плечами баба Катя.

– Правильно, и их все съели. Сколько раз тебе говорить: люди не свиньи! – Людмила уже сорвалась на крик.

– А то кто ж? Свиньи и есть. Жрут, срут и пьют. Потом выноси за ними, выгребай, – пожала плечами баба Катя.

Людмила не стала спорить. А с чем спорить-то? Права повариха – иные нажрутся, засрут номера по самый потолок. А если компания гуляет, так и вовсе туши свет – пока отмоешь беседку, руки отвалятся. Точно, свиньи. Хоть бы бутылки до мусорки донесли. Так нет же. И корки арбузные по столу разбросаны. Пчелы уже налетели.

– Катюх, ну я тебя прошу. Анатольич сейчас весь на нервах. Или ты хочешь, чтобы он и тебя какой-нибудь Кристинкой заменил? Меня-то заменил, не ойкнул. Наймет новенькую, городскую, которая начнет художественно соус по тарелке размазывать. Тебе это надо? Давай просто спокойно работать. Вечером – ватрушки. А завтра на обед сделай свое жаркое. Ну то, которое я люблю. И просто овощи порежь. Не смешивай. Уху свари. Я попрошу дядю Пашу, чтобы рыбы тебе привез. У тебя ж уха – умереть не встать. Никто такую не варит. Сто лет ее не ела.

– Правда никто? Ты никогда не говорила, что мое жаркое любишь.

– Катюх, ну, конечно, правда. Давай. И я тебе обещаю, лично налью Анатольичу твою уху и жаркое положу. Пока не съест, буду над ним стоять. Давай. Нам с тобой только и остается, что выживать.

Баба Катя кивнула. И ватрушки, и уха, и жаркое действительно были потрясающими. Будто другой человек к плите вставал.

А потом на столах опять появилась старая заветренная колбаса в виде нарезки и подгоревшая каша. И снова пошли жалобы, что муравьи в номерах. Да не один муравьишко, а целыми толпами ходят, как у себя дома. Конечно, ходят. Первый этаж. Плюс отдыхающие сами покупают печенье, сладости всякие. Засунут в нижний ящик тумбочки и забывают. Вот муравьи и пасутся табунами. А пауки, так это ж примета хорошая. К деньгам или к новости радостной. Людмила бегала по номерам, рассказывая про пауков и муравьев. Лично пшикала спреями всякими, чтобы отдыхающие видели – сделано все возможное. Не могла же она им признаться, что муравьи как ходили, так и будут ходить. А пауки переживут всех постояльцев, их детей и внуков.

Еще несколько дней после визита военных Людмила, глядя на небо, в котором проносились «стрижи», ласково шептала: «Соколики полетели». Признавалась самой себе – то происшествие стало лучшим за последние сколько… да не важно уже, сколько лет. И безумно скучала по острым ощущениям, адреналину в крови. Прислушивалась к сердцу – нет, уже не выскакивает из груди. Опять все как прежде – разносы, «вы из какого номера?». Дядя Паша ушел в традиционный запой, Славик вроде справлялся. Хайрат тоже куда-то запропастился, кусты сохли на глазах, надо узнать, появится или опять искать кого? Жалобы от отдыхающих только успевай разгребать – то сейф сломался, то кондиционер потек, то загулявшая компания до пяти утра никому спать не давала, очередь не оттуда, а отсюда. «Да, у нас самообслуживание, а что вы хотели? Официанток нет. Все официантки в кафе на пляже. Почему запеканку есть невозможно? Все едят, не возмущаются. Все по технологическим картам, по ГОСТу приготовлено. Да, в детском лагере такой омлет ели. Так сидите, ешьте, вспоминайте детство. Многим нравится. А диетстол и вегетарианское – это не к нам. У нас пансионат для всех. Мы разницы не делаем. Пандусов нет, к сожалению. Да, планируем, в следующем году обязательно. С домашними животными нельзя. Детское меню есть. Нет, не отдельное, но в два раза дешевле. Порции меньше. Плюс сосиски с макаронами можем по запросу отварить. Нет, номеров с кухней не имеем. Только чайник в номере».

Кристинка тоже ходит на взводе, дерзить начала. Нервная. То плачет, то хамит открыто. Но опять же не со зла, а от настроения.

– Ты чего, беременная, что ли? – спросила как-то Людмила.

– Нет! – рявкнула Кристинка и горько расплакалась.

– Анатольич обидел? – уточнила Людмила, хотя знала, что Анатольич обидеть не может.

– Нет. – Кристинка утирала слезы.

– Поменял тебя? – удивилась Людмила. Вроде еще не должен был. Он баб раз в пятилетку менял, как по соцплану. Кристинке до смены еще три года оставалось.

– Толик совсем с ума сошел! Боится из дома выходить. Я к нему должна пробираться через кусты. И пока он сигнал не подаст – два раза лампу настольную включит и выключит, – не разрешает зайти. Я понимаю, конечно, мужчина в возрасте и все такое. – Кристинка, заливаясь слезами, пустилась в подробности, будто ждала, кому выговориться. – Но я ж не против, ролевые игры, то-се. Уже медсестрой наряжалась, так он за сердце схватился и нажрался. Твердит, что за ним следят. Параноик. И в постели уже никак, как я ни стараюсь. Попросил раздеться, медленно, чтобы он видел. Я думала, ему нравится, как я танцую. А он, оказывается, хотел убедиться, что на мне микрофона прилепленного нет. Это старость, да? Головой совсем поехал. А мне что делать? Терпеть? Я не хочу так. Раньше как все было – пять минут, и дрыхнет. Подарки дарил. А сейчас? Бухает целыми днями. Уже галлюцинации начались. Мол, видел тень во дворе – точно за ним слежку установили. Теть Люсь, что мне делать? Может, вы с ним поговорите?

– А чего боится-то? Ты узнавала? – спросила Людмила.

– Всего! – разрыдалась в голос Кристина. – После тех приставов началось. Я ему уже сто раз говорила, что приехали девочку поздравить, только и всего. Рассказала, как все прошло. Он мне не верит. Втемяшил себе в голову, что девочка только предлогом была, а на самом деле за ним приезжали.

– Ладно, поговорю с ним, – пообещала Людмила, отпаивая Кристинку валерьянкой.

Людмила вывела из запоя дядю Пашу, лично поставив ему капельницу на швабре – чай, не впервой. И уже с ним отправилась к Анатольичу. Кое-как убедили его к жизни вернуться. И жизнь потекла своим чередом – заселение, выселение, жалобы, претензии. День Нептуна, который праздновался раз в неделю. Рисование мелками на асфальте для детишек. Поубивать бы. Где-то раздобыли баллончики и весь асфальт краской расписали. А отдирать кто будет? Это ж не мелки. Новая группа заехала – дети-спортсмены, родители вроде йоги. Опять на бабу Катю жалуются. Есть невозможно. Дети худющие, аж светятся. Мамашки злые, тоже на вечной диете. А тут, считай, на голодовке. Любой взбесится.

Только одна из всего заезда нормальная женщина. Ирина. По утрам в администрацию заходит, где стоит кофейный аппарат. Наливает в свою кружку. Улыбается, благодарит всегда. Такая милая, приветливая. Радуется всему. Всегда в хорошем настроении.

– Какая вы приятная, – сказала Людмила, решив сделать комплимент, – раскройте секрет.

– Три бутылки рома из Москвы привезла. Но точно не хватит. Придется с винчиком чередовать, – ответила Ирина.

Вот так всегда – стоит поверить в то, что люди могут быть приятными сами по себе, по натуре, без особых причин, а оказывается…

Кристинка опять в слезах и соплях ходит. Ей, конечно, очень идет – губы припухлые, глаза влажные, румянец. Работает как часы: все показывает, цокая на своих каблучищах. Шорты становятся все короче, хотя куда уж… Но проблемы вдруг стала решать – сама и сейфы перенастраивает в номерах, и кондиционеры. Горничных гоняет жестко. Те убирают так, как в собственном доме никогда не драили.

– Кристинка, что ты с ними такое сделала, чего я не смогла? – хвалила помощницу Людмила.

– Обещала уволить на хрен. Я же любовница директора, а не абы кто, – пожала плечами Кристинка.

– Аргумент, – с уважением и восхищением признала Людмила. Ей бы в голову не пришло вот так напрямую использовать свое положение.

– Я ребенка хочу, – вдруг разрыдалась Кристинка.

– С чего вдруг? – ахнула от неожиданности Людмила. Никто из любовниц Анатольича не собирался от него рожать. Кристинка рассказала, что случайно стала свидетелем разговора. Шли дети, из тех, что спортсмены, и поздоровались с семейной парой.

– Здравствуйте, родители Родиона.

– Здравствуйте, дети, – ответили муж с женой. – Но мы не родители Родиона.

– А вы чьи? – уточнили вежливо дети, чтобы в следующий раз не перепутать.

– Мы ничьи. У нас вообще детей нет, – сказала женщина.

– Она это так сказала, что у меня сердце остановилось. Хочу ребенка. Прямо сейчас, – рыдала Кристинка. Людмила металась в поисках валокордина.

– Будут у тебя дети. Обязательно будут. Куда они денутся?

– У вас же нет! И у Толика нет! У дяди Паши тоже нет. Значит, и у меня не будет! – Кристинка продолжала рыдать.

– Подожди, у бабы Кати сын есть. – Людмила нашла валокордин, но куда-то запропастились все чашки.

– Ну и что? Его тоже считай что нет. Место тут проклятое. Не хочу здесь оставаться. Уволюсь. Ищите мне замену. Уеду от вас.

– В Москву? – спросила Людмила, потому что любовницы Анатольича отправлялись обычно в Москву и поступали в Кулек – Институт культуры. Проторенная дорожка. У Анатольича там имелись связи – одноклассник то ли в деканы выбился, то ли аж в проректоры.

– Почему в Москву? В Симферополь. Или в Краснодар. Не знаю. Лишь бы не здесь.

– Утро вечера мудренее. Захочешь, уедешь и в Москву, и в Краснодар. – Людмила напоила Кристинку успокоительным и гладила ее по голове, как дочку, которой у нее никогда не было. Могла бы быть, от Анатольича, но испугалась, не родила. Жалела? Нет, не особо. Тоже мечтала вырваться, уехать. Обещала себе, что сезон доработает и уедет куда глаза глядят.

Уехала. На соседнюю улицу, перебравшись после смерти матери, разменяв две квартирки на одну. Та же аллея, но с другой стороны. Без магазина под окнами, в новый дом. Какой новый? Тоже из прошлого века. Зато две комнаты, а не одна. Ремонт не как у всех, а красивый. До Кристинки у Анатольича была Настя. Талантливая девка. Она и пансионат этот, считай, спроектировала. Нарисовала на здоровенном ватманском листе, где какие корпуса должны стоять, придумала, как все оформить. Художественную школу окончила, потом училище, в институт поступила. Мечтала стать архитектором. Нервная была, правда. То в слезах, то хохочет. Анатольич ее побаивался и берег. Все ее идеи в жизнь воплощал. До сих пор вспоминает с благодарностью. Настя будто свое время опередила. Еще тогда придумала, что каждый номер должен быть уникальным. Нельзя, чтобы у всех одинаковые. Кому-то одно нужно, кому-то другого хочется. Так и получилось, что в новых корпусах все было сделано по Настиным эскизам – Анатольич так решил. В ее память. Один номер – «Африка», другой – «Европа», третий – «Азия».

Когда Настя срывалась, Людмила ее уводила к себе. Девушка ей кухню расписала цветами немыслимыми, стену в спальне. Ей было все равно, что расписывать. Ночами сидела, пока Людмила кисточку не отбирала и не заставляла поесть и поспать. Настя умела сделать из ничего шедевр. Расколачивала старую плитку, как-то совмещала осколки, и получался узор. Покупала дешевую мозаику, стекляшки и так выкладывала, что дух захватывало. После ее смерти Людмила ничего не трогала. Даже Настины кисти и краски, давно ссохшиеся, хранила. Никого в дом не приводила. Ее квартира была шедевром, созданным талантливым художником.

Настя умерла в шесть утра. Пришла на пляж поплавать – она любила утром, пока нет ни людей, ни медуз. Нашел ее дядя Паша, пришедший открывать свою каморку. Настя прилегла на лежак под навесом, укрылась полотенцем. Дядя Паша решил не будить – пусть поспит. Утром в эти часы самый сладкий сон. А когда стал тормошить спустя два часа – отдыхающие требовали лежаки, – Настя уже была мертва. Врач сказал – инфаркт. Да, и в молодом возрасте случается.

Анатольич тогда ушел в беспросветный запой. Себя считал виноватым – не увидел, недоглядел, не сберег. А дядя Паша, напротив, и похороны организовал, и про кладбище договорился. У Насти, как выяснилось, никого из родни и не было. Родители умерли, ее бабка воспитывала. Да и она умерла лет пять назад. Никто не знал. Настя не рассказывала. Никому. Даже Анатольичу. Ее он любил по-настоящему. Ценил, гордился, восхищался. Смерть Насти сильно его подкосила. Долго один был, пока Кристинка не попалась. Тот же типаж: ноги, брюнетка, непредсказуемая. То ли дура, то ли гениальная.

Анатольич после смерти Насти начал большую стройку. Что ему только ни говорили, как ни убеждали отказаться от этой идеи. Он уперся – показывал Настины рисунки, чертежи, эскизы и требовал построить именно так. Прорабы твердили – нельзя, неправильно, – но Анатольич никого не слушал. И выстроил современный пансионат, не похожий ни на какой другой в окрестностях. Настя оказалась права во всем – и в расположении бассейна, и в том, где надо оборудовать детскую площадку: отдельно, не рядом со спортплощадкой для взрослых. Расписала, в каком номере какую плитку выкладывать, какие картины вешать. Где стол расположить, где двухярусные кровати. И именно эти изменения спасли пансионат. Люди приезжали, увидев картинки в интернете, некоторые даже возвращались, убедившись, что все честно. Заказывали определенные номера. Но Настины идеи требовали развития, а Анатольич сдулся. Исчерпал себя. Больше ничего не хотел. Поэтому, например, интернет ловился только в курилке рядом со старым зданием и помещением администрации, а до новых корпусов не добивал. Надо было установить роутеры, но Анатольичу было наплевать.

Настя нарисовала расположение беседок – для мастер-классов, для творчества. Отдельно – бар и беседку для посиделок. Но вскоре все смешалось. В детских беседках гуляли взрослые, отмечая приезд и отъезд. Творческие мастер-классы сначала сместились в одну беседку, а потом и вовсе закончились. Зато остались детские вечерние дискотеки под современную музыку. Дети бесились и пели не «От улыбки станет всем светлей», а что-то плохо произносимое. У тех, кому не нравилось творчество представителей современного шоу-бизнеса, оставался один выход – закрыть окна и включить кондиционер. Многие Настины задумки так и не были реализованы, многие реализовывались уже кое-как.

* * *

Я плохо переношу громкие звуки, и потому по вечерам не спасали даже беруши и наушники. Несмотря на морской воздух, меня мучила бессонница. Ни вечерние пробежки, точнее, быстрая ходьба, ни режим дня – ложиться не позже одиннадцати, – не помогали. В два часа ночи я просыпалась и начинала разглядывать потолок. К пяти получалось задремать. В шесть наступало время завтрака комаров, которые плевать хотели на фумитоксы всех видов и запахов.

Чтобы продышаться, прогнать морок, я выходила на общий балкон с чашкой кофе. Там же сталкивалась с молодой женщиной. Я знала, что у нее четырехлетняя дочь-егоза, совершенно очаровательная. Малышка не умела спокойно ходить, только бегала, скакала на одной ножке, без конца пела песни, тараторила стихи. Молодая мать улыбалась уже совсем вяло. Называла ласково дочь «пауэрбэнком». Мол, мобильная зарядка, даже розетка не нужна.

– Не спится? – спросила я ее однажды.

– Да, часы мешают. Очень громко тикают. Просто проклятие какое-то, – пожаловалась женщина. – Нет, они не тикают, а стучат. У моей бабушки были часы с боем, так и они, кажется, тише били.

– Так вытащите из часов батарейку, – посоветовала я.

Женщина посмотрела на меня так, будто я открыла ей тайну вселенной.

– Так просто… почему я не догадалась…

На следующий день в шесть утра она опять стояла на балконе.

– Вы не смогли батарейки вытащить? – удивилась я.

– Вытащила. Но все равно спать не могу. Они на меня смотрят, – призналась женщина, чуть не плача.

– Кто? – не поняла я.

– Они. Пойдемте, покажу, – она открыла дверь своего номера. – Не бойтесь, Ксюша не проснется, хоть из пушки стреляй.

Да, наверное, мне повезло больше. Точнее, просто повезло, что все совпало. Я жила в номере, оформленном в португальском стиле. Узорная наборная плитка, которую я сама очень люблю. Постеры с изображением знаменитого желтого трамвая. Виды Лиссабона. Мой номер был первым из оформленных по Настиным эскизам. Номер женщины – она представилась Натальей – из последних. Его оформляли, когда у Анатольича, как он сам говорил, остался «пустой бак» – ни души, ни сердца, ни эмоций.

Напротив большой кровати висели африканские маски. Сразу три. А над кроватью на стене – шкура. Конечно, не настоящая, как и маски. Дешевая стилизация. Еще одна шкура лежала на полу.

– Не могу здесь. Совсем не могу. Шкуры эти страшные. Маски. Они на меня смотрят. Позвонила маме пожаловаться, поговорить, а она мне про вуду начала рассказывать. – Наталья заплакала, не сдержавшись. – Простите, обычно я нормальная, а здесь совсем с катушек слетела. Еще бессонница эта. И работать не могу. Интернет не ловит, а в курилке не хочу сидеть. Ксюша днем спать отказывается, а я с ног валюсь. Ей хочется играть, с моря увести не могу, все через преодоление.

– Возраст такой.

– Да, я понимаю.

– Ладно, давайте мы вот так сделаем.

Я полезла на табуретку и сняла маски со стены.

– Ой, а разве можно? – перепугалась Наталья.

– Почему нельзя? Мы ничего не ломаем, просто аккуратно снимаем и убираем вот сюда, в ящик.

Я скатала лежащую на полу шкуру и засунула ее под кровать.

– У вас есть парео?

– Есть.

Парео пригодилось, чтобы накрыть шкуру на стене.

– А если горничная начнет возмущаться? – Наталья все еще была напугана.

– Тогда отправляйте ее ко мне. Скажите, что это я сделала.

Горничная, Иннесса, через два эн и два эс, как значилось на бейдже, появилась на пороге моего номера часа через два. Из-за ее спины выглядывала Наталья.

– Простите, – прошептала она мне.

– Что вы тут устроили? Что вы себе позволяете? – Иннесса была настроена на полномасштабный скандал. – Будете штраф платить за порчу. Мне потом скакать и назад все вешать?

– Нет, не вам, я все верну назад. Вы же ориентируетесь на клиентов, правильно? А клиент страдает. Очень. Спать не может. Так давайте сделаем так, чтобы оставшиеся несколько дней пребывания в вашем отеле стали для этой милой женщины отдыхом, а не испытанием, – ответила я.

– Чё? – Горничная слегка опешила.

Дальше я поступила так, как научила меня жизнь. К сожалению. Говорить и убеждать в подобных ситуациях – бессмысленная трата нервов и времени. Тем более переспорить Иннессу в скандальной склоке шансов не было.

Я пошла в номер Натальи. На глазах у горничной достала шкуру и тряхнула перед ее носом. Из шкуры вылетело здоровенное облако пыли. Достала маски из ящика и провела пальцем – палец стал черным от грязи.

– Будем продолжать скандалить? – спросила я Иннессу.

– У нас не положено, – буркнула горничная.

– А гулянки устраивать до пяти утра у вас положено? В правилах написано соблюдать тишину после одиннадцати вечера.

Я залезла на шкаф и провела рукой. Со шкафа на пол слетели засохшие огрызки яблок, фантики, мертвые мухи. Наталья ахнула. Я рванула кровать от стены, отодвинула – пыль лежала не просто слоем, а многоярусным тортом.

– Мне продолжать? – рявкнула я.

Горничная развернулась и выбежала из номера.

Удивительно было другое. Наталья расплакалась.

– Не надо было так. Я бы потерпела. Ничего ведь страшного. У других и похуже условия. Это я так, от нервов, от недосыпа. Теперь только хуже будет. У меня вообще убирать не станут, – твердила она.

Я не смогла ответить. Хотя точно знала, что убирать станут лучше. Отдрают до последнего угла. Но откуда у этой молодой женщины такой страх? Сколько поколений должно смениться, чтобы этот страх исчез? А также бытовое хамство, когда работа делается из одолжения, а не потому, что это оплачиваемый труд? Почему нужно терпеть грязь и бояться потребовать навести порядок – это не каприз, не потому что вдруг захотелось лебедей из полотенец и розовых лепестков, а ради минимальных комфорта и чистоты?

Наталья со мной больше не разговаривала. Кивала при случайной встрече, но не задерживалась даже для вежливого мимолетного общения. Как-то я проходила мимо их номера и случайно заметила – она вернула на место маски и шкуру. И, скорее всего, вставила батарейки в часы. Испугалась. Нет, не Иннессы с двумя эн и двумя эс. А собственного права менять условия жизни под себя. Это право никак не нарушало чужих границ, никому не мешало. «Не положено» оказалось сильнее остальных чувств.

Когда малышка Ксюша вышла на балкон, накинув на плечи шкуру, как плащ, и сообщила всем, что она королева, я хохотала. Наталья бежала за дочкой, уговаривая вернуть шкуру на пол.

– Нет, еще не все знают, что я королева. – Ксюша пошла выгуливать мантию по всей территории пансионата.

* * *

Мне исполнилось сорок пять. Не то чтобы я страдала. Пришла в салон закрасить седину.

– Ну все, я ягодка, – призналась мастеру Оле.

– А я мороженка! – ответила она.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Мне сорок восемь исполнилось. Как мороженое по сорок восемь копеек!

И это замечание стоило всех убеждений в том, что я не выгляжу на свой возраст, что сорок пять это новые тридцать пять… Сейчас я ягодка, а потом стану мороженкой.

Возраст имеет колоссальные преимущества перед молодостью. Главное из которых – делать то, что считаешь нужным не для других, а для себя. Идти в ту сторону, в которую хочется, а не следовать за толпой и течением. Говорить правду. Не переживать по поводу того, что о тебе подумают. Наплевать. Пусть уже что-нибудь плохое подумают. После сорока перестаешь испытывать страх перед другими людьми. Не важно, в какой они должности. Ты боишься за детей, за то, что они замерзнут или перегреются, что у них появятся глисты, как случалось в нашем детстве. Страшно, что они наглотаются воды в бассейне, в который сыплется хлорка в таком количестве, что глаза начинают вываливаться. Страхи другие.

Не нужно бояться старости. Ведь именно тогда можно будет спокойно накинуть на плечи коврик в виде псевдошкуры зебры и расхаживать в ней, будто в мантии, как делала Ксюша. Дети и старики свободны от предрассудков. Они могут позволить себе если не все, то почти все.

В юном возрасте очень нужна подружка. С ней и в магазин за хлебом, и погулять вечером. Везде – только вдвоем. Взрослые женщины тоже разбиваются по парочкам – вместе на пляж, вместе за столом в столовой сесть. У меня желание разбиваться по парам, группам отбили в детстве – здесь, в этой части Крыма, на этом самом побережье.

Ту девочку Вику – дочь большого начальника – тоже отправили в пионерский лагерь не в одиночку, а с подружкой Алкой в роли наперсницы и горничной. Алка была из бедной семьи, так что ее мать, которой Викин отец сообщил, что путевку не только достали, но и оплатили, велела дочери хоть Викины трусы стирать, чтобы отблагодарить за возможность поехать в лагерь. Алка и в школе таскалась за дочкой большого начальника на правах приживалки или бедной родственницы. Подай-принеси-пошла вон. Но Вика искренне считала Алку своей лучшей подругой и делилась с ней самым сокровенным. Ценила ее за то, что та всегда рядом. Конечно, давала поносить юбку, накраситься помадой. Викина мама перебирала гардероб дочери и собирала внушительную кучу вещей – Алке отдадим. Если та и понимала, что ей достались вышедшие из моды наряды, которые Вика один-два раза надела, то мать быстро вправляла ей мозги:

– С ума сошла? Она еще нос воротит! Или носи, или ходи в рванье. Я тебе нового не могу купить. Мне бы кто отдал такое. Я бы руки целовала и благодарила.

Алка так и делала – и руки целовала, и благодарила. Постепенно стала вхожей в дом:

– Викуля, тебе чай? Сейчас принесу. Давай воротничок пришью на школьную форму. Анна Ивановна, у вас сегодня гости? Давайте на стол помогу накрыть? Платье для Викули? Сейчас поглажу.

В лагерь их отправили отдельным рейсом и привезли не на автобусе, а на машине.

– Ой, Аллочка, только на тебя надежда, – чуть не плакала Анна Ивановна при прощании. – Ты уж там присмотри за Викулей. Как она без тебя? Если что – иди к директору и сразу нам звони. По любому поводу, поняла? Хорошо?

– Любой каприз исполняй, не чуди и не ерепенься, – наставляла Алку мать. – Вика – твое будущее. И школу с ней прилично окончишь, и в институт тебя пристроят. А не нравится – пойдешь вместо меня подъезды мыть. Другого выбора у тебя нет.

Кровати – рядом. Алка разложила все по тумбочкам и развесила вещи в шкаф. Застелила обе постели. Вика легла и уставилась в потолок.

– Отдыхай, я сбегаю разузнаю, что тут и как, – сказала Алка.

Первое время Алка ходила за Викой, как и раньше. Но вдруг у нее будто глаза открылись – здесь все по-другому, не так, как в их городе. Здесь всем было наплевать, какую должность занимает Викин отец, сама Вика перестала считаться принцессой, а оказалась обычной девочкой, причем весьма посредственной и никчемной – безынициативной, бесталанной. Белая ворона. Или плачет, или сидит, уткнувшись в книжку. В тарелке с едой ковыряется, будто одолжение делает. В общих играх не участвует – канат не перетягивает, в мешках не прыгает. На дискотеки не ходит. Краля какая. Вику сразу невзлюбили. Причем никто не мог объяснить, за что именно. Просто другая. Не такая, как все. Даже вожатая, которой, конечно, строго-настрого запретили вовлекать Вику во что-либо против воли и вообще велели не трогать, тоже ее невольно старалась поддеть. Малаˆя еще, а уже с гонором, сидит с видом, что ей все должны.

Алкина наглость, пробивной характер пришлись в коллективе как нельзя кстати. Ее сразу же назначили в отряде главной по хозяйственной части – проверять, все ли кровати застелены, порядок ли в тумбочках. Раздавать выпечку на полдник и поровну делить арбуз. Если Вика страдала и с каждым днем угасала, Алка, напротив, расцветала на глазах. Она была везде – и в мешках первая прыгала, и с яйцом в ложке первая прибегала. В самодеятельности участвовала, стенгазету рисовала, речовки кричала громче всех.

Первое время она подбегала к Вике с виноватым видом:

– Я пойду, ладно? Ты не обидишься? Правда? Хочешь, я тебе свою булку отдам? Точно не обидишься? Меня там ждут. Я обещала. Тебе ничего не нужно? Я принесу. Хочешь, сбегаю в библиотеку за новой книжкой? Нет? А можно я твою футболку надену? Правда можно? Спасибо!

Но дети замечают все быстрее взрослых.

– Ты ей что, прислуга, что ли? – спросила удивленно Светка.

– Ага, точно, как прислуга за ней бегаешь, – поддакнула Тонька.

И Алка вдруг не захотела бегать как прислуга, а захотела быть сама по себе. Не при Викуле, как обычно, а отдельно. Но совесть мешала – все-таки без подруги она бы в таком лагере никогда в жизни не оказалась, и наказы матери все еще не давали ей покоя. Поэтому она тайком, когда рядом никого не было, спрашивала у Вики, не нужно ли чего? И вещи ее стирала, развешивала в шкафу, пока никто не видел. Постель застилала быстро, рывком.

Вика тогда совсем ушла в книжки и переживала это время, находясь не в лагере, а на страницах, вместе с героями. В книгах была настоящая жизнь, а не вот это серое существование – однообразное, бессмысленное, одно на всех. Строем в одну сторону, строем в другую. Смеяться по команде, плакать не разрешается, пионеры не плачут. Алка же начала взлетать по лагерной карьерной лестнице – ей доверили поднимать флаг перед зарядкой, назначили шагать за знаменем отряда с поднятой в пионерском салюте рукой. Вожатая на линейке официально объявила ее своим замом. По всем вопросам. Алка обрела власть, почувствовала и распробовала ее вкус. И ей стало так хорошо, как никогда. В юбке и блузке Вики она выглядела шикарно – даже старшая пионервожатая цокала от восторга языком. Алка шагала четко, высоко задирая ноги, руку в салюте держала ровно. Их отряд всегда становился лучшим, получая звездочки за лучшую уборку в палатах, лучшую стенгазету, активное участие в жизни лагеря. Только Вика, «единоличница», портила общую картину. Об этом шушукались и Старшуха, и вожатая.

Вожатая что-то твердила про общие правила для всех и социальное равенство. Старшуха поддакивала и говорила, что таких надо «переучивать» и «исправлять». Алка, подслушав разговор, решила сделать их образцово-показательный отряд окончательно и бесповоротно образцовым и показательным.

– Вика, завтра надо выйти на зарядку, – сказала она подруге.

– С чего вдруг? – удивилась та, не отрываясь от книги. – Не принесешь мне кефир, пожалуйста? Не хочу в столовку тащиться.

– Не принесу, сама сходи за своим кефиром. И завтра ты выйдешь на зарядку. Я тебя пинками вытолкаю, если понадобится. Ты позоришь весь отряд.

Алка говорила, не отдавая отчета в том, что подписывает себе приговор.

Вика оторвала взгляд от книги и посмотрела на подругу даже не с удивлением, а так, будто ожидала чего-то подобного.

– Нет, – ответила она и снова уткнулась в книгу.

Умение говорить жесткое «нет», как я уже писала, или должно быть передано генетически, или воспитано силой характера. Резкий отказ выполнять приказы может быть продиктован диким бесстрашием, когда терять уже нечего. Или он приходит с опытом, в результате долгих тренировок, вызванных жизненной необходимостью. Те, у кого не случались подобные ситуации, «нет» не научатся говорить даже к старости. А Вика этим навыком владела с рождения. Она слышала, как отец жестко говорит «нет» по рабочим вопросам. Как мать, не дрогнув бровью, отвечает «нет», когда домработница просит повысить зарплату, иначе та уйдет, ее давно зовут в другое место, и тут же ее увольняет.

– За что? – ахала домработница.

– За шантаж, – отвечала Анна Ивановна. И, сколько бы домработница ни лила горючие слезы, сколько бы ни вымаливала прощение, Анна Ивановна оставалась твердой, как кремень. Она не прощала лжецов, шантажистов и лентяев.

Вика видела, как люди реагируют на жесткое «нет» – теряются, становятся теми, кто они есть на самом деле.

– Викуль, ну ты чего? Я ж для отряда стараюсь, – тут же пошла на попятный Алка. – Сейчас кефирчик тебе принесу. А можно я завтра твое платье на дискотеку одену? То, с ромашками?

– Нет. Позвони моей маме, скажи, что я хочу отсюда уехать, – ответила Вика. – И правильно говорить «надену». На себя ты надеваешь. Сколько раз повторять?

– Викуль, ну ты что? Прости меня. Я не могу сейчас уехать. Отчетный концерт, линейка, последний костер. Я везде задействована. Пожалуйста, что хочешь для тебя сделаю. – Алка перепугалась до чертиков и готова была валяться у подруги в ногах.

– Мне-то что? Я хочу уехать. Иди и звони, – равнодушно пожала плечами Вика.

Алка сбегала и за кефирчиком, и булку лишнюю принесла, но Вика стояла на своем – не хочу, надело, уезжаем.

Ночью Алку мучили кошмары. Она не хотела, чтобы лучшее время в ее жизни, самое счастливое, заканчивалось лишь потому, что Вике надоело. А как же ее желания? Ее чувства? Она ведь тоже человек, личность.

Утром она все высказала Вике – и про то, что она при ней не горничная, что не обязана, что не прислуга и вообще сама по себе. И пусть Вика уезжает, если ей так хочется, а она останется. Ей здесь хорошо. Так, как нигде не было.

– Хорошо, – спокойно ответила Вика.

– Что – хорошо? – не поняла Алка.

– Я тебя поняла. Уйди, пожалуйста. Ты мне мешаешь. Кажется, тебе знамя пора поднимать. – Вика кивнула на открытое окно, откуда раздавались звуки утренней побудки и призыва к зарядке.

Алка не услышала звук трубы, ведь в голове и так звенело и стучало. В тот момент она готова была убить, задушить Вику, лишь бы не уезжать, когда столько всего интересного впереди, когда есть еще целая неделя прекрасной, удивительной жизни.

– Закрой за собой дверь, пожалуйста. Кажется, ты забыла, благодаря кому здесь оказалась. – Вика брезгливо, копируя мать, подернула плечами, не отрывая взгляда от книги.

Алка выбежала на зарядку в слезах. Вику она ненавидела. И ее отца, и мать. И свою мать заодно. Она всех ненавидела.

Целый день она не появлялась в палате, а вечером обнаружила, что Вики нет.

– Где Вика? – в тот момент у нее оборвалось сердце.

– В лазарете, – ответили равнодушно остальные девочки. – Давай мы ее вещи возьмем? Алка, ну пожалуйста. Она все равно не заметит.

Пока Вика лежала в лазарете, девочки с разрешения Алки таскали ее вещи – юбку порвали, брюки заляпали грязью. Блузки не подлежали восстановлению. Помада была использована подчистую, спичкой выковыривали остатки. Косметический набор уронили – тени рассыпались. Все было изничтожено. Даже туфли, которыми так восхищалась Алка. Туфли уже она порвала. Ремешок оторвался. Но ей стало все равно. Она была сама по себе. Главной. Уже она давала разрешение надеть Викины юбку или майку или запрещала. Она носила лучшие Викины вещи, к которым раньше могла лишь прикоснуться, чтобы развесить в шкаф, и неизменно становилась звездой дискотеки – ее первую приглашали на медленный танец.

Свойство детства – жить здесь и сейчас. Пользоваться моментом. Свойство зрелого возраста – жить с оглядкой на последствия. Впрочем, некоторым женщинам удается сохранить детское умение жить, не задумываясь о завтрашнем дне, в сознательном возрасте.

Вика, выйдя из лазарета, тут же отправилась к директрисе лагеря и потребовала телефонный звонок. Прибежавшая старшая пионервожатая наткнулась на жесткий взгляд.

– Мне надо позвонить, – отчеканила Вика и в тот момент была очень похожа на своего отца, которому не смели перечить. И на мать, которую не любили, но боялись.

В палате она открыла шкаф и тумбочку. Пропитанные чужим потом вещи. Даже трусы носили, не брезговали. Вика вывалила все на кровать Алки.

– Забирайте, – сказала она.

Девочки кинулись разбирать богатства.

За Викой прислали машину. Она вышла с одной сумкой, оставив все, что привезла. Алка рыдала, умоляя оставить ее на последний костер, отчетный концерт. Но ее запихнули в машину, как чемодан. Не стоит заставлять Вику ждать.

Что случилось, когда они вернулись в свой город? Алку, к всеобщему облегчению, немедленно отчислили из школы, которая считалась элитной и самой сильной в городе – она программу не тянула. Ее терпели благодаря Вике.

Алкина мама собиралась пойти на поклон к благодетелям, но прежде решила узнать, с чего дочь впала в немилость. Алка с пионерским запалом рассказала и про шмотки, и про линейки, и про прислугу, каковой она быть не собирается. И не должна. Так ей даже старшая пионервожатая сказала. Мол, нечего пресмыкаться. У нас – социальное равенство и все такое.

– Дура… какая же ты дура… – ответила мать и не пошла на поклон к Викиным родителям.

Алка считала, что ни в чем не виновата.

– То, что ты сделала, – предательство и воровство. Ты брала чужие вещи без спроса, – сказала мать, залепив дочери звонкую пощечину.

Каждый остался при своем. Вика, уехав учиться в Москву, так и не завела подруг. Вышла замуж, успешно, разумеется, но с мужем не стала ни другом, ни близким человеком. Брак получился удачным именно по этой причине. Муж Вику ценил и уважал. Новорожденную дочку обожал. Был благодарен тестю за подаренную на свадьбу квартиру с ремонтом под ключ. Теще – за помощь с ребенком. А жене – за то, что не устраивала скандалы. Ни одного. Она оставалась неизменно приветлива, тактична и вежлива. Он называл жену «снежная королева», но не собирался растапливать льдинки в ее сердце. Его все устраивало. А Вику устраивало то, что муж ей благодарен. И неизменно вежлив, приветлив и тактичен. Идеальный брак.

Алка свою бывшую подругу с годами стала яростно ненавидеть. И лишь ее обвиняла во всех своих бедах. Она взяла клиентов матери – убирала в квартирах, на дачах. Мыла подъезды, пропалывала чужие грядки. Денег все равно отчаянно не хватало. Поступить она не смогла даже в местный заштатный институт. Как-то позвонила матери Вики и попросила помочь. Та жестко ответила «нет». Алка чувствовала, как в тот момент Анна Ивановна брезгливо передергивает плечами.

* * *

Жизнь в нашем пансионате шла своим чередом. Появлялись новые отдыхающие. Одна семейная чета довела дядю Пашу до артрита, разыгравшегося на нервной почве. Колени ломило так, что встать не мог. Дядя Паша был убежден, что артрит на него наслала та самая семья. Но сначала лишила самого ценного – фотографической памяти, которая была его гордостью и проклятьем. Дядя Паша закрылся в каморке, лежал, намазав и укутав одеялом колени, и повторял имена и фамилии жильцов и в каких номерах они поселились. Всех помнил, включая прошлогодних, а этих – никак. Бедный Славик разрывался, таская лежаки, отмечая пришедших и ушедших. И тех, с кого нужно взять плату.

– Дядь Паш, ну не похрен ли? Ну спросите, кто из какого номера. Я вот вообще этих дамочек не отличаю, – убеждал начальника Славик. – Они у меня все на одно лицо.

– Славик, заткнись, – отвечал дядя Паша. – Лучше проверь меня. Карпухины – двести пятый, Игнатьева с дочкой, сейчас… Арина. А мать, Кристина, сто первый.

Славик от отчаяния закатывал глаза.

Даже я в какой-то момент решила, что надо увеличить количество шагов на вечерней прогулке, иначе меня тоже настигнет нервный срыв, как у дяди Паши. Еще, конечно, я грешила на местное шампанское. Впрочем, его я выпила всего половину пластикового стаканчика, поддавшись на уговоры Ирины – той самой женщины с ромом. С ней я подружилась. Мы выбирали рядом лежаки на море и у бассейна. Нам было хорошо вместе. Молчать. Ирина дремала после утренней дозы рома. Я читала. Мы даже не здоровались, лишь кивали друг другу. Очень приятная женщина. Но дядя Паша, которому я принесла мазь от артрита, заверил, что дело не в шампанском. У него память отшибло точно не от него, а от того семейства.

На следующий день, столкнувшись с семьей, на которую мне, чуть ли не крестясь, указал дядя Паша, я решила, что у меня профессиональное заболевание – буйная писательская фантазия перенеслась в реальную жизнь, и теперь я живу в кругу персонажей, а не нормальных, обычных людей. Или мои персонажи – будущие или бывшие, давно забытые, – начали меня преследовать, поставив цель свести с ума.

– Ирина, у вас не бывает ощущения, что двоится в глазах? – не выдержав, спросила я.

– Каждое утро и каждый вечер. И днем иногда, – ответила сквозь дрему Ирина.

– А если мне кажется, что я вижу одного и того же человека, только в разной одежде? Ну пять минут назад увидела, поздоровалась, а потом снова его встречаю, уже в других шортах и майке. И этот человек опять со мной здоровается, будто мы еще не встречались. Это что значит? Сумасшествие?

– Это нормально, – откликнулась Ирина, не открывая глаз, – я все время своего бывшего вижу. То его спину, то рубашку, то руку. Один раз совсем был кошмар. Показалось, что я с ним в одном самолете лечу. Поклясться была готова, что это он. А я уже с нынешним мужем. Весь полет страдала, как мы столкнемся на выходе. В туалет бегала, чтобы получше рассмотреть его, ну, того, который мне бывшим показался. Типаж один, только и всего. А вы кого видите? Тоже бывшего?

– Женщину. Здесь познакомились. Она искала, где вайфай ловится, я подсказала. Перекинулись парой слов. Потом еще раз столкнулись – мне нужно было по работе файл отправить. И ей тоже. Вот теперь она мне все время мерещится, – призналась я.

– Это вы про сестер-близняшек? – расхохоталась Ирина. – У нашего дяди Паши от них артрит и психоз разыгрались. Он тоже думает, что с ума сошел и перестал запоминать лица проживающих.

Да, как выяснилось и подтвердилось, семья оказалась необычной. Две сестры-близняшки, неотличимые друг от друга. Нет, одевались они в разное, к счастью. Но не так, чтобы одна предпочитала шорты, а другая – исключительно платья. Менялся только цвет нарядов. Они носили одинаковые очки и прически-хвостики. Одинаковые тембр голосов, походка, жесты, телосложение. На них приходился один муж и трое детей. Понять, чей из близняшек муж, мне так и не удалось. И кто мать двух мальчиков и девочки – тоже. Муж возился сразу с тремя и с обеими женщинами был ласков и нежен.

– Надо дяде Паше сказать, что они близняшки и что с его профессиональной памятью все в порядке, – сказала я.

– Я говорила. Он не поверил, – ответила Ирина. – Еще немного, и он поверит в вышки – пять-джи и инопланетян. А я говорила, что на отдыхе лучше пить, чем не пить. Ладно, дядя Паша, он на работе, но вам точно нужно выпить. Легче будет воспринимать действительность.

– Я хожу. Каждый вечер. Вчера почти пятнадцать тысяч шагов прошла, – призналась я.

– А я не хожу, а лежу. И пью. И кому из нас хорошо? – хмыкнула Ирина.

На всякий случай я здоровалась каждый раз, когда встречала сестер.

– Уже виделись, – отвечала та, с которой мы успели встретиться в этот день.

– Здравствуйте, – говорила другая.

– Ир, дай выпить, – попросила наконец я, перейдя на «ты».

– Давно пора. – Она протянула мне походную фляжку. – У меня еще одна есть, не переживай. Эта – именно на такой случай. Надо бы дяде Паше тоже отлить. Хороший ром, дорогой. Он оценит.

Потом мы сидели в каморке дяди Паши, пили ром. Все, естественно, закончилось местным шампанским. Утром мне было так плохо, что стало наплевать, с кем я уже здоровалась, а с кем нет. Дядя Паша восстал из мертвых и начал рисовать маркером якорь на руках «своих», то есть отдыхающих, – вместо браслета или печати. Дети радовались и просили нарисовать еще рыбку, русалку или кораблик. Женщины искали новые места для рисунков – дядя Паша оказался неплохим художником. Изображал на бедрах дамочек птичек, какие-то замысловатые фигуры и сердечки.

На пляже случилось нашествие божьих коровок. Просто слет какой-то. Дети прыгали от восторга. Считали пятнышки и говорили, сколько лет коровке. Потом дружно кричали: «Божья коровка, улети на небо, принеси нам хлеба, черного и белого, только не горелого» или «Божья коровка, улети на небо, там твои детки, кушают конфетки. Все по одной, а тебе ни одной». Коровки улетать не собирались. Садились на руки, на ноги. Дети устали считать пятнышки и загадывать желания. Улиток давить им тоже быстро наскучило.

А потом начался слет богомолов. Они садились на полотенца и сидели, не двигаясь. Какой-то юный натуралист поделился с остальными детьми знанием – самки богомолов поедают самцов после спаривания. К счастью, половина детей не поняли, что значит «спаривание», а остальные просто пропустили информацию мимо ушей. Но все дружно сажали двух богомолов на одно полотенце и ждали, когда один сожрет другого. Когда терпение заканчивалось, дети шли вылавливать медуз, чтобы зажарить их на солнце. Дети вообще кровожадные существа, но когда они собираются компаниями, это вообще кошмар. Впрочем, родители были счастливы – на пляже воцарилась тишина. Дети или сидели, гипнотизируя божьих коровок, или ждали, когда богомолы наконец начнут друг друга жрать или хотя бы спариваться, или наблюдали, как медузы превращаются в жижу.

Утром я встретила Ирину около магазина. У меня закончились вода и фрукты. Ирина сидела на лавочке перед магазином, сумрачная и неожиданно неприветливая.

– До десяти не продают, если что, – сказала она мне.

– Как это? Почему? – не поняла я.

– Суки потому что, – ответил мужчина, который наматывал нервные круги вокруг лавочки и без конца спрашивал, который час. Ирина показывала ему телефон с мигающими цифрами – она включила таймер.

Тут до меня дошло, что речь идет о спиртном. Я тоже собиралась купить бутылку вина на вечер, поскольку мои ежевечерние пятнадцать тысяч шагов не приносили никакого облегчения. Если верить весам дяди Паши, которые он каждое утро выдавал йогам для регулярного взвешивания, я даже набрала три лишних килограмма.

– Дядь Паш, давай я их подкручу! – предлагала я. – И мне хорошо, и йогам. Пусть думают, что от энергии солнца похудели! – Я отчаянно прыгала на весах.

– Уже, – хохотал дядя Паша, – прибавляй еще два.

– Ну как так? Я хожу, пресс качаю, плаваю…

– А у меня норм. Два скинула, – сообщила Ирина. – Я это, на интервальной диете. Когда нельзя пить шестнадцать часов, а остальные восемь можно.

– Ира, там про есть, а не пить! – возмутилась я.

– У меня жидкие калории!

Я зашла в магазин, взяла воду, спрей от комаров, еще что-то по мелочи. Попросила бутылку вина.

– До десяти не положено, – ответила незнакомая продавщица. У Жанны, видимо, был выходной.

– Сейчас без пяти, – показала я на часы. – Вы пять минут будете бутылку с полки доставать.

– Не положено, – отрезала продавщица.

Я вышла из магазина и села рядом с Ириной.

– Суки, – сказала я.

Мужчина с Ириной сумрачно кивнули.

– А что случилось? Ром закончился? – спросила я у Ирины.

– Закончился. Но думаю купить местный портвейн. Говорят, хорошо действует. Лерка не спала всю ночь, орала. Только под утро уснула. Она считает, что я съела ее папу.

– Господи, с чего вдруг? – Такой кошмар у детей мне еще не встречался.

– С того. Какой-то пацан – узнаю кто, убью, – рассказал про богомолов. И еще подробно расшифровал – самки, это женщины, а самцы – мужчины. Спаривание – для того, чтобы дети появились. А после этого самки съедают самцов. Я ж развелась с отцом Лерки. Вот теперь она думает, что я его съела.

– Какой ужас, – сказала я.

– Сколько там уже? – уточнил мужчина.

– Без двух минут.

– Пойдем, нас уже трое. – Ирина встала со скамейки. Мы потрусили следом.

Господи, как она красиво шла. Как ей все завидовали. Мы-то прятали бутылки в сумках, даже не в пакетах, чтобы не просвечивали и не звякали. А Ирина шла гордо, держа открытую еще в магазине бутылку в руке. Останавливалась, делала глоток и шла дальше. Останавливалась на каждой ступеньке, опять делала глоток. У проходящих мимо отдыхающих срабатывал глотательный рефлекс. Им тоже хотелось немедленно выпить.

Лера появилась около бассейна невыспавшаяся и злая.

– Лерок, ты чего без настроения? – спросила я.

– Ничего, – буркнула девчушка.

– Ты тоже богомолов испугалась? Я их боюсь до ужаса.

– Да, они злые.

– Нет. Не злые. Про них просто так думают. На самом деле не все самки, то есть девочки съедают мальчиков, то есть самцов. А только те, кому витаминов не хватает. Им белка не хватает.

– Это вы сейчас придумали? – недоверчиво уточнила Лера.

– Нет, это ученые выяснили. Девочкам, девушкам и женщинам нужны дополнительные витамины. Ты же пьешь витамины? Вот. Так и у богомолов. Только для них витамины не придумали. А белок – это кости, рост. Нужно есть яйца, курицу, мясо. Ты же ешь омлет и котлеты? А у богомолов нет ни омлета, ни котлет. Поэтому так происходит в природе. Но люди другие. Твоя мама никак не могла съесть твоего папу, потому что она ест и яйца, и котлеты. Зачем ей папа в таком случае? Правильно?

– Правильно. А можно мне с папой поговорить? – спросила отчего-то у меня Лера.

– Да, конечно, можно. Только тут связь плохая. Ты маму попроси, она найдет место, где ловится вайфай, и вы позвоните папе.

Про вайфай Лера поняла сразу. Ирина подняла свою кружку, салютуя в знак благодарности. Я кивнула. Мне бы кто помог справиться с кошмарами и травмами детства.

* * *

Именинница Аня, ставшая причиной переполоха с приставами, тоже появилась в столовой «без настроения», как говорила про детей Людмила.

– Ты чего? Обидел кто? Скажи, мы мигом разберемся! Наши или отдыхающие? – обеспокоенно спросила Людмила.

– Никто не обидел, – ответила Аня.

– Ой, ты же у нас завтра уезжаешь! – ахнула Людмила, сверившись с графиком питания.

– Ага, – кивнула Аня.

– Уезжать не хочешь? Да и я к тебе привыкла. Приезжай на следующий год. Монетку в море обязательно брось. Тогда точно вернешься. А рейс у вас во сколько? Утром или вечером? Если вечером, я тебе обед пораньше организую. Или, хочешь, сухой паек?

– Не хочу. Ничего не хочу. Я сама могу дойти до магазина и еды купить, – рявкнула всегда вежливая Аня.

– Детка, ты чего? – Людмила всерьез распереживалась и не отметила уже вторую пару отдыхающих, которые взяли компоты и салаты.

– Да дед опять, – призналась Аня. – Я хотела такси вызвать и сама доехать.

– Зачем такси? Его ж пока дождешься! Я тебе трансфер закажу. Поедешь в нормальной машине. Славика вызову. Он хорошо водит.

– Вот и вы как дед. Тот, как услышал про такси, сказал, что меня отвезут.

Часом раньше Аня кричала в трубку любимому деду:

– Пожалуйста, только не на танке и не на бронетранспортере. Дед, я нормально сама доеду. Не надо меня довозить. Не маленькая.

– Мне так спокойнее будет. Не хочешь на танке, не надо. Так уж и быть, – рассмеялся дед. – Хотя мне доложили – там такие пробки бывают, что проще на танке всех объехать.

– Дед, мне неудобно. Не надо из-за меня людей напрягать.

– Барашка, ну что ты такая упрямая? Ну попрошу кого-нибудь из солдат тебя отвезти и мне отчитаться. И твоей матери будет спокойнее.

– Хорошо, но это в последний раз, – объявила Аня.

– Конечно, барашка. Так точно. В последний раз.

– И что ты такая обреченная? – не поняла Людмила.

– Сама хочу. Дед пробился, из-под Воронежа, из села. И я так хочу, – буркнула Аня.

– Ой, какая ты еще маленькая, – чуть не расплакалась Людмила. – Дай тебе бог подольше оставаться под защитой деда. И быть маленькой. Это счастье на самом деле.

На следующий день Людмила стояла у ворот, готовая встречать хоть танк, хоть броневик. Но на парковку заехала ничем не примечательная «Тойота», из которой вышел…

– Петров! Сергей Иванович! – кинулась ему в объятия Людмила. Тот от такого пылкого приветствия слегка опешил, но вежливо приобнял Людмилу в ответ.

Аня вышла из калитки с плюшевым медведем и шариками, которые, следуя команде начальства, не сдулись.

– Шарики тоже в самолет надо? – уточнил Сергей Иванович и собрался кому-то звонить. Людмила стояла, замерев от восхищения, – наверняка звонит в НАТО за разрешением.

– Нет, не надо! – крикнула Аня и побежала раздавать шарики рано проснувшимся детям.

– Медведя в ручную кладь оформим, – решил Сергей Иванович. – Все, грузимся.

– А меня не добросите по дороге? Тут рядом, – попросила Людмила.

Сергей Иванович достал телефон, собираясь спрашивать разрешения на доставку незапланированного пассажира.

– Конечно, – ответила быстро Анечка, – садитесь. Дед, ну я же тебя просила! – крикнула она, ответив на телефонный звонок. – Конечно, по званию меньше подполковника никого не нашлось! Дед, мне неудобно, понимаешь? Хорошо, позвоню. И когда в самолет сяду, и когда приземлимся. И между тоже. Я же не хочу, чтобы ты авиацию задействовал!

Подполковник Петров кивнул – раз внучка генерала разрешила, значит, надо исполнять.

Через каждый километр он звонил и докладывал:

– Так точно, проехали Светлое, движемся по графику. Да, товарищ генерал, конечно, доложу. Не за что. Есть.

Через пятнадцать минут Анечка закричала:

– Нет, только не это!

И тут же у подполковника Петрова начал разрываться от звонков телефон, он отвечал скупо и без подробностей:

– Топливо? Понял. Так точно.

– Что случилось? – спросила Людмила.

– Мой рейс задержали на восемь часов. Ну в аэропорту посижу, в кафе, – объяснила Аня и тоже ответила на звонящий без конца телефон: – Да, мам, деньги есть, мне хватит, не волнуйся. Да, скажу, если нужно будет перевести.

– Ой, я как чувствовала! – воскликнула Людмила, когда звонки закончились. – Анечка, я тебе сухой паек на всякий случай собрала. И вам тоже, товарищ подполковник.

Она начала доставать из сумки пакеты.

– Обижаете. Что мы, ребенка не накормим? – ответил Сергей Иванович. – Вас где высадить? На остановке удобно?

– Нет, я с вами. Пока Аню не провожу, волноваться не перестану. Она же и под моей опекой тоже. Ребенок еще. Прослежу, посажу, тогда и сердце успокоится, – объявила решительно Людмила.

И, наверное, в тот момент подполковник Петров посмотрел на нее по-другому. Или тогда, когда она развернула пакет и выдала ему бутерброд, явно сделанный специально, а не в качестве обычного сухого пайка. Домашний, еще на теплом хлебе.

– Ешьте. Вы сегодня с шести утра на ногах. Надо поесть, – велела Людмила. Она достала из сумки термос и налила кофе. Заставила подполковника выпить.

– Ладно, девочки, поехали достопримечательности осматривать, – объявил Петров, оживший после еды и кофе.

Потом Аня рассказывала, что тот день оказался самым запоминающимся из всех двух недель. Они съездили в монастырь, где плели украшения из бисера, на водопады, в Бахчисарай и еще куда-то. Обедали в каком-то уединенном кафе, чуть ли не специально для них открытом. И все было невероятно вкусно.

Все закончилось хорошо. Сергей Иванович и Людмила провожали Аню как любимую дочь. Медведя в ручную кладь не пустили, так что Людмила взяла его себе, обещая переправить почтой. Одной рукой она обнимала медведя, а другой – подполковника Петрова. Тот не возражал. В монастыре Сергей Иванович купил для Людмилы плетенный из бисера браслет, который та приняла со слезами счастья. Многие так обручальному кольцу не радуются. Анечка обещала написать, что приземлилась и доехала. И вернуться на следующий год.

* * *

И снова про «ягодку». Надо было дожить до сорока пяти лет, чтобы решиться на «сексуальную» съемку. Доверить такое я могла только подруге. Катя – не только мать троих прекрасных девочек, но и талантливый фотограф. В восемь утра я пыталась изобразить на лице некое подобие «смоки-айс», рискуя ткнуть себе кисточкой в глаз. И накрутить кудельки, которые мне казались ну очень сексуальными. К десяти мы отвезли девочек на тренировку и рванули в студию, чтобы успеть вернуться и забрать их из спортзала. Двухлетнюю Еву взяли с собой – а куда еще девать ребенка?

В студии Катя вручила Еве телефон с мультиками, надеясь, что та будет сидеть и спокойно смотреть. Но малышке было интереснее таскать по полу здоровенную табуретку. Грохот стоял страшный. Администратор студии прибегала с вопросом: «У вас все в порядке?» От вентилятора, который хотели использовать, чтобы волосы вразлет, и все такое, пришлось отказаться – Ева пыталась засунуть в него руки. Я тоже была не в форме – минувшим вечером работала допоздна, давление с утра подскочило – чай, уже не девочка двадцатилетняя, – и норовила прилечь, а не стоять красиво на каблуках.

Господи, я забыла, когда в последний раз на каблуки вставала, спасибо современной моде за кроссовки! Катя, которую проснувшаяся Ева подняла в пять утра, тоже была не прочь принять положение лежа. Тем более что я не могла «втянуть все, что есть», как просила она.

Мы залегли. Я – в чулках из прошлой жизни и пиджаке. Руки заломила. Думаю о первом поцелуе, как велела Катя, чтобы взгляд был сексуальным… И тут подбегает Ева с телефоном, на котором смотрит мультик про трех котят. Показывает, нависая надо мной, и говорит: «Ыыыы!» Ну какой секс? Сплошная материнская нежность во взгляде. Катя пытается наладить атмосферу, ставя фоном музыку. Земфиру, первый альбом. Но три орущих котенка заглушают Земфиру.

– Кстати, почему они говорят «иу, иу, иу»? – спросила я.

– Они говорят «миу», то есть «мяу», они же котята, – объяснила Катя. Двухлетняя Ева сделала звук в телефоне погромче. – Перестань смотреть на Еву, у тебя в глазах кухня, а не секс! – в отчаянии говорит Катя.

Отправили фото Лене, нашей общей подруге, тоже матери троих детей. «Я вот судорожно пытаюсь вспомнить, когда на мне были чулки… пока только всплыли в памяти белые операционные в родблоке», – ответила Лена. «На мне тогда же», – написала Катя.

Дорогие девушки, женщины, матери, бабушки! Вы прекрасны в любом возрасте, в любом положении – сидя, стоя, лежа. В любых чулках или без них. В заляпанной кашей футболке и с синяками от недосыпа под глазами. И никому не позволяйте в этом сомневаться!

Когда готовилась к этой фотосессии, вспоминала: пиджак, чулки… что-то ведь еще надо. Точно помню, что надо. Белье, конечно же!

Открыла ящик и уставилась в недра. Все, что я ношу, лежит под рукой, а в глубине… Чего там только не было. Например, обнаружился корсет. Вообще не помню, по какому случаю и когда его покупала. Явно дорогущий, свидетельствующий о нервном срыве. Попыталась надеть. Пока застегивала, чуть руку не вывихнула. Вспотела. Все-таки гибкость уже не та. Пора возвращаться к тренировкам. Плюнула. Достала комплект.

Наверное, я тогда с дочкой пересмотрела мультик про свинку Пеппу, раз купила себе белье истошно-розового оттенка. Господи, зачем мне пуш-ап такой мощный понадобился? В голове тут же отозвалась мелодия про смело, товарищи, в ногу и про грудью проложим себе. Походила. Сначала шла грудь, потом появлялась я. Боже, какая красота – прекрасный черный эротичный комплект. Верх сел идеально, но в низ комплекта, простите, трусы – влезла со скрипом. Нет, с треском. Трусы трещали по швам. Чуть не расплакалась при мысли, что пора возвращаться к тренировкам.

Ну что я, мы, женщины, носим каждый день? Я вот обожаю лифчик для кормления. Мягкий, застиранный до дыр. Полоска ткани без всяких косточек, кружавок, застежек. Влезла, как в майку, и прекрасно себя чувствую. Трусы. Ну какие, на фиг, бразилианы, танга, стринги. Знаете, кстати, как в моей молодости называли стринги, когда они только появились? Жопорезы. Почти официальное название, между прочим. Под таким их и продавали. Мы носим трусы без названия. Удобные. Купленные на размер больше, чтобы точно не давили.

Нашла наконец приличный комплект. Положила в сумку. На всякий случай кинула еще один. Уже на фотосессии поняла, что лифчик кружевной есть, а трусов нет. А я в простых, бежевых, подо все и сразу. Пыталась натянуть пиджак, чтобы прикрыть трусы. – Нет, как будто ты сейчас описаешься, – прокомментировала Катя. Малышка Ева услышала, подбежала и сказала «маааамаааа, ыыыыы!», что означало, что она описалась и надо срочно поменять памперс.

– Ева, сейчас не твои трусы надо менять, а понять, как мне Машины закрасить!

Ева залезла в свой рюкзачок, достала два памперса. Один выдала матери – мол, меняй, второй – мне. Я начала хохотать. До слез.

– Прекрати, я не буду тебе фотошопить размазанную по щекам тушь! – строго сказала Катя. Уже в конце съемки, когда мы собирались, я, засовывая в сумку чулки, обнаружила нужные трусы и еще одни.

– Катя, я нашла трусы! – заорала я. Ева в тот момент опять со страшным грохотом двигала здоровенную табуретку.

– У вас точно все в порядке? – снова зашла в студию администратор.

– Я трусы нашла, – объявила радостно я.

* * *

Записалась в салон на маникюр-педикюр. Хотя на самом деле я хожу не в салон, а к Лике. Уже даже не вспомню, сколько лет. Мне с ней спокойно и всегда весело. Только она варит замечательный кофе, как я люблю – по-грузински. В маленькой турке. Лика – тбилисская армянка, но в Москве живет давно. Поехала за мужем, забрав двух дочек. Я люблю ее за легкость, свойственную только кавказским женщинам, и житейскую мудрость. Она умеет слушать и успокаивать одной фразой. Иногда переходит на грузинский, за что я ее люблю еще больше. Армянского языка, кстати, не знает. Родилась и выросла в Тбилиси. Там же окончила художественную школу, потом училище. Она рисовала гранаты – яркие, сочные. Национальные кувшины, ковры – килимы. Но жизнь сложилась по-другому. Лика лишь улыбалась.

– У меня здесь каждый день творчество. Вот тебе приятно сделаю, разве плохо?

– Лика, а как же гранаты? – возмущалась я.

– Не все любят гранаты, а красивой каждая женщина хочет быть. Как без маникюра можно выйти? Никак, – улыбалась Лика.

– Почему ты все бросила? У тебя же был талант! Могла бы свое дело организовать. – Я все еще не могла успокоиться. Видела работы Лики – необычные, яркие. В них были душа и сердце, нежность, чувственность и тепло. – Давай я тебе закажу картину. Напишешь для меня? Хочу гранат.

– Нет, дорогая, не проси. Я давно держу в руках кисточку от лака, а не настоящую, – тихо ответила Лика.

– Почему ты себя этого лишила? – не понимала я.

– Потому что хотела быть с мужем и девочками. Мужу было сложно здесь, а я сразу нашла работу. Мне хорошо. Я успеваю. Два через два работаю. Вчера медовик испекла. Дать тебе рецепт? Моя бабушка такой медовик пекла. Слушай, так вкусно получилось!

– Лика, а тебе никогда не хотелось своей жизни? Творчества? Независимости?

– Конечно, хотелось, разве я не живая? Но зачем мне это, если я должна выбирать? Ты сможешь выбрать между семьей и творчеством?

– Да, я смогла. Выбрала творчество.

– Нет, дорогая. Ты выбрала семью. Зачем тебе писать свои книги, если рядом не будет мужа и детей? Зачем ты сейчас засунула курицу в духовку на обед и прибежала ко мне? И сейчас смотришь на телефон, чтобы позвонить и сказать, чтобы они вынули курицу из духовки. Ты места себе не находишь. Куда ты дальше?

– Надо кукурузную муку купить, фасоль. За рыбой заехать, дочь на тренировку отвезти, с сыном поговорить еще хотела, ужин приготовить.

– А теперь представь, что ты приедешь и сядешь работать. Сможешь?

– Нет. Когда дома никого нет, я вообще не в состоянии работать. Об углы бьюсь.

– Вот и я нет. Мне хорошо сейчас. Я на своем месте. Знаешь, мне нравились рисунок, композиция, а мой старший брат любил скульптуру. У него такие работы получались, что до сих пор стоят в художественной школе. Очень талантливый мой брат. Сейчас – лучший мастер в городе. К нему все хотят попасть. Он такие свадебные прически делает – каждый раз шедевр. Должен был стать скульптором, а стал парикмахером. И он счастлив. Женщины от него такие красивые выходят, что сразу замуж идут. Жена его ревнует к клиенткам. Он только смеется. Живут хорошо. Он семью содержит. На все хватает. Разве это не счастье, не радость? Зачем думать о том, что можно было сделать, а чего нет? Лучше радоваться сейчас, разве нет? Если я дарю радость сейчас, значит, хорошо. Ты довольна, я довольна.

Да, Лика права. Когда я тяжело заболела и уже написала сыну пин-коды от всех своих карточек, велела заботиться о сестре и отце, давала еще какие-то наставления, вдруг посмотрела на руки. Маникюра нет. Как я без маникюра буду в гробу лежать? Это ж стыд какой. Потом поняла, что и педикюра тоже нет. А меня ведь чужие люди увидят. И им будет неприятно, если я без педикюра. Еле встав с кровати, я доползла до ванной – надо срочно покраситься, седина уже видна. Иначе точно в гроб не положат. И на том свете попрекнут – такая молодая женщина, неужели нельзя было корни заранее покрасить? Как можно с такими корнями помирать? Категорически нельзя. А где волосы, там и брови. И ресницы – обязательно. Тушь я с собой на тот свет не возьму, поэтому ресницы тоже лучше покрасить. На две недели всяких оформлений на том свете хватит. А дальше найду себе там салон. Вялым голосом я записалась к Лике. И к Вике, которая делает из меня роскошную брюнетку с шикарными бровями. После Вики я всегда похожа на Монику Беллуччи, что мне очень льстит.

На слабых ногах дошла до салона. Лика была непривычно возбуждена.

– Что случилось? Все в порядке? Как дочки? – спросила я.

Старшая, я знала, вернулась в Тбилиси, не захотев жить в Москве. Там и подруги, и бабушка с дедушкой, и тетушек сколько хочешь. Вся родня там. Оказалось, что и любовь тоже в Тбилиси. Молодой человек ее ждет.

– Мария замуж вышла, – объявила Лика и расплакалась. Но слезы были легкими, радостными.

– Я тебя поздравляю! Как хорошо! Ты не говорила, что она собирается замуж! – Я тут же передумала умирать.

– Да я тоже не ожидала. Они быстро решили.

– А свадьба? Ты же не ездила! А как твой муж отреагировал? – Я засыпала Лику вопросами.

– Свадьбы не было. Там сейчас нельзя – карантин. Поехали путешествовать. Она счастливая. Карен, конечно, никак в себя не придет. Хорошо, что он только по ватсапу был, а не там, на свадьбе. Я теперь его тестем называю. Он, бедный, так вздрагивает каждый раз. Никак не привыкнет.

Муж Лики – армянин Карен – воспитывал дочерей в строгости. Но с легким испугом. Три женщины в доме – начнешь бояться. Старшей он всегда говорил:

– Мария, ты же понимаешь, что назад дороги не будет? Если выйдешь замуж, назад не вернешься!

– Почему? – недоумевали сразу три женщины – Лика, Мария и младшая Эля.

– Женщины, почему вы такие вопросы задаете? – размахивал руками Карен, не зная, что ответить.

– Захочет, будет у нее дорога и назад, и вперед, хоть боком пусть идет, лишь бы счастлива была. Или ты не желаешь своей дочери счастья? – строго говорила Лика. Карен тут же сдавался и отвечал, что, конечно, пусть идет куда хочет.

Когда Мария объявила, что они с молодым человеком уезжают на три дня в горы, бедный отец чуть чакапули не подавился.

– В каком качестве она с ним поехала? Ты ее спрашивала? – кричал он жене.

– Карен, тебе нужно качество или счастье дочери? – отвечала, как обычно, Лика.

– Женщина, почему ты так со мной разговариваешь? Разве ты не видишь, что я нервничаю? Так нервничаю, что есть не могу.

Тут Карен все-таки подавился куском баранины и долго откашливался. Лика стучала по спине и наливала домашний компот.

– Будешь так говорить, в следующий раз сам себе по спине стучи, – заявила Лика мужу.

Следующий удар у Карена случился, когда он узнал, что избранник дочери не армянин и даже не грузин, а русский парень. Сергей.

– Она что, в Москве не могла себе русского найти? Надо было уехать? – возмущался Карен.

– Ох, хорошо, что его мать – русская женщина. Хоть у Марии не будет армянской свекрови. Так я за нее рада! – заметила Лика.

– Это ты сейчас про мою маму говоришь? – возмутился Карен. – Она святая женщина!

– Да, дорогой, святая, дай бог ей здоровья! Но я так счастлива, что она не смотрит, как я полы мою! – ответила Лика.

Карен знал, что его властная мать доводила молодую невестку до слез по три раза на дню. Как и его отца и всех остальных родственников. Так любила руководить, что даже соседи, у которых появлялась молодая невестка, боялись за бедную девочку. Тетя Мэри, в честь которой была названа старшая дочь, приходила в дом к соседке и смотрела, как чужие невестки управляются по хозяйству. Усаживалась на диван или стул, выбирая лучшее место для обзора, и наблюдала. У невесток из рук падали чашки и блюдца, ведра с водой опрокидывались сами собой, а на плите все начинало немедленно подгорать.

– Мэри, дорогая, давай ты придешь на ужин, не приходи завтра утром на кофе, – просила ее соседка. – Наша Лола так нервничает от тебя, что скоро всю посуду в доме перебьет. Я уже свой старый сервиз достала. Только у меня больше нет запасного. Лола такая трепетная девочка, как лань пугливая. Давай ты придешь и попробуешь ее ужин. Пусть она спокойно готовит и убирает. Я устала по осколкам ходить.

Мэри, конечно, обижалась и переходила в другой дом следить за невесткой. Соседки уже к Лике бегали и предлагали что угодно, лишь бы она задержала Мэри дома. Лика делала что могла – и коньяк в кофе подливала, чтобы свекровь уснула, та всегда от коньяка засыпала, – и сама тарелки разбивала, чтобы Мэри пар выпустила, отчитывая.

– Что я еще могу? – оправдывалась она перед соседками и родственниками. Мэри дошла до четвероюродных, каждое утро отправляясь на автобусе на другой конец города следить за очередной невесткой. Благо родственников хватало, а скрыть от тети Мэри свадьбу было бы совсем неприлично.

– Дорогая, давай ты уже родишь. Умоляю, – попросила Лику, кажется, троюродная сестра дяди Карена. – Мой сын скоро женится, девочка из приличной семьи, зачем ее сразу Мэри пугать? Если ей не понравится у нас, она уйдет. Семья ей сразу другого мужа найдет. А мой Гарик так ее любит, так страдает, два года добивался. Дышать на нее боится.

– Хорошо, я постараюсь, – кивнула Лика.

Накануне свадьбы сына троюродной сестры брата мужа Лика объявила Карену и свекрови, что беременна. Мэри так обрадовалась, что переключила свое внимание на Лику. Та, конечно, терпеливо страдала, слушая наставления Мэри, что ей есть, сколько гулять и как назвать сына, а как дочь. Зато счастье сына троюродной сестры состоялось. Лику в знак благодарности за самоотверженность закармливали, задаривали подарками многочисленные благодарные родственники. Каждый день приносили то гостинцы, то вещи для ребенка. Лика еще не успела родить, а ребенок уже был одет и обут лет до шестнадцати, устроен в лучший детский сад и лучшую школу. Кажется, даже про институт для него уже договорились.

– Слушай, я тоже тебя люблю, – ревновала Мэри, наблюдая комнату, в которой стояли два велосипеда, самокат, ролики, кроватка и люлька, три чемодана с вещами и еще один – с обувью. – Но не до такой же степени! Разве можно дарить заранее? Раньше никто не дарил.

– Сейчас можно. Даже праздник есть специальный, когда беременной женщине дарят подарки для будущего ребенка, – ответила, улыбаясь, Лика.

– Это где такой праздник?

– В Америке. В Москве, тоже, говорят, уже принято так делать.

– Все такие современные стали, – буркнула Мэри.

Когда наконец собрался жениться младший брат Карена, который в свои тридцать два года все еще оставался холостяком и головной болью для Мэри, та отвлеклась от Лики, которая могла родить вот-вот, буквально на днях. Арсен собрался жениться на русской девушке, не местной. Она приехала в Тбилиси работать. Мэри заламывала руки. Кого только Арсену не сватали, каких только невест ему не подбирали. Почему он выбрал эту русскую девочку?

– Если тебе нужна была блондинка, ты бы только сказал. Мы бы любую покрасили, какие проблемы? – кричала Мэри.

– Мама, это мой выбор. Ты мечтала, чтобы я женился? Так вот, я женюсь.

– И как я буду за ней следить? – не понимала Мэри.

– Никак. Мы уедем. И свадьбы не будет. Просто распишемся. Так что даже не начинай готовить банкет и созывать гостей. Света не хочет.

– Света! За что мне такое наказание? Почему ее не зовут нормальным именем? Звали бы ее Нино или Софико…

– Светлана, вы можете звать ее Лана. Очень красивое имя, – заметила Лика. Арсен поблагодарил ее взглядом.

Мэри тогда слегла с нервами, и все боялись, что у нее случится инфаркт вместе с инсультом или наоборот. Хотя Мэри утверждала, что умрет от горя, если «с ней так поступят». Что означало – лишат невестки, за которой она сможет следить. Врачи, лучшие в городе, в один голос заявляли – Мэри еще их переживет. Та просто отчаянно нуждалась в новой невестке и новых ощущениях. Отчего-то скорые роды Лики не были для нее столь значимы, как появление невестки.

– Тетя Мэри, нет, я не ваш родственник, – твердил Гия, знаменитый на весь город врач-кардиолог, вызванный для осмотра. Его заранее предупредили, что Мэри находится в поисках новой невестки.

– Как не мой? Ты же сын Ашота и внук Вазгена? У Вазгена было три сестры. Младшая вышла замуж за Васо. А я, получается, двоюродная тетка Васо по материнской линии. И ты мне будешь говорить, что я не твоя родня? Ты ведь женат? Кто за твоей женой присматривает? Твоя мать давно умерла, пусть земля ей будет пухом, такая хорошая женщина была… А жена что делает? Почему детей нет?

– Она работает. Врач-неонатолог. Училась в Москве, – покорно отвечал Гия.

– Это какой такой врач?

– Тот, который спасает недоношенных детей. Которые родились раньше срока. Вы же знаете, у нас собираются строить центр для таких детей, она там будет главным врачом.

– Как она может быть главным врачом по детям, если своих нет? Откуда она знает про детей? – не понимала тетя Мэри.

– Она училась этому. Не обязательно иметь детей, чтобы уметь их лечить.

– А почему недоношенные? Разве свекрови плохо смотрели за своими невестками? – немедленно возмутилась Мэри.

– Тетя Мэри, по-разному бывает. Медицина не стоит на месте, развивается, сейчас спасают даже тех детей, которые весят пятьсот граммов.

– Не понимаю. Как может ребенок весить пятьсот граммов. Его мать что, совсем не ела, когда была беременной? Разве ее плохо кормили? Карен родился три килограмма восемьсот граммов, и я переживала, что он очень худой. Арсен родился четыре килограмма, и я все равно переживала, что худой.

– Мэри, вам надо отдыхать, набираться сил. У вас скоро родится внук или внучка. Вы уже знаете кто? Имя выбрали? Вам нельзя сейчас переживать. Помогите Лике. Ну кто, кроме вас, знает, как лучше заботиться о ребенке? Кто подскажет молодой матери? Вы же – главная хранительница мудрости в семье.

Гия еще полчаса рассказывал, какой Мэри станет замечательной бабушкой и что ей нужно сосредоточиться на следующем поколении и оставить в покое нынешнее.

Мэри под действием уговоров и укола успокоилась. Но ненадолго. Уже утром она опять заламывала руки и умоляла сына Арсена «одуматься, пока не поздно».

Арсен пришел к Лике с чашкой кофе. Он знал, что Лика тайком от свекрови пьет кофе.

– Что случилось? – спросила она, с благодарностью принимая чашку.

– У нас роспись в загсе пятнадцатого. Потом пойдем в ресторан вдвоем и на следующий день уедем. Никакого торжества, даже друзей не звали. Но я боюсь, что мама узнает и приедет в загс. У нее там подруга детства работает. А если про ресторан узнает, я даже представить не могу, что будет дальше. Я Свету боюсь даже на знакомство привести. Иначе мама выстроит тут всех потенциальных невест. И начнет сравнивать со Светой, чтобы «открыть мне глаза», – объяснил обреченно Арсен.

– Да, она может, – улыбнулась Лика. – Не хочешь ее пригласить в загс и в ресторан?

– Нет, только не это. Я не вынесу. И Света, она, понимаешь, другая. В Москве выросла, училась в Лондоне, в Париже. Не станет терпеть. Да, она воспитанная, но не такая, как ты. Ее родители сразу приняли выбор и не вмешиваются. Да, Света знает про традиции, уважает их, но это было ее условие – только не в нашей семье. Хочет работать, делать карьеру. Она очень талантливый врач. Акушер-гинеколог. Ее куда только не звали, но она ради меня решила сюда приехать. Я ее люблю. Никого никогда так не любил. И боюсь потерять.

– Арсен, это так хорошо. Я желаю вам счастья, – ответила Лика.

– Да, я попросил Свету – рожать будешь у нее. Она сейчас в нашем роддоме работает.

– Как у нее? Мэри договорилась уже с тетей Нателлой. Она принимала и Карена, и тебя.

– Тетя Нателла уже не видит, кого принимает. При всем уважении… Давай ты у Светы родишь. Мне так спокойнее будет. Все-таки я стану дядей.

– Мне кажется, я здесь рожу. В этом доме. Устала очень. Мне уже все равно, – призналась Лика.

– Подожди, я об этом тебя хотел попросить. Как сестру. Ты можешь родить пятнадцатого? Тогда моя мама точно в загс не приедет, и я спокойно женюсь. Умоляю. Все, что хочешь, для тебя сделаю. Луну с неба достану!

– Арсен, дорогой, я просто женщина, а не мать-природа. Я забеременела, потому что меня попросили. Так сильно просили, что я сама не знаю, как так получилось. Твой троюродный брат спокойно женился. Но я не могу отвечать за роды! Ни одна женщина не может!

– Ты можешь, я знаю. Спаси меня. Давай ты родишь пятнадцатого утром? Да?

– Арсен. Спроси у своей жены. Она тебе скажет, что роды могут начаться в любой момент. Врачи называют лишь предполагаемую дату. Точная – если назначено кесарево сечение, но мне оно не назначено. Этим я управлять не могу! – Лика показала на живот. – Только ребенок знает, когда пришло время появиться на свет. В этом и заключается таинство. И сам подумай. Если я начну рожать пятнадцатого утром, твоя жена, которая должна будет принимать у меня роды, как ты договорился, не сможет выйти за тебя замуж. Она будет в больнице со мной, а не в загсе с тобой.

– Что мне делать? Что мне делать? – Арсен схватился за голову и сел на детский велосипед.

– Не сломай велосипед. Пусть все будет так, как должно, – ответила Лика. – Успокойся. Надо довериться судьбе.

– Вот в этом Света и не похожа на всех. Она не доверяет судьбе, она сама ее строит, – сказал Арсен.

Лике было искренне жаль Арсена, он чуть не плакал от отчаяния. Но она была уверена в своей правоте – остается только довериться. Иногда судьба сама решает, как лучше. Этому ее научила бабушка. Она же всегда говорила: «Если чего-то очень боишься или переживаешь по поводу того, что может случиться, самое страшное обычно не происходит. Да, произойдет другое, но не то, о чем ты думала все это время и чем себя изводила». Бабушка была права. Лика убеждалась в этом много раз – самые страшные предположения никогда не сбывались.

Лика начала рожать четырнадцатого ночью. Роды принимала Света. Загс был в одиннадцать тридцать утра. В восемь двадцать пять Лика родила прекрасную девочку. Света успела переодеться, сделать прическу и позавтракать.

– Лика, что хочешь проси! Все сделаю! – Арсен кричал в трубку.

– Будь счастлив, дорогой, – ответила Лика.

Мэри не доехала до загса. Все утро провела в роддоме, доводя медсестер до нервного срыва. Потом добилась, чтобы ей дали подержать внучку, и наконец замолчала, замерла.

– Я назову ее Мария. Мэри, – сказала Лика, и свекровь окончательно забыла и про Арсена, и про его Свету, и про свадьбу. А потом сделала то, чего от нее никто не ожидал.

– Твоя девочка. Расти как знаешь. Ты – мать. Если попросишь, помогу, – сказала она Лике, передавая малышку ей на грудь.

* * *

Теперь, спустя двадцать лет, Лика сходила с ума, не зная, что делать с собственным мужем, который, в свою очередь, сошел с ума. Увидев фотографию зятя, он стал вести себя как его собственная мать.

– Худой какой, наверняка больной! – кричал Карен.

– Дорогой, когда я за тебя замуж выходила, у тебя тоже пузо не висело. Ты был такой худой, что я боялась тебя обнять. Обычно невеста хрупкая и тонкая, а у меня ты был такой худой, что все женщины мне советы давали, как тебя откормить побыстрее, – ответила Лика.

– У меня не висит пузо! Где ты увидела? Посмотри внимательно! Как это переживет мама?

– Мэри уже пережила. И пожелала им счастья. Они к ней приезжали. Со сватьей познакомили. Мэри сказала, что лучшей свекрови для внучки и не пожелает. И да, дорогой, ты такой же стройный, как в молодости.

* * *

Мэри давно болела, почти не вставала с кровати. Каждый день мог стать последним… Но она успела дождаться внуков от Арсена – Светлана родила мальчиков-близнецов – и вот теперь – свадьбы старшей внучки. Того и гляди, Мэри могла стать прабабушкой. Голова работала идеально. Только тело не слушалось.

– Мам, бабушка Мэри хочет с тобой поговорить, – позвонила Лике дочь после загса.

– Лика, это ты? Я хочу тебе сказать, что девочка счастлива. Так смотрит на Серго, что я не сомневаюсь. Он тоже на нее так смотрит, что я совсем не сомневаюсь. Скажи моему сыну, чтобы уже перестал дергать детей. У них все хорошо будет. Я их сейчас вижу. Такие красивые… такое счастье мне подарили.

– Спасибо, Мэри. – Лика расплакалась.

– Серго… – сказал Карен и с тех пор стал только так называть зятя, которого видел исключительно онлайн – по скайпу или ватсапу.

– Лика, я тебя поздравляю. Пусть Мария будет счастлива, – сказала я.

– Да, только так рано, я не ожидала, – призналась Лика.

– Ты замуж во сколько вышла? В двадцать? В двадцать один уже Марию родила. А я в двадцать один вышла замуж и в двадцать четыре родила сына, что считалось уже очень поздно. Чуть ли не в последний вагон запрыгнула. Хорошо, что рано. Пусть насладятся чувствами, страстями. Пусть ругаются, мирятся. Ты же сама знаешь, что с каждым годом сложнее. Если по молодости не притереться, потом совсем не сможешь. – Я как могла пыталась успокоить Лику.

– Да, это правда. Если бы я Карена не знала сто лет, давно бы убила. А если бы сейчас встретила, даже не посмотрела бы в его сторону.

В этот момент из основного зала салона раздалось рыдание. Будто что-то случилось, причем страшное. Лика подскочила и кинулась на помощь. Я побежала следом. Плакала Аня, Ани. Молодая женщина, которая вышла замуж и сразу забеременела. Долгожданное счастье, причем двойное. Ани было уже тридцать четыре, и она ни на что не надеялась, даже свахи отказывались с ней «работать». Но вдруг в нее влюбился клиент – вдовец с маленькой дочерью. Ани стригла и девочку, заплетала ей косы, и отца. И как-то все само собой сложилось. Быстро. Ани уже ходила беременная.

Она рыдала так, будто узнала страшную новость.

– Ани, что? – Лика принесла воды, села рядом. – Тебе плохо? Давай «Скорую» вызовем. Мужу позвонить?

– Не могу вспомнить, не могу, – плакала горько Ани.

– Что не можешь вспомнить? – уточнила Лика.

– На кого первого посмотрела. А вдруг на курьера? Тогда у меня сын будет похож на узбека? Или на татарина? Что я Ашоту скажу? – Ани была безутешна.

Клиентки замерли, не понимая, что происходит. Даже я не понимала, хотя, казалось бы, знала все кавказские приметы. Потом, успокоив Ани, Лика объяснила. Эта традиция есть у грузин и армян, у осетин ее точно нет. Во всяком случае, я слышала о ней впервые.

У нас говорят – ребенок «зашевелился», у грузин – «заиграл». Красиво, мне очень понравилось. И это – официальное значение. Так и спрашивают у беременных женщин: «Ребенок уже “заиграл”?»

Существует примета – в тот момент, когда беременная женщина впервые почувствовала шевеление ребенка в утробе, то есть когда ребенок «заиграл», надо вспомнить, на кого будущая мать в тот момент смотрела. На того и будет похож ребенок. В идеале, конечно, чтобы мать смотрела или на собственное отражение в зеркале, или на мужа. Тогда ребенок будет похож или на мать, или на отца. Хорошо, если беременная невестка на свекровь будет смотреть. Тогда тоже счастье. На свекра – тоже замечательно.

– Курьер точно приходил, – плакала Ани, – я на него смотрела. И тогда ребенок «заиграл».

– Может, раньше? – пыталась успокоить ее Лика.

– Нет, я заказ принимала. У меня что, ребенок таджиком будет? – Ани опять залилась слезами.

– Ну почему обязательно таджиком? Может, он раньше «заиграл», а ты не почувствовала и смотрела на мужа.

– Так бывает? – удивилась Ани. – Что я не почувствовала?

– Конечно, бывает. И не такое бывает. Вот сестра моей матери, тетя Элина. У нее сын негром родился. Ну не совсем негром, но очень черный. Как индус какой, – начала рассказывать Лика.

Тетя Элина родилась смуглее всех в семье, будто еще в утробе на огороде трудилась. Две ее старшие сестры белокожие, что считалось красивым и аристократичным, а Элина – ну крестьянка крестьянкой. Сама смуглая, волосы чернючие. За нее никакой мастер не брался, хотя она мечтала перекраситься в блондинку.

Но тетя Элина, несмотря на недостаточно бледный цвет кожи, удачно вышла замуж, быстрее сестер, и родила сына.

– Так ты не представляешь, – продолжала рассказывать Лика, – Георгий такой черный родился, что чернее тети Элины. И ее муж, дядя Сосо, конечно, как увидел сына, так очень удивился. Дядя Сосо-то светлый. Не блондин, конечно, но обычный, средний. А Георгий – сам смуглый, будто загорал в животе, и волосы черные. Не лысый, как дядя Сосо, который уже в тридцать лет облысел, а с густыми волосами.

– И как тетя Элина объяснила мужу? – ахнула Ани.

– Так и объяснила. Мол, они же ездили в Сочи отдыхать? Ездили. И вот там она на негра, настоящего, и посмотрела, когда ребенок «заиграл». Негра дядя Сосо не помнил, но спорить с женой не стал. Зачем спорить? Себе дороже. Потом тетя Элина кинулась к свекрови, и та нашла фотографию деда Сосо. Тот тоже был черный и с волосами, каким женщина позавидует. Так что перестань плакать. Ты наверняка в зеркало смотрела, на себя. Ребеночек на тебя будет похож.

– Почему ты так думаешь? – всхлипнула Ани.

– Ох, когда ты вообще на курьеров смотрела? – отмахнулась Лика. – Ты на свой живот только смотришь. И внутрь. Все беременные внутрь смотрят. С чего бы ты стала курьером любоваться?

Ани успокоилась и убедила себя в том, что действительно смотрела на себя, любуясь животом. А точнее, гадая, покупать новые джинсы для беременных или еще можно в старых походить. Живот рос быстро.

Лика никак не могла сосредоточиться на работе.

– О чем ты думаешь? – спросила я.

– Знаешь, дочь уже давно уехала, год почти прошел. А я так и ставлю на стол четыре тарелки. Ничего не могу с собой поделать. Как думаешь, долго так будет? – призналась Лика.

– Мне кажется, всю оставшуюся жизнь.

* * *

Сима второй год занимается в знаменитой художественной школе имени Серова. Я уже рассказывала, что все время путала Серова с Суриковым, потому что рядом, во дворике, стоит памятник Сурикову. И мой муж говорил, что Серова допустимо путать с Коровиным, но никак не с Суриковым.

У меня была назначена встреча в том районе, и я решила забежать в школу – узнать расписание. Муж нарисовал карту. Ручкой на бумаге. Я так и не научилась передвигаться по навигатору, а с картой Москвы ходить по улицам вроде как неприлично. Тем более что супруг прекрасно ориентируется в переулках старой Москвы и рисует максимально короткий путь. Мне нравятся его карты – он обязательно нарисует памятник и подпишет, дворик и дома изобразит так, чтобы я их точно узнала. Сима, конечно, в смысле художественных способностей пошла в него. А я могу заблудиться даже в собственном районе. У меня другая память – я помню окошко в доме или особенности дороги. Плитку на лестнице – вдруг появилась одна, совершенно другая, ее точно не было, и я тут же начинаю сомневаться – та лестница или другая? Я запоминаю деревья, цветы на балконах, смешные вывески. Если что-то исчезает, теряюсь.

Я вышла после встречи, достала листочек и пошла. И ведь шла четко по нарисованному плану местности. Но шла долго, не пять минут, как уверял муж, а уже все пятнадцать. Наконец сдалась и позвонила.

– Я, кажется, потерялась.

– Это невозможно. Там нельзя потеряться, – ответил муж. Это он твердит мне все время. – Что у тебя рядом?

– Памятник. Как ты и нарисовал. Но дворик другой. Точно, – призналась я.

– Поверни от памятника направо.

– Понимаешь, там направо вообще дороги нет. Никакой.

– Быть не может.

Спустя еще несколько минут объяснений выяснилось, что я перепутала памятники. Сурикова с Верой Мухиной.

– Как такое возможно? Как ты вообще там очутилась? – недоумевал супруг.

– Не знаю, но клянусь, что Суриков – один в один Вера Мухина! – твердила я. – Как две капли воды похож.

– А подпись ты не могла прочитать? Для таких, как ты, специально пишут!

– Нет, не догадалась.

Теперь у нас в семье новая байка – мать, не сведущая в истории искусств, путает не только Сурикова с Серовым, но и Сурикова с Верой Мухиной. А это уже вообще ни в какие ворота.

– Зато я могу отличить Гершвина от Стравинского! – пытаюсь оправдаться я.

* * *

Начался новый учебный год. По сетям и родительским чатам ходит шутка – «Учебный год как беременность. Длится девять месяцев, а тошнить начинает на второй неделе». Пока все в норме. Сима пошла в седьмой «М» в общеобразовательной школе и в первый «Е» в художественной. А у подруги дочь пошла в первый «Ж». «Ну, все в жизни обычно начинается через жопу», – написала подруга. «Ты только дочери это не говори», – ответила я.

Катя написала, что моя воспитанница Полина говорит: «Слышу песнь жавороˆнка», с ударением на «о». И рыдающий смайлик. Я часа три ходила, и этот жавороˆнок с ударением на «о» не давал мне покоя. Где-то уже было, точно. Наконец вспомнила – стихотворение, которое учат второклассники. «Слышу песни жаворонка, слышу трели соловья… Это – русская сторонка, это – Родина моя!» И там, конечно, ударение на «о». Написала Кате, чтобы не поправляла Полину, потому что иначе – не в рифму. Катя ответила, что и не собиралась, потому что ей малышку Еву завтра утром вести первый раз в детский сад.

Позвонил старый друг, бывший коллега по работе в ежедневной газете, Володька. Знаю его лет сто. Созваниваемся по праздникам и все никак не можем встретиться выпить кофе. А тут Володька позвонил просто так. Я даже перепугалась – вдруг что-то случилось?

– Привет. Что? – ахнула я в трубку.

– Мишка в первый класс пошел, – ответил Володька таким тоном, каким сообщал, что нас снова оставили на дежурство, а тут посыпались новости и всю полосу придется перекраивать.

– Господи, напугал, я думала кто-то заболел, – выдохнула я. – И как Миша? Господи, как время бежит, он вроде вчера родился. Учительница хорошая?

– Фашистка, я думал, такие в прошлом остались, – буркнул Володька. А его очень сложно впечатлить. Он удивительным образом не утратил способности сохранять толерантность, терпимость и добрый нрав. А также верить в отдельных людей и в человечество в целом.

Володька рассказал, что учительница поставила в классе длинную скамью и назвала ее «скамейкой штрафников». И за любое прегрешение ребенок отправляется туда. Но Миша занимается хоккеем, так что его этой скамьей не испугать. «Пап, я как Павел Буре, только без клюшки», – объявил первоклассник-хоккеист. И теперь при любой возможности старается посидеть на скамье. Ему там больше нравится. Штрафников не спрашивают и в тетрадях не заставляют писать.

А еще учительница детей выпускает с урока в туалет только по одному. Да, есть такое правило в школе, но оно не относится к первоклашкам. Даже те, кто пришел из садика, то есть подготовленные к этому ужасному миру, не всегда могут потерпеть. И Миша сообщил папе, что, оказывается, обладает суперспособностью, как Человек-паук или как супермен. Он умеет терпеть дольше всех в классе. Володька объяснил, что терпеть не стоит, потому что это вредно для здоровья. И надо как-то объяснить это учительнице. А еще он побывал на пикнике, устроенном силами родительского комитета.

– Расскажешь? – спросила я.

– Давай встретимся, пива выпьем, расскажу, – ответил Володька.

Да, ему совсем нехорошо, раз он собрался со мной пить пиво, а не кофе.

– Я думал, это все неправда, – сказал он. – Ну то, что ты пишешь про школу. Почему ты раньше мне не сказала, что все правда?

Мужчины вообще становятся очень чувствительными, когда их чадо идет в школу. Была на встрече, разговорилась в рамках светской беседы с ведущим, которого видела впервые в жизни. Оказалось, у него дочь-школьница.

– В каком классе? – спросила я исключительно из вежливости.

Мужчина сначала надрывно потянулся за антисептиком, потом начал искать ключи от машины, а затем выдал:

– Вот от вас я такого не ожидал! Вы же должны понимать!

И выбежал из комнаты ожидания.

Я тогда слегка опешила. Не то чтобы вопрос был из разряда бестактных.

Но спустя всего несколько месяцев поняла чувства того мужчины. Он забыл, в каком классе учится его дочь, и не мог в этом признаться не только мне, но и самому себе.

Уже у меня сначала спросили, в каком классе учится моя дочь. Я ответила: и класс, и номер школы назвала.

– Ой, а какая буква? У меня сын тоже в седьмом в этой же школе.

Вопрос задала мамочка, с которой я столкнулась в школьном дворе. Не специально. Я возвращалась с деловой встречи и решила заехать встретить дочь.

Я не помнила, в каком Сима классе. В общеобразовательной – седьмой, а в художественной – первый. И пришлось подстраивать график, чтобы она успевала доехать до художки. То есть она ходит два дня со своим классом, а один – с чужим. И буквы, каких в нашем детстве никогда классам не давали. «М», «Е» и то ли «З», то ли «К». И какой из них в общеобразовательной, я вдруг забыла. Следом речь зашла о старших детях, и тут мне совсем отшибло память. Я забыла, на каком курсе учится мой старший сын Василий – на третьем или на четвертом. Мамочка уточнила, во сколько лет Вася пошел в школу, и быстро все подсчитала. Выходило, что уже на четвертом. Она смотрела на меня с недоверием и даже отошла на два шага назад. Будто я кашлянула в ее сторону. Да и я чувствовала себя недоматерью. Ну как я могла забыть? Обсуждаем ведь и поступление в магистратуру, и про диплом мне сын рассказывал, про поиски научного руководителя.

Да, так бывает. Раньше я сама не понимала, как можно забыть, в каком классе учится любимое чадо. А с другой стороны, я до сих пор не могу запомнить дату рождения супруга. К счастью, он не обижается, когда я ему пишу, чтобы уточнить, когда он родился, если заполняю анкету в школу или в секцию. Сын тоже не помнит наши с мужем даты рождения, хотя мы для него – отец и мать. «Зачем? Вас можно загуглить», – сказал как-то Василий. Но день рождения сестры помнит.

Тоже, кстати, наблюдение. Если вы спрашиваете у человека, сколько лет его сыну или дочери и он называет не количество лет, а год рождения, ребенок явно занимается спортом. Там все измеряется годом рождения, а не «ой, моей уже скоро четыре исполнится».

* * *

У Симы в классе новый учитель математики – Сергей Андреич, или Андрей Сергеич – дети никак запомнить не могут. И периодически называют его Яном Борисовичем – по имени прошлого математика, который не выдержал испытания школой и шестиклассниками. Сначала отказался от «ашек», точнее сбежал, перешел к «бэшкам», а потом и вовсе уволился. Андрей Сергеич оказался почти точной копией Яна Борисовича, только в очках. Или не объясняет, или объясняет так, что вообще ничего не понятно. А класс – математический. Дети специально туда поступали, участвовали в олимпиадах, смотрели дополнительные онлайн-курсы. То есть не гуманитарии в значении идиотов. Девочки, конечно, немедленно загуглили всю информацию про молодого преподавателя и выяснили, что до того, как стать математиком, он служил в театре. В должности актера. Не в московском, конечно, провинциальном, но все же. И находили оправдание его забывчивости, невнятным объяснениям и нервным срывам. Мол, он же не совсем математик, а актер, поэтому в роль учителя, наверное, входит. А вдруг он непризнанный гений театрального искусства? Мальчики едко уточнили, не хотел бы Андрей Сергеич вернуться на сцену. Возможно, театральные подмостки ему подойдут лучше, чем кабинет математики. Дети не умеют прощать промахи. Семиклассники тем более. Эти дети уже завалились толпой к другой математичке – с опытом, стажем – и умоляли взять их назад. Та схватилась за голову. Мало того что ей после Яна Борисовича пришлось доводить сразу все классы – и теперь вот опять. Всего неделя прошла! Ну хоть бы полгода продержался! Андрей Сергеич уже пообещал детям, что уволится, как его предшественник. «Слабак», – решили дети.

Это ведь самое страшное для подростка – если взрослый решит сбежать. Они еще маленькие, пусть и колючие, наглые, иногда сверх меры дерзкие и чересчур умные. Да, эти дети очень умные. Куда умнее нашего поколения. Я ими восхищаюсь. Скоростью, смелостью, да той же наглостью в решениях. Они не молчат, а отстаивают свое мнение. Решают задачи не общепринятым способом, не тем, который требует конкретный преподаватель, а тем, который считают удобным и лучшим. Ответ ведь верный. Просто решение оформлено по-другому. Андрею Сергеичу они еще пять вариантов решения представили, доказывая, что его способ – лишь один из многих. Для них преподаватель – не истина в последней инстанции. Они знают – есть лучше, есть хуже. Есть курсы интереснее. Педагог уже не сможет убить в них увлечение, любовь к предмету. Они готовы его «пережить», в надежде получить другого, сильного, интересного, яркого.

* * *

Моя любимица Полина плачет. Ее первая учительница, только после института, набравшая первоклашек, уволилась. Родителям об этом сообщили 31 августа.

– Хотя бы в декрет? – спрашивала, рыдая, Полина. Потому что декрет – это да, понять можно, а просто так уволилась, что для малышей означает бросила, принять детской душой невозможно. – У нее кто родится, мальчик или девочка?

– Нет, она просто уволилась. Не справилась с вами, – объяснила Катя дочери.

– Как с нами можно не справиться? – не понимала Полина. – Мы же такие милые!

Я живо представила себе эту сцену. Рыдающая Полина кого угодно может довести до инфаркта. Я хваталась за сердце, если она начинала просто кукситься. Малышка, глаза в пол-лица, искреннее страдание.

– Детей бросать нельзя! – заявила Полина таким голосом, каким читала стихотворения, выбивая слезы даже из чужих пап и мам.

Но, к счастью, новая учительница смогла успокоить второклашек.

– Как тебе Вера Ивановна? – осторожно спросила Катя.

– Очень добрая. Никакой дисциплины в классе, – ответила радостно Полина.

Катя выдохнула.

* * *

В первый день в детском саду Ева пробыла полчаса. Поиграла в детскую кухню, пока мама сидела рядом, потом взяла ее за руку и повела на выход. Все, наигралась. На второй день – та же история. И на третий.

«Я не понимаю, кто ходит в сад – Ева или я?» – написала Катя и прислала видео. Дети садятся завтракать.

– Смотри, завтрак. Кашку будешь? – спрашивает Катя у дочери.

Малышка мотает головой.

– А чай? Нет?

Ева решительно шагает в раздевалку. Запись заканчивается.

Наконец спустя неделю Кате удалось сбежать. На целый час. А на следующий день уже на час пятнадцать. Она строила грандиозные планы на утро. И построила. Отвела Еву в сад и вернулась домой. Сделала маску на лицо и маску на голову, на брови наложила краску, чтобы уж заодно. Воспитательница позвонила на второй серии первого сезона сериала, который Катя давно собиралась посмотреть. Сообщила, что все хорошо, но Еву лучше забрать, пока не стало плохо. А стать может совсем скоро, с минуты на минуту. Катя посмотрела на часы – одиннадцать утра. До запланированного полудня Ева недотянула. Ну и дальше, как всегда. Ничего нового. Катя бросилась в душ, кое-как смыла все маски, вместе взятые. Высушиться не успела. Прибежала в детский сад с мокрой головой.

– Что с вами? – спросила испуганно воспитательница.

– А что со мной? Что с Евой?

Катя заглянула в группу, ожидая увидеть самое страшное. Впрочем, после двух старших детей она не знала, что такое самое страшное. Старшая, Алиса, могла разрисовать красками всех детей с головы до ног, средняя, Полина, как-то сломала руку, упав с горки во время прогулки. Это ладно. Мальчик, с которым она играла, сломал обе руки.

Ева сидела за столом и кормила остатками каши любимую мягкую игрушку – собаку, которую звали Собакой. Девочка всегда ходила, зажав ее под мышкой.

– У вас на лице что-то, – сказала воспитательница.

– Да, остатки маски. – Катя достала салфетку и протерла щеки.

– Нет, брови, – показала воспитательница.

Катя забыла, что решила покрасить брови. Побежала в туалет и начала смывать краску. Вышла, сверкая бровями в стиле Сальмы Хайек.

Ева не очень обрадовалась маме с бровями, поскольку увлеклась открыванием и закрыванием духовки на детской кухне.

– Почему вы мне позвонили? Я думала, что-то случилось, – спросила Катя у воспитательницы.

– Мне показалось, что Ева устала. Я просто перестраховалась. Вы все же ее заберите, – ответила та.

Катя кивнула. Воспитательница была новая, молодая. Старую, Лидию Ивановну, которая была и у старшей Алисы, и у средней Полины, так просто не испугаешь. Если ребенка завели в группу, все – можно было хоть во все тяжкие пускаться… Раньше шести вечера Лидия Ивановна детей не выпустит и родителей не побеспокоит.

* * *

У меня начались творческие поездки-командировки. Попросила устроить все одним днем, благо встреча с читателями проходила в Питере. Утром приехать, уехать вечерним «Сапсаном». Приготовила еду, расписала, куда и во сколько везти Симу и когда забирать.

Все было прекрасно. Мне, естественно, достался сосед то ли на жестком ЗОЖе, то ли веган, я не поняла. Но когда я ела курицу, он смотрел на меня с ужасом и пытался отодвинуться. Даже спрашивал у проводника, не свободно ли место в конце салона. А в начале салона? Тоже нет? Впереди расположилась компания очень интеллигентных женщин, которые отправлялись в рабочую командировку. Спустя час я поняла, что они учителя. Говорили громко, на весь вагон. Обсуждали некую Нину Николаевну. За четыре часа дороги я узнала про Нину Николаевну то, что она сама про себя не знала. Рядом сидела компания туристов-итальянцев, которые звонили всем родственникам и рассказывали про поездку. Они так шумно рассказывали, что учительницы не могли их перекричать. До конца поездки соревновались в громкости.

Мой сосед воткнул наушники и включил в телефоне сериал. Я присмотрелась. Боже, и этот человек еще смотрел на мою курицу с укоризной и собирался отсесть. Это я должна была от него отсесть! Мужчина смотрел тысяча двести пятьдесят девятую серию сериала «След» или что-то вроде того.

Выйти из вагона было сложно. Туристы-итальянцы с учительницами забывали чемоданы, норовили упасть в проходе и возвращались за зонтиками и шарфами. Я насчитала трех уволенных секретарш. Мужчины-бизнесмены предпочли в прямом смысле слова громкое увольнение, вопя на весь салон: «Куда ты меня посадила? Что значит, повезло, что не китайцы?»

* * *

Жизнь течет своим чередом. Я уже не могу заниматься с Полиной, потому что не совпадают графики. Не могу по утрам кормить Еву сырниками – она все же согласилась есть кашу в детском саду. Я смотрю на игрушки, которые специально разложила по отдельным ящикам и поставила в шкаф так, чтобы можно было в любой момент их достать. Когда они пригодятся?

Кабинет отца семейства, который чем только не служил – и местом для тренировок, и школьным классом – только там интернет ловится всегда, – и спальней для дневного сна малышей – они засыпали на диванчике, тоже обрел новую жизнь. С тех пор как Сима стала учиться в художественной школе, где тоже задают домашние задания, папино кресло служит подставкой для натюрморта. Пригодились ткани, с которыми Сима выступала в школе, – красная атласная в танце ко Дню Победы, прозрачная органза – для танца балерины к Восьмому марта. Синяя? Эту я покупала для одежды фигурки Марии – делали с Симой вертеп на школьный конкурс. Как давно это было, а кажется, будто вчера. Сима раскладывает ткани на кресле, отодвигает занавески. Я предлагаю включить свет.

– Мам, мне нужен настоящий. Смотри, какие здесь тени. – Сима показывает на ткань.

Новый этап, который остается только принять. Да, мне безумно жаль, что я не могу вернуть прошлый год, в котором были дети, суета, мои занятия с Полиной, попытки завоевать внимание Евы. Симины тренировки, соревнования – художественную гимнастику – пришлось бросить. Зато художественную школу полностью взял на себя муж – он дочь отвозит, привозит. Вступил в родительский чат и недавно воскликнул, как Володька, папа первоклассника Миши: «Почему ты не говорила, что все правда? Я думал, это художественный вымысел!»

Но я уже знаю – надо отпустить и не жалеть. Ведь жизнь обязательно преподнесет что-то новое. То, к чему ты не был готов. И это новое будет прекрасно хотя бы своей неизвестностью, непредсказуемостью. Только вчера мне казалось, что я освоила поделки на школьные конкурсы, а сегодня они уже не нужны. Сейчас у меня старший двадцатилетний сын и дочь-подросток. Они меняются, и я должна меняться вместе с ними. Да, мне, как и многим родителям, хочется, чтобы дети подольше оставались детьми. Они и останутся – когда заболеют и попросят приготовить «греночки», которые любили в детстве. Когда будут плакать от еще детских обид и трагедий, и их нужно будет обнять, поцеловать и вдруг спеть колыбельную. Ту самую, которую пела, когда они были малышами. Принести молоко с медом на ночь, чтобы спокойно уснули. Или просто сидеть и слушать, отложив все дела, включая срочные. Нет ничего важнее этих разговоров, неожиданных, полуночных. Никакая работа их не стоит. Надо закрыть ноутбук и слушать. Больше ничего не требуется. Про девушку, про будущее, планы работы и учебы, друзей, хоть про погоду… не важно. Точнее, очень важно. Про все, включая погоду.

Дети взрослеют. И это счастье. Я ударилась локтем, и дочь подошла, потерла больное место, как это всегда делала ей я. Она приготовила чай не только для себя, но и для меня. Принесла, поставила. Вася сказал, что у него есть свободный день на нас – объяснил сестре тему по алгебре, настроил мне наушники, сходил за водой и соками, разобрался по просьбе отца с Госуслугами. Вечером мы сидели и смотрели мультфильм. В кабинете отца, где на мольберте стоял Симин натюрморт и все еще лежали мои кубики для растяжки, оставшиеся с лета. На столе – учебники для второго класса. Я надеялась продолжить заниматься с Полиной и не находила в себе сил убрать книги на полку.

Пусть все меняется. Только не так быстро, как сейчас. Я много чего просила у судьбы в разные годы. Сейчас прошу одного – чтобы все были здоровы. Чтобы родители жили долго, а за детей было спокойно. Больше ничего не нужно.

Content

Маша Трауб
Когда мама – это ты