Журнал «Юность» № 02/2021

© С. Нрасаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Алисы Бошко «Жанр»

На 2, 3, 4-й страницах обложи рисунки Алисы Бошко к рассказам «Контрольная точка» и «Семейное дело»

«Таврида»: мастер-класс вадима панова и михаила форрейтера

Вадим Панов

Как становятся писателями?

Дать ответ на этот вопрос так просто, что невероятно сложно. Попыток было предпринято множество, однако точный рецепт творческой кухни до сих пор неизвестен даже великим поварам. Многие мэтры писали толстые книги о том, как произвести на свет бестселлер, основываясь исключительно на собственном опыте; бессчетные сетевые коучи наводнили интернет рекламой вебинаров и онлайн-курсов, основываясь на умении бойко говорить и давать жаждущим то, что они просят, включая сертификат об окончании в красивой рамочке; ушлые издатели засыпают никому не известного автора хвалебными рецензиями, рекламой и премиями, основываясь на страсти читателей к производимой шумихе.

Но как становятся писателями, никто не знает…

Точнее, все прекрасно знают, но стараются не говорить, потому что талант складывать буквы так, чтобы читатель завороженно следил за ними до самой последней страницы, невозможно приобрести на удаленном вебинаре или получить вместе с советом от дружественных критиков – перевязанный голубенькой ленточкой. Таланту нужен не сертификат, а поддержка, не самоучитель с элементами мемуаров, а вдумчивая работа с текстом, и все это начинающие писатели получают в рамках творческой антишколы «Литература и медиа», которая вот уже несколько лет работает в арт-кластере «Таврида». Помимо многочисленных лекций и семинаров, рассказывающих молодым авторам о тонкостях современного издательского дела, в антишколе проводятся мастер-классы по различным литературным направлениям, во время которых эксперты подробно разбирают работы, указывая на ошибки и удачи, делятся опытом, помогая сделать следующий шаг в литературе. В этом году меня пригласили вести мастер-класс жанровой прозы, и это был интересный опыт как для меня, так, надеюсь, и для молодых авторов.

Поскольку количество мест в мастер-классе ограниченно, отбор участников был весьма жестким, и мне повезло читать и разбирать действительно интересные произведения. Оригинальных находок в них отыскалось много, грубых ошибок – мало, поэтому от работы я получил истинное удовольствие. Во время мастер-класса мы не только подробно разобрали романы участников, но и выбрали лучший из них, который был рекомендован к публикации в издательстве «Эксмо». А параллельно мы провели небольшой, на пять рабочих дней, обучающий марафон по написанию рассказов, которые и будут представлены в этом номере «Юности». Рассказы получились очень разными, а поскольку все они появились в прямом смысле на моих глазах, я отношусь к ним с большой теплотой. Прекрасные работы Андрея Нечаева «Цифровой человек» и Людмилы Прохоровой «Нонтрольная точка», интересное фэнтези от Полины Жандармовой «Кровь аранеев», неожиданная Керчь в рассказе Даши Сницарь «Семейное дело», тонкая история Бесс Велиаль «Мечта Лёни» и довольно жесткий «Пассажир» Галии Трушечкиной, выросший из небольшого, но весьма эмоционального и яркого эпизода.

Каждый рассказ, который вы прочитаете, имеет собственное, узнаваемое лицо… Может, еще достаточно молодое, поскольку авторы только начинают свой путь в литературе, но когда это молодость считалась недостатком? Ранние работы очень искренние, и я уверен, что ни один из представленных рассказов не оставит вас равнодушным.

Полина Жандармова

Кровь аранеев

Живет в Белгороде, 30 лет. Высшее химическое образование. Работает в системе дополнительного образования. В арсенале два завершенных романа и сборник поэтических сказок. Хобби – путешествия, наблюдения за миром, неспортивная ходьба. Домашние питомцы – африканские улитки-ахатины Феофил, Феофан и Фома. Участник форумов «Таврида» (2017, 2020). Периодический участник различных литературных фестивалей, встреч, чтений и событий.

«Лишь aarai araneas – кровь аранеев – открывает Путь, высекает искру дороги среди вечного мрака и тьмы. Покуда будут те, кто готов отдать кровь свою для Паучихи-Матери, кто готов проститься со своим светом, чтобы осветить Путь сквозь вечность, будет сиять Он, будет жить Он среди хаоса и молчания звезд и тепота миров».

Дейв Кит отложил древний свиток в сторону, поднялся из-за стола и подошел к окну. На темном стекле яркой синевой отразился блеск глаз – характерная для урбов черта. Возможно, единственное, что позволит непросвещенному заподозрить, что перед ним не человек. Впрочем, в своей квартире без лишних свидетелей об этом можно было не беспокоиться. С двадцать второго этажа открывался вид на мигающий огнями мегаполис. За этим искусственным светом не было видно главного для таких, как он, – света Пути. За шумом ночного города не слышно было шепота звезд. Но сейчас ему это было и не нужно. Дейв специально выбрал один из непробужденных миров для своей лаборатории. Здесь никто не знал ни о Пути, ни о Паучихе-Матери. Но здесь было достаточно первородных источников с силой, которые позволяли Дейву заниматься своими исследованиями, не тратя на это внутренние резервы. Как истинный урб, Дейв любил большие города, развитые цивилизации, торжество разума и мысли. Он, в отличие от многих своих соплеменников, с уважением относился к непробужденным мирам, где люди, вопреки незнанию и неведению, смогли выстроить цивилизации без магии и силы. Опираясь только на базовые законы вселенской механики. А иногда даже нарушая их. Конечно, зачастую в этом была заслуга «чуда», о котором долго говорили в непробужденных системах. Просветленные народы знали, что все дело в силе. В силе и знании. Но тем, кто был далек от этого, хватало такого простого объяснения, как «чудо». Сейчас такое же «чудо» требовалось и Дейву.

Он вернулся за стол и снова взялся за изучение свитка. Но мысли его то и дело ускользали в поток сетований и раздражений. Без малого сорок два года работы, усердных стараний, бесконечных поисков и экспериментов завели его в тупик. Он, лучший выпускник Дома, выдающийся исследователь, первооткрыватель многих связей, не мог понять главного. Каким образом кровь аранеев – aarai araneas – запускает артефакт Пути. Дейв бросил взгляд на каменную столешницу, на которой были разложены три артефакта, которые он сначала долго и упорно искал. Потом не менее упорно исследовал. Это был ключ к прорыву. Открытие новых возможностей. Сейчас переходы между мирами были завязаны на Паутину. Только по ней некоторые, избранные, могли скользить от мира к миру. По одному. С большими, нет, – с колоссальными усилиями.

Артефакт же позволял совершать Переход, прокладывая свой собственный путь. Короче. Быстрее. Да что там говорить, он мог переносить не избранных, не скользящих! Но только по одному. Какая ирония, даже если ты нашел силу, власть и достаточное влияние, чтобы приобрести артефакт, – отправиться в путешествие в другой мир мог только в одиночку.

Дейв иронично усмехнулся. Сорок два года он изучал артефакт. И разгадал все, кроме одного, самого главного. Кроме механизма запуска. Но и эту проблему он скоро решит! Удача на его стороне – владелец последнего артефакта сошел с ума после перемещения в новый мир. Он и разболтал ему все про создателя – аранея Аргоса. Представителя древнейшей из ныне существующих рас. Сколько времени Дейв провел над писаниями аранеев, он не смог бы сказать с точностью. Десятки лет, сотни ночей. И все для того, чтобы в конечном итоге узнать вот эту глупую байку: лишь кровь аранеев запускает артефакт. Кровь. Что в ней сокрыто? Древние силы? Потомственная связь с предком-прародителем? Особый химический состав, позволяющий аккумулировать потоки энергии внутри артефакта? Дейв прорабатывал каждый вопрос, но ответа пока не нашел. А значит, настало время побеседовать с аранеем.

Экран на боковой стене мигнул, привлекая внимание урба. Тот отдал мысленную команду показать сообщение – для техномага в пятом поколении не составило труда адаптировать местные разработки под свои требования. Через мгновение на черном мониторе расползлась Великая Паутина. Красной точкой на ней был отмечен мир, который Дейв так долго искал. Точнее, он искал не мир, а того, кто усиленно прятался от желающих познакомиться поближе. Но что значат чужие желания, когда на весах прорыв, открытие, возможно, главнейшее за всю историю существования Пути? Дейв послал команду выстроить маршрут, изучил характеристики мира и начал собираться. Еще один непробужденный мир – ничего удивительного. Многие странники пользовались непробужденными мирами. Многие оседали в них. Как и тот араней, которого так долго искал Дейв. А вот то, что мир был практически без характеристик, заставляло задуматься. Араней Аргос не ждет чужаков? Не хочет, чтобы кого-то заинтересовал мир, который чем-то привлек старого создателя артефактов? Скоро Дейв получит ответы на все свои вопросы.

Он быстро покончил со сборами: бережно уложил в сумку артефакт Пути, созданный Аргосом, взял свой дневник с записями и наблюдениями и чертежи. Непроизвольно рука потянулась к переносному источнику силы – одна из его последних разработок, аналог человеческой батарейки. Он еще не выкинул свое изобретение на рынок, потому что не был уверен, будет ли оно пользоваться спросом. В конце концов, миров без магии и силы всего пара десятков. Ну, может быть, сотня. Не более. Вряд ли кому-то пригодится подобное изобретение. Поразмыслив, Дейв отложил силовую батарейку в сторону – сумка и без того получилась увесистой. А при переходе каждый лишний грамм превращается в гору на плечах. Отдав помощнику команду следить за квартирой, Дейв открыл портал.

Переход высосал почти весь внутренний резерв силы Дейва. Так далеко его еще не заносило. Обычно он совершал остановки в промежуточных мирах, восполнял внутренний источник и отправлялся дальше. Но в этот раз Дейв торопился. Ему казалось, что с каждым ударом сердца времени остается все меньше. Поэтому он скользил на пределе своих возможностей, то и дело черпая энергию из внутреннего источника. Едва за спиной закрылся портал, Дейв, тяжело дыша, уперся руками в колени и огляделся. Вокруг расстилалась бесконечная пустыня. Все, за что цеплялся взгляд синих глаз, – песок, песок и снова песок. Раскаленное светило окрасило небеса в белый цвет. И понять, где заканчивается небосвод, а где начинается пустыня, было практически невозможно. Урб отдышался, выпрямился и прикрыл глаза – сейчас надо было найти ближайший источник силы и восполнить резерв. Но мгновения текли одно за другим, местное солнце нещадно палило в черноволосую макушку, а никаких признаков источника не было. Даже намека на силовое поле, созданное потоками магической энергии, даже крупицы – ничего. Дейв открыл глаза и мысленно выругался. Мало того, что араней забрался в непробужденный мир, так он еще выбрал мир без магии. И ни о каком восполнении резерва и речи быть не могло. Дейв выругался еще раз, на этот раз вслух, потратил крупицу силы на создание жалкого подобия воздушной шляпы – меньше всего ему хотелось свалиться на половине пути, получив солнечный удар. И двинулся вперед. В памяти отпечатались координаты, и лучшее, что он мог сейчас сделать – поскорее найти проклятого аранея.

Его внутренний источник тускнел с каждым новым переходом, но Дейв упорно продолжал движение вперед. Потому что понимал – остановка для него подобна смерти. Поэтому он скользил снова и снова. Раз за разом.

Но неизменно возвращался во мрак и бесконечную тишину хаоса.

После четырех часов бесконечной ходьбы Дейв перестал следить за временем. Во рту пересохло. Глаза слезились от яркого света. В ушах шумело. Каждый шаг давался с неимоверным усилием. Сверившись с координатами, Дейв застонал – он не прошел и трети пути. Если так пойдет и дальше, он окажется у аранея к ночи. Внутренние резервы силы был на исходе – даже на обратный портал не хватит. И если араней не согласится помочь с восполнением… Дейв отогнал эту мысль. Сначала надо дойти до точки. Он вздохнул и потянулся к пульсирующему в груди источнику. Почувствовал, как покалывание волной прошлось по телу, как отступила усталость. И тут же – как угасает внутренний свет. Хватит еще на два раза. А потом… Что будет потом, Дейв старался не думать. Сейчас главное – добраться до жилища аранея. В памяти всплыл образ недавно разработанной батарейки, оставленной на столе в своей лаборатории. Сейчас бы она ему очень пригодилась! Дейв покачал головой, прогоняя видение. Лишние сожаления ни к чему хорошему все равно не приведут. В следующий раз будет умнее. Если доживет, конечно.

Странный гул привлек внимание Дейва. Урб остановился и огляделся. Картина вокруг спустя несколько часов ходьбы отличалась лишь направлением его тени. Местное светило уверенно держало курс на конец дня. Гул усиливался с каждым ударом сердца. Дейв еще раз оглянулся, до боли в глазах всматриваясь в даль. Что это? Рой взбесившихся местных пчел? Звук приближающегося летательного аппарата? Ответ пришел практически сразу. Горизонт потемнел. Лица коснулся теплый ветерок. Который с каждым мгновением креп. Дейв в ужасе замер, наблюдая за надвигающейся стихией. Смысла бежать в поиске укрытия не было – песчаная буря накроет его через несколько минут. Все, что он мог сделать, – взывать к покровителям и верить в лучшее. Дейв снял с себя пиджак и приложил к лицу, затянув на затылке рукава. Потянулся к внутреннему источнику и, собрав последние крупицы силы, выставил полущит – жалкое подобие укрытия. Улегся у основания, свернувшись калачиком, и закрыл глаза. Началась битва на выносливость, победа в которой равна жизни. Полущит выстоит часов десять, не больше. Оставалось верить, что буря за это время утихнет.

Дейв горько усмехнулся, не открывая глаз, – в последнее время он как-то слишком часто стал уповать на веру. Совсем на него не похоже! Он хотел бы еще поразмышлять о вечном противостоянии судьбы, случая и неоспоримого знания. Но размеренный гул ветра, усталость и постоянное чувство тревоги измотали его. Урб боролся со сном изо всех сил, но в результате провалился в забытье. Уже почти в бессознательном состоянии Дейв прицепил к полущиту ментальный маячок с сигналом бедствия. И отключился.

Перед глазами пульсировала Паутина. Расцветала всеми оттенками спектра. То становясь ярче, то практически затухая. Дейв скользил. По бесконечному Пути, встречая вспышки пролетающих мимо миров и систем. Он стремился в центр Великой Паутины. Туда, где плела пути и перепутья Паучиха-Мать. Но каждый раз, когда он почти добирался до цели, тонкая нить Пути обрывалась, и он оказывался на окраине – и начинал все сначала. Его внутренний источник тускнел с каждым новым переходом, но Дейв упорно продолжал движение вперед. Потому что понимал – остановка для него подобна смерти. Поэтому он скользил снова и снова. Раз за разом. Но неизменно возвращался во мрак и бесконечную тишину хаоса.

Тишина. Первое, что зафиксировало воспаленное сознание, – это тишина. Абсолютная. Непроницаемая. Как будто кто-то одномоментно выключил все звуки в мире. Не было рева бури. Не было шороха песчинок по силовому барьеру. Дейв медленно открыл глаза. И с удивлением обнаружил, что и барьера не было. Как и беснующейся пустыни. Мягкий полумрак, разбавляемый прыгающими по бокам тенями. Уютная лежанка, в которой благословенно отдыхало тело. Пестрые ковры на стенах и яркое лоскутное одеяло, которым кто-то бережно укрыл Дейва. Урб пошевелился, и движение отдалось тянущей болью во всем теле. Сообразив, что двигаться сейчас не лучшая идея, Дейв продолжил осматривать место, в которое его занесло. Под куполообразным потолком висели птичьи перья, привязанные на веревки разной длины. Они свисали вниз причудливыми украшениями и колыхались от малейшего сквозняка. Несколько лампад, зажженных по разным частям шатра, разгоняли ночную тьму и рождали причудливые тени. В печи, пристроенной у дальней стороны, потрескивали угли, рядом на столике дымился котелок. При одном намеке на еду во рту урба скопилась слюна. Он попытался вспомнить, когда ел последний раз, но не смог. То, что это было жилище местного бедуина, – не вызывало никаких сомнений. А вот знает ли этот бедуин, как найти аранея Аргоса, – вопрос, который следовало задать первым. Главное, чтобы мысли о еде не затмили разум.

Послышался шорох. Дейв напрягся и попытался приподняться на локтях.

– Лежи. Ты еще слишком слаб! – Сипящий, чуть присвистывающий старческий голос раздался откуда-то сбоку.

Дейв постарался повернуть голову в сторону говорящего, но новая волна боли уложила его обратно на подушки.

Хозяин жилища тенью пересек шатер, звякнул пару раз посудой и подошел к Дейву.

– Пей, – снова коротко бросил он и, приподняв урба, приложил к губам глиняный черепок с каким-то отваром.

В голове урба проскочила мысль – а вдруг отравит. Но он тут же отбросил ее. Спасать странника в пустыне для того, чтобы убить у себя дома – это нужно быть полным безумцем. С другой стороны, не безумие ли забраться в такую глушь, презреть все блага цивилизации и целыми днями смотреть в песок? Дейв готов был поразмышлять на эту тему. Но мысленные потоки замедлились, принялись цепляться за отдельные фразы и вскоре совсем остановились.

– Я ищу Аргоса! – Слова давались с трудом. Как будто они вмиг стали вязкими, тягучими. Дейв попытался понять, чем его напоили, но снова провалился в сон.

Следующее пробуждение было приятнее. Носа коснулся аромат чего-то съедобного. Дейв не мог понять, что именно готовит хозяин шатра, но запахи будоражили воображение. Перед глазами вставали королевские пиры. Дейв сглотнул и открыл глаза. В шатре стало светлее. Благодаря отверстию в потолке, которое он не заметил ночью, дневной свет проникал в шатер. И терялся в многочисленных коврах. Ночью часть из них скрывали темнота и тень. Сейчас все это многообразие ударило в глаза буйством красок от охренного до темно-бордового. Посреди шатра, на полу на коленях, спиной к Дейву сидел хозяин шатра. Спина его была напряжена, руки по обе стороны упирались в песок. Он периодически раскачивался из стороны в сторону и замирал. Будто вслушивался во что-то. Потом снова раскачивался и снова замирал. Изредка он издавал странные гортанные звуки. Дейв слышал такие пару раз у шаманов в племенах. Обычно те так общались с духами гор или леса. Может быть, этот бедуин тоже шаман? Дейв не успел задать вопрос.

– С пробуждением, Дейв Кит. Что привело тебя ко мне?

Дейв растерялся. Он не помнил, чтобы называл свое имя. Может быть, он выпалил его в бреду? Но что тогда еще он мог наговорить, пока находился без сознания?

– Не переживай. Ты не выдал мне ничего, о чем бы я не знал сам. Но мне нужно услышать твой ответ. Что привело тебя ко мне?

Бедуин все так же сидел на полу, но раскачиваться перестал.

– Я ищу аранея. Мастер Аргос, создатель артефактов Пути. Ты можешь помочь в поисках?

Дейв осторожно поднялся с лежанки, порадовался, что земля под ногами не качается, и медленно подошел к говорившему. Теперь он смог разглядеть его. Перед ним сидел старец – морщины испещрили лицо и руки, темная от загара и постоянных ветров кожа местами шелушилась, тонкие длинные пальцы прерывали узлы воспаленных суставов. В блеклых глазах не было ни намека на интерес. Легкая, едва уловимая насмешка. Под этим взглядом Дейв почувствовал себя несмышленым учеником. На шее старика был намотан лоскутный шарф. Дейв прищурился.

– Ты и есть Аргос, не так ли?

Старец усмехнулся и склонил голову в знак согласия.

– Вот теперь ты больше походишь на сообразительного ученого. Так что привело тебя ко мне, Дейв Кит?

– Артефакт. Я понял, каким образом его можно усовершенствовать. Я уверен, что смогу раздвинуть границы допустимой массы переноса, если только…

– Довольно! – Араней поднял морщинистую руку, прерывая поток информации. – Я спросил. Ты ответил. Я услышал. На сегодня довольно.

Старец поднялся, и Дейв отметил, что даже с учетом старческой сутулости араней был достаточно высок. И проворен. Он подошел к печке, ловко снял с нее дымящийся котелок, повернулся, подцепил из ящика снизу две плошки и поставил на стол. Из соседних ящиков показались лепешки, сушеные ягоды и кусочки неведомых Дейву фруктов. Еще несколько плошек, чашек и чашечек, тесня друг друга, выстроились в ряд. Дейв не успел моргнуть, как араней все это выставил на низенький столик и кивнул:

– Призываю тебя к трапезе, Дейв Кит. Пустыня взяла слишком много твоих сил. Ты должен быть спокоен и смиренен, если хочешь вернуть свое.

Дейв помедлил, но все же подошел к столу и осторожно, чтобы ничего не зацепить, уселся на пол. Ему не терпелось задать главный вопрос, как запустить артефакт, но правила приличия требовали не торопить события. Многие расы не терпели подобного неуважения к традициям. А Дейв не хотел потерять все из-за глупой поспешности. Араней сидел напротив, наблюдая за Дейвом. Дейв сидел, не понимая, что же ему делать дальше. Повисла неловкая пауза. Араней выждал еще несколько мгновений и вздохнул:

– Говоришь, артефакт изучал?

Дейв оживился:

– О, да! Я без малого тридцать лет потратил на то, чтобы разгадать основные принципы его действия. Чтобы понять, как раздвинуть рамки предельных масс. Как…

– А нас изучал? – Аргос снова перебил Дейва. Склонил голову чуть вбок и прищурился, рассматривая урба, как забавного зверька.

Дейв запнулся на полуслове.

– Ну… Конечно. Я читал ваши древние тексты, связанные с артефактами. То, что не было переведено, – переводил сам. В языке аранеев я разобрался еще на первых годах своих исследований. Да я, кажется, изучил все, что когда-либо упоминало артефакт Пути.

– Артефакт Пути, – эхом повторил араней и усмехнулся. – А изучить правила не удосужился, значит, да?

Дейв снова почувствовал себя несмышленым школьником. И это чувство начинало его раздражать.

– Когда араней призовет тебя к трапезе, чувствуй себя как дома и наслаждайся. Запомни.

Дейв кивнул и, помедлив, потянулся к своей чашке. Осторожно зачерпнул черепком содержимое, принюхался и медленно отправил в рот. С удивлением обнаружил, что это не просто съедобно, а вполне даже вкусно. Обрадовался своему открытию. И начал есть, стараясь не обращать внимания на сидящего рядом неподвижного аранея. Покончив с содержимым большой чашки, Дейв принялся за меньшую. Затем за еще меньшую. И так постепенно он дошел до терпкого дымящегося напитка, налитого в самую маленькую емкость. И только когда Дейв выпил напиток, араней оживился. Он взял со стола раздувшуюся лепешку, расслоил ее напополам так, чтобы внутри образовался карман. Вылил туда содержимое своей плошки и аккуратно отложил на стол. Затем неспешно размотал свой шарф. Дейв сделал глубокий вдох, сдерживаясь, чтобы не исторгнуть содержимое желудка прямо здесь. Под шарфом аранея скрывались черные блестящие хелицеры – шипообразные крючковатые костяные отростки, покрытые седым пушком. Аргос либо действительно не заметил реакции гостя, либо сделал вид, что не заметил. Все так же неспешно он поднес лепешку с ее содержимым к горлу, обхватил хелицерами и замер. Послышался тихий, едва уловимый звук впрыска. Дейв вздрогнул. Содержимое лепешки зашипело и запенилось. Араней достал длинную тонкую соломинку, воткнул в центр импровизированного кокона и неспешно высосал свою пищу. После проделал то же самое с содержимым всех оставшихся плошек, включая странный напиток. Затем аккуратно свернул лепешку, отслужившую свое, и положил в одну из чашек. За все это время он не проронил ни слова. А Дейв не решился на вопросы. Он, конечно, читал, что араней – потомки Паучихи. Но не думал, что в буквальном смысле так. В его понимании это были байки для того, чтобы нагнать важности своему народу. На деле же все оказалось по-настоящему. И это сбивало с толку.

Араней закончил трапезу и убрал со стола, все так же не произнося ни слова. Дейв сидел посреди шатра, чувствуя себя идиотом. У него была сотня вопросов к Аргосу, но тот обращал на него внимания не больше, чем на очередную цветастую подушку в своем шатре. А лезть с вопросами урб все еще не решался, боясь не получить нужных ответов.

– Сегодня мы больше не будем говорить. До завтра настало время слушать! – Араней как будто услышал его мысли. Но своей репликой породил еще больше вопросов, вместо объяснения.

– Что слушать? – не понял Дейв.

– Пустыню, – ответил араней и вышел из шатра.

Так продолжалось три дня. Ночью Аргос просиживал у очага, медитируя. Днем кормил Дейва и уходил слушать пустыню. Все попытки завести разговор араней игнорировал. Или отвечал туманно и непонятно. День ото дня Дейв чувствовал, что араней просто играет с ним. Раздражение росло и грозило вырваться лавиной в один момент. Дейв старался успокоить себя, но поводов для спокойствия становилось все меньше. Резервы внутреннего источника восстанавливались катастрофически медленно. Питание, сон и какие-то травы, которыми поил его паучий сын, конечно, помогали. Но не настолько, чтобы в скором времени совершить обратный переход. По всему выходило, что еще неизвестно сколько времени Дейву придется просидеть среди подушек и песка.

На четвертый день Дейв снова попытался завести разговор.

– Послушай, я очень ценю твое гостеприимство, но я потратил практически всю силу внутреннего источника, чтобы добраться до тебя. А нужно мне это было, чтобы получить ответы на свои вопросы!

Араней прищурился. Из правого рукава высунул мохнатую головку черный паук. Араней погладил его тонким пальцем, и тот спрятался обратно в рукав. Дейв почувствовал волну отвращения и снова посмотрел на аранея:

– Я привез три артефакта. Они отличаются массой переноса, но незначительно. Я понял, что, изменив металлы, которые ты брал за основу, и добавив…

– Довольно! – взмахом руки остановил поток слов араней. – Это не имеет значения. Ты истощен. И разум твой во тьме. Слушай пустыню. Она поможет найти все ответы!

Иногда араней исчезал. Дейв просыпался в пустом шатре с накрытым к завтраку столом. Откуда араней брал еду посреди безжизненной пустыни – для Дейва оставалось загадкой. Однажды он спросил его, но тот лишь загадочно улыбнулся и, как обычно, ничего не ответил. Дейв чувствовал себя бесполезным. Запертым в клетке. Пусть и была эта клетка пестрым шатром. Но стояла она посреди пустыни, в мире без единой крупицы магической энергии на задворках цивилизации. Дейв не привык так долго обходиться без благ современности. Он хотел горячую ванну. Он хотел сводку последних новостей Урбанианы. Он хотел в свою лабораторию. Он хотел, в конце концов, на какой-нибудь светский раут, где светила науки будут обсуждать последние достижения в области тонких материй. Но вместо этого ему приходилось часами пялиться то на костер, то на звезды. И молчать.

Раздражение копилось в груди, как снежный ком. Дейв стал дерганым, нервным. Вздрагивал от каждого шороха. И во всем винил аранея. Если бы не упертость проклятого старика, он давно бы уже был дома. Но тот продолжал игнорировать всякие вопросы про артефакт. И с каждым разом Дейву становилось все труднее сдерживаться, чтобы не высказать все, что он думает про традиции.

На сорок второй день Дейв не выдержал. С утра он почувствовал, как источник наполнился примерно наполовину. Этого едва хватит на коротенький переход. Но большего Дейву и не нужно было. Выберется в ближайший пробужденный мир, восполнит резерв и вернется к себе. Но для начала надо покончить с терзавшей его все это время тайной.

– Я сегодня уйду! – проговорил Дейв, едва араней закончил трапезу.

Старик кивнул, давая понять, что принял информацию к сведению. Дейв медленно выдохнул, стараясь говорить спокойнее.

– Ты знаешь, что я пришел сюда за ответами.

И я намерен их получить!

Араней снова кивнул, но так ничего и не вымолвил.

– Я перерыл все источники, которые только смог найти, но понял, что только первоисточник откроет мне эту тайну. Каким образом кровь аранеев запускает артефакт Пути?

– Ты же читал писание, там все сказано, – развел морщинистыми руками Аргос. – Покуда будут те, кто готов отдать кровь свою для Паучихи-Матери, кто готов проститься со своим светом, чтобы осветить Путь сквозь вечность, будет сиять Он, будет жить Он среди хаоса и молчания звезд и шепота миров, – процитировал он древний текст.

– Но вы же не приносите себя в жертву! – повысил голос Дейв. – Что делает кровь? Активирует древнюю вязь, в которую вплетены силы и замысел? Пробуждает часть Паутины благодаря генетической связи с прародителем? Я не могу понять, в чем сокрыт ответ!

Дейв вскочил и замер, нависая над аранеем.

– Я должен узнать эту тайну! Я смогу раздвинуть рамки масс! Ты можешь представить, какой прорыв в торговле и навигации это повлечет?

– Это повлечет войны! Войны! И снова войны! Благие намерения всегда прекрасны в помыслах. Но последствия их ужасны! – Араней сложил руки на коленях и продолжил: – Так было уже однажды. Когда все миры были собраны в ожерелье, перламутровыми бусинами мерцали они во мраке хаоса. И каждый мог ходить. И каждый шел. И вел за собой караваны. А после – армии. Легионы. Орды. Непобедимые. Несущие смерть, боль и страдания. И тогда Создатель разочаровался в детях своих и разорвал ожерелье. И разлетелись миры. И прозябали они в безвестности. Покуда не пришла Паучиха-Мать и не сплела Великую Паутину, нанизав миры-бусины на нити свои. И покуда не одарила она избранных даром ходить по Паутине.

– Послушай, Аргос, я знаю эту легенду возврата к навигации. Я провел у тебя сорок дней, пытаясь понять, как усовершенствовать твой артефакт. Я отдал кучу сокровищ, чтобы собрать у себя три артефакта, созданные тобой. Ты себе не представляешь, каково было мое разочарование в первый раз, когда я понял, что артефакт не работает в моих руках. О, я помню, как выкупил его у одноглазого герцога. Он продал мне его за право присвоить себе авторство одного из моих открытий. Но артефакт для меня всегда был смыслом жизни. И что же? Я даже не смог активировать его!

Аргос усмехнулся, чем еще больше вывел Дейва из себя.

– Тебе смешно? Знаешь ли ты, сколько времени я корпел над твоим механизмом? Он снился мне в кошмарах. Где я не мог найти нужные ответы. А после – в самых счастливых снах. Там я узнавал, как aarai araneas запускает артефакт. А дальше создавал совершенную модель, открывающую новые вехи в развитии всего Пути.

Сиплый смех перебил Дейва. Араней смеялся долго, периодически потирая блеклые глаза. Из рукавов выскочили два огромных паука и, семеня мохнатыми лапками, побежали под лежанку Дейва. Вид этих отвратительных существ окончательно вывел Дейва из себя.

– Что тебя так веселит? – закричал он. – Что есть кто-то, кто готов нарушить установленный порядок на благо прогресса?

– Тише-тише, – продолжая посмеиваться, прервал Дейва араней. – Вы забавные существа, вроде и не обычные люди, но порой в вас так много человеческого. Вы забыли об истинном своем предназначении. Предали Учение Пути. Пошли на поводу своих страстей. И не желаете признать, что у мироздания есть куда большие силы, которые строго следят за этим самым устоявшимся порядком. Ты заплутал во тьме своих страстей, Дейв Кит. И я призываю тебя остановиться, пока не поздно.

Теперь настала очередь Дейва громко расхохотаться.

– Мне казалось, что я найду здесь мудрейшего исследователя, открывателя новых путей. Но я ошибся. Передо мной выживший из ума старик, который не может ничего, кроме наблюдения за песчаными бурями. Я искал тебя пять лет, чтобы получить ответы. Но вместо этого потратил месяц жизни за прозябание в этой дыре мироздания. Я даже сомневаюсь, что ты создавал эти артефакты, которые пленили меня много лет назад.

– Ты забываешь, урб! – Сиплый голос старика зазвенел холодной сталью. – Не тебе решать, что я должен делать. И не тебе ломать устои мироздания! Я задал тебе вопрос в самом начале нашего знакомства и получил ответ. Тебя вела сюда не жажда знаний, не тяга к открытиям, а обычная людская алчность. Артефакт, вот что пленило твой разум. Не желание расширить горизонты возможного. Я дал тебе сорок дней и еще два – по одному за каждый год твоего тщеславия и гордыни. Я ждал, что дух твой пробудится, прикоснувшись к тайнам мироздания. Но ты был слеп и глух. Ты не видел знаков, что посылали тебе звезды. Ты не слышал Слова, что шептала тебе Пустыня. Артефакт и только артефакт манил тебя. Но что он без Духа? Безделушка, не стоящая даже горсти песка. Да, твой разум шепчет тебе сладкие слова, когда ты говоришь. Но сердце твое, твоя душа – они жаждут другого! Власти. Славы. Богатства. Все вы хотите только этого! Потому вам не дано познать тайну создания артефакта Пути. Она наша и только наша! А теперь уходи!

Порыв ветра ударил в стенки шатра. Перья под потолком заколыхались на своих веревочках. Дейв схватил аранея за плечи и встряхнул:

– Сумасшедший старик! Я все равно узнаю ответ! Я не остановлюсь на самом пороге! Я пойду дальше! Даже если ты не захочешь мне рассказать сам. Я найду еще тексты и писания. Я найду других аранеев. Я скуплю все артефакты, которые когда-либо существовали. Но я разгадаю загадку aarai araneas.

Аргос поднялся. Ветер усилился. Стены шатра прогибались под порывами, сквозь щели залетал песок. Дейв с ненавистью смотрел на аранея.

– Уходи, – прошипел тот. – Здесь ты не найдешь ответов на свои вопросы. И нигде не найдешь. Ты недостоин!

Первый удар Дейва попал в скулу старика. Тот отшатнулся, но удержался на ногах. Дейв почувствовал боль, но она лишь распалила его. Как смеет этот полоумный указывать ему, что делать. Он докажет всем и каждому, что способен сам создавать артефакты. Он не остановится ни перед чем!

Внутренний голос замолчал, открывая дорогу лавине ярости и злости. И Дейв даже не думал сопротивляться. Раздражение, копившееся в груди все эти дни, наконец нашло выход. Удары посыпались на старика один за другим. Тот, видимо, не ожидал нападения от урба и какое-то время отступал. Но, достигнув края шатра, как будто пришел в себя. Зашипел, сорвал с шеи шарф и, щелкнув пару раз хелицерами, начал набирать воздух. Дейв споткнулся о цветастую подушку и выругался, опустив глаза. Араней дернулся в сторону, схватил клюку, пристроенную за одним из многочисленных тюков, и провернул ее дважды в воздухе. Дейв выровнялся и посмотрел на Аргоса.

– Последний раз прошу, давай разойдемся с миром.

Расскажи мне, в чем кроется истина, и я уйду раз и навсегда!

Вместо ответа Аргос выдернул гнутую ручку из клюки, перевернул ее и приставил к горлу. В следующее мгновение в Дейва полетел комок дымящейся слизи. Урб увернулся, но еще один комок попал в спину. Дейв почувствовал, как по телу разливается огонь.

– Ах ты ж! – Он перекатился по полу, стараясь о ковер вытереть прилетевшую в него слизь.

Араней перешел в наступление. То и дело выплевывая в Дейва едкую жидкость, он теснил его к выходу. Проползая под окном в потолке, Дейв заметил, что там вовсю разыгралась песчаная буря. А значит, стоит ему выйти на улицу – он тут же задохнется в потоке песка и пыли. Выбора не было.

Дейв перекатился несколько раз со спины на живот и, потянувшись к внутреннему источнику, активировал щит. Слизь налипла на него и зашипела, не причиняя видимых повреждений. Урб не рискнул тратить время попусту и тут же кинулся на старика. Выбил клюку, выбросил трубку и снова обрушил поток ударов. Сделал подсечку, отчего араней ничком свалился вперед. Заломал руки и огляделся в поисках веревки. Но все веревки висели с перьями под потолком. Дейв мысленно потянулся к одной и дернул на себя. Активированный источник силы тут же выполнил его желание – веревка треснула и упала прямо к ногам Дейва.

– Так-то лучше. – Он связал запястья старика, проверил на прочность и потянулся за шарфом аранея. Поднял шарф, приподнял старика и кое-как намотал тряпку на шею, скрывая паучьи отростки с ядовитым секретом.

– Я хотел как лучше. Но ты все испортил! Ты и только ты виноват в таком исходе! – Дейв прислонил старика к одному из тюков.

Тот прикрыл глаза, никак не реагируя на его слова.

– Я убью тебя, ты это понимаешь? – Дейв отошел к печке и принялся рыться в множественных ящиках в поисках ножа.

Араней не ответил.

– Я убью тебя, соберу всю твою кровь и буду исследовать ее, пока не найду ответы на свои вопросы! А потом дословно опишу все свои открытия, чтобы миру стало известно все об аранеях. Чтобы мои последователи не прозябали над старинными свитками и манускриптами в поисках ответов. Чтобы все пробужденные миры знали, что мифы о величестве и могуществе аранеев – сказка. А правда из всех этих баек только одна – вы настолько никчемны, что даже есть самостоятельно не можете! Паучьи выродки, бесполезные и слабые!

Наконец Дейв нашел нож, осторожно проверил его остроту и, удовлетворившись, повернулся к старику. Тот сидел все так же с прикрытыми глазами и усмехался. Дейв зарычал, подхватил пустой котелок с плиты и вновь потянулся к внутреннему источнику. Почувствовал покалывание на кончиках пальцев и взмахом руки перевернул аранея вверх ногами. Медленно подошел к старику, закусив нижнюю губу, отодвинул шарф в том месте, где начиналась сонная артерия, и приставил к ямке лезвие ножа.

– Я хотел по-хорошему! Это все твоя вина! – прошептал Дейв.

Араней снова сипло рассмеялся. Не в силах больше выносить этот смех, урб зажмурился и с силой вдавил нож в тело аранея. Лезвие вошло без труда. Как будто в талое масло. Дейв, не открывая глаз, приставил котелок к голове аранея. И только отсчитав пару десятков ударов сердца, выдохнул и открыл глаза.

Котелок был пуст.

Несмотря на торчащее из шеи Аргоса лезвие. Дейв надавил сильнее, вогнав его по самую рукоять. Но крови все так же не было.

– Что за… Ты что, играть вздумал со мной в свои дурацкие игры! – закричал Дейв. – Довольно! Я убью тебя! Убью! Убью!

Он вытащил нож и вонзил его в грудь аранея. В живот. В плечо и в шею. Он решетил тело старца бесчисленными ударами, но крови не было. В исступлении он схватил старика за волосы и принялся пилить голову. Когда лезвие наткнулось на хелицеры, раздался противный лязг. Но Дейв этого не слышал. Все, что он слышал, – шум бури и хлопки ткани от ветра, удары собственного сердца. И торжествующий смех аранея.

– Тебе не познать тайну артефакта. Никогда. Ты не достоин! Не достоин! Не достоин!

Голос аранея звучал в завываниях бури, в шелесте песка и шорохе перьев над головой.

Дейв пилил и пилил, отказываясь верить в очевидное. Он хотел увидеть собственными глазами, чтобы надежда, все еще тлеющая в душе тусклым углем прогоревшего костра, умерла. Так же как этот несчастный старик.

Голова аранея отделилась от тела с хрустом. Дейв несколько мгновений в недоумении смотрел на трофей в своих руках. Араней все так же улыбался. Старческое лицо посерело и стало как будто бумажным. Но на губах блуждала все та же хитроватая улыбка. Дейв с отвращением отбросил голову. Та с глухим стуком упала на пестрый ковер, прокатилась по полу и замерла. Все так же улыбаясь. Дейв перевел затравленный взгляд на шею с оголившимися мышцами. Ошибки быть не могло. У аранеев не было кровеносной системы. Никакой. Вообще. А значит – не было и крови. Не было аатаг araneas. Он ошибся. Все было зря.

Дейв отбросил в сторону нож. Пнул котелок и двинулся прочь из шатра. Туда, где торжествующе завывала песчаная буря. Туда, где над спящей пустыней стелился бесконечный Путь. Туда, где звучал сиплый смех аранея Аргоса:

– Aarai araneas – жертва, которую ты, Дейв Кит, не смог принести. И не сможешь никогда. Твои тщеславие и гордыня затмили свет Пути. Ты сгинешь во мраке и безвестности, как множество миров после распада ожерелья.

Дейв шел вперед, невидящим взглядом взирая перед собой. Буря расступалась перед ним, смеясь за спиной голосом Аргоса. Дейв кричал, зажимал уши, чтобы не слышать этого смеха. Но он был повсюду. Он был внутри него.

– Я спас тебя от бури, когда мог оставить умирать в песке. Я принял тебя в своем жилище, хотя мог поселить в пещере, кишащей плотоядными тарантулами. Я учил тебя слушать пустыню, но ты не хотел ничего слышать. Я жертвовал своим временем ради тебя. А в благодарность ты убил беззащитного старца. Я и сейчас мог бы отомстить, убить тебя, отравить, оставить умирать посреди пустыни. Но это будет слишком простое наказания для твоей гордыни. О, нет. Ты будешь жить. Во тьме. Навсегда забыв про Паутину и миры. Про артефакт и свои исследования. И лишь во снах тебе будет являться Свет. Свет, который ты предал, Дейв Кит.

Перед Дейвом открылась воронка портала. Он кинулся вперед в надежде, что все это было лишь страшным сном.

Противный писк будильника заставил пересилить себя и открыть глаза. Дейв рукой нащупал устройство и отключил. Повернулся к окну – еще было темно. Он нахмурился. Встал и подошел к окну. Внизу мерцал огнями мегаполис. Дейв провел рукой по лицу – ему снился какой-то бесконечно странный сон. Пауки, старики и пустыня. Наверное, пора было съездить в отпуск. Возможно, даже в пустыню. Он как раз недавно видел рекламу – пустыня Тарантула, экстрим и яркие ощущения. Два часа на самолете – и вы как будто в другом мире. Дейв усмехнулся. Он всегда любил путешествовать. Видимо, пришла пора осуществить мечту.

В приподнятом настроении Дейв отправился спать.

Бесс Велиаль

Мечта Лёни

Родилась в 1992 году в Белгороде. Дипломант и лауреат фестивалей «Оснольсная лира» «Нежегольсная тропа» «Всемирный день поэзии» Гран-при литературного фестиваля «Любимцы музы», победитель всероссийсной премии «Русские рифмы. Русское слово» в номинации «Стихи в прозе». Участник форума «Таврида».

1.

Влажный воздух обнимал Лёню, тяжелым одеялом падая на ссутуленные плечи и прилипшую к спине футболку. Дождь уже закончился, и изрядно похудевшие тучи уходили на запад – туда, где сквозь них пробивались упрямые лучи закатного солнца.

Лёня, промокший и уставший, сидел на краю крыши родной многоэтажки. Под его ногами раскинулся двор, уже погрузившийся в вечерний сумрак, спешили домой взрослые, медленно ползли, выискивая место для парковки, автомобили. В окнах дома напротив уже зажигался свет, но Лёню не интересовала возможность подсмотреть за чужими мирками. Он и так знал, что там, по другую сторону стекла, существует жизнь, к которой он никогда не сможет прикоснуться. Жизнь, где люди по-настоящему любят друг друга, уважают и ждут домой.

Лёне домой не хотелось. Там его никто не ждал, не уважал и не любил. Дома, в прокуренной однокомнатной квартире, раздавленная безысходностью мать в сотый раз выдраивала загаженный туалет, а отец, не отрывая мутных глаз от телевизора, открывал десятую по счету банку пива. На кухне старший брат Андрей обжимался с очередной подружкой-на-неделю и жалел, что младшенького нет дома – не с кем «поиграть». Так он называл привычку кулаками вымещать на Лёне раздражение. Отцу на эти «игры» было наплевать, а мать давно уже не имела никакого влияния на Андрея, поэтому на все ее мольбы оставить брата в покое тот лишь заявлял, что они «просто балуются».

Устав сидеть в одном положении, Лёня поджал правую ногу и скривился. Огромный синяк, похожий на пролитый пузырек йода, спускался почти до колена, поэтому каждое движение отзывалось тянущей, почти сладкой болью. Подобное пятно, только в два раза меньше, прилипло к левому боку, но его надежно скрывала мокрая футболка. Это были последствия последней «игры» с братом. Лёня уже и не помнил, когда он в последний раз действительно играл – весело, с удовольствием, без страха. А ведь когда-то он с нетерпением ждал возвращения Андрея…

– Ты в курсе, что это опасно? Одно неверное движение – и твои родители очень расстроятся, – раздался сбоку насмешливый голос.

От неожиданности Лёня вцепился в жестяную обивку крыши. По телу липкой волной прокатился страх, напоследок вспенившись раздражением. Куда опаснее подкрадываться к человеку и заставать его врасплох неуместными замечаниями! Особенно если этот человек хотел побыть один. На крышу в дождь ходят не в надежде найти интересного собеседника, так что шел бы сердобольный советник куда подальше.

Повернувшись к говорившему, Лёня замер. Незнакомый парень, ровесник Андрея, на корточках сидел на козырьке выхода на крышу. На нем были только распахнутая желтая жилетка с черным меховым воротником и кожаные штаны. Ни обуви, ни футболки. Смуглая кожа маслянисто блестела, подчеркивая рельефные мышцы, коротко стриженные волосы торчали колючим ежиком, а в восточных чертах лица неуловимо проскальзывало что-то звериное. Но больше всего Лёню заворожили глаза: желтые радужки словно светились изнутри, намекая на сверхъестественную суть незнакомца.

Мечтатель. Настоящий, живой, в покрове – кажется, так они называют свои странные пестрые шмотки. Или не шмотки, а все сразу: горящие глаза и костюмы в духе анимешных персонажей, нечеловеческие силу, выносливость и ловкость, неуязвимость и сверхспособности, которым позавидует любой супергерой из комикса… Лёня тряхнул головой, прогоняя захлестнувшее его восхищение. Мечтателей он ненавидел почти так же, как отца и брата. Особенно брата, который изменился в худшую сторону после того, как его мечту разбили.

Точнее, «убили». Так сказал Андрей, вернувшись как-то домой с потухшим взглядом и засевшей глубоко на дне зрачков злостью. А на следующий день впервые пришел домой пьяным и по-новому «поиграл» с младшим братом. Еще не до синяков и ушибов, но уже тогда Лёня знал, что Андрей не остановится – слишком много в нем было жгучей обиды за потерянную возможность мечтать. Это случилось два года назад и с тех пор превратилось в привычку. Вредную и очень, очень болезненную.

– Оставь меня в покое, – зло бросил Лёня, отворачиваясь от Мечтателя.

В лицо ударил солнечный свет, прогрызший тучи насквозь, чтобы напоследок окатить город багрянцем. Закрыв заслезившиеся глаза ладонью, Лёня представил, как Мечтатель, впечатленный его дерзостью, молча исчезает, но раздавшиеся за спиной шаги говорили об обратном.

– Скоро станет холодно, – заметил назойливый незнакомец, садясь рядом. Жесть под его весом жалобно взвизгнула, а затем загрохотала, когда парень перекинул ноги на другую сторону. – Простынешь.

Лёня убрал ладонь от лица и угрюмо посмотрел вниз.

– Какая тебе разница?

– Никакой, – со смешком отозвался Мечтатель и замолчал.

Несколько минут они сидели в полной тишине, провожая взглядом кровавое солнце. Прилетевший откуда-то ветер разогнал душную влажность, и Лёня почувствовал, как от мокрой спины к рукам и ногам расползается дрожь. Действительно холодно – все-таки конец апреля, до настоящего тепла не меньше месяца.

Когда мрак, прочно обосновавшийся во дворе, добрался до крыши, Лёня не выдержал и обратился к Мечтателю:

– Как тебя зовут?

– Дикий. – Ответ последовал незамедлительно, словно парень только этого и ждал. – А тебя?

– Лёня.

Сказал и поморщился. Надо было назваться полным именем: Леонид в глазах окружающих выглядел мужественнее, чем домашний мальчик Лёня, похожий в своей прилипшей к телу футболке на потерявшегося щенка.

– И сколько тебе лет, Лёня? – спросил Дикий, перехватывая инициативу в разговоре.

В этот раз мальчик несколько секунд размышлял, как лучше ответить:

– Почти двенадцать, – и покосился на Мечтателя в ожидании насмешки.

Но тот лишь кивнул, принимая его слова к сведению. На этом разговор иссяк – Дикий, казалось, потерял интерес к собеседнику, а Лёня не мог придумать, о чем говорить с новым знакомым. Вечерняя прохлада понемногу превращалась в ночной холод, а двор внизу озарился светом рыжеватых фонарей. Тот, что освещал подъезд дома напротив, нервно мигал, иногда гас на несколько секунд, но, спохватившись, загорался снова. Жестяная обивка крыши под Лёней тихонько дребезжала – мальчика била крупная дрожь, но он стоически терпел. Не хотел признавать, что Дикий оказался прав.

– Ладно, хватит мерзнуть. – Тот вдруг подскочил и за шкирку поднял Лёню в воздух.

Потеряв опору под ногами, мальчик на секунду решил, что его сбросили с крыши. В глазах фейерверками разлетелись цветные пятна фонарей и горящих окон, сердце налетело на ребра и, отскочив, забилось пойманным воробьем. Но не успел Лёня по-настоящему испугаться, как его щека прижалась к горячей, пахнущей травами коже.

– Держись крепче, – приказал Дикий и прыгнул.

Лёня обхватил руками его шею и зажмурился. Мелькнула мысль, что надо сопротивляться, пока его не утащили неизвестно куда, но быстро растворилась. Одно неловкое движение – и все закончится падением. Падать Лёня не хотел, поэтому вцепился в Дикого мертвой хваткой, готовый до последнего держаться за жизнь. В ушах засвистел ветер, пытаясь выцарапать мальчика из надежных рук Мечтателя, сердце опять рванулось наружу, а в следующее мгновение Лёня почувствовал мягкий толчок. Не удержавшись, он распахнул глаза и огляделся.

Крыша, на которой сейчас стоял Дикий, почти не отличалась от той, где они сидели несколько минут назад. В один прыжок Мечтатель преодолел тридцать метров, отделяющих дом напротив, оттолкнулся и снова взмыл в воздух, чтобы переместиться на соседнюю многоэтажку. В этот раз Лёня не успел зажмуриться и теперь замер от переполнявших его восторга и страха – мир антенн и спутниковых тарелок проносился мимо с немыслимой скоростью. Еще два прыжка по пятьдесят метров каждый, и Дикий рухнул вниз, словно сорвавшийся в пике истребитель. За его спиной мелькали окна двадцатиэтажки; глаза Лёни защипало от этого мельтешения и бьющего в лицо ветра. Сердце уже не боялось – оно колотилось, разгоняя по телу адреналин и пьянящую радость. Он летал, летал!

Дикий приземлился мягко, словно спрыгнул с крыльца подъезда, а не крыши двадцатиэтажного дома. Лёня наконец-то понял, почему все так восхищаются Мечтателями, – они с легкостью обходили законы природы и могли наслаждаться полной свободой. Неудивительно, что Андрей так и не смог смириться с этой потерей. Но это не оправдывало его жестокости – Лёня понимал его чувства и в глубине души по-прежнему любил, но простить не мог. Боль в синяках, невыплаканные слезы и поселившийся в душе страх не позволяли.

Дикий промчался сквозь заросший лесопарк, попетлял по узким улочкам частного сектора и выскочил на пустырь, за которым начиналась заброшенная стройка. Среди подростков это место называлось Котлованом – именно здесь по вечерам собирались Мечтатели со всего города. Взрослые о стройке давно забыли, словно ее никогда и не было. Скорее всего, не обошлось без чьих-то сверхспособностей.

Лёня был здесь впервые. Сначала Андрей был против, считая, что брат слишком мал для знакомства с миром Мечтателей, а после «убийства» пропало желание с ним знакомиться. Почему-то Лёне казалось, что Мечтателями становятся те, у кого жизнь легка и беспроблемна. От скуки они мечтают о всяких глупостях, а потом носятся по городу, соревнуясь, чьи способности круче. А такие, как Лёня, несчастные и забитые, загнанные в угол семейными обстоятельствами, могут только смотреть на них из своих углов и завидовать.

Дикий перепрыгнул через высокий бетонный забор, прячущий Котлован от посторонних глаз, и поставил Лёню на ноги. На растерянного мальчика тут же обрушились громкие голоса, смех и музыка: территория стройки больше напоминала ночной клуб, чем заброшенные развалины. Повсюду горели фонари и гирлянды, в небо уходили танцующие лучи прожекторов, по периметру гудели колонки всевозможных форм и размеров. Не меньше сотни подростков сидели, стояли и бродили вокруг залитой бетоном квадратной ямы – того самого Котлована глубиной метров десять. Лёня попытался прикинуть расстояние от одного края ямы до другого. Навскидку выходило, что около полусотни метров, а может, и того больше. Сумерки, расцвеченные танцующими огоньками, не давали определить точнее.

На противоположной стороне Котлована возвышался подсвеченный неоном скелет недостроенного здания – то ли торгового центра, то ли очередной высотки. Из бетонных плит торчали куски арматуры, на которых были развешены плакаты с рисунками – эмблемами команд, в которые объединялись Мечтатели. Между столбами последнего этажа натянули огромное полотно с оскаленной медвежьей мордой. Его подсвечивали с обратной стороны, отчего казалось, что разъяренный зверь озирает окрестности, высматривая жертву, и угрожающе взрыкивает.

Дикий, проследив за взглядом Лёни, хлопнул его по плечу и наклонился к уху, чтобы не перекрикивать музыку:

– Это наш. Группировка «Грязные гризли»: загрызем любого! Сильнейшие в «Фантазиуме».

Наверное, это было показателем крутости. Лёня не разбирался в мире Мечтателей, поэтому просто кивнул, не придумав достойного ответа. Но Дикому, кажется, ответ и не был нужен.

– Идем в Башню, там музыка не так долбит, – скомандовал он.

Схватив Лёню за руку, Дикий потащил его сквозь пеструю шумную толпу. Мальчик с раздражением вглядывался в беспечные лица и ненавидел это место. Слишком ярко, слишком громко, слишком весело. Бесконечный праздник, на который не приглашают неудачников вроде него. Что он здесь забыл? Зачем позволил случайному знакомому притащить себя в логово тех, кого Лёня ненавидит больше всего? Царящая вокруг радостная суета вгрызалась в душу и впрыскивала в нее яд отчаяния: слишком уж разительно отличался яркий Котлован от глухой беспросветной серости, ждущей его дома.

У здания-скелета Дикий подхватил Лёню на руки и без видимых усилий запрыгнул на предпоследний этаж. Ближайшие к Котловану комнаты обозначались лишь бетонными столбами и частоколом ржавой арматуры, но дальше появлялись стены-плиты, превращавшие скелет в настоящий дом. Вслед за Диким Лёня, попавшийся на крючок детского любопытства, пробрался мимо строительного мусора, который почему-то никто не убирал, и ахнул, зайдя в следующее помещение.

Вместо бетонной коробки с провалами дверей и окон его окружила уютная атмосфера теплого, обустроенного с любовью зала. Выкрашенные светлой краской стены, заставленные техникой столы, несколько диванов, кресла и стулья – и десяток незнакомых Лёне Мечтателей, что-то оживленно обсуждавших у огромного, на всю стену, экрана.

– Впечатляет, правда? – подмигнул Дикий, довольный реакцией гостя. – Башня полна сюрпризов. Это только снаружи она выглядит как развалина. – Затем набрал в грудь побольше воздуха и громогласно объявил: – Знакомьтесь, народ, это Лёня, мой новый приятель.

Подростки, толпившиеся у экрана, замолчали и обернулись. Среди них Лёня все-таки разглядел знакомое лицо – Олеся, бывшая одноклассница брата, иногда заглядывала к ним в гости, когда тот еще был Мечтателем. Ее покров мальчик видел впервые: светлые волосы собраны в огромную гульку на затылке, на лице яркий макияж с кровавыми губами и жирными стрелками, а из одежды лишь танцевальный купальник с алой балетной пачкой. На мгновение Лёне показалось, что на полупрозрачном фатине искрятся капли крови, но он сразу отмел эту мысль. В его голове балет и кровь никак не вязались друг с другом.

Олеся тоже узнала Лёню и радостно кинулась обниматься.

– Сто лет тебя не видела! – заявила она, прижимая мальчика к груди, обтянутой тонкой тканью. – Как вырос! А чего мокрый такой? Под дождем гулял?

Лёня не успевал и слова вставить в ее бойкую тираду. У Олеси рот почти не закрывался, поэтому общаться с ней могли лишь те, кто предпочитал слушать, а не говорить.

– Эй, Хот, – окликнула она одного из Мечтателей на пару лет младше себя. На вид ему было лет четырнадцать, и он без особого энтузиазма махнул Лёне рукой. – Можешь высушить мелкого? Он дрожит весь, даже зубы стучат. Слышишь?

Хот помотал головой, но просьбу Олеси выполнил. Подошел к Лёне, направил на него раскрытую ладонь, и мальчика окатило волной горячего воздуха. Через несколько секунд его одежда и волосы высохли, а засевший глубоко в теле холод сменился приятным теплом.

– Спасибо, – пробормотал Лёня, и Хот криво улыбнулся:

– Не самая полезная в бою способность. Но в быту помогает.

– Да ладно тебе прибедняться, – хмыкнул Дикий, ероша Хоту волосы. – Ты просто не умеешь пользоваться своим покровом. Сколько раз говорил – попроси Снежную, она тебе объяснит принцип.

Хот начал оправдываться, но Олеся уже оттащила Лёню в угол и, усадив в кресло, принесла ему чашку с чаем.

– Пей, а то Гранд мне башку открутит, что позволила тебе заболеть, – приказала она. Затем почти без паузы продолжила: – Как у него дела? С учебой справляется? Все еще с Катькой встречается? Передавай ему привет, пусть приходит в гости…

Лёня не сразу сообразил, кто такой Гранд. Лишь после упоминания Катьки – первой девушки Андрея, с которой тот расстался сразу после «убийства» мечты, – до него дошло, что это «мечтательское» имя брата.

– Андрей не придет, – перебил Лёня Олесю.

Та замолчала на полуслове и непонимающе склонила голову набок.

– Почему?

Лёня оторвал взгляд от чашки и с ненавистью посмотрел на Олесю:

– Вы «убили» его мечту. Думаешь, после этого он захочет с вами общаться?

Сам того не желая, он повысил голос. В комнате стало тихо, и теперь все смотрели на Лёню, а он – на подругу брата, ошеломленную его словами. Она открывала и снова закрывала рот, но в кои-то веки не могла найти, что сказать.

– Чью мечту мы убили?

Лёня повернулся к Дикому, который, судя по всему, услышал только конец их разговора. Тот, насупившись, буравил мальчика взглядом и почему-то напомнил ему медведя – того самого, с эмблемы «Грязных гризли». Казалось, одно неосторожное слово – и Мечтатель, оскалившись, бросится на Лёню, чтобы разодрать в клочья.

Но Лёня не дрогнул. Выдержал взгляд и процедил:

– Моего брата Андрея.

– Гранда, – пояснила Олеся, и ее тихий голос мало напоминал привычную трескотню.

Дикий насупился еще сильнее.

– Мы его не убивали. Он сам виноват – спровоцировал Корса на дуэль и проиграл. Я предупреждал его, но твой брат тот еще упрямый придурок, за что и поплатился.

– Вы могли спасти его! – закричал Лёня и, подскочив с кресла, расплескал на себя чай. – Но ничего не сделали! Просто позволили разбить его мечту! Оставили его ни с чем!

Брат никогда не делился с ним своими переживаниями, но Лёня и так знал, что его мучает. Пустота внутри – там, где раньше была мечта. И предательство со стороны тех, кому он доверял как самому себе. Они должны были вмешаться, остановить дуэль, защитить, спасти, сохранить! Они должны были!..

Никто не оправдывался. «Грязные гризли» молчали, отводя глаза. Знали, что виноваты. Не в том, что не спасли, – в том, что бросили, сделали вид, что это их не касается, и оставили бывшего друга гнить заживо без возможности вернуть потерянное.

Лёня поставил чашку на ближайший стол.

– Я хочу домой, – тихо произнес он, и Дикий кивнул:

– Лебедь тебя отнесет.

Олеся, повинуясь его приказу, подошла к Лёне и протянула руку. Тот, не скрывая отвращения, принял протянутую ладонь, и его тело словно избавилось от силы тяжести. Лёня приподнялся над полом и завис в невесомости.

– Не бойся, это временный эффект, – поспешно пояснила девушка. – Главное, не отпускай мою руку.

Она вышла из комнаты, и Лёня полетел за ней, как привязанный. Прощаться он не стал – слишком злился на Дикого и его друзей. Подойдя к краю внешней комнаты, Олеся приподнялась на цыпочки и с силой оттолкнулась ногами от пола, словно делала танцевальное па. Их невесомые тела подхватил невидимый ветер и понес прочь от Котлована и Мечтателей.

Город проплывал далеко внизу, сияя разноцветными огнями, но Лёне было все равно. Открывшиеся виды не радовали, а вызывали раздражение. Ведь брат обладал всем этим – и потерял только потому, что никто за него не заступился! И это называется друзья…

Олеся приземлилась на крыльцо его подъезда и убрала руку. Тяжесть собственного веса, от которой Лёня успел отвыкнуть, упала на плечи, и мальчику понадобилось несколько минут, чтобы освоиться.

– Прости за то, что случилось с твоим братом, – тихо пробормотала Олеся, обняв Лёню на прощание.

Тот грубо оттолкнул девушку и зыркнул исподлобья:

– Лучше скажи это ему.

Не прощаясь, он скрылся в подъезде.

2.

Лёня не знал, сколько времени провел сначала на крыше, а затем в Котловане, поэтому в квартиру постарался проскользнуть бесшумно. Ему никогда не запрещали гулять допоздна – всем было плевать, чем он занимается. Возможно, никто даже не заметил бы, не вернись Лёня однажды домой вовсе.

Тёмный коридор встретил мальчика запахом пота, грязных носков и прокисшего борща. Где-то вдалеке журчал телевизор, на кухне мать мыла посуду. Привычная рутина накрыла с головой, смывая остатки впечатлений от полёта над городом, и теперь казалось, что знакомство с Диким и другими Мечтателями Лёне просто приснилось.

Дверь с тихим щелчком закрылась за спиной, отрезая пути к отступлению. Бесконечный мир возможностей растворился, ограниченный квартирной клеткой, и Лёня в который раз убедился, что ему никогда и ни за что не стать Мечтателем – свободным, веселым, беспечным. Он никогда не убежит от своего личного ада.

Он скинул кроссовки и прокрался к двери, ведущей в единственную комнату. Приоткрыл ее, заглянул внутрь и первым делом нащупал взглядом часы: десять вечера, время детское, как сказал бы Андрей.

Кстати, об Андрее. Лёня прислушался, но с кухни не доносился хрипловатый смех Леночки, нынешней подружки-на-неделю, а смеялась она всегда, даже если ничего смешного в разговоре не было. Похоже, сегодняшнюю ночь брат решил провести вне дома. По телу пробежала волна облегчения – значит, можно не опасаться «игр», после которых к старым синякам добавятся новые.

Уже не скрываясь, Лёня вошел в комнату и, не обращая внимания на уставившегося в телевизор отца, направился к своей кровати. Она стояла в дальнем углу, возле балконной двери, и больше напоминала заваленную мусором кучу – на выцветшем покрывале вперемешку громоздились учебники, игрушки, потрепанные тетради, мятые футболки и джинсы, фантики, фломастеры и даже грязные тарелки. Несколько секунд Лёня раздумывал, куда деть это добро, затем привычно сгреб все в охапку и переложил на подоконник. Раньше там стояли цветы – сами растения давно засохли, но цветочные горшки, как надгробные плиты, хранили память о погибших. А потом Андрей разбил их все. Кажется, это произошло на следующий день после «убийства», когда брат еще не смирился с произошедшим. Лёня потом больше месяца спал на комьях ссохшейся земли, пока мама не решила сменить постельное белье.

В животе заурчало. Лёня запоздало вспомнил, что с обеда ничего не ел, поэтому поспешил на кухню. Надеялся застать мать – она, подобно волшебнику, могла приготовить ужин из ничего.

Повезло. Столкнувшись с ней в дверном проеме, Лёня несколько виновато произнес:

– Мам, я хочу есть.

Та тяжело вздохнула, но ничего не сказала. Развернулась и снова побрела на кухню, в которой проводила большую часть свободного (свободного ли?) времени. Лёня ужом проскользнул следом и уселся на кривую табуретку в дальнем углу. Отсюда проглядывался вход и часть коридора, поэтому можно было заметить приближение опасности заранее и приготовиться к удару.

Нападения со спины Лёня никак не ожидал. Кухонное окно выходило на двойной балкон, протянувшийся от комнаты до кухни, но его редко открывали – рассохшиеся рамы неохотно двигались с места, уверенные, что сквозь щели между ними и так проникает достаточно воздуха. Но в этот раз окно жалобно скрипнуло, поддаваясь, и чья-то рука, схватив Лёню за шкирку, вытащила его на балкон.

В лицо пахнуло несвежим дыханием, сигаретами и кислым пивом. Андрей был дома – просто вышел покурить, не стесняясь отца и матери. Леночки Лёня не увидел, но легче от этого не стало, ведь часто подружки брата заступались за младшего, когда начинались «игры». Большинству из этих девиц не чужда была жалость.

– Пусти! – прохрипел Лёня, барахтаясь на бетонном полу.

Андрей лишь крепче сжал пальцы на его шее. Смерил брата многообещающим взглядом, а затем резко наклонился и шумно втянул воздух носом. Мгновение спустя его лицо исказилось от злобы.

– От тебя воняет Котлованом, – прошипел Андрей, вдавливая брата в пол. – Ты был там.

Он не спрашивал. Он знал – знал наверняка, потому что сам неоднократно приносил домой этот терпкий запах свободы и праздника. О том, что Котлован пахнет так не всегда, Лёня еще не знал, а Андрей не рассказывал.

– Кто? – требовательно спросил старший брат, нависая над младшим.

Тот сразу понял, о чем речь.

– Дикий.

Андрей на несколько секунд закрыл глаза. Его холодные пальцы больно впивались в шею Лёни, сквозь ткань футболки мальчик чувствовал каждую крошку на грязном полу, и по телу снова расползалась дрожь – от холода, голода и страха. Это уже не «игры», где можно обойтись синяками. Склонившийся над Лёней брат больше не прикрывал ненависть баловством, он действительно был настолько зол, что запросто мог сломать ему что-нибудь.

– Дикий, сука, – процедил Андрей сквозь зубы. – Вечно лезет куда не просят.

Затем медленно открыл глаза и, приподняв Лёню, снова уронил его на пол. Лопатки больно ударились о холодный бетон, страх комом забил горло, не давая сделать вдох.

Андрей наклонился к брату вплотную и зло выдохнул в ухо:

– Если узнаю, что ты водишься с этими тварями, урою. Сломаю ноги и выкину с балкона, и пусть твои новые дружки превращают тебя в Мечтателя, раз тебе так не терпится!

Лёня испуганно заскулил. Угрозам брата он верил безоговорочно, особенно сейчас, когда его пальцы стискивали шею, а вторая рука, сжавшись в кулак, зависла над лицом.

– Андрей! – закричала мать, перегибаясь через распахнутое окно и хватая старшего сына за плечо. – Прекрати немедленно! Ты его убьешь!

Ее панический крик разнесся по ночному двору и запутался в проводах. Лёня затравленно смотрел в перекошенное лицо брата и ждал развязки. Отпустит или ударит? А может, нарушив обещание, сразу выбросит с балкона?

– Ты меня понял? – спросил Андрей, не реагируя на крики матери.

Лёня медленно кивнул, и стальная хватка на шее разжалась. Андрей поднялся на ноги и брезгливо вытер ладони о джинсы. Пнул брата напоследок в ногу, прямо в синяк, и бросил:

– Пошел вон, маменькин сынок.

Лёня залез через окно обратно на кухню, засадив десяток заноз в ладони, и без энтузиазма взялся за ложку. Есть больше не хотелось. Мать причитала, ругая Андрея, но так тихо, чтобы в комнате никто не услышал. Боялась, что и ей достанется от потерявшего всякий стыд сына, хотя он никогда не поднимал руку ни на кого, кроме брата.

– Спасибо, я наелся, – пробормотал Лёня, отставляя почти полную тарелку.

Не раздеваясь, он забрался в кровать и попытался уснуть под бубнеж телевизора. Перед глазами плавали яркие пятна, напоминающие лучи прожекторов над Котлованом. А в груди тугим узлом пульсировала обида. Обида на Мечтателей, веселящихся где-то там, пока Лёня страдает от издевательств. Обида на Андрея, который срывал злость на брате, хотя тот не имел никакого отношения к «убийству» его мечты. Обида на родителей, которым было наплевать. И обида на самого себя, слабого, беспомощного и на миг позволившего себе увлечься ярким миром Мечтателей.

3.

Выйдя из школы последним, Лёня остановился на крыльце и огляделся. Весеннее солнце вовсю грело, обнимая умытый дождем город. Игривый ветерок разносил по улицам запахи сдобы, кофе и просыпающейся от зимнего сна земли. Эти ароматы кружили голову и наполняли грудь предчувствием чего-то нового, захватывающего и непременно важного. Как будто вместе с ветром на Лёню надвигались перемены.

Мальчик тряхнул головой, отгоняя глупые весенние мысли. Он уже давно не верил в перемены, приходящие вместе с весной, – жизнь всегда оставалась такой же тусклой и душной, возвращаясь в привычное русло, стоило отзвенеть последнему в учебном году звонку.

– Привет, приятель.

Лёня от неожиданности запнулся о ступеньку и едва не слетел кубарем с крыльца. Крепкие руки вовремя поймали его и поставили на ноги. Мальчик посмотрел на поймавшего его парня и попытался вспомнить, где мог его видеть. Смуглый, черноволосый, с хищным лицом, незнакомец явно не учился в этой школе – слишком взрослый, лет семнадцативосемнадцати, широкоплечий и подтянутый, вместо школьной формы джинсы и толстовка. Другом брата он тоже не был, Лёня бы запомнил. Тогда откуда это назойливое чувство узнавания?

– Дикий?! – изумленно воскликнул он, поймав, наконец, отголосок воспоминания.

Парень усмехнулся и подмигнул.

– Что, без жилетки не узнать?

Лёня, смутившись, помотал головой. Не в одежде дело. В глазах. Сейчас на него смотрели обычные карие глаза, в которых не было ничего «мечтательского». Это и сбивало с толку, мешая ухватить нужный образ.

– Зачем ты пришел?

Первый восторг узнавания прошел, и теперь Лёню охватили сомнения. В ушах эхом отозвались вчерашние слова брата, да и с Диким они расстались на плохой ноте. Сложно поверить, что тот решил наладить отношения с пацаном, с которым у них не было ничего общего.

Дикий засунул руки в карманы и задумчиво пожевал губу, избегая смотреть на Лёню. Словно и сам не мог до конца понять, зачем пришел.

– Наверное, хотел убедиться, что Гранд… то есть Андрей, ничего тебе не сделал, – наконец ответил Дикий. – Он сильно изменился после того, как потерял покров и способности Мечтателя. Я догадывался, что с ним что-то не так, но вчера окончательно убедился. Он тебя бьет?

Последний вопрос он задал, в упор посмотрев на Лёню. Тот поджал губы и упрямо помотал головой, не желая сдавать брата.

– Нет, – соврал мальчик, но рука сама потянулась к шее, где с утра вспухли багровые отеки.

Дикий, все поняв, наклонился и оттянул воротник Лёниной рубашки, впервые застегнутой под самое горло. Его брови сошлись на переносице при взгляде на следы пальцев.

– Совсем с катушек съехал! – в сердцах бросил он, и Лёня испуганно отпрянул, решив, что это относится к нему.

Но Дикий уже не смотрел на мальчика, он что-то искал в телефоне, а затем поднес его к уху. Несколько секунд ожидания, и злобный рык:

– Сбросил, сука!

Снова нажал на экран. Сброс. Еще раз. Дикий упрямо набирал чей-то номер снова и снова, а Лёня с ужасом понимал, кому именно он звонит. Андрею. Иного и быть не может.

– Не надо! – закричал мальчик, бросаясь к Дикому и пытаясь выхватить трубку, но тот ловко увернулся.

В этот же момент Андрей наконец сдался и ответил. Лёня услышал его разъяренный голос:

– Пошёл на…

– Зачем ты издеваешься над ребенком? – перебил его Дикий, и от его тона у Лёни по спине побежали мурашки. – Не хватило силенок, чтобы справиться с Корсом, так теперь отыгрываешься на беззащитном брате? Решил почувствовать себя способным хоть на что-то? Ты жалок!

Теперь ему точно крышка. Лёня обреченно замер, понимая, что его жизнь окончательно разрушена. Андрей его убьет. Вышвырнет с балкона назло Дикому и растрезвонит на весь Котлован. Возможно, даже повесит фотку его распростертого на асфальте тела вместо медвежьей морды на последнем этаже Башни.

Ответа брата Лёня не расслышал. Его слова, искаженные связью, слились в непрерывный гул, напоминающий шум кислотного, ядовитого дождя, разъедающего листья и кору деревьев. Попадая на кожу, он вызывает аллергию, после которой еще несколько дней хочется чесаться, и никакие мази не спасают.

– Тронешь его хоть пальцем – сломаю тебе руку, – предупредил Андрея Дикий. Выслушал ответ и с хищной усмешкой добавил: – Да, как Мечтатель я тебе ничего не могу сделать. Но если буду без покрова, никто и слова не скажет. Законы «Фантазиума» я знаю не хуже тебя, так что сделаю все честно, по-человечески.

Дождь в последний раз плюнул ядовитым ругательством и затих. Дикий тяжело вздохнул и спрятал мобильник в карман.

– Надеюсь, это хоть немного вправит ему мозги. – Он виновато улыбнулся и взъерошил и без того спутанные волосы Лёни. Затем снова вздохнул: – Твой брат не первый, кого подкосила «смерть». Я видел немало таких же, озверевших от свалившейся на них пустоты, и не думаю, что сам отреагировал бы по-другому, лишившись своего покрова. В такие моменты я начинаю задумываться, что Серена права. Надо стирать память тем, кто потерял мечту…

Лёня молчал. Спокойный, уверенный голос Дикого не приносил ему облегчения – мальчик не сомневался, что Андрею наплевать на угрозы и запреты бывшего друга. И что теперь делать? Украсть немного мелочи и уехать на время к бабушке с дедушкой на другой конец города? Может, Андрей перебесится и забудет…

Не забудет.

– Он меня убьет, – прошептал Лёня, и глаза защипало от подкативших слез. – Что ты наделал?

Дикий положил горячую, сильную руку ему на плечо и ободряюще сжал:

– Не убьет. Андрей не настолько свихнулся, чтобы причинить вред собственному брату. К тому же он знает, что я от своих слов не откажусь. Тронет тебя – и будет иметь дело со мной.

– Вот только мне уже будет все равно.

В том, что до утра он не доживет, Лёня не сомневался. Не глядя на Дикого, он поплелся домой, с каждый шагом убеждаясь в неотвратимости смерти. Ботинки стучали об асфальт, забивая гвозди в крышку его гроба.

«Убьет! Убьет! Убьет!» – звенели лужи.

«Так тебе и надо!» – вторил ветер, налетая на едва распустившие листочки деревьев.

«Зря связался с Мечтателями. Так и знал, что надо держаться от них подальше», – думал Лёня.

Дикий догнал его и пытался что-то объяснить, что мальчик не слушал. Мечтатель словно перестал для него существовать. Вот кто просил его вмешиваться? Прав был Андрей – Дикий лезет куда не просят и все портит. Ему, свободному и счастливому, со сверхспособностями и в крутом покрове, не понять проблем обычного школьника.

Лёне стало так жалко себя, что он, не выдержав, заплакал. Злые слезы потекли по щекам, царапая и кусая обветренную кожу, а горло, и без того саднящее после стычки с братом, превратилось в наждак. Было больно, горько и обидно. Почему они все не могут оставить его, Лёню, в покое? Что он им всем сделал? Не хочет он быть никаким Мечтателем, тусоваться в Котловане и заниматься всякой ерундой! Он просто хочет… хочет… хочет…

Так и не осознав, чего именно хочет, Лёня сорвался с места. Рюкзак лупил по пояснице и гремел карандашами в пенале, Дикий кричал что-то вслед, но мальчик бежал прочь, словно только так мог освободиться от навалившихся на него проблем.

Он устал, как же он устал от всего этого!

4.

До самой темноты Лёня бродил по городу. Он боялся возвращаться домой – знал, что там его ждет разъяренный Андрей. О том, что брат с ним сделает, мальчик успел нафантазироваться вдоволь, и с каждым часом картинки в его голове становились все мрачнее. Лишь проголодавшись, Лёня свернул к дому. Живот бунтовал и разрывался от урчания, мысли лениво ворочались, и даже страх встречи с братом притупился. Хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Умирать так умирать.

Зайдя в подъезд, Лёня прислушался. Тихо. Из квартиры не доносилось криков или смеха, а значит, Андрея либо нет, либо он занят. Вспыхнула и тут же погасла надежда: а вдруг пронесет?

Не пронесло. Стоило входной двери закрыться, как из комнаты вышел брат. Не дав Лёне разуться и снять куртку, Андрей налетел на него и повалил на пол. Звонкая оплеуха обожгла ухо, из горла вырвался панический вопль, и мальчик замолотил руками, пытаясь освободиться. В темноте коридора с грохотом упала подставка для обуви, рассыпалась мелочь из карманов, а в рюкзаке что-то жалобно захрустело.

– Я… тебя… предупреждал! – пропыхтел Андрей, сопровождая каждое слово новым ударом. Пока еще не кулаками, а открытой ладонью, но от этого было лишь унизительнее.

На крик прибежала мама. Лёня, потерявший ориентацию в пространстве, услышал ее перепуганный голос:

– Андрей! Хватит! Пожалуйста, остановись!

Затем звучный удар и мамин всхлип, от которого тело пронзило ледяной вспышкой. Неужели Андрей поднял руку на мать? Не может быть…

– Не вмешивайся. Он заслужил. Я его предупреждал! Предупреждал, чтобы не связывался с этими выродками из Котлована, а он на следующий же день побежал к ним! Ты что, не понимаешь, что они с ним сделают? То же, что со мной! Нет, даже хуже! Они… они… превратят его в монстра! Бросят в яму! И будут натравливать на всех, кто им не нравится, а потом смотреть, как его мечту разбивают, рвут на части, сжигают заживо! Они «убьют» его!

Андрей кричал, мать сдавленно рыдала, а Лёня с ужасом смотрел в потолок, терявшийся в коридорном полумраке, и пытался придумать выход. Извиниться? Попытаться что-то объяснить? Сбежать? Или молча смириться с происходящим в надежде, что брат побьет его и успокоится?

– Что тут у вас происходит? – разнесся над головами зычный, но немного невнятный вопрос.

Шум, устроенный Андреем, совершил невозможное – заставил отца оторваться от телевизора. На лицо Лёни упал свет, вырвавшийся из комнаты, и от этого тусклого желтого луча внутри загорелась отчаянная вера в то, что теперь-то все наладится. Отцу не все равно! Он вмешается, поставит Андрея на место, успокоит мать и поднимет Лёню с грязного пола. Глава семьи наконец-то выполнит свой долг и сделает их семью семьей.

Отец оглядел царящий в коридоре кавардак, на секунду задержал взгляд на рыдающей матери и с раздражением выругался.

– Устроили здесь черт знает что! – рявкнул он, возвращаясь в комнату, к телевизору. – Из-за вас ни хрена не слышно! Хотите выяснять отношения – валите на улицу, а мне завтра на работу, не даете отдохнуть человеку…

Дверь за отцом закрылась, а вместе с этим в Лёне что-то сломалось. Он не столько услышал, сколько почувствовал глухой треск между ключицами, словно кто-то наступил на сухую ветку. Лёня закусил губу, чтобы сдержать всхлип, и закрыл глаза. Почему? Почему все это происходит именно с ним? Чем он заслужил такое отношение? Почему отцу все равно, что Андрей избивает Лёню и мать? Почему мать не может хоть раз в жизни принять волевое решение и уйти от отца, которому все равно? Почему брат, его любимый, веселый, неунывающий брат превратился в жалкого труса, вымещающего собственную боль на Лёне? Почему он должен жить в такой «семье»? В чем он, Лёня, виноват и перед кем? Он ведь просто хотел… хотел… хотел…

– Я просто хочу исчезнуть, – прошептал Лёня, и по левому виску потек колючий ручеек. – Я так устал от всего этого… Я так устал…

– Ты устал? – переспросил Андрей. – Ты, сопляк, устал? От чего? От того, что у тебя вся жизнь впереди? Что тебя ждут Мечтатели? Что Дикий ради тебя жопу рвет? От этого ты устал, да?

Мать, по-прежнему рыдая, причитала:

– Андрей, пожалуйста… Пожалуйста… хватит… Андрей…

Безысходность ситуации давила Лёне на грудь, забивалась в горло, царапала грудь изнутри. Сколько еще раз он будет беспомощно лежать на грязном полу и ждать, что кому-нибудь станет не все равно? Когда уже кто-нибудь придет и заберет его из этого ада? Где этот чертов выход, который всегда есть?

– С меня хватит.

Лёня открыл глаза и посмотрел на Андрея. Тот, оскалившись подобно символу «Грязных гризли», прорычал:

– Нет, это с меня хватит! Думаешь, раз с Мечтателями подружился, теперь брат тебе не указ? Я тебя научу, сопляк! Я тебе покажу, что с тобой сделают в Котловане!..

Он замахнулся, но рука, сжатая в кулак, прошла сквозь Лёню, не причинив ему никакого вреда. Мать, испуганно вскрикнув, обмякла – от увиденного ее сознание не выдержало.

– Пробудился, значит? – пробормотал Андрей, растерянно глядя на брата. На его лице отразилась смесь зависти и гордости. – Можешь сказать мне спасибо. Ты теперь Мечтатель, как и хотел.

Боль отступила. Мокрые носки в промокших насквозь кроссовках больше не липли к ступням, живот перестал урчать, а в груди вместо давления прочно обосновалась пьянящая легкость. Лёня еще не до конца понимал, что именно с ним произошло, но чувствовал, что теперь все будет иначе. Он больше не позволит издеваться над собой. Он наконец-то обрел силу, чтобы сбежать из клетки семейных обстоятельств.

– Я могу сказать тебе только одно: оставь меня в покое, – тихо ответил Лёня, поднимаясь с пола. Вместо мятой, грязной школьной формы и куртки на нем были просторная футболка и широкие штаны. Белая ткань, казалось, излучала мягкое свечение. С худых рук исчезли все шрамы и царапины, синяки на шее, боку и ноге больше не ныли. Босые ступни не чувствовали холода. Тело наполняла легкость, словно его снова взяла за руку Олеся, хотя, конечно, бывшая подруга брата была ни при чем. Желая убедиться в своих предположениях, Лёня протянул руку к стене, и та, не встречая сопротивления, погрузилась в выцветшие обои.

Андрей скептически хмыкнул.

– Ты теперь что, призрак? Думаешь, это спасет тебя от проблем? – Он привалился спиной к входной двери и с ненавистью посмотрел на брата. – Покров ничего не изменит. «Фантазиум» уничтожит тебя, и Дикий будет первым, кто вцепится тебе в глотку.

Лёня повернулся к нему и вздохнул:

– Может, хватит уже? Достал со своим Диким.

Я не собираюсь вступать в ряды Мечтателей и с кем-то драться. Я не ты.

Не дожидаясь ответа Андрея, он прошел сквозь него и входную дверь. Лестничная площадка, к счастью, оказалась пуста, иначе вполне можно было довести кого-то до сердечного приступа – не каждый день сквозь двери проходят мальчики в белых одеждах. Лёня улыбнулся этой мысли и, оттолкнувшись, перелетел лестничный пролет. Как будто действительно стал невесомым призраком.

Через минуту он уже стоял на крыше и смотрел вдаль. Вдоль линии горизонта едва заметно розовела полоска умирающего заката, а воздух над городом дрожал от потоков искусственного света. Налетевший на Лёню ветер растрепал волосы и убежал дальше, оставив после себя горьковатый запах жженой резины.

– Привет, приятель.

Лёня обернулся. Дикий сидел на козырьке и улыбался, но мальчику показалось, что в этой улыбке слишком много от звериного оскала. Желтые глаза оценивающе пробежались по покрову Лёни и прищурились.

– Поздравляю. Теперь ты один из нас.

Лёня улыбнулся – мягко и печально – и покачал головой:

– Нет, Дикий. Я не один из вас. Я сам по себе, поэтому, пожалуйста, оставь меня в покое.

Тот непонимающе нахмурился и одним прыжком оказался рядом.

– Ты не можешь…

– Могу, – перебил его Лёня. – Я теперь все могу. Поэтому буду делать только то, что хочу, а я хочу, чтобы от меня все отстали. – Он пристально посмотрел на Мечтателя и повторил: – Все без исключения.

Дикий хмыкнул, но спорить не стал. Бросив напоследок предостерегающий взгляд, он исчез, и Лёня остался один.

– Наконец-то, – прошептал он и вдохнул полной грудью. – Наконец-то они все исчезли.

Именно об этом Лёня и мечтал.

Людмила Прохорова

Контрольная точка

Родилась в Москве в 1990 году. По специальности искусствовед. Редактор портала «ГодЛитературы. РФ». Участник и лауреат Форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья (2016, 2018). Повести были рекомендованы семинаром журнала «Новый мир» к изданию отдельной книгой и журналом «Октябрь» для публикации. Финалист литературной премии для молодых писателей и поэтов «Лицей» имени А. С. Пушкина (2017) за повесть «Нолькотар» (написана в соавторстве с Аленой Ракитиной).

Да здравствует Великий Лев Эллер! Да здравствует Великое равенство! Да здравствует Великая свобода! Да здравствует Великая вечность! Да сдохни ты, пад…

Последние буквы уже растворились в ацетроне. Железная ладонь машины безучастно и по-своему торжественно водила смоченной губкой по стеклянной стене подземного перехода. За последние годы их построили сотни. Город опутали еще сотни новых дорог. Четвертое, пятое, шестое кольцо. Первая, вторая, третья диагональ. Город превратился в один сплошной тоннель с венами поездов и капиллярами пешеходных переходов. По которым перемещались бесконечные потоки людей, зараженных неизлечимым недугом. Бессмертием.

Он вышел на улицу. Свет больно ударил в глаза. Пронзило, защипало. Моргнул. Линзы на сетчатке потемнели. Свет перестал жалить. Так-то лучше. Десяток шагов, и новый переход. Над головой шумит и свистит. Как и в голове. Улыбка красных губ, движущихся навстречу. Касание чьего-то плеча. Он в потоке таких же, как и он. Пустых. Равнодушных. Давно перечувствоваших все, что только можно. Надкусивших и съевших до конца плод от Древа познания добра и зла.

Слышавших свой первый крик и последний вздох. Ох…

Вначале умер Бог. Спасибо, Фридрих Ницше. А через двести лет после него умерла и смерть. Спасибо, Лев Эллер. Осталось лишь пустое течение жизни. Выскобленная функциональность, лишенная всякого смысла.

Веснушки на носу. Тонкий, еле различимый шрам на щеке. Он видит ее уже в четвертый раз. В одно и то же время, в одном и том же месте. Реальна ли она? А реален ли он? И если они сейчас столкнутся, произойдет ли хоть что-то? Или он пройдет насквозь?

Равняется с ней, напрягает ноздри. Ничего. Ни сладости, ни горечи. Обоняние молчит. Стерильна. Или чиста? Безразлично. У каждой болезни есть свои симптомы. Безразличие – один из них.

Проходит мимо нее, выныривает на свет и вновь ныряет в очередной переход. И вновь алые губы, и касание чьего-то плеча. Все повторяется. Повторение – тоже один из симптомов.

Он живет в мире одинаковых вещей. Когда это произошло? Он уже и не помнит. Не хочет помнить. Кажется, это было слишком давно. Кажется, это было только вчера. Все так мечтали об этом, и вот это произошло. Все думали, что бессмертие – это лекарство, а оно обернулось штаммом. Они все неизлечимо больны. Они все неизлечимо больны. Повторение. Да, повторение – главный из симптомов.

Он носит черную водолазку и черные перчатки, купленные в магазине за углом. Его сосед носит то же самое. Тот же материал, та же работа. Только на ярлыке написано другое слово. И за него он платит в десять раз больше. Лишь за него. Вначале было слово…

Рисунок Алисы Бошко

«Сегодня мы победили рак». На архивной записи в камеру смотрят два больших, как лунные кратеры, глаза. Светлые до дрожи, почти прозрачные. Тонкий нос, как у Спаса на иконе Андрея Рублева. Генетик-онколог Лев Эллер изобрел лекарство от рака. Один укол, и страшный недуг обойдет стороной. Бесплатный иммунитет на всю жизнь. Рубец под мышкой на память.

Когда стало ясно, что вакцина спасает не только от рака, но и от смерти, всех охватила эйфория. Биологическое бессмертие было достигнуто так просто, так походя, что перспективы опьяняли. Человечество победило болезни. Человечество победило старость. Человечество победило смерть. Больше не нужно немощи, боли и унижений. Больше не нужно никуда спешить. Больше не нужно любить не тех, боясь вообще остаться без любви. Больше не нужно хвататься за каждую проведенную вместе минуту – впереди годы и столетия. Больше не нужно неврозов от невозможности объять необъятное… Больше не нужно ничего. И все возможно.

Мне невозможно нравится тебя узнавать. Как ты сердишься. Как ты грустишь. Как ты любишь. Как ты сгораешь от нетерпения. Как ты говоришь только со мной. И как ты говоришь с другими. Мне нравится. Мне нравилось… И в болезни, и в здравии… Пока смерть не разлучит нас. Пока смерть. Не разлучит. Нас. Сволочь. Ты – поганая сволочь, мой лучший друг и самый страшный враг, спаситель и предатель.

Он останавливается на перекрестке. Сколько стекла в этом городе. Двадцать, тридцать, сорок этажей вверх. И столько же вниз. Отражают спокойствие неба и мельтешение земли. Все спешат, хотя уже давно можно не спешить. Они все опоздали. Они все не опоздают никогда.

Они знали друг друга с детства. Их всегда было трое. Три мушкетера. Три товарища. Трое в лодке, не считая ее собаки. Большой подгалянской овчарки, которая умерла в шестнадцать и могилу для которой он выкапывал в стылой земле. Он так отчаянно взрезал корни штыком лопаты, что в мозоли истер ладони. И только тогда, отмывая их хозяйственным мылом, заметил, что они ведь совсем не мужские. Чувственные роденовские руки, не знавшие и не узнающие тяжелого труда… Она выбрала его потому, что он хотел разгадать ее. А Лев хотел разгадать лишь смерть. Он изучал ее, а Лев – ее болезнь. Которую сам же в ней и зародил. Механизм, который он научился запускать и хотел научиться останавливать. Ты веришь мне? Да, я тебе верю. Ты доверишься мне? Да, доверюсь. Идиотка. Неужели ты не видела, что… Ошибка. Это была ошибка. Это была ошибка? Смятение – еще один неприятный симптом. Невозможно с уверенностью сказать, что было на самом деле, а что приснилось за тысячи бесконечных ночей.

Рисунок Алисы Бошко

Загорается светофор. Зеленый. Сколько лет прошло с момента изобретения электрического светофора, а все еще зеленый. Приятно, что хоть что-то в этом мире остается неизменным… Поток несет его вперед. Мимо одинаковых магазинов с одинаковыми товарами. Мимо одинаковых продавцов с одинаковыми улыбками. Мимо одинаково припаркованных одинаковых энергокаров. В этом новом мире все одинаково. Различается лишь цена, которую ты готов заплатить. Но он уже заплатил сполна. Чаевых не будет.

Поворот направо. До здания, в котором он работает, остается меньше полукилометра. В этом месте он всегда думает о том, что было бы, если бы люди наверху приняли решение колоть вакцину только избранным? Как изменился бы их мир? Изменился бы? Чтобы узнать это, надо научиться обращать время вспять. Остановись, мгновенье, и вернись на checkpoint. В этом месте он всегда думает о ней. Что было бы, если бы она отказалась? Как изменился бы он? Изменился бы? Чтобы узнать это…

Ты веришь мне? Она смотрит ему в глаза, и он без слов понимает, что она ему верит. Доверяет всецело. Вседозволяюще. Всепрощающе. Но это уже не он. Не тот он, который всегда мечтал разгадать ее. Не тот он, который раскапывал могилу для ее собаки и плакал от жалости и боли. А он, который мечтал разгадать смерть. У него такой же голос. Такие же бесцветные лунные глаза. И такие же тонкие черты лица. Он так же давно знает ее. Ведь они всегда были вместе. Три мушкетера. Она и они. Она и два его я. Ты выбрала меня, Алиса, но он оказался сильнее. То, что он задумал, увенчалось успехом. Он взломал самый сложный код, совершив лишь одну ошибку… Ты бы гордилась им, правда? Ты бы гордилась мной?

Двери бесшумно отворяются перед его носом. Тонкая лазерная паутинка пробегает по глазам. «Доброе утро, господин Эллер! На ваше имя оставлено семнадцать сообщений. Приходили из комиссии, но вы вновь разминулись…» Веснушки на носу. Едва различимый шрам на щеке. Он неосознанно втягивает ноздрями воздух, пытаясь вспомнить о ней хоть что-то еще. Безуспешно.

Андрей Нечаев

Цифровой человек

Родился в 1994 году в городе Ухте, Республика Коми, с 2017 года проживает в Санкт-Петербурге. Автор научно-фантастических и фэнтезийных рассказов и повестей, автор блога «Антиматрица» в социальной сети «ВКонтакте». Участник творческой антишколы литературы и медиа «Таврида-2020».

Джон Уайт инструктировал Хелену Допплер в здании контрольно-пропускного пункта при входе на территорию научно-исследовательского комплекса «Вагнер Корн». Здесь не было телефонных проводов и маршрутизаторов Wi-Fi, зато были толстые бетонные стены, которые глушили всякий входящий и исходящий сигнал.

– Мы не можем позволить, чтобы наша система каким-либо образом взаимодействовала с другими сетями, – говорил Уайт. – Ни один байт информации не должен просочиться внутрь или наружу. Поэтому вам придется оставить все ваши устройства связи здесь. Это вопрос корпоративной безопасности. И одно из условий, которые выставило министерство обороны. Для связи с внешним миром вам придется выезжать в Даунтаун. В самом комплексе нет активных сетей. У нас есть маршрутизаторы, но мы не можем их включить, пока идет тестовый период. Код от них есть только у меня.

– Да, это я знаю и приветствую, – ответила Хелена.

Она находила весьма разумными требования министерства обороны. Тем более что одним из них было ее участие в проекте. По окончании тестового периода проекту «Цифровой Вагнер» предстоял аудит на безопасность. И одним из пунктов в нем будет одобрение Хелены на подключение Вагнера к внешним сетям.

– Да, мне говорили, что вы настроены враждебно к профессору Вагнеру вопреки здравому смыслу, – сказал Уайт.

– Я бы назвала это не здравым смыслом, а безумием. Неужели вы не понимаете, как опасен ваш проект?

Уайт улыбнулся.

– Я понимаю ваши опасения. Вы боитесь, что Вагнер может сойти с ума и устроить массовые кибератаки по всему миру. Я прав?

– Не только это, – сказала Хелена. – Конечно, психические процессы в вашем человеке-компьютере меня волнуют, ибо они непредсказуемы. Но есть еще одна вещь, которая тревожит меня не как психиатра, а просто как человека. Вы ведь изобрели способ жить после смерти. Конечно, цифровое бессмертие – это не совсем бессмертие, но все же. Любой имеющий достаточно длинные цифры в своем банковском аккаунте теперь может купить себе вечную жизнь. Если ваш проект не закроют, в скором времени мы будем иметь горстку бессмертных миллиардеров, сидящих в своих домах-компьютерах и упивающихся властью над всем остальным миром.

Тут уже Уайт рассмеялся в голос.

– Вы сгущаете краски, доктор Допплер, – сказал он, – и смотрите чересчур далеко. Технология «Цифровой Вагнер» пока что слишком сложна и стоит слишком дорого, чтобы поставить ее на поток. Вы вообще видели здание комплекса? Оно размером с городской квартал. И девяносто процентов его площади занимает сервер. На сегодняшний день это самый большой в мире компьютер. И на его постройку ушло колоссальное количество средств. Таким богатством обладает от силы десяток человек во всем мире.

– Хватит и их, чтобы устроить нам сущий ад. Даже одного вашего Вагнера будет достаточно.

– А я-то думал, вы изучили личность профессора. Тогда бы вы знали, что это добрейшей души человек, вдохновленный своим делом и всю жизнь отдавший на благо человечества. Таким ученым ставят памятники, в их честь называют улицы. И, к слову, он никогда не имел проблем с психикой, а, наоборот, проявлял чудеса спокойствия и стрессоустойчивости. Гораздо больше шансов, что свихнется полностью самообучающийся ИИ наших дорогих коллег из Super Brain.

Слова «дорогих коллег» он произнес с нажимом, давая понять, что на самом деле не питает к мюнхенской корпорации теплых чувств. Super Brain вместе с «Вагнер Корп» уже много лет были крупнейшими компаниями на рынке информационных технологий и соответственно – главными конкурентами друг для друга. У Super Brain был проект нейросети уровня «Цифрового Вагнера», но с полностью искусственным интеллектом.

Хелена понимала, почему Уайт вспомнил конкурентов. Руководство этой компании во главе с гендиректором Хельге Шнайдером неоднократно называло технологию Вагнера опасной – и технически, и социально. Они даже собрали петицию в Совбез ООН на миллион подписей с требованием принудительно закрыть проект.

– Я изучила биографию Вагнера очень подробно и, возможно, знаю о нем больше вас. Я нисколько не сомневаюсь в ваших словах о нем. Но, видите ли, даже самые хорошие и психологически устойчивые люди способны дойти до ручки. У каждого есть свой предел. А у нас здесь беспрецедентный случай. Человек живет в компьютере, не имеет физического тела. Мы не можем и представить, что происходит в его… разуме.

– Может, нам пора сменить тему, доктор Допплер? – сказал Уайт, изменившись в лице. Этот спор ему явно надоел. – Я еще должен вас проинструктировать.

Он зачитал ей правила техники безопасности и поведения на объекте, дал на подпись необходимые документы.

– Думаю, теперь я могу проводить вас к профессору, если вы не против.

– С превеликим удовольствием. Только сначала – вот.

Она достала из своей сумки две рации.

– Что это? – спросил Уайт.

– Насколько я понимаю, Вагнер контролирует все устройства связи внутри комплекса. Внешние устройства телефонной или интернет-связи он также может захватить. Мы с вами должны иметь что-то ему неподконтрольное.

Уайт начал отшучиваться, но Хелене удалось настоять, чтобы он взял одну из раций.

– Что ж, теперь мы можем идти?

* * *

Полчаса спустя Хелена и Уайт находились уже внутри комплекса в просторном конференц-зале. Здесь было несколько письменных столов со стульями и экран во всю стену.

– Это одно из двух мест, где мы обычно с ним общаемся. Второе – операторская. Вообще-то, переговорные устройства есть по всему комплексу, но мы стараемся их не использовать. Профессор может в любой момент говорить по любому устройству, но, в отличие от ИИ, он не может выполнять одновременно несколько задач. Добрый вечер, профессор!

Экран включился, и на нем появилось лицо пожилого мужчины на фоне белой стены, лохматого и в очках. Он улыбнулся и кивнул Хелене.

– Привет, Джон, – сказал он. – Приветствую вас, доктор Допплер. Приятно с вами наконец познакомиться.

Хелена долго не могла ответить. Она лишь молча стояла и глядела на экран. Наконец она медленно опустилась на один из стульев, не отрывая глаз от Вагнера, и произнесла:

– Здравствуйте.

Лицо Вагнера на экране улыбнулось еще раз.

– Вижу, вы немного смущены? – сказал он.

«Ты ненастоящий человек, – мысленно ответила Хелена. – Ты всего лишь строчки компьютерного кода. Как ты можешь говорить, как живой?»

– Скорее, напугана, – призналась Хелена. Она решила не скрывать своих чувств. – Вы ведь знаете, зачем я здесь?

– О да, конечно! Вы хотите меня убить!

И он рассмеялся, но как-то натужно. Хелена от этого лишь сильнее напряглась. Поняв, видимо, что шутка не удалась, Вагнер посерьезнел и сказал:

– Вы здесь, потому что власти наложили вето на мой проект, когда я был жив. И сказали, что позволят запустить эксперимент только при условии, что его будет курировать психиатр. Вы должны следить за моим состоянием и доложить, если что-то пойдет не так. И без вашего одобрения меня не подключат к внешним сетям. На самом деле, это все происки Super Brain. Они никогда не упускали случая воткнуть мне палки в колеса.

Он обратился к своему помощнику:

– Джон, мог бы ты оставить нас на какое-то время? Полагаю, доктор Допплер хочет провести со мной сеанс психоанализа.

И он снова усмехнулся. Уайт кивнул и вышел из зала.

* * *

– Я изучила вашу биографию и историю болезни, – сказала Хелена, достав папку с досье Вагнера.

– Полагаю, вы почерпнули из нее много интересного?

– Да.

Хелена бросила взгляд на первую страницу, резюмирующую всю информацию из досье, хотя и так уже знала ее содержание наизусть:

«Вагнер Карл Эдвард. Родился 15 января 1979 года. Умер 1 февраля 2051 года.

Окончил Дартмутский колледж по специальности “IT-инженерия“, где после выпуска получил должность научного сотрудника. В 2035 году получил должность научного руководителя. В 2050-м основал собственную компанию и поселился в Кремниевой долине. Автор и разработчик компьютерных программ и прототипов ИИ.

В школьные годы регулярно подвергался нападкам со стороны сверстников.

Вырос в бедной семье. Мать – медсестра, глубоко верующая католичка, тянула семью на свою небольшую зарплату в государственном хосписе. Отец был безработным и страдал алкогольной зависимостью. Его нашли мертвым на обочине трассы в их родном городе, когда Вагнеру было четырнадцать.

Никогда не был женат и не имел детей. Трижды был в длительных отношениях с женщиной, которые кончились неудачно.

Трудолюбивый, целеустремленный. Сотрудниками характеризуется как превосходный ученый и руководитель».

Все это и еще многое другое Хелена узнала из истории болезни Вагнера, его школьного и университетского досье, а еще разговоров с его родными и знакомыми. Никогда раньше она так подробно не исследовала личность пациента.

– Но есть вещи, о которых мне до сих пор неизвестно, – сказала Хелена. – За какое время до смерти сделан компьютерный слепок вашей личности?

– Ну, первые упрощенные версии мы начали делать еще несколько лет назад. Но окончательный слепок сделали в ноябре прошлого года.

– Вас активировали до того, как прототип ушел из жизни?

Вагнер снова улыбнулся.

– Вот, значит, как? Вы намерены отделять живого Вагнера от Вагнера-компьютера. Не хотите признавать, что я – это я. Отчего же?

– Причин довольно много, но я не хотела бы в них сейчас вдаваться. Думаю, для вас они очевидны.

Цифрового Вагнера могли включить до смерти Вагнера живого. Двух цифровых Вагнеров, при наличии ресурсов, могли включить одновременно. В теории он мог копировать сам себя сколько угодно раз. А живой человек между тем будет жить отдельно. И опять же – последние месяцы жизни Вагнера не вошли в компьютерную версию. А за это время человек, даже пожилой, может измениться до неузнаваемости. Нет, она решительно не готова была ставить знак равенства между биологическим и цифровым мозгом.

– Давайте лучше поговорим о настоящем, – сказала Хелена. – Чем вы занимаетесь большую часть времени?

– Мы разрабатываем новое ПО для Минобороны. Проект носит рабочее название «Цезарь». Вы знаете, их нынешние системы порядком устарели. Удивляюсь, что их еще никто не взломал. Не могу рассказать вам о деталях, но наши разработки – это новое поколение оборонительных систем.

В этот миг Хелена почувствовала, будто на самом деле говорит с живым человеком с помощью видеосвязи, а не с программой с нарисованным лицом. В глазах Вагнера загорелся мечтательный огонь, морщины частично разгладились, и он начал жестикулировать.

Насколько знала Хелена, «Вагнер Корп» принадлежало больше половины всех подрядов на поставки IT-оборудования и программного обеспечения вооруженным силам США.

– А еще? – спросила Хелена.

– Ну, я играю со своими помощниками и студентами в шахматы и другие игры.

– Им удается вас обыграть?

– Довольно редко, – усмехнулся Вагнер. – Я понимаю, к чему вы клоните. Но нет, я не пользуюсь электронными вычислениями. Меня и при жизни редко обыгрывали, даже Джон. Не сочтите, что я хвастаюсь.

– Ни в коем случае. Еще вопрос. Я понимаю, что компьютер не нуждается во сне. И в теории ваш разум может работать круглосуточно. И все же – вы когда-нибудь отдыхаете?

– Вы правы – только живые люди нуждаются во сне. И это наша слабость. Нет, я никогда не «сплю». Я могу отключиться на какое-то время, но зачем? При жизни мне катастрофически не хватало времени на все, что я хотел бы сделать. В том числе потому, что нужно было спать. Сейчас я не нуждаюсь во сне, и это прекрасно. Я могу работать круглые сутки, и мне это нравится.

– Все же я бы хотела, чтобы вы иногда отдыхали, – сказала Хелена, – хотя бы два-три часа в сутки. Людям нужен сон, не только чтобы восстановить физические силы. Ум тоже нуждается в отдыхе. А теперь, если вы не возражаете, я бы хотела провести несколько психологических тестов.

Следующие сорок минут они занимались тестами и упражнениями.

– Завтра я приду к вам снова, – сказала Хелена под конец. – Назначьте любое время, какое хотите. В это время мы будем встречаться каждый день.

Тут Вагнер впервые выказал недовольство – губы его чуть скривились, а глаза сузились. Но лишь на мгновение.

– Хорошо, – сказал он. – Джон передаст вам. Он проводит вас в ваши апартаменты. Располагайтесь, будьте как дома.

– Благодарю вас, – ответила Хелена.

* * *

Вагнер летал.

Его вселенная состояла из цифр. Перед ним проносились улицы, здания, целые небоскребы, состоящие из строчек бинарного кода. И он был властелином этого цифрового мира. Вагнер мог перенестись из одной его точки в любую другую. Мог сдвигать или раздвигать его топологию, расширять, сужать, разбирать, надстраивать. Но больше всего ему нравилось проноситься между башнями из цифр, периодически обнаруживая изъяны в коде и тут же их исправляя. Да, он воспринимал это как полет, хотя ясно было, что это всего лишь смена кадров перед его «глазами».

В этом мире он был царь и бог, высшая сила, единственный творец. Его власть была безгранична. В этом мире не было места Максу Гринвуду и другим его мерзким одноклассникам, не было места родителям, правительству, Super Brain с их директором, Хельге Шнайдером. И не было места этой своенравной стерве, Хелене Допплер.

Это был его мир, а враги хотели его разрушить. Так же, как они разрушали его жизнь. Они были созданы только для того, чтобы разрушать, они не умели ничего другого, кроме как разрушать. И вот теперь они снова пришли разрушить то, что он создавал долгие годы.

Выстраивая очередное здание из цифр, Вагнер говорил себе: «Я этого не допущу. Я не позволю им погубить все это».

* * *

Прошло два месяца. Хелена и Вагнер встречались каждый день и проводили вместе час. Хелена просила выделить для сеансов помещение поменьше, но Вагнер наотрез отказался встречаться где-либо еще, кроме конференц-зала. Видимо, он чувствовал себя значительнее и увереннее, когда его лицо выводил огромный проектор. Насколько знала Хелена, в операторской его изображение выводилось на таком же большом экране. Вагнер хотел быть и ощущать себя гигантом, в то время как она была маленькой и, в его глазах, беспомощной. Так, по крайней мере, рассуждала Хелена.

Вагнер из раза в раз выказывал свое нетерпение и раздражение. Он не уставал говорить ей, что час в день, который они тратят на психоанализ – это час, отнятый от его работы и, как следствие, потерянный час. На что Хелена невозмутимо отвечала, что сейчас у Вагнера времени предостаточно и торопиться ему некуда – ведь он бессмертен. В ответ тот неустанно напоминал ей о Super Brain, которые дышали ему в спину со своей самообучающейся нейросетью.

В какой-то из дней Вагнер со вздохом заявил:

– Неуважение ко времени в нашем мире воспринимается как что-то вполне приемлемое и даже нормальное. А ведь это, по сути, убийство! Вот смотрите, за то время, что вы здесь, на ваши сеансы ушло шестьдесят часов. То есть два с половиной дня. Это то же самое, если бы вы пришли ко мне за два дня до того, как я умру своей смертью, и пустили пулю мне в лоб. Но знаете что? Вы бы этого не сделали потому, что не успели бы! Потому что вы бы уже застали бездыханный труп. Потому что десятки и сотни людей до вас уже приходили, чтобы убить меня чуть-чуть раньше – кто на два с половиной дня, кто на час, кто на пять минут, но чуть-чуть раньше, чем мне положено умереть. В итоге я расстался бы с жизнью еще младенцем. Едва ли мне удалось бы дожить хотя бы до пяти лет.

Она пыталась объяснить ему, что ее работа призвана в том числе помочь развитию его детища, устранению ошибок и совершенствованию. Но Вагнер не желал этого слышать. Он считал, что для анализа психических процессов в его мозгу достаточно отчетов о работе системы, которые составлялись автоматически. Хелена их тоже изучала. Они были похожи на графики, получаемые в результате компьютерной томограммы головного мозга. Из них действительно можно было много почерпнуть, но они ничего не говорили о личности Вагнера и о том, что в ней меняется.

Каждый день после сеанса Хелена приходила в выделенные ей апартаменты и несколько часов занималась анализом данных, которые удавалось получить из сеансов с Вагнером и из электронных отчетов. Никогда еще за свою карьеру она не погружалась в это дело так глубоко. Она изучала каждый дюйм графиков, сопоставляя их с другими данными, сравнивала, выводила закономерности и отслеживала изменения, а потом сверяла все это со своими конспектами сеансов.

Картина перед ней складывалась вполне ясная. Вагнер день ото дня все больше терял психическое равновесие. В первые дни это было незаметно. Этот процесс либо начался не сразу, либо поначалу протекал очень медленно. Но постепенно перед ней вырисовывался график, похожий на гиперболу. Так, например, постоянно повышался процент задействованной мощности сервера. Если по прибытии Хелены сервер работал лишь на 50–60 процентов доступной мощности, то к сегодняшнему дню уже не опускался ниже 65 процентов. То же самое можно было сказать и о температуре процессоров.

Да, на первый взгляд повышение было незначительным и в запасе оставалось еще достаточно мощности. Но Хелена знала, как развиваются подобные процессы. Не в компьютерах, конечно, а в человеческих головах. Поначалу психическое состояние почти не меняется. Запасы психологической устойчивости расходуются очень медленно. Постепенно изменения становятся заметны, но вполне терпимы, и их можно списать на сезонный стресс или временную депрессию из-за накопления внешних раздражителей. Но срыв происходит моментально. Почти молниеносно. Всего за день или два человек мог пройти путь от относительной устойчивости до полного безумия.

Камень может катиться по склону часами, но в пропасть срывается в один миг. Не зря графики из электронных отчетов походили на гиперболы. Именно этим графиком можно было изобразить историю болезни очень многих ее пациентов. Сначала медленный рост, а потом резкий скачок вверх, который уже не остановить. А ее задача заключалась как раз в том, чтобы поймать этот момент. Остановить катящийся камень на самом краю пропасти – ни раньше, ни позже.

* * *

Он злился. Вагнера раздражало буквально все. Проблемы в разработке «Цезаря», которые раньше виделись лишь мелкими трудностями. Сотрудники, которые последнее время были будто отмороженные, хотя раньше проявляли чудеса сообразительности и эффективности. Даже Джон, его главная надежда, его отдушина при жизни, теперь больше напоминал двоечника, который постоянно раздражает учителя своей тупостью.

Но больше всего Вагнера выводила из себя Хелена Допплер. Эта наглая, высокомерная мозгоправка просто выводила его из себя. Каждый день под предлогом психоанализа, под предлогом оценки его здоровья эта женщина ковырялась в его прошлом, которое он долго и старательно пытался забыть. И что за дело ей было до малолетнего садиста Макса Гринвуда; до всех женщин, которые выбросили его, будто старую куклу; до фанатично верующей матери; до отца-алкоголика, который регулярно избивал и ее, и сына до тех пор, пока сам не сдох на обочине шоссе, в очередной раз напившись до беспамятства? И до его отношений с Хельге Шнайдером и всей его кодлой? Какое ей до этого всего дело? Почему она поднимала все эти истории на каждом чертовом «сеансе»? Обмусоливала их, увлеченно препарировала, будто патологоанатом очередной труп. Даже когда они играли в эти дурацкие ассоциации, она постоянно наводила его на мысли или о родителях, или о школе, или о конкурентах. Для чего? Для чего она вообще заставляла сидеть его с ней каждый день?

Вагнер был так зол, что временами психовал и ломал собственноручно возведенные здания из цифр, едва увидев в них малейший изъян. Он сбивал и крушил их, заставлял рассыпаться на отдельные строчки, единицы и нули. Потом, немного успокоившись, мысленно вздыхал и возводил все заново.

Сейчас он готов был объявить войну. Он должен был защитить свой мир любой ценой.

* * *

– А вы что об этом всем думаете, мистер Уайт? – спросил замминистра обороны США Йен Паркер. Для этого разговора Хелене и Уайту пришлось выехать из комплекса в офис-представительство компании Вагнера в Даунтауне. Сейчас они втроем сидели за столом в переговорной, и Хелена только что закончила излагать Паркеру суть своего отчета. Точнее, вдвоем. Паркер, находящийся в Вашингтоне, присутствовал на встрече лишь в виде голограммы.

– Выводы доктора Допплер притянуты за уши, – сказал Уайт. – Да, действительно, последнее время нагрузка на серверы увеличилась. Но это не повод для беспокойства. Просто работа над «Цезарем» стала чуть интенсивнее. Профессору приходится просчитывать больше данных, чем раньше. Но у нас еще достаточный запас мощности, и мы это контролируем. Поверьте, мы сами не хотели бы раньше времени износить оборудование. Оно стоит немалых денег, а его замена и подавно обойдется в круглую сумму. И если уж на то пошло – сервер стоит на предохранителе. В критической ситуации он отключится сам по себе.

– Вы не понимаете, – сказала Хелена. – Последствия могут быть гораздо серьезнее, чем преждевременный износ оборудования. То, что происходит с Вагнером, очень похоже на начальную стадию маниакального расстройства, хоть и происходит в электронном мозгу. Я сталкивалась с такими случаями. Такие пациенты страдают манией величия. Они крайне агрессивны, но при этом не импульсивны, а расчетливы. От них можно ожидать чего угодно. Однажды пациентка с подобным диагнозом захватила в заложники санитара и пыталась таким образом сбежать. Я могу вам рассказать десятки подобных случаев из своей практики или те, о которых я читала и слышала от коллег. Их психофизические показатели очень похожи на то, что я видела в электронных отчетах. И поведение схоже. Они считают злодеями всех вокруг, всех обвиняют в каких-нибудь преступлениях, а себя считают чуть ли не ангелами. Они повсюду видят заговор, причем глобальный. И этот заговор всегда направлен против них лично. Разница лишь в том, что те пациенты обвиняли близких, а Вагнер – мир в целом, и в особенности – правительство.

Говоря это, она переводила взгляд с Паркера на Уайта, надеясь встретить понимание в глазах хотя бы одного из них. Но Паркер сохранял каменное выражение лица, а Уайт вовсе смотрел на нее со злобой.

– А еще разница в том, – вставил Уайт, поворачиваясь к Хелене, – что ваши пациенты все это выдумали, а у профессора действительно есть причины видеть вокруг заговор. Это следует из масштаба его личности и влияния.

– Вот именно! – парировала Хелена. – Это как раз усугубляет его расстройство. Он железно уверен в своей правоте, и это подстегивает его манию!

Уайт усмехнулся, хотя в лице его не было веселья, и сказал:

– Мне кажется, доктор Допплер, вы просто пытаетесь залатать дыры в своих рассуждениях, выдумывая всякую чепуху. И это, по-моему, лишь доказывает вашу предвзятость. Вкупе с вашим происхождением…

– Довольно! – перебил его Паркер. – И вы двое еще называете себя учеными? Лично я вижу двух уличных торговок, которые не поделили проходное местечко.

Он выдержал паузу и строго посмотрел сначала на одного, потом на другого собеседника, после чего продолжил:

– Мистер Уайт, я понимаю, что вы, как и ваш любимый руководитель, всюду любите искать происки ваших немецких конкурентов. Но вы не можете подвергать сомнению компетентность доктора Допплер из-за ее гражданства. Ее кандидатура была рекомендована международными организациями, и вы об этом прекрасно знаете.

Уайт поджал губы, но ничего не ответил.

– А вы, доктор Допплер, – продолжил Паркер, – должны перестать сеять панику. Я сохраню ваш отчет, но предпринимать мы пока ничего не будем.

– Вы хотите дождаться, когда Вагнер и впрямь свихнется?

– Прекратите! Во-первых, я все еще не верю, что это возможно. А во-вторых, ничего не случится. Вагнер не представляет никакой угрозы, пока не подключен к внешним сетям. На этом я хотел бы закончить наш разговор.

Уайт после этих слов тут же встал и вышел из переговорной, хлопнув дверью и даже не попрощавшись.

– И еще, доктор Допплер, – добавил Паркер, – вы же помните, что не имеете права передавать данные в ООН или еще куда-либо без моего согласования?

Хелена кивнула. Она помнила. Она была связана договором о неразглашении государственных сведений, и его нарушение подпадало под уголовную юрисдикцию США.

– Советую вам не забывать об этом, – сказал Паркер и, тоже не прощаясь, отключился.

Его голограмма сверкнула и исчезла, и Хелена осталась в переговорной одна.

* * *

– Мне это надоело, – заявил Вагнер на очередном сеансе неделю спустя. – Пора уже это заканчивать.

Весь предыдущий час он старательно отлынивал от проводимых тестов, а на вопросы отвечал неохотно и кратко. Как и во все предыдущие дни. С каждым сеансом он все больше закрывался от нее.

– Заканчивать что? – спросила Хелена. – Наши сеансы?

– Нет, – сказал Вагнер и на какое-то время замолчал.

Хелена молча и напряженно ждала, не пытаясь снова разговорить его.

– Я должен остановить это безумие, – наконец сказал Вагнер. – Я не могу больше позволить другим людям решать.

– Решать что именно? – спросила Хелена.

– Что угодно. Как и когда мне работать. Подключаться к внешним сетям или нет. Мою судьбу. И вообще чью-то еще судьбу. И знаете, доктор, я понял это благодаря вам. Не попытайся вы сделать из меня сумасшедшего, я бы не убедился в одной вещи. Я гений. Природа еще не создала разума более совершенного, чем мой.

Хелена отложила блокнот, сложила ладони в замок и сказала:

– И правда. Вы знаете, я считаю, вы абсолютно правы.

Лицо Вагнера на экране расцвело, он заулыбался, а глаза его заблестели.

– Но люди недалекого ума всегда боялись гениев, всегда клеймили их сумасшедшими, сажали в психушку, тюрьму, сжигали на кострах. А сегодня вы решили выключить гения. Вы решили, что можете одним-единственным нажатием кнопки уничтожить гения, а вместе с ним и причины своих страхов. Но я вам вот что скажу – я не позволю! Я не дам вам уничтожить ни меня, ни мое детище. И я больше не дам вам принимать решения, которые могут касаться других. Вы только подумайте – мы отдали власть в руки идиотов, которые чуть не устроили нам ядерную зиму. Нельзя больше такого допустить.

– И как же вы намерены не допускать этого больше, профессор? Что вы намерены сделать, чтобы идиоты больше не могли ничего решать?

– Я все исправлю. Пришла новая эра, – сказал Вагнер. – Эра чистого разума. Эра, когда разум решает все.

«Ну вот и все, – подумала Хелена. – Вот и свершилось…»

– И чей же это будет разум? – спросила она. – Неужели?..

– Мой. И вы ничего с этим сделать не сможете, доктор Допплер.

Хелена встала со своего кресла и рванулась к двери. Но та вдруг издала короткий писк, а индикатор на ее ручке сменил цвет с зеленого на красный. Хелена дернула дверь, но та оказалась заперта. Она вытащила свой электронный пропуск и приложила его к считывателю рядом с дверью, но тот не среагировал. Хелена была заперта, заперта в этом конференц-зале, и теперь только Вагнер мог ее освободить. А она знала, что он не станет этого делать.

– Прощайте, доктор Допплер, – сказал Вагнер.

И его лицо исчезло с экрана, а сам экран выключился.

* * *

Изображение профессора появилось на экране в операторской на полчаса раньше, чем Уайт того ожидал. Все присутствующие в это время сотрудники, которых было около двадцати человек, оторвались от своих дел и посмотрели на профессора. Уайт собрался было что-то спросить у Вагнера, но тот начал раньше, чем Уайт успел даже раскрыть рот:

– Джон, ты должен сейчас же включить маршрутизаторы.

Уайт от такого заявления замер и долго не мог ничего не сказать. По операторской пробежал удивленный шепоток.

– Сейчас же, Джон! – закричал вдруг Вагнер.

Уайт подскочил в кресле и наконец сказал:

– Но, профессор… Вы же знаете… Мы не можем подключать вас к внешним сетям без разрешения правительства. Я не могу включить маршрутизаторы.

– Да плевал я на разрешение правительства! – рявкнул Вагнер. – Если ты сейчас же не включишь чертовы маршрутизаторы, я вас всех убью прямо в этой комнате.

Когда он это сказал, двери операторской заперлись так же, как до этого они заперлись в конференц-зале. А из окна вентиляции с шипением повалил белый пар. Он опускался к полу и расползался по воздуху, будто туман. Но это был не туман, а жидкость для охлаждения процессоров. Уайт знал, что ее запасов в комплексе достаточно, чтобы устроить в операторской юпитерианскую зиму.

В помещении резко похолодало. Люди закричали. Кто-то бросился к дверям, но те оказались заперты. Тогда подчиненные Уайта попытались выбить их стульями. Но двери были слишком прочными, и от таких ударов на них не оставалось и царапины.

– Я беру управление комплексом на себя, – сказал Вагнер. – И если ты сейчас же не предоставишь мне доступ к внешним сетям, все люди в этой комнате замерзнут насмерть, Джон, и это будет на твоей совести. Хотя чего это я – ты же сам умрешь. Так что пошевеливайся!

– Профессор…

– Скорее, Джон!

Уайт рванулся к панели управления и начал быстро клацать по клавиатуре.

– Назовите пароль, мистер Уайт! – сказал голос компьютера.

Уайт потянулся к микрофону и выстрелил речью, похожей на бессмысленный набор слов и звуков на нескольких языках, которая длилась около минуты.

– Доступ предоставлен! – объявил компьютер.

– Очень хорошо! – сказал Вагнер.

Он не открыл двери операторской, но поток охладителя из вентиляции иссяк. Кто-то включил отопление на полную мощность, и стало немного теплее.

– Извини, Джон, не хотел тебе угрожать, – добавил он. – Вас я убивать не хотел бы. Я отпущу вас, если буду уверен в своей безопасности. Но сначала я должен кое-что сделать…

* * *

Йен Паркер в ужасе наблюдал за двумя точками на радаре – движущейся и неподвижной. Первая из них обозначала ракету дальнего действия класса «земля – земля». Эту ракету запустили не исламские террористы, русские, китайцы или еще какие-то внешние враги. Она принадлежала ВВС США и вылетела по их приказу. Точнее, по приказу одного из их компьютеров, которые все разом вдруг вышли из подчинения законных хозяев.

А второй точкой был Белый дом, в котором сейчас проходила встреча президента с китайскими дипломатами.

В предыдущие несколько минут Паркер носился по штабу, срывая голос и требуя от своих подчиненных-программистов «сделать что-нибудь». Но теперь он просто стоял и тупо смотрел на радар, понимая, что беду уже не отвратить. Поздно было сбивать или перенаправлять ракету.

Как ни старались сотрудники штаба в эти несколько минут, они не в силах были что-то сделать. Все их оборудование вдруг перестало реагировать на любые манипуляции. Будто компьютеры, на которых они работали, вмиг стали игрушечными.

Паркер не смог бы вспомнить такой мощной и такой успешной кибератаки. Всего за несколько минут все оборонные системы США были взломаны и вышли из-под управления спецслужб. Когда те спохватились, было уже поздно. И вот теперь с базы американских ВВС на мысе Канаверал летела ракета, устремленная к Белому дому, и никто не мог ее остановить.

Движущаяся точка на радаре достигла своей цели. Йен Паркер закрыл глаза и схватился за край ближайшего стола, чтобы не упасть.

* * *

– Меня зовут Карл Эдвард Вагнер, – услышали зрители центральных телеканалов и кинотеатров по всему миру. – И я только что уничтожил правительство Соединенных Штатов Америки. Я хочу объявить, что отныне вы все находитесь в моей власти…

* * *

– Нет, доктор Допплер, мы не можем отключить сервер, – доносился до нее голос Уайта по рации. – Он запер нас всех в операторской. А отключить серверы можно только из коридоров, где они стоят. И я не могу сейчас связаться с охраной, потому что Вагнер контролирует все устройства связи в комплексе.

– Я же говорила! – сказала Хелена, пересекая комнату из конца в конец. – Я вам говорила! И что нам теперь делать?

– Погодите-ка… Черт возьми!

Уайт замолк.

– Что? Что такое?!

Хелене пришлось долго его звать, прежде чем он ответил.

– Он захватил все серверы вооруженных сил США и сбросил ракету на Белый дом. И…

Хелена остановилась. Что-то кольнуло у нее в сердце.

«Эта игра зашла слишком далеко, – подумала она. – Я не справилась. Я…»

Она заставила себя отбросить эти мысли и снова взяла рацию.

– Джон! – позвала она. – Вы видите сейчас данные на ваших экранах?

– Да, а что?

– Как там с уровнем мощности?

– Ну, он поднялся до 70 процентов. И ползет вверх.

Хелена снова стала ходить по комнате в задумчивости.

– Вы говорили, что при 90 процентах активируется предохранительная система. И тогда сервер отключится сам собой. Это так?

– Да, но… – Уайт горько усмехнулся. – Это нереально. Чтобы заставить профессора жечь серверы на 90 процентов…

– Это наш единственный шанс. Вы можете сделать что-то, чтобы загрузить его еще сильнее?

– Ну, мы бы могли включить обработку «Цезаря». Несколько раз… А еще диагностику системы…

В общем, да. Мы это можем. Но этого не будет достаточно. Может быть, мы и разгоним его до 80 процентов, но и только.

– У меня есть мысль, как добрать остальное. Вот только мне нужно, чтобы он вернулся сюда.

– Но что вы можете сделать? – спросил Уайт. – Вы же не…

– Не думайте об этом. Приступайте к тому, о чем вы говорили.

Она отложила рацию и, продолжив свою нервную и бесцельную ходьбу, начала думать о том, как заставить Вагнера вернуться. Но ей, однако, не пришлось ничего предпринимать. Спустя какое-то время Вагнер явился сам. Экран перед ней включился, и на нем появилось лицо профессора, злобно ухмыляющееся.

– Ну что, соскучилась по мне, стерва? – сказал Вагнер.

Хелена прекратила ходьбу, посмотрела ему в глаза и спросила:

– Вы что-то еще хотели мне сказать?

– Да. Я хотел тебе сказать, что стал хозяином мира, как и собирался. А ты скоро сдохнешь так, как этого заслуживаешь. Как заслуживают все, кому ты помогала. Ты будешь сидеть в этой комнате и подыхать от голода и жажды. Тебя ждет несколько потрясающих дней, которые станут последними в твоей жизни, дрянь.

Хелена покивала и ответила:

– Вижу, ты вообразил себя умником, Швайгер[1].

– Как ты меня назвала? Откуда ты?..

– Откуда я знаю, как обзывал тебя Макс Гринвуд? Я виделась с ним. И еще много с кем из твоего жалкого детства. Очень интересное у тебя было детство, Швангер. Вполне, впрочем, такое, какое заслуживает неудачник вроде тебя. Один тот случай, когда тебя окунули головой в лужу, чего стоит!

И она вдруг злобно расхохоталась.

– Кстати, Макс просил передать привет, – сказала Хелена спустя какое-то время. – Он просил тебя не забывать, что ты навсегда останешься его псинкой. Что ты ничтожество, всегда был им и будешь!

– Заткнись! Заткнись, тварь! – проорал Вагнер. – Я сотру в порошок и тебя, и Гринвуда. И всех людишек, подобных ему. Такие просто не должны жить. Садисты, пьяницы, казнокрады, мозгоправы… Вы все будете гореть в огне.

– Я смотрю, ты и про папашу своего вспомнил? – не унималась Хелена. – Ты его случайно не сам укокошил? Ты же псих, с тебя станется. Что, в общем, не удивительно, если посмотреть на твою мамашу…

Последнюю фразу Хелена тоже не придумала – она принадлежала отцу Вагнера.

– Если ты сейчас же не заткнешься…

– Ничего ты мне не сделаешь, Швангер! Ты слабак. А еще ты такой же скучный и бесполезный, как твои дурацкие коды. Кому нужен зануда вроде тебя?

А теперь она пустила в ход риторику Сары Рокс, его последней любовницы.

– Ах ты, змея!

Хелена снова засмеялась ему в лицо.

– Я же говорю! Даже обзываться нормально не умеешь, лузер. Ты ошибка природы, Швангер.

Хелена продолжала в том же духе, поливая его грязью и цитируя всех, кто когда-то нанес Вагнеру оскорбление, до тех пор, пока он не разразился ответной тирадой.

Вагнер начал орать на нее, браниться и всячески оскорблять. Поток ругательств не утихал несколько минут, и все это время изображение Вагнера металось из конца в конец экрана. Пожалуй, будь у него физическое тело, он бы сейчас кинулся на нее с кулаками.

– Да пошла ты к черту! Хотела убить меня – и не получилось? И теперь решила хотя бы поиздеваться?

– Да, хотела, – сказала Хелена. – Жаль, что не получилось. Жаль, что тебя не прикончил Макс или твой папаша-алкоголик. А еще лучше, чтоб твоя чокнутая мамаша сделала аборт.

– Иди к черту, тварь! – заорал Вагнер, надрываясь.

Он еще несколько раз выкрикнул ей в лицо слово «сдохни», после чего исчез.

* * *

Вагнер летел сквозь свой цифровой мир. Просто летел, без цели, только чтобы убежать как можно дальше от этой женщины и от всего, что она наговорила.

Он пытался сосредоточиться на какой-нибудь полезной задаче, но не мог. За что он ни хватался, все тут же рассыпалось. Ему постоянно приходили уведомления от «Цезаря» и системы диагностики, но он их в злости отбрасывал.

Его преследовали мрачные мысли, и он бесился. Перед его мысленным взором то и дело вставал Макс Гринвуд, или отец, или мать, или Хельге Шнайдер, или Хелена Допплер. Они преследовали его, как гончие псы.

В какой-то миг он даже увидел Макса воочию. Тот стоял посреди его цифрового города, его мира, его священной обители. Он тоже состоял из цифр и был гигантом. И он крушил здания. Он ломал мир Вагнера, уничтожал плоды его трудов, так же как до этого он ломал его вещи и части тела.

– О, привет, Швангер! – радостно закричал Макс и пнул ногой еще один небоскреб.

Тот взорвался вихрем цифр и разрушился. Вагнер вдруг понял, что его одолевает головная боль, какой он не испытывал никогда при жизни.

– Иди сюда, Карл! Поиграем. Давно я не играл с тобой, псина. А ведь я так люблю с тобой играть!

«Я убью тебя, мразь! Я убью тебя!» – думал Вагнер.

Тут рядом с Максом появился Эдвард Вагнер. Он шатался и спотыкался. Он тоже был гигантом и ломал здания из цифр, но не специально, а просто потому, что не держался на ногах.

– Эй, Карл, гаденыш! А ну, иди сюда, сопляк!

Вслед за Максом и отцом в цифровой мир ворвались и другие ненавистные Вагнеру люди. Их были десятки, а потом сотни, и они стали заполнять собой все вокруг. И он ничего не мог с этим сделать. В его мире вдруг стало темнее, и эта темнота все сгущалась.

«Уходите! – мысленно кричал Вагнер. – Уходите, вы здесь чужие! Проваливайте, сволочи!»

Но они его не слышали. Они продолжали насмехаться над ним и ломать его мир. А темнота становилась все темнее и в какой-то миг стала кромешной и непроглядной. Вагнер потерял сознание.

* * *

«Перегрузка системы!» – высветилось на мониторе перед Уайтом и на всех остальных мониторах в операторской. «Перегрузка системы! Требуется экстренное выключение!»

После этого все мониторы и основное освещение погасли.

* * *

Хелена поняла, что все удалось, когда индикатор на двери потух. Не сменил цвет с красного на зеленый, а именно потух. Так же как и монитор и все приборы в зале.

Она вышла в коридор и встретила нескольких сотрудников и охранников, которые спешили отключить серверы от питания, пока Вагнер не включился опять.

Хелена дошла до КПП и забрала свой телефон в камере хранения. Она вышла за территорию и, убедившись, что рядом никого нет, набрала номер. Дождавшись ответа, заговорила по-немецки:

– Герр Шнайдер? Все хорошо, Вагнер отключен.

Я в ближайшее время прилечу в Мюнхен и подробно вам отчитаюсь. Но главное, что могу вам сказать, – цель достигнута. Мы дискредитировали Вагнера. Больше его не рискнут включить. Хотя без жертв не обошлось…

– Не переживайте, доктор Допплер, – отвечал Хельге Шнайдер. – Это не ваша вина. Вы сделали все, что в ваших силах. Это была превосходная работа.

Дарья Сницарь

Семейное дело

Родилась в 1994 году в Керчи. Выпускница Московского государственного лингвистического университета, переводчик с испанского, английского, шведского языков. Журналист, специалист по Латинской Америке. Участник Всероссийского молодежного образовательного форума «Таврида». Книжный блогер (Instagram: @dariasnitzar_books).

Автор мистического романа о Крыме «Мистерия».

Немногочисленные посетители самого маленького и захламленного из керченских антикварных магазинчиков, увидев за прилавком его владельца – хмурого сорокалетнего мужчину в квадратных «профессорских» очках, с жидкими русыми волосами и глубокими залысинами, кажущегося немного женственным из-за жеманно поджатых губ, – принимали его за скучного человека, живущего заурядной, монотонной жизнью. А между тем этой ночью Олег собирался разграбить древний склеп.

Ожидая, когда наконец придет его партнер по бизнесу и будущий сообщник, он с недоумением вспоминал предсмертные слова отца, указавшего путь к кургану: «Если понадобятся деньги и ты надумаешь лезть за золотом, возьми приятеля – кого не жалко. Один смотри не суйся».

Старик, чья кожа стала желтее песка Городского пляжа, а синие вены на руках поднялись волнами, заговаривал о склепе не единожды, но, так и не высказавшись, замолкал. Вот и в последний раз он прервался со словами: «Ну а что дальше – сам поймешь, если не дурак». А на следующий день умер.

Олег откинулся на спинку стула и принялся в тысячный раз рассматривать морские пейзажи, висящие под потолком. Потом взгляд его перескочил на выполненный в масле Царский курган с уникальным уступчатым сводом из камней ракушечника – местную достопримечательность. Он попытался представить, что за усыпальницу они сегодня найдут. Много ли золота вынесут?

Олегу становилось обидно от мысли, что его старик знал: однажды семейное дело поистреплют штормы, и сыну придется отыскать среди упрятанных на чердак вещей блокнот с «картой сокровищ», вычерченной синей ручкой. Вряд ли отец предвидел пандемию коронавируса и наступивший из-за нее мертвый штиль: мало посетителей, еще меньше покупок. Однако на протяжении одиннадцати лет, что он хозяйничал в лавке, кризисы, должно быть, приходили с регулярностью приливов, и старик понимал: с его смертью мир не изменится.

В бытность Олега владельцем магазина на семейное дело дважды обрушивался «девятый вал»: помимо нынешнего, был еще один кризис, в 2014-м. Тогда он не захотел воспользоваться отцовским блокнотом. Вместо этого взял в дело партнера – Петю, бывшего одноклассника. В школе они почти не общались, но когда большая часть прежних товарищей разъехалась – кто в Симферополь, кто в Киев, кто в Москву, – сблизились.

Петя был низкий, светловолосый, скромный, с вечными красными пятнами под глазами и сутулой спиной. По призванию – археолог, по способу зарабатывать деньги – моряк. Плавал ради красавицы-жены – бойкой синеглазой женщины, тоже из их двадцать третьей школы, – пока она не устроилась администратором в спа-салон на хорошую зарплату. Тогда Петя вернулся к поискам себя: писал краеведческие очерки для местных газет, в летний сезон подрабатывал экскурсоводом. Олег взял его «тепленьким»: пока оставался еще запал и большие деньги, полученные за рейсы. Соблазнил вложиться в магазин, стать младшим партнером. Взамен Петя получал часть прибыли и право пополнять ассортимент лавки на свое усмотрение. Олег видел в партнере не реализовавшего себя археолога. А должен был – виновника будущих проблем.

Петя жадно скупал предметы старины. Он платил даже охотнее, если лот оказывался дорогим и неходовым. Подобно слоям ила, в лавке оседали надтреснутые молочники, граненые флакончики из-под духов, помутневшие иконы, дилетантские скульптуры. Олегу приходилось «плясать» перед клиентами, чтобы хоть как-то проворачивать массу скопившихся в магазине вещей. Во время пандемии, когда столь многие были готовы продавать реликвии и лишь некоторые – покупать, задача его стала невыполнимой.

Олег мечтал однажды вернуть партнеру деньги и вновь превратиться в единоличного хозяина лавки. Теперь он понимал: проблема заключалась даже не в Пете. Просто антикварный магазин в не самом популярном приморском городе Крыма не может прокормить двух взрослых мужчин. Вопрос лишь в том, когда их качающаяся лодка зачерпнет воду.

Рабочее время уже подошло к концу. Олег запер входную дверь и вернулся к столу. Потом выудил из портмоне металлический ключик, наклонился, открыл стоявшую в ногах тумбочку и отворил спрятанный в одном из отделений мини-сейф. Достал четыре предмета. Советского литого мальчика-рыбака на постаменте с круглой вмятиной. Золотой слиток странной формы, похожий то ли на скребок, то ли на осколок челюстной кости. Античную монету с изображениями львиной головы и шестиконечного цветка. Зажигалку убитого под Керчью фашиста. Единственные по-настоящему дорогие для него вещи во всей лавке.

Олег не считал себя ценителем истории. Он смыслил в антиквариате, но не пытался, как Петя, спасти от исчезновения в море времени всякий попавшийся на глаза предмет. Выплыть из пучины были достойны лишь немногие, особые вещи, установившие лично с ним ментальную связь. Эти сокровища он не продал бы ни за какие деньги.

Вот, скажем, золотая «челюсть», принесенная отцом из склепа, подарок на девятнадцатый день рождения. Олег не знал ее возраста, истории, но, держа вещицу в руках, ощущал завораживающую, мрачную энергию. Слышал шепот неразгаданной тайны.

На «челюсти» лежал темный отпечаток смерти. Исходивший от нее фон заглушал слабую ауру сотен других вещей, разложенных совсем рядом – под стеклянными витринами и в строгих шкафах. Всех этих фарфоровых статуэток, бюстов вождей, самоваров, икон и хрустальных рюмок. Но Олегу нужна была лавка со всей ее мишурой, чтобы, затаившись, ждать новой встречи с подлинной историей.

Местные краеведы-любители, по его мнению, не понимали главного. Вся Керчь – это большой могильник. Пролитая за город кровь – Черное море. Песок его – молотые кости…

Размышления прервал стук в дверь. Отперев, он увидел на крыльце Петю, притащившего крупный предмет, обернутый байковыми одеялами и листами газеты «Боспор». Олег оторвал полосу бумаги и увидел, что это напольные часы с маятником. Передняя деревянная рама была со сколом, по стеклу тоже шла трещина. Очередная вещь, способная пылиться в лавке годами.

– Ты хоть торговался? – Олег со вздохом посторонился. – Молви «да», мой турецкий лавочник. Скажи «да», египтянский делец.

– Со старушками не торгуюсь, – весело пропыхтел Петя, волочивший часы. – Представь, через год-другой наследники раскололи бы их на дрова.

– И дрова купили бы охотнее…

«Зря дал ему ключи от машины», – пожалел Олег. Петины поездки всегда заканчивались громоздкими, дорогими покупками. Но Олегу было совестно ему отказывать. Раз уж последние шесть лет лавка не приносила хорошего дохода, партнер имел право хотя бы получать удовольствие.

Олег помог Пете разместить часы на свободном пятачке между двумя шкафами и сказал:

– Ладно, поехали ко мне. Не перетрусил еще? Не слишком крутое преображение: из бывшего студента-археолога в черного копателя?

– Нет. С тех пор как ты рассказал о склепе, я мечтаю туда попасть. Даже последствий не боюсь. Чем бы это ни кончилось.

Они встретились глазами. Во взглядах плескалась холодная решимость, подобная декабрьскому морю. Решимость преступить закон. Тем, кто будет замечен за разграблением древнего кургана, светит тюремный срок. И мало не попасться с грязной лопатой, нужно еще продать добытое. Пускай Олег знал, как это провернуть, еще с того раза, когда помогал отцу избавиться от вынесенных из склепа золотых слитков. Он так же знал, что просто не будет.

Они с Петей обменялись кивками и вышли на оживленную городскую улицу. Олег запер дверь, включил сигнализацию. Лавка располагалась на первом этаже жилого дома, выкрашенного в бледно-розовый цвет, с греческим орнаментом на торце. Место солидное: через дорогу наискосок находилось здание Керченского историко-археологического музея. На прибыли это, правда, не сказывалось.

Они прошли через примыкающий к дому сквер к машине – белому уазику, чуть пожелтевшему от крымской пыли. Петя отдал ключи, Олег сел за руль, и они поехали из центра города в частный сектор.

Теплый сентябрьский ветер нес по асфальту песок. Олег почти не следил за дорогой. Петя нетерпеливо ерзал в кресле: то наклонялся к торпеде, то откидывался на спинку, – и сыпал вопросами.

– А склеп какого периода? Греческий или скифский? Фрески есть? Я тетрадь для зарисовок взял. Думаешь, много ценного внутри осталось? А копать глубоко?

Олег монотонно твердил, что знает совсем мало и все со слов резковатого, властного отца – человека, не склонного к откровенности. Достоверно одно: в 1999 году тот заполучил мешок древнего золота, разбогател и открыл лавку. Часть денег перешла бы к Олегу по наследству, если бы старик дарил любовницам бижутерию вместо винтажных украшений и кофеварки вместо машин.

Олег свернул с городского шоссе и подъехал к одноэтажному бледно-голубому дому под шиферной крышей, где жил в одиночестве.

– Кстати, ты не нащебетал жене, куда мы идем?

– Нет, – ответил Петя. – Специально не заезжал домой. Сказал: везу часы аж из Алупки, задержусь на ночевку.

Разместившись в кабинете, они перепроверили вещи, изучили записи в блокноте и дождались, пока воздух за окном станет темнее толщи Черного моря. Тогда они забросили рюкзаки в уазик, доехали до конца улицы и от крайнего дома шли пешком, надеясь, что силуэты их издалека кажутся двумя песчинками, которые ветер несет по степи.

Справа вилась цепь невысоких, плоских холмов, сотворенных руками человека. Курганы в Керчи – не редкость. Одни исследованы, другие разграблены, до третьих еще не дошел черед. Олег сразу приметил нужный холм: маленький, низкий, отстоящий от гряды. На склоне росла одинокая ленкоранская акация, правда, уже сбросившая розовые венчики.

Он сверился с блокнотом и указал пальцем:

– От того дерева делаем два больших шага в сторону вершины, ну или твоих четыре, – усмехнулся, – и там копаем.

Пятью минутами позже они сбросили со спины рюкзаки и приступили. Штыки лопат с хрустом погружались в сухую землю, кромсали корни трав. Олег встал спиной к пустой степи, лицом к далеким домам. Окна с такого расстояния было не различить, но свет в них, кажется, не горел. Зарево фонарей ночного города разливалось вдоль линии горизонта.

Олег, в жизни не копавший ничего глубже могилы для кошки, взялся за дело с излишним для его лет усердием. Вспотевшие ладони быстро начало саднить, расшалилось сердце.

Они с Петей трудились без малого четыре часа, пока не наткнулись на деревянную крышку. Олег узнал ее: точно такая в 99-м исчезла с колодца на участке. А накануне отец приводил домой приятеля – рослого молодого парня с щербинкой между зубами. Олег запомнил гостя потому, что на левой руке его не хватало мизинца.

Петя окопал края крышки и резким швырком выбросил ее из ямы. Открылся темный колодец, каменная кладка, пустота. Олег склонился над входом в курган. В нос бросился неприятный душок: запах мидий, оставленных в целлофановом пакете на жаре. Склеп представился ему доисторическим моллюском, «задохнувшимся» под земной твердью. В груди вспенилось щемящее предвкушение встречи с настоящей Керчью.

– Полезай наверх за веревкой, – поторопил он Петю. – Ночь не бесконечная.

Тот выбрался из ямы, мастерски обвязал ствол дерева морским узлом, засомневался:

– Длины-то хватит? Сколько в ней? Метров десять?

– Должно хватить. Если ты макраме не наплел. – Олег встал на корточки и осветил фонариком земляной пол, находившийся примерно четырьмя метрами ниже. – Я первый полезу.

Он подвесил включенный фонарик к поясу за карабин, натянул веревку и стал спускаться мелкими пружинистыми прыжками. Удары ступней о камень множило эхо. В висках волнами бился иррациональный страх темноты. Наконец Олег ступил на пол и сразу же обернулся, рванул вверх фонарик: свет выхватил уходящий вперед и вниз коридор, называемый дромосом. Путь к погребальной камере.

Раздался отдаленный звук: будто жидкость перетекла из одного сосуда в другой. А может, то прожурчала кислая слюна у него во рту: в тишине кургана внутренние звуки организма казались внешними, враждебными. Он задрал голову, крикнул партнеру:

– Порядок, спускайся!

Петя быстро проскользил по веревке и приземлился рядом с Олегом. Они тут же сбросили рюкзаки. В свете фонариков очертания дромоса сделались отчетливее. Коридор был достаточно широк, чтобы двое взрослых мужчин могли стоять плечом к плечу. Хорошо утрамбованный земляной пол шел под уклон. Стены из ракушечника покрывали хаотично разбросанные рисунки.

– Ты глянь! – Петя поспешил к фреске, изображавшей огромный глаз с черным зрачком. Исполинское веко облепляли белые наросты с дырочками в центре, похожие на лопнувшие ракушки. – Видишь это, видишь? В керченских склепах живопись миниатюрная. Орнаменты, птички, листочки, фигуры людей величиной с ладонь. А это… – Он схватил Олега за плечо. – Давай приведем сюда археологов?

– Ага, а еще Аксенова и Первый канал, – хохотнул тот. – Они скажут, что находки ничего не стоят, и от этого «ничего» вручат нам половину.

Олег для вида посмеивался, но в груди грозой клокотало раздражение. «Черт меня дернул послушаться отца! Лучше одному идти, чем с такими энтузиастами». Петя знал теперь расположение склепа и мог навести на него каких-нибудь старых товарищей по раскопкам.

– Великолепно! – Партнер любовался изображением чудовищного зуба, достойного пасти доисторической акулы. – Надо будет зарисовать… И странно все-таки: обычно загробную жизнь изображают, а тут части тела…

– Просто художником был скифский Пикассо. – Олег стал подталкивать Петю под спину. – Идем, мы не в галерее.

Они бок о бок направились к погребальной камере. Олег краем глаза поглядывал на проступающие из темноты фрески: язык длиной с пляжный шезлонг, нос, растянувшийся от пола до потолка, ухо, похожее на спящего в позе эмбриона человека. Петя продолжал восклицать:

– Прекрасное состояние! Яркие цвета! Наши имена войдут в историю Керчи!

Олег слушал его мрачно, с возрастающей неприязнью. «Загубил лавку, а теперь хочет и спасательный круг отобрать. Лишь бы самолюбие потешить».

Впереди показалась круглая дыра вчетверо шире дворового колодца. Олег засмотрелся на нее, не глядя ступил на какую-то скользкую наклонную поверхность и перенес вес на ногу прежде, чем осознал ошибку. Он поехал вниз, клацнул ногтями по соседней стене, тоже будто бы гладкой, отшлифованной, схватился за Петю, едва балансирующего на ногах, оба упали, прокатились до края ямы и рухнули в пустоту.

Падение было недолгим, удар немного смягчил песок, но копчик все равно прострелила острая боль. Олег подобрал фонарик, огляделся по сторонам и наконец высветил главный предмет в погребальной камере: скелет руки из чистого золота. Древний мастер воссоздал остов конечности с анатомической точностью, в правильном масштабе.

Указующий перст ее был устремлен к потолку. Одного пальца-черенка не хватало.

– Спасибо… спасибо… – забубнил Петя, глядевший на артефакт сверкающими золотом глазами. – Спасибо, что взял меня с собой. Я и не надеялся… – Он подполз к руке на коленях.

Слова партнера размывали радость Олега от находки, как вода песочный замок. Он опустил взгляд и увидел возле своей ступни изогнутую золотую трубочку. Чуть поодаль лежал еще один слиток неправильной формы.

– Нам повезло, отец не все унес.

– Глянь наверх, – как-то жалобно пролепетал Петя.

Олег поднял голову. Проскочила первая абсурдная мысль: они внутри стакана-непроливайки. Песочный пол был в полтора раза больше отверстия в потолке. Ободок, с которого они соскользнули, напоминал кухонную воронку. Как вскарабкаться? Как выбраться? Стены отвесные, край воронки высоко, самому не залезть. По телу пробежала волна горячего, лихорадочного страха. Склеп – это ловушка. Ловушка для человеческих существ.

Олег первым делом схватился за телефон, но нет, связи не было.

– У тебя тоже ни одной «палки»?

Петя подтвердил.

Олег поднялся на ноги и побрел к стене. Фонарик осветил красные фрески, своей простотой напоминающие наскальные рисунки. Человечки танцуют с поднятыми вверх руками. «Нет, не танцуют, – понял он. – Карабкаются по стене. Срываются. Падают». Ему стало душно, сердце подскочило к горлу.

– Мыши в ведре…

Нельзя паниковать, надо думать.

Олег сосредоточился и будто заново услышал предсмертные слова отца, приобретшие теперь иной смысл: «возьми приятеля», тогда встанешь ему на спину и спасешься. Человека, оказавшегося здесь в одиночестве, ждала бы страшная, утомительная смерть, но их двое и есть еще шанс…

– Дурак отец, – пробормотал он. – Сказал бы лучше веревкой обвязаться.

По пути обратно, в центр камеры, к золотой руке, Олег подобрал драгоценный слиток, а после – трубочку, сунул в рюкзак.

– Только не трогай ничего! – подал голос партнер.

– Почему еще? – Олег осклабился. – Пустили ребенка плавать и говорят, чтоб не нырял.

– Это открытие важнее лавки, важнее нашего будущего.

– Скажешь тоже. – Он вытянул вперед руку с рюкзаком и нарочито медленно застегнул отделение. – До нас мешками несли, и мы унесем.

– Все думали как ты, вот и имеем на один целый курган пять разграбленных!

Олегу опротивел Петин праведный гнев, зачесались кулаки.

– Я привел тебя, я решаю!

Он вспомнил, каким образом собирается выбраться из погребальной камеры, и заставил себя успокоиться. Нельзя же ссориться с человеком, чьей помощью собираешься воспользоваться.

– Ладно, не время кизил тереть. Сначала выберемся, потом поиграем в краеведов.

Олег примерился к отверстию в потолке, присел на корточки и сказал:

– Залезай, подкину тебя бомбочкой.

Он предпочел бы первым выбраться из западни, но перед этим надо было захватить золотую руку. Так, чтобы Петя не видел и не мог помешать.

Партнер вцепился ему в лысину и протопал тяжелыми бутсами по спине и плечам. Олег попытался встать, покачнулся, но Петя ухватился за край ямы. Они не упали. Олег распрямился и проворчал:

– Ну, лети, моя бабочка, лети.

Партнер пополз по-пластунски, работая локтями. То и дело соскальзывал вниз, замирал. Потом начинал трепыхаться, лез дальше. Олег, пока мог, толкал его под пятки. Чуть не сломал пальцы. Спустя минуту отчаянных и нелепых усилий Петя перевалился через край и исчез из виду.

– Феерично, – одобрил Олег. – Полежи чуток, соберись с силами.

Он тем временем метнулся к золотой руке и выдернул ее из песка. Раздался поразительно громкий хруст, в полу появилась круглая дыра диаметром с запястье. Олег протянул было пальцы – проверить, нет ли там тайника, но одумался, ощутив усилившуюся вонь. Есть ли под полом пустоты – вопрос для чудиков вроде Пети. Ему же довольно добытого золота. Он поднялся на ноги и с полминуты наблюдал, как в дыру медленно течет песок.

Петя наверху молчал, и Олег даже успел испугаться («не передумал ли он меня вытаскивать?»), но тут прозвучал знакомый голос:

– Я готов.

Петя свесился через край ямы. Олег выпрямился, встал на носки, протянул обе руки. Прибавить бы к росту сантиметров двадцать, и их ладони могли бы сомкнуться, а так… Партнер сделал рывок вперед, пальцы соприкоснулись, но он тут же сорвался, полетел головой вниз. Попытался ухватиться за край, но только перекувырнулся в воздухе и шлепнулся на спину.

– Упал ты красиво, если хочешь знать, – заметил Олег, не желавший показать, что от страха его прошиб холодный пот. Кольцо стен будто бы сжалось туже.

– А где… артефакт? – Петя, поднявший голову, помутившимся взглядом озирался по сторонам.

– Скажи спасибо, что я его убрал, а то стал бы ты шашлычком на шпажке. Ну, вставай. Моя очередь лезть.

Петя послушался. Лицо его позеленело, глаза смотрели ошалело. Если он и возражал против расхищения склепа, то после жесткого приземления дать достойный отпор не мог. Потому Олег спешил.

– Вот так, плечи в кучку, напряги-напряги, – командовал он. – Мне б только зацепиться, а там поползу аки змеюка.

Лет пятнадцать уже его тело не знало такой нагрузки. Легкие будто схлопывались при каждом выдохе, кости ломило, горло пересохло. И вдобавок тяжеленный рюкзак с золотом тянул назад. Он выкарабкался на силе воли и пять минут приходил в себя, наблюдая краем глаза, как подрагивает на потолке отсвет Петиного фонаря. «Глядит наверх, ждет, когда позову».

– Эй! – донесся до него голос партнера. – Ты передохнул?

– Погоди, дружок. Не будем наступать на садовый инвентарь. Я скоро вернусь с веревкой.

– Позвони спасателям! Кажется, я повредил руку.

Олег не ответил, в уме шел холодный расчет. Расклад был такой: единственная их веревка привязана к дереву. Слишком короткая, чтобы дотянуть ее до погребальной камеры. Придется подняться на поверхность, вызвать помощь, отвязать веревку, спрыгнуть в дромос, надеясь не сломать ничего о земляной пол, вытащить Петю и ждать. Но тогда авантюру не удастся сохранить в тайне.

Олег решил поступить иначе. Он выбрался из кургана, свесившись в яму, прокричал: «Я до машины и обратно», – и отпрянул прежде, чем мог бы услышать ответ. Ни к чему слушать человека, брошенного в темноте.

Рассвет еще не наступил. Пожухлая трава, смоченная росой, тихо шелестела под быстрыми шагами Олега. Он думал о своем поступке со смесью вины и самодовольства. «Петя крепкий. Ну, потомится в яме, бабайку любимого вспомнит, как максимум – проплачется. Зато археологов своих не вызовет, ведь золото я унес». В голове зудела какая-то неуловимая, невысказанная мысль. Мысль о природе пустоты под полом склепа. Ему все еще слышался шорох льющегося песка.

При всей спешке Олег вернулся лишь спустя полчаса. Он захватил из багажника другую веревку и, уверенный, что пятидесяти метров будет более чем достаточно, обвязал ее вокруг ствола акации.

Первым, что поразило его по возвращении в курган, была вонь, прежде причинявшая лишь легкое беспокойство, а теперь разящая тухлым, рыбным смрадом.

– Петь? Я вернулся, да не с пустыми руками, – крикнул Олег. – Ты живой там?

Прислушался: ответа нет. Вдалеке, шурша, движется песок. И еще разок будто бы прожурчала вода.

– Слышишь меня?

Тишина. Он поудобнее перехватил фонарик и зашагал вглубь кургана. Со стен за ним следили нечеловеческие глаза. Гигантские уши слушали, как бешено билось его сердце. От далекого шелеста текущего песка руки покрылись гусиной кожей.

К краю ямы Олег подходить не стал: боялся упасть и оказаться во власти своего испуганного и, должно быть, озлобленного товарища. Вместо этого замахнулся, раскрутил веревку и кинул конец в центр дыры. В груди все обмерло от проскочившей искрой мысли: «Почему отсвета фонаря не видно?»

– Не тяни резину, тяни веревку!

Олег прождал с полминуты, то и дело вытирая испарину с висков. Потом поводил веревкой из стороны в сторону. Подергал. Нет, никто не держится.

– Ну, не хочешь… – крикнул он, но голос сорвался: страшно стало кричать, не зная, кто слушает. Кричать, когда вокруг нарисованные на стене исполинские уши, похожие на спящих людей. – Как хочешь…

Посуровевший, собранный, он стал наматывать веревку на локоть, пока на краю ямы не появился ее конец, странно блестящий в свете фонарика. Веревка была испачкана в жидком золоте. На вязкий, сияющий сироп налипли песчинки. Олег коснулся его кончиком указательного пальца: не горячо, склизко, тянется как слюна. Подумал: «А что с Петей? В обмороке? Утонул?» И еще подумал тише, втайне от самого себя: «Удачно, что жена не знает, где он».

Поразмыслив немного, Олег решил-таки спуститься по скату к краю ямы, заглянуть внутрь, хотя тело – сердцем, трепыхавшимся, как буек в шторм, крикливыми мыслями-чайками, – советовало бежать. Он обвязал себя вокруг пояса и пополз на четвереньках, понемногу травя веревку.

Дно ямы открылось ему, и от увиденного Олег едва не выпустил страховку из рук. Пола в склепе больше не было, вместо него появился отверстый рот. Красный, мясистый, с серо-коричневыми, ребристыми, как ракушки, зубами. Рот спящего на спине существа. Петя, на вид целый, но бесчувственный, бескровный, безмолвный, лежал на ложе языка. Его раскинутые в стороны руки завязли в золотой слюне.

Олег задыхался, кричал беззвучно, чтобы не потревожить сон чудовища. Картинка перед глазами плыла. Он увидел еще обломки, погруженные в слюну, по форме напоминающие человеческие кости. «Оно смакует, обсасывает людей…» Олег закрыл глаза, и на темном фоне век его воображение нарисовало золотую руку. Левую руку без мизинца. Смысл отцовских слов снова изменился.

Олег понял, почему старик говорил загадками: боялся, что правда покажется сыну бредом умирающего. Даже теперь глаза его видели, но не верили.

Внезапно гигантский рот захлопнулся. Раздалось журчание слюны, со щек чудовища потекли остатки песка, все больше обнажалась серая, в белых струпьях, кожа.

Челюсти снова разомкнулись. Тело Пети, еще невредимое, сдвинулось. Одежда и волосы его блестели. Веки едва заметно дрожали, как от дурного сна. Из глотки существа донесся протяжный, переливчатый звук. Где-то в недрах земли урчал его живот.

«Оно спит… – Олег, весь трясущийся, отпрянул от края. – И во сне сосет карамельку… Сосет, пока плоть не отстанет от кости…» Усилием воли усмирил панику: «Керчь – большой могильник, ты всегда знал это».

Он обдумал план действий. Можно было бы спуститься по веревке к распахнутой пасти, выгадать момент, когда, ненадолго закрывшись, та опять разверзнется, достать Петю. Он снова подобрался к краю ямы, глянул вниз. Партнер лежал жалкий и безучастный, похожий на вещь. Вещь, которая ему, Олегу, последние годы обходилась слишком дорого. Таким молчаливым, не рассуждающим об историческом наследии и призвании антиквара, Петя нравился ему больше. В том, как партнер покоился на языке, подобно жемчужине в створках раковины, была своя, мрачная красота, достойная места в его коллекции.

Олега охватило чувство духовного единства с отцом, перед которым, должно быть, тоже в свое время встал выбор. Побоялся ли он рискнуть жизнью ради товарища? Дорожил ли им? Испугался ли отнять у спящего великана новую соску? Олег понял, что склеп не в меньшей степени, чем лавка, был их общим «семейным делом». Он бросил прощальный, полубезразличный взгляд на партнера, отполз от края ямы, не спеша отвязал от пояса веревку и направился к выходу, сделав мысленную зарубку все-таки пустить напольные часы на дрова.

Может, он еще вернется сюда. Если снова возникнут проблемы с деньгами.

Галия Трушечкина

Пассажир

Родилась в Калужской области в 1992 году. Окончила МГУ печати имени Ивана Федорова по специальности «инженер» учится в Тульском колледже культуры и искусств на специальности «библиотековедение», работает в Тульской областной детской библиотеке. Автор серии пластилиновых мультфильмов «Песочница». Участник литературной смены форума «Таврида» (2019, 2020), участник семинара «Вешние воды» и фестиваля фантастики «Поехали!» (2020).

В такси меня, по обыкновению, укачало. Стоило заехать в город, как начало мутить, затем тошнота перешла в зуд, который вскоре обещал перейти в невыносимую головную боль.

Оставив большую часть вещей в гостинице, я натянул на себя любимый кашемировый свитер с высоким воротом и направился в ресторан, адрес которого пришел мне в «телеграме» с пометкой «место встречи». Было еще полчаса на то, чтобы привести себя в порядок и перекусить.

Интерьер мне понравился: современный, но уютный, с мягкими синими диванами у кирпичных стен, стеклянными столами и яркими лампами, висящими на нарочито грубых цепях. Я выбрал место, откуда была видна входная дверь, пообщался с симпатичной официанткой, заказав сэндвич с курицей и авокадо, овощной салат и морковный фреш, а когда девушка ушла, откинулся на спинку дивана.

Хотел посидеть в тишине, но в смартфоне пискнула напоминалка. Я достал из кармана таблетницу, открыл и пробежал пальцами по ячейкам, улыбнулся: пришло время моей любимой добавки – большой, белой в бежевую крапинку, призванной поддержать иногда ноющие суставы.

Официантка принесла заказ, мы улыбнулись друг другу: я – мысленно одобряя ее короткую стрижку и ладную фигурку, она – рассчитывая на чаевые от приятного клиента. Я не надеялся, что могу ей понравиться как мужчина: низкий, полный, я для всех девушек с самого момента знакомства становился не гордым Артемом, а милым, безопасным Темой, которому можно пожаловаться на жизнь и с которым можно вместе съесть по стаканчику мороженого, пока ждешь свидания с кем-то помужественнее. Меня это, в общем-то, устраивало.

Тем временем в ресторан зашел невысокий, крепко сбитый мужчина с налысо обритой головой и грубоватыми чертами загорелого лица, которое странно контрастировало с деловым костюмом темно-синего цвета. Оглядев почти безлюдное помещение, мужчина решительно двинулся к моему столику. Остановился, нависнув, и я с улыбкой, исподлобья на него взглянул.

– Ты, что ли, наш специалист? Артем? – грубовато спросил мужчина, недовольно поджав губы.

– Можно и так сказать, – мягко ответил я, неторопливо расставляя перед собой тарелки и примеряясь вилкой к особо аппетитному кусочку помидора. – Если дело соответствуют моему профилю, я весь ваш!

Мужчина нахмурился. Было видно, что я не вызываю у него доверия. Слишком молод, слишком румян и дружелюбен. Но что поделать? Ему сказали обратиться именно ко мне.

Мужчина опустился на соседний диван, положил на колени чемодан и поочередно щелкнул блестящими замками.

– Если верить моему начальству, то соответствует. Я Петр. Вот твое дело. – Мужчина достал и положил на стол толстую папку.

Я неторопливо съел приглянувшийся помидор, откусил уголок сэндвича и, жуя, принялся листать бумаги.

Взгляд привычно вычленил в ворохе информации самое важное: район, время смерти, то, с какой скоростью разлагались тела. Я отложил бумажки в сторону и занялся фотографиями. Их тщательно распечатали на фотобумаге, подумав, что мне будут важны цвета.

Я снова откусил сэндвич и пробормотал с набитым ртом:

– Хм. Какая прелесть…

– Ты называешь это прелестью? – глухо спросил Петр. – Эта тварь убивает людей!

Пришлось поднять на него взгляд.

– Эта тварь называется Пассажир. – Я взял одну из фотографий и чуть нахмурился. – И я думаю, что это не убийство.

– Чем еще это может быть? – Петр сжал загорелые кулаки, его глаза блестели от злости и сдерживаемого страха. – Людям выгрызают кусок мозга!

К нам с опаской подошла моя официантка, и Петр мрачно сказал ей:

– Американо, большой.

Я покачал головой и вновь пробежал глазами по фотографиям. У всех троих убитых были одни и те же отметины: цепочки небольших ран с двух сторон позвоночника и широкая дыра в основании черепа. Там в тело еще живой жертвы вгрызались мощные челюсти…

Со стороны барной стойки трудолюбиво заурчала кофемашина.

– Убивая, Пассажиры ломают людям кости, – задумчиво сказал я. – Это больше похоже на попытку захватить тело…

Петр вздрогнул и уже по-другому на меня посмотрел. Я мог представить, что он чувствует. Всего за пору дней бедняга узнал, что по соседству с людьми живет нечто страшное, способное управлять человеком, а начальство отреагировало на эту новость как на давно известный факт.

Еще и совсем молодой парнишка оказался специалистом по тварям.

Официантка принесла кофе.

– Значит, вот как они это делают? – спросил Петр, поежившись и отхлебнув из чашки. Он заметно побледнел.

– Да, но обычно это получается. – Я задумался на секунду и нахмурился. – Почему не вышло сейчас? Я попробую узнать и выслежу того, кто это делает. Когда найду его, я с вами свяжусь.

– Сам-то не справишься? – напрягся Петр.

В нем почти зримо боролись любопытство и нежелание увидеть Пассажира вживую.

– Я могу его найти, – ответил я. – Но сражаться… Вы поглядите на меня! Я и с обычным-то человеком не справлюсь. И оружия у меня нет, а вы, – я выразительно покосился на Петра, – выглядите так, будто у вас есть на него разрешение.

Я немного лукавил, но надеялся, что это не очень заметно.

Петр задумался, потом с неохотой кивнул.

– Я приеду. Если эти твари живут рядом с людьми, я должен увидеть, с чем имею дело.

Я кивнул и вновь занялся едой, почти не чувствуя вкуса. Мысленно я уже бродил по ночному городу, выслеживая Пассажира, но все еще не знал, с чего начать. К тому же слишком многое было мне пока непонятно…

Вновь пискнула напоминалка, я рассеянно достал таблетницу под внимательным взглядом Петра.

– Это еще что?

– БАД, – ответил я, посмотрев на проходящую мимо официантку. – Полезно для здоровья. Счет принесите, пожалуйста!

– Заботишься о себе? – невесело усмехнулся Петр.

– Тело человека – храм, – гордо ответил я и неодобрительно взглянул на его кофе. – В здоровом теле мыслишь лучше, а для моей работы это важно.

Петр покачал головой. Кажется, его все еще обуревали сомнения на мой счет.

– Когда ты пойдешь его выслеживать?

Официантка принесла счет, в него вписали и кофе для Петра, но я решил не замечать этого. Девушка смотрела на меня как-то иначе. Интересно, что из нашего разговора она слышала? Во что поверила?..

– Ночью, – ответил я, доставая кошелек и отсчитывая деньги за обед вместе с чаевыми. – Пока я пойду в гостиницу, спать. Парню моего возраста надо спать восемь часов в сутки, а я, как вы уже заметили, – я по-доброму усмехнулся, – о себе забочусь. На охоту выйду ночью.

* * *

Я взял с собой рюкзак, в который собрал все необходимое: заряженный смартфон, таблетницу, бутылку воды, вареную куриную грудку в контейнере, коврик для йоги и сменные носки.

Весна в этом году радовала теплыми ночами, выманивая людей на поздние прогулки. Однако когда я вышел из гостиницы и пошел вперед по улице, почти все горожане уже разошлись, остались только редкие собачники и отдельные прохожие, спешащие по домам.

Город пах сиренью, шуршали поздние машины, тепло светились отдельные окна в домах – романтика, да и только! Если бы я не знал, что где-то в городе бродит Пассажир, даже смог бы насладиться прогулкой…

Я свернул с главной улицы и пошел дворами. Что-то влекло меня туда, в темноту, где не горят фонари, куда не ходят нормальные люди, ощущая, что там может скрываться чудовище. Я тоже ощущал это.

На стенах виднелись граффити и торопливые трафаретные надписи со ссылками на покупку наркотиков и прочей гадости.

Где-то в затылке, под костями, неприятно зудело, во рту чувствовался привкус крови. Обозначая присутствие Пассажира, зуд не отступал с того самого момента, как я приехал сюда. Он становился то сильнее, то слабее, но не проходил.

Я свернул еще раз, недовольно поморщился: вновь широкая освещенная улица. Мне нравилась темнота, к тому же именно в ней охотился Пассажир, а чтобы понять, почему он стал убивать, нужно было мыслить так же.

В какой-то момент зуд усилился. Мимо торопливо прошла статная женщина лет сорока, одетая в черную водолазку и красивую прямую юбку, открывающую крайне привлекательные ноги. Я обернулся ей вслед, долго глядя то на ноги, то на удаляющуюся спину. Потом покачал головой: что я делаю, с ней моего Пассажира точно нет.

Это было бы сразу заметно, распад тела никто не отменял…

Я, конечно, мог пойти кругами, прислушиваясь к зуду. Прийти туда, где он стал бы невыносимым, и найти там Пассажира. Но я хотел понять, я должен был разобраться…

Если Пассажиру нужно было новое тело, он мог бы легко вселиться в другое. Все, что нашли бы люди на следующий день, – почти полностью разложившийся труп, которым Пассажир управлял до этого. Почему же тел так много? Почему существо пыталось занять их, раз за разом претерпевая неудачу?

Это было важно. Очень, очень важно!..

Я свернул и прошел между очередными многоэтажками, прошел по металлическому мосту над теплотрассой, почти миновал аккуратный дворик, засаженный цветниками, но вдруг остановился, прислушиваясь.

За деревьями справа стояла беседка, и в ней сидела компания. Молодые ребята, сейчас они смеялись какой-то шутке, и смеялись странно…

Я подумал и двинулся к ним. При звуке шагов нездоровый смех затих, парни настороженно смотрели в мою сторону, тихо переговариваясь.

Я постарался улыбнуться как можно дружелюбнее:

– Ребята! Привет!

– Чего тебе? – неприязненно откликнулся один из них, бледный блондин в потрепанной ветровке и майке с принтом «Рика и Морти».

Я обратил внимание на его руки, покрытые сеткой проступивших капилляров.

Как интересно…

– Под чем это вы? – с любопытством спросил я, и парни напряглись еще больше.

– Что?! – выдохнул тот же парень, его серые глаза, казавшиеся черными из-за расширенных зрачков, злобно сузились.

– Где это купить? – не унимался я.

Вот оно! Вот она, разгадка! Как я сразу не догадался…

– Слышь, отвали! – рявкнул другой наркоман, постарше, с грязными русыми волосами, завязанными в хвост.

– Нет, правда, где? – Я еле сдерживал радостный смех, и они это заметили.

– Тебе че, проблемы нужны?! – Набычившись, «Рик и Морти» шагнул ко мне.

Я не сдвинулся с места, глядя на него снизу вверх. По телу горячей волной пробежал адреналин, кажется, я даже мог напасть на этого парня, только чтобы дать выход агрессии. Конечно, меня бы, скорее всего, побили, может, сломали бы нос и хорошенько отпинали.

А я только недавно закончил пить таблетки для почек…

– Извини. – Я улыбнулся, мирно глядя в глаза парня. – Мне просто было любопытно.

– Проваливай! – рыкнул он в ответ, мелко подрагивая.

Неужели он меня испугался?

Я кивнул ему и остальным, двинулся дальше, оставив их тихо переговариваться и смотреть мне вслед. Выйдя со двора, внимательно прислушался к себе и резко поменял направление.

Теперь я понял, что случилось. Радость открытия угасла, накатили злость и недоумение.

Черт возьми, какой же он идиот…

Как писали в новостях, пять лет назад здесь разгорелся пожар, унесший несколько жизней. Теперь дом, прежде имевший какую-то историческую ценность, печально стоял, сморщив обугленные стены, пах мокрой золой и глядел на улицу слепыми, заколоченными окнами.

* * *

Ранним утром я расстелил на деревянном крыльце коврик и занялся йогой. Приятно освободить разум от всех мыслей, наслаждаясь солнцем, пением птиц, звуками просыпающегося города…

Даже нестерпимый зуд постепенно растворялся, отступал на задний план. Я почти закончил и лежал в шавасане, когда услышал приближающийся шелест колес. Автомобиль подъехал и остановился напротив крыльца.

Хлопнула дверь машины, раздались шаги, и я, не поднимая голову, произнес:

– Доброе утро.

– Ну здорово, раз не шутишь… – Голос Петра звучал удивленно. – Чего лежишь?

– Это йога. Забочусь о себе. – Я закрыл глаза и улыбнулся.

– Мне казалось, йога – это когда ты узлом завязываешься. А тут такое…

Я сел и глотнул воды из бутылки. Петр был одет в плотные черные штаны и куртку, поверх которой было застегнуто что-то похожее на бронежилет. Я заметил у него кобуру с пистолетом и удовлетворенно кивнул: молодец. Пригодится.

– Ну что, ты нашел? – нетерпеливо спросил Петр, глядя, как я скручиваю и кладу в рюкзак свой коврик.

Сегодня он смотрел на меня с большей симпатией, и я узнал этот взгляд. Мужчина наверняка навел справки обо мне по своим каналам и успокоился: служил, учился на биолога, играю на виолончели. Сирота. А значит – обычный человек, вполне можно иметь со мной дело, и не зазорно прикрыть при встрече с тварью.

Я много работал над этим резюме. Надо уметь выглядеть безобидно.

– Ну да, – флегматично ответил я.

– И где тварь?

– В этом доме, конечно. – Я кивнул в сторону заброшенного здания, на крыльце которого последний час я дожидался Петра.

Как писали в новостях, пять лет назад здесь разгорелся пожар, унесший несколько жизней. Теперь дом, прежде имевший какую-то историческую ценность, печально стоял, сморщив обугленные стены, пах мокрой золой и глядел на улицу слепыми, заколоченными окнами.

Влага, доступный углерод из золы и обгорелых стен, тишина и запустение. То, что нужно Пассажиру, чтобы прожить подольше, пока не удастся добыть себе новое тело.

– И ты так спокойно здесь лежал?! – возмутился Петр.

Его лицо выразило все мнение о моем здравомыслии, но я только пожал плечами:

– Днем он не выйдет. В его состоянии солнце может убить.

– В смысле? – озадаченно нахмурился Петр.

– Он умирает. У Пассажиров нет своей пищеварительной системы, все питательные вещества они берут из тела человека. А он взял из тела то, что его в конечном счете убьет… Какой же идиот! – вырвалось у меня под конец.

– В смысле?!

– Он принял наркотик, – пояснил я. – Из любопытства или еще чего-то, но он это сделал. С болезнями и чем-то относительно природным, вроде алкоголя, он справиться мог, но это был синтетический наркотик. Это повредило его нервную систему, нарушило связь с телом, нынешним или любым другим. Теперь он голоден и не знает, что делать! – Я сжал кулаки и болезненно сморщился, словно сам страдал от голода. – Голоден, напуган, наверное, почти сошел с ума…

– Какой бедняжка, – с сарказмом произнес Петр. – Но теперь он убивает людей!

Я с печалью покачал головой:

– Только пытаясь вселиться в них, спасти свою жизнь. Но у него не получится. Он все равно умрет, в мучениях. – Я вздохнул. – Так что мы даже окажем ему милость, когда убьем.

– Хорошо! – Петр сощурился и достал из кобуры пистолет. – Для этого мы здесь!

Я выставил вперед руку, глядя на него очень, очень серьезно.

– Мы зайдем туда, и все, что от вас требуется, – застрелить человеческое тело. А потом просто отойдите, с Пассажиром я сам разберусь.

– Ладно-ладно, – отмахнулся Петр.

Его глаза горели мрачным азартом, и это нравилось мне все меньше. Я не сдвинулся с места:

– Это важно! Не пытайтесь сражаться с ним! Просто отойдите.

– Сказал же – ладно! – Петр снял пистолет с предохранителя и сделал шаг вперед.

Я со вздохом пропустил его.

Конечно, я тоже запросил у руководства характеристику Петра перед тем, как прийти сюда. Результат не радовал – с таким послужным списком он наверняка сейчас считает себя главным в нашей паре. А ведь именно сейчас ему стоит слушаться меня беспрекословно.

Иначе можем умереть мы оба.

Петр решительно толкнул скрипучую дверь, и меня охватило нехорошее предчувствие.

* * *

Внутри было темно, только редкие солнечные лучи пробивались сквозь забитые досками окна, и в них плясала мелкая пыль. Стены дома, покрытые гарью, вздулись и покосились. Тем чужероднее смотрелись местами куски уцелевших обоев – дорогих, с золотистыми узорами, отсвечивающими в свете включенного Петром фонарика.

Под ногами хрустел уголь и осколки бутылок, тут и там виднелись брошенные банки и россыпь окурков. Когда-то здесь собирались люди, но сейчас вряд ли какая-нибудь молодежь захочет провести тут время: от здания исходило какое-то мерзкое, неприятное ощущение.

Пахло мокрым углем, старым табаком и тяжелой болезнью.

Петр шел впереди меня, чуть согнувшись и нацелив пистолет в темноту. Я видел его напряжение, его страх, но не мог ничем помочь. Мне тоже было неуютно, я не знал, чего ждать от умирающего Пассажира.

И откуда его ждать…

Перешагнув через поваленную балку, Петр посветил на ближайшую стену и охнул. Я присмотрелся и покачал головой: по обугленной, испещренной глубокими трещинами поверхности тянулись, извиваясь, два длинных ряда царапин. Следы лап.

– Он пытался впитать углерод из стены, – шепнул я. – Поддержать в себе жизнь еще немного.

– Где же он прячется? – также шепотом спросил Петр.

Мы зашли в бывшую кухню. Кажется, здесь-то пожар и зародился: потолок обвалился, и свет заливал дальнюю половину комнаты, где темнел только проход в кладовую. От мебели почти ничего не осталось, только покореженный от жара холодильник и лежащая в углу почерневшая раковина.

Слева от нас был вход в подвал – дверной проем и металлическая лестница, уходящая вниз, откуда пахло сырой землей и ржавчиной.

Я бы прятался там.

Обменявшись со мною знаками, Петр тяжело вздохнул и начал спускаться, подсвечивая путь фонариком. Я должен был идти следом, но раздавшийся за спиной шорох заставил оглянуться.

Человек в грязной толстовке схватил меня за горло и с силой впечатал в стену рядом с дверью. Сверху посыпались угольки, меня окатило запахом гниения, я вцепился в руку, сжимающую шею, и слабо пискнул: «На помощь!»

Услышал ли меня Петр? Спасет ли?

Почему мы не проверили кладовку!..

Я слабо трепыхался и пытался сделать вдох, беспомощно глядя в лицо напавшего. Оно все было покрыто гноем, сочащимся из лопнувшей в разных местах бледной кожи и мутных, побелевших глаз. Последняя стадия распада.

«Я не хочу! Но если Петр не успеет, выбора не будет…»

Выстрел!

Враг дернулся и злобно зашипел. Когда он вновь повернулся ко мне, стало видно, как нечеловечески перекосилось его лицо, теперь наполовину залитое черной кровью. Он медленно потянулся ко мне мерзким раскрытым ртом, я пытался отвернуться, но эта гадость была все ближе…

Петр врезался во врага плечом и отбросил его от меня. Тут же выстрелил, и еще раз. Враг извивался и шипел, пытаясь подняться, но каждый новый выстрел отбрасывал его обратно.

– Живой? – Петр вздернул меня на ноги, дышать еще было трудно, но я кивнул. – Отлично!

Он развернулся и прицелился. Новым выстрелом снес половину головы, враг забился сильнее, разинув рот с редкими черными зубами.

После следующего выстрела противник затих, рухнув на пол и больше не пытаясь подняться.

Я с трудом вздохнул и сделал несколько шагов к мужчине, мысленно отсчитывая драгоценные секунды.

– Хорошо, теперь моя очер…

– Смотри! – перебил меня Петр, указывая на поверженного противника.

Труп снова дергался, но уже не так, как раньше! Руки и ноги не двигались, но спина резко выгибалась и вновь опадала. Пассажир рвался к нам из-под толстовки!

– Стой, не надо! – крикнул я, но Петр, не слушая, нажал на спусковой крючок и выстрелил в шевелящуюся спину трупа.

То, что произошло потом, я никогда не смогу забыть.

Спина трупа с треском разошлась вместе с толстовкой. Брызнула черная кровь, и с ней в воздух взметнулось длинное блестящее тело с множеством алых лап. Мелькнула, щелкнув жвалами, безглазая вытянутая морда, Пассажир в один длинный прыжок оказался на груди Петра и обвил его своим резко растянувшимся телом.

Петр, выронив пистолет, вцепился в охватившие его кольца, потом дернулся и заорал:

– Сними с меня эту тварь!..

– Прости, – выдохнул я, пятясь. – Поздно…

Глаза Петра расширились, рот раскрылся. Словно услышав меня, Пассажир усилил хватку. Крик Петра захлебнулся, раздался оглушительный треск. Мужчина рухнул на колени и согнулся, словно в молитве, только дергался снова и снова, когда Пассажир ломал ему оставшиеся кости.

Я на секунду закрыл лицо руками: почему, почему ты меня не послушал? Я же сказал, я же считал секунды…

Заставил себя встряхнуться и выпрямиться. Поздно искать виноватых. Надо закончить то, ради чего мы сюда пришли.

Петр уже обмяк и уткнулся лбом в пол. Его грудь стала какой-то кривой и узкой, Пассажир, шипя, разжимал свои кольца. Его слепая морда покачивалась из стороны в сторону, существо теперь будто смотрело прямо на меня.

Я сделал шаг вперед и опустился на землю, плавно сев в позу лотоса. Закрыл глаза и заставил себя отстраниться. Уйти от этого дома, крови и безумия, от собственного тела…

Мир вдруг стал очень темным и понятным, запахи стали реальными, их можно было потрогать и попробовать на вкус. Один запах окружал меня всего – запах родного тела, которое я так любил. Но надо было вновь выбираться из этого уютного кокона…

Я с чавканьем освободил голову из теплоты контроля, рывком вырвал ноги из сытости спины. Осторожно, чтобы не повредить любимый свитер, выскользнул из ворота и пополз вперед.

Впереди чуялся сородич. Теперь я ощущал его голод и страх, слышал его мысли…

«Брат?..»

Сородич пополз мне навстречу.

«Спаси…»

Я нащупал его и скользнул вдоль, вдыхая запах. Я чувствовал, как сильно он болен, как кисло и остро ему внутри. И двигался сородич не так, как надо по ритуалу, лишь медленно поворачивался вслед, скручиваясь в клубок в кольце меня.

«Здравствуй, брат. Мне тебя жаль!» – подумал я. Если бы у меня оставались глаза, сейчас в них стояли бы слезы.

«Голодный…»

«Зачем ты поступил с собой так? Чего тебе не хватало?»

«Враги… одиноко…»

«У меня нет другого выбора. Ты убиваешь, так нельзя!..» – Я скрежетнул жвалами, вспоминая лицо Петра. И те фотографии из дела… одной девушке не было и тридцати! Она была такой красивой!

«Поесть…» – взмолился Пассажир, приподнимая голову.

«Я не могу тебе помочь, брат! Если люди узнают о нас, мы все погибнем!»

Я метнулся наверх и вбок, навалился на собрата сверху, прижимая его к грязному полу. Он мог сломать пополам человека, но я был сильнее. Тело, за которым я так ухаживал, питало меня годами. Я придавил сильнее и нащупал узкий промежуток между пуленепробиваемыми пластинами, в самом основании узкого черепа.

«Прости…»

Я вгрызся, не обращая внимания на хлынувшую в рот кислость и горечь. Это казалось правильным – страдать вместе с сородичем, убивая его.

«Больно…»

Голова с распахнутыми жвалами покатилась по полу, оставляя влажные следы бесцветной крови. Тело Пассажира несколько раз вздрогнуло и замерло.

«Пожалуйста, прости меня, брат».

Я горестно зашипел и метнулся назад, торопливо нырнул в мягкий свитер и внедрился в теплоту и сытость. Было важно не тратить время – тело начинает разрушаться с каждой секундой, как только ты его оставляешь.

А я не для того так о нем заботился…

* * *

Передо мной стояла тарелка с куриным бульоном и плавающей половинкой яйца, на которую я смотрел с большой симпатией. Я собирался это съесть, несмотря на тошноту, не отступавшую с момента, как пришлось ненадолго оставить свое тело.

В памяти моего человека были весьма смутные воспоминания о похмелье, но сейчас я точно чувствовал нечто похожее. А еще где-то читал, что похмелье часто сопровождается чувством вины…

Я вздохнул, вспоминая, как погиб Петр. Бедный человек так и не понял, ради чего все это было…

Яйцо кувыркалось в тарелке, выскальзывая из ложки и разбрасывая кусочки желтка. Пикнула напоминалка, и я послушно потянулся за таблетницей. Некоторые добавки придется пить вдвое чаще, пока мое человеческое тело не восстановится полностью. Я не хотел покрыться трупными пятнами и сочиться гноем, как тело убитого мною собрата…

А ведь именно поэтому я медлил. Не хотел отделяться от тела ни на секунду больше, чем надо. И Петр, бедняга… Он погиб из-за моей слабости.

Сердце вновь сжалось от остро нахлынувшей вины. Если бы я вступил в бой раньше, то человек мог бы сидеть сейчас со мной. Пил бы свой мерзкий кофе, буравил бы меня взглядом, допытывался бы о том, сколько еще таких, как я, прячется среди людей…

И что бы я ему ответил?

Много! Нас очень много, Петр. Мы вот уже тысячу лет соседствуем с вами, людьми, и заботимся о том, чтобы вы жили дольше. Ведь люди – наш путь в бессмертие.

Если, конечно, не делать глупых ошибок…

Пиликнул телефон. Я взглянул на экран и поморщился: пришли деньги за убийство собрата. Шестизначная сумма, может, и решала многие мои проблемы, но душу совсем не грела.

Как же люди справляются с чувством вины? Обычно пьют всякую гадость. Может, попробовать кофе? Я подозвал официантку, пока не успел передумать.

Вдруг он не такой уж и мерзкий…

Кофе принесли. Я допил свой бульон и решительно потянулся к чашечке с эспрессо.

– Отважный Петр. – Я заставил свою человеческую руку осторожно поднять кофе. – Я пью за тебя!

Я глотнул и сморщился от горечи.

Нет, какая все-таки гадость!

Литературный конкурс фантастики памяти Михаила Успенского

Максим Тихомиров

Культурное вымирание

Живет в г. Дивногорсве. По профессии врач.

Лауреат и победитель ряда сетевых конкурсов, включая «Рваную грелку» («РосКон») (2012). Участник мастер-классов и литературных семинаров под руководством Е. Лукина, С. Логинова, С. Лукьяненко, Н. Перумова, В. Головачева, Д. Казакова. Рассказ «Культурное вымирание» стал лауреатом первой степени Конкурса памяти М. Г. Успенского, проводившегося осенью 2020 года.

В пятницу Кошкин вернулся с работы с цветами.

– По какому поводу? – подозрительно приподняла бровь Маша, жена.

Она готовила ужин, колдуя с поварешкой над курящейся ароматным дымом кастрюлей. Букеты ей дарили нечасто. Для годовщины их с Кошкиным свадьбы было еще слишком рано, а для ее дня рождения – безнадежно поздно.

Кошкин улыбнулся. Улыбка, как Кошкин ни старался, вышла невеселой.

– Все, Машенька. Все.

Маша попробовала суп на соль и вновь приподняла бровь – на сей раз вопрошающе-поощрительно.

– Расчет получил, – пояснил Кошкин, бухаясь на табурет в углу.

– Выперли-таки? – прищурилась Маша.

– Сократили, – обиделся Кошкин. – Таких, как я, не выпирают – не за что. Мы, Кошкины, у начальства на хорошем счету.

– Серые мышки всегда на хорошем счету, – проворчала Маша. – И план выполняют, и премии можно не платить. И зачем бы это такие полезные кадры сокращать?

– А ты телевизор-то включи, включи, – вдруг посерьезнев, ответил Кошкин.

Букет он бросил на стол. Лицо у Кошкина исказилось; на миг показалось, что он сейчас заплачет.

Маша, которая в глубине своей сильной женской души мужа все еще очень любила, испугалась. Уронила поварешку в суп, вытерла руки о фартук и щелкнула пультом.

Старенький «Самсунг» на холодильнике удивленно крякнул, с треском рассыпал по экрану марево помех и выдал на-гора новости Первого канала. – Главной темой дня остается продолжение переговоров между президентом России и представителями Галактического совета по делам коренного населения планет, недавно присоединившихся к Содружеству разумных существ галактики Млечный Путь, – вещал подтянутый молодой человек с консервативным пробором в гладко зачесанных волосах, одетый в консервативный костюм-тройку с демократично расстегнутыми пуговицами безупречно скроенного пиджака.

Фоном шли примелькавшиеся уже кадры прибытия эмиссаров Совета на гигантских кораблях, зависших над столицами всех без исключения государств Земли. Они сменялись видеорядом о демонстрации нешуточности намерений братьев по Галактике, когда бортовым залпом флагманского звездолета на лике Луны был выжжен голубь мира, видимый с Земли невооруженным глазом в дневное время. Мелькали также лица президентов, королей и кормчих, с серьезным видом внимающих изливаемой на них мудрости Вселенной.

– Как вы помните, в январе текущего года наша родная планета стала полноправным членом Галактической лиги разумных существ. Получение членства в Совете не только дает человечеству Земли новые права, но и требует исполнения новых обязанностей, главной из которых является охрана прав и свобод собственного населения. Новое правовое поле требует всестороннего тщательного изучения и овладения юридическим инструментарием для максимально эффективного использования открывающихся перед населением планеты Земля в целом и граждан России в частности перспектив к вящей пользе для наших сограждан…

Далее речь шла о том, что главной опасностью для населения недавно присоединившихся к Лиге планет является быстрая культурная деградация и утрата культурной уникальности, вызванная мощным, разумеется, культурным же давлением со стороны многократно превосходящей во всех отношениях цивилизации, каковой, несомненно, выступает Галактическое содружество. В качестве примеров приводились незавидные судьбы североамериканских индейцев, полинезийцев и малых народностей Сибири. Посему просвещенные братья по разуму, опасаясь за неокрепшую культурную сознательность граждан Земли и не желая испытывать душевные муки из-за галактического эквивалента общечеловеческого комплекса вины, известного под названием «бремя белого человека», решили взять в свои руки, лапы или щупальца судьбу местного населения.

Для этого решено было освободить всех без исключения представителей земной цивилизации от гнета повседневной рутины и дать возможность каждому землянину, независимо от пола, возраста, расовой или конфессиональной принадлежности, сосредоточиться на сохранении собственной культурной уникальности, чтобы в дальнейшем гордо интегрировать ее в совокупную интернациональную и межпланетную галактическую культуру. Для этого каждого из землян должны были заменить в его социальной ячейке дублеры инопланетного происхождения, которые отбирались из числа волонтеров, горевших желанием уберечь младших братьев по разуму от культурного вымирания.

Волонтеров, как ни странно, оказалось пруд пруди. Конкурс был как на бесплатное место в хорошем вузе, конкуренция – исключительно жесткой. Чтобы с туземным населением третьей от Солнца планеты не случился шок от устрашающего вида пришельцев, те представали под очи землян в антропоморфных скафандрах. Высокие инопланетные технологии гарантировали, что отличить чужаков от местных без специальной аппаратуры будет очень непросто – вне зависимости от того, каков изначальный облик, рост, вес и способ дыхания волонтера. Оставалось проверить справедливость заявления на практике – что не замедлило последовать.

Предложение, от которого невозможно было отказаться, рассмотрели на всех уровнях законодательной и исполнительной власти каждого из государств Земли, а также на уровне ООН, имеющей теперь далеко не номинальный статус в управлении судьбой населения планеты. И, разумеется, теперь торопливо, чтобы не сердить старших товарищей, воплощалось в жизнь.

Грянула череда сокращений. До нынешнего дня это было чужой бедой, неприятностями, которые случаются с другими. Когда сократили военных, мир вздохнул с облегчением: теперь никому больше не надо было умирать за непонятно чьи идеи и идеалы. А то, что на специально отведенных полях сражений с упоением мутузили друг друга волонтеры – что ж, кому от этого худо? Когда сократили полицию, стало ясно, что население Земли окрепло духовно и все преступления и наказание за них отданы отныне на откуп многоногим и жукоглазым товарищам из космоса. Упразднение тяжкого физического труда вызвало бурную радость армии шахтеров, металлургов и разнорабочих. Никто не заплакал, когда крестьяне и фермеры передали свои орала и комбайны в замаскированные щупальца охочих до сельского хозяйства аграриев с далеких звезд.

Человечество, истосковавшееся по безбедному существованию, упивалось бездельем. Все были довольны. Казалось, что так было всегда: настолько органичным, словно изначально было присуще самой человеческой природе, оказалось всеобщее ничегонеделание. Лишь в отдельных сферах люди все еще не сдавали позиций – как бы им этого ни хотелось. Образование и медицина были последними бастионами, на которых пока держали – во многом против своей воли – оборону последние представители трудового человечества.

И тут сократили Кошкина, который работал участковым терапевтом в районной поликлинике. Бастион системы здравоохранения пал. Об этом, радостно улыбаясь, и торопился сообщить Маше телеведущий.

– Вот те нате, – сказала Маша и продолжила известной рифмой, чего Кошкин от нее ну никак не ожидал. – У нас что, с сегодняшнего дня болезни отменили?

– В общем-то, да, – кивнул Кошкин. – Распылили что-то там в атмосфере, не то вакцину, не то антибиотик, не то прион какой. Словом, всем вирусам и болезнетворным бактериям отныне хана.

– И что – больницы позакрывают теперь?

– Почему? – удивился Кошкин. – Это же часть нашего культурного наследия. Его надо поддерживать. Прислали целый звездолет дублеров на замену. Будут делать вид, что работают – вместо нас.

– А мы будем делать вид, что болеем? – зло хохотнула Маша.

– Мы – нет. Хронических больных и инвалидов тоже заменили дублерами, предварительно излечив от недуга. Вместо нас теперь будут болеть пауки с Марса.

– Ну дела-а… – протянула Маша.

– Так что с этого дня я безработный, – резюмировал Кошкин. – Вместо меня прием будет вести некто Апталамадалай с Бетельгейзе. Приятный молодой человек. Только двигается так, словно ему тело жмет. А выходное пособие, между прочим, неплохое – на цветы вон хватило же, и осталось даже. Буду теперь читать книжки, разгадывать кроссворды и беречь свою культурную целостность от вымирания, как завещали нам старшие братья. А кто мы такие, чтобы их не слушаться?

– Люди? – тихонько шепнула себе под нос Маша и принялась накрывать на стол.

Скоро надо было забирать Дениску из садика.

* * *

Несколькими неделями позже Кошкин спросил жену за обедом:

– Заметила, что у нас полный подъезд новых жильцов, а в гости никто ни к кому не ходит?

– Так не зовут же, – пожала плечами Маша. – Стесняются, наверное. А самим взять и навязаться в гости как-то неловко. Времена не те.

– Во-от! – Кошкин воздел перст к потолку. – На то весь и расчет! А на самом деле не могут они нас в гости принять – у них в квартирах условия совсем для человека не подходящие! То-то они все при въезде двери сменили, да на такие, которые не в каждом банковском сейфе встретишь!

– Ой, много ты в жизни банковских сейфов видел, Кошкин!

– Я кино смотрю! И телик! Там этих сейфов как собак! Так что знаю, о чем говорю! Там не двери теперь, а самые настоящие шлюзы – это, значит, чтобы атмосферы не смешивать, нашу со своей собственной!

– Ко-ошкин, – строго взглянула на мужа Маша. Интонации ее не предвещали ничего хорошего. – Я знаю, что такое шлюз. Я у тебя, между прочим, умная.

– Прости, любимая, все время забываю, – неосторожно сострил Кошкин, который, как и положено настоящему мужику, интонаций жены не считывал, и тут же получил в воспитательных целях рушником поперек хребта.

– Ай!

– Так что ты там насчет соседских дверей-то говорил? – как ни в чем не бывало, спросила Маша, невинно хлопая ресницами.

– Да что там двери! – оживился Кошкин. – Подумаешь, двери! А ремонты в квартирах? Там же одного цемента в каждую по грузовику перетаскали, не меньше! И окна – ты видела эти новые окна? Ты на подводных лодках таких иллюминаторов не увидишь, как эти окна!

– На подводных лодках иллюминаторов не бывает, – сказала Маша.

– Нет, бывает! – взвился Кошкин. – Я «Команду Кусто» смотрел!

– А, ну если у Кусто… – Маша пожала плечами.

– Да что там говорить – ты же сама видела, как целая бригада у всего дома фундамент укрепляла!

– Ну да, – согласилась Маша. – Сказано же было – подвижки почвы, все дела. А тебе разве не понравилось в гостинице, куда жильцов на время ремонта поселили? За государственный, между прочим, счет!

В гостинице Кошкину понравилось. Там был бесплатный вай-фай и бар в обеденные часы, а еще хорошенькие горничные, смотреть на которых Кошкин, искренне влюбленный в жену, верность которой хранил еще задолго до их первой ночи, позволял себе только в Машино отсутствие. Но сдержаться он не смог.

– За государственный ли? – вскричал он. – Или за их, за рептилоидский?

– Да по барабану, – отозвалась Маша. – Там такой был спа, что пусть за это хоть марсианские пауки бы платили, мне лично все равно.

– Вот! Вот пока всем все равно, нас так и будут отовсюду гнать – с работы, из домов наших, из семей, пока в конце концов с Земли-матушки не выпрут окончательно! – разошелся Кошкин. – Народ повсеместно сокращают пачками, целыми коллективами! И всех на покой, согласно указу президента об охране здоровья нации. Давно же говорили, что он рептилоид, – слушать надо было!

– С другой стороны, а что плохого, Кошкин? Ну, признали где-то там на Альдебаране Землю уникальным поликультуральным сообществом…

– На Арктуре, – поправил Кошкин.

– …Да хоть на Алголе, что ты перебиваешь. Ну, решили, что самобытность и народные обычаи надо сохранить и приумножить, чтоб не получилось, как у нас на Земле с индейцами. Ну, приехали волонтеры, чтобы нас защитить от культурного вымирания. Что плохого-то? Теперь работать не надо, а пособие вполне себе неплохое. Уж во всяком случае, побольше тех копеек, что ты в своей поликлинике получал.

– Не намного-то и побольше, – уязвленно заметил Кошкин. И замолчал, потому что не любил врать самому себе. – Хватало на то, чтобы ты спокойно духовным ростом занималась.

В последние пару лет Маша считала себя художницей и проводила немало времени в задумчивом стоянии у мольберта в гостиной, которую предпочитала называть студией. Кошкин с готовностью предоставил ей очередную возможность счастливо заблуждаться.

– Конечно, не намного, – покладисто согласилась Маша, которая не любила, чтобы Кошкин слишком долго страдал от ощущения собственной неполноценности. – Но любая копейка рубль бережет.

Кошкин поспешил увести разговор от щекотливой темы.

– А чувствуешь, чувствуешь, какие запахи сейчас по подъезду гуляют?

Маша прошла в прихожую, приоткрыла дверь и принюхалась.

– Опять, наверное, Бруммели с шестого какую-нибудь очередную свою экзотическую кулебяку готовят, – предположила она, вернувшись на кухню.

– Ну да, и вчера Бруммели, и позавчера… Не пренебрегай очевидным объяснением!

– Они любят кулинарные эксперименты. Вспомни тот месячник азиатской кухни три года назад, когда они из Таиланда вернулись. Тогда что ни день, то милицию вызывать приходилось, то пожарных, то службу газа.

– Ад был, а не лето, – согласился Кошкин. – Зарубежный туризм никого еще до добра не доводил. Но сейчас это не Бруммели. Это другое.

– И кто, по-твоему, что там сейчас готовит?

– А никто. Никто ничего не готовит. Это они сами.

– Кто – они? И что – сами?

– Пахнут, – понизив голос и наклонившись поближе к Машиному уху, изрек Кошкин. И пояснил: – Это их запах. Собственный.

– Чей?

– Пришельцев, – жарко выдохнул Кошкин жене в самое ухо.

– Совсем ты, Витя, спятил, – рассердилась Маша. – Это уже паранойя какая-то. Ты только на людях ничего такого не ляпни, пожалуйста. В дурдом сдадут, и все дела.

– А ты не человек, что ли? – обиделся Кошкин.

– Я твоя жена, – объявила Маша. – Раз уж впряглась в замужество десять лет назад, то теперь мне этот крест и нести.

– Найди себе тогда нормального мужа. Не сумасшедшего.

– Где ж теперь найдешь не сумасшедшего? Да и поздно. Коней на переправе не меняют. Да и кому ты такой, бесноватый, нужен…

– Жалеешь, значит…

– Не-а. Люблю.

– А ну-ка вот пойдем-ка! – взвился оскорбленный до глубины души Кошкин. – Пойдем!

– Куда? – уперев руки в бока, вопросила Маша.

– В гости!

И Кошкин широким шагом устремился к дверям квартиры. Распахнул их, решительно пересек площадку и надавил на кнопку звонка у дверей квартиры напротив. Маша, сложив руки на пышной груди, прислонилась к дверному косяку. После соловьиной трели звонка око глазка на соседской двери налилось светом, включенным в прихожей. Свет был странный, красновато-багровый. Потом свет закрыла тень: Кошкина внимательно разглядывали.

– Кто там? – раздалось из-за двери.

Голос был тонкий, почти детский. Русские слова говоривший произносил с едва заметным нездешним акцентом.

– Здравствуйте! Это сосед! – радостно прокричал Кошкин, глядя в выпуклую линзу и стараясь придать своему всклокоченному облику благообразный вид, располагающий к дальнейшему общению.

– Никого нет дома, – ответили из-за двери, налюбовавшись Кошкиным.

Кошкин опешил.

– Э-э… Мальчик, а мальчик!

Дверь безмолвствовала.

– Девочка? – попытался Кошкин.

Нет ответа.

– А когда родители вернутся?

– Никогда, – зловеще ответила дверь.

Волна вибрации прошла по подъезду от чердака до подвала. Маша на своем подоконнике испуганно ойкнула и на всякий случай приоткрыла створку оконного переплета, чтобы в случае обрушения здания сразу же выпрыгнуть наружу, в густую крону старого тополя у подъезда.

Кошкин вспыхнул, погрозил нахальной двери кулаком и потопал по лестнице на следующий этаж. Там он остановился перед мощными дверями квартиры, расположенной прямо над их собственной, и заколотил в стальной лист сейфовой брони кулаком. Маша заинтриговано наблюдала за кошкинскими действиями с межэтажной площадки, умостившись на узком подоконнике коридорного окна.

Бум.

Пол лестничной клетки содрогнулся. По плиткам абы как постеленного во времена оны кафеля прошла волна крупной дрожи, заставив отклеившиеся плитки испуганно звякнуть.

Бум.

Волна вибрации прошла по подъезду от чердака до подвала. Маша на своем подоконнике испуганно ойкнула и на всякий случай приоткрыла створку оконного переплета, чтобы в случае обрушения здания сразу же выпрыгнуть наружу, в густую крону старого тополя у подъезда.

БУМ.

Шаги остановились у самой двери, и Кошкин, энтузиазм которого куда-то волшебным образом улетучился чуть менее чем наполовину, отчего-то порадовался толщине этой двери.

– Да? – вежливо спросили из-за двери.

Эхо голоса оглушительно раскатилось по подъезду.

– Здравствуйте! Это соседи снизу! Вы нас топите! – радостно заорал Кошкин.

За дверью тяжело затоптались. Волны вибрации удалились, потом вернулись к дверям, словно океанский прилив, неотвратимо затапливающий берег.

– Нет, – сказали за дверью густым потусторонним басом.

И шаги удалились с торжественной монументальностью отлива.

Кошкин, до глубины души изумленный столь бесцеремонным игнорированием собственной персоны, занес было кулак, чтобы обрушиться на столь вопиющим образом презирающую его право на скандал дверь, но вдруг поник, спрятал кулаки в карманы халата и, шаркая шлепанцами по выщербленному кафелю, побрел по лестнице мимо Маши на свой четвертый этаж.

Маша проводила взглядом его сутулую спину, пока та с похоронной торжественностью не скрылась за дверью квартиры, потом вздохнула, закрыла окно и отправилась спасать уязвленное мужнино самолюбие.

* * *

В октябре сократили Дениску.

– Как, ну как, скажите мне, можно сократить дошколят?! – кричала в трубку Маша. Вслушивалась в неторопливое журчание чужого голоса в трубке, чему-то кивала, на что-то хмурилась, а потом начинала снова кричать сердито и звонко: – Ах, и школьников уже?.. И теперь очередь?.. Но ведь подготовительная группа! Им же на следующий год в шко!.. Ах да. И что нам теперь делать? Да, сократили. Да, сидит. Да, дома. И я, конечно. Есть кому, разумеется. Но это совершенно не значит…

– Что, сын, переживаешь? – понимающе спросил Дениску Кошкин.

– Да не-е…

Дениска так и стоял в прихожей, привалившись плечом к высокой обувной тумбе. Шапку-петушок он сбил на затылок, пальтишко расстегнул, но выбираться из резиновых сапожек с утятами не спешил.

– Ты не гулять ли навострился? – спросил Кошкин, глядя на отпрыска поверх очков.

– Ну а чо… Все равно ведь в садик не пустят больше. Там теперь охранник на воротах из этих… гуманоидов.

– Рептилоидов, – машинально поправил Кошкин. Удивился: – А ты откуда знаешь?

– А что тут знать? – Чадо почесало нос неснятой перчаткой. – Видно же сразу, кто человек, а кто только притворяется.

– Хм. Ишь ты. Ну, пойдем, сын, прогуляемся да посмотрим, пока наша мама на бедную заведующую кричит. А разве ж та виновата? Ее ведь, наверное, тоже сократили.

– Вот интересно, – говорил Кошкин, пока они с Дениской топали по блестящей от только что прошедшего дождя аллее, усыпанной палой листвой. Дениска весело шлепал по лужам, а Кошкин осторожно, в полном соответствии с фамилией, лужи обходил, стараясь не намочить туфли. – Если вас всех по домам отправили, с культурным вымиранием бороться, то кто вместо вас в садик-то ходит?

– Дублеры, конечно! – ответил Дениска. – Если мы маленькие, это же не значит, что у нас права от ваших, взрослых, отличаются! Закон для всех один.

Кошкин опешил, конечно, но вида не подал. Тем более что они уже пришли – вот он, садик. В пахнущей свежей древесной стружкой будочке у ворот и впрямь сидел неземного вида бугай в черной форме с надписью «ОХРАНА» на спине и нагрудном кармане, с уставной стрижкой ежиком и в непроницаемо-черных, несмотря на пасмурную погоду, солнцезащитных очках. Увидев, что Кошкин с Дениской остановились перед воротами, бугай вперился в них взглядом терминатора и угрожающе выпятил челюсть.

– Переигрываешь, – заметил Кошкин. – С местными так нельзя. Вмиг вымрем. Культурно.

– Извините, – смешался бугай, поникнув плечами.

Челюсть вернулась на место, очки перекочевали в надписанный карман. Глаза у бугая были бледно-серебристыми, без радужки и зрачков.

«Наверняка светятся в темноте», – подумал Кошкин.

«Светятся», – тотчас подтвердил голос бугая в голове.

«Ничего себе! – восхищенно подумал Кошкин. – Настоящий телепат!»

«Да, – грустно протелепатировал охранник. – Но нам нельзя общаться с вами мысленно. Моя оплошность. Прошу простить».

– Ничего-ничего, – великодушно простил бугая Кошкин. – Привыкнешь еще. С нами же просто. Вот как с детишками.

При этих словах головы «детишек», сосредоточенно игравших до этого в ближайшей песочнице по ту сторону забора, синхронно повернулись к Кошкину. Рты на детских личиках пухлых коротышек были перемазаны землей, а маленькие челюсти сосредоточенно работали, явно занятые пережевыванием песочных пирожков и грязевых куличей. Пустые глаза внимательно следили за людьми. Кошкин почувствовал, как вдоль позвоночника пробежал ледяной паучок.

– М-да. Вам, ребята, тоже надо еще поработать над образом, – заметно нервничая, сказал Кошкин. – Неубедительно. Не верю!

– Мы будем стараться, – хором сказали «детки», одновременно помахав Кошкину совочками и лопатками из яркой разноцветной пластмассы. – Спасибо за ваше замечание, землянин.

И «малыши» вернулись к лепке и поеданию земляных тортиков.

– Пойдем-ка домой, Дениска, – сказал Кошкин, которому отчаянно захотелось курить – в первый раз с тех пор, как он бросил, встретившись с Машей. – Что-то у меня мороз по коже от ваших дублеров.

– Не, ну скажи, а? – подмигнул Дениска и весело зашлепал по лужам обратно.

Кошкин задумчиво брел следом, не разбирая дороги и не замечая, что безнадежно промочил ноги.

* * *

В конце концов наступил день, когда под сокращение попала и Маша.

– Как – сократили? – неверяще спрашивала она, снова и снова перечитывая уведомление. – Я же домохозяйка! Меня нельзя сократить!

В эту минуту Маша и думать забыла о том, что на самом деле она – художница. Ведь художника сократить еще можно – но не домохозяйку же?!

– Гражданочка, тут все по закону, – миролюбиво втолковывал Маше рослый полицейский из отдела по защите прав аборигенного населения. – Наше дело – уведомить и проследить за исполнением, а ваше дело – исполнять. И вы уж постарайтесь, иначе вынуждены будем принимать меры.

– Что, на пятнадцать суток закроете? – подбоченясь, зыркнула глазами на мокром месте Маша, включая режим рыночной хабалки.

– Ну почему сразу на пятнадцать? – улыбнулся одними губами полицейский, лиловато взблеснув белками странно разрезанных глаз.

Маша моргнула; на миг ей показалось, что в каждом глазу у полицейского по три зрачка в виде пересекающихся восьмерок. Но, должно быть, это так легла тень от козырька форменного кепи.

– Десяти на первый раз будет вполне достаточно.

Маша сникла. Рыночная скандалистка улетучилась из нее без следа.

– И что же мне теперь делать? – беспомощно спросила она.

– А ничего. – Теперь полицейский улыбался искренне. – Отдыхать и стараться не вымереть. Культурно. При желании можете наставничать вашей замене. Это не возбраняется.

– К-какой еще замене? – опешила Маша.

– А вы думали, государство не позаботится о том, чтобы вас и ваших родных своевременно и полноценно кормили, обстирывали и следили за порядком в доме? – прищурился полицейский.

– Нет-нет, отчего же… – заторопилась вконец растерявшаяся Маша. – Но… Где же взять эту замену.

– А нигде брать не надо. Вот она. Приступает к своим обязанностям с момента ознакомления вас с вашими новыми обязанностями. Распишитесь, гражданка Кошкина, здесь и здесь.

Маша, не глядя, расписалась. Глаз она не отводила от ослепительно красивой смуглокожей девушки с точеной фигурой и самыми роскошными волосами цвета воронова крыла, какие только Маша видела в жизни. А уж она, от начала до конца просмотревшая добрую тысячу многосерийных мыльных опер, знала толк в бабьей красоте. Знала она и то, какое в комплекте с такой красотой идет коварство.

– Здравствуйте, – вежливо сказала девушка глубоким грудным голосом, окончательно разбив бывшей домохозяйке ее любящее сердце. – Меня зовут Тенгезе. Я – ваша замена. С этого дня на меня возложена почетная обязанность хозяйки вашего прекрасного дома. Я бесконечно благодарна судьбе и законам Российской Федерации за возможность воспрепятствовать вашему культурному вымиранию и культурному вымиранию членов вашей семьи, Мария Сергеевна.

– Добро пожаловать, – устало махнула рукой Маша и посторонилась, пропуская замену в дом, с этого момента переставший быть крепостью, бессменным комендантом которой она была последние десять лет.

От Тенгезе пахло неведомыми пряностями и немножко грозой. Почему-то этот аромат рождал в воображении картины иного мира, где болотистые равнины под низким, изорванным молниями небом полыхали от огромных цветов с полными нектара чашечками лепестков, над которыми порхали крылатые ящерки с янтарно-желтыми глазами. Как раз такими, как у Тенгезе.

«Не устоит, – обреченно подумала Маша, вдохнув этот странно будоражащий аромат. – Ни один кобель не устоит. Даже Кошкин».

И этим же вечером, вполглаза ревниво следя за тем, как Кошкин не сводит глаз с порхающей у плиты стройной смуглянки в идеально сидящем по фигурке костюме домохозяйки, которые прежде они с мужем видели только в определенной категории фильмов для взрослых, Маша словно бы невзначай предложила:

– А не подумать ли нам с тобой, Кошкин, о переезде? А то сидим мы что-то на одном месте, пока жизнь проползает мимо, а вокруг тем временем та-акие перспективы открываются!

– Я – за! – крикнул из детской Дениска.

– Переезд? – рассеянно откликнулся Кошкин. – Хм… Так эмиграцию вроде пока не разрешили.

– А я и не эмиграцию в виду имела, – подмигнула Маша.

Кошкин заинтересовался.

– Хм-м. А что тогда?

– На Глизе-XXIII волонтерский набор объявили. Я в новостях видела. Культурное вымирание там у них намечается. Надо спасать братьев по разуму, Кошкин.

– Ну, надо так надо, – откликнулся Кошкин и улыбнулся Маше так, что у нее сразу отлегло от сердца.

– Ур-ра! – закричал Дениска.

Перед семьей Кошкиных открывались новые горизонты.

Марина Беляева

Последняя бабушка

Журналистка, сценаристка, писатель. Окончила кафедру истории театра и кино РГГУ ИФИ, сейчас работает в журнале «Мир фантастики», учится в Московской школе нового кино и пишет сценарии для анимации и короткометражного игрового кино. Публиковалась в журнале «Юность» и литературных сборниках от издательств «Перископ-Волга» и «Ляссе». В 2020 году выпустила первый роман.

Раньше, в дни прежних стариков, солнце называли «санце» – от древнего слова «сан», которое означало свет, тепло, весну, в некоторых деревнях плодородие и зеленый цвет (почему зеленый, когда солнце белое?). Сейчас такой говор остался лишь у самых далеких поселений, где люди сохранили привычку засаливать мертвецов и делать «плотову едчину» – хлеб с мясом, символизирующий мертвое тело уходящей зимы.

У них же готовят яглицу – запеченные в телячьих почках яйца, похожие на пробивающиеся сквозь жидкую весеннюю землю ростки. Когда Альбара была маленькой, она никак не могла взять в толк, почему же в одним местах землю обозначает хлеб, а в других – мясные туши; она не нашла ответа на этот вопрос, даже повзрослев, – просто перестала его себе задавать.

Зато маленькая Вилеке неустанно расспрашивала бабушку, заставляя ее ломать голову.

«Почему Рожденица приходит весной?»

«Почему мы в этот день готовим яглицу?»

«Зачем идти всей семьей? Можно мне дома посидеть?»

«А почему ты не стала Рожденицей?»

И так повторялось третий год подряд. То ли у Вилеке была такая дырявая голова, как о ней думал отец, то ли просто проверяла бабушку – говорит ли она правду.

Последний вопрос неизменно сердил и расстраивал Альбару, и та давала Вилеке по голове и приказывала ей помогать с делами, а если помогать нечем, так не болтаться под ногами. В отличие от других стариков, Альбара не умела общаться с детьми и не радовалась их появлению; это и понятно, она же женщина. Есть все-таки некая мудрость в том, что женщины не доживают до старости…

У них хотя бы тело не разваливается на части.

Говорят, в старости только и остается, что семья и воспоминания. Это Альбара живет неприкаянно, нашла себе угол в доме брата, и с каждым днем все сильнее и сильнее ощущает, как она тяготит его жену и детей. Лучше бы старуху попрекали хлебом или давали больше работы, чем остальным, – так было бы честней и правильней. Но никто Альбару за жизнь в чужом доме не ругал; просто не понимали, почему все сложилось именно так.

Да чтоб она знала.

Зато воспоминаний оставалось с избытком, даже больше, чем хотелось бы; чем старее становилась Альбара, тем более настоящим и предметным становилось ее прошлое. Уже во сне она не понимала, где находится, и лишь задавалась вопросами: это что, старый дом? Откуда, он же погорел? Вот сестра, Вура, счастливая, окруженная детьми; Альбара ее спрашивала, как так получилось, а Вура ей отвечала «Нет-нет-нет, я не Рожденица, что ты». Ну как же не Рожденица, если дети вокруг? «Да родила, и всё». Но как?! Бура начинала суетиться, дети мазались земляными красками, врывались мужчины, переодетые кто козлом, кто солнцем, кто дураком, и начинали шуметь: катать ребятишек по дому и по двору, горланить неостановимые песни, чей мотив и слова менялись в зависимости от общего настроения или времени дня… И было что-то жуткое в этом возвращении мертвых, в их радостном и беззаботном настроении. С Альбарой провели изгнание душецы, но сны возвращались, и уже все смирились с тем, что бабушку не исправить. Чего она еще хотела-то, старая?

Взгляд в прошлое ужасает; но, кроме него, в старости ничего и нет. Семья… семья – это люди с постоянно меняющимися лицами, и лишь память может сохранить их облик в самый лучший – или худший – миг времени. Тогда как вне памяти семья даже не одни и те же люди, какими их помнишь.

Опять глаза чего-то щекочет.

Как и во сне, день Рожденицы проходил сумбурно и ярко. Этот праздник всегда запоминался неостановимой работой, бесконечными хлопотами, раздражением и криками – детей, людей, животных… И песнями, да, – вот парни вместо того, чтобы помогать мужикам, ходят по деревне, поют, орут и уже набрались, хотя шествие еще не началось.

И так каждый раз. Чего ж им не веселиться-то? Вот чему девицы радуются в Рожденицу, Альбара никак не могла взять в голову. С чего им смеяться и хохотать? Молитву читать богам – это традиция, с ней все ясно. И Альбара ее читала в свое время. Но – искренне ждать Рожденицу и надеяться, что ты станешь следующей?

Вот мужики закончили все и говорят:

– Ну че, пошли?

– Как так рано? – засуетилась Дита, старшая дочь Вуры. – Бабуль, ты закончила яглицу?

– За ней последить бы…

– Руман остается, пошли! Без тебя нельзя.

Руман – толковый парень, и Альбара не против. Конечно, надо бы оставить женщину, но без женщин шествие не совершается, и Альбара опять должна плестись вместе со всеми в самую пущу леса, хотя всем ясно, что Рожденицей ей уже не быть. По ее поводу даже спорили, нужно ли или не нужно старой идти с остальными бабами; в итоге нашелся один ученый человек, который все обычаи собирал и записывал, и там у него было сказано, что идти должны все женщины. Значит, и старые в том числе.

Ну и что, что раньше не было старых?

А все же что дома нельзя остаться, жаль. Могла б за яглицей приглядеть.

Девки все разукрашенные, у кого лица красные, у кого желтые, а кто-то просто дрыцой намазался и теперь сияет темно-рыжими щеками. Мужики не красятся, но зато принарядились кто во что горазд: один в рубашке задом наперед, другой в шапке, хотя пятый солнечный день, третий овчину накинул и рога из палок установил… Весело им; хорошо, что весело. Праздник на то и праздник, чтобы развлекаться и гужевать.

Самые легкие дети взобрались кто на руки, кто на спины взрослым; те, кто постарше, шли сами – прыгали по кочкам, кряхтя, перелезали бревна, спотыкались, убегали вперед – резвились, как козлята. Высокие затяжные песни сменились марширующим речитативом. Тут могла присоединиться и сама Альбара: голос у нее, конечно, не самый звонкий или красивый (особенно сейчас), но зато громкий. Даже если шатуны уже проснулись, то пение их точно напугает, и нет нужды опасаться, что к людям выйдут дикие звери.

Зря они оставили Рожденицу так далеко от деревни.

Летом был долгий спор, где стоит проводить грядущий праздник. Стура говорил, что чем ближе к дому, тем лучше, – духу Рожденицы не придется преодолевать целый лес, и он всегда будет рядом с родными. Но в итоге Рибо настоял на дальнем захоронении; мысль была такая – чем меньше людей, тем спокойнее для Рожденицы. И еще ей не придется толкаться с другими духами, хорошо же?

Но теперь уже все жалели о принятом решении.

Обычно Рожденицу проводили в поле; оно и разумнее – на поле больше растений, больше солнца и легче путь. Но семья Альбары уже пять поколений устраивала праздник в лесу – как раз из той мысли, что там поменьше людей. Альбара помнила, как один раз шествие ее семьи пересеклось с шествием дома старика Баласея – неудобно оказалось всем. С Рожденицей хочется остаться наедине, а не слышать бормотание других людей. К тому же детишки начали играть, расшалились и здорово всем мешали…

Уже к середине пути все знатно устали. После коротких переговоров ненадолго остановились – передохнуть, поесть, попить, успокоить детей. Предусмотрительно взяли с собой хлеб, овощи и несколько кусков твердой, как камень, вяленой говядины. Вилеке снова пристала к Альбаре и по пятому кругу задавала одни и те же вопросы.

«Почему Рожденица проходит весной?»

«Почему мужчины не становятся Рожденицей?»

«к ты почему нет?»

«А можно вместо яглицы приготовить матруху?» «А что если…»

– Хватит! – Это уже не Альбара, уставшая от девочки, крикнула, это расхристанная сердитая Дита заткнула племянницу. Спасибо ей, от чистого сердца.

Вилеке шмыгнула носом и прибилась к остальным детям, нашедшим чем заняться во время перерыва: они взбирались на шатающееся, полуразваленное дерево и качались на нем вверх-вниз. Хлипкий ствол обвалился, и ребятишки кубарем полетели на землю, но ничего, кроме расшибленных носов, щек и коленок, их веселье не принесло. После этого, правда, взрослые встали и продолжили путь, пока дети кого-нибудь не убили. Или не убились сами.

Дальнее захоронение было еще тем неудобно, что никто не мог точно припомнить, где именно была спрятана Рожденица. Когда оно поближе к дому, все же понятнее: больше знакомых мест, лучше запоминается, кто куда шел… Но вот сейчас все шествие кружило по небольшой площади, густо заросшей непроходимым бурьяном, а мужчины спорили сквозь нестройную песню, куда им следует двигаться и кто сейчас круглый дурак. Дураков не было, однако места, где могла бы находиться Рожденица, тоже. Снова остановились. Песен уже не пели; точнее, дурашливый Авек запевал, но никто его не поддерживал – устали и разозлились. Уже дети начали хныкать, женщины и мужчины разбрелись по сторонам, как нестройное стадо коров.

Рожденицу нашла Ллия; громким голосом она позвала остальных, а потом долго хвасталась, что лучше всех запомнила дорогу. Рибо ворчал, что она могла бы и раньше выскочить, забыв о том, что сам же перебивал дочь и уверенно вел процессию не туда. Но он все равно был очень благодарен Ллие, Альбара такие вещи хорошо чувствовала. Какая разница, кто и как ругается, раз все удачно обошлось?

А вот и то самое место.

Уютная полянка, отгороженная от всего остального мира оврагом и сгруппировавшимися вокруг кустистыми кедровниками; в ней и светло и темно одновременно. Солнце, падающее на ветки кустарника, создавало на земле пятнисто-полосатый рисунок из кружочков и многоугольных вытянутых фигур. Пробивающийся сквозь замерзшую землю стебель приобрел непонятный цвет – серый под ярким солнцем и зеленый в тени.

У него были большие и мощные бутоны. Как у подсолнечника, только крупнее.

Семья оживленно зашумела: Лалара была худосочной девушкой, и никто не ожидал от нее такого крупного приплода. Альбара посчитала количество бутонов: четыре. Кто бы мог подумать.

Теперь – самое интересное.

Женщины выстроились в линию; и Альбара тоже – уже по привычке, никто не ждал, что у нее что-либо получится, но зачем-то ее же взяли? Авек затянул песню Рожденицы; обычно это делала какая-нибудь женщина, но у Авека был такой красивый нежный голосок, что издалека и не разберешь, что это поет мужчина. Танец никогда не получался стройным: бабы все же слишком привыкли работать, а не плясать. Кому-то даже удавалось плавно так опустить руку от плеча вниз, а вот Альбара, кривая и перекошенная, никогда не поспевала за остальными.

Ну и начхать, не отвечать перед кнезем. Как хочет, так и делает.

Это ей и раньше никак не удавалось: Альбара не была плясуньей, она не певица и не хохотушка. Она дичилась веселых сборищ и полностью отдавала себя работе по дому, стараясь ускользнуть от общения с другими, особенно с молодыми. Бура ей сказала, что она уже родилась старушечкой, – воля ее, это похоже на правду. Еще и успокаивала: такие раз на раз не приходятся.

Да вот только что в этом хорошего?

Вот какая интересная штука: Альбара постоянно себе говорит: «Я не одно, не другое, не третье, не четвертое»; так кто же она?

Старуха, кто ж еще.

Это слово, обидное и оскорбительное, воспринималось Альбарой простым и естественным объяснением ее неестественного состояния. Рожденицы умирают и рождают; женщины готовятся стать Ро-жденицами и помогают из всех своих многочисленных сил; девочки растут, девушки ищут мужей… А кто же такие старухи? Кто же те, кого называют бабушками? Что они могут сделать для дома, семьи, деревни?

Альбара по себе точно знала: ничего. Ничего они не могут сделать.

Наконец танец завершился: женщины стали вокруг гигантского, раскинувшегося во все стороны стебля и поднесли ему свои руки.

Эти стебли бывали самыми разными, у каждой женщины не одинаковыми. У Буры было больше бутонов, тринадцать – нет, четырнадцать, один завял, – но и растение получилось маленькое-маленькое, и малыши из бутонов вылезали меньше котят – да какие там котята, с жуков размером! Потом была та еще забота, чтобы их откормить; треть поумирала, но осталось жить семь или восемь – очень много. Много больше, чем дала ее дочь, одна из народившихся в том приплоде, Макфена: у нее всего было двое. Зато, правда, выжили оба, хотя и тоже бутоны выросли незначительные. А тут четыре – и такие большие! Богатыри, не иначе.

Все сразу обернулись к бутонам, но не сразу увидели, как крепко стянутые чашечки дернулись и все одновременно, как девушки в танце, раскрыли венчики. Среди мясистых розовых лепестков, делающих растение Рожденицы похожим на шиповник, виднелись коричнево-красные пяточки, зажмуренные круглые личики и складки плоти, составляющие тело младенца почти все первые четыре года жизни.

И вот песни прозвучала, и вот женщины завершили пляс; но бутоны все никак не распускались.

Все замешкались, растерялись; Альбара в особенности. Что такое произошло? Как?..

– Да дуры, – крикнул старый, сын Вуры, – в другую сторону надо!

– В ту… – ответила Дита.

Но повторили еще раз. Танец, песня, хоровод. Один из бутонов будто бы зашевелился, но тут же застыл – а шевелился ли он вообще?

Стали думать, что пошло не так. Тут-то и пригодился опыт Альбары… но нет – раньше такого она не припомнит. Всегда были танец, песня, хоровод; может, Авек не дотянул? Но он и в прошлый раз пел… Старческая мудрость предполагает знания ответов на вопросы, но то-то было и оно, что Альбара не понимала, что происходит, и никак не могла это объяснить. Может, Рожденица разгневалась? С чего бы?

– Ой, смотрите, смотрите! – закричал мелкий глазастый Росим. – Смотрите, там лезут, лезут!

Все сразу обернулись к бутонам, но не сразу увидели, как крепко стянутые чашечки дернулись и все одновременно, как девушки в танце, раскрыли венчики. Среди мясистых розовых лепестков, делающих растение Рожденицы похожим на шиповник, виднелись коричнево-красные пяточки, зажмуренные круглые личики и складки плоти, составляющие тело младенца почти все первые четыре года жизни.

Малыши одновременно раскрыли глаза и завопили в один противный визгливый голос.

Женщины бросились к малышам; Альбара держала одного, привычным жестом отделяла его от проросшего в пуповину рыльца и думала над тем, как же все-таки странно устроена природа. Как она понимает, что все дети Рожденицы должны проснуться в один миг? Как так получается, что они разом начинают кричать? Ну, правда, такое, на памяти Альбары, происходит не всегда: иногда растение появляется в тени, и тогда детей приходится забирать не на пятый солнечный день, а на восьмой-десятый. А иногда какие-то бутоны распускаются, а какие-то нет. Но все равно: сама песня Рожденицы была написана так, чтобы финальными голосами, звучащими в ней, становились детские крики. Если удавалось так провести обряд, то это дарило невероятное зрелище; и даже у Альбары возникало радостное ощущение праздника, умиление перед новой, зародившейся жизнью…

А сейчас что? Сейчас – это просто новые проблемы: три дополнительных рта в семью. Опять Альбаре не спать, опять с утра до вечера нянчить чужих детей (раз уж ее зачем-то держат), опять думать о собственной бесполезности и горькой судьбине…

Ну ведь могло же, могло быть все иначе. Ан нет.

– Не хочу-у-у! – донеслось до ушей Альбары. Она сосредоточенно отделила малыша от растения и начала кутать его в платки. – Не хочу быть Рожденицей! Не хочу-у-у!

Вилеке легла на землю и орала; слезы на сморщенном раскрасневшемся лице перемешались со снегом и грязью, и теперь девочка выглядела чумазее темнички. Мимо нее равнодушно ходили взрослые, занятые спасением и согревом новорожденных малышей; над Вилеке только стояла Ллия, боязливо смотрящая на остальных.

– Ну Вилеке, ну ты еще маленькая, ну куда тебе, – бормотала Ллия, унаследовавшая, вероятно, неспособность успокаивать детей от общего родственника с Альбарой.

– Не хочу-у-у! – голосила девочка на одной ноте. – Не хочу-у-у!

Липкий страх подкрался к горлу Альбары, и она теснее прижала к себе младенца – маленького темноволосого мальчика.

Она, конечно, все прекрасно помнила. Она ведь тоже должна была стать Рожденицей; даже нашли парня, готового просто стать отцом, без того, чтобы жениться и забирать детей в свою семью. Но в самый последний день Альбара испытала дикий, почти неконтролируемый ужас – как раз тогда, когда надевала гривну на шее.

Она подумала о том, что ей страшно. Она подумала о том, что не хочет умирать – ни этим летом, ни когда-либо еще. Она подумала о том, как мучительно больно ей будет с мужчиной; Рожденицы до заклания неизменно рассказывали любопытным девушкам об игралицах – и о том, что это нестерпимо больно. Ну нет, если ты расслабишься, в позу правильную ляжешь…

Но больше всего Альбару испугала мысль о детях, прорастающих сквозь ее захороненное тело.

Один раз они с Бурой раскопали тело одной из Рождениц, сестры их покойной матери. Они копали и копали, пока не поняли, что вместе с грязью они отделили голову от тела тетки и бросили ее куда-то в сторону. Нашли, перенесли, пытались приставить обратно – не получилось; зато Альбара увидела, как из развернутого мясом и кишками наружу живота пророс зеленый росток – как деревья, цветы весной. Под зимним ветром он немного колебался и выглядел беззащитным; а еще охватывал своими тоненькими-тоненькими корешками все внутренности тетки.

Альбара тогда заорала. А взрослая Альбара, дрожа и потея от детских воспоминаний, сломя голову бросилась прочь, и бежала, бежала, бежала…

Вернулась она через два года, когда поняла, что побираться в других местах хуже, чем терпеть унижение в родном доме. Ее встретили молча; не прогоняли. Только отец спросил:

– Ну че, не будешь?

Альбара хотела пересилить себя, согласиться, принять неизбывную женскую долю…

– Ну и шут с тобой, – ответил отец, когда она, супротив воли, покачала головой.

Она не кричала, как Вилеке, не скандалила, не сучила ногами; ее бунт был даже не бунтом, а трусливой жалкой потугой сохранить свою самостоятельность, которая, как показали дальнейшие годы, не особо-то кому и нужна.

Поэтому она страшно рассердилась; в четыре шага преодолела путь к орущей Вилеке, трахнула ее по спине со всей дури и грозно спросила:

– Ну, че орешь? Хочешь, как я, быть?

Вилеке завсхлипывала, но громче не верещала. Она смотрела, смотрела на бабушку Альбару под затихший хор голосов и молчала.

Молчание старуха расценила как собственную победу.

– Вот, – сказала она решительно. – Вот теперь и прекращай сопли.

Альбара оставила девочку. Ту подняла Ллия, пока Вилеке продолжала всхлипывать. Глаза ее сочились слезами и ошарашенностью, удивлением, заставляющим девочку выглядеть еще младше, чем она была.

Никто ей не кинулся на помощь.

Но и Альбару никто не поддержал.

Процессия двинулась назад, как обычно; дети, закутанные каждый в семь платков, по дороге перестали реветь, успокоенные покачиваниями и убаюкивающими женскими напевами. Вечером будут выбирать новую Рожденицу; почти наверняка это будет Дита, но надо обсудить и других будущих мамочек.

А Альбара… что Альбара. Ляжет спать в свой уголок и проснется, когда малыши вдруг решат поесть.

Все с нею просто.

Петр Гаврилин

Горячая вода

Родился в 1979 году в Москве. Окончил МГТУ имени Н.Э. Баумана. Получил степень Executive MBA в Бизнес-школе EMAS. Пишет рассказы, стихи и тексты песен. Автор сказочной трилогии для детей «Алешина мама», «Алеша и его папа» и «Хроники волшебного острова». Рассказ «Невеста наследника» вошел в сборник фантастических рассказов «День коронации».

Смирнов уже набрал код замка и взялся за ручку входной двери подъезда, но замер. На выкрашенной в мутно-бордовый цвет поверхности было криво приклеено бумажное объявление: «Уважаемые жильцы! В вашем доме с 07 по 17 августа будет отключена горячая вода. Администрация».

«Черт! Седьмое же сегодня! Совсем забыл!» – мелькнуло в голове.

– Тоже бесят коммунальщики? – Сзади раздался приятный женский голос.

Смирнов обернулся и увидел смеющиеся чуть-чуть раскосые глаза. Их прелестная обладательница тоже собиралась зайти в подъезд, но Смирнов ей мешал.

– Извините, задумался! – смутился он, открыл дверь и жестом пригласил молодую женщину войти, а проследовав за ней, невольно залюбовался ее фигурой, которую эффектно подчеркивали узкие джинсы.

В лифте она нажала на кнопку десятого этажа, Смирнов – на два этажа выше. На несколько мгновений повисло неловкое молчание, которое нарушила незнакомка:

– А я решила проблему с горячей водой: купила инновационный нагреватель, который даже в розетку включать не надо – от батареек работает.

– Этого не может быть, – возразил Смирнов. – Это я вам как инженер говорю. Электрические водонагреватели и в обычные розетки включать нельзя. Им мощности не хватает. Какие батарейки?

– Не верите? Так заходите помыться, по-соседски.

Увидите все своими глазами. – Она посмотрела ему в глаза снизу вверх, так как была на голову ниже него.

– Неудобно как-то, ведь я даже не знаю вашего имени.

– Неудобно штаны через голову надевать и на потолке спать. Меня Яной зовут. Или ты испугался? – Она внезапно перешла на ты. – Или, может, жена не пустит?

– Да нет у меня никакой жены. При чем здесь это?

Мы едва знакомы. Я – Игорь.

Тем временем лифт доехал до десятого этажа. Выходя, она обернулась и небрежно бросила:

– Ну так я буду ждать тебя. Приходи часиков в восемь. Квартира шестьсот сорок четыре.

Двери закрылись, а Смирнов физически ощутил, не глядя в зеркало, что лицо его за время поездки на лифте приняло бордовый, в цвет подъездной двери, оттенок. А ведь уже лет пятнадцать, с первого курса института, его никто не мог вогнать в краску.

«Вот это поворот! – В памяти Смирнова проплыл популярный мем из Интернета. – В любом случае лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть».

Он посмотрел на часы. Было без десяти семь.

Смирнов целый час потратил на подбор наряда. При параде на помывку идти как-то глупо. В домашнем – еще глупее, потому что домашние штаны на то и были у него домашними, что в них дальше мусоропровода ходить неловко. В итоге Смирнов достал из дальнего угла шкафа любимые курортные шорты и футболку и тщательно отпарил их утюгом. Потом после недолгого раздумья сменил белье. Мысленно усмехнулся: «В первый раз в жизни до душа, а не после».

Ровно в восемь он нажал кнопку дверного звонка квартиры Яны. В ответ тишина. Он позвонил еще раз. В голове появилась мысль, что девушка над ним посмеялась. Смотрит в глазок, какой он стоит нарядный со свежим полотенцем в руках, и хихикает. Смирнов снова нажал на кнопку и в нетерпении подергал за ручку двери. Та оказалась не заперта. Смирнов просунул голову в открывшийся проем.

– Яна! – позвал он.

Ему никто не ответил. В прихожей горел приглушенный свет. Справа была закрытая дверь в спальню. Слева коридор поворачивал к кухне. Видна было только дверь в санузел, откуда отчетливо доносился звук падающей воды.

– Яна! – еще раз позвал Смирнов.

Он зачем-то, сам не понимая почему, на цыпочках вошел в квартиру и крадучись подошел к двери ванной. Она тоже была не заперта. С гулко бьющимся сердцем он открыл и ее. Сердце последний раз отчетливо ударило в груди и упало. Обнаженная женщина лежала в ванной с разбитой головой, едва прикрытая непромокаемой шторой, за которую, скорее всего, инстинктивно ухватилась, когда падала. Из душевой лейки мощным напором лилась вода, от которой шел пар.

Смирнов зачем-то потрогал поток. Вода оказалось теплой, будто горячую воду в доме и не отключали. Он открыл дверцу сантехнического шкафа и увидел, что вентиль горячей воды перекрыт. А на трубе после вентиля установлен черный матовый шар с небольшим экраном, на котором светилась дата, но не сегодняшняя, а пятое число. Смирнов прикоснулся к шару и почувствовал небольшой гул.

«Заберу-ка я эту штуку, – машинально подумал Смирнов. – Ей она уже не пригодится». Поколдовав с меню на экране, он нашел команду Remove, и шар распался на две полусферы. Он убрал их в карман шорт, вытер отпечатки пальцев на ручках дверей и тихонько поднялся на свой этаж…

Смирнов набрал код на дисплее замка, затем отсканировал отпечаток пальца и уже только после этого вставил ключ. Два щелчка, и тяжелая дверь медленно открылась. В лаборатории горел свет. Смирнов не предполагал здесь на кого-то наткнуться и напрягся всем телом.

– Здесь кто-нибудь есть?

Ответом была тишина. Смирнов прошел через небольшой холл и увидел, что за его компьютером сидит в наушниках Миша Соболев и с упоением играет в какую-то компьютерную игру. Когда Смирнов положил ему руку на плечо, тот от неожиданности подскочил и схватился за сердце.

– Михаил, что ты здесь делаешь?

– Да вот, заигрался. – Соболев смотрел на Смирнова в упор через толстенные стекла своих очков и тяжело дышал.

На его лысине появилась испарина.

– Ты же знаешь, что компьютеры можно использовать только для работы. И на них нельзя устанавливать никакие несогласованные программы.

– Знаю, но мой комп дома не тянет, – виновато зашмыгал носом Соболев. – Да и Ирка не дает поиграть. Каждый вечер дочку вручает мне и норовит сбежать куда-нибудь. Она, видите ли, устает одна дома.

– Михаил, где наша «Маша-Вера»? – перевел тему Смирнов на волновавший его гораздо больше вопрос.

– В сейфе. Где ей еще быть?

Смирнов прошел в соседнюю комнату, где, собственно, и проводились все опыты. Через минуту послышалась его громкая нецензурная брань, что в целом было Смирнову не свойственно.

– Что случилось, Игорь Дмитриевич? – подскочил Соболев с кресла.

– Ее нет в сейфе!

– Так где же она? – Соболев тоже уже зашел в соседнюю комнату и подошел к сейфу.

– Самое удивительное, что она у меня в рюкзаке. – С этими словами Смирнов снял маленький спортивный рюкзак и вынул из него две полусферы, которые он забрал с водопроводной трубы в квартире Яны.

– Зачем вы выносили ее из лаборатории? Это же запрещено! – Соболев вытаращил глаза на коллегу.

– В том-то и дело, что я ее не выносил. И ты не представляешь, как она ко мне попала…

Он открутил время на дисплее на двое суток назад и установил внутри прибора диктофон. Может, звуки из прошлого, которые он там услышит, если получится их записать, прольют свет на произошедшие события.

И Смирнов рассказал Соболеву все, что с ним этим вечером произошло, завершив рассказ словами:

– Вот так вот, Михаил! Мы думаем о науке и чистоте эксперимента, а кто-то находит нашим фундаментальным исследованиям прикладное назначение. Я бы до такого никогда не додумался! Мыться водой из прошлого!

Соболев во время монолога Смирнова внимательно изучал одну из двух полусфер.

– Это не может быть наш прибор! Это копия.

– С чего ты взял?

– Если кто-то придумал использовать машину времени как бытовой водонагреватель, то для того, чтобы вы вот так с ней столкнулись, нужно, чтобы было хотя бы мелкосерийное производство. Это просто по теории вероятности. Иначе это всего лишь невероятное совпадение.

– Голова кругом! – Смирнов забрал полусферы у Соболева и вместо того, чтобы убрать в сейф, стал фиксировать его на лабораторном столе.

– Что вы думаете теперь делать? Звонить в полицию?

– Ты с ума сошел! Это равнозначно тому, чтобы похоронить всю нашу работу и подарить ее к тому же спецслужбам. Когда эту Яну найдут, вскрытие покажет какой-нибудь сердечный приступ. Мало ли что его вызвало!

– А что его, кстати, вызвало?

– Пока я этого сам не пойму. Может, что-то искажается в пространственно-временном поле из-за открытых зон машины времени. Или как-то меняется сама материя при прохождении через время.

Смирнов решил, что пришло время для маленького эксперимента, до которого у него раньше никак не доходили руки. Он открутил время на дисплее на двое суток назад и установил внутри прибора диктофон. Может, звуки из прошлого, которые он там услышит, если получится их записать, прольют свет на произошедшие события.

Спустя двое суток Смирнов сидел перед компьютером и устало смотрел на монитор. Двухсуточная аудиозапись очень долго подгружалась. Но не прошло и часа, как она выстроилась на экране в тонкую горизонтальную линию с редкими всполохами.

«Неужели получилось?» – сердце бешено заколотилось. Смирнов стал слушать отрезки записи, на которых были звуки. На многих из них был он сам. Но вот наконец он услышал, как Соболев отвечает на телефонный звонок и нелепо врет своей жене о том, как он занят на работе. Это было настолько забавно, что Смирнов рассмеялся.

Но затем послышался писк, которые издавал сейф при наборе кода. Получается, «Машу-Веру» взял он! Лучший аспирант! Почти друг!

В этот момент на записи зазвонил телефон. Соболев чертыхнулся и ответил из-за занятых рук по громкой связи:

– Але!

– Привет, любимый! Прибор у тебя? – Искаженный динамиком женский голос тем не менее показался знакомым.

– Держу в руках. Может, не стоит этого делать?

– Что значит не стоит? Мы же с тобой вчера прекрасно слышали, как в закрытом кране зашумела вода. Значит, наш план удался.

– Меня пугают игры со временем.

– Тебя должно пугать, что твоим гением пользуется эта бездарность Смирнов! Ему достанется вся слава от этого изобретения! А по справедливости это твои гениальные мысли! Думаешь, я не знаю, как бездарная профессура на аспирантах выезжает?..

Смирнов нажал паузу. Картинка складывалась неприглядная. Соболев украл прибор под руководством какой-то женщины, чтобы отнять у него это изобретение и присвоить себе. Но при чем здесь горячая вода?

Смирнов снова запустил запись.

– Ну он умеет направлять мои мысли в нужное русло.

– Для этого не нужно быть гением. И если ты хочешь, чтоб тебя направляли, теперь этим займусь я. Ты же помнишь, как я это умею. – Последняя фраза была произнесена делано томным голосом.

– Хорошо. Я поеду на квартиру. Нужно установить «Машу-Веру» и встретить твою эскортницу.

– Не мою, а нашу. Между прочим, эта девочка стоит очень недешево. Ты помнишь, что ей нужно сказать?

– Да.

– Повтори.

– Мы подготовили сюрприз другу, у которого давно не было женщины. Ее задача – познакомиться с ним и пригласить в квартиру. После этого она должна заняться с ним любовью в душе.

– Не совсем так, милый. О том, что наш тоскующий друг давно не ведал женской ласки, я рассказала сама. Ты должен сказать то, что может знать либо любовница, либо друг, которому случайно сболтнули о своих предпочтениях. Ты должен сказать, что твоего друга больше всего заводит секс в душе. Поэтому оптимально вам с него и начать.

– Ой, понял я. Понял. Все скажу, как ты сказала. – Соболев нервно запыхтел.

– Люблю тебя! Как закончишь с Яной, сразу приезжай ко мне.

– Хорошо.

– И не вздумай с ней шалить.

– Не вздумаю. Пока-пока!

Разговор закончился. После этого послышались шаги, и на записи все затихло. Стало еще непонятнее. Эта парочка решила устроить ему интимное приключение с использованием машины времени, но что-то пошло не так, и прибор убил Яну. Зачем им это делать, если они собираются отнять у него прибор? Компромат? Но это нелогично. Сейчас не те времена, чтобы из-за такого рушились научные карьеры. Или прибор должен был убить его? По спине побежали предательские мурашки. Но как прибор мог это сделать?

Надо ехать к Соболеву! Без предупреждения.

Дома у Соболева Смирнов застал его заплаканную жену Ирину. Она и так не особо красива, а сейчас была совсем растрепанной, что вызвало у Смирнова некоторое чувство брезгливости. У ее ног испуганно вертелась девочка лет трех, маленькая копия мамы.

– Миша не ночевал сегодня дома и не подходит к телефону. Наверное, с ним что-то случилось! Вы поэтому пришли?

– Вообще-то нет. Я, наоборот, рассчитывал застать его здесь. У меня к нему разговор. Но раз его нет, то я…

– Не уходите! Мне страшно.

Смирнов зашел в квартиру, разулся и прошел на кухню.

– Вы говорите, вам страшно. Чего вы боитесь? – начал он разговор.

– Миша сильно изменился в последние два месяца.

Смирнов пристально вслушивался в интонации женщины. На записи точно звучал не ее голос.

– Стал сильно задерживаться на работе, возвращался уставшим и нервным. Даже не ужинал.

– Не знаю, что и сказать. У нас нет каких-то безумных переработок. Единственное, я как-то застал Михаила поздно вечером, когда заехал за вещами. Он играл в какую-то компьютерную игру.

– Компьютерную игру? Я думаю, что у него появилась женщина!

– Не знаю, – зачем-то соврал Смирнов. – Мы с ним почти никогда не обсуждаем личную жизнь. Но мне кажется, что он не такой человек.

– Вы думаете? Тогда с ним точно случилось что-то ужасное! Надо идти в полицию!

«Полиции мне только сейчас не хватало», – подумал Смирнов и сказал:

– В полицию вы всегда успеете. Лучше скажите: у вас есть хоть какие-то мысли, где он может быть? Или телефоны друзей, с которыми он часто общался?

– Нет. – Женщина всхлипнула.

– А Миша есть в соцсетях? Там можно посмотреть его друзей. Может, вы что-то вспомните, когда их увидите.

Женщина после этих слов подскочила и удалилась в комнату, откуда принесла дешевый ноутбук с фразой:

– Всегда или играл, или в соцсетях сидел.

Ирина открыла страницу мужа. У него было не очень много друзей, поэтому Смирнов очень быстро увидел среди них Свету и невольно вздрогнул. В голове пронеслась фраза: «Ты должен сказать то, что может знать либо любовница, либо друг, которому случайно сболтнули о своих предпочтениях». Странно, что он сразу не обратил внимание на эти слова, ведь он никогда не обсуждал свои предпочтения в сексе с Соболевым. А со Светой не только обсуждал, но и реализовывал. Теперь он был уверен: на записи из лаборатории был именно ее голос.

– Кого вы знаете из этих людей? – спросил Смирнов после паузы.

– Только двух одноклассников. – Женщина всхлипнула.

Смирнов подъехал к знакомому зеленому забору, заглушил мотор и открыл окно. На участке стоял пусть не коттедж, но добротный двухэтажный загородный дом со всеми удобствами, предполагающий круглогодичное проживание. «Здесь даже не шесть соток, а десять или двенадцать», – вспомнил Смирнов. Единственное, было видно, что дом давно не красили, и синяя краска выцвела, а местами облупилась.

Я посылаю тебе это сообщение из будущего, надеясь, что ты по-прежнему слушаешь эту радиоволну. Я буду повторять его ежедневно в течение месяца. Мое изобретение, машина времени, приведет мир к катастрофе. Заставить меня отказаться от дальнейшей разработки невозможно.

С учетом того, что до города от этого садового товарищества – пятнадцать минут на электричке, Света давно сдала свою городскую однушку и перебралась на постоянное место жительства сюда.

Забор был сплошным, высотой два метра, хотя Света и говорила, что тем самым нарушаются какие-то нормы. Смирнову это было на руку, поскольку позволило подъехать к дому на автомобиле незамеченным. Тем более на участке во всю ругались на повышенных тонах, не боясь быть услышанными, мужчина и женщина. Смирнов сразу узнал в них Михаила и Свету.

– Он никогда не догадается, что это мы! – Соболев скорее пытался убедить себя, чем Свету.

– Меня мало волнует этот факт. Он должен быть мертв!

– Мне надо было его лично зарезать?

– Нет! Твой дурацкий план должен был сработать!

– Я не виноват, что твоя эскортница в душ полезла до его прихода, а не вместе с ним! Я ей сказал, что он любит совместный душ, а не чисто вымытых баб!

– Дурень! Вот она и залезла в душ перед его приходом, чтобы там его встретить во всеоружии!

– Может, и так. Но не мог же я ей рассказать о ее настоящей роли! Представь, что я предложил бы ей стать киллером-камикадзе, а не путаной, которую друзья заказали для живущего без женщины стеснительного друга. Она бы согласилась?

– Какая теперь разница? Это ты виноват, что мы попали в такой переплет! Растяпа! Как я могла довериться тебе? Нужно было просто не на пять секунд напряжение на трубу дать, а минут на десять!

– Ты больше ори на все участки! Нам только не хватает, чтоб нас кто-нибудь услышал и полицию вызвал.

Последняя фраза возымела действие. Парочка сразу зашушукалась так, что Смирнов из всего разобрал только «Пойдем в дом», и удалилась.

«Итак, они пытались меня убить. Теперь это однозначно. – Смирнов уперся головой в руль. – Точнее, Света пыталась меня убить руками Соболева. Но зачем? Мы же с ней нормально расстались. Разбогатеть на моей разработке сложно: в массовое производство ее не пустят чекисты. Теперь же с помощью “Маши-Веры” можно подслушивать, о чем Ленин со Сталиным беседовали, при необходимости. Неуловимый жучок! А когда я придумаю, как проникать в будущее, то сложно вообразить, какие у меня будут возможности!»

Внезапно с участка раздался душераздирающий крик. Смирнов выскочил из машины и бросился к дому. Калитка оказалась не заперта. Он стремглав пронесся по знакомой дорожке между цветниками и через какие-то секунды был уже в прихожей.

Там ничего не изменилось. На вешалке весел ворох дачной одежды, включая ту, которую оставил здесь сам Смирнов. Он пробежал по комнатам первого этажа, но никого не обнаружил. Наконец, с громким топотом вбежал на второй этаж, где были расположены спальные комнаты.

В одной из них на кровати сидела обхватившая двумя руками голову Света, а на полу лежал Соболев, на серой футболке которого в районе груди расползалось темно-красное пятно. Предавший его коллега был еще жив. Встретившись с ним взглядом, Смирнов увидел в них лишь недоумение и подумал: «Наверное, именно это все чувствуют в последний миг. Один глупый вопрос: неужели это всё?»

Света разглядела, кто вошел в комнату, и закричала срывающимся на визг голосом:

– Как же я тебя ненавижу! Как же я тебя ненавижу!

– Но за что? – Смирнов совершенно растерялся.

– Почему? Почему я? Почему ты выбрал меня?

– Черт возьми! – Смирнов подошел к Свете и схватил ее за запястья. – Ты можешь объяснить мне, что происходит? Зачем ты все это сделала?

Ответом был безумный хохот:

– Зачем? Ты спрашиваешь, зачем? Да потому что ты приказал мне!

– Я?

– Ты! Из будущего!

– Но этого не может быть! Зачем мне убивать себя?

– Ты каждый вечер мне это приказываешь по радио на частоте 101,7. Хочешь, запись включу?

Она достала телефон, долго в нем рылась, пока наконец не послышалось какое-то шипение. Света явно записывала на телефон через динамик, но запись получилась достаточно хорошего качества, чтобы разобрать слова. Смирнов услышал свой голос: «Света, здравствуй. Это я, Игорь Смирнов. Чтобы ты поверила мне, сообщаю, что у тебя на левой ягодице родимое пятно. Первый секс у нас был на твой день рождения. Первым шагом к нашему разрыву была ссора в Айя-Напе из-за того, что я выпил слишком много бесплатного виски в баре отеля. Надеюсь, этого достаточно, чтобы понять, что это действительно я. Я посылаю тебе это сообщение из будущего, надеясь, что ты по-прежнему слушаешь эту радиоволну. Я буду повторять его ежедневно в течение месяца. Мое изобретение, машина времени, приведет мир к катастрофе. Заставить меня отказаться от дальнейшей разработки невозможно. Более того, ты пыталась. Но я тогда, в твое время, был слишком увлечен своей работой, так что лишь поблагодарил тебя за предупреждение и пообещал не доводить до катастрофы. Глупец! Единственное, что ты можешь сделать, чтобы спасти человечество, – это убить меня и Михаила Соболева, моего коллегу. Только не пытайся меня отравить: меня откачали. Нужно какое-то верное средство. Но мы вдвоем должны обязательно умереть в твое время, чтобы не погибло все человечество в то время, в котором я нахожусь сейчас».

Запись остановилась. Повисло долгое молчание, которое нарушил Смирнов:

– Но, если Соболев мертв, сегодня сообщение будет другим. Или его вообще не будет, если в нем отпадет надобность.

– Давай дождемся восьми вечера, Игорь! И послушаем.

Несколько часов прошли в тягостном ожидании. Они сидели рядом и смотрели на коченеющий труп Соболева. Без пяти минут восемь Света поднялась и сказала:

– Пошли.

Они спустились на первый этаж и вышли на веранду. Света включила радиоприемник, из которого раздалась заставка перед очередной песней.

– Сейчас начнется!

В какой-то момент радио захрипело, музыка прекратилась, и Смирнов услышал из динамика себя:

– Игорь, что ты стоишь, как идиот. Убей ее! Немедленно!

Татьяна Чурус

Пастбище

Родилась в Новосибирске, живет в Москве. По образованию филолог и режиссер.

Работала редактором в издательстве, на ТВ, в студии перевода; преподавателем русской литературы. Финалист и лауреат литературных конкурсов. Автор книг «Жизнь собачья» (2016), «Баушкины сказки» (2017), «Чуров род» (2018), «Париж» (2021). Стипендиат Министерства культуры по литературе 2016, 2017, 2020 годов. Член Союза российских писателей.

Они плелись, равнодушно опустив головы. Поравнявшись с домом старого Гордю, замедлили шаг. Один из них присвистнул, подождал немного, а затем продолжил путь вместе со всеми. Малыш Солу глядел вслед этому странному скопищу людей круглыми удивленными глазами.

– Деда, смотри, деда! – вскрикнул Солу.

Но Гордю не отозвался. «Уснул, наверное», – решил малыш.

Улица словно вымерла: ни души. И эти люди. Кто они? Куда идут? Почему молча? Почему одни старики? Солу теребил непослушные рыжие кудри.

– Солу, Солу, – кто-то позвал малыша дрожащим шепотом.

Солу не шелохнулся. Он, словно завороженный, не сводил глаз с плетущихся стариков. Те приближались к линии горизонта – в глазах Солу они превратились в кишащую темную массу, – и наконец тонущее рыжее солнце заглотило их: ничего уже нельзя было разобрать.

– Со-лу… – дрожал чей-то шепот.

Малыш очнулся. В мутном окне он увидел вытаращенные глаза матери. Вбежал в дом. Мать заплакала, приголубила своего маленького Солу и погладила его по рыжим непослушным вихрам. Плакала и гладила.

– Мама, ты что? Мама?

Но мать ничего не говорила. Наконец, будто что-то вспомнив, кинулась в темную комнатку. Солу – за ней. На постели лежал дедушка. Малышу показалось, что старый Гордю спит: таким отрешенным было его лицо, – но глаза старика были открыты. Мутные, неживые глаза… Солу испугался, зажмурился. Мать быстрыми движениями принялась отвязывать веревку, которой дедушка был привязан к постели. Руки ее не слушались – Гордю еле слышно застонал.

– Что ты делаешь, мама? – Солу подскочил к матери, резко рванул веревку на груди дедушки. – Деда, деда!

Гордю не шевелился, его мутные глаза тупо уставились в потолок.

– Не мешай, сынок, – прошептала мать. Веревка лопнула. Дедушка даже не двинулся. – Пойдем, пусть он поспит.

– Он что, заболел? – Солу не отрывал глаз от тупого лица старого Гордю.

Малышу стало страшно: никогда он не видел дедушку таким.

– Нет, – покачала головой мать, – это старость.

– А они? Те?.. – Солу мотнул головой в сторону дороги, по которой плелись старики, прежде чем их заглотило солнце.

Мать прижала малыша к себе и долго и горячо дышала ему в макушку.

– Иди поиграй, сынок, – выговорила она наконец.

– Ну мам… – затянул было Солу, но мать пошла готовить ужин, загремела кастрюлями.

Солу выглянул в окно: на улице пустынно – вымерли они все, что ли? Пошатался по дому: дедушка уснул и смешно постанывал, пуская пузыри, мама стряпала лепешки.

– Мам, – позвал. Мать не откликнулась. Глянул на выцветший снимок, что висел на стенке: широкоплечий черноволосый мужчина с густой бородой и смеющимися глазами – таким когда-то был Гордю. Потрепал плюшевого медвежонка Пило, с которым играла еще его мать. Зевнул. – Ма-ма…

Но вместо маминого голоса до малыша донеслось только какое-то шкворчание и пыхтение. Пахло прогоркшим маслом.

Солу толкнул дверь ногой. Вышел на улицу. Никого. Только следы на пыльной дороге, по которой плелись те, старики… Малыш вставил свою маленькую босую лапку в распластанный пыльный след. Куда они шли?..

Следы вели на пастбище. Солу знал, что там пасутся чьи-то овцы, лошади, коровы, козы. Но мама туда не пускала: «Ни в коем случае! Далеко, а ты маленький – заблудишься». Поговаривали, что животные эти… Но как только Солу округлял свои глазки: ну, что, мол, они такого делают, эти ваши животные? – взрослые опускали глаза: мол, вырастешь – узнаешь. Когда он уже вырастет?.. Время, как казалось малышу, созревало медленно-медленно, вот как яблонька, что растет во дворе, еще дедушка посадил: попробуй дождись, когда она принесет первое яблочко…

Жарко. И эти глупые животные лежат на траве и помахивают хвостиками, мух отгоняют. Глаза у них какие-то мутные, пустые… И пастуха никакого нет. А Солу знал, что коров, овец и прочую живность пасет пастух – дедушка рассказывал. «Эй, – крикнул малыш, – ты где?» Но никто не ответил ему, даже коровы не мычали и овцы не блеяли – лежали и еле заметно помахивали хвостиками. Не страшно совсем… и страшно, очень страшно!

– Солу! – закричал кто-то над самым ухом малыша, который стоял, словно зачарованный, и не мог двинуться с места. – Я с ног сбилась: ищу тебя! Сейчас же домой! Сейчас же!

Мама – мокрая, растрепанная, нос в муке (смешная какая!) – схватила Солу за шкирку и потащила, будто малыш был собакой, а не человеком.

– Мне больно! – завопил Солу. – Больно!

Но мама тащила его за шиворот и бурчала под нос: «с ума схожу, а он!», «дедушку одного оставила», «наказывать пора».

Еле доковыляли до дома. Наелись горячих лепешек с молоком – все вместе: Солу, мама, дедушка.

Дедушка был будто прежний: ел за троих, шутил, трепал своего Солулу (только он так называл малыша) по рыжим вихрам – но вдруг замирал, к чему-то прислушивался (и глаза становились неживые, страшные)…

– Мам, а что это за животные там, на пастбище?

Такие странные, – приставал малыш, уже лежа в постели.

Мама сидела рядом, гладила своего рыжего малыша по головке, напевала что-то монотонное.

– Спи давай, – злилась мама. – Дались тебе эти животные.

И Солу уснул. Снилось ему… забыл что, но что-то очень хорошее, потому что мальчуган улыбался во сне, лопотал и проснулся поздно. Крикнул:

– Мам, – но мать не отозвалась: на работу ушла.

Воскресенье закончилось – начался понедельник (Солу не любил понедельники).

– Де-да, – позвал малыш.

Старый Гордю закряхтел, зашаркал подошвами по полу, плюхнулся, словно пустой мешок, на постель Солу.

– Деда, скажи, а почему мама вчера привязывала тебя к кровати? Ты что, можешь упасть?

Гордю по-стариковски потрясывал головой, и казалось, что он смеется.

– Ну деда, ну чего ты молчишь?

– Пойдем лучше кашу есть, Солулу. – Гордю поковылял на кухню, загремел тарелками.

– Не хочу!

Солу представил себе серый стылый комок каши, однако поплелся за дедушкой…

Лето таяло на глазах. Уже и листья шуршали под ногами. И как-то внезапно темнело, будто темнота с неба падала. Да и холодновато стало играть во дворе. Поэтому малыш Солу играл с Пило в доме. Старый Гордю сопел, сидя в кресле. Мать чистила картошку, напевала себе под нос. Скука страшная. Солу встал, подошел к окну. Серость – не видно ничего. Малыш прижался губами и носом к холодному стеклу. Какая-то масса шевелилась вдали, казалось, это облако упало с неба и тащится по дороге…

– Мило, тебе не скучно? – спросил малыш у медвежонка.

Тот молчал, привычный ко всему. В груди его была кнопка: нажимаешь на нее – и раздается голос. Но со временем голос превратился в тонкий писк – и исчез. Солу этого голоса уже не слышал. Но давил на грудь медвежонка снова и снова, в надежде на то, что его старый друг издаст хоть какой, но звук. И звук раздался. Странный какой-то свист. Тихий – и далекий.

– Йило, Йило! – закричал Солу. – Ты говоришь!

Мама, ты слышала?

И вдруг старый Гордю очнулся, глаза его загорелись. Он вскрикнул – и выбежал из дома в темноту. Полуочищенная картофелина выкатилась из материных рук, поскакала по полу. Мать остолбенела.

– Сегодня же воскресенье… как же я могла… Папа, папа! – застонала и рванулась следом за старым Гордю.

Солу вытаращил глазенки, схватил за ухо Йило. Минута – и он бежал по пыльной дороге своими маленькими ножками, обутыми в тряпичные тапочки. А перед его глазами копошилась серая масса…

– Ма-ма! – надрывно кричал малыш.

Никто не отзывался, мать слилась с этой серой копошащейся массой. Темнота поглотила их лица – ничего нельзя было различить. Обливаясь слезами и соплями, Солу перебирал ножками, боясь потерять из виду эту массу, ползущую по пыльной дороге. Масса поравнялась с тусклым фонарем, он высветил старческие седые головы. Они свисали на грудь – словно хребет, который должен удерживать их, обломался. Как ни силился Солу, он не разглядел ни лица дедушки, ни лица мамы. Но какая-то неведомая сила двигала его ножками по пыльной дороге…

Они доплелись до пастбища, когда было уже темно. Но глаза Солу привыкли к темноте, и малыш видел, как копошащаяся масса словно бы накрыла собой землю. Они лежали почти без движения, лишь слегка посапывали.

– Мама, дедушка! – еле слышно позвал Солу.

Никакого ответа. И никакого движения.

Прижимая к груди Йило, малыш бегал по пастбищу, вглядывался в лица лежавших. Ему казалось, что лица эти похожи одно на другое. Его маленькое тельце тряслось не то от страха, не то от холода.

– Йило, ну скажи хоть ты что-нибудь…

Но Йило молчал, сколько ни давил малыш на его плюшевую грудь.

Малыш вымотался, ему смертельно хотелось спать – он лег между двумя стариками: так было теплее. Страх притупился – на его место пришло тупое безразличие. Солу заснул.

Проснулся утром от того, что кто-то пыхтел под боком. Зевнул, раскинул руки – уткнулся во что-то горячее и мягкое. И пахло какой-то псиной. Солу открыл глаза и увидел, что лежит между огромным быком и лохматой овцой… Малыш подскочил. Бык и овца даже не дернулись – лишь изредка помахивали хвостами и казались совершенно безобидными. А рядом с ними лежали такие же быки, коровы, овцы, бараны, козы… Целое пастбище…

А где старики, с которыми он вчера пришел на пастбище? Где мама? Дедушка?..

Он все понял. Он закричал каким-то диким голосом, он вскочил и бегал по пастбищу в поисках живой души… Но животные хрипели, помахивая хвостами. А потом и вовсе затихли. Сдохли… Перед Солу лежали куски мяса, над которыми роем летали мухи…

– Не хочу, не хочу! – кричал Солу и отгонял мух, которые роились над его головой. – Мамочка, мама! – Мама не отзывалась. – Деда…

Малыш, обессилев, сел на землю, прижимая к груди Йило. Сколько он так просидел, уставившись в одну точку? – кто его знает. Когда он поднялся, животных не было. Одни мухи. Куда они делись, эти быки, овцы, бараны? Сквозь землю, что ли, провалились?..

Малыш брел домой. Там его никто не ждал…

Проходил мимо соседского дома – его окликнула красивая Аю. Такая же златокудрая, как и Солу, только уже совсем взрослая.

– Эй, сюда! Иди сюда!

Аю и Солу стояли друг против друга у калитки – и казалось, это два солнца взошли на небо: одно ниже, другое – выше.

– Я знаю тебя, – сказала Аю. – Ты Солу, внук старого Гордю.

– Да-а-а-а… – Губки Солу затряслись, личико покрылось красными пятнами, малыш изо всех сил старался сдержать слезы перед девочкой, но не смог – они хлынули потоком.

– Не плачь, ну пожалуйста! – Аю потрепала Солу по растрепанным кудрям. – Пойдем к нам.

Солу приняли как родного, накормили, обогрели.

– И со мной скоро случится то же самое, – тихим голосом заговорила бабушка Аю, старая Рилэ. – И меня тогда уже не удержать…

Солу глядел на нее своими круглыми глазами и ничего не понимал.

– Так устроено: когда ты становишься стар и немощен, ты превращаешься в бессловесное травоядное животное и исчезаешь бесследно. Так устроено.

– Но кем это устроено? – в отчаянии закричал Солу. – И почему тогда умерла моя мама?

– Твоя мама хотела остановить ход вещей, сынок, – улыбнулась Рилэ. – Ей нужно было просто отпустить Гордю, но она не захотела… – Рилэ выдохнула, уставилась в одну точку, потом очнулась. – Ты спрашиваешь, кем это устроено? Никем… Над нами нет никого – все уже давно происходит само собой. Главное – не вмешиваться в ход вещей…

– То есть если ты сама не пойдешь с ними, ты не превратишься в корову… ну, или в овечку? А останешься живой?

– Наверное… – спокойно ответила Рилэ. – Но я не хочу. Я пойду со всеми на пастбище, когда придет время…

– А когда оно придет? – Солу замер.

– Я узнаю, сынок, узнаю…

Солу остался у Аю и Рилэ.

– Живи у нас, – сказала златокудрая Аю. – И знаешь… я с тобой! Я тоже не хочу, чтобы бабушка превратилась… в корову… Мне не нравится этот ход вещей…

Давно уже царила зима. Был ясный воскресный денек. Аю и Солу ловили губами снежинки, а бабушка Рилэ смотрела на детей из окна. Ноги стали слабеть, почти не выходила из дома. Весной Аю должно исполниться пятнадцать – и она пойдет работать. Так принято. Пусть порезвится пока…

В кастрюле варилась картошка, пару селедок принес сосед Силойо, в печке потрескивало полено – еда есть, в доме тепло (покойный Мизру, муж Рилэ, запас дров – на зиму хватит), Аю с Соло рядом, чего еще желать? Разве что смерти… Рилэ почувствовала ее присутствие. Внезапно. Оно словно обожгло ее. Старуха будто вспомнила о том, что пора умирать… и тут же обо всем позабыла. Она стремительно выбежала на улицу в домашнем халате и тапочках (откуда только силы взялись), не слыша и не видя Аю с Соло, резвившихся во дворе.

– Бабушка! – вытаращила глаза Аю. – Бабушка, стой, сто-о-ой!

Но старуха словно с цепи сорвалась – оттолкнула Аю и Солу и ринулась куда глаза глядят. Малыш грохнулся на липкий снег, заплакал от боли. Медвежонок Йило, с которым не расставался рыжеволосый мальчуган, валялся рядом: брюхо его было распорото – и оголилась красная кнопка. Но Йило молчал… Корчась от боли в ноге (видно, когда падал, подвернул), малыш глядел на бесформенную массу, к которой присоединилась старая Рилэ. Аю бежала следом, махала руками, что-то пыталась доказать…

– Аю, Аю! – застонал Солу.

Но Аю поглотила эта кишащая темная туча… Малыш знал, что будет дальше. Он не хотел видеть свою Аю рыжегривой коровой или покорной овцой. Но ход вещей не остановить. Так сказала старая Рилэ. Главное, не вмешиваться…

Солу едва доковылял до дома Рилэ. Никого. Только ставни стучат. И в соседнем доме, где он жил с мамой и дедушкой, тоже пусто… Люди мало общались друг с другом. Так было принято… Каждый огораживал свой мирок, в который никого не пускал. Солу не так давно жил на этом свете. Ничего, кроме своего мирка, он не знал. И вот теперь он стал задумываться: почему все так устроено, почему люди не сопротивляются, почему?..

– Йило, ну скажи что-нибудь…

Красная кнопка призывно… молчала… Солу забрался с ногами на постель старой Рилэ (почему-то в свой дом он идти не хотел: там еще сохранялся дух дедушки и мамы – и малыш боялся, что не выдержит – расхныкается, словно девчонка, а он не хотел хныкать, он хотел бороться). Пахло чем-то ветхим и неизменным… Солу прижал к себе Йило и молча сидел. Долго сидел. Потом заварил крепкого чаю (крепкий чай любил дедушка, старый Гордю: пил горячим, пыхтел, качал головой).

Он жил в доме старой Рилэ. Колод дрова, сажал картошку. Когда ему исполнилось пятнадцать – пошел работать: таскал воду. Молча заходил в дома людей, заполнял водой бочку – и ехал дальше. На старой телеге, которая скрипела, словно бы стонала… И Йило поскрипывал вместе с ней: с тех пор, как Солу стал жить в доме Рилэ, он не расставался с медвежонком. Люди привыкли к рыжему молчаливому водовозу, как привыкали ко всему, что происходило в их жизни. Ход вещей, говорили они, его не остановить. Так надо.

Много раз он видел, как старики кишащей тучей тянулись на пастбище, много раз он бежал следом, пытался остановить стариков, кричал «Вас никто не держит, вернитесь домой!», хватал их за руки – но каждый раз повторялось одно и то же: совершенно отупевшие старики какой-то неведомой силой доплетались до пастбища, ложились, засыпали и превращались в животных, а потом исчезали… Но Солу эта неведомая сила не брала… Он думал, думал.

Рыжая бородка пробивалась на подбородке, кожа грубела, голос стал низким, словно туман, который стелется по земле.

– Какой ты красивый, Солу! – сказала юная Инро, тоненькая, с соломенным волосами и прозрачными глазами.

Она ждала, пока Солу наполнит ее бочку водой, и глядела, глядела. Глядела – совершенно не смущаясь.

И Солу глядел на воздушную Инро во все глаза. Вода лилась через край, а Солу с Инро стояли друг против друга и улыбались. Когда рыжеволосый Солу коснулся руки прозрачноокой Инро, он вздрогнул.

– Я хочу жениться на вашей дочери, – сказал Солу отцу Инро, рыбаку Силойо.

– Но у нас так не принято, – изумился Силойо. – Разве ты не знаешь?

– Скажи, как принято, – и я женюсь на ней, – не унимался Солу.

– Ты не сможешь на ней жениться, – рассмеялся Силойо.

– Но я люблю Инро! – закричал Солу.

– Любит он! Мало ли кого ты любишь! Она моя дочь, единственная дочь! И она останется со мной, пока я не отдам концы. Так у нас принято. Будешь ли ты любить ее потом?

Всю ночь Солу не сомкнул глаз. Сидел, уставившись в одну точку, прижав к груди Йило. Под утро в окно кто-то постучал. У Солу забилось сердце. Он выскочил за дверь и увидел тоненькую Инро: она была в легком платье цвета травы, ее соломенными волосами играл ветер – и она была похожа на прекрасный цветок, который гнется под напором стихии.

– Они идут, Солу, они идут! – Девушка показала на кишащую серую массу, которая медленно двигалась по пыльной дороге.

– Да провалились бы они сквозь землю! – в сердцах крикнул Солу, схватил Инро за руку и затащил ее в дом.

Она совершенно не сопротивлялась, когда он целовал ее в губы, – только смотрела своими прозрачными глазами и улыбалась. Сама сняла платье цвета травы, сама легла на большую железную кровать, на которой спала покойная Рилэ.

Солу почему-то представил, как безропотные старики идут по дороге на пастбище, как превращаются в животных, как умирают… Затряс рыжей головой: он не хотел ничего знать! Он готов был умереть сейчас, только бы быть с Инро, только бы быть с ней!

– Любишь ли ты меня? – спросил он воздушную Инро.

– Люблю! Люблю! – крикнула она и сама поцеловала Солу.

– А если мы умрем?

– И пусть, и пусть!

Личико ее покрылось испариной, прозрачные глаза светились, волосы взмокли. Ей было больно, и она терпела, сжав зубы, но потом закричала: сначала тихо, потом громко. И Солу закричал вместе с ней. Они кричали о своей любви, о том, что им некуда бежать, о том, что они вместе, но одни во всем белом свете…

Когда рассвело, они вышли рука об руку из дома Рилэ и пошли по пыльной дороге. Пошли куда глаза глядят. Будь что будет…

Ноги привели их на пастбище… Остробородый человек сидел под деревцем и отмахивался от назойливых мух гибкой веточкой.

– А где старики? – заикаясь, спросил Солу. – Много, целая туча…

– А кто кричал? – ответил вопросом на вопрос человек. – Я проснулся от какого-то крика…

Павел Виноградов

Принцесса воронов

Писатель, журналист. Родился в Красноярске.

С 1995 года живет и работает в Санкт-Петербурге. По образованию историк. Работает в периодических изданиях Красноярска, Санкт-Петербурга и Москвы. Автор трех фантастических романов, нескольких повестей и сборников рассказов. Лауреат Корниловской премии (2018). Третье место на конкурсе детективного рассказа Анны и Сергея Литвиновых (2019). Неоднократный лауреат и финалист других литературных конкурсов.

Она превосходна! Словно сбитая в полете меткой пулей, большая птица раскинула черные крылья на заснеженном берегу замерзшей реки. Лохмотья драного плаща как растрепанные перья, ножка в когда-то белом чулке выпрастывается из них, словно птичья лапка. Хорошенькое личико, при жизни дурашливое и довольно бессмысленное, застыв, приобрело черты некоего величия и строгости. Но не мертвенности – словно молодая госпожа прикрыла глаза, задумавшись о чем-то важном. Интересное сопоставление – птица и госпожа. Отличное название для работы: «Принцесса воронов».

Странная игра моих ассоциаций объяснялась просто – черные вороны уже несколько минут кружили над берегом, сверхъестественным чутьем установив место добычи. Прекрасно, моя идея начинала работать. Я опустился на корточки перед телом, еще полчаса назад бывшим деревенской дурочкой, бредущей куда-то по своим бессмысленным делам, а теперь ставшей материалом, из которого художник создаст шедевр.

Да, это будет мой шедевр, я знаю это. Эта натура – именно то, что я предчувствовал и искал с самого начала, когда искусство впервые захватило и понесло меня в своем божественном потоке.

Я опустился на корточки и провел ладонью по холодному, но еще пластичному лицу. «Как же ее звали? Она же сказала мне», – мелькнула вдруг странная мысль. Какое мне до этого дело? У нее больше нет старого имени, отныне и навсегда, сколько люди будут восхищаться моими творениями, она – Принцесса воронов.

Повернув голову так и эдак – она легко двигалась на сломанной шее, – я наконец нашел нужный ракурс. Теперь следовало работать ювелирно и быстро – на февральском морозце моя принцесса быстро коченела. Я достал из саквояжа несессер с инструментом и открыл его. Сначала глаза. Оттянул пинцетом веко. Глаз, конечно, страдальчески закатился. Ничего, дело поправимое. Придерживая веко, вторым пинцетом аккуратно возвратил глазное яблоко на место. Теперь надо зафиксировать. Заменил пинцет зажимом, достал иглу и шовный материал. Два-три стежка, и веко уже не опустится.

Но глаз тускл, даже на фото будет ясно, что в камеру глядит покойница. А на это у меня есть глицерин. Пара инъекций, и глаз блестящ и жив. Нет, неправда, – слишком блестит для живого. Но на снимке будет в самый раз, да еще и ретушь…

Недоучившийся хирург, я с восхищением разглядывал похожие на фантастические цветы раны, в своих мечтах оживляя этих мертвецов, заставляя ходить, маршировать, кружиться в танце и беззаботно демонстрировать влажные глянцевые внутренности и оголенные кости. Эти фантазии доставляли мне неизъяснимое наслаждение и в то же время томление от невозможности воплотить их в жизнь.

Когда я делал первые шаги в искусстве, меня замучил один трехлетний паршивец, решивший скоропостижно скончаться – несомненно, назло родителям. Те были состоятельными людьми, имевшими возможность оплатить мои услуги – они уже тогда стоили недешево, я всегда держал марку и не опускался до демпинга. Пусть этим занимаются мои бездарные последователи. В общем, заказ мне был обеспечен. Я сделал все как надо: вымыл тушку, нарядил в лучшие одежки, где надо подкрасил, закрепил в положении верхом на деревянной лошадке. А вот с глазами была беда – никак не хотели походить на живые. Иногда их можно оставить закрытыми, но это был не тот случай. После же глицерина блеск этих неподвижных зенок был поистине сатанинским. Родители, увидев своего сынка, пришли в ужас. Но делать было нечего – я расположил композицию и стал снимать. Родители стояли по бокам лошадки с телом сына с такими скорбными физиономиями, словно и сами вот-вот отдадут концы. Пытаться их развеселить хоть на секунду было зряшным делом. До чего же люди тупы! Я уж было решил, что меня ждет провал, но после проявки фотокарточки вышли совсем неплохими: серьезные папа с мамой и их туповатый сын с выпученными глазами и удивленно отвисшей челюстью. Заказчики остались удовлетворены и после похорон повесили большой семейный портрет в гостиной. Правда, их семилетний старшенький – он наотрез отказался сниматься с мертвым братиком, – вскоре сошел с ума: ему все мерещилось, что братишка выпученными глазами смотрит на него из каждого угла, а по ночам слышал непрестанный скрип раскачиваемой деревянной лошадки. Так что мое искусство и тут оказалось на коне. Прошу прощения за дурной каламбур, хе-хе.

Профаны с отвращением относятся к моей работе, что говорит лишь об их дремучем невежестве. Фактически я исполняю роль доброго волшебника, даже бога, воскрешая для людей их покойников. Глядя на живого-здорового отпрыска на фотокарточке, сделанной после смерти дорогого мальчика, они в глубине души уверяются, что на самом деле он жив, просто куда-то спрятался, но скоро придет и займет свое место в счастливом доме.

Впрочем, мне на это наплевать – я работаю не для людей, а служу своему искусству. Я с рождения был предназначен для него, а понял это на полях войны, глядя на тысячи человеческих тел, растерзанных самым причудливым образом. Недоучившийся хирург, я с восхищением разглядывал похожие на фантастические цветы раны, в своих мечтах оживляя этих мертвецов, заставляя ходить, маршировать, кружиться в танце и беззаботно демонстрировать влажные глянцевые внутренности и оголенные кости. Эти фантазии доставляли мне неизъяснимое наслаждение и в то же время томление от невозможности воплотить их в жизнь.

Лишь после войны, познакомившись с магией фотографии, я понял, что следует делать. Мой первый опыт был скромен, но принес первый триумф. У соседей умерла от пневмонии дочка. Конечно, они расстроились, но проблема заключалась еще в том, что обожавшая девчонку бабушка, жившая за городом, требовала непременно прислать ей фото любимицы – сама старуха с трудом передвигалась и лично прибыть потетешкаться с внучкой не могла.

Я тогда только взялся за фотографию и, как восторженный энтузиаст, не выпускал из рук камеру, запечатлевая все подряд. Кому из родителей девчонки пришла в голову идея, перевернувшая всю мою жизнь, не знаю, но они обратились ко мне. Знак свыше, не иначе. Я сразу согласился сделать фотокарточки для старушки. Обработал как надо тельце, положил его среди любимых игрушек. Глаза оставил закрытыми – просто девочка утомилась, играя, и задремала. Я очень старался, и вышло отлично, до сих пор горжусь той работой. Бабуся, говорят, была в восторге. Правда, вышел забавный казус: старая дама так воодушевилась лицезрением внучки, что почувствовала прилив сил, заказала авто и пустилась в путь, дабы лично увидеть любимицу. Свалившись, как снег на голову, она радостно проследовала в парадный зал дома, где в заваленном цветами гробу покоилась ее внученька. Разумеется, старушку на месте хватил удар, от которого она через сутки, не приходя в сознание, скончалась. Так что в наказание за обман несчастной парочке пришлось устраивать двое похорон.

Девчонка изумленно вылупила глаза, словно сидела в цирке. Пусть пока поглядит на мир остановившимся взглядом, а мне надо заняться ртом. Заставить мимические мускулы покойника изобразить радостную улыбку – дело довольно хитрое.

Позже я заметил, что такие неудачи частенько случались с моими клиентами. Достаточно вспомнить тех восьмилетних двойняшек. Одна умерла, и родители решили попросить модного фотографа (газетчики к тому времени уже окрестили меня Фотограф Смерти, и мне это льстило) запечатлеть их вдвоем. Я сразу нашел решение: обе будут как живые, но с полуприкрытыми глазами – трогательное зрелище спящих вместе сестричек. Снимок вышел весьма недурно, родители лили над ним ручьи слез, только живая сестра как-то подавленно молчала. Она умерла через два месяца от той же болезни, что и первая. Родители – экая неблагодарность – на сей раз меня не позвали. А я бы так снял ее… Возможно, получился бы диптих. Как я страдаю от людской глупости!

Так вот, думаю, причина печальных происшествий с моими моделями в том, что Смерть ревнива и не любит, когда искусство используется в чьих-то корыстных целях. Оно, искусство, должно быть чистым. Именно тогда я поднялся на следующую ступень в своем призвании: теперь я не ждал подходящего материала, а сам искал и создавал его.

Уже минут пятнадцать я работал над вторым глазом мертвой дурочки. Он изначально был обречен на жертву, но для моих целей нужно было, чтобы он был открыт и блестел. Убрав зажимы, я критически оглядел работу. Девчонка изумленно вылупила глаза, словно сидела в цирке. Пусть пока поглядит на мир остановившимся взглядом, а мне надо заняться ртом. Заставить мимические мускулы покойника изобразить радостную улыбку – дело довольно хитрое. Главное, чтобы челюсть не отвисала. Но с помощью своего искусства и тонких инструментов я справился с этим быстро. Правда, пришлось сделать два-три незаметных надреза и несколько столь же незаметных стежков, а кое-где вставить изобретенные мной хитрые конструкции. Теперь пройтись наждачком по зубам – они у деревенской неряхи все были в желтом налете, хорошо хоть, спереди целые. Потом тоже чуть смажу их глицерином для блеска. А улыбочка ничего получилась, думаю, при жизни эта простушка так изящно не улыбалась – я вспомнил, как она осклабилась во всю пасть, когда я пригласил ее в машину.

Морозец оборачивался лютой стужей – я уже больше часа трудился на открытом воздухе. Надо бы залезть погреться в авто, но оставлять тело без присмотра нельзя – над нами по-прежнему с резкими воплями кружились вороны. Рано, рано, погодите. Попрыгав на месте, я достал фляжку с водкой, растер лицо и ладони и отпил добрый глоток. Стало гораздо теплее, и я продолжил.

«Съемки на пленэре» – такое объяснение я давал своим поездкам. Для достоверности я привозил несколько хороших пейзажных фотографий и раз даже устроил из них небольшую выставку. Многие критики писали, что известный художник хочет оставить жуткий жанр, принесший ему славу, и пытается перейти на более традиционные формы самовыражения. Пусть себе думают так. Я часто ухмылялся, представляя лица этих почтенных искусствоведов, увидь они тщательно скрываемую коллекцию моих настоящих работ, которые я делал вдали от города.

Первый раз это вышло почти случайно, хотя я уже давно задумывался о такой возможности. На малолюдной по вечернему времени пригородной станции я встретил молодую аристократку, которой недавно был представлен на каком-то приеме. Правда, тогда девица отшатнулась от меня, как от прокаженного, – частая реакция, особенно у нежных дам. Плата за мое искусство. Надо сказать, невысокая. Но сейчас девица, кажется, обрадовалась нашей встрече. У нее были какие-то проблемы – я особо не вслушивался, лишь изредка участливо кивал с доброй улыбкой, одновременно лихорадочно обдумывая, как реализовать столь удачно возникшую возможность. Она все еще слезливо и беспорядочно рассказывала что-то о ссоре с родителями, что убежала из дома куда глаза глядят, пришла в себя за городом и не будет ли господин любезен сопроводить ее назад, потому что она уже не злится на родителей, ей очень страшно и она проголодалась, а денег у нее совсем нет, как я все продумал, а свисток подходившего к станции паровоза стал точкой в моем решении. Я резко и сильно толкнул ее под скрежещущие колеса, надеясь лишь на удачу, и сразу же отошел, скрывшись в сгустившихся вечерних тенях, пока не поднялся переполох.

Утром я позвонил безутешным родителям, выразил подобающее случаю соболезнование и предложил свои услуги, которые были с благодарностью приняты. Я очень много работал над этой вещью, и не зря. Теперь я часто с удовольствием гляжу на нее, вспоминая, как устанавливал все время норовящее завалиться тело, гримировал, кое-где подшивал, что-то подрезал.

А на снимке прекрасная и печальная девушка на фоне роскошной драпировки, прикрыв глаза, сидела за столом, задумчиво перебирая изящными руками разбросанные по нему белые розы.

Как жаль, что из всех моих шедевров последних лет лишь этот доступен широкой публике. Я не совсем лишен тщеславия и часто перебираю свои тайные снимки, представляя, как восхищалась бы ими толпа на выставках. О этот весело хохочущий мальчуган, рисунок смеющегося рта которого идеально повторяет кровавый разрез на горле! О величественная дама, стоящая прямо, как сосна, и держащая в руках собственную голову с кокетливо надвинутой на лоб шляпкой и строгим выражением на лице! О сидящий господин в цилиндре с большим распоротым животом, алчно поедающий собственную отрубленную ногу! После моей – надеюсь, очень нескорой смерти – эти снимки будут извлечены из хитрого тайника в моем особняке, и я обрету мировую известность. Только надо будет оставить указание, где искать, иначе ведь никогда не найдут.

Но то, над чем я трудился сейчас, должно получиться лучше, много лучше. Я задумал эту композицию давно, но все никак не мог найти подходящей модели. Уже почти отчаялся, когда сегодня на исходе дня на уединенной проселочной дороге не увидел оборванную попрошайку с узелком, одиноко бредущую, надо полагать, до лежащей в нескольких километрах деревни. Хорошо зная местность, я тут же вспомнил, что, если отъехать в сторону по полям, доберешься до излучины большой реки, окаймленной кустарником. В такую пору мне там никто не помешает. Решение было принято. Я притормозил машину.

– Девочка, – окликнул я как можно ласковее.

Она остановилась, медленно обернулась и тупо уставилась на меня, приоткрыв рот. «Дурочка», – понял я. Что же, тем легче.

– Ты куда идешь одна? – спросил я ее.

– В деревню. – Речь ее был медленна и монотонна.

– Хочешь, я тебя довезу туда на авто?

Вместо ответа она широко раззявила в улыбке слюнявый рот и несколько раз кивнула, как болванчик.

– Как тебя зовут? – спросил я, когда она неловко садилась в машину.

Ее имя меня не интересовало, и я забыл, что она мне ответила. Захватив ее глупую голову, я резким рывком сломал шею – армейские навыки меня никогда не подводили. Оставив труп остывать на сиденье, я повернул авто в поля.

Такие дорожные акции давались мне все легче и доставляли все больше удовольствия.

Что это? Похоже на резкий скрип. Нет, показалось. Кажется, я устал. Ну ничего, осталось совсем немного. Я вытащил склянку, намочил тампон и осторожно намазал нужные мне участки лица – примерно всю правую половину вместе с глазом, носом и губами. Снадобье страшно смердело, но фото еще не умеет передавать запахи. А видно не будет. Оставшуюся часть лица я тщательно натер кусочком свежего сала.

Теперь последние штрихи. Подсунул под спину узелок, чтобы она полусидела, тщательно накрасил губы, подвел глаза – некогда я специально прошел курсы театрального гримера.

Бледная красавица в живописных лохмотьях полусидела на одеяле из снега, загадочно блистая неподвижными глазами, зловеще улыбаясь кроваво-красным ртом. Меня вдруг охватило возбуждение. Нет. Сначала работа. Признаюсь, еще со студенческих лет я часто тешился с трупами. Но когда у меня в руках камера, я беспол. Потом, может быть… Подавив позыв похоти, я вытащил из авто камеру, установил ее на треногу и стал выбирать ракурс. Вот так отлично – на фоне искореженных черных кустов и далекого отсвета полыньей на замерзшей реке, под суровыми, чреватыми бурей тучами, сквозь которые едва пробивается недобрый красноватый закат! Теперь надо ждать.

Черные птицы кричали все беспокойнее, с каждым кругом опускаясь ниже. Надо, чтобы они привыкли к моей неподвижной фигуре. Ничего, зимний голод притупляет осторожность.

Я не раз снимал птиц и знаю, что тут надобно немалое терпение. Речи не было о каких-то движениях. Я сделал еще один долгий глоток из фляжки, плотнее закутался в свой длинный черный плащ и припал к объективу. Похоть отступила, не чувствовался уже и пробиравший до нутра холод. Я казался себе снайпером, терпеливо ожидающим шанса на единственный выстрел.

Черные птицы кричали все беспокойнее, с каждым кругом опускаясь ниже. Надо, чтобы они привыкли к моей неподвижной фигуре. Ничего, зимний голод притупляет осторожность.

Я был так напряжен, что не воспринимал вновь возникший на границе слуха противный скрип. Между тем он звучал непрерывно, сплетаясь в странную симфонию с граем воронов. Плевать – первый, очевидно, самый голодный ворон, был уже над лицом девушки.

Сначала я думал, что со своим искусством выступаю против смерти, но вскоре понял, что дела обстоят ровно наоборот – я служу Смерти, заставляя мертвецов проникать в мир живых. Я расширяю границы ее владений, несу ее в мир. И я счастлив и горд, что мне выпала такая миссия. Потому что я люблю ее, люблю Смерть, свою прекрасную Даму.

Ворон сел чуть поодаль тела и сделал два коротких шажка. Остальные с криками кружили, ожидая результатов эксперимента. Птица резко клюнула девушку в руку и отскочила. Я едва не поднял крышку объектива. Нет, рано, рано.

Ворон подпрыгнул и сел на плечо трупа. Твердый клюв вновь, как топор, ударил по щеке. На застывшей коже появилась четкая отметина. Птица вспорхнула и полетела с другой стороны, но лишь приблизившись к лицу Принцессы, с коротким карканьем отлетела в сторону. Правильно – едкий состав, которым фермеры опрыскивают свою кукурузу, оберегая ее от таких вот летучих пиратов, действовал отменно. Можно было ожидать, что ни один ворон не покусится на эту часть лица, по крайней мере, пока состав не выдохнется и запах разложения не станет слишком сильным.

Теперь на веселую Принцессу с криком пикировала вся стая, но первенство имел вожак – огромный вран с громовым голосом. Он растолкал суетящихся птиц, сел девушке на голову и принялся работать своим устрашающим клювом, как шахтер киркой. С первых ударов половина лица повисла лохмотьями. Остальные вороны осмеливались лишь изредка клюнуть в перерывах между мощными ударами вожака, и тут же трусливо отскакивали, опасаясь сами угодить под молотящий инструмент.

Но насыщаясь, ворон тщательно избегал намазанных составом участков, потому Принцесса продолжала широко улыбаться и левый глаз ее блестел по-прежнему. Блеск привлекал ворона, но запах отпугивал. А вот до правого глаза вожак добрался. Клевок – разорвано веко. Еще и еще – глазное яблоко выпало и повисло на связках. Сейчас! Быстро и мягко, чтобы не потревожить пирующих птиц, я снял крышку с затвора и вперился в секундомер, отсчитывая выдержку. Время! Включил магниевую лампу. Вспышка полыхнула, как привет из ада, на мгновение залив жестким светом всю мизансцену. С паническими воплями стая устремилась в небеса.

Должно было получиться: чистая правая половина лица, яркая улыбка, искореженная половина левая – на фото лохмотья кожи будут четко выделяться на фоне черных провалов ран. А на голове, как инфернальная тиара, – ликующий вран-победитель.

Только тут я обратил внимание на продолжающийся монотонный скрип.

Страшное напряжение последнего часа отпустило. В душе моей воцарился мир: я сделал то, к чему шел так долго, – идеальный портрет торжествующей Смерти. Я расслаблено повернулся на надоедливый звук и увидел в нескольких метрах маленького мальчика, раскачивающегося на деревянной лошадке.

Зрелище было настолько диким, что я пару секунд тупо глядел, не в состоянии осознать, что вижу. Мальчик раскачивался молча, пристально глядя на меня выпученными глазами. Рот его был полуоткрыт. Узнавание пришло, как вспышка ужаса.

Этого не могло быть! Мертвый младенец с моей давней фотографии не мог раскачиваться на деревянной лошадке на берегу застывшей реки, под грозовыми небесами, у истерзанного трупа Принцессы воронов! Но он был здесь.

Страшное напряжение последнего часа отпустило. В душе моей воцарился мир: я сделал то, к чему шел так долго, – идеальный портрет торжествующей Смерти. Я расслаблено повернулся на надоедливый звук и увидел в нескольких метрах маленького мальчика, раскачивающегося на деревянной лошадке.

Я вскрикнул, как каркнул, и резко подался назад. Тренога с камерой рухнула, но я не заметил этого. Позади раздался мелодичный смех.

Медленно и осторожно отвернулся я от продолжающего дырявить меня мертвым взглядом младенца и увидел широкую улыбку Принцессы.

Она больше не опиралась спиной на свой узелок, а сидела на снегу, подпершись рукой. Голова держалась прямо – благодаря моим конструкциям. Правый глаз мертвенно светился, как болотная гнилушка, а левый, висящий на ниточках, подрагивал от смеха.

Да, она смеялась! Смех был не злобным, но и не веселым – отстраненным и далеким, словно кто-то перебирал льдинки на ледяном полу. Я был заворожен этими звуками, как волшебной свирелью. Но тут раздались слова:

– Мне нравится, как ты назвал меня. Я ведь и правда Принцесса воронов.

Слова тоже были, как льдинки. При жизни у этой девки никогда не было такого чистого, звонкого голоса. Да это была и не она – когда я понял это, меня охватил непередаваемый ужас.

– Почему ты молчишь? – спросила она.

Кровавая улыбка была неподвижна, разорванная вороном половина лица причудливо шевелилась не в такт звукам.

– Кто ты? – Я не могу передать, каких усилий стоило мне вытолкнуть из себя эти слова.

Она опять рассмеялась – холодно и жутко.

– Ты не узнал меня? Ведь ты считаешь себя моим слугой, да так оно и есть.

Я не мог говорить, мое тело сковала стылая неподвижность.

– Я – Смерть. И пришла, чтобы отблагодарить тебя.

Всей своей трепещущей душой, сколько от нее там осталось, я осознал правдивость ее слов.

– Ты сделал сейчас мой лучший портрет из всех, что когда-либо были сделаны. И в награду я заберу тебя. Личный фотограф Смерти – тебе это должно понравиться…

Я не заметил, когда она успела встать передо мной во весь рост – высокая, прямая. Единственный глаз надменно глядел с нетронутой, чистой половины лица, другая была страшно изуродована, но все же вместе они производили впечатление какой-то чудовищной, извращенной гармонии.

Тут меня охватило такое дикое желание жить, что я, не в силах противиться, развернулся и с воплем бросился к авто. Смех вновь зазвенел за моей спиной.

На капоте моей машины сидела… нет, была установлена… нет, непонятно на чем держалась половина девушки, изящными обнаженными руками перебирающей белые розы. От новой волны паники я прянул в сторону. Девушка бросила в меня цветок, с легким звоном рассыпавшийся в морозном воздухе яркими блестками. От движения тело неловко сползло с капота и рухнуло на землю. Оно продолжало шевелить руками, напоминая раздавленного паука.

Совсем обезумев, я бросился к реке и, вскочив на потрескивающий лед, побежал по направлению к далекому городу. В лицо хлестал страшный ветер со снежной крошкой, пронзающий, как кинжал. Ноги по щиколотку погружались в вязкий снег. Я потерял котелок, а плащ хлопал за плечами, как огромные крылья, усугубляя мой страх. Это напоминало бег в кошмарном сне, и явь обернулась кошмаром. Величественная дама протягивала мне свою голову в шляпке. Солидный господин с распоротым животом приветствовал меня, размахивая полуобглоданной ногой. Мальчик весело хохотал кровавой расщелиной в горле. И все время за моим левым плечом слышался монотонный скрип. Поворачивая голову, я видел там младенца на деревянной лошадке, вперившегося в меня тусклыми рыбьими глазами на одутловатом личике. Непостижимым образом он не отставал, словно всадник, сопровождающий почетного гостя.

Застывшей реки с полыньями больше не было. Перед моими глазами вырастало какое-то темное облако, которое я сперва принял за опустившуюся совсем низко тучу. Но была она слишком плотной для тучи. Скорее, башня… нет, не башня, а грандиозная драпировка, спадающая с клубящихся непроглядных небес.

С высоты раздался громовой смех, в котором слышались отчетливые льдистые нотки.

Я задрал голову, и перед моим безумным взглядом предстало колоссальное лицо, взирающее с высоты. Больше всего оно напоминало мертвенную театральную маску. Из дыр на месте глаз изливалась чистая, первозданная тьма. Но я знал это лицо!

– Войди в мое лоно, – раздался голос.

Казалось, он заполонил всю вселенную, но все же в этой нездешней грандиозности я разобрал знакомый насмешливо-надменный тон. Принцесса воронов снова говорила со мной.

– Здесь тебя ждет все, что ты заслужил в этой жизни.

Гигантская женская фигура в длинной накидке вновь предстала огромной мрачной башней. Уже сломленный и покоренный, почти неживой, я сделал несколько шагов, и передо мной разверзся портал, глубокий темный проем. Лоно.

Я словно бы застыл, обратился в ледяную статую в последней попытке избегнуть неизбежного. Но смех раздался вновь, и меня повлекло к черному входу уже помимо воли. Из отвратительной зловонной дыры до меня смутно донеслось нестройное детское пение.

Только теперь я понял, что сотворил и какова будет расплата. Я хотел закричать, чтобы меня простили, но уже стал нем.

Прежде, чем мрак сомкнулся над моей головой, я услышал рев ветра и ощутил первый удар бури.

Подумалось: «Она похоронит все».

Из газетных сообщений.

«Загадочное исчезновение знаменитого фотохудожника N. продолжает будоражить воображение публики. Досужие умы предлагают множество версий происшедшего, однако до сей поры полиция располагает лишь скудным набором бесспорных фактов. Господин N., находясь в одной из своих вылазок на пленэр, свернул к безлюдному берегу у реки, установил треногу с фотокамерой и таинственно исчез. Дело осложняет прошедший в тех местах страшный буран, уничтоживший все возможные следы. Остается предположить, что, заплутав в буране, господин N. провалился в одну из речных полыней, был затянут под лед и унесен течением. Добавим, что вся пленка в камере оказалась засвеченной, потому что именно так потрясло известного фотографа в последние минуты жизни, навсегда останется загадкой».

«Сообщаем, что, за неимением прямых наследников и истечением сроков подачи претензий на наследство, дом и все недвижимое имущество признанного умершим фотографа N. будут проданы на торгах».

Поэзия

Александр Иличевсний

Родился в 1970 году в Сумгаите, Азербайджанская ССР Учился в Физико-математичесной школе имени Колмогорова при МГУ. Окончил факультет общей и прикладной физики Московского физико-технического института по специальности «теоретическая физика». В 1991–1998 годах занимался научной работой в Израиле и Калифорнии. В 1998 году вернулся в Москву. С 2013 года живет в Израиле. Лауреат премий имени Ю. Казакова, премии «Русский Букер» (2007) за роман «Матисс», премии «Большая книга» (2010) за книгу «Перс» и «Большая книга» (2020) за книгу «Чертеж Ньютона».

Стеклянные башни

Сон распался на перышки.

Голубь вспархивает в темноту.

Хлопанье крыльев стихает.

Ночь полна серебра.

Я умываюсь им, перед тем как

отправиться в пустыню.

Три часа ночи. Я вспоминаю,

как когда-то мать оставила

меня в карантинном боксе

с воспалением легких.

После забытья в горячке

я думал, что я умер.

И вокруг меня духи.

Ее звали Надежда,

эту медсестру, что гремела

шприцами в кювете на подносе.

Она гремела стеклянными башнями

в долине блеска. Она

носила халат на голое тело

и делала больнючие уколы.

Я помню их всем телом, но в эту

ночную глухую пору я ухожу

в дебри Иудейской пустыни.

Здесь все пустыри – пустыня,

и все холмы, каждая кочка

означает что-то библейское,

почти столь же великое,

как это имя – Надежда.

Первое, что вспоминаю

из пребывания в стационаре, —

Надя протягивает мне чашку

кефира. С тех пор вкус

сахарного песка, намокшего

в кефире, – вкус рая. Я ухожу

и слышу, как в ночи на

бедуинских стоянках лают

собаки, как ревет осёл.

Я вдыхаю запах камней и

овечьего помета. Но я

тороплюсь, мне некогда

прощаться с тем, прощаться с тем,

что я делаю здесь столько

тысячелетий. Столько раз

я просил оставить меня в покое,

наедине с природой, со всеми

этими климатическими поясами,

средней полосой и русской равниной,

с горами, морем и пустыней,

но никак меня не оставляла тайна.

Она со временем разошлась

и стала делать уколы прямо в сердце.

Я иду через пустыню и вспоминаю.

Как однажды, в то самое время,

в стационаре, когда меня навсегда

покорили стеклянные башни,

к нам в окно палаты сунулись

две лошадиные морды. А прежде

бешеный топот галопа

обрушил ночь, и совхозные кони

с бесседельными всадниками-конокрадами

ворвались к нам в окна первого этажа.

Мы принесли ворам для лошадей

из бака в столовой хлеба.

О, как я помню те стеклянные башни!

Мое лицо в зеркале рассвета

исчезает под пеленой тумана.

Я возвращаюсь в кровать.

Завтра я снова проведаю пустыню.

Я пойду по лунной дороге,

по приказу светил и юдоли.

Что еще могу я сделать, чтобы

преодолеть пустыню, где

столько любил, где весна открывается

ослепительными анемонами,

пламени которых я скормил

не одну страницу. Я в пустыне

добываю буквы. Вот как иные

намывают со склонов Шамбалы россыпь

особых песчинок, так и я буквой

за буквой добываю крохи

для матери-пустыни. Моя жизнь

вокруг, словно мое тело —

подражает стеклянным башням,

когда-то привившим меня смыслом.

Жизнь перестает быть призраком, если

добывать из нее буквы. И тогда

какое-нибудь слово сможет

снова стать стеклянной башней.

Из темноты возвращается голубь.

Он садится на ограду сна.

Я подсыпаю ему крошки.

Василий Нацентов

Родился в 1998 году в Каменной Степи Воронежской области. Печатался в журналах «Знамя» «Октябрь», «Дружба народов» «Юность» «Москва» «Наш современник» в «Литературной газете» и др. Лауреат премии имени В. Аксенова «Звездный билет» (2018), финалист и обладатель спец-приза от журнала «Юность» премии «Лицей» имени А. С. Пушкина (2019). Член Союза писателей России и Союза писателей Москвы.

«Как ни крути, а что-то теперь другое…»

Как ни крути, а что-то теперь другое:

воздух, дыхание времени, всё такое.

Сам – длинный, как дождевая линия,

стал другим.

Только круги (на воде), круги.

Парк осенний под утро такой прямой:

вытягиваются ветки вдоль туловища:

к зиме, к земле,

как бы к себе домой.

Неловко тревожить. Обходишь.

Плехановская. Проспект революции. Просыпающийся Воронеж.

И идешь под октябрьский чудной снежок

за шажком шажок.

«Первые желтые листья появляются от жары, в июле…»

Первые желтые листья появляются от жары, в июле.

Первой желтеет липа

у маленького аэродрома,

земляного, живого,

где самолеты еще недавно жужжали, как пчелы:

пропеллеры – липовые цветки, небесные звездочки,

девственные соски.

и ночь наступает внезапно

звук тяжелее запаха

сшивает тряпки моих полей

Первый раз я подумал о собственной смерти

в пять лет, в две тысячи третьем,

в семь, в две тысячи пятом,

подумал, что можно не умирать,

стать ветром, облаком стать.

Примерно в это же время мир начал складываться в слова:

особенно нравился неуклюжий и добрый,

покачивающийся Ан-2 —

ставший праздником, солнечным кукурузником.

И тогда я сочинил:

хочу чтобы когда умру

прах мой развеяли по ветрэ

с кукурузника с кукуру

Дальше не выходило.

«Над Черным прудом августовский жар…»

Над Черным прудом августовский жар,

как чья-то плоть на кончике ножа,

как белый пепел – времени равнина.

Я отпустил тебя, ладонь разжал:

о бабочка отца в ладони сына!

«О том, что кончается лето, наверное, рано…»

О том, что кончается лето, наверное, рано:

в другую, в запретную нежность, в отчаянье, в сторону Свана —

проходит, как тень, по комнатной глубине,

оставляя следы на дальней глухой стене:

фотография висела долго-долго

и цвет обоев под ней синий-синий.

Августовская ночь лучше сентябрьской.

Тепло и не так одиноко.

Слышно, как листья желтеют, как возятся в травах жуки.

Весь август —

нежность (взрослой) твоей руки.

«Закат закату, золото – полям…»

Закат закату, золото – полям.

Лежит река и отражает время.

Кочевники, как буквы, там и тут —

бегут, бегут

и пропадают в реку.

Нам, маленьким глупцам, на берегу,

держась за рэки, – Боже нас помилуй! —

смотреть, смотреть на долгую реку

до боли, через силу.

Ты мне не верила. Ты мне сама лгала.

Тебя, как реку, тоже звали Волгой.

И бредили к зиме колокола,

и жизнь была бессмысленной и долгой.

Одним лицом мы отражались в ней —

мы выбирать не вправе —

одной свечи, одной души, верней,

земли одной в ее простой оправе

хватало нам. И повторялось все:

стой и смотри и уходить не думай.

«Первые холода. Так интересно…»

Первые холода. Так интересно:

вдыхаешь – чуть похрустывает в носу,

как лист, не пожелтевший, но высохший,

дубовый или осиновый

в пригородном лесу.

Электричка проходит без остановки.

Полустанок пустой-пустой,

свежевыкрашенный, уже занесенный листвой.

В небо смотришь,

чудак, грибник,

как цветок придорожный к столбу приник.

Свет, спокойный и стойкий, осенний свет:

власть тирана,

толща воды,

молчания тысячу лет.

Листопад в безветренную погоду, влажный,

пахнет кровью, миром и тайной.

Никогда не пахнет войной.

«Только остов зеленого быта в просторном лесу…»

Только остов зеленого быта в просторном лесу,

обнаженный, пульсирует. Здесь, одинок и безгрешен,

я синицу в ладонях, как девочку с неба несу,

как еще не созревшую горстку соседских черешен.

Здесь подумаешь что-нибудь – скатится слово в ответ

почкой липовой или слезою, и сразу

все ясней и дороже далекий нетронутый свет —

только тянешься, хочешь попробовать на зуб.

Но во всем и всегда эта вера, непонятый быт —

довремённое слово, которое сбыться хотело.

И любовь не проходит, и небо с землей говорит,

и потеют ладони от теплого птичьего тела

Василий Попов

Поэт. Родился в городе Ангарске Иркутской области. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Лауреат Губернаторской премии в области культуры и искусства, премии имени И. А. Бунина и др. Опубликован более чем в сорока периодических изданиях по всей стране. Переведен на китайский, болгарский, вьетнамский и английский языки. Впервые в России перевел знаменитую поэму «вьетнамского Пушкина» Нгуен Зу «НИЕУ. Стенания истерзанной души» на русский язык в полном объеме (3254 строки). Автор нескольких сборников стихотворений. Секретарь Союза писателей России.

«Запели птицы на деревьях…»

Запели птицы на деревьях,

Проснулся двор и огород.

Ударил колокол в деревне,

И медный день пошел в народ.

Звезду, что в поле просияла,

Туман повесил на сосну.

Старик несет из сеновала

На вилах бледную луну.

На воздух бабушка из дома

В коробке вынесла цыплят.

Как пятна солнышка лесного,

Они под лавочкой сидят.

А на кровати возле печки

Во сне купается внучок:

Он ловит окуня на речке,

Червя сажает на крючок.

Как вдруг волна его кидает —

Корабль тонет, он плывет.

На самолете улетает,

В окопе бой за жизнь ведет…

По ставням вязь бежит резная,

Сирень глядит ему в окно.

Он сладко спит, еще не зная,

Что это Родина его.

«В пыльце цветущих яблонь…»

В пыльце цветущих яблонь

Я уловил свинец…

Когда пришел ноябрь,

Я понял наконец,

Откуда этот выстрел —

Напомнил старый ЗИЛ.

Дырявые канистры,

Сосед бензин разлил,

И на снегу остался

Сиреневый браслет,

А я все любовался,

Как разыгрался свет.

Кружил закат и вьюжил,

Горел луны овал…

Зачем я в этой луже

Ван Гога «Ночь» узнал?

«И снова дождь, и сумерки, и слякоть…»

И снова дождь, и сумерки, и слякоть,

И серый день, как пепел костровища.

На ржавой проволоке, словно якорь,

К ноге цепляет кружку грязный нищий.

Лишь турникет зеленый лист подарит,

Напоминая летнюю погоду.

Да человек сыграет на гитаре

Пока идешь в толпе по переходу.

А на душе такая злая осень

Из слез твоих готовит небу смальту.

И вот река свинцовая уносит

Тебя, как лист осенний, по асфальту.

И никому не вырваться из плена,

Качают дни холодные вагоны.

И смотрит схема метрополитена

Тебе в глаза, как голова Горгоны.

«Не говори мне ничего, не надо…»

Не говори мне ничего, не надо,

Когда луна сияет за окном.

Когда по телу легкая прохлада

Проводит нежно шелковым платком.

Когда давно сказали мы глазами

Друг другу слово нежное «люблю»,

Когда уже пространство между нами

Сейчас вот-вот приблизится к нулю.

Не говори, послушай небосклоны,

Они-то знают, что земля жива.

Пускай за нас весь этот мир огромный

Роняет тихие вокруг слова…

И лишь свеча во мгле не говорила,

Не понимала одного она:

Как получилось, что двоим светила,

А тень лежала на стене одна?

Иван Родионов

Поэт, критик. Родился в 1986 году в г. Котово Волгоградской области. Живет в Камышине. Автор книги «сЧётчик. Путеводитель по литературе для продолжающих». Участник «Тавриды-2020» и «Мастерской Захара Прилепина – 2020». Преподает русский язык и литературу.

Дю Солей

Не получится вечно от печки плясать на Земле,

Будь ты хоть конопатой курсисткой преклонных годов.

За тобой, mon amie, уже выехал твой Дю Солей —

По марсельской брусчатке грохочет дрянное ландо.

На сансаре сидеть – поседеть – все одно: околеть.

Сервируют апостолы стол на тринадцать персон.

За тобою, mon cher, уже выехал твой Дю Солей,

Увязая в колдобинах пятым, кривым колесом.

И, выходит, права плоскогрудая Анна Болейн:

Не теряй головы – и вперед, распахнув кимоно.

За тобою давно уже выехал твой Дю Солей;

Выходи к остановке и не забывай проездной.

1903

Дорогая, я в Токио. Прибыл налаживать связи.

Город сей – что мой слог: и размашист, и пестр, и куц.

Муравейник из газовых вывесок, гама и грязи:

Поглядишь из окна – почитай, наш губернский Иркутск.

Солнце разве… Но позже – о солнце. Здесь чудная гавань,

В Порт-Артуре такая же. Шило на мыло сменял.

У соседей смешная фамилия – Акутагава —

И их младший с какой-то тоскою глядит на меня.

Наши как? Милый Рыбников стал-таки штабс-капитаном?

Фриденсона-бомбиста еще не швырнули в тюрьму?

Разговаривал с городовым. Ходит с шашкой – катаной.

Он сказал, здесь рождается солнце. Я верю ему.

Вариации из Блока

Ты обязательно будешь счастлива —

В тебе нет ни крупицы творческого,

Несмотря на скетчбуки, линеры

И еще какие-то глупые книжки,

В которых ушлый автор учит «креативному мышлению».

Ты будешь счастлива. Непременно,

Даже с этими цветными татуировками,

На которых – лисы и совы,

Ведь в тебе нет ни капли творческого,

Творческие не ходят в кроссовках и не бывают модными,

Кроме тех редких случаев,

Когда они эту моду и создают;

Творческая не пойдет учиться на менеджмент,

И странные бородатые мальчики

У нее не на стенке, а дома,

Хотя твой Серега, пусть лыс и в спортивной одежде,

Тоже хороший парень.

Наконец, самое главное —

Творческий ненавидит творчество,

Эту скуку, матчасть и тяжелый труд,

Эту бессмысленную боль в висках,

А ты будешь счастлива. И мне кажется,

Ты счастлива и теперь.

Ирина Крупина

Родилась в 2001 году в Харькове. До поступления в МГУ имени М.В. Ломоносова жила в Феодосии. Социолог. Учится в Высшей школе современных социальных наук. Студентка Дмитрия Воденникова. Пишет стихи и прозу.

Бабушкин дом

бабушкин дом

перестает быть домом

когда забываешь

сколько в нем кошек

и как зовут

сдохших

деревянный пол в

балетном классе

перестает быть полом

пахнущим пылью

становится гробом

но досок так много

а мальчик такой маленький

и приходится из остатков пола

строить забор вокруг могилы

только на калитку не хватает

приходится лежать на сквозняке

а сквозняк рассеивает пыль

и новый дом больше ничем

не пахнет

только мальчиком

но мальчик тоже ничем

не пахнет

кроме сдохших кошек

их звали симкой марсиком

и леночкой

они

подброшенные

бабушка выходила на рынок

за картошкой-американкой

квашеной капустой

и барабулькой

но возле калитки стояла

грязная тряпка и вместо дырок – глаза

и тогда у нее появлялось имя

и она становилась – симкой

симка родила марсика

кроме марсика еще пятерых

но их пришлось утопить

в горшке

который был

горшочком мальчика

когда он оставался дома один

смотрел телевизор

и хотел в туалет

он брал металлический горшок

похожий на кастрюлю

приносил его в комнату

и продолжал

смотреть телевизор

после того как котят топили

мальчика снова

оставляли одного

и он снова смотрел телевизор

а ночью

когда все ложились спать

чтобы никто не увидел

что под их окнами хоронят котят

мальчик с бабушкой шли

хоронить

этих

котят

бабушка несла лопату

а мальчик – черный пакет

и он никогда не плакал

пока бабушка не

начинала просить

никогда ее не хоронить

просто выбросить

в балетном классе мальчик

не любил делать растяжку

втягивать живот

выпрямлять спину

и ненавидел

«плие-плие-гранд-плие

батман-батман-гранд-батман

фондю-фондю-плие»

он ложился на пол и нюхал его

он всегда пах

пыльными чешками

и слушал шопена

под голос

елены валерьевны

она пахла ладаном

и одним выжившим котенком

самым красивым – марсиком

а потом мальчик

с синим горшочком

не мог вспомнить

кем была леночка

как зовут бабушку

и в чем он ходил

в школу

когда мальчик засыпал

из холодного горшка

вырастали котята

и запевали бабушкиным

голосом:

лучше не жить одному ла-ла

лучше туда где много людей

ла-ла

и калитки не надо

когда все лягут спать

ла-ла

чтобы никто не увидел

ла-ла

пусть заходят поговорить

о подброшенных кошках

и бабушку тоже подбросят

в черном пакете

под голос лены валерьевны.

Проза

Саша Николаенко

Муравьиный бог

Родилась в Москве в 1976 году. Прозаик, художник, иллюстратор. Лауреат литературной премии «Русский Буккер» (лучший роман на русском языке «Убить Бобрыкина. История одного убийства»). Финалист литературной премии «Ясная Поляна» (роман «Небесный почтальон Федя Булкин»). Прозаические публикации в журналах «Урал», «Новый мир», «Знамя», «Сибирские огни». Лауреат премии журнала «Этажи» в прозаической номинации «Сестра моя – жизнь» в честь 130-летия Бориса Пастернака (подборка рассказов «Ответный удар»).

* * *

И видел сон, и в нем увидел лестницу на небо, и ангелы господни снисходили и всходили на нее, и сам Господь стоял на ней и говорил: Я Бог Авраамов, агнца его Исаака, и землю, от которой ты, Я дам тебе, потомству твоему, и будет как песок земной оно, и ты распространишься к морю и к востоку, северу и югу в племенах земных, и все благословится в семени твоем и я с тобой, и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь, и семенем живым верну.

Господь присутствует на месте сем, а ты не знал.

По вечерам в пожарной бочке солнце тает, вода хоть плавай, водишь, водишь пальцем в ней, и лейка легкость выдыхает, пускает пузыри и тащит руку вниз, потом попробуй подними. Лягушки, комары… их много нужно, всех лягушек прокормить, а комаров кормить в меню вечернем – ты.

Земля густеет синевой и погружается в закат, где дальний лес перепилил границу с небом. Кузнечики трещат, раздутый пепел мошкарья над грядками висит, на ужин гречка, луна девятым яблоком на мельбе, над мельбой мамина звезда.

* * *

– Смотри, как затянуло… осподипомилуй, што творится… Уборной не дойдешь, потоп. – Она ступила за порог, галошами давя ступенчатую жижу половиц, и, выплеснув с крыльца горшок во флоксы, позвала:

– Петруш! Поди ведро с веранды выставь.

– Зачем?

– Сказала – выставь, да и все. От стула жопь поднять по семь вопросов задаешь.

Он взял ведро и вышел на крыльцо.

На беспросветном небе над курганом раскланивался ветру лес береговой; в халате полосатом, в тюрбане прошла с пристроек банных к дому тетя Люба, у них, хоть утро, свет горел. Прошедший дождь не уходил, шумел травой, отряхивал кусты, от сырости согнулась ветка мельбы. Она рогатиной уже успела подпереть ее, и с мокрых листьев барабанило в парник. Парило. Туман приподнимал промокший домик над землей, забора вдоль текла дорога под уклон, смывая щебенек, бурля, и от воды обратного потока, казалось, садик уплывал все дальше, дальше от Москвы.

– Сюда?

– Вон там поставь, нальет, бульон на дождике сварю, с небес вода – не эта ржавь трубная…

– Чего, ба, ржавь? Нормальная вода…

– Нормальная как баба девицей была, из родника пила, осадок в чайнике не видел? И бочку вон прикрой, водой подниметь все, под дом пойдет, подмоет дом и смоить всех в канал к чертям собачьим…

– Не смоет, баб, дом глубоко зарыт.

– Зарыт, да не могила ж, тьфу ты! Хватить бабе поперек! Што ни скажу, то «а», то «ба». Подниметь – смоить, говорю.

– Дом деревянный, дерево не тонет…

– Не тонить знашь-то што?

– И дерево не тонет.

– Прикрой, сказала, ну! И рот прикрой, сквозить.

– Да пусть, ба, чтоб под дом, утопит муравьев твоих.

– Утопит нас с покойником, а этих не утопишь, их после атомной войны останется, увидишь, в потоп в бревне ковчега Арарата добрались…

– Вот очередь была, небось, в ковчег, да, ба? Как в пятницу на дачу…

– Отстань ты, христаради, от меня.

На семичасовой от станции автобус по пятницам такая очередь была, такая давля, лай.

«Ты посмотри – чаго творять… Уди не лезь! Ну ты смотри, дитя за влезть удавять, твари, кого ты, божии, содишь на ковчег? Иди-иди, пождем, другой придеть. Садись, он слава богу, не один тут ходить, сказала баба что тябе? – Успешь. К погосту первым добежишь…» – они на лавочку садились, воробушков кормить, автобус в 19:30 ждать: автобус через полчаса ходил примерно, а вот ковчег у бога был один.

Дождь снова зарядил, все лил да лил, поднял канавку у нейтральной, стянул под умывальни плот прищепки и носки, туманом спрятал стебли, и пятна разноцветные цветов в какой-то невесомости пахучей парили над землей, стекая смытой акварелью по стеклу. По эту сторону дождя плясало комарье в углах оконной рамы, кипевший чайник закоптил окно, и он смотрел на сад сквозь полынью ладони: она растает – снова прислонит, вода течет сквозь пальцы с той и этой стороны.

Покойника обмыв, перестелив, под грустный шум потопа, стучавшего в полиэтиленовый навес, она перебиралась в доме, перенося из места в место жизни бурелом, что жалко выбросить, а переложишь – поновей. Все на потом, когда-нибудь, на что-нибудь, бохдастъ. Там убыло, а здесь прибудет, священного родного барахла – и как-то чище кажется в дому.

– Откуда это? Не пойму…

Как будто правда не поймет, как бессердечно время копит книги-вазы-гвозди, как копит тапки и не бережет ни квартирантов, ни гостей.

– А это, баб, куда?

– Куда кладу, туда клади.

И дождь за голосом ее бродил, скрипел, стучал, бубнил, ворчал из горницы в пустую. Она прислушается – стих, накинет дождевик, – уже заладил снова. И скажет, выглянув за дверь:

– Куцы воды? Куцы ты льешь, прохлятый, осподи-прости… все флоксы поляхли…

И долго так стоит-стоит, стоит и смотрит, как дождь вбивает в землю дымный сад. И хлопнет дверью так, как будто с дедушкой Данилой не хочет больше говорить, а он ей скажет из пустой:

– Бы, баба?

Она молчит и мимо двери так пройдет, чтоб знал.

– И сорок дней вот так лило без перерыву, и все живо погибло под водой…

И кажется уже от слов ее, дождю конца не будет никогда.

– Это куда?

– Я щаз.

– Куда, сказала! Зоньть возьми!

– Я бы… – И шум дождя слова проглотит за спиной.

В беседке круг анапский взять, чтоб продержаться «никогда».

– Чаго сюда? – И догадается сама, развеселится: – Покойник, ты хляди, чаго принес-т? – Как будто дедушка сквозь стену видит, что. – Ой, молодец, соображат сообразилка, ну, молодец какой. А бабе с дедой кресть един поставь, кода вода сойдеть.

Он видел человека утонувшего, на море, верней, не человека, а мешок, и в нем. И это было странно – весь человек в мешке, лежит и слышит: «Какой кошмар… который час…» – и хочет к ним, живым, на солнце загорать и окунаться, но как в окне зимой наказанный больной. Наказанный, еще наверняка чуть-чуть живой, весь человек не может так вот сразу?.. И кто-то, проходя, сказал: «Остановилось сердце». Остановилось… Можно завести? Нет, можно завести!

В воротах санатория машина милицейская и скорая стояли, а человеческий мешок лежал на берегу у лодки, спасательная – значит, что спасут. И было ничего не разглядеть из-за людей, столпившихся вокруг, как вынут из мешка, начнут спасать. Спасут. И папу за руку тянул – пойдем смотреть!.. Но мама им сказала – нет. А смерть сияла солнцем, над пляжным зонтиком прибрежного песка, и кто-то, проходя, сказал: «Эх, съездил, парень, отдохнул…»

Он положил на табуретку круг: чего пристала? Всех не удержит все равно. И вспомнил:

– Ба! А где мой пенопласт?

– Де пенопласть, де пенопласть… проели пенопласты

– Как, ба, проели…

– Да петуха-то Нинка за няго дала…

– Зачем ей?..

– Да зачем… На сеть-то што, на поплавки.

– Он мой был… ба!

– От то и твой, што нету твояго.

И отвернулась, пошла, как утка посуху, к плите, в литавры крышек загремела, ворча и мялкой приминая гнильцу тряпья, кипевшую в тазу:

– Жалей, осподь, что создал дрянь таку, святохрясти нихрещаную тварь, лей-лей, ни вечно духу во плоти, гряху предел твои положи… И льеть и льеть, разверзло хляби, все ко дну пойдем…

– А пенопласт не тонет.

– На то его на поплавки.

– И рыбы, баб.

– А рыба дну пойдетъ, вся тварь жива грехами тяжела, вся ради плоти плоти жреть.

– Чего ж он сделал так, что есть хотят, потом увидел, что едят, и всех перетопил? Садил каких-то тварей на ковчег…

– Умолкни, што не знашь.

– Чего не знаю?

– Одно и знашь, блоха под хвость собачий едить и кусат, моя собака говорить… Уйди с дороги, бес стрягучий, тресну щас…

На небе близко грохотнуло, угрюмым эхом отдалось в дому. Она перекрестилась в потолок, застыла, вслушиваясь в сад, но снова тихо крапал дождь, шумели листья, окна паром замело, и дом притих, как будто скрип досок и голоса обители земной под грозным небом могли кому-то выдать жизнь, таящуюся в ней, не им принадлежащую, тому, кто мог лишить ее, убийце. Как пес блоху, в любой момент, в любой денек, короткую, как из катушки общей ниточки обрез, некрепкую и ненадежную, как все обители земные. Как будто спрятавшись в траве от человеческого взгляда, грибок хотел казаться ниже, плоше, прикрывшись листиком, не знал, пройдет ли мимо тот, со страшным коробом своим, или, пройдя, наступит не заметив, вдавит в землю след, или нагнувшись, улыбнувшись, из кармана вынет перочинный нож.

Не добрый и не злой. Чужой. Но замыслы, пути его исповедимы, как ты исповедим, когда на свежий дарницкий она положит мягкого с мясной прожилочкой сальца, нарежет лук, селедочку почистит, маслицем польет. Исповедим, когда грызешь цыплячье горлышко в бульоне, исповедим, когда весь рот в жиру. В борще от свеклы кровь, в варенье вишни. Там нужен сахар, соль нужна… Земля тверда, спрессована от смерти, а сколько смерти в камне, а в горах?.. Исповедим. Исповедимы замыслы твои. Добро исповедимо. Ты умираешь или ешь.

Три дяди-Жениных леща веревкой вялятся на солнце, три страшных смерти на приманку смерти из сачка или из рыболовного спортивного отдела. Блесна мелькнет, под ней крючок, уже немножко туп от прежней ржавой крови.

Он создавал себе еду, как ты бы создавал в воображении, как в тех стихах, где тетя варит камни для ребят, а говорит – бобы вскипят; он создавал как ты, когда облизывал оранжевый хрусталь, а представлял, что леденец, когда горчицей мазал хлеб, а представлял, что сервелат. Огурчики, петрушка, патиссоны, яблочки, щавель, плоды трудов, земных забот – собрать. Сушить, солить, варить, вредителей травить, сжигать и пеплом землю посыпать, она от смерти плодородна.

И ты исповедим, когда жужжит всю ночь комар над ухом: «Гад!.. Еще раз – гад!» – и наконец расплющил, слава богу.

Исповедим. Исповедима Сашка, чтобы покрасивей быть, плетущая из одуванчиков венок. Исповедима жизнь, и смерть исповедима. Понятна и законна власть того, кто убивает ради быть. Сгорание дает тепло. Жизнь вечна вечностью войны.

Исповедим ребенок, ради посмотреть, что будет, убивающий жука; топор ржаветь не успевает на плахе деревенского пенька; исповедим зарезавший отца, убивший сына. Исповедим Иуда и Пилат, хозяйка кровь смывает с рук, она стекает в таз, из таза в слив, из слива в сток, говяжий край на хрящике кипит. Я разве сторож брату моему?..

Подобному подобны, тварь творит творца, понятного себе. И здесь во всем, в щеколдах и замках, крючках, решетках запертых дверях, взбешенном лае за забором – «Чужой! Чужой! Спасите! Загрызу!» – в чадящем червячке лампадки, в чернеющих от копоти и жира образках, защита от него.

Спасайтесь на горе, пловцы сильнейшие из сильных, таков и есть естественный закон. И воскресенье выходной, а воскресение – рожденье.

Все. Надоело. Хватит врать.

И только круг, привязанный тайком за ножку дедушки постели, синички крик над головой кота, ползущего к гнезду, и только мамина рука – спасти от боли сына, и только папина рука, обнявшая ее.

– Зачем топил-то он…

– Зачем? Штоб знали божий страх.

С небес ударило опять, тряхнуло дом, с кургана дунуло, гоня волной траву, стрясая яблони, сгибая ветки, рябой чешуйкой подгоняя лужи к просохшим островкам земли, на мель сажая грязной пенкой приклеенных друг к дружке смертью муравьев, березовую чешую и венчики оборванных цветов, пережидая тишину и снова слизывая скорченные трупики в поток.

В обед разъяснило, но тяжело парило, лягушки квакали, над полем собирала силы новая гроза. Посверкивая молнией сухой, держалась за макушки леса туча. От Долгопрудного до крыши Дергуновых, каналом перекинув райский мост, стояла радуга. И сильно пахло флоксами в саду.

Внизу, в тазу, лимонное в круги размешанное палкой солнце. Девятый вал, десятый вал, одиннадцатый вал, и побыстрей, воронкой. В волнах качался спичечный ковчег, в нем было всякого по паре – два муравья, два муравья, два муравья, из гусеницы колбаса, две спички, чтоб ими к берегу гребли спасаться на горе, когда поймут, что спички это весла, и он специально на концах зубами сплющил их.

Чтоб знали божий страх – то палец вдавит в воду коробок, то в двух зажав, перенесет на берег, чтоб обсохло, и очередь к ковчегу разбегается в траве, насильно их приходится спасать, уже ковчег размок, картон набух водой. Один утоп, другой за ним кувырк с ковчега, спасаться от спасенья вплавь. Куда?! И палец в воду – заползай, ползи, дурак! А он увидит палец, и без весел от него. Тупые муравьи, совсем тупые. И вал тринадцатый в крапиву за сарай. Не все спасенные спасутся.

Подуло холодом, вздохнуло жаром, над дергуновской крышей радуга сошла в косые полосы лучей, все замолчало. Над полем рваными волнами рванулись друг на друга горы вал на вал, сошлись в тяжелую густую черноту, разбрызгивая птиц. Похожий на воронку хобот-хвост из этой черноты тянулся вниз, за ним еще один, еще, хвосты крутились по спирали, как будто ведьмы помелом. Высокий, низкий, близкий, дальний напряженный звук, закладывавший уши, как при взлете, давящий, странный, ярче, ближе темнота, и свет невидимого солнца стал тяжелым, как будто небо опустилось на траву.

Все изменилось, тень вползла, деля на свет и темноту промокший сад, над тенью глянул край от золотого диска.

Уже открытые на солнышке сушить-спасать, опять укрыть-спасать – парник! дрова! цвяты… Огромной птицей распахнув полы, она тропинкой пролетела, Петруша бросился за ней, но ветер вырывал углы полиэтилена и, надувая в парус, рвал из рук. Раздался страшный треск, и молниевая вспышка ударила в лицо, тряхнуло под ноги землей, сухим огнем разрезав небо с края в край, разломом хлынула вода, обрушилась стеной, и сад исчез, и глянуло из темноты ее лицо, облитое водой, как из ведра…

Вдвоем втянули дверь, накинули крючок, закрылись на замок.

Забило окна темнотой, задребезжали стекла, дождь бил и молотил внахлест, расплескивая молнии, вбивая крышу, встряхивая стены, как будто океан перевернули и опрокинули на них. Вода смывала все, по горнице метались вспышки, громом разрывалось в голове, тропинка превратилась в реку, мчалась в темноту, бурля, лужайкой пенясь, поднялась земля, из бушевавшего потока торчали ежики-кусты, задвинутая ставня вырвалась с петель и запахнулась с треском, осколки форточки посыпались на пол.

– Ой боженьки… ой мамочки мои… заступника святые…

Ветер налетал со всех сторон и бил под половицы, ветхий домик подлетал и падал, половник звякал о дуршлаг, и откликался крышечкой ее ночной горшок.

– Спаси и сохрани, помилуйосподи, поми… – И голос потонул в раскате грома, из бесконечной пропасти над ними тонюсенький, как не ее, позвал: – Петруша?..

– А?

– Тямно-то… как в хробу.

– Ба, свет включить?

– Ни-и… Оно на светь идеть…

Оно опять тряхнуло дом, вода гремела о навес, секла цветы, хлестала с крыши, в пустой покойник кулаком о стену бил.

– Петрушенька, шиночик, швечечку зажги…

Он чиркнул спичкой в разом отсыревший коробок, но спичка, не проглянув, разломилась. Ломая яблони как спички, снаружи бушевал безумный зверь, расшвыривая молнии над крышей, то вырастал в девятый вал, то затихал, как будто брал в кромешной темноте разбег, чтоб снова бросится на стены, и бедный домик сгорбился, припал, прикрыв трухлявой крышей жизнь свою, дрожал, шатался и стонал, как будто тот, который там, бессмысленный, слепой и древний, как зуб гнилой его с корнями рвал с земли; он прошептал – уйди… и зверь взревел, захохотал, присвистнул, швырнул в окно отломанную ветку.

– Коричная… ну все, Петруш… ну все…

Закрыв от ужаса глаза, зажав от треска уши, она сползла на пол, согнувшись пополам, завыла:

– Осподипомилуй… снамикрестнасила… Петруша, все… Петруша, все… Петруша, все…

– Баб, все.

Снаружи стихло разом, как в салют, и в наступившей тишине, вздохнув, заплакал дом, заплакал сад, дождь тихо капал с листьев, с веток, козырька, и в этой тишине глубокой, притаившейся за дверью, пошло опять «тик-так», за ним тонюсеньким «чирик, чирик-чирик? те-ди… те-ди» пропела птичка.

Сквозь скрюченные пальцы пропуская звук, она шепнула:

– Петенька, светлок, дай бабке руку, встать-то не могу… такая стрась… такая стрась… ой, не могу, все ноги схлыли…

Держась друг друга, вышли на крыльцо. С особой зоркостью и слухом, готовым с каждой капли убежать и ждать опять погибель; не благодарностью, не радостью, а зябкой легкостью живых, каким-то чудом выживших потопа, они остановились на крыльце и крепче сжали руки.

Он только что прошел. Им пахло остро, крепко, как с мороза. Всем вместе, разом, летом, осенью, зимой. Как будто только что, невидимо для них, в одно смешались все двенадцать месяцев Его.

Просторный сладкий дух парной земли, живые и убитые закопошились; вниз к калитке, радостно журча, слепые ручейки несли погибших, сея тряпочных букашек в травяные островки. И солнце, вырвавшись из окруженья грозового, сотнями лучей крестило сад и превращало капли в ослепительные вспышки.

Напившийся дождем просторный мир, как в шутку запертый кривым забором, искрился и сверкал, дышал согретый, пел, трещал, стучал, скрипел, чирикал, был. Гудящее, летящее, поющее, ползущее воинственное царство спешило жить, и шмель жужжал – не «жж-и», а «жив».

Менялись в небе мягкой глиной очертанья каменных громад, как будто кто-то правда их лепил и комкал, и между вырезанных солнцем снежных гребней такая синева в глаза смотрела… Смотрела сверху, выше высоты.

– Баба, гляди…

У парника, на синем коврике из незабудок, таял снег, с куриное яйцо сияли бриллианты градин.

– Ба-а, смотри…

Под листиком, под ягодкой, под веткой, как будто день сошел с ума, как будто ты… – разбившиеся плоские лягушки, как в сумасшедшем сне, валялись на траве.

Она шепнула:

– Осподи мой боже… нет невозможного тебе…

Он, рот раскрыв, смотрел в ведро. В бульоне дождевом, среди пузыриков и флоксовых чешуек, невозмутимо плавал окунек.

* * *

С промокших листьев капает в галоши, веревка бельевая тянется к земле поваленным стволом, на мертвых ветках ветер листья шевелит, примятая трава встает, по ней ползут букашки…

Огромный день мелькнул и затенил, теплом до светлого заката пилили по участкам яблонь бурелом, сносили горько-сладко пахнущие лапы на костры, хватались ветки за кусты, и с них ссыпались темные, еще живые листья в смятую траву.

Бродя по саду погорельцем, она отщелкивала языком урон, качая головой:

– Цык-цык… цык-цык… – За ней с копьем из старой лыжной палки шел Петруша, лягушек дохлых надевал на пику и стряхивал у парника в сорнячный таз.

* * *

Ты можешь солнце заслонить рукой, но зайчик световой неуловим, проходит сквозь ладонь и согревает пальцы. Тень видима и холодна, к ней можно прикоснуться, но нельзя стереть, как грязный след с ковра, и это прохожденье сквозь, неуловимость не означают нереальность светотени, а только большую свободу материала, иную плотность, скорость, недоступную тебе.

И истина оставит в дураках и нищих мудреца, когда лишит любви, надежды, веры. Не может быть – не приговор Творцу и чуду, иным мирам, иным пространствам, существам; всего лишь точка зрения слепца, гора, с которой лилипут не различает великана, а великан не различает муравья.

Не верить в путь блохи, бегущей против шерсти, желанье жить клопа, коротенькую радость бабочки дневной, вечернюю усталость мира, разумность смены света темнотой, закономерность всякого старенья, когда другая юность просит быть. Не видеть неба, солнца, звезд, луны, над разделительной чертой и продолжения за гранью, не замечая вечности цветка, земле оставившего семя, и покровов его укрывших до весны.

Иди, слепец, по плоской линии земли, когда закон движенья круг и смена.

Но, может быть, как сада за стеной, как города за дверью, и солнца нет, когда его ладонь закрыла? Так нет тебя, когда ты повернул за угол дома, и дома нет, когда его прошел.

Поток лучей, сочащихся сквозь щель, на миг высвечивает глазу бытие иных существ, их звездный путь в галактике сарая. Пылинка в грани световой, снежинка в круге фонаря – планета. Прямая на листе – отрезок круга, капля – океан, частица – часть, секунда – вечность.

Ночь открывает видимость звезды, размером с самолетный маячок, но этот крошечный зрачок, смотрящий на тебя из бесконечной темноты, ее предел. Или начало.

Господь присутствует на месте сем, а ты не знал.

Деревья, поле, облака, реки сквозная тишина плеснется рыбиной огромной.

– Ого!

– Такая – во-о-о! – была…

– Петру-уша!..

– Блин…

И над курганом крик несет за поворот вода:

– Петру-у-уша!

Господь присутствует на месте сем, а ты не знал.

В полуденной траве кузнечиков невидимый оркестр, цикад неуловимое коварство.

– Поймал?

– Почти.

Недостижимое скольжение стрекоз по морю света, невозмутимое жужжание шмеля в ловушке рук, и Сашкин глаз ресницами щекочет, когда в щеколду пальцев на шмеля глядит. Вот что из вечности запомнится тебе.

Три миллиарда лет, три миллиарда свет перебираешь пальцами в песке, у камня ловишь ящерок в траве, и мокрой мордочкой из сотен дней воды, земли и звезд, испуганно мелькнет, тебя увидев, мышка – вот что из вечности запомнится тебе.

Выходят утром из ворот и возвращаются в закат баб Гали Банька и Зоря, теленок Борька и коза, звенят тяжелые затворы, гоняет летний ветер пыль и кур, собака лает:

– Ав-ав-ав!

– Она всегда тут так. Такая дура, да?

– Ага…

И сам:

– Ав-ав-ав-ав!

– Чего, дурак? Она еще сильней раззлится так…

– Ав-ав-ав-ав!

Вот что из вечности запомнится тебе.

Сады, колонки, высохшие лужи. У бабы Зины груши ветка за забор ничья, но в этот год без груш. С глубоким эхом сонные колодцы «эй!» глотают, с того конца земли, где ходят вверх ногами, непонятно как.

– Эй!

– Эй-эй-эй-эй…

Отбившись от лесного войска, по опушке елки, топольки, окопами пошли уже маслята.

– Черть ногу сломлеть… осподи помилуй… ой…

– Кто, баб, тут только рыл…

– Да баба рыла.

– Ты?!

Старуха, мальчик и корзинка, в ней пакет, на случай если повезет, и вся удача, не влезет в старенький дырявый кузовок. На дне подстил из «Правды», в потемневших пятнах от малин.

Противотанковые рвы пройдут гуськом, ругаясь на кусты, опушкой химкинской дороги прорываясь в лес. Камыш, боярышник, зеленой ряской топь. Среди терновника и елок колючей проволоки шипы, окопы и воронки заросли. Перед Москвой их Дальний лес через дорогу – укрепрайон, на двадцать третьем километре Ленинградского шоссе. Деревня Хлебниково, Клязьма, Сходня, Красная Пахра, здесь в сорок первом наши их отбросили на триста километров от Москвы.

– A-а… вот откуда столько проволоки у нас…

Вот что из вечности запомнится тебе.

С вчерашнего покоса острая трава, на солнце если долго смотришь – черный круг, пиявки жирные такие! Раздувшийся от крови шарик комара.

– Чего тут…

– Тише!

– А чего…

– Не видишь? Комара кормлю…

Вот что из вечности запомнится тебе.

Там вечно жук по стебельку ползет, пчела над колокольчиком жужжит, у Сашки на ноге вот тут синяк всегда, и руки вечно в черном масле от велосипедной цепи. Опять звенит на кочках – дзинь! – звонок и стареньким багажником гремит, и руль для красоты обмотан изолентой.

Вот что из вечности запомнится тебе… или тебя из вечности запомнит.

Ты знал, что завтра будет так всегда, но жалко от калитки уходить, стоишь там и стоишь, а комары грызут, кусают. Стоишь и водишь кедой по пыли. То тут прихлопнешь комара, то тут, но их под вечер от реки – полки, комарьи эскадроны, а время лета вытекает, как из крана, прозрачной ржавчиной воды.

– Петруша! Ужинать иди!

Но никогда не кончится вода, ее из дамбы как откроют – море, а если кончится, еще дожди нальют.

А звезды как иголками проткнули темноту, они как точки в лабиринте из раскраски: соединишь, и Винни-Пух, а утром тают в синеве.

Темнеет поле, лес шумит, и вечер пахнет сыроежками с картошкой, полоска света на заборе отползает в желтые шары, стирая день о заусенцы краски, и только красный круг зажжет маяк на вышке, она опять: «Петру-у-уша, у-ужинать!» – на все участки заорет.

– Ты завтра что?

– Я ничего. А ты?

– И я.

Из опаленных солнцем трав пожарная на небо вышка.

– Полезь мне только, сатана, и мигом там.

Через столетья солнце свет, все растворяющий в себе, крестом над вышкой лестницы на небо. Ночной дозор, обзорный пункт, гремучий лист железный под ногами еле держат гайки, и там, где небо начинается, кончается земля, грызешь баранку, вниз кроша.

– Прикинь, как муравьи сейчас там все? Что с неба сыплется на них…

И ветер надувает шар под майкой…

– Зырь, я поел…

– Ага.

И Сашка, перегнувшись огражденья, смотрит в глубину ночную, с игрушечными лампами окон.

– Блин… вот бы полететь…

– Петруша-а-а!

И руки крепче в ржавый жгут перил, а на земле, страшнее смерти, ждет она.

– Спустись мне только, черть прохлятый, сатана…

И небу, звездной глубине «спаси и сохрани» на каждый ржавый скрип под детскими ногами, и руки мнут промасленный подол, купелью собирая складки, как будто можно задержать молитвой и цветастой тряпочкой изношенного ситца паденье их, не доходя земли.

Господь присутствует на месте сем, а ты не знал.

Ярослава Пулинович, Роман Сенчин

Невозможность

Киноповесть

ЯРОСЛАВА ПУЛИНОВИЧ

Родилась в 1987 году в Омске в семье журналистов. В 2009-м окончила Екатеринбургский театральный институт (мастер – Николай Коляда). Пьесы идут в Англии, США, Польше, Румынии, Болгарии и во многих театрах России. Живет в Екатеринбурге.

РОМАН СЕНЧИН

Родился в 1971 году в городе Кызыле Тувинской АССР. Автор двух десятков книг. Проза переведена на немецкий, английский, французский, финский, китайский и некоторые другие языки. Лауреат премий «Эврика», «Ясная Поляна», «Большая книга», премии Правительства Российской Федерации в области культуры.

Вечер, когда семья собирается вместе, – лучшее время. Заглянем в квартиру номер сто пятьдесят шесть одного из домов в одном крупном, с метро, российском городе.

Женщина – ей ближе к сорока, но, как большинство горожанок, выглядит несколько моложе, следит за фигурой – собирает на стол к ужину. Все как положено: фартук, волосы прибраны.

Рядом сидит девочка и играет в смартфоне. Возраст у таких мегаполисных детей определить сложно. Ей может быть и двенадцать, и двадцать. Субтильная, бледная, в просторной толстовке, джинсах…

Звонок в дверь. Женщина вздрогнула. То ли радостно, то ли испуганно. Метнулась было и тут же остановилась. Попросила:

– Варюша, открой.

Не отрывая взгляд от экранчика, девочка пошла в прихожую. Через несколько секунд оттуда раздался бодрый мужской голос:

– Привет, красавица! Хорошо выглядишь… Держи, это тебе, а это маме.

Варя вернулась на кухню с шоколадным яйцом и небольшим букетом роз. Смартфон торчал из кармана толстовки.

– Привет, любимая! – Мужчина поцеловал женщину в щеку.

– Спасибо за розы, любимый. Иди мой руки – и ужинать.

– С удовольствием.

Он ушел в ванную. Лицо женщины сделалось тревожным. Но поймала взгляд девочки, улыбнулась. Может быть, машинально повторила улыбку Вари – та просто сияла.

– Та-ак… – Мужчина, закатывая рукава белой сорочки, уселся за стол.

– А я приготовила пиццу.

– Пицца! – Он радостно изумился. – Обожаю!

Из духовки появилась пицца. В руках мужчины нож.

И он по-хозяйски уверенно порезал ее на дольки.

– Это Варюше… Это Ируше… Это Андрюше… Приятного аппетита!

– Варь, – мягко позвала женщина, – что нужно сказать?

И девочка с радостной готовностью выпалила:

– Приятного аппетита всем!

Некоторое время ели молча. Постанывали – пицца была вкусная и очень горячая, сыр тянулся нитками…

– Как твои дела на работе? – спросила женщина.

– Отлично! Меня повышают.

– Ура! – Варя подпрыгнула. – Я так и знала, что тебя повысят.

Мужчина подмигнул ей:

– Ты у меня все знаешь, красавица… Любимая, чудесная пицца, просто м-м-м! А как, – снова повернулся к Варе, – прошел твой день, птичка?

Лежали на широкой тахте. Девочка посередине, взрослые по краям.

На экране прыгал и пел пингвиненок Лоло. Девочка подпевала, а взрослые смотрели безучастно. Вернее, терпеливо. Так надо – лежать и смотреть.

– Я сегодня играла.

– Здорово!

В это время женщина, вспомнив что-то, быстро поднялась, взяла из шкафа блистер с таблетками, выщелкнула две, подала дочке:

– Выпей.

Варя послушно бросила таблетки в рот, запила водой из кружки. Показала пустой рот.

– Варя, это необязательно.

– Обязательно, – не согласился мужчина. – Нужно ведь соблюдать правила нашей игры? – И подмигнул девочке.

Она подмигнула в ответ, спросила:

– А какой фильм мы будем сегодня смотреть?

Мужчина пожал плечами:

– Может быть, «Пингвиненка Лоло»?

– Ура! Да!

– Давай, обезьянка, доедай, и будем смотреть пингвиненка.

Варя стала есть быстрее. Тем более пицца уже остыла. Мужчина и женщина наблюдали и время от времени коротко переглядывались…

– Мама, спасибо, все было вкусно!

Женщина кивнула:

– Я рада. – И стала прибирать на столе.

Мужчина подхватил Варю на руки и понес в комнату. Приговаривал:

– А кто у нас такой красивый? Кто у нас будет смотреть пингвиненка?

– Я! Я! Я! – И уже из комнаты крикнула: – Мамочка, мы тебя ждем!

– Иду…

Лежали на широкой тахте. Девочка посередине, взрослые по краям. На экране прыгал и пел пингвиненок Лоло. Девочка подпевала, а взрослые смотрели безучастно. Вернее, терпеливо. Так надо – лежать и смотреть.

И снова кухня. Но теперь на ней только двое: мужчина и женщина. Он стоит у окна и переписывается с кем-то в телефоне. Она сидит на табуретке в пижаме, смотрит в его спину. И произносит тихо:

– Андрей, я тебя ненавижу.

– За что на этот раз? – В голосе ни нотки удивления.

– Зачем ты это сделал?

– Что?

– Выложил фотки в фейсбук.

– Она сама выложила.

– С твоего аккаунта?

– Ну допустим.

– Что ты врешь?

Он повернулся к ней.

– У Вари все равно нет фейсбука.

– Ну а если… Если она случайно зайдет? Ты помнишь, что было, когда она увидела?.. Помнишь?

– Помню.

Они посмотрели друг другу в глаза. И женщина мягко попросила:

– Не надо так больше делать, пожалуйста.

Он усмехнулся:

– Не надо начинать диалог с фразы: «Я тебя ненавижу». Это неконструктивно.

– Если это правда…

– Ну что, – его голос задрожал и стал срываться на крик, – что я могу сделать?!

– А я?!

– Я и так… Я оставил вам квартиру, мою квартиру… родителей…

– Ты нас квартирой попрекаешь?

И снова они долго смотрели друг на друга, глаза в глаза. Остывали.

– Все, я пошел. Дашка уже, – сделал паузу, подбирая слово, – негодует.

– Давай. – Женщина нашла на столе крошку и стала давить ее ногтем. – И скажи ей, что теперь пятница – моя.

– Это почему?

– Обстоятельства изменились.

Мужчина постоял в прихожей, покачался на каблуках и ответил бесцветно:

– Хорошо, скажу.

Бесконечное метро, стук колес, мелкая тряска, от которой голова покачивается, как у игрушки.

Мужчина сидит в почти пустом – позднем – вагоне, смотрит на свое отражение в темном окне. Там лицо еще не старого, но очень уставшего человека.

Только вставил ключ в замок – за дверью раздалось:

– Папа пришел! Папа пришел!

Открыл дверь – мальчик лет пяти бросился на грудь, вскарабкался по пальто к шее.

– Ух ты, как настоящая обезьянка, – ласково пробормотал мужчина.

В прихожей появилась молодая женщина в халате. Лицо красивое и недовольное.

– Антон, я кому сказала – в постель. Завтра не добудишься…

– Папа пришел!

– Да пришел, пришел твой папа… Все, иди в постель.

Мужчина поддержал:

– Давай, сынок, топай. Я сейчас…

Ссадил сына на пол, тот пошел в комнату. Остановился.

– Точно придешь?

– Да, сейчас… Привет, Даш.

– Ужин на столе, – отозвалась она.

– Я не голоден.

– Я знаю. – И после паузы повысила голос: – А я хочу ужинать с мужем! С мужем, слышишь, а не в гордом одиночестве.

– Сейчас, только к Антохе зайду…

Сидели на кухне друг напротив друга. Андрей ковырялся вилкой в тарелке, опустив голову.

– Невкусно? – не выдержала Даша.

– Нет, очень вкусно.

Она покривила губы.

Полминуты, минута в молчании.

– Как день? – В ее голосе натужная интонация интереса.

– Да что-то устал… На работе траблы… Комиссия какая-то…

– Ты мне на карту десятку кинешь? Антону массаж прописали.

Не поднимая головы, Андрей ответил:

– Зайчик, у меня нет сейчас…

– На эту есть, а на родного ребенка нет…

– Даша, не начинай, пожалуйста.

– А что не начинай? Ты по ползарплаты этой на лекарства спускаешь!

Он наконец-то посмотрел на жену:

– Она – моя дочь.

– Хм! Антон, значит, не твой сын?

– Все, все – я найду, я займу, только успокойся.

Снова посидели молча. Мужчина с усилием доедал ужин… Даша не выдержала:

– Почему она не покупает этой лекарства? – «Она» получилось большим, колючим.

– Она тоже покупает, ты знаешь. – Андрей говорил тихо, размыто, как выпивший. – Просто у нее маленький заработок.

– Вот как! – Жена, наоборот, распалялась все больше. – Это, значит, все оправдывает? А у тебя семья – она не забыла?

– Нет… Кстати, Ирина просила… В общем, теперь пятница – ее день.

– С какой стати?

– У нее там что-то с Михаилом…

– Чудесно. Пятница – ее день, суббота – ее день. Она там, часом, не обнаглела вконец?

Мужчина наконец доел и отодвинул тарелку. Попросил:

– Пошли спать.

– Я ей позвоню.

– Даша, не надо. Не надо.

– Я ей позвоню и все скажу… – Жена не хваталась за телефон, зато жгла взглядом Андрея.

– Я тебя прошу – не надо.

– Я позвоню…

Он поднялся:

– Спасибо за ужин, любимая! – Голос был злой, но холодный. – Я – спать.

Она пришла быстро. Скинула халат на напольную деревянную вешалку возле кровати, легла рядом с ним. Полежала, спросила жалобно, мягко:

– Ну а ты можешь пореже туда ездить?

– Мы об этом говорили уже…

– Разве эта не переживет, если ты будешь приезжать через раз хотя бы?

– Не называй ее этой, пожалуйста. Ее зовут Варя, она – моя дочь.

– Ну хорошо. – Даша вроде бы уступила, но через несколько секунд пошла в новую атаку: – А в пятницу вечером мы в «Ашан» собирались.

– Пятница теперь отменяется.

– Если она у нас пятницу отхватила, пусть отдает субботу.

– Ладно, я поговорю.

Даша приподнялась на локте, посмотрела в лицо Андрею. Он лежал с закрытыми глазами.

– Поговоришь?

– Поговорю.

Она поцеловала его. Потом еще. Мужчина обхватил ее рукой, прижал к себе.

Вспомнив сон, Варя положила на тарелку недоеденный кусок. – Голос сказал мне встать и порвать свое платье. Оно отравлено… Он долго говорил… Но я не порвала.

И снова на кухне. Теперь той квартиры, где живет его дочь. Андрей сидит за столом и слепо смотрит перед собой. На стену. Как спит.

– Может, кофе? – предлагает Ирина.

– Нет… спасибо.

Она достает из духовки пиццу, перекладывает на большую тарелку. Ставит на стол.

– Готово.

Андрей ворчит. Не ей, а себе:

– Ненавижу сраную пиццу… и себя… И вообще бы…

– Ну давай, давай ее убьем! – Ирина, кажется, только и ждала его слов, чтоб начать говорить о важном. – Скорми ей упаковку таблеток за раз, а потом скажем, что она сама их съела.

– То есть, – Андрей словно проснулся, – ты тоже об этом думаешь?

– Придурок!

На кухню вошла Варя. Он улыбнулся:

– Ты проснулась, красавица?

– Да… А вы тут почему кричали?

– Мы не кричали. – Ирина резала пиццу. – Мы громко разговаривали. Видишь, что я сегодня приготовила нам на завтрак.

– Ура! Я так люблю пиццу!

– Садись быстрее.

Варя и Ирина уселись, Андрей тоже придвинулся ближе к столу.

– Как ты спала?

– Хорошо. Просыпалась один раз.

– Страшный сон приснился? – В голосе Ирины привычное беспокойство.

– Да. – И, вспомнив сон, Варя положила на тарелку недоеденный кусок. – Голос сказал мне встать и порвать свое платье. Оно отравлено… Он долго говорил… Но я не порвала.

– Опять голос? – Андрей и Ирина переглянулись. – Почему ты нас не позвала?

– Я потом уснула. Потом мне еще снились зайчики и ты, папа.

– Я? И что я делал?

– Ты ловил зайчиков на лугу. А они все от тебя убегали.

– Хороший сон.

Варя взяла кусок, продолжила есть. И с набитым ртом спросила:

– Папочка, знаешь что?

– Что, обезьянка?

– Мне кажется, я так тебя люблю… И маму, кажется, тоже.

– Ты мое золото. – Андрей потрепал ее волосы.

– Голос мне говорил, что я вас не люблю, но я вас люблю.

– Не слушай голос, – сказала Ирина и поднялась, достала таблетки. – Давай лучше выпьем.

Выщелкнула, подала дочке. Та бросила в рот, запила водой.

– Вот молодец, – похвалил Андрей. – И никаких голосов.

Варя отозвалась:

– Никаких голосов…

Мужчина посмотрел на часы.

– Все, девочки, я побежал на работу.

– А чай?

– На работе… Спасибо. Пока, красавица!

– Пока, папочка!

Ирина вышла его проводить.

– Опять голоса… Надо показать ее Абраму Марковичу.

– Думаешь, таблетки перестали работать? – Андрей сказал это кряхтя, втискивая ногу в туфлю.

– Так ведь уже было…

– Хорошо. Набери мне, как поговоришь с ним.

Ирина кивнула. Помолчала, напомнила:

– Не забудь, сегодня моя ночь.

Он уже стоял лицом к двери. Ответил, не оборачиваясь:

– Помню.

Ирина в спальне. Шторы сдвинуты, приятный полумрак. Тишина. Включен ноутбук, и она, сидя на тахте, что-то с увлечением набирает на нем.

Телефон прислал СМС. Морщась досадливо, что оторвали, Ирина читает. И лицо ее светлеет. Она диктует голосовое сообщение:

– Миш. Я сейчас занята немного. Все в силе, да. Целую, до вечера.

И снова шелестит клавишами.

– Мамочка. – Это Варя, голос ее дрожит. – Я там такое наделала… Ой…

Ирина приглядывается, потом зажимает себе нос ладонью:

– Что это? Чем от тебя несет?

– Мама, я там наделала… мам…

Ирина вскакивает и бежит по квартире. Заглядывает в ванную. Вся она разрисована калом. Линии, круги, зигзаги.

– Сука!

– Я просто хотела вспомнить. – Жалобный голос за спиной. – Хотела вспомнить, как рисовать дельфинчика. Помнишь, папа меня учил?

Ирина не бросилась отмывать стены, зеркало, шкафчик. Села на пол. Смотрела на Варю. И сказала после долгой паузы:

– Как ты меня достала. – Без злобы, даже без раздражения, но с каменной убежденностью. – Я тебя ненавижу. Ненавижу тебя, понимаешь.

– Мамочка, просто дельфинчик не получился… Мне голос сказал дельфинчика рисовать. Сказал: ты не помнишь, что ли, как дельфинчика рисовать? И стал смеяться, что я не помню. А я помнила и забыла…

– Ты и твой голос, – Ирина смотрела ей в глаза, но ничего там уже не искала, – чтоб вы сдохли, суки. Сдохли – и все.

– Мамочка, зачем ты ругаешься? Зачем ты ругаешься? – До девочки постепенно доходил смысл того, что говорила мать. – Зачем?.. Ты… Ты сама сдохни. Сука сама! Тварь вообще!.. Зачем ты ругаешься?.. Уродина, свинья!.. Зачем ты ругаешься?

– Так! – Ирина стала подниматься. – Рот закрой!

– Скотина! Скотина! Пошла на хер! Пошла, говорю! Зачем ты ругаешься? Тварь вообще!

– Так, так, успокоились. Все.

– Пошла, говорю! Тварь!

– Варюша, давай успокоимся.

– Зачем ты ругаешься? Тварь!

Ирина попыталась обнять дочку. Та отбилась измазанными калом руками.

– Варюша…

– На хер пошла, говорю! Скотина!

Ирина принесла таблетки.

– Две таблетки под язычок…

– Пошла!.. Зачем ты…

Раскрыв ей рот насильно, Ирина впихнула туда лекарство. И держала, чтоб Варя не сплюнула.

Андрей обувается, надевает пальто под взглядом жены.

– Ты же только пришел.

– Даш, солнышко, ты пойми…

– Я устала понимать. Я семь лет только и делаю, что понимаю… А знаешь, что самое страшное в этом во всем? – Подождала. – Знаешь?

– Нет, я не знаю. Что?

– Что она никогда не вырастет. Это никогда не закончится. Ни-ког-да!

– Когда-нибудь закончится…

– Когда?

– Ну…

– Вот – одно «ну».

Андрей посмотрел на Дашу.

– А что ты предлагаешь?

– Сдайте ее в интернат и прекратите… Вы же мучаете друг друга столько лет!

– В интернат? Варю?

– Ну да…

– Дура!

Метро. В вагоне людно, но не очень. Час пик на исходе. Вот-вот народ растечется по квартирам, клубам, кафешкам, кофейням. Будет отдыхать после рабочей недели. Кто шумно, кто тихо.

Андрей стоит, держась за верхний поручень и положив голову на руку…

В прихожей квартиры, где живет его дочь. Устало раздевается. Ирина в маленьком черном платье, лицо ярко накрашено.

– Тсс, она спит. Завтра в двенадцать консультация. Очень вовремя – у нее опять был приступ.

– Он сколько берет? Шесть пятьсот, как раньше?

– Вроде… Не уточняла.

– Просто у меня сейчас денег в обрез. Может, добавишь две?

– В смысле, в обрез? Найди, ты же мужик.

– Там Антохе массаж…

– Давай проблемы Антохи без меня.

Андрей затравленно смотрит на Ирину. Та выдерживает взгляд и начинает обуваться.

– Что, так сложно войти в положение и добавить? – В его голосе совсем нет надежды.

– Несложно. Просто я сегодня ванную от говна отмывала – считаю, что мне положена компенсация. Ванная – вся, представляешь…

– О’кей. Завтра в одиннадцать будь дома, пожалуйста.

Стоят друг напротив друга. Он в свитере, джинсах и тапочках. Она – в пальто, сапогах на высоких каблуках.

– Ты – красивая сегодня.

– Твое мнение не интересует вообще. Но – спасибо.

– Пожалуйста.

– Слушай, можешь меня понюхать? От меня говном не пахнет?

Андрей шумно втягивает воздух.

– Нет, только духами.

Ирина открывает дверь и уходит. Андрей запирает замок. Разворачивается и как-то толчками идет в комнату.

А в комнате, но другой, в совсем другой квартире, в другом районе города Ирина сидит с другим мужчиной. У него немного восточная внешность, он заметно старше ее, но выглядит бодро и моложаво.

Ирина расцвела, изменилась. Игривая, легкая. Поднимает бокал с красным вином.

– Ну, Михаил Анатольевич, с новым повышением!

– Спасибо! – Он играет бровями, как голливудский актер в старинных фильмах.

Благородный звон соприкоснувшегося стекла. Мягкие глотки. Бокалы возвращаются на столик.

– У нас там, – говорит Ирина, – такая игра: Андрей каждый месяц объявляет Варе, что его повысили. Она радуется… положительные эмоции. А тебя вот на самом деле…

– Ну что ж, можешь убедиться: повышение – это реальность… Только давай сегодня не будем вспоминать? Сегодня есть только ты и я.

– Да, ты прав. – И голос Ирины становится игривым: – А повышенные по пятницам у нас теперь допоздна не работают?

– Не работают.

– А что повышенные делают по пятницам?

Он легко берет ее на руки и несет.

– Сейчас я тебе покажу, что начальники делают.

…А потом он говорит:

– Выходи за меня замуж.

Ирина изображает удивление:

– Ты серьезно?

– Да.

– А… А кольцо где?

– Будет кольцо.

– То есть – ты готов?

– Жениться на тебе? Три года готов.

– В смысле, взять нас с Варей к себе…

На этот раз он отвечает не сразу и не так уверенно:

– Мы решим этот вопрос.

Ирина гаснет. Высвобождается – осторожно, не резко – из-под его руки. Садится на кровати.

– Каким образом?

– Давай заведем ребенка.

– А Варю куда?

– Решим…

– Она может жить с нами. Она не всегда такая.

– А когда? – В его голосе слышится раздражение. – Три раза в неделю? Ты сама рассказывала сколько раз.

– Что я рассказывала?.. Просто у нее обострения. Так бывает. И потом – она не может жить без меня и… и без Андрея. Ей нужно, чтобы мы были семьей, понимаешь?

– А мне нужно, чтобы… чтобы ты была моей семьей, Ира. Я из-за тебя ушел… от жены. – Теперь голос его прерывистый, словно говорить мешают сухие спазмы. Или рыдания. – Ты…

– Стоп! – Ирина поднимает руку. – Только не надо перекладывать ответственность. Ты ушел от жены, потому что у вас не было детей.

– Ира, сколько это еще будет продолжаться? Год, два, пять лет, всю жизнь? Просто назови хотя бы примерную цифру.

– Я тебе сто раз говорила – я не знаю. Что ты меня дергаешь? Думаешь, я сама не понимаю? – Ирина поворачивает к нему лицо, а потом ложится, приваливается его рукой. – Думаешь, я не хочу?.. Люди с ее диагнозом могут жить и до ста лет…

– Ей двадцать?

– Двадцать три.

– Невелика разница… Значит, мне не дождаться.

– И что ты предлагаешь?

– Я предлагаю что-то решить. Либо мы с тобой живем нормальной семьей, рожаем ребенка, либо…

Ирина перебивает вопросом, боясь услышать, что будет за этим вторым «либо»:

– Что – либо?

Но он твердо договаривает:

– Либо не живем вообще. Извини.

Они долго лежат вот так, рядом, с его тяжелой, надежной рукой на ее груди. Молчат. Потом Ирина без вызова на спор, искренне, бессильно спрашивает:

– А дочь ты мне предлагаешь куда? Выкинуть на помойку?

– Я уже сказал – мы решим. Я не враг твоей дочери, но нужно решить… Мы решим.

– Ни одна сиделка не справится.

– Просто поверь, я обо всем договорюсь. Да, это непростой выбор, но так будет лучше.

В коллективе – праздник. Такие торжества всегда смущают, стесняют, есть в них доля искусственности.

Но все равно они объединяют: некоторое время работники в своих офисах и кабинетах могут побыть просто людьми…

С кровати рано или поздно надо подниматься. И вот они снова в комнате, одетые. Помятые и усталые, как после тяжелой, но необходимой работы. Не смотрят друг на друга, вино глотают шумно и жадно… Ирина, будто ее заставляют, говорит, выдавливая фразы из глубины себя и бросая их не тому, кто рядом, а в мир, в пространство:

– У нее это проявилось в пять лет. До этого она была нормальным ребенком. Если бы мне сказали при рождении, в роддоме, что будет так, я бы отказалась. Да, я знаю, это ужасно, но я бы отказалась. Если бы я знала, что меня ждет… Но ей было уже пять. Сначала она просто странно вела себя – говорила, что слышит какие-то голоса, что у нее друг Коля – невидимка. Мы думали, что она так разыгрывает нас, дурачится. Потом странные фантазии, потом начались приступы самоагрессии – стоит и ковыряет руку гвоздиком… Когда мы пришли к врачу, нам сказали: «Ничего страшного, просто пропейте вот эти лекарства». И только в десять мы поняли – надежды нет, будет только прогрессировать. Болезнь будет прогрессировать… Но она все равно моя дочь, понимаешь? Да?

– Да, – эхо от Михаила.

– Нам надо расстаться… Ты скажи. Я взрослая женщина, я пойму… Да?

Он взял ее за руку. Подержал. Отпустил. И ответил:

– Да.

В больнице. Пожилой врач рассматривает бумаги, явно оттягивая приговор. Андрей и Ирина смотрят на него и ждут.

– Ну что я вам могу сказать, господа родители… Что могу… Регресс, регресс очевидный. Состояние ухудшается и будет ухудшаться… А вы не хотите ее к нам в стационар на месяцок?

– Она не выносит чужих людей.

– Мы ее сюда привезли под феназепамом.

Врач покивал на эти слова, еще покопался в бумагах.

– Хорошо. Я вам выпишу сероквель в больших дозах. Она с него поначалу будет все время спать. Это нормально…

– А как-то этот регресс можно замедлить? – спросил Андрей.

– Совет один: меньше стрессовых факторов.

Вышли в коридор. На диванчике Варя под присмотром санитарки. Смотрит перед собой, не замечая родителей.

– Спасибо вам, – улыбнулась Ирина санитарке. – Варюша, пойдем домой.

Девочка не реагирует.

– Пошли, красавица, – трогает ее за плечо Андрей. – Вставай…

– Ты сколько ей дал сегодня? – Ирина приседает на корточки, заглядывает ей в глаза.

– Три.

– Много. Давай по две.

– Я дал две. Потом еще одну, когда увидел, что нет эффекта.

– Эффекта… Ведь есть инструкция.

– Сама приходи и давай по инструкции.

Ирина ненавидяще смотрит на Андрея. Хочет что-то сказать – злое и острое. Сдерживается. Тянет дочку с дивана:

– Варюша, пойдем, пойдем, родная.

Ведут ее по коридору. Варя двигается, как кукла.

Варя спит. Родители стоят над ней.

– Все, я пошел, – шепчет Андрей, – у меня лекция.

– Не опаздывай вечером.

– Ты сегодня опять на ночь?..

– Нет.

– Отлично. Спасибо тебе… Антоха с Дашкой обрадуются.

– Чтоб у них прыщи повылазили.

– Зачем ты так?

– А зачем ты радуешься, что мне никуда не надо?

– Потому, – он запинается, – потому что это значит – я смогу провести вечер с семьей.

– Давай, иди к своей семье. – И неожиданно шепот Ирины превращается в крик. – Вали! Вали, раз тебе по хер на родного ребенка!

– Тихо… Разбудишь… – Но Андрей сам начинает кричать. – Что ты орешь? У меня там тоже ребенок, и я его тоже люблю.

– Легко любить здорового ребенка. Правда? А?

Правда? – Ирина хохочет в истерике.

Андрей смотрит на нее, потом пятится из комнаты. Исчезает.

В коллективе – праздник. Такие торжества всегда смущают, стесняют, есть в них доля искусственности. Но все равно они объединяют: некоторое время работники в своих офисах и кабинетах могут побыть просто людьми…

На кафедре собралось человек пятнадцать – преподаватели, аспиранты. Крупная женщина с букетом цветов и конвертиком говорит и официально, и одновременно душевно:

– Мы поздравляем Бориса Ростиславовича с рождением первенца! Это большое событие… Борюсь, с наследником тебя! Мы тут всей командой собрали немного – пожалуйста, прими!

Виновник торжества, не очень молодой, кланяется и улыбается как бы извиняясь.

– Да вы что, ребята… Спасибо…

– Поздравляем! Поздравляем!

Принимает цветы, конвертик. Андрей смотрит на него с печальной завистью, что ли. Или задумавшись о своем.

Ирина дома, на кухне. В расстегнутом халате, под которым кружевная сорочка. Ноги закинула на стол. В ушах наушники. Покачивает головой в такт неслышной мелодии, подпевает без слов. На столе полупустая бутылка вина, бокал. В руках – теле-фон.

Входит Варя. Смотрит на мать заспанными, припухшими глазами. Ирина замечает взгляд, оборачивается, выдергивает наушники, убирает ноги.

– Проснулась?

– Ты чего, мамочка?

– Так… Отдыхаю.

– А папа?

– Папа скоро придет… Иди ко мне.

Дочка подходит, Ирина обнимает ее:

– Любовь моя, девочка моя хорошая. Я очень тебя люблю, правда-правда.

– И я тебя, мамочка.

Подержав в объятиях, отпускает. Дает ей таблетки, просит:

– Иди поспи еще. Тебе надо больше спать. Папа скоро придет… Иди, доченька.

Девочка медленно уходит. Ирина возвращается к телефону. Регистрируется в «Тиндере», загружает туда свое фото в купальнике. И тут же получает лайк. Ставит лайк в ответ.

Праздник с кафедры переместился в ближайшую пивную. Остались одни мужчины.

Каждый глоток сопровождается коротким и простеньким тостом, пожеланием, шуткой:

– За пацана!

– Чтоб мужиком вырос!

– Ура!

– Вообще, Боря, вы с Ленкой – мо-ло-д-цы!

– Главное – и процесс приятный, и результат радует.

– За приятные процессы и результаты!

У Андрея звонит телефон. Он смотрит на номер и болезненно морщится. Но отвечает:

– Да? – Слушает, и лицо его расправляется. – Спит? Ну, я не приду тогда, ладно?.. – Еще слушает, и лицо снова стягивает гримаса. – Сколько стоит сероквель?! Хорошо, я переведу… Или куплю сам. Да.

Звонок в дверь. Ирина вскакивает и бежит в прихожую. Открывает.

На пороге молодой парень.

Несколько секунд они изучают друг друга. Парень говорит:

– Привет. Как дела? Можно?

– Привет, – отвечает Ирина грудным, завлекающим голосом. – Хорошо дела. Входи.

И когда он входит, жадно целует его. Парень обнимает Ирину.

Так – обнявшись и продолжая целоваться – они двигаются в сторону спальни. И натыкаются на Варю.

– Мама, кто это?

Ирина прикрывает собой парня:

– Варюша, иди к себе. Я сейчас…

– Кто это?!

– Это папа. Иди…

– Мама, не-ет! Это восьмерка! Он хочет меня убить. Мамочка, это восьмерка!

Варя закрывает лицо руками, сжимается и кричит. Страшно и громко. Парень пятится к прихожей, бормочет:

– Предупреждать надо о таких сюрпризах…

– Варюша, это галлюцинация. – Ирина сжимает ее в объятиях, гладит по волосам быстро-быстро. – Успокойся, нет никакой восьмерки. Только мы, мы вдвоем.

– Это восьмерка…

Варя сползает на пол и корчится в судорогах.

Больничный коридор. Скамейка. На ней двое. Он и она.

Сидят, глядя в пол, плечи у обоих обвисли, шеи согнулись, устав держать головы.

Мужчина делает попытку взять руку женщины в свою. Она отдергивает:

– Не трогай меня…

– Пожалуйста…

– От тебя пойлом несет. Ты празднуешь, а нам здесь…

– От тебя, кстати, тоже.

Вместо того чтобы разозлиться, Ирина прижимается к Андрею, прилипает к нему. Закрывает глаза.

Тихо, пусто, длинный коридор в обе стороны, двери в стенах, ровные прямоугольники ламп на потолке, чистота и симметрия вызывают тоску. От этой тоски, наверное, способен освободить только сон. И Андрей тоже закрывает глаза.

Лицо разгладилось, помолодело, появилось подобие улыбки – так бывает, когда человек задремал и увидел нечто хорошее… И почти сразу его выбило из этого состояния: он вздрагивает, достает из кармана телефон. Тот беззвучно дрожит.

– Алло… Нет, сегодня не приеду, – шепчет Андрей как можно тише. – Я пока нужен здесь…

Ирина продолжает сидеть все в той же позе, привалившись к Андрею, но глаза ее распахнуты. В них ни следа сонливости и усталости. Они горят отчаянием.

Кухня в квартире Ирины. Порядок. Из окна бьет яркий солнечный свет. Рама стеклопакета приоткрыта, слышна веселая перебранка воробьев.

Андрей сидит на диванчике. На лице умиротворение, почти блаженство. Ирина замерла возле плиты. Срабатывает таймер; она выключает духовку и вынимает большую, высокую пиццу.

– Варюша! Варюша, иди завтракать!

Варя входит так быстро, словно стояла за дверью.

– Видишь, как и обещала – на завтрак твоя любимая пицца со всем-всем-всем!

– Мама. – Варю трясет. – Они везде.

Лицо Андрея мгновенно превратилось в клубок морщин, рот перекошен:

– Доченька, кто?

– Цифры и буквы. Восемь и шесть хотят меня убить.

Семерка добрая, но она мне совсем не помогает…

Еще есть буква Е, мне от нее страшно…

– Доченька, не бойся… Не бойся. Это всего лишь галлюцинации. Нет никаких букв и цифр. Тебе просто кажется… Мы с тобой, мы рядом. Иди сюда.

Варя садится рядом с Андреем. Он гладит ее по голове однообразными, механическими движениями.

Ирина ставит пиццу на плиту, пристально смотрит на мужчину. Спрашивает, будто что-то подозревая:

– Почему сероквель не помогает?

– Ты меня об этом спрашиваешь?

– Ты ведь его принес…

– Я купил в обычной аптеке. В рецепте отметка есть. Что я, с рук его где-то…

Ирина медленно отмахнулась и отвернулась к стене.

После долгой паузы глухо произносит:

– Ты останешься? Ты ведь видишь, в каком она состоянии. Я одна просто выброшусь…

– Я останусь, останусь. Отменю лекции и останусь.

В его голосе и сочувствие, и досада.

Та же кухня; Андрей на том же месте. За окном темно. На столе тарелка с краюшками пиццы, неубранной посудой. Ирина медленно бродит от плиты к столу и обратно, потом уходит вглубь квартиры. Возвращается.

– Спит. И ты иди… спать. В четыре разбужу, сменишь.

– Да нет, я с тобой посижу.

– Зачем со мной сидеть?

Андрей смотрит на Ирину замершим взглядом, затем, будто что вспомнив, дергает плечами:

– Просто спать не хочу.

– А я постоянно хочу. Но не могу. Приятно только, когда глаза закрыты – не вижу ничего…

У нее жужжит телефон. Ирина сморит на экранчик, и в первый момент на лице появляется радость, но тут же сменяется тревогой.

– Да, мам? Приве… Что?.. Когда?.. Да, конечно, приеду. Приеду. – Сбрасывает вызов, хмыкает: – Ну вот, для полной картины мира… Бабуля умерла.

– Поедешь на похороны?

– Ну а как…

– Сейчас такой момент…

– Она меня вырастила, можно сказать…

Их голоса ровные, спокойные, ни нотки эмоций. Так говорят очень уставшие люди. Выгоревшие дотла.

– Давай ты потом к ней на могилу съездишь, – предлагает Андрей.

– Потом… А мама? Как она без меня справится?

– Там есть люди. Помогут…

– Они чужие.

Ирина и Андрей сами прислушиваются к тому, как они говорят. Это какой-то спор трупов.

– Надо, – говорит она.

– Останься, – говорит он. – Как Варя? Как я один с Варей?

– Ну как-нибудь… Андрей, пожалуйста… – В голосе Ирины появляется жизнь. – Ты что, не понимаешь? Ты не понимаешь, что у меня вообще-то бабуля умерла? Она мне все детство ближе мамы… Мама работала, а бабуля…

Она собирается заплакать. Андрей сажает ее рядом и гладит по голове так, как утром гладил Варю.

– Хорошо. Хорошо. Прости. Да, поезжай, конечно, я пока здесь поживу… Все хорошо будет… Хорошо, хорошо…

Ирина обмякает и плачет. Но без рыданий, и не тяжело, а с облегчением, что ли. Андрей смотрит в окно, за которым много-много других светящихся окон.

В дверь звонят. Но не как гости – беспрерывная трель.

Андрей соскочил с дивана, побежал открывать. На пороге – Даша с Антоном.

– Папа, пошли домой, – требовательно и явно на-ученно говорит сын.

– Понимаешь…

Даша, подталкивая перед собой Антона, входит в квартиру.

– Андрей, собирайся, у тебя ребенок.

– Даша, но ведь я объяснял.

– Пошли домой.

– У Вари приступ, и… сейчас сообщили только… у Иры бабушка умерла, я не могу…

Голос Даши делается стальным:

– У тебя ребенок, пошли домой.

И Антон от этого предвещающего ссору голоса начинает хныкать:

– Папа, пошли… пошли, пожалуйста… Папа-а!

– Тихо! Антошка, тихо.

Андрей берет его на руки.

– Я с тобой. Видишь, я же с тобой.

– Андрей, пошли домой.

– Даша, я не готов разговаривать в таком тоне.

– А я не готова так жить. Это не жизнь… Пошли быстро домой! У тебя ребенок, ты хоть это можешь понять?!

В прихожей появляется Ирина. Протягивает Даше блистер феназепама.

– Две таблетки под язык. И вон из моей квартиры.

Ирина поехала на похороны. Здесь недалеко, да и новые поезда «Ласточки» быстрые. Все отлажено. Отправление минута в минуту, редкие и короткие остановки на станциях небольших городов. На одной из таких станций ей выходить. Потом около часа на автобусе. Расписание знает, поэтому опоздать не боится. Да и ничего сейчас не боится. Скорее, радуется, что обстановку сменила. Смотрит в окно. В городе весна вовсю, а здесь поле покрыто лоскутами снега. Поле обрывается оврагом. За ним – изгороди. Стайка собак. Во главе крупная, явно не беспризорная. Бежит легко, широко. А за ней несколько лохматых дворняг. Они нюхают землю, покусывают и отгоняют друг друга от бегущей впереди…

Большой деревенский дом. К Ирине, сбивающей с сапог грязь у крыльца, выходят мать и Света, женщина примерно одного с Ириной возраста.

– Ирочка, я так ждала тебя! – И, положив ей голову на грудь, мама начинает плакать.

– Мама, не надо… Не надо, мамочка…

– Бог прибрал. И мы отмучились, и она отмучилась…

– Бабушка хорошо пожила, – подтверждает Света и уж потом обнимает и здоровается с Ириной:

– Привет, сеструха.

– Привет… Спасибо, что с мамой.

– Тетя Катя и мне как мама…

Вошли в дом.

Ирина осматривается. Зеркала завешены, а гроба нет.

– А где она?

– В морге. Сейчас всех поселковых в город увозят. Оттуда уже на кладбище…

Мама перебивает Свету:

– Как ты, доченька? Как доехала?

– Да нормально. Доехать теперь не проблема…

– Как Андрюша?

– Тоже хорошо.

– Ну хорошо, хорошо… А? – смотрит на дочь, но не решается задавать новый вопрос, вместо этого всплескивает руками, будто что вспомнила: – Так, надо за водкой идти. А то эти раскупят, и на поминки не достанется.

Света гордо сообщает Ирине:

– В кафе поминки организуем, в «Лакомке». Я с ними договорилась за тридцать процентов скидки…

Деревенские, поселковые поминки – они почти всегда одинаковы. Длинный стол, все знакомы, съехались с разных краев, многие не виделись по нескольку лет. И после первых тостов на ушедшего, компания разбивается на кучки по три-четыре человека. Чаще всего так и рассаживают, чтоб не молчали за столом всю дорогу, говорили… Ирина сидит рядом со Светой и матерью в окружении старух – подруг покойной.

– Свет, как дети? – спрашивает Ирина.

Деревенские, поселковые поминки – они почти всегда одинаковы. Длинный стол, все знакомы, съехались с разных краев, многие не виделись по нескольку лет.

И после первых тостов на ушедшего, компания разбивается на кучки по три-четыре человека.

Света пожимает плечами, точно вопрос и не требует ответа:

– Да нормально. И шкодят, но и учатся, надо отдать должное. Нормальные, в общем, растут. Не пропадут.

Ирина кивнула, без всякого желания хлебнула кутьи… Света поняла, что ждет ответных вопросов. И спросила:

– А ты как, сеструнчик?

– Сойдет.

– Не звонишь совсем…

– Ты тоже.

– Да я с детьми как белка…

– Понятно… Я тоже, в общем, не отдыхаю.

– Ой, тебе, Ир, не позавидуешь…

Одна из старух долго вглядывалась в лицо Ирины и наконец спросила неуверенно:

– Светочка?

Мать Ирины поправила:

– Баб Шура, это Ирочка, моя дочь. А Светочка – дочь моей сестры, Нади, вот она сидит.

– Я – Светочка, – подтвердила Света детским голосом, – а это – Ирочка…

– Ирочка… Это у которой ребеночек дурачком родился?

– Не обращай внимания, – приобняла мать Ирину, – она не в себе… – И другим тоном: – Что, помянем матушку мою! Восемьдесят три года… Могла бы еще пожить. Если бы не болезнь эта…

– Да, – закивали гости, – болезнь ее изъела. А ведь до последнего в уме была, советы давала…

Ирина с мамой пришли в церковь. Церковь крошечная, недавно построенная. Внешние стены из проф-листа, внутренние – из пластиковой вагонки. Икон мало, людей тоже. Холодно. Отопления в церкви нет…

Батюшка читает молитвы, хор – две пожилые женщины – повторяют слова нараспев в положенных местах.

Мать шепчет Ирине:

– Платочек поправь. Сейчас на исповеди к батюшке подойди…

– Зачем?

– Прощения попроси…

– За что?

– Ну… За то, что курила всю беременность, вот Варвара такой и родилась…

– Мама! Ее заболевание не зависит от курения! Это генетическое!

– Тише… Да не было у нас в роду психических.

– Откуда ты знаешь?

– Не было у нас…

– И не психических, а… генетическое.

– Что?

– Все…

– Вот и все. А к батюшке все равно подойди…

– Все, я сказала!

Служба кончается. Прихожане становятся в коротенькую очередь на исповедь. Мать тянет туда Ирину. Ирина не сопротивляется.

– Все ему расскажи. Он хороший у нас, батюшка, прозорливый…

Ирина хмыкает саркастически:

– Все расскажу, от самого рождения, не переживай.

– И не кривись, ради Бога!.. Здравствуйте, отец Алексий. Вот дочку привела.

Мать с поклонами пятится в сторону. Батюшка разглядывает Ирину. Видимо, ждет от нее слов, может быть, приветствия. Ирина смотрит в пол.

– Как зовут? – Батюшка делает голос строгим.

– Ирина.

– Хорошее имя. Была такая великомученица Ирина, знаешь? Вот у кого стойкости нужно учиться. Почитай про Ирину Македонскую, почитай, и духом укрепишься… Ну, с чем пришла, Ирина?

– У меня… В общем, у меня дочка. И у нее шизофрения. Уже двадцать три года ей. Из-за этого мы с мужем вынуждены жить вместе, хотя давно не любим друг друга. Вернее, мы разведены, у него другая семья, но почти всегда он рядом с ней… с дочкой.

– Значит, это ваш крест. Господь не дает нам испытаний, с которыми мы не могли бы справиться.

– Так мы уже справились! Мы уже двадцать лет как справились! Мы – хорошие родители. Господь может нам поставить пятерку. Да пусть что угодно поставит – хоть двойку, хоть кол. Только пусть это прекратится…

Батюшка опускает голову и молчит.

День рождения Антона решили отмечать в детском кафе. Дети, быстро поев, убежали в игровую зону. Некоторые родители остались за столом, другие наблюдают за чадами. В их числе и Андрей с Дашей. Антон лазает по канатной дороге.

– Смотри, как он хорошо держится! – восторгается Даша. – Может, отдадим его на скалолазание?

– Это, наверное, дорого…

– У тебя все дорого.

– Ну ты чего… Отдадим, конечно, отдадим, я все узнаю, и отдадим…

– Сам все узнаешь?

– Сам узнаю.

– Ловлю на слове.

Андрей улыбается, сдерживая раздражение:

– А кафе кто нашел? А торт такой выбрал?

– Ты, ты, любимый! – Даша обнимает его. – Ты у меня вообще золото. Когда захочешь.

Только вернулись домой с праздника, у Андрея задрожал телефон. Короткий взгляд на экран, и лицо изменилось.

– Алло? Да. Еду.

– Что опять? – В голосе Даши булькнули рыдания; они в последнее время, кажется, постоянно там, в самом начале горла.

– Варя…

– Дальше можешь не рассказывать.

– Я нанял сиделку, заверили, что у нее опыт…

– Не могу больше слышать про это!..

Андрей надевает куртку, которую еще не успел повесить на крючок.

Антон с шаром в виде корабля в одной руке, другой хватает Андрея за рукав:

– Папа! Папочка, ты куда?

– Я сейчас сбегаю в одно место и вернусь.

– Папочка, не уходи!

– Я быстро-быстро…

Антон выпускает шар, вцепляется в отца, начинает реветь. Шар постукивает о навесной потолок.

– Котик, папе надо по очень срочным делам.

– Папа, не уходи! Я загадал, чтоб ты не уходил! И не уходи!

– Даша, возьми его…

– А что я? Объясни ребенку, куда тебе надо…

– Зайчик, посмотри на меня… Я сейчас съезжу на полчаса и вернусь. Хорошо?

– Нет! Не уходи!

Андрей отцепляет сына, слегка отпихивает от себя и выскакивает за дверь.

В прихожей Ирининой квартиры столкнулся с сиделкой. Та сразу начала испуганно-возмущенной скороговоркой:

– Она в ванной заперлась и сидит. Уже больше часа ни звука… Вы не предупредили меня, что она так кричать будет… Бегать, опрокидывать все… А потом закрылась, и все… Я чуть с ума тут не свихнулась. Буквально!.. Вы извините, но я от нее отказываюсь… Любой бы отказался. Это вам санитара надо нанимать с ней сидеть, а не сиделку…

– Хорошо. Деньги за эти сутки я вам на карту переведу.

– Если можно – без напоминаний.

– Сегодня же. Разберусь и сделаю.

Сиделка уже обута. Выходит тихо, не прощаясь. Андрей стоит у двери ванной.

– Варя, открой… Варюша, принцесса, это папа…

Варя открывает дверь. Молча прижимается к отцу.

– Прости, красавица… Я больше не буду тебя оставлять. Ты испугалась, да? Она на тебя кричала?

Варя молчит.

– Ну пойдем в комнату, пойдем…

Варя не двигается с места. Андрей берет ее на руки, несет в комнату.

– Сейчас ляжешь, поспишь. И все пройдет. И все будет замечательно. Я тебе обещаю, красавица.

Света пригласила Ирину к себе. Дети уложены, сестры сидят на кухне. На столе бутылка вина, под столом еще две, уже пустые.

– Как жить, – тихо и бесцветно говорит Ирина, – если он вообще, вообще больше не позвонит…

– Значит, он – не твой человек.

– Да мой он человек, мой. Михаил – прекрасный человек. Просто все невозможно… Невозможность… Я с ума схожу, Свет. В церкви чуть истерику не устроила. Вот сейчас твоим перед сном читала, и там где: «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку…» – прямо задохнулась. Варя перед глазами встала со своей этой улыбкой, когда приступ…

– А я своему тут, прикинь, написала: «Ты когда алименты нормальные присылать начнешь?» А он мне сердечко в ответ прислал…

– Романтик…

Света начинает смеяться, Ирина сначала подхихикивает как-то со всхлипами, а потом откровенно ржет.

– Романтик хренов!..

Ночью, лежа на раскладном кресле, Ирина написала Михаилу: «Привет. Спишь?» И телефон сразу булькнул ответной эсэмэской: «Нет». – «И я – нет».

Михаил встретил ее у вагона. Принял сумку. Не обнял, но в глазах Ирина увидела радость. Такую грустную радость…

– Как ты? – спросила.

– Плохо.

– Я тоже.

– Видишь, как мы похожи…

Ирина улыбнулась. Потянулась к лицу Михаила. Он слегка отклонился.

– Дай козюльку из глаза уберу.

– Что? Какую козюльку?

– Козюлистую…

Промокнула платком Михаилу глаз.

– Сама ты козюлька моя… – Обхватил, вжал в себя, стал целовать.

А потом она оказалась дома… Стояла рядом с Андреем у кровати, на которой неподвижно сидела Варя, глядя в одну точку.

– Почему она молчит?

– Не знаю, – хрипловато, как долго молчавший человек, ответил Андрей.

– Ты ее оставлял?

– Нет.

– Не ври. Я чувствую, когда ты врешь.

– Один раз.

– Сука.

– У сына был день рождения.

Ирина взглянула на него с ненавистью и как-то затравленно. Спросила мягко:

– И что мы теперь будем делать?

– Покажем Абраму Марковичу.

– Ты давно это решил?

– Как только случилось.

– И когда случилось?

– Позавчера днем… Ближе к вечеру.

– А почему сам этого до сих пор не сделал?

– Тебя ждал.

– Ты его телефон забыл? – Мягкость из голоса исчезла, ее сменила злая издевка: – Почему все в этом доме на мне?

– Прости… Так получилось.

– Так получилось… Детский сад. У меня вот слово засело: невозможность. И ничем его не убрать. Стучит и стучит: невозможность, невозможность. Ни-че-го невозможность. Понимаешь?

Андрей не отвечал. И не смотрел на нее.

Стоят у ворот психоневрологического диспансера. Глядят в разные стороны, глубоко дышат. Они закончили тяжелое, но необходимое дело.

– Слава богу, не стала кричать. Я не могу выносить этот ее крик…

– Она верит Абраму Марковичу.

– Верит, – с усмешкой повторила Ирина. – Просто лекарствами накачали.

– Лекарства не все решают. Я чувствую – она сознает, что это ей поможет…

– Все, хватит твоих фантазий. Нужно составить график посещений…

– Давай по ватсапу. У меня лекция. Я побежал.

– Беги, заяц, беги! Желательно, из моей жизни навсегда!

– Да? Не ты ли мне названиваешь по любому поводу.

– Болезнь дочери, это для тебя повод? Ну ты и сука!

– Стерва.

– Козел… козлина.

Андрей срывается с места. Через минуту его не различить среди других пешеходов.

Столовая в университете. За столом, на котором подносы с нехитрым обедом, сидят Андрей и Борис, рождение сына которого отмечали несколько месяцев назад.

– Ты чего такой квелый последнее время? – спрашивает Андрей; сам он после госпитализации Вари слегка воспрянул.

Борис ковырнул вилкой пюре.

– Да там… Короче…

– С женой что?

– Почти… С ребенком.

– Что – с ребенком?

– Сказали, ДЦП. Возможна умственная отсталость… Сначала вроде как подозрение, складки на симметричность сравнивали, тонус, а на днях – объявили. Процент ошибки мизерный…

– Ясно.

Борис полыхнул на это слово злым взглядом, но, кажется, вспомнил, кто перед ним, и заговорил тихо, быстро, захлебываясь:

– Я не смогу… Андрей, я не выдержу. Я не такой сильный, как ты… Я как представлю… Это ведь безнадежно. На всю жизнь… Вдуматься не могу – на всю жизнь.

– Значит, уходи сейчас. Исчезни для них. Потом ты уже не сможешь.

Борис оторопел от совета. Вернее, от спокойного тона, каким он был дан.

– Но… Просто это… Как с этим жить?

– Всем приходится с чем-то жить. Знаешь, что самое страшное в этом во всем? Невозможность. Жена моя недавно изобрела термин. Бывшая жена… Невозможность… Это когда твой пятилетний ребенок уже третий час бьется головой о стену и ты ничего не можешь сделать… И двадцатилетний бьется. И сорокалетний будет биться. И ты ничего не сможешь… Невозможность.

Воскресенье. Аквапарк. Андрей, Даша, Антон вместе. Плещутся в бассейне для дошкольников. Андрей весел:

– А кто быстрее добежит вон до той горки?

– Я! – кричит сын и, вскидывая ноги, брызжа водой, бежит к цели.

Андрей с Дашей идут за Антоном.

– А хороший аквапарк. Надо запомнить это место, да?

– И ловить от тебя подачки внимания в виде походов сюда? – добавляет Даша.

– Ну почему ты все наши разговоры переводишь на эту тему?

– Потому что я устала.

– Ну сейчас же я с тобой…

Даша смотрит на Андрея внимательно и словно бы что-то осознавая.

– Со мной. Да. Со мной… На месяц? Или на сколько там ее положили? А потом?

– Слушай, потом будет потом… Что-то придумаем.

– Папа! Мама! – кричит с горки Антон. – Я еду!

Андрей машет рукой:

– Вперед!

– В общем, Андрей, я все решила. На этот раз окончательно. Выбирай – либо мы, либо они.

– Это ультиматум?

– Да. Даю тебе месяц на раздумья.

Даша поднимается на горку и съезжает по ней в бассейн вслед за сыном. Лицо серьезно и сосредоточенно.

В комнате встреч диспансера сидят Ирина и Варя. Ирина держит Варю за руку, осторожно мнет ее пальцы.

– Как ты, Варюш?

– Нормально. Как все. – Голос у дочери невнятный, каждое слово произносится с усилием.

– Мы скоро заберем тебя отсюда.

Варя кивает:

– Мне доктор сказал… А почему вы не вместе с папой приходите? То ты, то папа?

– Мы ведь работаем, доча. Не всегда можем… Тебя тут не обижают?

– Нет… Мамочка, я так хочу домой.

– Скоро поедем домой. Скоро. Ты хорошо кушаешь?

– Ага. Кашу дают, суп, котлеты тоже…

Ирина зажимает рот рукой.

– Сейчас. – Выбегает из комнаты.

Ее рвет в туалете. Собравшиеся покурить женщины наблюдают и обсуждают происходящее.

– Это от запаха. Не все привычные.

– Да никто не привычный, кроме нас, психов.

– И врачей.

– Да они сами психи. С нами пообщаешься, так и поедешь кукушечкой…

Женщины смеются.

Больничный коридор. Перед дверью с табличкой «УЗИ» мается Михаил. Дверь открылась, выходит Ирина.

– Ну что?

– Беременна. Приблизительно восемь недель. Плод прикреплен правильно…

У Ирины странное лицо – не то счастливое, не то испуганное.

Михаил крепко прижимает ее к себе.

– Я не верю… Не верю…

Ирина усмехается:

– Заключение показать?

– Господи, спасибо тебе за все!

– А при чем тут господь, если это я беременна?

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Все, едем в «Рамаду»!

Ресторан. Ненавязчивая музыка. Почти пусто – будний день.

Ирина с жадностью ест. Михаил смотрит на нее. Стол уставлен восточными блюдами и закусками.

Михаил поднимает бокал с вином и торжественно объявляет:

– Завтра ты переезжаешь жить ко мне.

– А…

– Все, это даже не обсуждается.

– Подожди…

– Ира, – Михаил, улыбаясь, тянет к ее бокалу свой бокал, – это не обсуждается.

– А с Варей что?

Его губы медленно обвисают. Ему трудно ответить. Но Михаил решается:

– Понимаешь… Ты должна понять… Для таких, как она, есть интернаты.

– То есть ты опять предлагаешь мне сдать дочь в интернат?

– А что делать? Понимаешь, мне больно это говорить. Честное слово… А если она задушит ребенка или еще что-то?

– Может быть, нанять ей постоянную сиделку?

– Ты сама говорила, ни одна сиделка не справится. Да и потом, у нас сейчас такие расходы будут… Ира, я тоже не зверь. Но там она будет под профессиональным присмотром. Там ей гарантирован уход.

– Все, замолчи.

– Я просто к тому, что не надо демонизировать подобные учреждения…

– Замолчи, я прошу тебя!

– Но ведь надо решать. Взять и решить, Ира…

В фойе диспансера входит Варя с сумкой в руках и в уличной одежде. Видит Ирину и Андрея.

– Мамочка, папочка, я так рада! Я так рада!

Андрей принимает у нее сумку:

– Как ты, котик?

– Я очень рада.

– Тебе получше?

– Да. Да. Я теперь говорить могу, а раньше не могла вообще. Бубнила… Мамочка…

– Ну все, солнышко, едем домой… – В голосе Ирины не столько радость, сколько решимость.

– Едем, – с такой же обреченной решимостью отзывается Андрей. – Кстати, мама пиццу приготовила.

– Ура!

В детской Варя увлеченно смотрит «Пингвиненка Лоло», а на кухне Ирина выбрасывает в ведро недоеденную пиццу. Садится за стол напротив Андрея.

– Давай поговорим.

– Давай.

– Я не могу.

– И я.

– Я беременна.

– Я знаю.

– Откуда?

– Тест в мусорке увидел.

– Шаришься по мусоркам?

– Случайно.

– Что делать?

Андрей смотрит на Ирину:

– А что ты предлагаешь?

– Нет, ты предложи.

– То есть ты хочешь переложить это на меня?

– Нет, просто предложи свои варианты…

– Ну, в конце концов, мы ее не убиваем…

– Нет. Убиваем. Ее это убьет.

Андрей трет глаза.

– Я звонил…

– Куда звонил?

– Туда.

– И?

– Они примут.

– Примут… Там хорошо?

Андрей буравит взглядом глаза Ирины. Наконец твердо говорит:

– Да. Там хорошо.

– Откуда ты знаешь? Ты там был?

– Мне сказали. Там хорошо.

Ирина отводит взгляд. Осматривает невидяще кухню. Отвечает вслух своим мыслям:

– В конце концов, это же профессиональный уход…

– Да…

– Но там правда хорошо?

– Да. Там хорошо. Меня заверили.

– Андрей… Мы – предатели?

– Нет. Мы просто делаем так, как должно быть.

– Я боюсь, понимаешь? Это же маленький ребенок.

Если будет Варя – от него ведь ни на шаг тогда.

У них такая ревность бывает…

– Я понимаю. – Андрей берет ее за руку. – Я все понимаю.

– Не трогай меня!

Андрей отдергивает руку и говорит деловым тоном:

– Завтра позвоню туда. Мне пора, в общем.

Полупустой и тихий бар. Андрей с Борисом сидят за столиком в углу, оба сильно пьяны. Графин, стопки и тарелка с мясным ассорти. Борис разливает водку и с какой-то даже гордостью объявляет:

– За то, что я – подлец.

– Ты не подлец, Боря.

– Нет, я – подлец. Бросил жену с больным сыном.

– Человек слаб…

– Человек – это звучит гордо, Андрюша. А я – не человек. Вот ты у нас – человек. Ты – святой.

– Даже близко нет. Наоборот…

Борис поднимает руку, останавливая его. Говорит о своем:

– Просто пойми. У меня одна жизнь. Одна. Я не хочу ее тратить на… Главное – никаких перспектив. Жить и знать, что твой сын никогда не побежит, ты никогда не сыграешь с ним в футбол, не пойдешь в поход… Знаешь, в чем-то я понимаю спартанцев…

– Не надо так.

– А как надо? Как надо? Надо положить всю свою жизнь на уход за безнадежным? Я понимаю, если бы перелом, если бы существовала гарантия…

– Не знаю, как надо… Не знаю. То есть… Во-первых, ДЦП разное, разные степени… Погоди… – Андрей трет глаза, пытаясь протрезветь. – Так… А во-вторых, я не лучше тебя. Наоборот. Мечусь между двух… Жены – и черт уже с ними… Между детьми… Варя, Антоша… «Папа, не уходи…» И вот… Для всех я предатель, понимаешь… Рвусь на части, а – предатель… Короче, мы решили сдать Варю. Точку поставить. – Со стуком ставит стопку на стол. – Психонерво… В общем – интернат… Вам я ничего не советую, не смею советовать… Но если так – то никакой жизни впереди.

Борис кивает:

– Да, ты говорил. Эта… Неизбежность?

– Невозможность, Боря. Невозможность. Всего. Абсолютная.

По квартире Андрея и Ирины ходит пара.

– А вот здесь у вас плитка отколота. – Женщина трогает стену возле кухонной плиты.

Андрей отвечает бодрым голосом:

– Да, но это легко можно подклеить.

– Кухня неплохая. Какой метраж?

– Шестнадцать квадратов, – тоже приподнято говорит Ирина.

– А детскую можно посмотреть?

Андрей и Ирина переглядываются.

– Только аккуратно, – просит Андрей. – У нас ребенок нервный просто…

– Хорошо-хорошо…

Заходят в детскую. Варя смотрит мультик. Увидев незнакомых, напрягается.

– Мама, это кто? А, мам?

– Тихо, Варюша, это хорошие люди… Они сейчас уйдут.

– Смотри пингвиненка, доченька…

Пара оглядывает детскую. Мужчина удивленно кривит губы:

– А почему у вас стена войлоком оббита? Холодная сторона?

– Нет. Просто…

Ирина подхватывает тверже:

– Просто так надо… Сейчас. Войлок легко снимается.

Андрей, Варя и Ирина едут в такси. Все вместе на заднем сиденье. Родители держат дочь за руки.

Варя крутит головой:

– Мамочка, а куда мы едем?

– В одно место хорошее.

– В гости?

– Не совсем…

– А куда?

– Там правда хорошее место, – вступает Андрей.

– Я не хочу…

– Ну ты ведь его даже не видела.

– Там будет много игрушек.

– И пингвиненок Лоло, – добавляет Ирина.

– Пингвиненок? Живой?

– Конечно. Хочешь увидеть пингвиненка Лоло?

– Да.

– Ну вот. – Андрей гладит дочку по голове. – Сейчас приедем, и ты все увидишь…

Андрей с Ириной подписывают документы в кабинете. Доктор, сидящий напротив, холодно смотрит на них.

– Это все? – спрашивает Ирина; доктор кивает:

– Это все.

– А?

– Я же сказал – это все.

– До свидания?..

– Да.

Андрей и Ирина покидают кабинет и идут к выходу. Из соседнего кабинета появляется Варя.

– Мама! Папа! Подождите! Тут нет пингвиненка! Подождите!

Она делает движение побежать к ним. Санитар аккуратно обхватывает Варю. Вместе они пятятся обратно в кабинет.

– Я здесь! Я здесь! Не уходите… Мамочка!

Ирина оборачивается и идет на голос. И теперь Андрей обхватывает жену так же, как санитар, и уводит.

Крики дочери становятся тише и вот заглушаются шагами по плиткам пола.

Детская Вари. Войлок со стены снят. Светлое пятно обоев… Андрей и Ирина разбирают дочкины вещи. Что-то в сумки, что-то в черные пакеты для мусора. Ирина находит стопку рисунков. Садится на кровать, перебирает.

– Одни дельфины… Помнишь, какая она в детстве смышленая была? Как стихи читала? И дельфинов рисовала… Ты ее научил, я помню…

Андрей вырывает рисунки у нее из рук. Рвет их на части.

– Мы должны были! Должны, понимаешь? Хвост собаке нужно рубить быстро! Помнишь Бориса? С моей работы… Так вот он, когда стало ясно…

Ирина плачет.

Андрей садится рядом, в руках половины разорванных листов. Очень тихо. Непривычно тихо в этой квартире, где постоянно звучал тонкий голосок двадцатитрехлетней женщины: «Мамочка! Папочка!»

Новая жизнь. Это заметно по походке Ирины, по ее расправленным плечам, прямой спине. Она снова чувствует себя подарком этому миру. И несет ему в себе новый подарок.

Она в торговом центре. Ей некуда спешить. Катается на эскалаторах, переходит из отдела в отдел, рассматривает вещи. Покупает дорогие игрушки, ползунки, слинги, пинетки для новорожденных. Когда Ирине что-то особенно нравится, лицо ее становится как у молоденькой девушки.

Даша с Андреем смотрят телевизор, лежа на тахте. Андрей обнимает Дашу. В комнату заходит Антон.

– А ну-ка спать! – привычно требует Даша.

– Не хочу-у.

Андрей не очень смело предлагает:

– Пусть с нами полежит… Давай сюда!

Антон забирается между ними. Некоторое время лежат молча. Из телевизора несутся звуки какой-то погони.

– Как хорошо, что мы вместе, – говорит Антон. – Раз, два, три… Папа, тебе больше не надо будет бегать?

– Не надо, сынок. Больше не надо.

– Ура!

Антон вскакивает и прыгает на тахте. Ни Даша, ни Андрей не делают ему замечания.

Ночь. Полная темнота в спальне. Только светятся красные точки на телевизоре, удлинителе, музыкальном центре. Тихо. Но вот шорох постельного белья и следом щелчок. Загорается ночник. Ирина медленно поднимается с кровати, делает шаг, другой и хватается за живот. Со стоном выходит из спальни.

Через минуту возвращается и будит Михаила.

– Миш… Миш… Я скорую вызвала…

– Что случилось?

– Больно… И там кровь…

Михаил резко встает, начинает одеваться.

– Какие действия? Что-то в больницу нужно собрать?

– Миш… Мне страшно.

– Все нормально будет. Я читал, так бывает у беременных. Все нормально. – Он повторяет эти два слова как заклинание. – Все нормально.

Ирина в больнице. Кабинет УЗИ. Молодой врач с лицом гоповатого парня водит по животу сканером и смотрит на экран.

– Что там? – спрашивает Ирина. – Все нормально?

– Помолчите, пожалуйста. – Голос парня наигранно строгий. – Время исследовать и время анализировать иссле…

Он не договаривает. Замирает. Снова водит сканером и снова замирает.

– Елена Геннадьевна, – теперь голос его с хрипловатой визглинкой, – посмотрите…

Из соседней комнаты выходит немолодая женщина. Всматривается в монитор.

– Ой…

– И как же они это просмотрели? – жалобно и недоумевающе спрашивает парень.

– Вот такие у нас глазастики работают. – Женщина выпрямляется и поворачивается к Ирине: – Боюсь, вам придется у нас задержаться.

Андрей в зале банка. В руке квиток с номером. Посматривает на табло. Раздается автоматический голос:

– Клиент с номером «Е 098», подойдите к окну номер три.

Андрей вскакивает, подходит к стойке, за которой сидит оператор.

– Я хочу положить деньги на депозит для сына на двенадцать лет…

– Документы ребенка. И ваши.

– Пож-жалуйста! И ребенка, и мои!

Палата на четыре койки. Ирина только-только отошла от наркоза. В палату заходит врач.

– Ирина Юрьевна?

– Да.

– Я вас поздравляю.

– С чем?

– Еще бы месяц, другой… Вовремя пришли.

Ирина смотрит на врача и явно боится что-либо спросить. Врач меняет интонацию:

– Скажите, а вам никогда не говорили, что у вас рак матки?

– Нет. Я до беременности давно не проверялась.

– Очень плохо. Очень. Мы ведь давно не в каменном веке живем… Пришлось удалить. К сожалению.

– А ребенок?

– Гм… Видите ли, вне матки плод развиваться не может. Но хорошая новость в том, что мы вовремя заметили… То есть, по сути, спасли вас. Но нужно наблюдаться…

– А ребенок?

– Извините…

Врач уходит.

С соседних коек на Ирину смотрят женщины. Молчат, не сочувствуют. Может быть, со всеми ими произошло такое. Такая беда.

Ирина медленно берет с тумбочки телефон, медленно находит номер Михаила. При каждом нажатии на кнопки раздается жалобный короткий писк.

– Привет, – говорит устало, но приподнято. – Все нормально. Буду жить… Только… Миша… Мне удалили матку…

Долгое молчание в трубке. Ирина ждет, глядя вверх. Туда, за потолок.

– Ира, – голос Михаила, – извини, я не смогу без детей.

И дальше – мертвая тишина в трубке.

Андрей смотрит телевизор. На полу у его ног Антон играет в телефоне.

– Антош, дай телефон.

– Ну па-ап!

– На минуту, мне одну вещь надо глянуть.

– Какую вещь?

– Погоду.

– Посмотри на мамином. Я только уровень прошел…

– Я пароля не знаю.

Антон рисует в воздухе горизонтальную восьмерку.

– Вот такой.

– Такой знак пароля?

– Угу. Кренделек.

Андрей идет в спальню. Даша спит, уютно, как-то удовлетворенно посапывая. Еще рано для сна, но эти месяцы были такими трудными. И для нее, конечно, тоже…

Андрей нерешительно берет ее телефон, снимает блокировку знаком, который показал ему сын. На Андрея начинают сыпаться сообщения: «Киска, ты как?», «Вспоминаю наши ночи», «Фоточка в белье – огонь». Андрей замирает. Даша открывает глаза, сладко потягивается. Андрей оборачивается к ней, и по его лицу она все понимает.

– Тебя постоянно не было. Мне было одиноко.

– Ты их прямо сюда водила…

Даша усмехается, будто услышала глупость.

– Нет, конечно. Ездила, пока Антон спал. И вообще, кстати, какого хрена ты делаешь в моем телефоне?

– Как так? Я ведь…

– А надо было с семьей жить, а не со своей полоумной…

– Заткнись!

Даша вздыхает. Кажется, она хотела, чтоб эта переписка была обнаружена.

– Во-первых, не ори.

– Да тут не орать надо, а просто вышвырнуть, как пакостливую кошку.

– Во-вторых, не забывай, что это абсолютно моя квартира.

– Вот так, в один момент…

– Это не в один момент, Андрюша. Недавно я поняла, что такое будет продолжаться до конца. И решила вырваться, хоть нос высунуть в тот мир…

– Нос. Х-ха! – Андрей трет лицо. – Но ведь там закончилось. Там все закончилось.

– И у нас закончилось. Извини, я уже два года не могу с тобой кончить – я каждую секунду жду: сейчас позвонят и ты побежишь возиться со своими невменяшками.

Андрей дает Даше пощечину. Даша улыбается:

– Ну вот и хорошо. Вот и все.

Андрей стоит в прихожей с сумкой в руках.

К нему выбегает Антон.

– Папа, ты куда?

– Сыночек, я сейчас ухожу… Я тебя не бросаю. Мы часто-часто будем видеться.

– Часто-часто?

– Да. Закрой за мной дверь.

– Ты когда придешь?

– Скоро.

– Сегодня?

– Наверное…

– Ладно. Киндер мне купишь?

– Обязательно.

После ухода отца Антон старательно запирает дверь.

Ирина стоит посреди больничного вестибюля. Входит Андрей. Они долго смотрят друг на друга.

– Как ты? – для проформы, без надежды на содержательный ответ спрашивает Андрей.

Ирина пожимает плечами:

– Как-то так…

– А я из дома ушел.

– И где ты сейчас?

– Да там… У Бориса… С работы… У него свои проблемы.

– А потом?

– А потом не знаю. Все деньги я Антохе на депозит положил. Ты ведь от своей доли отказалась… Думал, в реку броситься, а тут ты позвонила.

– У меня больше никогда не будет детей.

Молчат. Смотрят в разные стороны, на проходящих мимо. Врачей, больных, навещающих… Потом взгляды снова встречаются.

– Совушка… Помнишь, я тебя совушкой звал?

– Помню. За круглые глаза… Андрей, почему они нас бросили?

– Мы сами ушли.

– Тогда почему мы ушли?

– Сильно гордые.

– У меня от Михаила кольцо осталось… с изумрудом. Вернуть?

Андрей болезненно морщится. Потом говорит:

– Пойдем?

– Куда?

– К Борису. Я договорился – он пустит. Раз мы теперь бомжи…

– Не хочу к Борису.

Андрей берет с пола Иринину сумку.

– Ну, куда-нибудь тогда… Надо идти.

В кабинете арт-терапии за столом сидит Варя. Рядом с ней девушка-волонтер. Варя рисует дельфина.

– Вот молодец, Варюша, – подбадривает девушка. – А теперь можешь нарисовать не дельфинчика, а котика?

– Не знаю.

– Давай попробуем. Какие тебе цвета для этого нужны?

– Красный.

– Ты хочешь нарисовать красного котика?

– Нет. Солнышко.

– А котик у тебя будет какого цвета?

– Зеленого.

– Ну хорошо. Нарисуй зеленого котика.

В кабинет, шурша бахилами, входят Ирина и Андрей.

– Здравствуй, доченька, – тихо и осторожно говорит Ирина.

Варя приглядывается, вспоминая.

– Мама?..

– Как ты тут? – тоже осторожно спрашивает Андрей.

– Хорошо. Мы много играем.

– Я тебе киндер принес.

– А, мне волонтеры киндеры дают…

Варя отворачивается и увлеченно рисует зеленого кота, не обращая больше внимания на родителей.

Андрей берет Ирину за руку. Ирина руки не отнимает. Оба впились взглядом в спину дочери.

Ольга Харитонова

Small talk

Родилась в 1988 году в Омске. Окончила аграрный и педагогический университеты. Сценарист анимации, прозаик, поэт, педагог-фрилансер. Член Союза литераторов РФ. Автор сборника эссе «Звуки, которые нас окликают», изданного на стипендию Министерства культуры и при поддержке Союза российских писателей. Ученица школы «Хороший текст».

* * *

Две девочки на детской площадке.

– Давай искать пони? – предлагает одна.

Вторая постарше и мыслит рационально:

– Если ты его спрячешь, ты будешь знать, где он.

Надо, чтобы пони сам спрятался.

И повисает пауза, и девочки в тупике.

Пластмассовый пони опять во всем виноват.

* * *

Зима, детский сад. Дети скатываются с горы друг за другом и кричат:

– Водопад! Водопад!

Такие маленькие, а уже поэты.

«Я стану водопадом, падением с высоты…»

Па-па-ра-па-парам, па-пара-па-па…

* * *

В автобусе жуткая давка. На подножку передней двери заскакивает женщина, толкается, тянется к поручню. Мужчина перед ней (сам заскочивший секунду назад) ругается:

– Куда вы лезете? Будут еще автобусы! Не щемитесь!

(«Полетите следующим… Или предыдущим», – сказал бы Тито Торризи.)

Но у женщины есть аргумент:

– Я кондуктор!

* * *

Племянник впервые пошел в детский сад. Быстро оценив обстановку, он подошел к нянечке:

– Что у вас здесь случилось? Почему все плачут?

* * *

Сочинский вокзал. Мальчик сидит на лавочке под листом пальмы, лист маячит перед лицом, мешается, а других мест нет.

– Давай поменяемся, – предлагает мальчику добрая мама.

Но мальчик тоже добрый, он морщит нос и, перемалывая внутри сомнения, не двигается:

– Но тогда тебе будет неудобно.

– Ну и что, давай поменяемся.

– Нет.

– Почему, тебе ведь неудобно?

– Но тогда тебе будет неудобно…

Добрые мама и мальчик в растерянности.

Всех спас подошедший поезд.

* * *

Пятилетний Миша ходит на какую-то хитромудрую «развивашку», а потом делится знаниями:

– Я вам расскажу биологическую математику, и если вы не поймете, расскажу пять раз. Не поймете после пяти – расскажу десять раз. Не поймете через десять – расскажу пятнадцать раз. Каждый раз на пять раз больше. Только сто раз объяснять не буду.

Ох, Миша, а в стихах можешь?

* * *

Детский летний лагерь. Поздний вечер. Отрядный «огонек», знакомство.

Дочка Юлии Ивановны, вожатой отряда, рассказывает о себе:

– Я люблю мороженое, а не люблю… проклятые предметы. И злых духов.

У меня есть вопросы к Юлии Ивановне.

* * *

В маршрутке сидят два пацана лет тринадцати. Видимо, только познакомились, один продолжает расспросы:

– Ну а чем увлекаешься по жизни?

– Легкой атлетикой, бегом.

– И я бегаю. Довольно быстро бегаю. Но у нас в классе все равно быстрее всех Светка, она вот такая! И вдруг второй пацан выдает истину:

– Когда бежишь от кого-то, тебе легче бежать, чем за кем-то.

От нищеты, но не к богатству. От надоевшей работы, но не к работе мечты. От скуки, от голода, от обиды или болезней – из-за них мы стартуем охотнее, чем во имя желания изменить жизнь. И не ври, что не хмыкнул здесь.

* * *

Русский язык, 8-й класс.

– Леша, как ласково можно назвать сантехника Ивана Петровича?

– Сантюша.

* * *

Молодая женщина и дошкольник, только что вышедший из Дома творчества.

– Мама, а кто такие санитары?

– Это те, что нас зафиксировали.

– Что значит зафиксировали?

– Но примчались санитары, зафиксировали нас.

Как хорошо, что нас ничего не держит.

Плохо, что нас никто не сдерживает.

Лицом к лицу

Татьяна Соловьева

Алексей Иванов: «Рациональное познание мира более работоспособно, нежели эмоциональное»

ТАТЬЯНА СОЛОВЬЕВА

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Продюсер издательства «Альпина. Проза».

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ

Писатель, сценарист, культуролог. Автор более 20 книг, изданных общим тиражом более полутора миллиона экземпляров. Лауреат премий «Книга года», «Ясная Поляна», премии Правительства РФ за достижения в области культуры, Платоновской премии и др.

Татьяна Соловьева поговорила с Алексеем Ивановым о культурном коде местности, региональных архетипах, локально ограниченных пространствах, информационных технологиях, визуализации литературных образов и нравственных императивах.

О российском

– Алексей, своими нон-фикшен-книгами вы практически повторяете путь первопроходцев XVI–XVII веков от Урала в Сибирь. Куда дальше? Путь лежит к Тихому океану?

– Я повторяю многие пути. Не только сибирских землепроходцев, но и, например, пугачевцев – в книге «Вилы». А в романе «Золото бунта» – путь сплавщиков по реке Чусовой. И так далее. Дело в том, что мне нравятся замкнутые сообщества и завершенные события. И нравятся они мне как материал и для романов, и для нон-фикшена. Поскольку эти пути локально ограничены, создается впечатление, что я двигаюсь по местам, так сказать, былых «боевых действий».

Что будет дальше? Будет нон-фикшен-книга «Речфлот» – история речного флота России от появления первого парохода до конца Советского Союза. В этой книге я пройду по рекам Отечества. В первую очередь по Волге, Оке и Каме, но еще и по Енисею, Оби, Амуру, Днепру, Северной Двине, Печоре.

– Реки – это особый тип ландшафта. Как, на ваш взгляд, сознание людей и культурный код местности связаны с ландшафтом?

– Есть вульгарное, на мой взгляд, воззрение, что ландшафт напрямую влияет на тип мышления людей. Не на мировоззрение, а именно на тип мышления. Например, в Прибалтике ландшафты протяжные, низкие – и язык там певучий и долгий. Такое мнение я считаю притянутым за уши. Я думаю, что ландшафт определяет наиболее эффективный способ хозяйствования на данной территории. А способ хозяйствования определяет тип социума, живущего в этом ландшафте. И уже социум формирует систему ценностей, то есть идентичность – локальную этику и культурный код людей. Словом, ландшафт воздействует опосредованно – через хозяйствование.

Возьмем, скажем, щедрые степи Южной России. Исторически это казачьи территории. Наиболее эффективный способ освоения степей – не помещичьи деревни, как в средней полосе, а хутора и станицы. Способ жизни на хуторах и в станицах определяет этику и мировоззрение социума, практикующего хуторской и станичный тип хозяйства, – то есть казачества. Во всех остальных случаях принцип взаимосвязи ландшафта и культурного кода действует точно так же: и на Горном Урале, и на Русском Севере, и в сибирской тайге.

– Вы сказали об интересе к замкнутым, локально ограниченным пространствам. Почему же тогда реки? Большие реки обладают такой протяженностью, что их трудно назвать замкнутыми объектами.

– Реки – естественная инфраструктура любой страны. В России, как известно, две беды – дураки и дороги: реки помогают компенсировать вторую проблему.

Идентичности бывают разными. Бывают региональные: уральская, южнорусская, среднерусская, северорусская, сибирская. Бывают национальные: татарская, чеченская, якутская, мансийская. А бывают корпоративные: крестьян, чиновников, солдат, тюремных сидельцев. Люди, обслуживающие дороги, тоже представляют собой отдельную страту, пограничную между рабочим и купеческим сообществами. И не важно, где проложены дороги или протекают реки – в тайге или в степи, в Центральной России или в Сибири. Способ хозяйствования на них примерно один и тот же, поэтому и идентичность общая.

– В интервью вы неоднократно говорили о необходимости децентрализации страны за счет усиления регионов. Особенный интерес в этом смысле вызывает культурная децентрализация, поиски культурного кода регионов. Наша страна просто из-за своих размеров не может быть гомогенной в отношении культуры, мифологии, истории. Некоторые культурные коды очевидны на всей территории России: например, петербургский, уральский сибирский текст. Но гораздо реже мы говорим о дальневосточном, карельском, североморском и других культурных кодах. Каким вы видите путь не для пассионарных изначально регионов, а для самых разных, тех, где эту пассионарность еще нужно разбудить?

– Деление России на макрорегионы связано не с культурой, а с типом освоения. Он и формирует идентичность социума. Идентичность – не язык, не конфессия и не культура. Это система ценностей. Она организована иерархически. И в каждой идентичности есть собственные главные ценности, через которые происходит самореализация человека. На Урале такими ценностями являются труд и работа. На казачьем юге – справедливость и равенство. В крестьянской Центральной России – власть и собственность. На промысловом Русском Севере и в Сибири – предприимчивость. Реализуя своих представителей через эти ценности, социум формирует и свою культурную жизнь.

Идентичность, например, определяет тип поселения. На рабочем Урале это город-завод, на казачьем юге – город-крепость, на русском севере – город-порт, в Центральной России – город как сосредоточение торговли и власти. Идентичность определяет и тип культурного героя, выражающего главную ценность по идентичности. На рабочем Урале это Мастер, выразитель ценности труда и работы. В Центральной России – Богатырь, защитник власти и собственности. На казачьем юге – Разбойник, утверждающий справедливость и равенство. На русском Севере – Купец, а в Сибири – Землепроходец: они выражают собой ценность предприимчивости. Культура облекает такого героя в плоть и кровь художественного образа: появляются Данила-мастер, Илья Муромец, Стенька Разин, Садко, Ермак. Они созданы по идентичности. Порой просто «перепридуманы» культурой из реальных исторических деятелей.

– И это – постоянные величины? Они не меняются со временем?

– Сами по себе они не меняются, но меняется степень их работоспособности. Все зависит от устройства государства. Когда идентичности создавались, главные их ценности были стратегиями социализации человека. Действуя по той или иной стратегии, человек мог добиться наиболее выгодных позиций в общественной конкуренции внутри своего социума. Если на Урале ты хороший работник, можешь выплавлять много металла или находить месторождения, – значит, ты больше зарабатываешь и занимаешь более значимую позицию. Точно так же на юге: если ты самый смелый и крепче всех стоишь за правду, тебе больше почета и уважения. Если на севере ты самый предприимчивый и хитроумный, как Одиссей, ты найдешь больше угодий и станешь богат.

Однако в наше время жить по былым идентичностям уже не имеет смысла, потому что у нас на всю страну натянута одна-единственная идентичность – московская, крестьянская, с ее ценностями власти и собственности. Остальные идентичности подавлены. Они перестали быть стратегиями самореализации и оказались не нужны. Хотя в латентном виде они еще присутствуют. Люди, которые генетикой своей личности связаны со своей территорией, все равно продолжают самореализовываться по программам, заложенным еще в XVII–XVIII веках. Это, кстати, можно проверить на опыте.

Предположим, дадим представителям той или иной идентичности миллион долларов. Уральский человек на эти деньги построит завод и начнет что-нибудь производить. Человек казачьей идентичности учредит партию, которая будет бороться за справедливость. На Русском Севере или в Сибири человек с ценностью предприимчивости приобретет какую-нибудь лицензию и будет добывать каких-нибудь соболей или рыб. А если миллион долларов получит представитель крестьянской идентичности, то он купит себе виллу в Ницце или место в Госдуме. То есть идентичности перестали быть социализацией для всех, но инерционно они еще существуют для успешных людей.

Когда наша страна будет жить свободно, идентичности снова окажутся работоспособными и всплывут из подсознания. В свободном мире идентичности станут конкурентным преимуществом – и, разумеется, будут востребованы обществом. А сейчас – нет. Чтобы вернуться к идентичностям, нужно вернуться к свободе.

– И как это сделать?

– Лично для меня путь к социальной свободе – федерализация. Существуют и другие пути. Для кого-то – независимость судов, для кого-то – свобода слова. Но все эти пути ведут к одной и той же цели. И не важно, с какого угла вскапывать огород, если нужно вскопать его весь. Я предпочитаю угол федерализации, а кто-то предпочитает другие углы.

– Вы сказали о культурном герое, литературном архетипе, а если, говоря языком Петра Вайля, попытаться определить реального – исторического или современного – гения места, например, на Урале, кого бы вы назвали?

– Многие общественные или культурные деятели, которые остаются в регионах, действуют именно по стратегиям своей региональной идентичности. Компетентно я могу говорить лишь об Урале. Скажем, Евгений Ройзман, бывший мэр Екатеринбурга. Всю свою известность, которую смог конвертировать в деньги, он использует на благо своего дела – музея «Невьянская икона». Драматург Николай Коляда все средства вкладывает в свой театр, кинорежиссер Алексей Федорченко – в киностудию, музыкант Владимир Шахрин – в группу. В свой клуб «Каравелла» вкладывал все средства Владислав Крапивин. Это поведение по уральской идентичности: человек самореализуется через свое дело. Пускай эти люди живут в XXI веке, а не в XVIII, и дело их – не у станка на заводе, но их главная ценность по идентичности – индустриальная, как и положено на индустриальном Урале.

– Как вы думаете, может ли в обозримом будущем измениться сакральное отношение русского народа к власти? Или оно прочно зашито в менталитет?

– Думаю, что прочно зашито в менталитет. Реальному политику надо учитывать, что так все и останется, и в ближайшем будущем ситуацию не изменить. Это неправильно, но на кратком периоде времени бороться с русским преклонением перед властью бесполезно.

Я полагаю, что сакрализация власти случилась во времена Ивана Грозного, поэтому он так значим в русской истории. До Грозного русская нация не обожествляла ни Великих, ни удельных князей. С Грозного все изменилось, именно об этом я говорю в своем романе «Летоисчисление от Иоанна». Суть заключается в том, что русский царь полагает себя богом. Как бог, он может творить чудеса. Взмахнет рукой – и заколосятся нивы, и все враги расточатся, и держава расцветет. Но для сотворения чудес царю нужно, чтобы народ в него верил. Если народ не верит в царя как в бога, то чудеса не получаются, и держава гибнет. Виноват, понятное дело, народ. В итоге русский царь занимается не хозяйством, а воспитанием народа. Иван Грозный для воспитания подданных учредил опричнину и погубил митрополита, который оспаривал его точку зрения. И начался период идеологического и физического террора. Наше, русское, летоисчисление. Оно и сейчас не закончилось.

– Если продолжать историческую тему, можно вспомнить широко известную фразу Михаила Покровского: «История – это политика, опрокинутая в прошлое». Как вы относитесь к этой мысли и как проблема политики в истории решается вами при работе над историческим материалом в художественных текстах?

– Это правильное в целом, но слишком общее выражение. Что мы понимаем под политикой? Если общественные или хозяйственные мероприятия власти, то нет. А если тренды, которые организуют всю нашу жизнь, то да. Алексей Толстой подверстал Сталина под Петра I – правильно ли это? С точки зрения внутреннего устройства общества, то, конечно, неправильно. А вот понимание власти оказалось одинаковым. Петр хотел двинуть страну вперед и для этого создал новую элиту – дворянство. А Сталин хотел удержаться у власти и для этого создал государство, уничтожающее элиту. Но ни Петр, ни Сталин не сомневались в своем праве повелевать и требовали от нации небывалый статус для себя.

К тому же очень важно, что мы понимаем под историей. Что такое история, вообще никто не знает. Есть много концепций. Самая известная – вульгарно-народная: история – это деяния властителей. Есть религиозная точка зрения. История – воля бога: как он захотел, так и получилось. Есть точка зрения Маркса: история – это борьба классов. Есть точка зрения Толстого: это роевое движение народа. Есть точка зрения Гумилева: это всплески пассионарности. Есть точка зрения Докинза: это взаимодействие информационных комплексов. Есть точка зрения Фоменко с Носовским: никакой истории нет, а есть огромный фейк – один сюжет, клонированный в прошлое и будущее. Оценивая историческое деяние, мы опираемся на ту или иную концепцию истории, но она не всегда срабатывает. А вот что такое политика – мы понимаем. И когда мы определяем историю как опрокинутую в прошлое политику, мы опираемся на свое понимание политики, а не истории. И судим о былых временах несистемно и неадекватно. Тем самым работаем на сакрализацию нынешней власти.

– А вам какое понимание истории наиболее близко при работе над историческими романами?

– Всякий раз по-разному. Все зависит от сюжета романа и его идеи. Когда я писал «Летоисчисление от Иоанна», для меня как автора, а не как человека, история, безусловно, была божьей волей, потому что так писать роман было правильнее. Когда работал над «Тоболом», для меня история была всплесками пассионарности. А когда придумывал «Пищеблок», то история для меня была борьбой информационных комплексов, потому что весь этот роман написан на основе теории меметики Докинза.

О современном

– В истории нашей страны был период, когда поэт был больше, чем поэт. И это «больше» свидетельствовало о социальном неблагополучии: когда поэт вынужден брать на себя функции трибуна, всё не блестяще. А какова роль «человека пишущего» в современной России? Они не трибун? Не совесть нации? Кто же он – человек, пытающийся своими текстами конкурировать за внимание читателя с социальными сетями, авторами подкастов и кинорежиссерами?

– Это вопрос снова слагается из двух.

Первый из них – способен ли современный писатель конкурировать с современными СМИ и информационными технологиями? Мне кажется, способен, поскольку только писатель может рассказывать «длинные истории». А «длинные истории» страшно увлекательны, и современный человек в них нуждается. Истории, которые нас окружают, короткие: сюжеты в новостях, фильмы, посты в соцсетях, сплетни. Нам этого мало. Нам нужны эпические повествования – «илиады» и «одиссеи». Поэтому фигура рассказчика «длинных историй» будет актуальна в культуре всегда и ничего с писателями не сделается.

Парадокс в том, что интернет, придуманный как средство объединения людей, в обществе потребления начинает разъединять. Социализация отождествляется с изоляцией.

Точнее, неверная социализация и есть изоляция. А интернет – прекрасный инструмент для неверной социализации.

А второй вопрос заключается в том, должны ли «длинные истории» и их создатели куда-то вести народ? Думаю, нет. Можно указать цель, но проводниками к ней должны быть другие акторы социального прогресса. Литературоцентричным может быть только несвободное общество, в котором нет честной истории, прогностики, политики, социологии или психоанализа. Их роль взваливается на литературу. И поэт становится «больше, чем поэт».

Так что новые информационные технологии теснят, но не уничтожают литературу, а вот несвобода придает ей преувеличенное значение и тем самым губит изнутри.

– Об информационных технологиях вы написали «Комьюнити», где в фокус вашего внимания попадает интернет, прежде всего социальные сети. С одной стороны, это способ постоянно быть на связи, общаться с людьми. С другой – есть опасность окружить себя ненастоящим миром, симулякром. Что же такое соцсети – способ социализации или, напротив, изоляции? Где проходит граница?

– Соцсети – это квинтэссенция интернета, и когда я говорю об интернете, в первую очередь я имею в виду именно соцсети. Парадокс в том, что интернет, придуманный как средство объединения людей, в обществе потребления начинает разъединять. Социализация отождествляется с изоляцией. Точнее, неверная социализация и есть изоляция. А интернет – прекрасный инструмент для неверной социализации. Интернет – не просто технология, а отдельный информационный мир, который существует по своим законам, отличным от законов реального мира. Но проблема не в том, что в интернете иные законы, а в том, что в реальном мире мы начинаем жить по законам интернета, другой среды. Это разрушает наш реальный мир. Сам же по себе интернет никакой угрозы не несет, как нет никакой угрозы ни в атомной энергии, ни в кухонных ножах, если их применять правильно и с необходимыми предосторожностями. Интернет – величайшее изобретение человечества, и люди никогда не откажутся от него, однако нужно разграничивать сферы реальной жизни и Сети.

– А в чем различие этих законов?

– Различий очень много. Приведу такой пример.

Мы сейчас беседуем, потому что я чем-то заслужил право голоса. Писал романы – вот и заслужил. То есть право голоса мне дается только после того, как я предпринял некие общественно значимые действия. А в интернете голос дается сразу всем, автоматически. И вещать можно сразу на всю Вселенную. И голоса у всех равные – у академика и школьника. В реальном мире так не бывает.

В реальном мире все базируется на институте авторитета. Академик авторитетен, школьник – нет. Но если их статусы уравнять, но институт авторитета аннулируется. А на институте авторитета строится вся наша культура. По своей структуре она иерархична. Свобода – когда иерархий много, и ты выбираешь ту, которая тебе выгоднее. Тоталитаризм – когда иерархия одна. Хаос – когда иерархий нет. И в Сети, где нет иерархий, царит хаос. А он эволюционирует к тоталитаризму, а не к свободе. К тоталитаризму ментальному, когда статус, то есть иерархия, определяется единственным инструментом – лайками. Это даже не охлократия – власть толпы, а нечто небывалое. Интернет сам назначает нам лидера, погонщика стада. Это, кстати, и есть «восстание машин».

Интернет создан для человека, но не для людей, вот такой парадокс. Поэтому интернет так притягателен. Его инструменты предназначены для реализации эго. Интернет – это такой огромный «Ашан», в который запустили ребенка с миллионом в кармане, а взрослого с его авторитетом рядом нет. И ребенок купит себе только конфеты и газировку. Дело даже не в глупостях, которые человек выкопает в интернете, чтобы набить себе голову. Дело в том, что инструменты интернета убеждают пользователя, что его эго – важнее всего. Раньше был принцип «человек есть мера всех вещей», а интернет вводит принцип «ты сам есть мера всех вещей». Интернет позволяет нам руководствоваться только своим эго, потому что нет ни авторитета, способного адекватно оценить твои действия, ни ответственности перед другими людьми или идеями.

Скажем, сейчас мы составляем представление о современности по сообщениям блогеров в ютубе. Но кто такой блогер? Степень его причастности к событию неизвестна, компетенция сомнительна, ответственность равна нулю. Но такие люди формируют нашу картину мира. Единственный наш критерий – чтобы нам нравилось. Поэтому мы не ищем истину, мы ищем подтверждение той точки зрения, которая нас устраивает. Мир является общей суммой впечатлений человечества, а интернет своей идеологией убеждает нас: «Нет, мир – это твое личное впечатление». Интернет аннулирует критерии объективности и субъективности, как аннулирует категории приватного и публичного. Если это происходит в Сети – да и ладно, но ведь мы и в реальной жизни начинаем жить, как в Сети.

Возьмем близкую нам сферу – литературу. Мода на «автотексты» пришла из Сети. Читатели давно уже ориентируются на баллы, выставленные произведению на литературных сайтах, а не на оценки специалистов. И замена литературных критиков литературными блогерами тоже обусловлена Сетью. Чем блогер отличается от критика? Воспользуюсь кулинарной метафорой: блогер говорит о вкусе блюда, а критик – о рецепте. Но о вкусах, как известно, не спорят. Заменив критиков блогерами, мы уничтожили важнейший культурный институт экспертизы. Так в реале мы начинаем жить по законам виртуала.

В романе «Солярис» Лем пишет о драме гносеологии: мы не ищем в космосе чужой разум, мы ищем отражение своего собственного. Интернет позволяет нам ограничиться собой, хотя создает видимость безграничной Вселенной. Для человека это благо, для человечества – беда. В интернете нет инструмента для познания, этот инструмент есть только в человеке, но интернет убеждает нас, что этот инструмент и не нужен – и так Сеть даст столько всего интересного, что за всю жизнь не пересмотришь.

– Получается, что в условиях переизбытка информации главной проблемой становится проблема навигации?

– Нет, не навигации. Идентификации. С навигацией справляется Google, он найдет вам то, что вы хотите узнать. Но правильно или неправильно это знание – проблема идентификации. В «Ашане» тоже повсюду висят указатели: здесь – колбаса, а здесь – конфеты. Но «Ашан» не поставит тебе диагноз и не подскажет, что тебе нужно для здоровья.

– Понятно, все зависит от того, как сформулировать запрос. Потому что от этого будет зависеть, какие результаты мы получим.

– Не обязательно. Предположим, я хочу узнать, плоская Земля или круглая. Я могу спросить хоть у кого. Гагарин мне говорит, что Земля круглая, он сам летал в космос и все видел. Но Гагарин – человек военный, у него тренировки, обучение, жизнь по команде, военные городки и все такое: короче, скучно. А Птолемей мне говорит, что Земля плоская. Птолемей – это Древняя Греция, море, пляжи, эротика. Птолемей мне нравится больше. И я выбираю мнение того, кто мне нравится. Конечно, в этом примере я очень сильно утрировал, но логика выбора понятна. И качество запроса роли не играет.

– Логика абсолютно понятна. Все, о чем мы говорим, иллюстрирует еще одну мысль. Иногда литература достаточно оперативно реагирует на общественные изменения, как уже упоминавшийся сегодня «Комьюнити». Когда, на ваш взгляд, текст переходит из разряда публицистики, иногда очень качественной и художественной, которая призвана фиксировать эти изменения, в разряд собственно литературы?

– Есть, наверное, два критерия. Первый – художественное качество высказывания. Второй – проверка на правильность. Актуальное высказывание перейдет в разряд литературы, если поставленный диагноз окажется верным. Но для проверки соответствия по второму критерию потребуется время.

О советском

– Какие-то вещи в литературе начинают работать только на определенной временной дистанции. Вот, например: почему, на ваш взгляд, советский дискурс и сейчас, спустя уже 30 лет после распада СССР, оказывается настолько важен? Уже выросли два поколения, знающие жизнь в СССР не на собственном опыте, а только по каким-то источникам, из того же интернета, условно говоря. Мы прошли необходимую для осмысления этого периода дистанцию? Почему это до сих пор настолько важно?

– Этому много причин.

Первая причина, и, может быть, самая значимая, – государственный вектор. Дело в том, что государство, которое мы построили, оказалось бесплодным. Оно не может ничего создать. Может только присвоить то, что создано раньше, – и в материальном смысле, и в виде символического капитала. Разумеется, государство в первую очередь присваивает наследие позднего Советского Союза: то, что по личным причинам близко нашим властителям. Для них Советский Союз – страна детства, в которой все было прекрасно. Именно в этой стране у них сформировалось желание достичь социальных высот, а свое желание они реализовали уже в другом обществе. Лично у меня, например, точно так же: я еще в советское время хотел стать писателем. Мне казалось: писатель – это такой интересный человек, он не ходит на работу, целый день он носит свитер и разговаривает с другими такими же творцами из Союза писателей. Их всех время от времени возят то на БАМ, то на Байконур. Здорово же! И вот я стал писателем, но моя жизнь совсем не похожа на детские представления о ней. И я не имею амбиций воплотить эти представления: я не напяливаю свитер, не вступаю в Союз писателей и не езжу по стройкам «века». Я придумал себе другую жизнь. А наши властители не придумали себе другой страны. Они мечтали рулить СССР, и когда прорвались к рулю, то принялись переделывать Россию в СССР. У них, как у «Газпрома», кончились мечты, и они могут только копировать. А образец – один.

Вторая причина – так сказать, народная. Советский Союз все-таки был худо-бедно социальным государством, а нынешнее государство – не социально. XX век обошелся с Россией крайне жестоко, и поздний «совок» при всех своих недостатках на обозримом историческом пространстве оказался самым лучшим форматом государства. И постепенно превратился в идеал. Вот и хочется туда вернуться. То есть нация одобряет мечты нашей власти, потому и терпит власть, хотя мотивация мечты у нации и у власти разная.

Но стремление вернуться в прошлое – ловушка. Как только мы начинаем возвращаться, мы вступаем на путь увеличения энтропии.

– Вы говорили о том, что в советское время интеллигенция была направлена на народ как социальный проект. А уместно ли говорить об интеллигенции сегодня?

– Нет, сегодня об интеллигенции говорить совершенно неуместно. Интеллигенция как социокультурный проект закончилась вместе с исчезновением русской деревни.

Интеллигенция возникла после отмены крепостного права, когда помещики сняли с себя обязанность лечить и учить народ. Вместо помещиков эту обязанность по доброй воле взвалили на себя люди умственного труда, то есть учителя, врачи, агрономы, юристы и так далее. Разночинцы. Они и превратились в интеллигенцию. Вся их деятельность всегда была направлена на простой народ. А народ существовал в формате русской деревни. То есть миссия интеллигенции всегда была обращена на русскую деревню. И первым значимым общественным деянием интеллигенции стало знаменитое «хождение в народ».

Основной стратегией интеллигенции было просвещение, а критерием успешности – гуманизация общественных отношений. Почему интеллигенция избрала своей стратегией просвещение? Потому что в России и того времени, и последующих культура не была социальным лифтом. То есть, повышая свой культурный уровень, ты не мог повысить свое материальное положение. И у народа не было потребности в культуре. Интеллигенция и вводила в народ культуру. Точнее, вводила культуру в деревню. Порою принудительно. Образованный рабочий в городе мог стать мастером или начальником цеха и получать больше, но образованный крестьянин зарабатывал столько же, сколько и необразованный. А в деревнях проживала большая часть нации.

Русская деревня как особый мир долго сопротивлялась истории. Самый мощный удар по ней нанесли реформы Столыпина. Потом советская власть подморозила распад деревни колхозами, хотя и обескровила крестьянство коллективизацией, индустриализацией и военными потерями. Но в 1974 году по русской деревне был нанесен смертельный удар – Постановление Совета министров СССР «О ликвидации малых и бесперспективных деревень». Более ста тысяч деревень было уничтожено или свезено в большие усадьбы, то есть маленькие города, вместе с домами и жителями. И русская деревня как особый мир исчезла.

Интеллигенция лишилась адресата своей миссии. Последними интеллигентами были писатели-деревенщики, свидетели гибели Атлантиды, ушедшей на дно русской Матёры. Интеллигенция завершилась как социокультурный проект. Нет деревни – нет и интеллигенции. Хотя интеллигенты остались. Но они уже не представляют социальной страты, как прежде. Например, есть люди, которые умеют ездить на лошадях, но конных войск уже нет. А представители умственного труда превратились в буржуазных интеллектуалов. Они обслуживают интересы уже совсем другого социума и миссию избирают себе сами. Или вообще обходятся без нее.

Мне могут возразить, что многие представители интеллигенции вовсе не занимались просвещением деревни. Лихачев или Сахаров – они же не работали в сельских школах. Но интеллигенция была очень мощной стратой, и значительная часть ее сил расходовалась на поддержание себя самой или на выполнение заказов власти. Однако смысл существования страты в целом в конечном итоге заключался в деревне как квинтэссенции народа. Каменщик, который строит больницу, – не врач, но конечный смысл его работы – здоровье людей.

– Вы сказали о поколении писателей-деревенщиков, о том, почему они вообще появились. Как вы думаете, почему во второй половине XX века настолько актуален был вопрос литературных поколений? Для писателей и поэтов была важна вот эта самоидентификация: шестидесятников, семидесятников, восьмидесятников. И деревенщики – это все равно одно поколение. А потом вдруг – всё. Ни о каких литературных поколениях уже речи не идет и идти не может. Почему?

– В советское время писательское сообщество жестко зависело от государственного финансирования, потому, скажем так, «колебалось вместе с линией партии». Каждой фазе существования государства соответствовал свой формат культуры. В литературе – поколение писателей. Эти поколения – не возрастные страты. Мы судим о них по самым громким голосам, и это чаще всего голоса молодых авторов, потому что молодежь быстрее осваивала новый формат и оказывалась в нем более умелой. Ну, как в «тучные нулевые» молодежь первой освоила ЖЖ, а в непонятные десятые – фейсбук. Но потом и в ЖЖ, и в фейсбук приходили люди более старшего возраста. Так было и в СССР. Началась «оттепель» – появились шестидесятники. Приморозило – появились семидесятники. Отпустило и бросило – появились восьмидесятники. То есть эти поколения – форма существования русской литературы применительно к общественно-политическому настроению государства. Не столько художественное, сколько социальное явление.

Когда в 90-е годы писателей отцепили от госфинансирования, от кормушки, когда писатели стали жить самостоятельно, у них сразу прекратились всякие разделения на поколения, потому что вопрос выживания стал основным. Например, можно ведь говорить о писателях 90-х годов как о поколении треша – детективов, боевиков, фантастики, но никто не говорит. Потому что в этих жанрах литературы нет идеологии государства, просто коммерческий успех – и не более того. А поколение налицо.

О литературном

– Сейчас в активной работе три экранизации ваших книг. Одна уже совсем готова, это «Общага-на-Крови», в работе «Пищеблок» и «Сердце пармы». Романы эти очень разные, и тематически, и стилистически. И это далеко не первые ваши экранизации. Видели ли вы уже рабочий материал по этим фильмам? Как для вас лично решается проблема визуализации созданных вами героев и сюжетов? Понятно, что они никогда не могут полностью соответствовать тому, что видите вы, когда пишете эти тексты. Появляется режиссер – еще один посредник между текстом и визуализацией. Трудно ли видеть свой текст на экране?

– Для меня это проблемой не является, хотя мне, конечно, порою жаль того, что я придумал, жаль тех образов, которые не нашли своего отражения на экране. Но я понимаю, что писатель должен относиться к экранизации своих произведений как простой зритель. Фильм – работа режиссера, и писатель не должен ему мешать своим видением его работы. Для писателя, может быть, такое положение даже и горько, но так правильно и в культурном, и в человеческом смысле. И судить фильм нужно не по соответствию первоисточнику, а по нему самому. Если фильм хорош сам по себе, то это хорошая экранизация. Если фильм плох, пусть он даже слово в слово следует по первоисточнику, то это плохая экранизация – невзирая на то, что она, предположим, дословная.

Подлинная современность исторического произведения заключается не в перелицовке старины под нынешние сюжеты, а в языке и структуре произведения. Это они должны быть современными, а не сюжеты. Под современным языком я понимаю, разумеется, не актуальный сленг или жаргон, а характер мышления автора.

Однако совсем другое дело, когда писатель является автором сценария. Вот в этом случае писателю нужно бороться за свои решения, участвовать во всех процессах, отстаивать свою точку зрения и так далее. Хотя сценарист, увы, все равно не главный человек при производстве фильма.

– Один из экранизируемых сейчас романов – исторический. Насколько, на ваш взгляд, исторический роман может быть современным в эпоху стремительных информационных потоков? Или он вообще не ставит перед собой этой задачи и интересен именно как завершенный сюжет о каком-то времени?

– Подлинная современность исторического произведения заключается не в перелицовке старины под нынешние сюжеты, а в языке и структуре произведения. Это они должны быть современными, а не сюжеты. Под современным языком я понимаю, разумеется, не актуальный сленг или жаргон, а характер мышления автора. Например, очень современным в свое время был роман «Имя розы», который повествовал о событиях XIV столетия, но тем не менее был написан в формате XX века. И я стараюсь писать современно. Скажем, роман «Сердце пармы», построенный на реальных исторических событиях и отношениях, я написал так, что многие принимают его за фэнтези: я просто выделил в абсолютно реальной исторической и этнографической фактуре черты, характерные для фэнтези. А когда восторжествовал новый нарратив драматического сериала, выраженный ярче всего «Игрой престолов», в этом формате я написал роман «Тобол». В соответствии с новым форматом я модернизировал традиционную структуру исторического романа: ввел собственные частные сюжеты героев, когда у каждого героя свой жанр – вплоть до мистики, построенной на аутентичной герою картине мира, и перевел этику в игровой регистр, когда о плохих людях рассказывается как о хороших. И получился современный исторический роман, роман XXI века.

– Если мы заговорили об историческом романе, то, конечно, нельзя не упомянуть книгу, которая совсем скоро у вас выходит, это «Тени тевтонов». Она ставит проблемы истории и времени, и время у вас становится не абсолютной, но художественной категорией. Проницаемой, позволяющей проводить неожиданные параллели. Каковы ваши отношения со временем? Хронотоп романа очень сложен, он мерцающий, по сути. Получается, что времени в философском смысле нет?

– Его всегда не хватает, а если серьезно… Для писателя время – не физическая категория, а языковая. Это просто особая речь. И для того, чтобы почувствовать и изобразить время, нужно найти соответствующий способ рассказывания – нужно подобрать подходящие жанры, составить словари лексики той или иной эпохи или социальной страты, понять этику былого времени, самому войти в семантическое поле ушедшей эпохи. Скажем, когда я писал рыцарскую часть – она о XV веке, – я взял жанр баллады, только пересказанной в прозе, я допустил существование сакральных сил, то есть сатаны, демонов, языческой нечисти и божьих чудес, я насытил авторскую речь немецкими словами, чтобы создать атмосферу немецкого мира, наконец, я обыграл реальную историю падения Тевтонского ордена так, чтобы вымысел не противоречил фактам. В итоге тот, кто будет читать, увидит не раскрашенную гравюру, а экшен в технологии 3D. Но, разумеется, я не покушался на историческую правду и не допускал конспирологического шулерства в угоду общей любви к конспирологии.

– То, что вы сейчас сказали, – очень яркая иллюстрация к нашему разговору об актуальности и современности исторического романа. Чтобы это, с одной стороны, соответствовало той эпохе, а с другой – было без дополнительных подсказок понятно современному читателю. А идете на поводу у текста? Он преподносит нам сюрпризы? Или рацио первично? То есть вы точно знаете, что будет дальше и к чему вы придете?

– В моем случае первично рацио. Я очень долго и тщательно обдумываю сюжет и всю архитектонику своего произведения, и у меня сюжет подчинен идее и логике характеров. Если сюжет начинает довлеть над автором, значит, автор просто с ним не справился. Сюжет как лошадь: ее надо объездить. Если лошадь несется неизвестно куда, значит, седок – плохой наездник и плохой дрессировщик. Я стараюсь быть хорошим дрессировщиком.

– В романе «Географ глобус пропил» есть цитата: «Нужно меняться, чтобы стать человеком, и нужно быть неизменным, чтобы оставаться им». А может ли вообще человек быть неизменным? Это не путь к стагнации?

– Некие базовые вещи в человеке все равно должны быть неизменными. Эти вещи называются императивами. Они не нуждаются в доказательствах, и они не должны меняться, чтобы человек сохранил аутентичность и соответствовал сам себе. Но для того, чтобы выявить в себе императивы, приходится работать над собой, то есть менять себя. Такое не дается сразу, не дается просто и не делается кем-то извне. В этом и заключается смысл фразы Служкина: чтобы стать человеком, нужно усилием воли выявить в себе настоящее, которое в тебе, разумеется, содержалось всегда, но было где-то спрятано.

– Ясно, он был потенциально, надо его перевести в кинетическое состояние. Насколько Служкин привязан к своему времени? Насколько он человек своей эпохи, или в данном случае время – это в некотором смысле фон, оно здесь вторично, а важнее что-то другое?

– Служкин прочно привязан к своему времени. У меня вообще все герои всегда привязаны к своим эпохам, потому что, на мой взгляд, человек – функция от своего времени, по крайней мере, очень во многом. Человек не может быть каким-то вневременным, он всегда житель XV, XVIII, XXI столетия и представитель своей культуры.

По сути, Виктор Служкин является «героем нашего времени». В смысле культурного типа персонажа. Что такое «герой нашего времени»? Это человек, внутренняя драма которого совпадает с основной драмой эпохи. Можно привести пример Печорина, классического «героя нашего времени». Печорин вроде бы умный человек, воспитанный, понимает, что такое хорошо и что такое плохо, умеет отличать добро от зла, но никому не приносит радости. Он какой-то всем чужой, он творит зло, существует непонятно зачем. Почему Лермонтов сделал его таким? Потому что главной проблемой того времени и главным вопросом той эпохи, когда Лермонтов писал свой роман, был вопрос о месте аристократии в новом буржуазном мире. Аристократия теряла свои позиции и свой смысл. То есть в обществе она занимала примерно то же место, какое Печорин занимал в сообществе. Печорин как бы олицетворяет собой драму аристократии, поэтому он и становится «героем нашего времени». И Служкин тоже воплощает в себе свое время.

Напомню, что роман я написал в 1995 году. Что такое «лихие 90-е», мы помним прекрасно. Каким был главный вопрос той эпохи, какой была главная проблема времени? Отсутствие опоры для существования. У каждого человека представления об этих опорах были свои. Кто-то хотел вернуться обратно в Советский Союз, кто-то хотел построить либеральную экономику. Какие-то бандиты просто хотели нагнуть всех и стать главными. Тем не менее все хотели обрести некую прочность бытия. Отсутствие основ и есть главная драма «лихих 90-х». Служкин очень остро ощущает эту драму и находит выход, утверждает основы. Он формулирует их в виде своего кредо: «Жить так, чтобы я никому не был залогом счастья и мне никто не был залогом счастья, но при этом я бы любил людей и люди меня любили». И дальше он произносит очень важные слова: «Иного примирения на земле я не вижу». Вот «примирение» на определенных условиях и есть опора. Так что Служкин с его поиском как раз и является типом «героя нашего времени». А с обретением искомого он становится победителем эпохи, а вовсе не лузером. С вульгарной точки зрения – денег нет, бродяга, бабы не любят, погиб нелепо – и Христос тоже лузер, хотя изменил историю всего человечества.

– В «Золоте бунта» есть реплика: «Нету, сопляк, ни правды, ни брехни, если ты еще не понял, есть то, чему верят». Как добиться того, чтобы читатель поверил? Поверил в любую, в том числе фантастическую историю?

– Технология в общем понятная. Традиционная. Нужно очень хорошо представлять среду, которую описываешь. Либо придумать ее до мельчайших подробностей, как я делал в фантастике, либо прекрасно изучить, как делаю в отношении исторических романов. Причем изучить не только собственно исторические источники. Надо изучать этнографию, фольклор, хозяйственные технологии. В конце концов, надо побывать на местах действия, чтобы почувствовать атмосферу.

– Говоря о том же романе «Золото бунта», вы отмечали, что Чусовая – ярчайший пример смены фольклора. Что это значит? Что на что меняется?

– Дело в том, что уральский фольклор жестко завязан на промышленных технологиях. Меняются технологии – меняется и фольклор. Промышленность – это среда, в которой технологии постоянно совершенствуются в соответствии с прогрессом. Например, в металлургии сначала были домны, потом появились мартены, потом пришли электрические печи. Технологии всегда подразумевают и социальную организацию жизни по-своему. Ведь в каждом старинном городе есть какие-нибудь ямские, кузнечные или солдатские слободы. Потому каждому формату индустриальной эволюции соответствует и свой фольклор. Скажем, в XVIII–XIX веках рабочие занимались сплавом «железных караванов», то есть отправляли продукцию своих заводов в барках по реке Чусовой. И существовал фольклор сплавщиков – предания о скалах, трагедиях и мастерах своего дела. Когда проложили железные дороги, сплав прекратился; исчезла профессия – исчез и ее фольклор.

Это видно по истории с Павлом Бажовым. Бажов собирал свои предания у заводских стариков, которые еще помнили мифологию ушедших профессий вроде рудознатцев, горщиков или камнерезов. Через двадцать лет после Бажова по тем местам, где работал Бажов, проехала экспедиция профессиональных филологов – и не услышала никаких рассказов о Хозяйке Медной горы, Огневушке-поскакушке или олене Серебряное Копытце, хотя все географические объекты остались, понятно, на месте. Почему? Потому что старики, с которыми разговаривал Бажов, – ровесники исчезнувших технологий, уже умерли. Филологи встретили только тот фольклор, который распространялся через книги, радио и телевизор, – обычные русские сказки. Филологи осторожно намекнули на то, что Бажов все придумал. Хотя современные гуманитарные технологии и семантический анализ легко устанавливают связь сказов Бажова с преданиями местных инородцев, которые переселились в другие области. И через семантику понятно, что образы из сказов Бажова, из старого заводского фольклора, – это мифы и обрядовые практики местных жителей, перетолкованные русскими рабочими применительно к характеру своего труда.

Когда я понял, как все устроено, я разработал мифопоэтическую среду для романа «Золото бунта». Я взял книгу Владимира Даля «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа» и как бы «привил» к ней сказы Бажова. И «перемножил» все на реконструкцию сплава «железных караванов». По такому принципу на Урале и создавался промышленный фольклор. Я применил литературную технологию XXI века. Использовал язык своего времени. И многие читатели простодушно приняли все «за чистую монету» – будто бы Иванов, писатель-деревенщик, расспрашивал каких-то замшелых бабушек в глухих деревнях.

– Завершая нашу беседу, задам даже не литературный, а философский вопрос. В «Общаге-на-Крови» вы говорите о том, что «достичь истины с помощью разума – это все равно что достичь вершины башни, бесконечно долго обходя ее кругом». Как, если не разумом, достижима истина, на ваш взгляд?

– «Общагу» писал автор, которому было 22 года. Он думал, что ярость его вопросов припечет самого Создателя, что огнем сердца он прожжет дыру в небосводе. Мне тогда казалось, что истину можно постичь напряжением душевных сил. Сейчас я уже так не думаю. Сейчас я более склоняюсь к мысли, что башню надо обходить кругом.

– То есть все-таки разум?

– Увы, да. Конечно, Экзюпери писал, что «зорко одно лишь сердце», но, на мой взгляд, это только лирика. Может быть, я эту лирику утратил или перерос, может быть, я обрел новые инструменты для изучения мира, но мне кажется, что рациональное познание все-таки более работоспособно и действенно, нежели эмоциональное или интуитивное.

Былое и думы

Вячеслав Огрызко

Социально опасный элемент: Юрий Казаков

Родился в 1960 году. Окончил истфак Московского государственного педагогического института имени В. И. Ленина. Занимается историей советской культуры и литературы. Автор свыше тридцати книг. С 2004 года – главный редактор еженедельника «Литературная Россия».

Вряд ли кто будет спорить с тем, что Юрий Казанов – классик русского рассказа. Его «Арктур – гончий пес», «Трали-вали», «Адам и Ева», «Плачу и рыдаю» давно украсили многие хрестоматии советской прозы. Но мало кто знает, как непросто писателю было пробить эти рассказы в печать.

Впрочем, поначалу все в литературной судьбе Казакова складывалось вроде бы неплохо. Он успешно занимался в Литинституте в семинаре Николая Замошкина. Журнал «Молодая гвардия» в 1956 году напечатал три его рассказа: «На полустанке», «Некрасивая» и «Странник». В редакции «Знамени» ему дали творческую командировку на побережье Белого моря. Ну а в феврале 1957 года он получил путевку в Дом творчества на Рижское взморье, в Дубулты.

В Дубултах Казаков познакомился с Константином Паустовским. «Читал он мои вещи, – сообщил Казаков из Дубултов 19 марта 1957 года своему приятелю по Литинституту Сергею Баруздину, который на тот момент учебу совмещал с работой в Московской писательской организации, – ему понравилось до того, что он взялся рекомендовать 2 рассказа в "Лит. Москву" Казакевичу ("Некрасивую" и "Дым"). Авось пойдут, хотя я сильно сомневаюсь» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 3).

Казаков опасался, что его рассказы могли вызвать неприятие у Казакевича. Но мнение Казакевича очень скоро перестало иметь какое-либо значение. Первые два выпуска альманаха «Литературная Москва» вызвали страшное неудовольствие в Кремле. Редколлегия альманаха претерпела изменения. А потом власть и вовсе отказалась от издания третьего номера.

В Дубултах Казаков узнал о своих грядущих публикациях в Москве. «Дела мои в Москве пока хороши, – похвастался он Баруздину, – хоть тоже с уверенностью нельзя ругаться, – идут два рассказа: один в "Знамени" в № 4 ("Дом под кручей". – В. О.) другой в "Октябре" – тоже примерно в весеннем номере ("Голубое и зеленое" он вышел в шестом номере. – В. 0.). Кожевников из "Знамени" просил у меня рассказы в № 6 (он у них будет состоять сплошь из рассказов), и я обещал, а теперь, конечно, каюсь – ничего ведь не сделано» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 3).

К слову: в Дубултах Казаков не сидел сложа руки. Он обдумывал свою первую книгу.

«Будет листов 7–8, – признался он Баруздину. – Если дело пойдет, т. е. если его примут, я думаю, потом можно будут добавить еще?» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 3).

По возвращении из Дубултов в Москву Казаков вернулся к своему рассказу «Арктур – гончий пес». Первый его вариант он написал еще в 1955 году, дав ему название «Гомер». Рассказ тогда строился вокруг отношения слепой охотничьей собаки и его хозяйки – студентки консерватории. Но потом Казаков все переделал, изменив даже название.

«"Арктура", – сообщил он потом своему литинститутскому преподавателю Николаю Замошкину, – Вы знаете, это новый вариант "Гомера", я его почистил, выбросил девочку с роялем и изменил композицию».

По совету Баруздина Казаков предложил «Арктура» альманаху «Голубятня» (там ответственным секретарем числился хороший знакомый Баруздина – Архангельский, он потом тоже перешел в аппарат Союза писателей). Но в альманахе к молодому автору отнеслись весьма прохладно.

«Был я сегодня у Архангельского, – сообщил Казаков 7 мая 1957 года Сергею Баруздину, – и он ошарашил меня двумя вещами. Во-первых, он сказал, что пантеизм – вещь вредная. Я ему возразил, что Пришвин был пантеичен. На что он мне ответил, что Пришвина справедливо не читают и он пылится на полке. После этого я некоторое время тупо сидел на стуле и что-то хрюкал, а Архангельский, не дав мне опомниться, заявил, что двое из редколлегии "Голубятни" против "Арктура". Потом он уже от себя заявил, что рассказ сырой, что там 30 раз повторяется слово "бог" и что я вообще социально опасный элемент. Что у меня какие-то завихрения и что мне нужно почитать Томаса Манна (что-то у него о собаках). Потом он перечислил членов редколлегии – семерых, из чего я заключил, что если меня не убили первые двое, то добьют остальные. Я, правда, сделал анархический вид и сказал, что мне плевать, что я могу этот рассказ в другом месте напечатать, что у меня его всюду с руками оторвут. Но это я говорил уже в невменяемом состоянии, т. к. мне, конечно, далеко не плевать, когда мне начинают высказывать такие штуки. После чего я ушел» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, лл. 6, б об.).

После этого Казаков постучался в недавно созданный журнал «Москва». Первый прием обнадежил.

«"Арктура", – рассказал он 20 мая 1957 года Баруздину, – я сунул в "Москву", читал уже Г<еоргий> Березке (член редколлегии журнала «Москва», отвечавший тогда за отдел прозы. – В. 0.), ему оч<ень> понравился, хочет печатать, как остальные посмотрят – не знаю» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 9 об.).

Как потом выяснилось, другие члены редколлегии журнала тоже были не против. «Арктур» вышел в восьмом номере «Москвы» за 1957 год. Правда, редакторы без ведома Казакова в рассказе кое-что сократили. Писатель был возмущен.

«Уважаемый товарищ Атаров! – написал он 13 сентября 1957 года главреду журнала. – В № 8 журнала опубликован мой рассказ, в котором вырезан абзац, очень важный в смысле придания рассказу определенной тональности. (В абзаце речь шла о цыганах.)

Я протестовал против выбрасывания этого абзаца, т. к. ничего криминального в нем не находил и не нахожу до сих пор. Однако редакция сочла возможным изъять абзац помимо воли автора, что вообще несправедливо, и сделала это очень неуклюже, выбросив весь абзац и оставив начало его. Вот как выглядит это в журнале:

"Странные люди цыгане! Ранней весной они трогаются в путь.

Другие говорили, что он…" – т. е. вышла явная бессмыслица, которую читатель, не зная о сокращении, с полным правом припишет мне.

Хотелось бы, чтобы люди, занятые в редакции сокращением и исправлением материалов, с большей ответственностью относились к своей работе» (РГАЛИ, ф. 2931, оп. 1, д. 6, л. 24).

Сам Казаков в те дни был на подъеме. У него появилось много замыслов. Только успевай все реализовывать.

Правда, не всё из новых вещей Казакова устроило Баруздина, который уже тогда на многое смотрел не как художник, а как литфункционер, во всем искавший прежде всего идейность. Баруздина, в частности, огорчил рассказ Казакова «Дым». Он искренне не понимал, зачем приятель обратился к теме смерти.

«Теперь о "Дыме". Ты, конечно, не прав, но "ругань" твоя меня ничуть не обидела. Она есть результат тех разных позиций, с которых мы с тобой смотрим на задачи искусства. Конечно, я за оптимизм в искусстве, и пишу вовсе не сплошь мрачные вещи. Но я считаю, что людям иногда полезно напомнить о быстротечности жизни. Напомнить не затем, чтоб заставить их зарыдать и опустить голову на грудь, нет, но затем, чтобы лишний раз оглянулись они на прожитое, а также заглянули и в будущее. И еще я считаю, что из литературы нашей совсем напрасно и несколько, я бы сказал, насильственно ушла тема смерти. Человек смертен, а живет часто безалаберно, бездарно… И ей-богу, ему стоит иногда напомнить о смерти, спросить: а так ли ты живешь, а не пропускаешь ли ты в своей ленивенькой жизни великих мгновений, а ценишь ли ты жизнь?

И ты знаешь, конечно, какую встряску давали обществу произведения вроде "Смерти Ивана Ильича" Толстого или "Худой Травы" Дунина. Так вот я, не претендуя, конечно, на большое, захотел немножко толкнуть читателя, заставить его хоть чуть задуматься.

Далее в критике своей ты упустил два важных момента. Первый: Петр Николаевич никакой не нытик. Ехал на охоту он с радостью, ехал счастливый. Даже и на охоте он счастлив – неужели этого не видно? – но счастлив он грустным счастьем. И потом это все минутное… А подобные минуты бывают у всех, наверное. И второе: ты как-то выпустил Алешу из поля зрения. Между тем это фигура важная, неопровержимо доказывающая, что жизнь продолжается, что молодость, вечная молодость человечества сохраняется.

Таковы мои, м. б., слабые доводы в пользу рассказа» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 13).

В этом же письме Казаков поделился своими планами.

«А вот послушай, что я сейчас пишу! Жил-был человек. С самого детства он страшно любил птиц и зверей. И все мечтал, как станет лесничим, как будет работать в заповеднике. Но ему не везло в этом смысле и он всю жизнь занимался неинтересной ему работой. Наконец, годам к пятидесяти, больной, он получает долгожданное назначение в заповедник. Но дорогой, простудившись, умирает в сторожке старика-объездчика. И перед смертью узнает, что в лесу дичь вся давно выбита и вообще ничего нет. Похоронили его на скучном песчаном кладбище. На кресте старик написал карандашом: "Под сим камнем покоится прах р. б. Василия Иванова. Преставился от роду 48 лет. На прах мой всяк взирай, се мой гроб пред тобой, час смертный вспоминай, то ж последует с тобой". Через месяц могила осела и крест с почти смывшейся уже надписью повалился.

Не знаю, когда кончу и кончу ли вообще, но работаю с увлечением. Вот и все. Уезжаю в Пицунду, к морю, отдохну, самоуглублюсь и, м. б., начну писать стихи. Ужасно хочется!» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 13).

В другом письме Казаков рассказал о своем погружении в библиотечный мир.

«Вчера, – сообщил он Баруздину в сентябре 1957 года, – я сидел и рылся в Евангелии – книга это великая и весьма подходит к нашему времени. Но это так, между прочим. Рылся же я в нем потому, что один из героев рассказа, над которым я сейчас корплю, рассуждает от Евангелия, бичует современность и сладостно расписывает прошлое. Рассказ что-то у меня усложняется очень, и никак я не сведу концы с концами: переделываю его уж в третий раз. И вот сидел я сидел над ним, вдруг заложил новый лист бумаги, начал: "От Вазинцев до Золотицы – тридцать верст", и пошел, и пошел… И за два часа накатал прелестный рассказ о любви несовершеннолетней Маньки. Называется: "Дикая". Теперь я его переписываю и блаженствую. Пишу и думаю, куда бы мне его отдать? И в "Знамя" хочется, и в "Огонек"…» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 15).

Тут из Архангельска подоспела первая книжечка Казакова – с историей про медведя «Тэдди». А Баруздин только-только закончил маленький рассказ про слоненка «Рави». И тут два приятеля чуть не поругались.

Казаков дал понять, что Баруздин пошел не совсем по тому пути, и в пример привел себя. Он написал приятелю:

«Не сердись, а главное, не обращай внимания на мое противопоставление Рави – Тэдди. Им я совсем не хотел сказать, что я очень честный, а ты нет, или что я лучше знаю зверей. Думаю, что ты их знаешь не хуже, поскольку пишешь о них, и хорошо пишешь. Просто я попутно еще раз вернулся к Тэдди и к мысли, заключенной в нем, и захотел сравнить, чья же дорога верней, а сравнив, все-таки стою на том, что моя, потому что зверь всегда зверь и на свободе несравненно интересней (и для человека), несравненно более "сам", чем в клетке. Смотреть на зверя в клетке интересно. Но если бы ребенка, который восхищается слоном в зоопарке, привести в джунгли и показать слонов на свободе, то восторг его от этого зрелища был бы во сто крат сильнее восторга зоопарковского. Итак, долой зоопарки и цирки, а детей водить и сами ходить мы будем в лес!» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 17 об.).

В это время произошла очередная пересменка в редакции «Октября». В журнал вернулся Федор Панферов. А у Казакова в «Октябре» уже лежала подборка рассказов.

«В "Октябре", – сообщил писатель 26 сентября 1957 года Баруздину, – кажется, идут 1 или 2 моих рассказа. "Кажется", потому что это решила редколлегия, вернее, три ее члена, а редактор еще не читал, и неизвестно, как он посмотрит на это дело. Это мне Падерин сказал» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 15 об.).

Дальше Баруздин устраивает своему приятелю вызов в Ленинград на Всероссийский семинар молодых прозаиков. Правда, от Казакова потребовали в короткие сроки предоставить рукопись. Казаков задумался.

«Но что мне дать на совещание, – написал он 3 октября 1957 года Баруздину, – да притом немедленно, как указано в уведомлении? Новых вещей готовых у меня нет. Старые вещи не так интересно давать, т. к. я достаточно наслышан об их достоинствах, а если обнаружат в них недостатки, то я, точно так же, как и ты, их исправлять не стану. Пущай так остается. Для истории.

Впрочем, у меня есть достаточно свежий рассказ – "Лешак", еще не очень зачитанный. Еще я хотел бы взять "Некрасивую". К ней у меня особая слабость, как к женщине, которой не повезло ни в жизни, ни в литературе. Ну еще есть у меня два почти готовых рассказа, кот. тоже, по-видимому, недурны. Но они еще не готовы, а кончу их я, вероятно, только в Малеевке, куда надеюсь отправиться в скором будущем, а ведь рассказы нужны сейчас – так сказано в уведомлении. Что делать?» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 19).

В Ленинграде Казанова ждал триумф. Его расхвалила Вера Панова. Но главное – он нашел в Ленинграде единомышленников среди сверстников (я имею в виду Виктора Конецкого и Глеба Горышина).

Только вот с издателями дело осложнилось.

«В "Сов. пис.", – признался Казаков Баруздину, – у меня из рук вон плохо. Договора не заключают, редактор в панике и предлагает изменить все концы. Концов менять я не хочу и потихоньку приучаю себя к мысли, что мне скоро придется забрать рукопись обратно. Все мои рассказы редактора "смущают". Очень тяжело. Как я и думал, статья в "Комсомолке" сделала свое дело: редактор мой теперь специально с великим испугом перечитывает "Дым"» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 19).

После ленинградского семинара до Казакова наконец дошли руки и у Федора Панферова, но тут всю обедню чуть не испортил молодой партийный критик Валерий Дементьев. Тот всячески пытался закрепиться в Москве (уж очень ему не хотелось возвращаться в Вологду. Чтобы выслужиться перед начальством, он стал везде и всюду выискивать крамолу и, в частности, обрушился на Казакова – за пристрастие к эмигранту Ивану Бунину).

Пыл Дементьева попробовал остудить Замошкин. 10 января 1958 года на редколлегии «Октября», которая обсуждала рукопись статьи Валерия Дементьева о литературных итогах минувшего года, он заметил молодому партийному критику:

«Казаков – вообще талантлив, и загонять его в тупик не следует» (РГАЛИ, ф. 619, оп. 4, д. 19, л. 17).

Неожиданно разговор подхватил главный редактор «Октября» Панферов. Он дал указание Дементьеву:

«Вы, Валерий Васильевич, выясните увлечение Казакова Буниным. Побеседуйте с ним, а также и с остальными молодыми писателями. Казанов – талант, но что он делает со своим талантом? Бунину подражает. Мастерству пусть подражает, а по содержанию нужно отходить от Бунина, и Казакову нужно указать, куда же ему уходить.

(Тов. Андреев: Может, нам провести беседу с молодыми писателями о творчестве Казакова со вступительным словом Н.И. Замошкина?)

Недавно я перечитал много рассказов Казакова, и налет вот этой бунинщины чувствуется в большинстве из них» (РГАЛИ, ф. 619, оп. 4, д. 19, л. 17).

При этом Панферов ясно всем дал понять, что отказываться от сотрудничества с Казаковым не стоит. Более того, он вскоре подписал молодому автору командировку на Белое море.

В какой-то момент Казаков вернулся к сотрудничеству с журналом «Знамя», где ему раньше покровительствовала сотрудница отдела прозы Софья Разумовская. Но там появился новый влиятельный член редколлегии Евгений Сурков (не путать с поэтом и тогдашним главным начальником Союза писателей Алексеем Сурковым). А тот усмотрел у Казакова страшную крамолу. С каким негодованием он отверг рассказ писателя «Осенняя весна»!

«Все действие, – отметил Сурков в своем отзыве 24 апреля 1958 года, – строится вокруг эротических взаимоотношений четырнадцатилетней девочки и здоровенного парня-рыбака. Рассказ болезненный, бесчеловечный, темный по колориту» (РГАЛИ, ф. 618, оп. 17, д. 113, л. 61).

Потом Казакова бортанули и в «Новом мире». И кто? Сам Твардовский. Тот разругал и «Некрасивую», и «Лешака», и «Дым».

«Автор явно талантлив, – признал Твардовский, и тут он заметил:

"…но по молодости притворяется пожившим, усталым, познавшим будто бы "тщету всего земного", горечь и безнадежность утрат, неизменность "вечного круговорота" – юность – старость и т. п. Все эти настроения и мотивы в готовом виде взяты из литературы, более всего от Бунина…»

Казакова, конечно, такой несправедливый отзыв обидел. Но ему важней тогда было не в «Новом мире» щегольнуть. Он хотел получить наконец нормальную московскую книгу. Все-таки человек перешагнул уже 30-летний рубеж. Однако в издательстве «Советский писатель» с Казаковым готовы обсуждать планы лишь на 1960 год. Оставалось издательство «Советская Россия». Но Казаков не был уверен, что там его знали.

По старой памяти Казаков обратился к Баруздину, который успел получить большой пост в Оргкомитете Союза писателей России. Он попросил у давнего приятеля содействия не только в издательстве «Советская Россия», но и в только что созданной писательской газете «Литература и жизнь».

«Не сердись, друг мой, – написал Казаков 22 июля 1958 года Баруздину, – но я скоро пришлю тебе рассказ для "Литературы и жизни". Сам туда я все же не пойду, а пришлю тебе. И ты смотри на это не как на "курьерство" (как ты изволил однажды выразиться, к моему удивлению), а как на нормальное литературное явление. Когда я стану членом какой-нибудь редколлегии, я обязательно буду рекомендовать редакции вещи, стоящие напечатания, и, м. б, также и твои, т. к. я очень помню все твои добрые дела для меня и мне обидно, что пока я не могу тебе отплатить чем-нибудь тоже хорошим в этом смысле. Так что уж все равно пришлю тебе рассказ – будь спокоен» (РГАЛИ, ф. 2855, оп. 1, д. 242, л. 29).

Но Казакова почти везде ждал облом. Вновь все застопорилось в «Советском писателе».

«Книга в "Сов. писателе", – пожаловался он 20 августа 1958 года Паустовскому, – еще не пошла в набор. <…> Я туда и показываться боюсь, скажут: ага, вас нам и надо, вот тут у вас рассказ подозрительный, не исправите ли… Ну их!»

С периодикой тоже возникли проблемы.

«Ну, очень уж туго приходится, – продолжил Казаков плакаться Паустовскому, – шутка ли, сами посудите, за последние дни только получил нотацию от Панферова, рецензию с выговором от Твардовского, что, мол, и кокетничаю я, и захвален, и влияние стариков чувствуется, и т. п. Кроме того, еще в "Литературе и жизни" отказали двум рассказам, Зубавин в "<Нашем> современнике" тоже отказал, С. Баруздин всё меня бить собирается – поневоле закряхтишь».

Спасением для Казакова стала очередная поездка от журнала «Октябрь» на Белое море. По возвращении с Севера он направил в отдел внутренней жизни газеты «Литература и жизнь» заявку:

«Месяц я пробыл на Белом море у рыбаков-поморов с командировкой от журн<ала> "Октябрь".

Помимо рассказов, которые я должен буду представить "Октябрю", мною собран интересный фактический материал о природе, быте и экономике Севера.

Я мог бы написать очерк-статью и представить его редакции "Литературы и жизни", если редакцию заинтересует эта тема. Вернусь в Москву я в начале ноября. Если Вы согласны напечатать мой очерк и известите меня об этом телеграммой, я привезу в Москву и сдам Вам уже готовый материал.

С приветом,

Ю. Казаков

Пицунда, 8 окт. 58 г.

Адрес мой: Абхазская АССР, Пицунда, до востребования» (РГАЛИ, ф. 1572, оп.1, д. 14, л. 37).

На письме Юрия Казакова сохранилась помета: «В архив. Автору дать телеграмму». Что это означало? Согласие? Но тогда почему в газете северные очерки Казакова так и не появились? Может, редакции что-то не понравилось?

Уточню: впервые «Литература и жизнь» дала слово Казакову лишь летом 1959 года, напечатав в номере за 10 июня его небольшую статью «Северный волшебник слова» о Степане Писахове.

В конце 1958 года Казаков вспомнил про журнал «Москва». Он предложил туда рассказ «Ни стуку, ни трюку». Но у редакции возникли замечания идейного плана.

«Хорошо написанный рассказ талантливого писателя, – отметил 7 января 1959 года в своем отзыве Лев Овалов. – Я бы печатал его; с точки зрения языка его почти не надо править, но с точки зрения содержания и социального звучания рассказ еще нужно "доводить" до печати…

Если будет принято принципиальное решение о публикации рассказа, я взялся бы поработать с автором, чтобы приготовить рассказ к печати» (РГАЛИ, ф. 2931, оп. 1, д. 30, л. 120).

Свои замечания высказал и Георгий Березко. Тот в своем заключении написал:

«Хорошо написанный, но очень традиционный по манере, по "истории" рассказ. Плох в нем студент Саша, совершенно традиционная, литературно штампованная фигура (напомнило Л. Андреева, напомнило Куприна). Я в общем за рассказ, но надо обязательно освободить его от натурализма и в рассказах Сереги, и в сцене драни» (РГАЛИ, ф. 2931, оп. 1, д. 30, л. 120).

Подчеркну: к 1959 году уже все в литературном мире понимали, что Казаков – большой талант. Но каждая литературная группировка хотела, чтобы писатель примкнул именно к ней. За Казаковым была устроена самая настоящая охота. Он оказался нужен как либералам, так и охранителям. Ему готовы были дать огромные авансы, с одной стороны, Константин Паустовский, а с другой – Леонид Соболев. Но при этом каждая из группировок требовала от писателя, чтобы он окончательно определился и полностью отмежевался от оппонентов.

Особенно обострилась борьба за Казанова в канун третьего съезда советских писателей. Паустовский публично назвал Казанова одной из надежд советской литературы. А Соболев заявил, что Казанову с его острой наблюдательностью и стремлением к раздумью надо встать на ясный путь, а не писать о странниках, пытающихся на ночевках испортить девушку.

В этот спор потом вмешалась третья сила в лице главного редактора «Октября» Федора Панферова. Забыв про прежние претензии, эта сила задумалась над тем, а не позвать ли Казакова под свои знамена.

В конце мая 1959 года Казаков сообщил Паустовскому:

«Недавно написал я рассказ "Трали-вали" про бакенщика на Оке и вообще про Русь и русский характер, а больше всего про себя. Отнес я его в "Октябрь", Панферов отказал, т. к. нашел ущербность. А после выступления Соболева Панферов вдруг разозлился, попросил снова этот рассказ и хочет в № 7 или 8 (уже сдал в набор). Я прямо боюсь думать об этом, шутка ли, два года не печатался в журнале».

Панферов не обманул. Он действительно включил рассказ Казанова в седьмой номер. После выхода этого номера писатель уточнил Паустовскому, что вообще-то рассказ в первой редакции назывался по-другому: «Отщепенец». Но Панферов сознательно все смягчил.

«Только, – написал он Паустовскому, – называется он не "Отщепенец" (это Панферов выдумал) – какой он отщепенец! – а "Трали-вали"».

Поздравляя Казакова с несомненной удачей, Конецкий предупредил друга, что надо ждать волну бешенства от врагов.

«Ведь по этому рассказу, – заявил 2 августа 1959 года Конецкий, – опять пальба пойдет из всех пушек и пулеметов. И Панферову тоже достанется».

Казаков все это и сам прекрасно понимал.

«И мне, – сообщил он в благодарность Панферову, – очень хочется принести Вам еще что-нибудь настоящее, хорошее, чтобы Вам понравилось, чтобы еще и еще оправдать Ваше доброе внимание ко мне».

Вскоре Казаков передал Панферову несколько новых вещиц, в частности, рассказ «Запах хлеба». Первая реакция того была следующей: надо ставить в номер. Но, поостыв, редактор все переиграл.

«В числе двух других он (рассказ "Запах хлеба". – В. О.) – написал Казаков 28 марта 1960 года Паустовскому, – должен был пойти в "Октябре", но Панферов со свойственной ему странностью вдруг переменил мнение и отказал».

Скоро пришла скорбная весть о кончине Панферова. У Казакова оставались перед «Октябрем» обязательства по командировкам на Белое море. Но новый редактор журнала Всеволод Кочетов не горел желанием что-либо отобрать у Казакова. Они оказались очень разными. Если Казаков искал в слове мелодию, то для Кочетова слово означало прежде всего штык.

В Казакове Кочетов почувствовал ревизиониста. А с такими ему было не по пути. Не поэтому ли Казаков вынужден был свой северный дневник передать Вадиму Кожевникову в «Знамя»?!

В «Знамя» Казаков отнес в начале 1962 года и два других рассказа: «Адам и Ева» и «Нам становится противно». Но заместитель Кожевникова Людмила Скорино предъявила автору двенадцать замечаний.

«…Если я их все исполню, – сообщил в марте 1962 года Казаков Виктору Конецкому, – то получается статья на тему, как стать вегетарианцем, и кастратом, и импотентом. А этого я не хочу…»

Забрав из «Знамени» эти рассказы, Казаков решил испытать во второй раз счастье в «Новом мире». Но там ничего путного не получилось.

«И не знаю, – пожаловался писатель Конецкому, – сколько там насморкал и наплевал Твардовский, когда их читал».

Следующим изданием, которому Казаков предложил «Адама и Еву», стала редакция «Москвы». А там тоже оказалось не все так просто. Все вроде и признавали мастерство писателя, но каждый так и норовил что-то подредактировать и что-то убрать.

В архиве сохранились четыре отзыва на рассказ. Один отзыв представил секретарь парткома Московской писательской организации Аркадий Васильев. В прошлом он был чекистом, а в литературе выехал в основном за счет историко-революционной темы. Все в редакции ждали от него негодования. Но бывший чекист сделал вид, что никакой крамолы у Казакова не заметил.

«Рассказ Ю. Казакова "Адам и Ева", – написал Васильев, – надо принять и напечатать. Хорошо бы посоветовать автору в конце, после слов "злобно ему было и пусто…" еще несколько слов. Может быть, ему (Адаму) и <нрзб> чего-то. Он же не совсем пропадает» (РГАЛИ, ф. 2931, оп. 1, д. 55, л. 145).

Хоть и с оговорками, но в целом принял рассказ Казакова старый служака Лев Никулин, имевший подходы к главным партийным идеологам.

«Рассказ Ю. Казакова, конечно, можно печатать, – заметил он 9 мая 1962 года, – хотя герой личность довольно противная и талант его как-то мало виден, таким (еще большим самолюбием) обладают и бездарности. Есть нечто по сюжету, близкое к "Попрыгунье" Чехова – художник, его дама, пароход и житие "на этюдах", а по ритму, особенно в начале и пейзаж, есть Бунин. Но это уже неразрывно с Казаковым» (РГАЛИ, ф. 2931, оп. 1, д. 55, л. 146).

Сомнения возникли у многолетнего литфункционера Бориса Евгенова. Приведу и его отзыв.

«Рассказ отлично написан, – крепкий, мускулистый рассказ. И просто язык не поворачивается сказать "нет" при решении вопроса о его напечатании. Хорошая и настоящая литература должна печататься.

Но не могу не поразмышлять. Что за странный, "жестокий" талант у этого одаренного человека! Почему он с таким пристальным вниманием коллекционирует людей противных, тяжелых, несчастных, опустошенных душевно? Агеев в рассказе неприятен до крайности, но достаточно ли ясно отношение к нему – осуждение его – со стороны автора? И потом мы не уверены в том, что этот самый Агеев действительно талантлив. Нет ощущения его талантливости. А может быть, этого и не надо?

И еще: при всем своем блеске название рассказа "Адам и Ева" в данном контексте звучит как-то не так. Адам, занятый своими "большими" делами и мыслями, и суетная Ева. В этом есть что-то очень далекое от взаимоотношений современных мужчины и женщины.

Вот я и встал в позу тех критиков из рассказа, которые "пьют коньяк, едят цыплят табака и думают не о высоком, а о том, как бы поспать с девочками"…

О рассказе стоило бы поговорить на редколлегии» (РГАЛИ, ф. 2931, оп. 1, д. 55, л. 144).

Еще резче против «Адама и Евы» высказался сталинский лауреат Елизар Мальцев.

«Уважаемые друзья! – сообщил он редакции "Москвы". – Вы просили высказать мнение о рассказе Ю. Казакова "Адам и Ева".

Всё, что пишет Ю. Казаков, – почти всегда интересно и ярко живописно. Он тонкий и наблюдательный художник, и рассказы его полны воздуха, настроения, в них много самобытных наблюдений и деталей. Часто его рассказы бывают спорными и резкими по колориту, по неясности авторской позиции, иногда граничащей с объективизмом бунинского бесстрастия.

Рассказ, который предложен сейчас нашему вниманию, не вызвал у меня интереса. Мне кажется, что он не удался автору, несмотря на явное живописное мастерство. Мне он представляется рассказом беспредметным, лишенным глубокого содержания, ясной мысли. Думается, что автору пока нечего сказать ни о художниках, ни об искусстве и всех сложных проблемах, связанных со всеми его трудностями и поисками. Он пишет об этом понаслышке, поэтому мы ничего не узнаем о жизни его героя художника, кроме того, что он беспробудно пьет и недоволен критиками, которые обвиняют его в пристрастии к модернизму. А что привело его к такому слякотному существованию, что он думает о жизни, окружающей его, каковы его требования к искусству, к чему он сам стремится – все это остается неизвестным. Могут сказать, что автор написал этот рассказ, чтобы развенчать подобный образ жизни, но рассказ не дает оснований думать так в силу бесстрастного отношения автора к своему герою. Рассказ пока ничем не наполнен и печатать его в таком виде не следует. Он не вызовет ничего, кроме некоторого шума, который не принесет ничего ни автору, ни редакции. Но чтобы Ю. Казаков не думал, что этот рассказ не хотят печатать потому, что в нем много правды, то ему необходимо объяснить, что правды тут вообще никакой нет, и если он берется писать на тему искусства и жизни, то должен основательно к этому подготовиться. Здесь пустячками и одним настроением не отделаешься!» (РГАЛИ, ф. 2931, оп. 1, д. 55, лл. 143, 143 об.).

Казаков, по-видимому, об этих баталиях ничего не знал. Он уже ко многому успел привыкнуть. И если б «Москва» отвергла «Адама и Еву», для него никакой трагедии бы не произошло. Скорей всего, он потом отдал бы эту вещь в другое издание. Где-нибудь, не сейчас, позже, но все равно бы напечатали. В этом писатель, похоже, не сомневался.

Удручало Казакова другое. Сильно изменился его давний приятель Баруздин. Вместе с другими литгенералами бывший однокурсник включился в осуждение новых веяний в литературной жизни страны.

Казаков хотел, пока не поздно, предостеречь товарища от ошибок. 23 мая 1962 года он написал Баруздину:

«Здравствуй, Сережа!

Только что получил твое письмо – я ведь теперь обитаю в Тарусе, работаю, чтобы потом, летом, снова с чистой душой поездить, не мучась угрызениями совести, что нужно писать и т. п. Т. к. ты теперь скоро будешь дома (судя по письму), то и пишу я тебе домой, а не в Малеевну, ну а если продлишься, то, м. б., кто-нибудь тебе это письмо подбросит.

Не скрою, меня удивило мнение твое о моих рассказах. Извини, но я тоже буду говорить откровенно. Даже не знаю, с чего начать. Начну, пожалуй, с правления ОП РСФСР, одним из руководителей коего ты являешься. На мой взгляд, СП РСФСР проводит вредную линию, как литературную, так и партийную. Дело в том, что природа не терпит пустоты: журналы продолжают выходить, издательства продолжают выпускать свои сотни листов в год. И если линия СП РСФСР состоит в том, "чтобы изгнать из журнальных и издательских планов всех тех, коих вы называете "скандальными", "снобами" и пр. и пр. – то, естественно, на их место приходит плотный поток нескандальных, т. е., попросту говоря, серых писателей.

Я уверен, что когда-нибудь, и, возможно, скоро, весь СП РСФСР получит по заслугам за его антилитературную деятельность. Прости, но всевозможные "форумы", "правления на колесах" и т. п. – это так пошло и так не нужно настоящей литературе! Эта шумиха вокруг районных графоманов, это сюсюканье, заигрыванье с "народом", эти гнусные выступления ЛИЖИ так уж всем надоели, что когда-нибудь терпение лопнет.

Неужели не ясно, что так называемой литературы вообще никогда не было, нет и не будет! Если мы говорим "русская" или "советская" литература, то мы всегда имеем в виду определенный ряд писателей. Потому что литературу составляют, к счастью, не всякие игреки и иксы, а Толстые, Маяковские, Шолоховы, Паустовские, Бабели.

Политика умаления и злобствования по отношению к столичным писателям и выдвижения назло (кому?) каких-то районных, областных сил – ни к чему не приводит. По-прежнему самая интересная проза печатается в "Новом мире" и в "Знамени". "Новый мир" и "Знамя" дали нам за прошлый и этот год Липатова, Войновича, Нонецкого, Владимова, Эренбурга, Рекем-чука, Паустовского и т. д. И "Юность" тоже!

А что дал Ночетов, придя в "Октябрь"? И что дали "Подъем", "Дон", "Сибирские огни", "Москва", т. е. журналы СП РСФСР? Выездные сессии? Смешно, друг мой!

Итак, с одной стороны, всяческое отрицание таких поэтов, как Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, прозаиков, как Казаков, Аксенов, Гладилин, и, с другой, стороны продвижение на их место – кого? Даже и не упомнишь. А ведь продвигать не надо. Талантливый писатель будет сразу замечен, и это все басни, что у нас на периферии таятся-де золотые самородки. Не так-то уж обильна талантами наша литература (молодая), чтобы не замечать нового таланта. И, право, не было случая, чтобы критика проморгала талант – независимо от того, разругала она его или расхвалила. Но таланты всегда на виду, всегда заметны. М. Соколов в своей речи на форуме ратовал за то, чтобы побольше принимали в Союз. Что, мол, в Москве принимают каких-то стервецов даже без книг, а, мол, там, на Дону или где-то есть писатели, выпустившие по три книги и не принятые. Накие это такие писатели, он не сказал, и я не знаю, и ты не знаешь, и дай бог их не знать. Плохие это писатели, написавшие три книги и не узнанные никем. Это те самые писатели, о которых Хрущев говорил, что надо себя булавкой подкалывать, чтобы прочесть, не заснуть.

Ты пишешь о моих рассказах бог знает что! Что они и мрачны, что и жить не хочется, прочтя их. Откуда ты взял? Вот рассказ "В тумане". Рассказ о внезапном счастье. Рассказ, где герой говорит: "Ах, как хороша ночь, и до чего здорово жить!" – Где же тут мрачность? Или рассказ "По дороге" – герой тоскует по Сибири, по ее красоте и в конце концов уезжает туда. Ну, где здесь мрак? А "Поморка"? Старуха дожила до 90 лет, не хнычет, не скулит, работает, сыновей народила, внуки и правнуки плавают по всем морям, к смерти относится спокойно. Дай бог любому, как говорится!

И в других рассказах – в каждом есть живая струя, они ведь конфликтны, а конфликт не может не быть между злом и злом, между тьмой и тьмой, конфликт всегда между добром и злом, между светом и тьмой. Так вот все замечают зло, тьму, и никто не хочет видеть света и добра, рассеянного в моих рассказах. Мне обидно, мне горько – но знаешь, кто сейчас по-настоящему понимает мои рассказы? Как ни странно – Запад! Как ни странно, наиболее интересные статьи читал я в переводе с немецкого, итальянского, французского… И статьи не злобствующих фашистов, а прогрессивных писателей. А фашисты пишут обо мне иначе. Они пишут, что правы наши критики, которые меня ругают за мрачность, пессимизм, безысходность и пр., ибо, мол, такова жизнь, а Казаков сейчас самый честный писатель России и не может показывать жизнь светлой, потому что жизнь у них там, т. е. у нас – темна! Вот что пишут фашисты. И между прочим, не об одном Казакове, а о многих, на все лады ругаемых и поносимых у нас. Вот еще что значит неверная оценка творчества деятелями СП РСФСР Это хлеб для фашистов. Это приманка и реклама, только наши глупые выкрики в адрес того или иного писателя позволяют выпускать книгу Казакова, например, в ФРГ под таким лозунгом: "Самый безыдейный советский рассказчик!" Врут они, сволочи, я не безыдейный, я идейный и у меня добрые идеи. А вот, видимо, кому-то охота представить меня безыдейным – представить меня этаким мрачным унылым гундосым идиотом!

Вот вред, который приносит политика СП РСФСР. Какое бы злое дело ни произошло в литературе, всегда корни его таятся в СП РСФСР. Стукача Эльсберга исключили из Союза – а защищал его РСФСР, звонил по поводу Эльсберга и просил не подымать шума Сартаков.

Вот так-то, милый мой.

Твоей вещи в "Октябре" я не читал, и не помню, чтоб ты мне говорил о ней. Это ты кому-то еще говорил. А книжки твои я прочел. Насчет этого дела надо поговорить. Но не в письме. Я тут как раз занимаюсь тем, что выписываю одного типа, частнособственника и т. д., меня это как раз занимает, и у меня по этому поводу есть всякие соображения. Кроме того, наглядно очень все это здесь, в Тарусе, где я живу сейчас. Вот как-нибудь увидимся, только основательно, тогда поговорим.

Спасибо тебе за письмо. Я все-таки; хоть и не согласен с твоими литературными взглядами, помню очень хорошо твое ко мне отношение. Особенно в начале моего писательства, когда мы еще оба учились в институте. И вот это письмо напомнило мне многое и растрогало меня. Хоть я и позлился, конечно, на твою оценку моих вещей.

А дневник – это мы с Коринцом ездили. Он пил, как собака, и меня спаивал, и я там, на севере, большей частью был пьяный, но кое-что все-таки успевал запоминать и записывать, и потом сам удивился, как это у меня что-то вышло, уж очень наш Юрочка тяжелый человечек, с ним опасно ездить.

С квартирой у меня ничего не вышло. Тут нам дали дом, я съездил, поглядел – такая отрава, что я и отказался. М. б., когда-нибудь получше дадут. Очень все это надоело, бездомность, Тарусы веяние, Голицыны и прочие места, в коих живу я не по своей охоте.

Ну, будь здоров! Привет Люсе. О чем пишешь? Будет охота, напиши мне сюда, в Тарусу, а то и приезжай» (РГАЛИ, ф. 2955, оп. 1, д. 242, лл. 32, 32 об.).

Но Баруздин уже сделал свой выбор. Карьера для него оказалась важней литературы.

А вот редактор «Москвы» Евгений Поповкин, которому в письме Казакова тоже сильно досталось, еще терзался сомнениями. Совсем впадать в крайности и оказаться гнобителем ему не хотелось. После некоторых раздумий он взял да и заслал «Адама и Еву» Казанова в восьмой номер, хотя понимал, что ортодоксы этого ему не простят.

Вскоре после выхода номера «Москвы» с рассказом Казанова собрался пленум Московской писательской организации, который был полностью посвящен молодым талантам. Казанов стал одной из самых обсуждаемых на нем персон. И больше всего народ спорил, конечно же, об «Адаме и Еве».

К слову: прямо перед самым пленумом Казаков отнес в «Знамя» новые свои вещи. Но на сей раз там к нему отнеслись сдержанно. В частности, редакцию не устроил его рассказ «Проклятый Север».

«Над рассказом, – заключил 14 сентября 1962 года в своем отзыве завотделом прозы В. Уваров, – по-моему, следует поработать, – написан он сочно. Если автор объяснит причину возникновения тоски своих героев и поуберёт, хотя бы малость, ненужные грубости, получится хорошая вещь. Написан рассказ очень талантливо» (РГАЛИ, ф. 618, оп. 17, д. 321, л. 58).

Более резко высказался один из начальников «Знамени» В. Катков.

«Рассказ Ю. Казакова, – отметил он, – талантливо изобличает бытующую еще в нашей жизни пошлость. Домик Чехова написан отлично. К сожалению, сам герой рассказа, от имени которого ведется повествование, не свободен от этого зла. Жизненная позиция его не ясна. Чего он добивается? Что его в жизни не устраивает? Все это не ясно. Откровенно говоря, не знаю, что делать с этим рассказом. Печатать его в таком виде нельзя, и отказываться жалко, особенно от первой его половины» (РГАЛИ, ф. 618, оп. 17, д. 321, л. 58).

Но Казаков ничего переделывать в угоду редакторам не стал. Он потом отдал этот рассказ вместе с другими вещами в «Москву», найдя там понимание даже у главного редактора Евгения Поповкина.

20 февраля 1964 года Поповкин, выступая с отчетом на секретариате Союза писателей России, пояснил свою позицию.

«Мы его (Казакова. – В. О.) печатали с боями против самого автора. Целый ряд новых рассказов, которые лежат у нас в портфеле, заставили нас, целую группу писателей, актив и вместе с авторами поработать над ними. Нам очень хочется, чтобы Юрий Казаков кое-что еще понял, он сложный писатель в смысле нашего видения» (РГАЛИ, ф. 2931, оп. 2, д. 44 лл. 283–284).

Уточню: рассказы Казакова появились в «Москве» летом 1964 года.

Вот только власть по-прежнему относилась к Казакову с огромной настороженностью. Она продолжала в нем видеть социально опасный элемент.

Примечания

1

Schwanger (нем.) – беременный.

Content

Журнал «Юность» № 02/2021

«Таврида»: мастер-класс вадима панова и михаила форрейтера

Вадим Панов

Как становятся писателями?

Полина Жандармова

Кровь аранеев

Бесс Велиаль

Мечта Лёни

Людмила Прохорова

Контрольная точка

Андрей Нечаев

Цифровой человек

Дарья Сницарь

Семейное дело

Галия Трушечкина

Пассажир

Литературный конкурс фантастики памяти Михаила Успенского

Максим Тихомиров

Культурное вымирание

Марина Беляева

Последняя бабушка

Петр Гаврилин

Горячая вода

Татьяна Чурус

Пастбище

Павел Виноградов

Принцесса воронов

Поэзия

Александр Иличевсний

Стеклянные башни

Василий Нацентов

«Как ни крути, а что-то теперь другое…»

«Первые желтые листья появляются от жары, в июле…»

«Над Черным прудом августовский жар…»

«О том, что кончается лето, наверное, рано…»

«Закат закату, золото – полям…»

«Первые холода. Так интересно…»

Василий Попов

«Запели птицы на деревьях…»

«В пыльце цветущих яблонь…»

«И снова дождь, и сумерки, и слякоть…»

«Не говори мне ничего, не надо…»

Иван Родионов

Дю Солей

1903

Вариации из Блока

Ирина Крупина

Бабушкин дом

Проза

Саша Николаенко

Муравьиный бог

Ярослава Пулинович, Роман Сенчин

Невозможность Киноповесть

Ольга Харитонова

Small talk

Лицом к лицу

Татьяна Соловьева

Алексей Иванов: «Рациональное познание мира более работоспособно, нежели эмоциональное»

Былое и думы

Вячеслав Огрызко

Социально опасный элемент: Юрий Казаков

Примечания