Ана Клаудия Кинтана Арантес

Смерть – это день, который стоит прожить: как избавиться от страха смерти и взглянуть на жизнь под новым углом

Я посвящаю мудрость этой книги своим величайшим учителям: людям, за которыми я ухаживала, и их семьям.

Ana Claudia Quintana Arantes

A MORTE É UM DIA QUE VALE A PENA VIVER. E um excelente motivo para se buscar um novo olhar para a vida

Copyright © 2016 por Ana Claudia de Lima Quintana Arantes

Кинтана Арантес, Ана Клаудия.

© Перевод на русский язык, Артюшенко Елена Александровна, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Введение

Приглашение на вечеринку. Прихожу, никого не знаю, кроме хозяйки. По ее теплому приему понимаю, что гостям интересно узнать, кто я. Они подходят ближе. В таких случаях я всегда немного стесняюсь и мне трудно начать говорить. Еще несколько мгновений, и пространство расширяется – разговор завязывается. Каждый объясняет, кто он и чем зарабатывает на жизнь. Наблюдаю за жестами и взглядами. Во мне зарождается загадочный провокационный инстинкт. Я улыбаюсь. Наконец ко мне обращаются:

– А ты? Кем работаешь?

– Я врач.

– Правда? Здорово! Что лечишь?

Секунды сомнений. Что ответить? Можно сказать, что я гериатр, и разговор пойдет самым очевидным образом. Три или четыре вопроса о проблемах с волосами и ногтями. Что я, исходя из своего опыта, порекомендую для замедления старения? Возможно, вопрос о члене семьи, который выглядит «склеротически». Однако на этот раз я хочу все сделать иначе. Хочу сказать, что делаю свою работу с большим удовольствием и что это мое призвание. Не хочу врать. Это внутреннее решение приносит мне волнение и в то же время приятное чувство освобождения.

Если выразишь то, что внутри тебя, – спасешь это. Если не выразишь то, что внутри тебя, – разрушишь его.

Иисус: Евангелие от Святого Фомы

– Я ухаживаю за умирающими.

Наступает глубокая тишина. Говорить о смерти на вечеринке немыслимо. Обстановка накаляется, и даже издали я замечаю взгляды и считываю мысли. Слышу дыхание окружающих меня людей. Некоторые смотрят в землю, желая провалиться. Другие, уставившись на меня с немым вопросом на лице, ожидают, что я быстро исправлю положение, объяснив, что не так выразилась.

Я давно хотела сделать это, но мне не хватало смелости противостоять тому ужасному молчанию, которое, как я себе представляла, будет предшествовать любому комментарию. Тем не менее я не пожалела. Внутренне я утешала себя и спрашивала: «Будут ли люди когда-либо говорить о жизни с этой стороны? Произойдет ли это сегодня?»

Затем в неловкой тишине кто-то набирается смелости и с натянутой улыбкой успевает сделать комментарий:

– Ого! Это, должно быть, очень сложно!

Неловкие улыбки, новая тишина. Через две минуты группа разошлась. Один ушел поговорить с новым другом, другой – выпить и больше не вернулся. Третий человек вышел в туалет, еще один просто извинился и отошел. Должно быть, все облегченно вздохнули, когда я попрощалась и ушла за два часа до окончания вечеринки. Я тоже почувствовала освобождение – и одновременно сожаление. Смогут ли люди когда-нибудь спокойно и естественно говорить о смерти и меняться в процессе?

Прошло более 15 лет с того безумного признания. С тех пор я живу с лозунгом «ухаживаю за умирающими», и вопреки почти всем предсказаниям того времени разговор о смерти как части жизни набирает обороты. Доказательства? Я пишу эту книгу, и есть те, кто считает, что ее прочтут многие.

Кто я

Я вижу вещи так, как большинство людей не позволяет себе на них смотреть. И пользуюсь возможностью привлечь внимание людей, заинтересованных в изменении своей точки зрения. Измениться могут далеко не все, хотя многие хотели бы. Но нас объединяет одно желание – увидеть жизнь по-другому, избрать другой путь, потому что жизнь коротка и ей необходимы ценность, смысл и значение. А смерть – отличный повод по-новому взглянуть на жизнь.

Благодаря этой книге мы с вами начинаем отношения, в которых я надеюсь поделиться тем, что узнала как врач из своей ежедневной практики и как человек, который заботится о людях – людях в высшей степени. Сразу скажу, что знание о чьей-либо смерти необязательно делает нас частью истории этого человека. Даже присутствия при кончине недостаточно, чтобы включить нас в этот процесс. Каждый из нас присутствует в собственной жизни и в жизни тех, кого любит, не только физически, но и своим временем, своим движением. Лишь благодаря этому присутствию смерть не конец.

Почти все думают, что это нормально – сторониться реальности умирания. Но правда в том, что смерть – это мост к жизни.

Вы можете отменить эту «нормальность».

Моя бывшая девушка смотрела на вещи иначе. Она видела не цаплю на берегу реки. То, что она видела, было рекой на берегу цапли. Она не соблюдала правила. Говорила, что изнанка заметнее телеграфного столба. Рядом с ней вещи меняли свое привычное поведение. Однажды она сказала мне, что проводит ежедневные встречи со своими противоречиями.

Мануэл де Баррос

Почему я делаю то, что делаю

На момент написания этой книги я, вероятно, уже прожила половину своей жизни на этой земле, занимаясь медициной более двух десятилетий. Выбор многих профессий может вызывать вопросы, и медицина – одна из таких загадок. Почему именно она? Почему я решила стать врачом? Одна из причин, наиболее часто упоминаемых теми, кто идет по этому пути, – наличие в семье медиков, кого-то, кем они восхищаются, но в моей не было ни одного. Однако с самого детства присутствовали болезни и страдания.

Моя бабушка, которой я приписываю первый толчок к этому профессиональному выбору, страдала заболеванием периферических артерий и перенесла две ампутации. А затем потеряла ноги из-за смертельно болезненных язв и гангрены. Она выражала свою боль криками и слезами. Умоляла Бога о пощаде, прося его забрать ее. Но, несмотря на все ограничения, вызванные болезнью, бабушка воспитывала меня и заботилась обо мне.

В самые тяжелые дни ее навещал врач, доктор Аранья, сосудистый хирург. Я вспоминаю его появление как нечто сверхъестественное, ангельское. Крупный мужчина с седыми волосами, тщательно уложенными назад с помощью геля. Он хорошо пах. Он был очень высок (не знаю, было ли так на самом деле, или мне это казалось в пять лет) и всегда одет в белое.

Накрахмаленная рубашка, потертый кожаный ремень, однако с непременно блестящей пряжкой. В своих больших и очень красных руках он всегда держал маленький черный чемоданчик. Я следила глазами за движениями этих рук и хотела видеть все, что происходит в комнате моей бабушки. Но меня никогда не пускали. Иногда, правда, забывали, что дверь приоткрыта, и я наблюдала за консультацией через щель. Она рассказывала ему о болях, о ранах. Она плакала. Он успокаивал ее и держал за руки. Все ее страдания умещались в этих огромных руках. Затем он снимал повязки и рассказывал маме, как выполнять новые процедуры. Он оставлял рецепт, проводил рукой по моей голове и улыбался.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Врачом.

Ты хочешь быть врачом, сын мой?

Это стремление щедрой души,

Пылкого духа науки.

Ты хорошо подумал о том, какой будет твоя жизнь?

Эскулап

Жизнь соткана из историй – что я сделала со своей?

Доктор Аранья был для меня самым влиятельным и таинственным человеком в мире. После приема он всегда задерживался. За кофе, печеньем из маниока и апельсиновым пирогом он вел легкую беседу, размахивая своими огромными руками перед моими маленькими, но внимательными глазами. Когда наставало время уходить, он целовал меня в лоб, порождая во мне желание тоже целовать кого-то в лоб. После его ухода всегда царил покой. Это удивительно, как бабушке становилось лучше просто от одного его взгляда. Моя мама снова улыбалась с надеждой на новое лечение.

Жизнь продолжалась, и с улучшениями и обострениями естественное течение болезни привело к ампутации ног. Надежда на то, что боль уйдет после операции, не оправдалась. У бабушки появилась фантомная боль – жуткий диагноз для воображения ребенка. Боль-призрак… Можно ли изгнать ее? Отправить по своему эволюционному пути? Вывести из чистилища и освободить на небесах боли? Или приговорить гореть в аду, где она останется на всю вечность и никогда больше никого не повергнет в ужас?

Что мне сделать, пока я жива, чтобы победить фантомную боль бабушки? Молитва не помогла.

Я ампутировала ноги – толстые и тонкие – всем своим куклам. Никто не избежал этой жестокой участи. Только Розинья, которая еще с самой фабрики была, как Будда, со скрещенными ногами, осталась целой. Я до сих пор спрашиваю себя: убережет ли нас выбор оставаться все время в сидячем положении от потери ног? Но «хирургические шрамы» от шариковой ручки, которые остались у Розиньи, напоминают мне, что, даже если я хочу просидеть всю жизнь, она все равно оставит свои следы.

Итак, в семь лет я уже руководила целой палатой, где ухаживала за куклами, избавляя их от боли. Никто под моей опекой не страдал. Между приемами лекарств я рассаживала кукол и учила тому, что сама узнавала в школе. Бабушка потешалась над этими сценами и всегда спрашивала:

– Передумала? Станешь учителем?

– И врачом, и учителем, бабушка! Когда боль проходит, куклы хотят учиться!

Бабушка смеялась и говорила, что хочет лечиться в моей больнице. А я обещала, что вылечу ее и она больше никогда не почувствует боль. Я спрашивала, захочет ли она прийти ко мне на занятия, когда боль пройдет. Она отвечала «да».

– Ты научишь меня читать?

– Конечно, бабушка!

Она улыбалась. Должно быть, ей нравилась моя детская уверенность. В 18 лет я поступила в Государственный университет Сан-Паулу.

Поначалу было сложно поверить в то, что я изучаю ту самую медицину, потому что первые дисциплины оказались весьма унылыми: биохимия, биофизика, гистология, эмбриология. А о человеческой жизни – только смерть на уроках анатомии.

Я отчетливо помню первое занятие: в огромном зале множество столов с частями тел умерших. Трупы.

Я думала, что буду бояться, но образцы были такими разными и странными, что я не обращала внимания на визги и шепот моих одногруппников. Я решила поискать лицо и наткнулась на труп человека, который показался молодым. На лице – выражение чистого экстаза. Я прокомментировала рядом стоящей одногруппнице:

– Взгляни на его выражение! Должно быть, он умер, увидев что-то прекрасное.

Девушка съежилась и посмотрела на меня как на инопланетянина:

– Ты очень странная.

В той аудитории я пыталась представить себе возможные истории каждого из лиц «объектов исследования». По мере прохождения курса все больше людей смотрели на меня как на инопланетянина, и я становилась для них все более и более «чужой».

В конце третьего года обучения я научилась собирать анамнез (этот термин описывает момент беседы врача с пациентом). Тогда я думала, что подробное руководство для студентов о том, как разговаривать с больными, упростит мой путь. Как же я ошибалась! Во время распределения пациентов в приемной университетской клиники я познакомилась с сеньором Антонио. Профессор рассказал о нем основные факты: мужчина, женат, алкоголик, курильщик, двое детей, цирроз и рак печени, гепатит B; терминальная стадия.

В то время в дверях палат были стеклянные окошки, и можно было подглядывать, не открывая двери. Помню, я провела много времени за таким окном. Однако мое сердце все равно чуть не выскочило из-за острых ощущений от первого разговора с пациентом с такой сложной историей. Я не могла себе представить, что эта встреча вызовет во мне необъяснимые открытия, страхи, чувство вины и бурю других эмоций.

Я вошла в палату с ощущением глубокого уважения и страха. Сеньор Антонио сидел перед окном на стуле с облупившейся эмалью и смотрел наружу. Это была жуткая картина: очень худой, но с огромным животом. Большой паук с четырьмя конечностями. Его кожа была темно-желтой, а лицо изрезано глубокими морщинами.

По всему телу виднелись синяки, как будто мужчину много били. Он поприветствовал меня кивком и вежливой улыбкой без зубов. Я представилась и спросила, можем ли мы немного поговорить.

Он направился к кровати. С большим трудом преодолел ступеньки и медленно лег. Я начала мучительное интервью в поисках подробностей прошлого: возраст, когда он начал ходить, когда заговорил, детские болезни, наследственные заболевания. История текущей болезни. Основной жалобой сеньора Антонио была боль в животе справа, чуть ниже ребер. Он сказал, что его живот слишком большой и мешает дышать. Ночью ему становится очень страшно и боль усиливается. А вместе с ней усиливался и страх. Мужчина боялся оставаться один – боялся остаться в одиночестве в момент смерти. И еще у него был страх не проснуться утром. Со слезами на глазах он объяснил, что заслужил все это: был очень плохим человеком всю жизнь, и теперь жена сказала, что это Бог наказывает его. Сеньор Антонио считает, что она права. Пропасть между тем, что он говорил, и тем, что я хотела сказать ему, только росла. С каждым мгновением я все больше осознавала, насколько ничтожны будут мои слова перед лицом таких страданий. Погрязнув в своем бесконечном молчании, я решила, что пришло время осмотреть пациента, но не могла. Я не могла прикоснуться к этому телу: в тот момент боялась я. Мне представилось, что если прикоснусь к нему, то почувствую его боль. В то же время во мне был страх причинить этому человеку еще больше боли. Я вышла за помощью.

Сначала попробовала в медпункте. Дежурная по этажу медсестра едва оторвала глаза от своих записей, когда я спросила, не могла бы она дать еще лекарств, чтобы приглушить боль сеньора Антонио.

– Он только что принял анальгин. Нужно подождать, пока подействует.

– Он все еще чувствует боль! И уже прошло больше часа с тех пор, как он принял лекарство, – возразила я.

Пришло время полностью принять таинственную жизнь тех, кто однажды умрет.

Клариси Лиспектор

– Больше ничего не остается, кроме как ждать следующей дозы через пять часов, – сказала она.

– А что сейчас? Он будет чувствовать боль все это время? Как это больше ничего не остается?

– Дорогая моя, – иронично протянула медсестра, – когда ты станешь врачом, сможешь выписывать больше лекарств.

И добавила:

– Я уже разговаривала с дежурным врачом и пыталась убедить его ввести пациенту успокоительное. Сеньор Антонио скоро должен умереть.

– Умереть? Но почему бы тогда не облегчить ему боль перед смертью?

Медсестра опустила глаза, и ее внимание растворилось в документации. Я поняла, что настаивать дальше бесполезно, пошла за преподавателем и застала его в комнате отдыха за чашкой кофе с другими преподавателями. Я объяснила, что мне нужно дать пациенту обезболивающие, прежде чем продолжить обследование, поскольку он испытывает сильную боль. Преподаватель высказал мне, что это неизлечимый больной и с ним ничего нельзя поделать, о чем я была информирована. Тогда-то я и поняла, что значит умирать от неизлечимой болезни в больнице: все страдания мира сходятся в одном человеке, и ужасные голоса разносятся эхом: «Ничего не поделаешь… Ничего не поделаешь». До первого семестра четвертого курса я сталкивалась со множеством смертей, как предвиденных, так и внезапных. Дети с серьезными заболеваниями и насильственной смертью, молодые люди со СПИДом и раком, а также многие пожилые люди, погрязшие в многолетних страданиях, вызванных изнурительными хроническими заболеваниями.

Многие, кого я встречала, умерли в одиночестве на носилках возле отделения неотложной помощи.

Каждый раз, когда это происходило, моя уверенность в способности закончить обучение таяла.

Я бросила университет на середине четвертого курса.

Это был серьезный кризис, ведь дома я тоже столкнулась со множеством проблем со здоровьем близких и серьезными финансовыми трудностями. Семейные обстоятельства стали хорошим поводом бросить учебу: мне нужно было работать. Однако я пробыла дома два месяца, никуда не выходя и не зная, что делать дальше со своей жизнью. У меня была очень серьезная пневмония, но я отказалась от госпитализации. Впервые я действительно захотела умереть.

После того как самый сложный этап закончился, я устроилась работать в универмаг. Однако с каждым днем я все больше беспокоилась о своем призвании. Зов медицины был силен, но я не знала, как на него ответить. Время шло, и я отдалялась от всего мира ужасов брошенных жизней, ожидавших смерти в больнице. Однако тот зов эхом отозвался в моем сердце, и я больше не могла заставлять его молчать. И я решила, что должна стоять на своем, даже если у меня и не было таланта. Кто знает, может, я привыкла бы ко всему этому, как и остальные?

Я решила вернуться в университет и поработать волонтером в роддоме на окраине. Я проводила ночи, массируя спины рожениц, воющих от боли и не имеющих выбора: в то время правительство еще не санкционировало анестезию при естественных родах, поэтому всем приходилось страдать. Я даже подумала, что наконец-то нашла способ стать врачом, избавившись от стольких ненужных терзаний. Я знала, что боль этих женщин пройдет и радость встречи привнесет смысл в эти трудные моменты. Как и Ницше, я также считала, что если у человека есть «зачем» жить, то он вытерпит и любое «как».

Год спустя я закончила четвертый курс без особых мучений с живыми пациентами. Но меня очаровало то, о чем я никогда раньше не думала: курс судебной медицины. В то время мы присутствовали при вскрытиях Службы подтверждения смерти в ЮМЛ (юридическом медицинском институте). Приходили на анатомо-клинические встречи, на которых описывалась клиническая картина пациента и несколько врачей выдвигали диагностические гипотезы. В конце приходил патологоанатом и предоставлял результаты вскрытия; они, в свою очередь, проясняли причину смерти. На пятом курсе я начала выходить на смены, и моя первая стажировка была в акушерстве. Поскольку я уже принимала роды ранее, мне все очень понравилось. Я была уверена, что это действительно та медицина, которую я так любила.

Во время учебы в университете, когда я смотрела на то, как кто-то умирает в страданиях (а в больнице такое случается почти всегда), я спрашивала, что можно сделать, и все отвечали: «Ничего». Это «ничего» застряло у меня в горле. Оно будто сидело у меня на груди и физически причиняло боль, понимаете? Я плакала почти всегда: от гнева, отчаяния, сострадания. Что значит «ничего»? Я не могла смириться с тем, что врачам наплевать на такую некомпетентность – некомпетентность не в том, что не удалось избежать смерти пациента (никто не живет вечно), а в том, что они бросили больного и его семью. Почему вводили ему седативные препараты, оставляя без связи с внешним миром? Огромная пропасть лежала между тем, что мне нужно было знать, и тем, что я изучала в университете.

Вскоре меня начали дразнить: врач, который не может выдержать вид больного пациента. Так бывает? Нет, не бывает. Я скрывалась от мира на факультете фотографии. За камерой никто не видит слез. Никто не замечает сердце фотографа, пока он не покажет свои снимки. Со своего места я могла видеть то, что упускали другие. Но было слишком рано говорить о том, что, по моему мнению, было правдой, – я промолчала и продолжила.

В своей книге «Все мы смертны. Что для нас дорого в самом конце и чем тут может помочь медицина» Атул Гаванде, американский хирург и писатель, говорит: «В медицинском институте я узнал многое, однако тому, что все мы смертны, нас не учили»[1].

В университете не говорят о смерти, о том, что такое умирать. О том, как позаботиться о человеке на завершающей стадии тяжелого и неизлечимого заболевания, речи не идет.

Преподаватели избегали моих вопросов, а некоторые даже говорили, что я должна заниматься какой-то специальностью, которая требует минимального контакта с пациентами или вообще никакого. Мне говорили, что я слишком чувствительна и не смогу ни о ком заботиться, не страдая так же сильно, как сами пациенты, или даже больше. Обучение, без сомнения, было самым тяжелым временем в моей жизни. В конце этого периода я выбрала гериатрию. Я думала, что, если буду заботиться о пожилых людях, возможно, столкнусь со смертью более физиологичным и естественным образом. Но понимание пришло только тогда, когда медсестра подарила мне книгу Элизабет Кюблер-Росс, швейцарского психиатра из США, «О смерти и умирании». В ней автор описывает переживания своих пациентов, которым угрожает конец жизни, и свое желание приблизиться к ним, чтобы помочь в их последние минуты жизни. Я проглотила книгу за одну ночь, а на следующий день та удушающая боль в груди утихла, понимаете? Мне удалось улыбнуться. Я пообещала себе: «Я узнаю, что можно сделать».

Затем начались смены в отделении неотложной помощи, но там у меня было больше свободы думать и действовать. На этом этапе было легче, ведь я уже понимала процесс болезни и чувствовала себя более спокойно, к тому же осознав, что пациенты быстрее поправляются, если уделять им внимание. Мне очень нравилось разговаривать с ними и узнавать об их жизнях вне болезней.

Мне нравится перебирать эти истории в поисках сокровищ.

И я их всегда нахожу.

Заботиться о тех, кто заботится

Еще задолго до того, как я искренне приняла свою судьбу, на протяжении всей медицинской карьеры я жила со смелой целью: ухаживать за умирающими. Мне нравится заботиться о тех, кто прекрасно понимает, что умирает. Страдания, которые нависают над этим этапом жизни человека, требуют особого внимания. Я посвятила бóльшую часть своей жизни изучению паллиативной помощи. Комплексный, многогранный уход, который медицина может предложить пациенту, страдающему серьезным неизлечимым заболеванием, грозящим смертью, стал центральным аспектом моей профессиональной деятельности. Я скажу даже больше: моя жизнь наполнилась смыслом, когда я обнаружила, что забота о себе не менее важна, чем забота о других.

Но, как и все медицинские работники, особенно врачи, долгое время я не обращала внимания на это ценное знание.

Кажется, стало социальной нормой говорить «у меня не было времени пообедать», «у меня не было времени поспать», «у меня не было времени уделить внимание своему телу, смеяться, плакать» – не было времени жить.

Посвящение себя работе как будто связано с общественным признанием, искаженным способом чувствовать себя важным и ценным. Все вокруг обязаны понимать, что мир может повернуться, только если вы толкаете. Три пейджера, два мобильных телефона, дежурства почти каждые выходные. У меня были финансовые трудности: нужно было помогать родителям и сестрам содержать дом. Так я и проработала пять лет не покладая рук ассистентом бригады онкологов.

В последний год, когда я уже получила признание за изучение паллиативной помощи, за мой дар сочувствия и обязательность, меня назначили ухаживать за многими пациентами на дому. Это были люди на очень поздней стадии рака, без эффективного лечения или контроля над болезнью им оказывали помощь дома.

Опыт бригад домашнего ухода варьировался от плохого до ужасного: сотрудники понятия не имели, что такое паллиативная помощь. Износ был сумасшедшим. Пока в моей жизни не появился 23-летний Марсело с диагнозом «рак кишечника». Агрессивная болезнь не поддавалась лечению. При выписке из больницы мать юноши попросила, чтобы именно я продолжила ухаживать за ее сыном. Она знала о его скорой смерти и хотела, чтобы это случилось дома. Он тоже этого хотел. Я была польщена и согласилась.

Первый визит: боль. Взятая под контроль за несколько дней, она сменилась сонливостью. Заболевание перешло на печень; пациент бредил и кричал от страха. В пятницу вечером во время проливного дождя в Сан-Паулу я прихожу и обнаруживаю, что живот Марсело деформирован опухолевыми массами. Его вырвало один, два, три раза. Кровь и кал смешиваются в комнате. Пахнет смертью. Он кричит. Увидев меня, он протягивает ко мне руки и улыбается. Продолжает кричать, и в его глазах отражается страх – самый большой страх, который я когда-либо видела. Медсестра в ужасе. В гостиной мама и бабушка поддерживают себя мантрами и благовониями. Запах невыносимый. Кровь, кал, ладан, страх. Смерть.

Я открываю сумку неотложной помощи, которую заказала специально для его последних минут. Все, что нахожу внутри, – это ампулы с препаратами, используемыми при реанимации. Мне нужен морфин. Для него, для меня – для всего мира. Что-то, что может облегчить такую боль и такое бессилие. Я заказываю лекарства в больнице, но нужно дождаться их прибытия. Мать не хочет везти его туда. «Вы обещали ему, что позаботитесь обо всем дома». Он умоляет: «Помогите мне!» Я жду морфина почти четыре часа. Медсестра дрожит и не может приготовить лекарство. Я готовлю, ввожу, жду, утешаю. Он засыпает. В доме воцаряется покой, мать меня обнимает и благодарит. В тот день я больше не знаю, кто я. Сажусь в машину, льет проливной дождь. Слезы. У меня текут слезы, но дождь заглушает мой плач. Он заглушает все. Звонит телефон: это медсестра. «Доктор Ана? Кажется, Марсело умер». Мне нужно вернуться за свидетельством о смерти. Я переживу это? Смерть пришла во время покоя. Я вижу ночь. Я смотрю на небо. Дождь прекратился.

Под утро приснился тревожный сон. Кричу в кошмаре, снова переживая эту сцену и слыша: «Помогите мне!» Просыпаюсь. Иду в ванную, чтобы умыться, и, когда смотрю в зеркало, я вижу Марсело. Боже мой, у меня галлюцинации… Или мне это снится? Звоню терапевту, прошу помощи, плачу, умоляю: «Я больше не могу! Не хочу больше видеть пациентов! Я больше не хочу быть врачом!»

Возлюби ближнего твоего как самого себя.

Иисус Христос

Я отсутствовала 42 дня. Без телефона, без пейджера. Я вернулась и подала заявление об увольнении. Постепенно жизнь наладилась. Много кофе, много чая, много разговоров, особенно с Крис, моим психотерапевтом в то время. Я нашла объяснения тому, что со мной произошло: усталость от сострадания. Я провела сама себе ретроспективную диагностику в связи со смертью Марсело: вторичный посттравматический стресс. Резкий, интенсивный.

Усталость от сострадания, или вторичный посттравматический стресс, чаще всего возникает у медицинских работников или волонтеров, основным инструментом помощи которых является сочувствие.

Люди испытывают столько страданий, что в итоге впитывают чужую боль. И вот я пережила самую большую боль в своей карьере, результат моего таланта сочувствовать. Ирония? И что теперь? Многие вопросы остались без ответа. И самым болезненным был: как мне справиться с чужой болью, не принимая ее на себя?

Во время терапии я обнаружила больше вопросов, чем ответов, – больше пропастей, чем мостов. Снова и снова высота окружающих скал и глубина обрывов заставляли меня чувствовать, что горизонта, чистого неба, вообще нет. Куда бы я ни обратилась, везде был вызов, проблема. И сейчас? Зачем все это?

1 марта 2006 г.

Тяжелый день. Я пришла в больницу раньше семи утра, а четверо госпитализированных пациентов уже ждут моего появления. У меня не было времени поговорить с врачом, который дежурил до меня, и еще я опаздываю. Удивительно, как тот, кто встает с постели в изнеможении, может опоздать в семь утра. Мне нужно прочитать записи и понять, что произошло за последние 24 часа. Почерк коллеги не помогает. Я очень злюсь. Болит живот. Думаю, мне стоит перестать пить столько кофе.

Захожу в первую палату: женщина, 39 лет, разведена. Сын-подросток крепко спит на диване для посетителей. Женщина стонет. У нее метастатический рак легких. Не курильщица. Боль очень сильная, несмотря на то что в течение трех дней использовался морфин. Сложно подобрать идеальную дозу обезболивающего: пациентка очень чувствительна к побочным эффектам. На мгновение я увидела сцену иначе. Посмотрела на женщину и вдруг стала ею. Я испугалась, почувствовала, что мое сердце бьется как-то не так. Снова учащенное сердцебиение? Возможно, у меня аритмия? Должно быть, это от кофе. Меня пугает неровный сердечный ритм. Я снова смотрю на пациентку и теперь узнаю ее. Бог мой, у меня галлюцинации? Думаю, мне все же стоит прекратить принимать снотворное, несмотря на то что это простое противоаллергическое средство…

Есть ли другой способ спасти себя? Кроме создания собственной реальности?

Клариси Лиспектор

Бессонница почти каждую ночь уже стала привычной. Фактически я не сплю четыре ночи, а на пятую, измученная, засыпаю. Потом просыпаюсь около трех утра и больше не сплю. Тахикардия. Что-то не так с моим сердцем. Должно быть, все от кофе.

6 марта 2006 г.

Пересматриваю лечение. Ничего особенного. Сердцебиение. Опять. Мне нужно дышать. Вроде никуда не ухожу, но ни на чем не могу остановиться. Устала просто говорить о проблемах. Я пытаюсь медитировать почти три месяца, но никакого результата. Мир серый уже какое-то время, живу в автоматическом режиме. Сейчас четыре часа утра, и я подвожу итоги. У меня болит живот. Я засыпаю. Как хорошо спать! Почти 10 минут – и звонит мобильный телефон: «Доктор Ана? Мистер такой-то прибыл сюда в травмпункт. Семья хочет знать, во сколько вы приедете, чтобы оценить состояние». Смотрю на часы: половина седьмого утра. Иду, я уже иду.

Очередная неудача. Сегодня у меня появилась новая боль: в пояснице. Она пульсирует, я едва могу сидеть на месте. Я должна идти. Жизнь командует: «Иди!»

8 марта 2006 г.

«Анинья, дорогая! Ты же придешь ко мне отмечать Восьмое марта?»

Это был Международный женский день, но празднование в Медицинской ассоциации Сан-Паулу должно было состояться только через два дня. Я бы очень хотела научиться говорить: «Нет, дорогая, нет, ни за что». Но увы. И я отвечаю «да». Конечно, приду. Это будет будний день, и мне нужен будет двойник для того, чтобы выполнить все обещанное. Сердцебиение учащается.

Только от одной мысли о том, что мне нужно будет сделать, сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Живот раздувает, словно вулкан. Пульсация в пояснице.

У меня так много физического дискомфорта, что я отвлекаюсь от душевного уныния. Я собираюсь прекратить терапию. Слишком дорого, а я в долгах. Я продолжаю помогать семье: не смогла им отказать. Я ни в чем не отказываю, всегда готова помочь. И помогаю.

9 марта 2006 г.

Визит врача: 39-летняя женщина в агонии. Процесс в активной фазе. К ней приезжает бывший муж. Я разговариваю с ним в коридоре больницы. Страдания подходят к концу. Сын остается сидеть на диване в приемной, глядя на бездонный пол у себя под ногами. Порванный кроссовок. Небольшая лужица слез возле развязанного шнурка.

Сцена так сильно отдается болью в груди, что я шатаюсь. Болит живот. Должно быть, это кофе, мне стоит уменьшить его потребление. Должно быть, это дорогостоящая терапия. Должно быть, это мои долги, которые я не могу погасить. Да, наверное, бессонница. Что-то не так с моим сердцем.

10 марта 2006 г.

Я собираюсь на празднование Женского дня в Медицинской ассоциации Сан-Паулу. Множество сообщений на телефон от людей, которые мной восхищаются и поздравляют. Женщину нельзя сломать, но я уже согнутая. Нижняя часть спины болит как никогда раньше.

Я пообещала Ираси, организатору мероприятий, что приеду, – я не могу ее разочаровать. Не могу разочаровать весь мир. И у меня получилась отличная программа для городского часа пик: быть в центре городской суеты.

Я немного опоздала, но мероприятие началось позже. Негде сесть – я стою в углу боковой лестницы. «Моя поясница сегодня отвалится» – эта мысль не выходит из головы. Заканчивают поздравления, мои мысли блуждают. Начинается гала-представление: «Ганди, лидер-слуга».

Актер великолепен. Как можно настолько вжиться в роль? Я раздумываю о ролях, которые играла, и о том, как плохо у меня получалось. Я плохая мать, плохая жена. Я очень стараюсь стать хорошим врачом, но начинаю сомневаться в том, что делаю. Сегодняшний разговор с друзьями меня раздражает, поскольку все они годами жалуются на одно и то же. Почему люди не меняются? Почему я ничего не меняю? Жизнь, волосы, страну, планету? Измученная, я чувствую боль в пояснице, но не двигаюсь. Я заслуживаю быть в обществе этой боли.

«Мать привела своего сына к Махатме Ганди и умоляла его:

– Пожалуйста, Махатма, скажи моему сыну, чтобы он не ел сахар…

Ганди помолчал, а потом сказал:

– Приводи своего сына обратно через две недели.

Две недели спустя она вернулась с сыном.

Ганди посмотрел мальчику в глаза и сказал ему:

– Не ешь сахар…

Благодарная, но в недоумении, женщина спросила:

– Зачем ты попросил привести его через две недели? Ты мог бы сказать ему то же самое сразу!

И Ганди ответил ей:

– Две недели назад я сам ел сахар».

Представление заканчивается, а я не могу аплодировать. Я стою и смотрю на Ганди своей обнаженной душой. Прозрение, определенно прозрение. Через несколько мгновений я поняла, каким должен быть большой шаг в моей карьере, в моей жизни. В тот день я поняла, что пришел величайший ответ, который я искала: вся работа по заботе о людях в их человеческой целостности могла иметь смысл только в том случае, если прежде всего я посвящаю себя заботе о себе и своей жизни. Я вспомнила свое свободное время. И вспомнила одно важное учение Иисуса: «Возлюби ближнего твоего как самого себя». И пришла к выводу, что все сделанное мной для своих пациентов, для своей семьи, друзей было огромным, громадным, тяжелым и невыносимым лицемерием.

В тот день я была полна силы и покоя, о наличии которых в себе даже не подозревала. С того дня я была уверена, что на правильном пути: я могу позаботиться о страданиях другого, потому что забочусь о своем.

Паллиативная помощь – что это?

Страдание из-за своей смертности не начинается только в процессе умирания. Это изумление уже присутствует в возможности постановки диагноза, когда мы, например, просто ждем результата обследования. Путь от достоверности диагноза серьезного заболевания, угрожающего непрерывности жизни, до смерти сопровождается страданиями. Поскольку болезнь представляет собой интерпретацию набора признаков и симптомов, связанных с лабораторными или визуализирующими тестами, я понимаю, что она может быть чем-то общим для многих людей, даже с почти идентичными результатами этих тестов. Существуют миллионы людей больных раком.

Однако страдание – это нечто абсолютно уникальное. Совершенно индивидуальное. Как медицинские работники, мы можем видеть в своей повседневной практике, как болезни повторяются, но страдания – никогда. Несмотря на то что лечение предлагает облегчение боли, переживание ее проходит через собственные механизмы выражения, восприятия и поведения. Каждая боль уникальна. Каждый человек уникален. Даже однояйцевые близнецы с одинаковой ДНК совершенно по-разному выражают страдания.

Люди начинают страдать еще во время постановки диагноза серьезного заболевания.

Оглашенная смерть дает возможность скорейшей встречи со смыслом жизни, но также приносит страдания из-за того, что, возможно, не хватит времени, чтобы успеть прожить эту встречу.

Паллиативная помощь, в свою очередь, предлагает не только возможность приостановки лечения, которое посчитали бесполезным, но и значительное расширение помощи, оказываемой командой, которая может позаботиться о физических страданиях, симптомах прогрессирования заболевания или последствиях лечения агрессивными препаратами, которые использовались для контроля тяжелой и неизлечимой болезни или борьбы с ней. Эмоциональное страдание чрезвычайно сильно. Через него пациент осознает свою смертность. И это осознание заставляет его искать смысл существования.

Я всегда говорю, что медицина – это просто. Возможно, даже слишком просто по сравнению со сложностью мира психологии. На медицинском осмотре я могу оценить почти все внутренние органы пациента. С помощью лабораторных анализов и визуальных методов диагностики – очень точно определить функционирование жизненно важных систем. Но, наблюдая за человеком, кем бы он ни был, я не смогу узнать, где его покой. Или сколько вины течет по его венам вместе с холестерином. Или сколько страха в его мыслях, охвачен ли он чувством одиночества и покинутости.

Столкнувшись с тяжелой болезнью и неизменным путем к смерти, заболевает вся семья. Контекст распада или укрепления эмоциональных уз часто пронизывает сложные фазы физического заболевания одного из ее членов. В зависимости от места, которое этот больной человек занимает в семье, бывают моменты огромной слабости для всех, кого связывают аффективные узы, хорошие или плохие, легкие или трудные, узы любви или терпимости, может быть, даже ненависти. Последствия болезни отражаются на каждом, и сеть поддержки, имеющаяся у пациента, может помочь или помешать этому моменту жизни.

И еще есть духовность того, кто болен. Обычно в этот момент ясного осознания приближающегося конца она обретает голос, которого раньше не было. Здесь есть большой риск: плохо структурированная, построенная на отношениях цены и выгоды с Богом или Святым духовность превратится в руины перед осознанием того, что ничто не отсрочит Великую Встречу, Конец, Смерть. Часто самая большая боль – это чувство покинутости Богом, который не подчинился нашей воле и просто исчез из жизни в такое трудное и наполненное страданием время.

Паллиативная помощь может быть полезна на любой стадии болезни, но ее необходимость и ценность становятся намного понятнее, когда прогрессирование болезни влечет сильнейшие физические страдания и медицине больше нечего предложить. Таким образом закрывается прогноз и объявляется близость смерти. Врачи пророчат: «Больше ничего не сделать». Но я обнаружила, что это неправда. Возможно, не существует доступных методов лечения, но есть гораздо больше, что можно сделать для человека с такой болезнью.

Мой поиск знаний о том, как ухаживать за людьми с серьезными и неизлечимыми заболеваниями на всех стадиях, особенно когда они приближаются к концу своей жизни, стал результатом огромных усилий и упорства (сегодня мне говорят, что я не упрямая, а решительная). Упрямство или решительность – это примерно одна энергия, но разница проявляется в конце истории. Если что-то пошло не так, это было упрямство. Если сработало, это была решительность.

Движимая этой энергией, я чаще наталкивалась на вопросы, чем находила ответы. Я вижу, как важна моя работа для тех пациентов, которые нуждаются в паллиативной помощи.

Я не могу определить, правильным или нет был мой выбор именно паллиативной помощи, но считаю ее абсолютно необходимой для обеспечения хорошего качества человеческой жизни при условии ее конечности. Если однажды кому-то поставят диагноз неизлечимой болезни, единственное, в чем можно быть уверенным: его ждут невыносимые страдания. Наличие человека, который беспокоился бы об этих страданиях, – одна из вещей, что приносят покой и утешение умирающим и их семьям.

Работа со смертью – неотъемлемая часть моей медицинской деятельности. Я считаю, что каждый врач должен быть готов никогда не отступаться от своего пациента, но в университете мы лишь учимся не отступаться от его болезни. Когда больше нет возможности излечить, создается впечатление, что нам больше не нужно находиться рядом с пациентом. Этот момент, когда болезнь побеждает, приносит врачам ужасное чувство бессилия, беспомощности. Врач, обученный иллюзорной концепции власти над смертью, на том или ином этапе своей карьеры потерпит неудачу. Несчастье постоянно присутствует в жизни медика, который изучил только болезни. Врач же, который с той же приверженностью и самоотдачей изучает концепции ухода за пациентом, – это человек, живущий с чувством выполненного долга.

Я не имею дело со смертями из-за катастроф или несчастных случаев, а наблюдаю пациентов в ежедневном течении их болезней. Поскольку я гериатр, мне выпала честь заботиться о людях с самого начала их пути к старости, а это, я считаю, огромная привилегия. Я сопровождаю их на этом долгом пути и потому успеваю разглядеть уникальность пациентов: каждый переживает свои страдания по-особенному. Именно из-за этого видения я я чувствую необходимость быть готовой – всегда быть готовой – оказать такого рода помощь. Моя неисчерпаемая тяга к знаниям, человечность и забота о себе должны быть в полной гармонии. Без этого равновесия я не смогу выкладываться на полную в своем деле – не смогу дать пациентам лучшее из моих медицинских знаний и того, что есть внутри меня как человека. Я никогда не смогу достичь абсолюта человечности, но, осознавая масштабы обязательства, которое взяла на себя, я каждый день совершенствую свой пытливый, внимательный взгляд. Именно это позволяет мне спокойно засыпать каждую ночь.

Паллиативная помощь заключается в помощи, предоставляемой многопрофильной командой, которая направлена на улучшение качества жизни пациентов и их семей перед лицом опасного для жизни заболевания путем предотвращения и облегчения страданий, раннего выявления, безупречной оценки, лечения боли и других физических, социальных, психологических и духовных симптомов.

Всемирная организация здравоохранения, 2002

Техническая часть медицинских знаний, то есть оценка истории болезни, выбор лекарства и интерпретация результатов анализов, требует определенных усилий, но с опытом все становится проще. Напротив, смотреть в глаза людям, о которых заботишься, и их близким, осознавая значимость страданий, связанных с историей каждой жизни, невозможно на автомате – только лишь осознанно. Мне нужно быть внимательной к каждому жесту, очень осторожной со своими словами, взглядами, своим отношением и прежде всего мыслями. С умирающим человеком нужно быть максимально откровенным.

Удивительно, как люди обретают настоящую «антенну», улавливающую правду, когда приближаются к смерти и испытывают страдания из-за конечности своего бытия.

Они становятся похожи на оракулов. Они осознают все, что действительно важно в этой жизни, с невероятной ясностью. Получая прямой доступ к своей сущности, они развивают способность видеть сущность и окружающих их людей. Не бывает слабых перед лицом неизлечимых болезней: необходимо уважать величие умирающего человека. Настоящий герой не тот, кто хочет избежать встречи со своей смертью, а тот, кто признает ее со всей мудростью. Сегодня, в начале XXI в., ежегодно умирает более 1 000 000[2] бразильцев, большинство – в огромных муках. Из них около 800 000[3] умирают от рака, хронических и дегенеративных заболеваний. Из каждых 10 бразильцев, читающих эти слова, 9 будут иметь возможность весьма конкретно осознать конечность своей жизни благодаря серьезному заболеванию. Однажды мы станем частью этой статистики, и самое неприятное, что наши близкие тоже.

Исследование 2010 г., проведенное британским изданием The Economist, оценило качество смерти в 40 странах.

Бразилия заняла третье место в рейтинге как худшая страна для умирания, опередив (совсем немного) Уганду и Индию.

Качество смерти оценивалось по таким показателям, как доступность паллиативной помощи, количество студентов-медиков, доступных коек паллиативной помощи и так далее. В 2015 г. исследование повторили, но еще и в других странах, и тогда Бразилия заняла 42-е место среди 83 оцениваемых стран. И Уганда ее обошла. Я счастлива увидеть результаты огромных усилий команды Уганды, которую знаю лично, но мне грустно, насколько сложно моей стране ставить цели, совместимые с нашими потребностями. Это до боли ясно демонстрирует, что наше общество не подготовлено, и врачи, будучи частью этого несчастного общества, активно игнорируют реальность даже собственной смерти и не готовы сопровождать процесс умирания своих пациентов, чтобы привести их к естественному окончанию человеческой жизни.

Боль и другие физические страдания как будто бы говорят нам: «Здравствуйте, мы здесь, и мы сделаем все возможное, чтобы вы пережили свое умирание». Я имею в виду, что именно эта боль может поведать нам о жизни, которую мы живем. Однако можно думать о смысле жизни, лишь если боль пройдет. Моя роль как врача – избавлять пациентов от физических страданий всеми доступными средствами. Когда человек перестанет задыхаться, если у него пройдет сильный физический дискомфорт, тогда появится время и пространство для проявления жизни. Часто за облегчением физического страдания следуют проявления страданий эмоциональных и духовных: семья с облегчением воспринимает физический комфорт больного, но затем возникает необходимость поговорить о том, чего не хватает в жизни. Тогда наступает время подумать о знаменитых «незаконченных делах», о которых мы поговорим позже.

Но для того, чтобы это физическое облегчение пришло, требуются врачи, которые знают, как его достичь. Ведь недостаточно просто держать больного за руку. Недостаточно просто вместе страдать и молиться. Необходимы очень четкие и конкретные вмешательства, требующие обширных знаний об облегчении симптомов у неизлечимо больных. И этих знаний не хватает практически во всех медицинских вузах.

Какое-то время я работала в отделении паллиативной помощи Клинической больницы медицинского факультета Университета Сан-Паулу, где принимала людей, направленных туда с перспективой скорой смерти. И действительно, она не заставляла себя долго ждать. С момента, как я поприветствовала пациента и говорила «Добро пожаловать», до подписания свидетельства о смерти проходило в среднем 15 дней. О некоторых приходилось заботиться всего несколько часов, другие оставались на месяцы, но в среднем это были 15 дней. Слишком мало времени для того, чтобы тело неизлечимо больного человека успело достичь достаточного комфорта для продолжения и окончания человеческого существования, часто еще находящегося в поисках своего смысла и значения, – до последнего момента.

Когда нам удается взять под контроль физические симптомы, жизнь, которую считали потерянной, начинается снова.

Задача врача состоит в том, чтобы правильно оценить физическое состояние и назначить лечение без седативного воздействия на пациента.

К сожалению, в Бразилии все думают, что оказание паллиативной помощи – это успокоение пациента в ожидании его смерти или поддержка эвтаназии и ускорение смерти, но это огромная ошибка. Никто из моих знакомых, кто прошел обучение паллиативной помощи, включая меня, не проводит эвтаназию. Я считаю смерть частью жизни и принимаю все меры по обеспечению моему пациенту благополучия, являющегося результатом физического, эмоционального, семейного, социального и духовного комфорта. Я верю, что смерть по окончании жизни, прожитой с достоинством, смыслом и ценностью во всех ее аспектах, можно считать ее полноценной частью, наполненной смыслом. Я верю, что смерть может наступить в нужное время – и тогда она будет называться ортотаназией[4]. Но я еще более амбициозна в практике паллиативной помощи, и я стремлюсь обеспечить своим пациентам «красивую смерть».

Где бы я ни работала, будь то Израильская больница Альберта Эйнштейна в Сан-Пауло, хоспис или отделение эксклюзивной паллиативной помощи Клинической больницы медицинского факультета Университета Сан-Паулу, я всегда слежу за уровнем паллиативной седации пациентов. В моей «галактике заботы» в успокоении нуждаются только 3% пациентов. В моем маленьком мире помощи 97% людей умирают в максимально возможном комфорте в моменты более прекрасные и мощные, чем любая сцена в кинематографе. Ни режиссера, ни актера, ни сценария, ни репетиции. Люди делают все «с первого дубля», потому что к смерти невозможно подготовиться.

Люди умирают так же, как жили. Если они никогда не жили со смыслом, у них вряд ли будет шанс прожить со смыслом смерть.

Процесс умирания может оказаться очень болезненным в основном из-за недостатка знаний и навыков медицинских работников в проведении этого священного ритуала человеческой жизни. Если в распоряжении человека есть квалифицированная медицинская бригада для оказания помощи в оставшееся у него время (даже если осталось очень мало), у него появится невероятный шанс покинуть этот мир через парадную дверь с почестями и славой, достойными великих героев, королей и королев собственной жизни.

К сожалению, люди далеки от этих условий. Не все врачи, работающие с пациентами на терминальной стадии заболевания, знают, как о них заботиться. Большинство считает, что кто угодно может оказывать паллиативную помощь, это лишь вопрос здравого смысла. Проблема в том, что не у всех этот здравый смысл есть, даже если они думают наоборот! Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь говорил психологу: «Я пришел сюда лечиться, потому что сам не обладаю здравым смыслом». Общество должно понимать, что необходимо изучать паллиативную помощь и помогать в обучении врачам и медицинским работникам. Это опыт высокой степени сложности и вместе с тем большой эффективности, требующий огромной самоотдачи – профессиональной и человеческой.

«Работать в паллиативной помощи – это лечить и выслушивать пациента и его семью, это говорить “да, всегда можно что-то сделать” самым возвышенным и любящим способом, который существует. Это прорыв в медицине», – сообщение благодарности, оставленное дочерью, которая присутствовала при смерти своего отца.

Сочувствие или сострадание

Находиться рядом с кем-то, кто нуждается в паллиативной помощи, не значит проживать то же, что и он. Способность человека быть рядом со страдающим, умирающим – это дар, талант, называемый сочувствием или эмпатией. Это способность поставить себя на место другого[5]. Хотя сочувствие может быть самым важным навыком для специалиста паллиативной помощи, как ни парадоксально, он также может оказаться и самым большим фактором риска потерять способность оказывать помощь.

У сочувствия, или эмпатии, есть свои опасности – у сострадания нет.

Сострадание выходит за рамки способности поставить себя на место другого: оно позволяет понять страдания, не пережив их.

Да не молюсь я быть укрытым от опасностей, но лишь о бесстрашии, встречая их. Да не прошу я утешить мою боль, но лишь чтобы сердце победило ее. Да не ищу я союзников в жизненной битве, но лишь мою собственную силу. Даруй мне силу не быть малодушным, чуя Твое Милосердие лишь в моих успехах, но дай мне почувствовать пожатие Твоей Руки в моих ошибках[6].

Рабиндранат Тагор

Сострадание защищает от упомянутого риска. Сочувствие может закончиться, но сострадание – никогда. В сочувствии, иногда слепом к себе, мы можем погрузиться в страдания другого с головой. В сострадании, чтобы встретиться с другим, мы должны знать, кто мы и на что способны.

Я попытаюсь нагляднее объяснить риск слепого сочувствия: предположим, у вас в машине есть топливо, чтобы проехать сотню километров. Но если вы проедете столько в одну сторону, вернуться домой уже не сможете. Так просто. Ставя себя на место другого, но не сознавая свою автономию, вы рискуете оказаться на его месте и больше никогда не вернуться на свое.

Вы будете идти слишком долго, даже не подозревая, как далеко зашли. Итак, первый шаг для тех, кто хочет заниматься паллиативной помощью, – это познать самих себя. Знать, с чем ты можешь справиться, что ты готов сделать. Если человек хочет справиться, выходя за пределы собственных возможностей, ему придется делать «остановки» на этом маршруте, чтобы заправиться, выпить газировку, чай, кофе, наполнить бак, сходить в туалет, принять душ, встретить друга – того, кто понимает и принимает, – чтобы продолжить свой путь к Другому. Потому что этот Другой будет искать в человеке больше, чем тот может дать. Это нормально – выйти за пределы таким образом.

Иногда у нас нет выбора. Иногда умирает любимый человек, и тогда мы переступаем черту. Но даже лишь для того, чтобы присутствовать при его смерти, нужно в первую очередь обратить внимание на самих себя. На мой взгляд, уход за умирающим без ответственности за заботу о себе является ясным проявлением абсолютного лицемерия. Абсолютного. Тот, кто заботится о других, но не о себе, в конечном счете оказывается полон токсичных, отравляющих отходов из-за плохой физической, эмоциональной и духовной самопомощи. А эти отходы не годятся для того, чтобы о ком-то хорошо заботиться. Так просто. Я часто слышу вот какие высказывания: «Я забочусь о своей матери, отце, забочусь о сестре, о муже и детях. У меня нет времени позаботиться о себе». На такое я отвечаю: «Тогда никому этого не говори! Это позор. Для меня это как оправиться в штаны. О таком вы же никому не рассказываете. Это стыдно. Безответственно.

И когда вы говорите, что жизнь другого человека стоит больше, чем ваша, вы лжете: жизнь другого человека нужна вам для того, чтобы вы ценили себя.

Чтобы вы могли сказать: “Посмотри, какой я классный! Я убиваю себя в заботе о жизнях других людей!”»

Такие ситуации случаются не только с обычными людьми, но и со специалистами в области здравоохранения, которые профессионально занимаются помощью другим. Которые тоже считают себя крутыми, но не заботятся о себе. Сочувствие позволяет нам поставить себя на место другого и почувствовать его боль, его страдание. Сострадание помогает понять страдания другого и изменить их. Вот почему нужно выйти за рамки сочувствия. Всем нужны люди, которые могут понять нашу боль и помочь превратить страдания в нечто разумное.

Страх смерти, страх жизни

Многие говорят, что боятся смерти. И я поражаюсь, когда вижу, как они живут: слишком много пьют, курят, много работают, жалуются, слишком много страдают – и слишком мало живут. Мне нравится дразнить таких людей, говоря, что они смелые. Они боятся смерти и безумно спешат ее найти.

Тот, кто заявляет, что боится смерти, должен страшиться более ответственно. Возможно, даже должен уважать ее. Страх никого не спасает от конца, как и храбрость. Но уважение к смерти приносит равновесие и гармонию в жизнь. Не физическое бессмертие, конечно, но уважение дает возможность осознанно прожить жизнь. Даже если в ней есть страдания, придет и облегчение, счастье перевесит печать, выпивка будет по праздникам, курение – вдумчивым, работа – ради самореализации. Все хорошо в меру.

Человечество может попробовать поверить в то, что обмануло смерть, но люди еще слишком мало знают, чтобы совершить такой подвиг. Мы умираем не только в день своей смерти. Мы умираем каждый день, независимо от того, осознаете ли вы это. Но мы умираем все быстрее с каждым днем, если лишаемся осознания того, что живы. Мы умрем раньше смерти, когда нас бросят. Мы умрем после смерти, когда нас забудут.

Não tenho medo da morte

Mas medo de morrer, sim

A morte é depois de mim

Mas quem vai morrer sou eu

O derradeiro ato meu

E eu terei de estar presente

Assim como um presidente

Dando posse ao sucessor

Terei que morrer vivendo

Sabendo que já me vou[7].

Жилберту Жил

Разговоры о смерти

Пора поговорить о смерти, дать волю чувствам о смысле умирания, позволить себе испугаться трудных эмоций. Я буду уважать ваше молчание, пока буду писать. Оно необходимо для размышлений, которые я хотела бы вызвать в вас. Сейчас я буду откровенна, и мои слова могут ранить вас. И вы закроете книгу. Но я знаю, что вы вернетесь и мы продолжим путь с того места, на котором остановились, или, может быть, даже вернемся назад на один или два перекрестка (или страницы).

Мы все однажды умрем. Но, пока этого не случилось, готовимся к возможностям, которые может предоставить жизнь. Мы мечтаем о своем будущем и боремся за него. Стремимся к обычному человеческому счастью: построить карьеру, найти любовь, завести семью, детей, иметь собственный дом, путешествовать, быть кем-то в своей или чьей-то жизни. Мы ищем совета только в самых неопределенных вещах. Кто гарантирует нам успех в карьере? Кто гарантирует, что мы найдем любовь всей своей жизни? Что у нас будут дети? Никто ничего не гарантирует по поводу этих возможностей. Но смерть гарантирована. Неважно, сколько лет мы проживем, сколько у нас будет научных степеней, какую семью создадим. С любовью или без, с детьми или без них, с деньгами или в нищете всему придет конец – смерть. И почему мы не готовимся к ней? Почему не разговариваем открыто об этой единственной определенности?

Страх, предрассудки и слабость, которые выявляет этот разговор, сильнее желания избавиться от них. В нашей жизни бывают моменты, когда нельзя подобрать слов. Времена, когда в поисках ответов, смыслов, истины мы соприкасаемся с тем, что глубоко внутри нас. Время умирать – один из таких моментов. Рильке в «Письмах к молодому поэту» предлагает, на мой взгляд, наиболее возвышенное объяснение того, что мы переживаем в конце жизни. И для зрителей, и для главных героев события смерть – это пространство, недоступное словам. Моменты, которые я прожила вместе с пациентами в конце их жизни, невозможно передать словами.

Непередаваемое – лучшее выражение опыта переживания смерти.

В человеческой жизни, возможно, только переживание опыта рождения может быть столь же интенсивным, как и смерти. И, может быть, поэтому мы так боимся этого момента. Больше всего беспокоит то, что мы все пройдем через него или будем присутствовать при смерти кого-то любимого нами.

Мы должны понимать наше существование как можно шире; все, даже неслыханное, должно найти в нем свое место. Вот, в сущности, единственное мужество, которое требуется от нас: без страха принимать даже самое странное, чудесное и необъяснимое, что нам может встретиться[8].

Райнер Мария Рильке

>

Соображения о времени

Когда мы проживаем время, его значение определяется тем, как оно было прожито. Время придает смысл испытанному опыту независимо от того, что произошло. Медленная смерть дает больше времени подумать о ней, и именно этого многие опасаются. Люди не хотят много думать о смерти.

Но давайте предположим, что вы готовы к этой авантюре. Попробуйте ответить: на что было бы похоже ваше времяпрепровождение, если бы вы лежали на больничной койке в ожидании, что кто-то войдет в палату? Каково было бы ожидание момента, когда кто-то сменит подгузник? Каково было бы ждать ванны, обезболивающего? Я думаю, что, если бы врачи знали, как тянется время в ожидании их визита, они уделяли бы больше внимания тому, что делают и говорят, когда находятся в палате пациента.

В процессе смерти человек удаляется от того, что означал для него этот процесс, когда он жил, был сознателен и способен принимать решения. Осознание собственной смерти приводит к осознанию того, что у вас больше ничего не останется. Ваше время к вам не вернется – им невозможно запастись. Мы тратим его на ерунду, на ненужные страдания. Большинство из нас расточительно относятся ко времени своей жизни: к нему невозможно привязаться.

Зато мы привязываемся к людям, одежде, деньгам, машине. Материальным товарам, которые покупаем и приносим в дом. Но оставить себе время невозможно. По отношению к нему единственное, что можно присвоить, – это опыт, который оно позволяет нам создавать, не останавливаясь.

Что вы собираетесь делать с уходящим временем? Что вы делаете со своим уходящим временем? Для меня размышление об этом – главный тумблер, который включает разум, ясность выбора. Что я делаю со своим временем? Однажды я проходила собеседование на должность в больнице. Интервьюер спросил о моем резюме, опыте. Затем он предоставил мне возможность задавать свои вопросы. «Как вы думаете, почему здесь было бы хорошо работать?» – поинтересовалась я. Он запнулся. Тогда я спросила кое-что более личное: «А почему вы здесь работаете? Почему вы проводите здесь восемь часов в день? Почему вы отдаете больнице треть своей жизни?»

Позже я узнала, что он уволился через несколько недель после собеседования со мной. Возможно, мои вопросы прояснили неправильное использование времени жизни. Когда приходит осознание того, что мы тратим время, убивая его, решение становится гораздо более очевидным: изменение должно произойти прямо сейчас.

Опыт времени может остаться незамеченным, а может подарить момент длительностью всего пять минут, который окажется настолько невероятным, настолько особенным, что навсегда останется в памяти. Важность момента не зависит от продолжительности. Опыт смерти обладает огромным потенциалом трансформации за очень короткий промежуток времени. Первая психолог, с которой я работала в хосписе, воспринимала психотерапевтический сеанс с пациентом как нечто личное, переживаемое в особом терапевтическом пространстве, совершенно отличное от больничной среды.

Мир паллиативной помощи может быть далек от этого идеала. Опыт проведения сеанса психологии в присутствии еще одного пациента, члена семьи отличается. Его постоянно прерывает медперсонал, уборщица, работник прачечной. Беседа приостанавливается, потому что пациент испытывает боль или ему нужно сменить подгузник. Разговаривать среди запахов и страхов неудобно любому, даже профессионалу. Психолог опасалась, что это может помешать процессу понимания пациентом терапии, проработке проблем и тому, как этот человек справится со смертью.

Я сказала ей: «Успокойся, смерть – это невероятная лаборатория, в которой работает ядерный ускоритель преодоления трудностей». Вы разговариваете с пациентом утром, а к обеду он уже сделал все необходимое, чтобы понять все. Уже попросил прощения, простил, уладил пару дел, и теперь у него все в порядке. Через некоторое время может попытаться решить остальные проблемы.

Нередко человеку требуется 10 лет терапии, чтобы понять простые вещи о себе. Но в момент смерти, кажется, время, нужное человеку на понимание и принятие мер, сокращается. Кем себя считал этот человек или даже кем его считала семья: в конце все может в корне перемениться. Последнее впечатление – это то, что остается. И его определяет то, как человек себя ведет в потере. Если вы недовольны своей работой и начинаете вести себя так, чтобы вас уволили, у окружающих останется впечатление, что профессионал ведет себя неподобающе.

Заканчивая отношения и начиная изменять и писать с нуля список обид для оправдания прекращения романа, вы оставляете себе лишь неприятное впечатление.

Во время болезни восприятие времени сильно отличается от восприятия, когда мы здоровы. Ожидание дается очень сложно: это противоположность деятельности. И время его, кажется, длится вечно. Поскольку человек не может что-либо делать, он словно бы чувствует себя неживым. «Так что, теперь я не могу ничего делать? Нет ничего, что я мог бы делать?» Медицина ничего не может сделать. Значит, ожидай смерти.

Самая сложная проблема не смерть, а ее ожидание.

Французский психиатр Эжен (Евгений) Минковский (1885–1972), изучавший это «прожитое время», очень хорошо объясняет три двойственных взгляда на него[9].

Первый включает ожидание и деятельность. Ожидать чего-то – значит этого не делать, потому что результат не зависит от нас. Ожидание проходит через болезненное восприятие времени.

Второй взгляд касается отношений между желанием и надеждой. Желание предполагает поиск того, чего у нас нет. Надежда – это уже ожидание, измененное оптимизмом. Ожидание всегда связано с чем-то, что произойдет в будущем, но надежда может существовать в любой момент. Можно надеяться на положительный результат того, что уже произошло. Практический пример: с нетерпением жду результата биопсии, уже проведенной процедуры, и надеюсь, что у меня не рак. Надежда облегчает боль в этот момент.

Третий двойственный момент времени, который мне нравится больше всех, – это молитва и моральный поступок.

Молитва описывается как отношения с чем-то, что мы находим внутри себя, как пространство общения с чем-то бóльшим, чем мы сами: чем-то или кем-то священным, божеством, богом. Это внутреннее пространство общения с чем-то бóльшим делает нас сильнее. Мы так много сделали – все, что было в наших силах. И теперь решили соединиться с чем-то более сильным внутри себя и «поднимаемся над собой»: тогда происходит молитва, которая всегда направлена на лучшее будущее.

Для Минковского молитва отличается от медитации, которая фиксирует нас в настоящем, а также от мольбы о прощении или иных таинств, таких как отпевание, связанных с прошлым. Таким образом, он связывает молитву с моральным поступком. В ней мы надеемся на спасение или решение проблемы с помощью чего-то большего. В моральном поступке мы соединяемся с этой силой, властью, которая существует внутри нас и заставляет нас делать для другого что-то, что выходит за рамки собственной воли. Именно в этот момент человека «освещает божья искра».

Неужели время – это то,

Чего тебе не хватает, чтобы осознать?

Неужели у нас есть это время,

чтобы его потерять?

И кто хочет знать?

Жизнь – это редкость, такая редкость…

Лени́н

Что это за момент в нашем мире? Для меня ярким примером морального поступка являются слова матери к своему умирающему ребенку: «Можешь уходить». Сначала она, возможно, молила об исцелении, но затем соединилась с внутренней или высшей силой и смогла понять, что лучшее – это не то, чего она хочет. Мать в моем примере понимает, что для ее сына лучшим исходом, возможно, является именно тот, что причинит ей боль. Но она принимает это и отпускает ребенка ради любви.

Когда мы соединяемся с этой более великой и более священной силой внутри нас, мы можем делать добро другим. Настоящее добро. Такое, которое нужно сделать, даже если мы этого не хотим. Кстати, моральный поступок мы совершаем независимо от своего желания – мы просто позволяем добру происходить. И время, потраченное на него, – это время, словно наполненное воплощением всей любви этого мира.

Момент, когда мы соединяемся с чем-то бóльшим внутри себя и молим из глубины своего существа, своей сущности: «Пусть произойдет лучшее», – очень значительный. Лучшее происходит, причем быстро.

Ощущение времени, которое мы проживаем, считая каждую минуту, и времени, которое словно застыло на месте, обычно наступает, когда наше времяпрепровождение бессмысленно. Одна из экспериментальных моделей «отсутствия» времени – нахождение в метрополитене. Люди никогда не посещают само метро: просто заходят в одно место, чтобы попасть в другое. В этой толпе нет никого присутствующего. Во время поездки мы думаем: «Сколько времени потребуется, чтобы добраться до моей станции?» Для многих людей жизнь похожа на поездку в метро с завязанными глазами: они вошли в место, местонахождения которого толком не знают, не знают своего пункта назначения – и не присутствуют! Они просто внутри. Затем дверь открывается, и кто-то может окликнуть: «Ана Клаудиа, выходим!» Уже?

Когда умирает кто-то из близких, мы думаем о своей очереди выйти из поезда. Размышляем о своей смерти: сколько станций осталось до конца?

Поскольку я работаю с тяжелобольными людьми, которые ко времени знакомства со мной уже перепробовали все возможности исцеления или контроля над болезнью, я имею четкое представление о важности времени в их жизни. И у них его очень мало.

К сожалению, нашей культуре не хватает зрелости, цельности, реальности. Время уходит, но большинство не понимают, что, пока снова и снова смотрят на часы в ожидании конца дня, они на самом деле надеются, что время быстрее пройдет и их смерть приблизится. Но время идет своим чередом независимо от желающих ускорить или замедлить его.

Рождение от смерти отделяет время. Жизнь – это то, что мы делаем в это время; это наш опыт. Когда мы проводим свою жизнь в ожидании конца дня, выходных, отпуска, конца года, выхода на пенсию, мы надеемся, что день нашей смерти приближается быстрее. Мы говорим, что после работы будем жить, но забываем, что опция «жизнь» – это не тумблер «вкл./выкл.», который мы переключаем в зависимости от погоды или удовольствия от жизни. С удовольствием или нет, но мы живы 100% времени. Время идет в постоянном ритме. Жизнь случается каждый день, но люди, кажется, редко это осознают.

Как помочь кому-то умереть

Кто-то умирает у вас на глазах. Вы можете почувствовать себя не сторонним наблюдателем, а это очень тревожит: «Как теперь быть? Этот человек умирает, и что мне для него сделать? Что я могу сделать для него? Что должен? И что я хочу сделать для этого человека?» И пока вы задаете себе столько вопросов, время течет, течет жизнь, и человек истекает у вас на глазах.

Сейчас я вижу текущую реку. Я перехожу, мочу ноги. Я чувствую воду, холодную или теплую. Я либо вижу дно реки, либо нет, но могу почувствовать песок под ногами, когда решаю войти и делаю первые шаги. Что я делаю здесь, на берегу реки? А затем, пытаясь понять, что делала на берегу реки, я оказываюсь на берегу потока жизни, который исчезает, как река в поисках моря. Созерцаю. И единственное, в чем я уверена, – это: нет реального объяснения тому, почему люди умирают. Многие не согласятся с этой фразой, поскольку у каждого есть свои теории и убеждения. Но до сегодняшнего дня ни одна художественная, духовная или научная теория или индивидуальное убеждение не смогли раз и навсегда ответить на вопрос, что такое жизнь, не говоря уже о том, почему жизнь заканчивается.

Поэтому я не теряю времени, задавая этот вопрос: он принадлежит к той же категории, что и «Почему горит огонь?», «Почему вода мокрая?» и «Что это значит?».

Растрачивая время на принятие иллюзий о том, что такое жизнь, мы не сможем понять ее суть. Истина о рождении и жизни отсутствует, и мы проводим свою жизнь, не зная правды о том, что значит умереть.

Все люди умирают, но не все однажды смогут узнать, зачем они жили.

Я не знаю, почему умирают дети. Этому нет объяснения, но так происходит. Я также не знаю, почему умирают молодые люди, но так происходит. Старые люди умирают, и, хотя более или менее очевидно, что, старея, мы можем умереть, не всегда просто смириться с этой фатальной логичностью. Нередко встречаются люди, которые не принимают того, что их близкие, даже самые старые, уходят из жизни. Но, будь то старые или молодые, богатые или бедные, черные или белые, мужчины или женщины, безжалостные адвокаты, волонтеры или коррумпированные политики, смерть однажды постучится в дверь. Готовы мы или нет, она может сопровождаться болезнью и страданием. Поэтому идея о том, что к смерти нужно подготовиться, не помогает избежать страха перед этой встречей и превратить его в уважение.

Во время сложного процесса заботы о человеке во всех его аспектах я не понимаю, почему люди умирают, и никогда не смогу понять. Но я знаю, что у меня есть веская причина быть там, на краю постели, на берегу реки. Я нахожусь там, потому что должна. Рядом с умирающим я осознаю, что мне нужно сделать много важных дел в этот священный момент жизни. В своей работе я стараюсь ответить на один вопрос: что я могу сделать для облегчения боли и упрощения ситуации?

Чему я должна научиться, чтобы сделать проживаемое пациентом менее болезненным? Пока люди не начнут воспринимать смерть достаточно открыто, чтобы задать вопрос: «Что самое важное в жизни?» – ни у кого не будет шанса найти на него ответ.

Проблема в том, что люди думают, будто они вечны. Из-за этой иллюзии они ведут свою жизнь безответственно, без приверженности прекрасному, доброму, истинному, далекие от собственной сущности.

Люди, которые не любят говорить и думать о смерти, похожи на детей, играющих в прятки в комнате без мебели: они закрывают глаза руками и полагают, будто их никто не видит.

Они наивно думают: «Если я не смотрю на смерть, то и она на меня не посмотрит. Если я не думаю о смерти, ее не существует». И именно эту наивность люди практикуют на протяжении всей собственной жизни. Они считают, что, если не будут смотреть на токсичные отходы аффективных отношений, работы, жизни, которые они сохраняют любой ценой, все будет так, как если бы этих отходов не существовало. Но они есть. Плохо пахнут, приносят дискомфорт, болезни.

Они могут думать, что если не смотрят на Бога, которого культивируют в своих догмах, то он всегда будет хорошо себя вести. Они не хотят знать правду, что Бог не открывается чуду священной встречи. Эти люди полумертвы для дружеских отношений, для встреч со своей второй половиной, для семьи, для всего священного в их жизни. Жить как умершие – значит не жить по-настоящему. Существовать – но не жить. Таких людей много вокруг.

Я называю их экзистенциальными зомби. Распространяя в социальных сетях насилие и предрассудки, упорно продолжая лицемерно оставаться несчастными внутри и глупо счастливыми снаружи, люди все больше культивируют собственную смерть, не осознавая этого. Все как больные дети, странно выросшие, обнаженные, с закрытыми руками глазами, считающие себя невидимыми. Не осознавая, что выставляют все худшее перед глазами всего общества, они отсутствуют в собственном существовании. И это, возможно, самая большая причина сожаления, которое они испытывают в конце жизни.

Отсутствие, которое невозможно объяснить, – это нехватка собственной жизни. Связи с самим собой, с другими, с природой, с окружающим миром и с тем, что каждый из нас считает священным, требует прежде всего состояния присутствия. Невозможно разговаривать о смерти с людьми, которых нет в живых. Нет, я не говорю о разговоре с мертвыми по-настоящему. Я имею в виду этих умерших-живых, которые не могут даже с минимумом смелости размышлять о смерти. Экзистенциальных зомби, которые уже похоронили себя во всех своих человеческих измерениях и бесцельно блуждают. Все, что им остается, – это умереть физически.

Здесь мы поговорим об аспектах процесса умирания. В медицине человека много изучается его биологическая составляющая. Однако биология – это как раз то, что дает нам возможность познать, что значит быть человеком. Потому что это значит не только иметь работающие сердце и легкие, дело не только в том, чтобы ваши органы работали должным образом, чтобы чувствовать себя хорошо. Мы стремимся жить в лучших нормальных условиях температуры и давления, которые ученые называют «нормальные условия». Но почему мы стремимся к нормальным условиям температуры и давления? Почему мы хотим иметь нормально функционирующие органы и функции тела? Чтобы могли почувствовать себя человеком.

В моем родном португальском человек – единственный вид на земле, который определяется глаголом. Корова, бык, бабочка – все существительные, лишь человек определяется через действие.

Мы рождаемся животными, мыслящими и сознательными млекопитающими, но становимся людьми только после того, как научимся быть людьми.

Однако большинство существ нашего вида до сих пор не знают, что это значит. Задумавшись над этим, я наконец поняла значение слова «гуманизация». До этого мне казалось бессмысленным очеловечивать человека. Теперь я ясно вижу, что большинство мыслящих и сознательных животных нашего вида ведут себя инстинктивно и жестоко, не вникая в свои мысли, чувства и поведение. Поэтому разговор об их гуманизации приобрел для меня смысл. Мы «существуем», и полнота «существования» достигается только тогда, когда мы знаем, каков конец этого процесса. Каждый из нас организует, обнаруживает, реализует себя как человек, пока не наступит день смерти.

И только через осознание смерти мы приблизимся к созданию существа, которым должны быть.

Приходит время, когда мы беспокоимся о здоровье, думаем сделать чекап, убрать живот, позаботиться о жизни детей. Мысли о смерти заставляют нас думать, что нужно что-то делать. Еще одна серьезная ошибка: живя со стратегией «делать», мы отдаляемся от «быть». Мы полагаем, что хорошая жизнь – это та, которая побудила нас что-то иметь и что-то делать. Но когда приходит время болезни, мы больше ничего не можем делать. И тогда мы думаем, что это и значит умереть, но на самом деле еще нет.

Идея быть человеком заключается в том, чтобы просто существовать и что-то значить там, где мы находимся, будучи теми, кто мы есть. Люди, отсутствующие в своей жизни, окажутся «прогульщиками» в момент своей смерти. Потому что многие так и в жизни: почти постоянные прогульщики. И даже когда присутствуют, ощущают это время пустым.

Благодать смерти, ее неуклюжее очарование – результат жизни.

Аделия Прадо

Возвращаясь к аспектам смерти: чтобы помочь умирающему человеку, нужно понимать, что с ним происходит. Биологический аспект является необходимым условием только для того, чтобы другие могли себя выразить. Мы все сложные существа: мужчины или женщины, дети или старики любых убеждений или вероисповедания, цвета кожи, расы. Мы существа, которые задумываются о возможности придать значение своему физическому измерению, поэтому мы здесь, в этом времени и в этом пространстве.

У нас также есть эмоциональный аспект, самый универсальный из всех существующих (в смысле размера, сложности, а не в том смысле, что он одинаков для всех). Есть также семейный аспект, социальный.

Во всех статьях и текстах об аспектах страдания их перечислено четыре: физический, эмоциональный, социальный и духовный. Поскольку я долгое время работала в области медицины, связанной со страданием, в итоге сумела отделить социальный аспект от семейного. Динамика последнего имеет сложность, не зависящую от общества, в котором человек живет. В каждой семье свой микрокосмос, и он может быть хорошим или плохим.

Политики, какими бы высокомерными они ни были, могут говорить или писать все что захотят о концепции семьи, но единственное, что определяет эту группу, – узы любви, связывающие ее членов. Даже кровные узы не так сильны, как полноценная привязанность, объединяющая семью. Семья может считаться плохой с моральной или этической точки зрения, но все еще оставаться функциональной. Каждый ее член играет определенную роль в семейной динамике. Всегда найдется козел отпущения, человек, который всех раздражает, кто-то «себе на уме», тот, кто заботится обо всех, кормилец – финансовый или экзистенциальный. Каждый занимает определенное важное место в семье, необходимое ему для хорошего функционирования семьи; все члены находятся в равновесии друг с другом и стремятся к гармонии в рамках этой динамичной конструкции. Вот почему для меня семейный аспект полностью отличается от социального.

Помимо прочих, есть духовный аспект, который я хочу выделить, потому что духовные страдания могут быть одними из самых сильных в последние моменты человеческой жизни. Понимание того, что такое процесс умирания, значительно облегчает жизнь тем, кто ухаживает за больными. Зная, что происходит, мы можем осуществлять эту деятельность естественным образом и так же воспринимать смерть.

Разрешение на естественную смерть

Что такое естественная смерть в мире, где наука уже вовсю изучает стволовые клетки?

Сегодня мы живем в уникальную эпоху: медицина может сделать чрезвычайно много для продления жизни человека. Тем не менее даже со всеми ее технологиями мы когда-нибудь умрем.

Естественная смерть предполагает существование болезни, которая следует своим эволюционным путем независимо от существующих методов лечения, даже самых современных. Естественная смерть наступает в результате тяжелого неизлечимого заболевания, динамика которого ухудшается, а медицина при этом бессильна что-либо сделать. Ничто не может помешать человеку, страдающему такой болезнью, умереть; это непременное условие для этой ситуации. Именно такому человеку, такому пациенту я предлагаю паллиативную помощь.

В течение вот уже 20 лет я практикую ее – помогаю тем, кто находится на последнем этапе. Иногда этот этап – не последний по времени, но последний реально прожитый. Конечный этап может длиться годами. Нет определенного срока конца. Это терминальность – клиническое состояние, проистекающее из тяжелой неизлечимой болезни, перед которой медицина бессильно опускает руки.

Она может длиться часы, дни, недели, месяцы или годы. Если болезнь прогрессирует медленно, терминальная стадия займет годы. Если все идет быстро, человек умирает через неделю или несколько дней.

Когда я исследовала процесс умирания в биологическом аспекте, традиционная медицина не дала мне ответов на беспокоящие меня вопросы. Если говорить научным языком, процесс, происходящий перед самой смертью, описывается как недостаточность органов или сепсис. Поэтому большинство умирающих попадают в больницу и переводятся в реанимационное отделение.

Фактически смерть – это процесс, который невозможно остановить, даже если вы будете делать все, что может современная медицина.

Если начнется активный процесс умирания, ничто не сможет помешать его естественному течению.

Но что такое активный процесс умирания? Я нашла ответы только в восточной медицине. Я искала информацию во многих книгах, посвященных этой традиции, и, добавив эти знания к моему опыту наблюдения за сотнями пациентов, сегодня я чувствую себя более спокойно, чтобы поддерживать семью и всех, кто участвует в процессе смерти человека.

Так что же происходит, когда мы умираем?

Смерть станет моим самым большим индивидуальным событием.

Клариси Лиспектор

Активный процесс умирания и распад четырех элементов

Восточная традиция рассказывает нам о четырех элементах природы: земле, воде, огне и воздухе. Будучи частью природы, люди тоже созданы из них. Когда мы умираем, элементы, составляющие наше тело, распадаются.

С биологической точки зрения человек при приближении к смерти становится более обезвоженным, реже справляет малую нужду. Уменьшается выработка физиологических жидкостей, секретов и ферментов из пищеварительного тракта и бронхов, слизистые оболочки становятся более сухими. Медицина теперь знает, что людям гораздо удобнее умереть слегка обезвоженными. Обычно, если пациента переводят в отделение интенсивной терапии на этой стадии физической деградации, он испытывает почти невыносимый дискомфорт. Это происходит из-за того, что врачи, не осведомленные об активном процессе смерти, склонны заливать в него жидкости, что приводит к образованию большого количества мокроты и болезненным отекам кожи.

Почки перестанут работать, потому что стадия распада воды – это момент прекращения выработки мочи. Почки поддержат его, даже если врачи этого не сделают. В этой ситуации естественная смерть практически невозможна. Представьте себе борьбу умирающего тела против всех этих вмешательств, которые только мешают, поскольку не могут ничего предотвратить.

Пациенты, которые переживают стадию распада воды, ведут себя очень характерным образом: они становятся более интроспективными, обращаются внутрь себя и своей жизни. Момент истины настал – время открыто взглянуть на пройденный путь. Некоторые врачи на этой стадии могут назначить антидепрессанты. В современном обществе нельзя вести себя тихо и задумчиво. Нас быстро спросят: «Что с тобой происходит? Ты не можешь унывать! Ты должен сражаться! Верь!» Как будто нельзя смотреть на происходящее и искать смысл своей жизни. Но, несмотря на навязывание обществом антидепрессантов, процесс распада воды случится с каждым. Если в этот период антидепрессанты прописаны без реальных показаний, пациент не будет страдать, пересматривая свои пути и выборы, но и не сможет почувствовать себя счастливым, удовлетворенным тем, что у него осталось.

Даже у людей, которые умирают в результате несчастных случаев или от непредсказуемых заболеваний, почти всегда происходят изменения в поведении в последние мгновения жизни. В этот момент распада огня приходят различные ответы, и человек позволяет себе любить, быть любимым, прощать, просить прощения, благодарить. Если он в курсе, что происходит, то прощается. Для таких изменений нет определенного времени, у каждого оно свое. Если как врач я распознаю этот процесс и позволяю переживаемому времени течь естественным образом, как и всему умиранию, то предотвращаю ненужное вмешательство. Этот процесс комплексного улучшения, полного переживания любви, выражения человека, каковым он является по своей сути, показа того, зачем он пришел в эту жизнь, является наиболее сознательным временем активного процесса умирания.

Завершив распад огня, истинную встречу со своей сущностью, человек откроет для себя нечто священное, обитающее в самой его глубине. Именно там находится дыхание жизни. Дыхание жизни соответствует элементу воздуха, который был дан нам Богом (или Вселенной) для выполнения нашей миссии на земле. И как только эта миссия оказывается завершена, мы должны вернуть дыхание жизни тому, кто нам его одолжил. Затем начинается распад воздуха.

Это фаза агонии, процесс, который большинство людей и называет умиранием. Потому что настоящее ощущение неминуемой смерти происходит только при распаде воздуха. А пока тело болеет, мы идем за лекарствами, проходим химиотерапию, делаем операцию, принимаем экспериментальные препараты, продаем нашу душу, устраиваем спиритические сеансы – делаем все.

При распаде воды присутствует печаль, которая может быть смягчена антидепрессантом (а может, и нет, но это случается). Затем человек переживает фазу улучшения, время, когда опыт жизни кажется полным. И после входит в фазу агонии: ему придется возвратить дыхание жизни. И оно уйдет тем же путем, которым пришло. Наступит фаза респираторной агонии, при которой человек дышит плохо: быстро или медленно, затем делает паузу, за которой следует глубокое дыхание. Сопровождая пациента, переживающего предыдущие распады, можно находиться в гармонии с ним. При распаде воздуха – нет, он отличается. Желая настроиться на кого-то, мы начинаем подсознательно следить за его дыханием. Если этот человек обеспокоен, мы можем успокоить его или он может «заразить» нас своим беспокойством. Только в момент смерти следить за дыханием человека невозможно, абсолютно невозможно. Нет способа настроиться на одну волну, если мы тоже не умираем. Обычно мы можем настроиться на эмоции другого человека и даже повлиять на них, но в процессе смерти – это волшебство бессильно: он начался и закончится, будь то в отделении интенсивной терапии, палате или дома. Смерть не выбирает места.

Сопровождение кого-то в этот момент – самый интимный опыт, который мы можем испытать с другим человеком.

Нет ничего более интимного, чем разделить с кем-то активный процесс умирания.

Ни секс, ни поцелуи, ни доверие. В этот момент вы спросите себя, что значит быть рядом с умирающим; а он будет искать смысл в пребывании там; вы оба будете подвергать сомнению приоритеты, тяжесть бремени, страхи, вину, правду, иллюзии – все в этот момент обнаженное, по-настоящему обнаженное.

Вода в сосуде прозрачна —

вода в море темна.

У маленьких истин есть ясные слова;

У великой Истины – великое безмолвие.

Рабиндранат Тагор

Человек, который умирает, свободен от любой физической, эмоциональной, социальной, семейной и духовной одежды. И поэтому он может видеть нас такими же. У умирающих людей развивается уникальная способность видеть. Быть с умирающим – значит быть обнаженным. Отсюда важность таких работ, как моя. Как долго продлится умирание? Никто не знает. Это незнание времени дает нам возможность пережить момент присутствия, ощутить его полноту. Когда мы говорим, что ощущаем целостность, это происходит потому, что мы находимся с мыслью, чувством, отношением и телом вместе, в одном месте в одно время. Пребывание с кем-то, кто приближается к смерти, может стать моментом полноты нашей жизни, тем, что происходит быстро и мимолетно. Смерть другого или своя будет редким или даже уникальным переживанием настоящего присутствия в своей жизни.

Правда может убить?

Говорят, если сказать правду пациенту с серьезным заболеванием, можно убить его раньше срока. Это один из самых больших обманов, которые я слышу, и слышу его постоянно. Я часто сталкиваюсь с дилеммами, встающими перед членами семьи, которые умоляют меня не говорить правду о болезни моих пациентов, потому что они слепо верят, что правда заставит их родных впасть в депрессию и умереть раньше времени. Они ведут себя как дети, которые не хотят открывать шкаф из-за страха перед воображаемым монстром, не подозревая, что дом рушится. И шкаф рухнет вместе с домом.

Убивает болезнь, а не правда о болезни. Конечно, печально узнавать, что вы больны, причем серьезно. Но эта печаль – единственный мост к жизни, ее можно прожить по-настоящему, без иллюзий или ложных обещаний исцеления. Убивает надежду не осознание себя смертным, а осознание себя брошенным. Убивает неправильно употребленное слово. Одна из самых больших проблем, с которыми я сталкиваюсь ежедневно, – это убедить семью в том, что больной имеет право знать правду о своем состоянии здоровья.

Когда я спрашиваю на занятии, кто хотел бы знать правду о серьезном заболевании, большинство людей поднимают руку. Поэтому предупреждаю заранее: поговорите со своими детьми, друзьями, семьей об этом желании. Потому что, когда человек переходит в категорию больного, его дети, друзья, родители и почти все вокруг будут считать его неспособным жить так, как нужно. Все, кто любит его и думает, что может защитить близкого от страданий, попытаются заставить врачей разделить свое молчание. И даже сильно страдая, каждый будет говорить, что у все в порядке, что у его родного человека отличное здоровье и что все, что тот чувствует подозрительного, не является серьезным.

Но тело не лжет. Тело говорит нам, иногда шепча, а иногда крича: «Есть что-то действительно плохое и неправильное». Затем мы подумаем: «Как это возможно, что у меня ничего нет? Чувствую ужасную боль, худею, все труднее быть собой… Как это у меня ничего нет?» Когда мы находимся в таком состоянии, а люди рядом не готовы помочь, это создает большую путаницу. Семьи думают, что щадят своих близких, когда лгут, не зная, что их близкие тоже лгут, чтобы пощадить их.

В моей повседневной практике пациенты открыто и ясно говорят о конечности своей жизни. Мы беседуем об очень напряженных моментах, случавшихся во время болезней, даже о похоронных пожеланиях. Но когда эти же пациенты разговаривают со своими семьями, особенно с той частью семьи, которая наименее подготовлена к их смерти, они все фантазируют. Планируют путешествия, ужины, вечеринки, которые состоятся в ближайшие несколько лет. Кажется, что они отрицают реальность болезни, но на самом деле эти люди отрицают возможность говорить о ней, поскольку сомневаются, что члены их семьи способны вытерпеть эту тему.

Когда я честно рассказываю пациенту о серьезности его состояния, правда дает человеку возможность сознательно использовать время, которое у него осталось, взять под контроль свою жизнь, свою историю. Лишая кого-то от истины, мы не обязательно приносим ему пользу. Мы не сможем спасти его от собственной смерти. Мы не сможем уберечь его от трудных моментов, когда нужно побыть в себе. Если мы избавляем человека, находящегося в непосредственной близости к смерти, от осознания его насущных потребностей, важности времени быть живым перед концом, мы все равно не можем прервать процесс его умирания. Но мы можем лишить его возможности жить.

Хорошо то, что правда приходит к нам в виде тайного смысла вещей. Мы достигаем, догадываясь, запутываясь, совершенства.

Клариси Лиспектор

>

Созерцание смерти

Одна из лучших метафор, которые я слышала о созерцании смерти: однажды в жизни мы сталкиваемся с великой стеной. Уильям Брейтбарт, психиатр, который работает со своими пациентами над смыслом жизни, привел эту метафору в лекции на конгрессе в области паллиативной помощи. Вы можете получить субъективное представление о смерти, мысленно поставив себя перед этой стеной. Мы идем по пути жизни, иногда грустному, иногда счастливому, иногда в жизни темно, и мы не знаем, куда идти, но всегда понимаем: мы в пути. Иногда мы останавливаемся где-нибудь, думая: «Я немного устал, нужно сделать перерыв». Во время этой паузы мы размышляем о том, что сделали к этому моменту и что будем делать дальше. Но если захотим, то встанем и продолжим. Впереди есть путь.

Приближаясь к смерти, мы сталкиваемся со стеной. Мой большой друг Леонардо Консолим однажды сказал, что он представляет себе эту стену очень высокой и длинной, как Китайская. И мне понравился этот образ, я представляю его, когда думаю о своей смерти. Нет возможности обойти, нет возможности взобраться. И, столкнувшись с этой стеной, осознавая свою смерть, единственное, что нам нужно сделать, – это оглянуться назад.

Итак, когда вы столкнетесь с чьей-то смертью, осознавайте предельно ясно: этот человек смотрит на пройденный путь и пытается понять, что он сделал, чтобы сюда добраться. И стоило ли оно того.

Направляет наш путь и побуждает делать правильный выбор уверенность в том, что, независимо от любых действий выбора, впереди ждет стена. Независимо от того, каков окажется путь, он приведет в одно место. Так что не имеет значения, хорошие мы люди или нет: мы умрем. Не имеет значения, честны мы или нет: мы умрем. Не имеет значения, любим мы или нет. Любили мы или нет. Прощаем или нет. Это никак не повлияет на результат. Неважно, существует Бог или нет. Очень религиозные люди могут агрессивно спорить со мной по поводу последнего предложения, но на самом деле последний час принадлежит только тому, кто умирает. В зависимости от отношений с Богом это может быть один из худших моментов в существовании или лучший. Если Бог существует, в конце концов мы умрем. Если Бога не существует, в конце концов мы тоже умрем. Дискуссия может вращаться вокруг того, что происходит после смерти, но к тому времени мы пройдем тот момент, который считаем самым страшным. В конце любой истории, любого пути, любого выбора мы умрем. Независимо от того, существует ли то, во что мы верим, или нет. Единственное, что в человеческом существовании не имеет альтернативы, – это смерть. Для всего остального она есть: мы можем делать что-либо или нет, можем хотеть или не хотеть. Но выбирать, умереть или нет, невозможно.

То, что имеет значение на жизненном пути, – это покой, который мы почувствуем или не почувствуем в этой последней встрече. Если мы выбираем страдания на протяжении всей жизни, во встрече со смертью покоя не будет.

Лучшее, что я могу сделать для кого-то в конце его жизни, – это присутствовать. Присутствовать рядом с этим человеком, перед ним, из-за него, для него. Состояние многомерного присутствия, которое может раскрыть только путь сострадания.

Если бы я собиралась почувствовать боль другого, мне не стоило бы присутствовать, потому что это была бы уже моя боль. Чувствуя боль, я нахожусь в себе, а не в другом. Когда у меня есть сострадание к чужой боли, я уважаю эту боль, но знаю, что она не принадлежит мне. Я могу присутствовать, оказывая помощь, принося утешение. Если у меня есть сострадание, я могу предложить свою помощь или обратиться за ней к кому-то. Чувство же боли парализует: я не могу вынести чужого – и своего – страдания, и мне нужна помощь. Прискорбно видеть человека, страдающего от боли, особенно если рядом нет врача, который понимает важность оказания необходимой помощи. Возможно, в Бразилии он может не знать или не захотеть использовать свои медицинские знания для решения этой серьезной проблемы. Это происходит из-за того, что в той стране не хватает медицинской подготовки в области обезболивания.

Чтобы иметь возможность позаботиться об умирающем, необходимо знать, насколько сильно вы можете с ним сблизиться – насколько ответственно вы подходите к собственной жизни. Эта ответственность перед собой является мерой способности нести ответственность за заботу о жизни любого другого человека. Если не придавать жизни ценность, умирающий первый же вас в этом уличит. Это еще одно откровение времени умирания: мы сможем постичь истину, содержащуюся в каждом прошлом, настоящем и будущем выборе нашей жизни. Мы узнаем истинную важность каждого момента, отбросив все маски, иллюзии, страхи, фантазии, сублимацию. Во время смерти мы будем настоящими оракулами.

Хотите услышать мудрый совет по поводу своей жизни? Спросите кого-нибудь, кто умирает.

Это жизненное дыхание мудрости на пороге конца проникает в сознание и освещает мысли Божественным светом, абсурдной ясностью. Умирающие могут воспринимать процессы до, во время и после свершения тех тайн, о которых самые религиозные люди сказали «Одному Богу известно». Сталкиваясь со смертью, мы видим откровение истины в глазах тех, кто за нами наблюдает. Если они солгали, мы узнаем. И если вы тот, кто стоит перед глазами умирающего, знайте: этот человек может видеть вас насквозь. Вы можете быть прекрасным врачом, медсестрой, журналистом, юристом, фармацевтом, мусорщиком, уборщиком, можете отлично справляться с любой профессией, не требующей контакта с людьми – достаточно быть хорошим в технической части, и, может быть, никто не узнает, что вы неполноценный человек. Но в паллиативной помощи это станет известно тому, о ком вы заботитесь. Ему будет прекрасно видно, что вы ошибаетесь, когда лжете, будто все в порядке. Если вам кажется, что вы неспособны находиться рядом с умирающим пациентом, будьте уверены, что так оно и есть. Если вы чувствуете себя отстойно, нужно искать ответ. Вам нужно присвоить свою жизнь, чтобы стать достойным быть с кем-то близким к смерти.

Для меня нет ничего более священного, чем находиться рядом с умирающим. Потому что следующего раза не будет. Независимо от того, во что вы верите, в этой жизни мы умираем только раз. И репетиции не будет. У вас может быть один, два или три ребенка, вы можете жениться пять раз, делать какие-то вещи снова и снова, но умереть можно только один раз.

И только в один момент. Степень участия, которую необходимо развивать для оказания паллиативной помощи, может быть достигнута только с помощью целенаправленной медицинской подготовки, осознанной физической активности для ощущения своего тела, эмоциональной терапии и опыта, который поможет вам обрести собственный покой. Как мы можем помочь другому обрести покой, если самим он только снится? Диплом об окончании медучреждения не раскрывает смысла жизни, поэтому не будем морочить себе голову сертификатами. Важность, которую мы придаем своей жизни, не может быть оценена в резюме. Если мы не знаем, в чем заключается собственная важность, вряд ли сможем что-либо сделать в жизни других, а в момент смерти, возможно, окажемся лишними, посторонними.

Умереть – это лишь быть невидимым. Смерть – это поворот дороги.

Фернандо Пессоа

Ваша трансформация начнется в тот момент, когда вы обнаружите, что способны находиться рядом с умирающим. Он не должен чувствовать себя обузой, неприятным, неудобным. Он заслуживает возможность обрести свою ценность для всех, кто рядом с ним. Мы все это заслужили – чувствовать себя ценными, важными, любимыми, даже когда больны и умираем. Превратить свои чувства во что-то ценное – это настоящий вызов для любого, кто хочет быть рядом с умирающим. Превращение чувства неудачи перед лицом болезни в чувство гордости за смелость противостоять страданиям от осознания конца. Если человек при смерти чувствует себя ценным, важным и ощущает свою значимость в жизни того, кто за ним ухаживает, он будет уважать это время.

Многие объясняют свое желание быть с умирающими так: «Я хочу стать волонтером, чтобы помогать людям умирать», «Я хочу заниматься паллиативной помощью, чтобы помочь людям умереть», «Я хочу изучать танатологию, чтобы помогать людям умирать». Но все как раз наоборот. Если вы хотите помогать людям умирать, продавайте сигареты, алкоголь, наркотики. Распространяйте насилие и депрессивные настроения. Это помогает людям умирать.

Чтобы быть рядом с умирающим, нужно знать, как помочь этому человеку дожить до дня его смерти. Хотя многие предпочитают жить мертвыми, у каждого есть право умереть живым. Когда придет моя очередь, я хочу закончить свою жизнь хорошо – хочу быть живой в этот день.

Экзистенциальные зомби

Из-за обреченности умирающего человека очень часто окружающие смотрят на него так, как если бы он уже был мертв. И самая большая проблема в окружающем нас мире – это далеко не физические болезни.

Многие люди фактически не живы, хотя их тела нормально функционируют. Это ужасно. Люди, которые похоронили свои эмоциональные, семейные, социальные и духовные аспекты жизни. Люди, которые не умеют общаться, которым трудно жить без чувства вины или страха. Люди, которые предпочитают не верить, чтобы потом не разочароваться, будь то отношения с другим или с Богом. Люди, которые не доверяют, не отдают, не позволяют, не прощают, не благословляют. Живые люди, которые живут словно мертвецы. Есть такие, которые спокойно ходят в спортзалы, бары, на семейные обеды образцово-показательной семьи и тратят впустую воскресенья месяцами напролет. Люди, которые жалуются на все и вся. Люди, которые увековечивают собственную боль, обезболивая себя наркотиками, алкоголем или антидепрессантами, пытаясь защитить себя от печали, вызванной незнанием, что они способны испытывать радость.

Я вижу это в больницах, особенно в кабинетах врачей, в кофейнях медпунктов, в раздевалках. Это места, населенные мертвыми людьми, которые заблудились и не понимают значения своего рабочего дня.

Сильнее всего этот запах живых мертвецов в больницах и учреждениях здравоохранения. В больших кабинетах я вижу людей, полных экономических, политических, административных соображений. Они тоже обеднели в жизни и обогатились смертью. Когда у людей нет возможности осознать, что они живы, характерный запах смерти бежит вперед них. Но там, где на самом деле присутствует смерть, проявляется жизнь.

Чтобы помочь человеку почувствовать себя живым, нужно не отрицать его смерть.

Итак, если мы хотим быть с умирающими, работая или переживая смерть человека, которого очень любим, первые задачи заключаются в следующем: узнать, кто мы, что мы там делаем и как мы можем сделать этот процесс менее болезненным. Следующий шаг – выяснить, какова наша способность повлиять на самоощущение человека. Чувствует ли он себя обузой, бременем, морем страхов и сожалений. Если вы чувствуете себя потерянными посреди всего этого, наблюдайте. В мудрой цитате из популярного фильма «Пираты Карибского моря» персонаж проливает свет на этот напряженный момент: «Чтобы обнаружить место, которое невозможно найти, нужно потеряться! Иначе все бы знали, где оно находится». Воспользуемся временем, в котором мы потеряны. Пребывание с умирающим заставит нас многократно испытать это чувство потерянности. От этого не убежать. Именно в этом пространстве времени мы откроем в себе совершенно новые пути для достижения невероятного места: жизни.

Железный поезд – вещь механическая, но он проходит сквозь ночь, рассвет, день, он пересек мою жизнь, превратившись в чувство.

Аделиа Прадо

>

Мы все достигнем конца. Какой путь до этого дня самый трудный?

Время – непременная тема, когда речь заходит о конечности бытия. Когда больше не останется времени, останется ли время быть счастливым? Когда человек заболевает и ему нужно перестать заниматься бегом, чтобы вылечиться, время проходит не в секундах, минутах, часах: оно проходит в каплях или таблетках. Замечаются промежутки между приемом одного лекарства и другого, визитом одного врача и другого, между одним анализом и другим. Время капельницы на прикроватной стойке. Каждые шесть, восемь часов. Время тянется бесконечно.

Мне как врачу очень повезло, потому что я могу наблюдать две крайности: в кабинете в Израильской больнице Альберта Эйнштейна в Сан-Паулу встречаю пациентов, находящихся в хорошем социально-экономическом положении; и в хосписе при Клинической больнице, также в Сан-Паулу, принимаю людей с очень тяжелыми условиями жизни – бездомных. Две крайности, но одна реальность: больные люди, которые стоят на пороге смерти. Мне ясно, что человеческие страдания не выбирают карман или количество дипломов, печати или паспорта, полные или пустые тарелки или количество книг на полке.

Причины, которые мотивируют выражение страдания у разных людей, одинаковы. Гнев сына, который борется за наследство отца, такой же, как и у сына, который ругается с матерью из-за пенсии в половину минимальной заработной платы. Несмотря на очевидные социальные различия, люди испытывают одни и те же страх боли, одиночество, любовь к жизни, гнев, вину, у них один радикальный религиозный дискурс, одно поведение.

Разница между этими двумя группами пациентов заключается в том, что при одинаковом медицинском уходе человек, у которого много денег, может пережить гораздо более беспощадный опыт в процессе умирания. Наличие ресурсов заставляет людей поверить в то, что они могут все изменить, могут восстановить свое здоровье, купив дорогие лекарства, оплатив дорогих специалистов, дорогие больницы. Но никакие деньги в мире не защитят нас от смерти, когда придет время. Те, у кого в жизни было много возможностей, в целом легче попадают в объятия сожаления перед лицом смерти. Те, у кого в жизни был только один выбор – выжить, – обычно доходят до его конца с полной уверенностью, что они сделали все, что могли, с тем шансом, который у них имелся.

В хосписе у нас не было приватности (причудливое название, придуманное для обозначения одиночества). Там наши комнаты были двухместными. Человек становится свидетелем смерти своего соседа по комнате и знает, что скоро придет его очередь. Хоть это и звучит жестоко, опыт переживания смерти соседа дает осознание того, что этот момент может быть безмятежным.

Люди, о которых заботятся паллиативные врачи в хосписе, имеют шанс получить билет «первого класса». Относительно процесса умирания эта метафора билета используется очень часто. В своей книге The Platform Ticket[10] Дерек Дойл, эксперт в области паллиативной помощи, приводит реальные истории о докторе, который работает с людьми в конце их жизни. Выражение «билет на платформу» относит нас к реальности железнодорожного вокзала, где одни садятся в поезд, а другие стоят на платформе, помогая им. Мы, люди, которые ухаживают за умирающими, остаемся на платформе, помогаем найти подходящее и удобное место, размещаем багаж, проверяем, все ли друг с другом попрощались. На поезд в итоге попадают все, но некоторые не очень удачно.

К сожалению, люди часто связывают паллиативную помощь с эвтаназией.

Меня вызывают оценить состояние неизлечимо больного пациента, и его близкие опасаются, что я сделаю все, чтобы покончить со страдальцем. И тогда мне приходится объяснить всем – пациенту, его семье и персоналу, – что значит заботиться.

Спасайтесь кто может, потому что во все времена всегда приходит время.

Клариси Лиспектор

Если человек действительно находится на заключительном этапе своей жизни и я пишу в карте пациента, что у него есть «разрешение на естественную смерть», реакция окружающих может быть удивительной. Ко мне подходит медсестра и спрашивает: «Итак, доктор, начинаем седацию?» И мне приходится начинать все сначала, с самого начала, когда еще были темные века. Как рождаются младенцы? Обязательно ли им рождаться под воздействием седативных препаратов? Вот именно! И чтобы умереть, не нужна седация. Трудно понять? Да, иногда бывает трудно, и мне нужно объяснить наглядно. И гораздо легче заставить понять семью, чем медперсонал, диетологов, логопедов, физиотерапевтов и, что еще хуже, лечащих врачей. Итак, вас, кто читает меня и не работает в сфере здравоохранения, я прошу простить этих бедных созданий, называемых докторами, потому что в университете мы не научились говорить о смерти. Фактически мы даже не научились говорить о жизни! Все наше обучение посвящено болезни. Мы действительно хороши в том, чтобы говорить непонятными терминами и исключительно о болезнях. У нас крайне ограниченный словарный запас и возможности рассуждать. Проявите сострадание и терпение, потому что за лабораторным халатом и числами регистрационного номера врача скрывается сердце, которое тоже очень страдает.

Мы поступили в университет с прекрасным, идеалистическим намерением спасать жизни, но жизнь показывает нам, что спасение выходит далеко за рамки медицины или хирургии. В университете нас пытаются научить тому, что хорошие врачи должны избегать смерти. Работа врача должна заключаться в укреплении здоровья. Но мы действуем исходя из страха: сдавайте анализы! Гуляйте пять раз в неделю, спите, правильно питайтесь! Иначе вы умрете! Конечно, вы умрете. Даже если все это сделаете. На самом деле врачи должны вас предупредить, что, соблюдая эти правила, вы будете жить лучше. И это уже должно быть веской причиной послушать их.

Огромный вызов для врачей и медицинских работников – понять, что не бывает неудач, когда происходит смерть. Неудача врача случается, если человек не живет счастливо, общаясь с ним. Многие люди излечились от рака, но чувствуют себя совершенно несчастными, хотя живут. Почему это происходит? Какая польза от лечения и контроля болезней, если мы не можем заставить пациента понять, что достигнутое здоровье может быть мостом к реализации значимого опыта в их жизни? Самая важная роль врача по отношению к пациенту – не бросать его.

Духовный аспект человеческого страдания

В моей повседневной работе в сфере паллиативной помощи умирающие люди и их семьи сталкиваются с очень глубокими проблемами человеческого существования, связанными с духовностью. Чтобы говорить о ней, сначала нужно выполнить одно упражнение: так мы сможем избавиться от мысли, что знаем о ней. Это похоже на то, как если бы мы сидели перед священной книгой, перевернутой вверх ногами, и пытались читать слова на обратной стороне, мысленно представляя себе их, потому что не можем перевернуть книгу.

По переписи 2010 г. 92% бразильцев заявили, что исповедуют какую-либо религию. Оставшиеся 8% не обязательно не верят в Бога. Только 0,02% населения Бразилии не исповедуют вообще никакой религии, это, наверное, самые настоящие атеисты. Большинство верят в Бога и следуют какой-либо религии – на самом деле многие даже больше одной. Узнав об этом, некоторые осуждают бразильцев за то, что они не верны одному учению, будь то католицизм, евангелизм или спиритуализм. Но правда этого экуменического[11] поведения заключается в том, что бразилец – это человек, ищущий безопасности и гарантий в чем-то большем, в великой сущности, которая защитит его, поддержит и откроет путь. Мы являемся частью культуры, которая считает, что все может быть исправлено с помощью определенного религиозного поведения. Большинство людей осознают важность определенной религии или своей религиозности, когда понимают, что близки к смерти, или когда очень больны, или когда кто-то из членов семьи серьезно заболевает. Таким образом, этот человек сталкивается с возможностью отношений с Богом. С начала работы в паллиативной сфере я ухаживала за сотнями людей со множеством личных историй, уникальных и в то же время неизменно человечных. Все они придерживались разных религий, в том числе были и атеисты.

Из всех моих пациентов – пока я не работала в хосписе, где менее чем за четыре года познакомилась с более 600 пациентами, – наиболее безмятежными в процессе умирания были атеисты. Они были истинными атеистами, не обращенными.

«Обращенный атеист» – это человек, в котором я ощущаю величайшие духовные страдания перед лицом смерти. Это человек, который когда-то верил в Бога и даже исповедовал религию, однако в какой-то момент потерял доверие к Богу. Человек, разочаровавшийся в нем, решает, что не верит ни во что другое, и переходит в атеизм.

Истинные атеисты часто рождались в атеистических семьях или просто никогда не могли поверить в Бога, даже будучи детьми. Однако степень духовности у них выше среднего. Они делают добро себе, другим и природе, и делают это с таким уважением, что невозможно не быть очарованными их человеческими качествами. Не веря в Бога-спасителя, они самостоятельно вносят свой вклад в спасение своей жизни и жизни планеты, на которой живут.

Атеисты, которых я наблюдала, и заболевали, и страдали раком, проходя лучевую, химиотерапию, некоторые подвергались операциям, очень близко приближаясь к смерти, у кого-то были тяжелобольные родственники. Однако у них всегда оказывалась самая низкая степень духовных страданий. К ужасу религиозных фундаменталистов, Бог достаточно велик, чтобы избавить атеистов от своего гнева. Они проходят весь процесс полностью безмятежно, и это вызывает сильное беспокойство тех, кто считает, что необходимо присутствие Бога, чтобы хорошо умереть или, скорее, чтобы спастись от смерти. Никакая религия не может предотвратить смерть. Никакой Бог, католическая, евангелическая или какая-либо другая религия не могут предотвратить конечность человеческого тела. Когда я говорю о духовности радикально настроенной религиозной аудитории, возмущение очевидно: «Что вы имеете в виду? Как люди могут хорошо умереть, не веря в Бога?»

В хосписе у меня также была возможность стать свидетелем смерти глубоко религиозных людей, которые, как и многие атеисты, уходили с великим спокойствием. Так что мне многое стало понятно. Религия может быть серьезным, даже извращенным сопутствующим заболеванием или очень глубоким и эффективным средством исцеления.

В одной научной статье в области нейробиологии, опубликованной в 2011 г., мое внимание привлекло описание области мозга, называемой «мышление Бога». В ходе исследования с изначальным названием «Какова цена вашей души?» мозг оценивался с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии (исследование, которое показывает активность нейронов, когда они получают определенные стимулы). В этом исследовании мозг людей оценивали в тот момент, когда они сталкивались с идеями или мыслями, которые можно было бы назвать священными. Затем ученые отмечали, какая область мозга реагировала на высказывание.

На втором этапе исследования испытуемым предлагали деньги, чтобы те изменили свое мнение.

На первом этапе в основном были определены две важные области: одна связана с процессом оценки затрат и выгод, другая – с деонтологическими[12] ценностями о правильном и неправильном. Если, столкнувшись с какой-либо сакральной идеей, в мозгу реагировала область правильного и неправильного, вероятность того, что человек изменит свое мнение за деньги, была значительно ниже, чем когда область реакции на первом этапе была связана с затратами и выгодами. То есть, если нечто священно для человека и рассматривается как благо, у этого есть цена. И, в зависимости от того, что поставлено на карту (например, жизнь ребенка), даже Бог, возможно, не будет стоить затрат.

Область, называемая «мышление Бога», – это часть мозга, которая активизируется, когда человека побуждают говорить о Боге. И когда мы говорим, что Бог наказывает непослушных, мы имеем в виду, что мы бы наказали их, если бы сами были Богом. Необходимо быть очень осторожным со «словами Бога», произносимыми людьми, поскольку слова эти гораздо больше говорят о человеке, чем о Боге.

В статье также рассматривались изменения ценностей, считающихся священными, в зависимости от того, что, по мнению людей, о них думают другие. Я полагаю, делать добро только потому, что это считается хорошим тоном, – обычная практика среди людей, считающих себя религиозными. Им нравится показывать, насколько они милосердны и щедры, и получать похвалу за свои действия. Такое поведение относится к категории затрат и выгод, то есть к сфере общественного одобрения.

Есть также те, кто совершает хорошие поступки во благо себе. Людей заставляет творить добро польза, которую от этого можно получить в той, другой жизни. Подобное поведение также отправляется на весы преимуществ. Ничего святого – только бизнес. По-настоящему свято то, что мы делаем и во что верим, даже не получая от этого никакой пользы, даже себе во вред. Честность – это мера того, во что мы верим и что выражаем. Тот, кто думает и чувствует иначе, чем говорит и делает, – как бы распадается на части.

Честность каждого из нас зависит от согласованности мыслей со словами и поступками. Находясь в процессе достижения этой согласованности, даже если до нее еще далеко, вы уже целы.

Прикасаясь к кому-то, никогда не касайтесь одного только тела. Я имею в виду, не забывайте, что вы касаетесь человека и что в этом теле вся память о его существовании. И, что еще более важно, прикасаясь к телу, помните, что вы касаетесь Дыхания, что это Дыхание – дыхание человека с его препятствиями и трудностями. А также это великое Дыхание Вселенной. Поэтому, прикасаясь к телу, помните, что вы касаетесь Храма.

Жан-Ив Лелуп

Я думаю о духовности как об оси, которая заставляет двигаться относительно себя, своей жизни, отношений с другими, с обществом, со Вселенной, с природой и с Богом. Драма религии заключается в отношениях друг с другом и с Богом. Суждения и осуждения словно яд влияют на эту ось, препятствуя естественному течению Высшего Блага.

В религии люди всегда ищут истину. Изучив многие из них благодаря своей работе, я поняла, что есть те, которые исповедуют веру в Бога, и те, кто нет. Буддисты и джайны в него не верят. Они верят в божественное, в священное, но у них нет творца, гениального парня, который все спланировал и реализовал проект Вселенных. В поисках истины мы встречаем многих людей, которые переживают религию и отношения с Богом. Потому что, как только существование Бога мы примем за истину, следующим шагом будет установление отношений с ним. В каждой конфессии есть своя химия для этого великого предприятия, называемого «отношения с Богом», с своими нормами, правилами поведения, практиками, текстами, сценариями, которые будут управлять группой религиозных деятелей, считающихся особенными и называющих себя избранными. У людей есть странная привычка искать пространства, где они чувствуют себя отличными от других, если возможно – выше их. И религия благоприятствует этому ощущению избранности, одобрения, достоинства, положительной изоляции от остального человечества, с которым мы не согласны.

В этом привилегированном состоянии люди могут демонстрировать своего рода одержимость знаниями, предоставляемыми «посланниками». Компульсивные чтения, бесконечные курсы, процессы инициации и мучительные уединения все чаще приводят к состоянию слепоты по отношению к тому, что действительно священно. Те, кто больше посвящает себя приобретению религиозных знаний, «когнитивному» расширению религии, достигают высоких позиций в своей группе и начинают считать себя посланниками или священниками. Именно они, говоря духовно, выступают посредниками в переговорах других с Богом. Полагая, что их собственное мировоззрение ограниченно, люди ищут то, что, по их мнению, является правдой, мол, объясните мне правду?

Проблема в том, что правда – это не концепция. Правда – это опыт. Мы можем прикоснуться к «духовной» истине только тогда, когда проживаем ее, когда «попробуем» правду. Нет смысла говорить: «Я верю в Бога!» Когда человек испытал опыт истины существования Бога, он говорит: «Я знаю, что Бог существует». Практическое обоснование: не нужно говорить, что я верю, будто солнце встает каждый день. Я знаю, что это происходит. У меня в этом нет никаких сомнений.

Люди, познавшие истину духовности, имеют трансцендентный опыт: не нужно ничего доказывать и невозможно объяснить. Не надо никого убеждать. И такие люди не чувствуют себя оскорбленными, если кто-то в них сомневается. Когда мы обсуждаем религию на концептуальном уровне истины, тогда имеет смысл спорить, потому что речь идет о правилах, нормах, политике, поведении, преимуществах и недостатках, затратах и выгодах.

Итак, мы переходим ко второму типу отношений, которые могут быть с Богом: отношениям власти, когда люди указывают Богу, что делать. Они хотят убедить его изменить свое мнение. Они ведут с ним переговоры, льстят ему, приносят жертвы. Как будто Бог – абсурдный садист, желающий, чтобы люди проползали мили на коленях, истекая кровью, чтобы только достичь хоть какого-то счастья. А когда Бог ведет себя не так, как ожидалось, возникает чувство предательства, покинутости и наказания. Подтекст молитвы тех, кто торгует милостями с Богом, может быть таким: «Смотри, у меня рак, но было бы здорово, если бы я вылечился. Я думаю, ты попадешь в яблочко, если сделаешь то, о чем я прошу, тогда у моей семьи и друзей все будет хорошо. Обещаю, я напечатаю несколько священных листовок, раздам их на улице и расскажу о том, что ты сделал. Я попрошу, ты исполнишь. Только представь, сколько людей поверят в тебя, если ты сделаешь все как надо! Ладно-ладно, я ведь просто предлагаю. Ты ведь знаешь: я делаю все, что ты говоришь». И упорствуют в этом глупом разговоре.

Иногда мы думаем, что Бог глух и безумен. Есть люди, которые кричат, которые безумно повторяют одну и ту же молитву сотни раз. У таких людей активна область мозга под названием «мышление Бога», которая может быть больше или меньше по размерам, в зависимости от степени развития критического мышления. Если оно развито слабо, человек принимает решения, которые выходят за рамки его компетенции.

Различные религии говорят разное относительно веры. И иметь веру – не то же самое, что верить. Я узнала об этом от очень мудрого пациента, который после ужасных отношений с семьей стал бездомным. Отношения с друзьями у него лучше, чем в семье. Я спросила его: «Франциско, ты веришь в Бога?» Он ответил: «Я не верю в Бога, нет, у меня есть вера в Бога». Я вопросительно посмотрела на него, и он произнес: «Ты поняла?» Ничего, ничего не поняла… И он пояснил: «Верить можно во что угодно. Я верю в дьяволов, ведьм… Но вера у меня только в Бога».

В этот момент я прозрела. Можно верить во что угодно, в существование чего угодно. Но вера предполагает покорное подчинение. Если у вас есть вера в Бога и в то, что Он сделает для вас самое лучшее, несмотря ни на что, вы будете уверены, что происходящее с вами и есть самое лучшее. Даже если это болезнь, страдание или смерть. Это лучшее. Если мы верим в то, что Бог исцелит нас, то лучший исход болезни – именно исцеление. Когда же у нас есть вера, мы полностью отдаем себя на волю правильного для нас Бога, лишь надеясь на его защиту и заботу. Только он может определять нашу судьбу, то, что нам нужно прожить. В этом – истинный смысл слов: «Да будет твоя воля».

Рассматривая процесс веры как покорность судьбе как высшему замыслу, мы понимаем, что религиозных людей очень и очень мало. Духовный опыт – это истина, которую пережил человек, а не концептуальная истина. Мы можем получить переживание трансцендентности независимо от того, какую религию исповедуем и исповедуем ли вообще. Трансцендентный переход для меня – это наполнение сильным чувством принадлежности, слияния воедино с тем, что пробуждает в нас это чувство. Это море, этот закат или объятие любимого человека будет полным только потому, что я там, и я принадлежу этому моменту, я часть этого моря, этого света, этого неба, этого бриза. Больше нет ни прошлой меня, ни будущей. Я есть переживаемый момент, момент настоящего. Прожив подобное чувство, мы становимся другими, преображенными.

Конец жизни – это опыт, обладающий огромной трансцендентной силой.

Опыт трансцендентного перехода всегда священен. Словно морская вода, соленая в любой точке планеты, всякий раз трансцендентный опыт священен. Всегда. Если бы можно было сделать МРТ в момент трансцендентного перехода, можно было бы быть уверенными: та область мозга, которая окажется активной, – это область священного, ценного, хорошего и истинного для нас.

Не знаю, правильно ли так говорить, но мы должны сомневаться в том, что для нас священно, что для нас Бог. Спрашивать себя, кто он такой, очень опасно, но это рано или поздно произойдет, когда мы столкнемся со смертью – нашей собственной или кого-то близкого. Поэтому стоит подготовиться к этой переоценке веры. Что произойдет с вашей верой в последние моменты жизни, когда придет время признать, что миссия на земле окончена? Страдание может быть спусковым крючком к вашему преображению. Возможно, в этот момент вы познаете совершенно новую версию Бога. Если вы считаете, что у каждого из нас внутри есть Царство Божье, тогда у каждого есть и совершенно уникальная, личная версия божественности. И когда вы уже полагаете, будто знаете все о божественном и священном, и стоите перед умирающим, этот Бог, живущий внутри вас, покажет, кто на самом деле божественный и священный внутри нас.

Однако самая опасная вещь – это когда врач думает, будто точно понимает лучше всех религию, и, как результат, из-за своего религиозного мировоззрения прерывает отношения с пациентом. Это катастрофа.

Было бы намного лучше, если бы все специалисты, работающие в сфере паллиативной помощи, были просто истинными атеистами.

Потому что такие люди испытывают по крайней мере антропологическое любопытство к чужим верованиям. Истинный атеист – миролюбивый парень, уважающий мнение и веру других. Он не судит. Он любопытный. Обращенные атеисты не такие: они фундаменталисты, как и все религиозные деятели, и ведут войны, чтобы доказать, что Бога не существует. Поэтому я рассматриваю обращенного атеиста как религиозного человека. Просто его религия хочет доказать, что Бога не существует.

Медицинские работники, которые оценивают пациента с точки зрения религии, могут быть опасными. Полагая, будто пациент страдает из-за того, что выбрал неправильный духовный путь, они демонстрируют неспособность понять величие каждого избранного пути. Всегда найдется кто-то, кто думает или говорит, что пациент умирает, потому что он не принял Иисуса в своем сердце. И при этом он предполагает, что Иисус, со своей стороны, «не вошел в его сердце», потому что, будь это так, он никогда бы не заставил страдать человека перед лицом смерти. Иисус, Будда, о каком бы духовном лидере вы ни подумали, все они умерли. Смерть – священный акт.

Готовность признавать и попытка вообразить понимание другого – серьезный вызов в духовной заботе. Вот почему я говорю: чтобы позаботиться об умирающем, необходимо избавиться от своих знаний и предрассудков.

Не существует пути, по которому каждый должен пройти, потому что каждый человек – это новая модель жизни, новая вселенная. Эта вселенная – нечто настолько грандиозное, уникальное и сложное, что обнажает нашу малость. Когда вы помогаете близким пациента (особенно родственникам) осознать, насколько грандиозен процесс умирания, ситуация становится понятнее и протекает лучше. Можно отдаться этому течению реки, которая направляется к морю, спокойно, без сомнения, без бега и торопливости, не плывя против течения себя самого. Просто следуя за темпом уходящего человека. В этом истинно человеческом взаимодействии религия по своей сути является прекрасным путем, который соединяется с чем-то священным внутри вас. Может быть, Бог не в другом или в тебе. Возможно, правда в том, что все мы в Боге.

За время работы в паллиативной сфере, ухаживая за столькими удивительными людьми, я поняла: то, что вращает ось духовности внутри каждого из нас, – это Любовь и Истина, которые мы проживаем честно. Любовь, которую мы чувствуем, осознаем, проговариваем и проживаем. Истина, которую мы чувствуем, осознаем, проговариваем и проживаем. Неважно, какая у нас религия, неважно, верим мы в Бога или нет. Если наша духовность основана на Любви и Истине, пережитых, а не только осмысленных, независимо от выбранного пути в жизни все получится. Всегда.

Сожаления

Оглядываться на конечность бытия – вот что больше всего беспокоит. Столкнувшись с осознанием смерти, мы смотрим на жизнь, которая у нас была до этого момента, и пересматриваем сделанные выборы. Наступает момент, когда мы думаем: «Верным путем ли я пошел? Могло ли случиться так, что, если бы я обошел стороной, я был бы богаче, а смерть пришла бы позже?»

Первый вопрос, который мы задаем себе, когда сталкиваемся с конечностью: разве нельзя избежать этого? На ум приходят: «Ой, если бы я не курил, у меня не было бы рака легких!»; «Если бы я не водил пьяным, меня бы здесь не было!»; «Если бы я вел здоровый образ жизни, мои коронарные артерии не были бы забиты!»; «Если бы я не родился в этой семье, у меня не было бы этой болезни!» Когда у нас есть время, мы можем сделать новый выбор, потому что покаяние предполагает, что еще можно вернуться и пойти по пути, который, мы считаем, является правильным. Однако, когда у нас нет времени, наступает классическое покаяние: мы совершили ошибки и обречены. Мы забыли, что, когда мы сделали этот выбор (который теперь считаем неправильным), мы даже не осознавали, что идем неверным путем.

В книге «Пять откровений о жизни» австралийская медсестра Бронни Вэр рассказывает о своем опыте работы с пациентами на последних этапах жизни, известных как терминальные пациенты. Во время посещений их домов она стала замечать, что в разговорах с умирающими периодически повторялись речи, связанные с покаянием. Бронни описывает пять самых больших сожалений людей перед смертью, и это очень точные замечания: я вижу то же самое в своей повседневной врачебной практике.

Первое из этих сожалений звучит так: «Я хотел бы сделать приоритетным собственный выбор, а не угождать другим». Многие люди сожалеют об этом, и, когда приближается смерть, оценивая потраченную впустую жизнь, они хотят вернуть время, отданное другим. Только эти другие ничего не просили – это и был собственный выбор человека.

Почти всегда, пытаясь угодить кому-то, мы делаем это, потому что верим, что таким образом вносим свой вклад в счастье этого человека. А между строк: это действия, подтверждающие нашу важность в чьей-то жизни. Однако использование времени своей жизни для того, чтобы стать важным в жизни другого, – кривая дорожка бытия. Если вы можете быть собой, если именно это заставляет вас полюбить себя, только тогда вы можете быть счастливы, целостны. Напротив, если вам придется стать другим человеком, чтобы полюбить себя, что-то тут не так. Вы почти наверняка пожалеете об этом: невозможно на деле быть тем, кем притворяешься перед другими. Это очень опасный путь.

Возвращаясь к ситуации сопровождения кого-то в момент смерти: важно понять, что человек умирает не для того, чтобы вы чувствовали себя полезными.

Мы приостановили наши неверия и были не единственными.

Нил Пирт

Однако в течение своей жизни вы выбираете «сторонних» бенефициаров своих решений, предлагая это право людям, которые никогда о нем не просили. Например: «О, я буду работать на убой, потому что хочу дать своим детям все самое лучшее»; «Я не буду есть, не буду спать: лишь работать от восхода до заката, чтобы заплатить за очень дорогую школу, чтобы они могли стать врачами, инженерами, юристами». А сын при этом хочет стать артистом или хочет путешествовать и увидеть мир. Мы не ценим решения своих детей: не верим, что они могут принимать их сознательно. Мы не разговариваем с ними и не ищем верных путей. Когда дети выбирают нечто отличное от того, что мы себе представляли, наше разочарование проявляется в возмущении: «Что ты такое говоришь? Я многим пожертвовал ради тебя! Как неблагодарно!»

Однажды я ухаживала за женщиной с тяжелым слабоумием, которая более 20 лет провела в постели, завися от своей дочери. Дочь кричала, что нет, ее мать никак не может умереть, ведь она отдала ей все. «Я отдала за нее жизнь! Когда мне было 20 лет, у меня была запланирована свадьба, разосланы приглашения, церковь готова, все оплачено, а она сказала мне: “Ты собираешься бросить меня? Меня, старую и больную?”» И девушка все бросила. Отменила свадьбу, перестала учиться – все ради заботы о маме. И вот прошло 35 лет. Эта женщина никак не могла понять: как посмела ее мать умереть, после того как дочь отдала ей лучшую часть своей жизни? Какое право она имела умереть теперь?

Конечно, с ее точки зрения, никакого. В отчаянии эта женщина просила меня: «Позаботьтесь о матери, дайте ей морфий, она не может умереть! Интубируйте, делайте все, потому что ей нужно жить. От этого зависит моя жизнь».

Это драматическая история, полная страданий. Когда мать потребовала, чтобы дочь отложила собственную жизнь, та не могла возразить ей, сказать, что позаботится о ней как-то иначе. Дочь приняла шантаж и пожалела об этом. И сожаление пришло слишком поздно, оно превратилось в жалость. Уже не было пути назад.

Разве мы не воспринимаем на свой счет подобные просьбы, даже если они и не столь драматичны, и не проживаем собственную жизнь так, чтобы оправдать чьи-то ожидания? На самом деле мы коллекционируем моменты, в которых принимаем решения, чтобы угодить другим людям. И в конце концов нам придется подвести итоги подобного выбора.

Довольно частое явление в больницах и клиниках для пожилых людей – резкая критика оставления в одиночестве людей на их смертном одре. Но очень важно не делать поспешных выводов. Многие полагают, что больной раком или человек старше 60 лет внезапно становится святым, достойным поклонения и любви всей семьи. Но жизнь устроена не так. Мы развиваем свои отношения, и именно они определят, будем мы наслаждаться хорошей компанией в конце жизни или останемся одни. Какова настоящая история каждого оставленного? Кто этот человек в больнице? Кем мы сами будем в больнице? Мы будем огромным пустым колодцем, который только давал, давал, давал и никогда ничего не получал взамен? Если наш колодец жизни был пуст раньше, пустым он будет и у порога смерти. После такого долгого и трудного пути, оказавшегося столь жестоким, будет очень трудно восстановить отношения и заново пережить важные воспоминания.

Возможно, в конце концов удастся наладить отношения с медицинским персоналом. Многие умирают, получая любовь от тех, кто о них заботится в медучреждении. Довольно часто на больничной койке люди, которых считали трудными на протяжении всей их жизни, в итоге создают прекрасные отношения с нами, опекунами и специалистами по паллиативной помощи.

Тем не менее в тот момент, когда кто-то на смертном одре осознает, что самостоятельно принял решение осчастливить людей, которые этого не просили (и, что еще хуже, оказались не удовлетворены вашими действиями), к нему приходит сожаление, от которого становится слишком больно. Это боль, которую не сможет притупить никакое количество морфина.

Чувства без масок

Еще одно сожаление, о котором медсестра Бронни Вэр упоминает в своей книге и которое я замечаю в своей практике, касается проявления чувств. Бронни говорит именно о «любви», но я распространяю ее мысль на чувства в целом, даже на те, которые считаются плохими.

Мы созданы и обучены контролировать выражение своих чувств. Для этого у нас есть маски и костюмы. Чтобы нас приняли, услышали и поняли, мы можем скрывать многое из того, что чувствуем, полагая, что так сможем защитить себя. На протяжении всей жизни, соприкасаясь с другими людьми, мы испытываем сильную боль, поэтому создаем стратегии, чтобы защитить себя от следующих страданий. «Я сделал это, и мне было больно» и «Я не хочу, чтобы это повторилось» – повторяющиеся мысли, которые возникают у всех нас.

По глупости мы ведем себя так, будто каждый, кто встречается на нашем пути, является клоном того, кто первым причинил нам боль. Мы склонны считать, что все одинаковы. Есть те, кто думает, будто весь мир ополчился на него. Но это не так. Даже настоящий враг не посвятил бы свою жизнь этой миссии. Все хотят быть счастливыми. Даже люди, которые причиняют нам вред, хотят счастливой жизни, полной достижений. Возможно, это величайшее освобождение, которое принесла мне буддийская философия: понимание того, что все хотят быть счастливыми. У худших и лучших людей есть то же желание, что и у меня. Я поняла, что никто в мире не рожден только для того, чтобы сделать меня несчастной.

Боясь разоблачения, мы не говорим о своих чувствах, мы надеваем маску. На протяжении всей жизни собираем маски и используем те, которые лучше всего подходят нашему стилю. Если мы хотим, чтобы нас приняли, используем маску милого, заботливого человека, всегда готового помочь. И нас обожают.

Затем наступает момент, когда мы снимаем маску и предстаем так перед всем миром. Мы обнажены телом и душой. Если мы вели себя хорошо, просто чтобы угодить, то пришло время понять, что нужно быть хорошим по-настоящему, чтобы не встретиться с одиночеством в конце жизни. Правда всегда проявляется во всех наших отношениях: даже если мы сами не осознаем, что фальшивим, другой человек это понимает. В таких случаях люди и остаются одни. В больнице ходит много историй людей, которые помогли многим людям, но почему-то остались одни. Все просто: они помогали с единственной целью – чувствовать себя в безопасности. Не создавали настоящие отношения.

Потребность в эмоциональной безопасности – это черная дыра. Там можно найти все, кроме настоящей привязанности. Вы носите маску хороших отношений и в конце концов приходите к противоположному результату. Эмоциональная сдержанность в качестве стратегии защиты приводит к сожалению, потому что вы переживаете очень интенсивные чувства, но держите их в заточении внутри себя. Лишая других возможности участвовать в ваших великих внутренних потрясениях, вы игнорируете истину о том, что именно эти моменты меняют вас: встреча с вашими собственными ожиданиями, с вашими собственными мыслями, с книгами по саморазвитию, с открытиями, которые приходят во время лекции, – ничего из этого не помогает, если не нужно делиться с другими.

Внутренний мир сам по себе не обладает большим потенциалом трансформации. Зато встреча с другим – да, потому что другой человек может подарить нам ключи от закрытых дверей внутри нас, за которыми хранятся великие откровения и секреты о нас. Может быть, у меня есть ключ, чтобы открыть ваше сердце. У меня может быть ключ, открывающий комнату гнева. Когда видишь меня, думаешь только о том, насколько я невыносима. Тебе неприятно встречаться со мной, поэтому ты злишься.

Точно так же есть люди, которые открывают пространство внутри нас, обнаруживая любовь, мир, радость. Все эти эмоции уже населяют наши сердца, другой не может привнести то, чего в тебе нет. Об этом уже раньше говорили многие авторы, писатели, мыслители, но, когда такое происходит у вас на глазах, в ваших сердцах, это невероятно. Я могу взять то, о чем вы еще не знаете, потому что у меня есть ключ. Я или другой человек. Но только кто-то за пределами вас.

Я это ясно вижу во встречах со смертью тех, кто мне дорог. И внутри каждого из вас находится эссенция осознания того же посредством смерти. Если я смогу открыть правильную дверь, каждый найдет то же, что и я, сможет измениться. Изменения приносят выражение эмоций, и, если вы являетесь орудием этих изменений, ваша жизнь ощущается полной – независимо от того, хороши эти эмоции или нет. Пытаться оценивать то, что мы чувствуем, говорить себе: «Это чувствовать хорошо» или «Испытывать эти эмоции плохо» может аукнуться вам в конце жизни.

«Стоит ли мне поддерживать смерть моей матери?!», «Могу ли я ненавидеть своего отца?!», «Я хочу, чтобы этот человек, которого я должен был так сильно любить, умер». Эмоции возникают спонтанно, бесконтрольно, а мы посредством мысли пытаемся выбрать и сознательно решить, хорошие они или плохие, нужны они нам или нет. Имеем мы право чувствовать их или нет. И мы считаем, что проявлять положительные эмоции правильно, хорошо и приятно, а негативные – недопустимо, нехорошо. Однако в действительности часто преображение человека происходит благодаря негативным эмоциям. Не всегда общение с людьми (они к нам обращаются или мы к ним) проходит весело и просто. Я не говорю, что страдание – единственный путь, но вполне возможно, что оно обладает неоспоримой способностью преображать.

Все великие человеческие драмы похожи. «Я так расстроен из-за большинства людей здесь, но никто об этом не подозревает» – одна из них. «Как же я зол на тебя, но лучше промолчу» – еще одна. «Я не хочу об этом говорить, потому что не могу. Я плохо справляюсь с конфликтами» – столь же часто. Когда мы не проявляем эмоции, они остаются внутри нас. Их энергия не испаряется, особенно когда на возникновение чувства влияют близкие отношения. Попытка «излечения» негативных чувств и эмоций, своего рода их внутренняя переработка, приводит к образованию токсичных отходов, но мы часто этого не осознаем. По-настоящему же исцеляющая процедура – это честное выражение того, что мы чувствуем.

Любовь меня ранит под мышкой, из щели между ребрами. Достигает моего сердца этим наклонным путем.

Я вкладываю любовь в ступку с серым и фиолетовым зерном и растираю пестиком.

Я вымачиваю ее, делаю припарку и кладу на рану.

Аделия Прадо

>

Нужно также понимать, что иметь врагов – это не так уж и плохо. Иногда именно благодаря им мы находим силы и смелость преодолевать препятствия. Наши друзья любят нас такими, какие мы есть. Мы верим, что отдаем друзьям лучшее, но часто именно враги получают от нас самое лучшее. Мы хотим быть счастливее, успешнее, иметь больше сил – больше всего. И именно перед врагами приходится демонстрировать невероятную силу.

Конфликтные ситуации сталкивают нас с тяжелыми переживаниями и людьми, которые явно причиняют нам вред. Эти конфронтации могут стать великим источником преображения, импульсом к раскрытию той силы, которая таится внутри нас. Я имею в виду не месть, но способность использовать и контролировать свою внутреннюю силу.

Даже когда мы испытываем негативные эмоции, с которыми трудно справиться, по сути, мы предлагаем человеку по ту сторону баррикады возможность преобразиться вместе с нами. То есть и мы сами в этот момент открываемся для преображения – и это прекрасно. Чувствуя боль, мы можем исцелить душу, запечатанную внутри печали. Только у тех, кто выжил, есть шрамы. Кто оставил рану открытой – умер в мучениях. Он доберется до конца дороги с последней стеной, сожалея о том, что не проявил эмоции по отношению к людям, которые, возможно, ушли раньше: матери, сыну, жене. Упущенные шансы продемонстрировать то, что мы действительно чувствуем, в полной мере напоминают о себе в конце жизни. Но если еще есть время проявить свои чувства, если мы решаемся на это… О, как прекрасно прожить этот опыт!

Работать, чтобы жить, жить, чтобы работать

Еще одно сожаление касается того, что человек слишком много работал.

Если у нас есть работа, которая дает шанс сделать мир лучше (пусть даже немного, всего для нескольких человек), если мы вовлечены в нее с истинной энергией преображения и реализуем себя, то будем видеть смысл в выбранном пути, даже если он предполагает много работы.

Все мы думаем о жизни как о времени свершений. Есть люди, для которых жить – значит владеть благами. Они работают как безумные, чтобы иметь, чтобы накапливать. Но накапливают они не только материальные блага, но и обиды и кризисы. У них может быть много вещей – и проблем. Однако настоящее сожаление вызывает необходимость использовать маски для выживания в профессиональной среде. Если есть разница между тем, кем человек является в личной жизни, и тем, кто он на работе, он в беде. Он смотрит на эту «сцену», на работающего себя и не узнает. Но находит оправдание: «Этот человек на работе – другое существо, которое выполняет функцию. Я другой». Он далеко, не в том халате, костюме, галстуке и туфлях.

И если вы не умеете работать с любовью, а лишь с отвращением, лучше оставить работу и сесть у дверей храма просить милостыню у работающих с радостью.

Джебран Халиль Джибран

>

Если вы умеете быть собой только в обуви, тогда поставьте ноги на землю, пока не стало слишком поздно, и вы больше не сможете отличить подошву своей стопы от подошвы вашей обуви. Недовольны не только те, кто работает в костюме и галстуке, элегантном платье, спецодежде или халате. Есть много людей, которые трудятся в сфере искусства, в этом шутливом мире, но совершенно несчастны. Мы оцениваем работу друг друга, но правда в том, что каждый знает тяжесть только того бремени, которое несет сам. Есть люди, которые думают, что жизнь других лучше, но это не всегда так. Когда оказывается, что работа отдаляет нас от нашей сути, возникает чувство потраченного впустую времени, особенно если изначально своя суть нам дороже работы.

Но все так же не очень хорошо, если человеку больше всего нравится быть именно тем парнем с работы, особенно если он может ценить себя лишь потому, что работает. Такие люди могут быть потрясающими профессионалами и коллегами, но в личной жизни они – катастрофа. Выходя на пенсию, они словно умирают. Они гораздо более гибко играют свою роль в рабочей среде, чем в самой жизни.

Подобную ситуацию можно часто наблюдать среди медицинских работников. Многие из них совершенно несчастны в своей личной жизни, потому что работают в сфере здравоохранения. Хотя они строго следуют универсальной рекомендации поступать с другими так, как хотели бы, чтобы поступали с ними, в этом акте заботы, жертвенности и полезности есть что-то нездоровое. Они делают для других то, что не могут сделать для себя. А это очень плохое правило.

Сколько раз мы слышим подобные комментарии в этой сфере: «У меня на работе мать потеряла ребенка. С чего бы мне жаловаться на свою жизнь? Ей гораздо хуж». Медицинский работник, который назначает себя на роль спасителя, опекуна, даже если он волонтер, просто что-то отдает другому. Но не встречает другого.

На пути к подлинным отношениям с пациентом у врача есть преграда. Он присутствует в жизни пациента, но носит маску бессребреника: только дает и не позволяет себе получать. В результате теряет шанс по-настоящему познакомиться с человеком, о котором заботится, и в конце концов чувствует себя опустошенным.

И наоборот, когда медик выполняет свою работу с подлинным присутствием и открыт для возможности обмена знаниями, преображения, он чувствует себя обновленным в конце дня. Я ухожу из дома в шесть утра и почти всегда возвращаюсь после 23:00, порой под конец дня я заметно устаю. Но моя внутренняя энергия всегда на высоком уровне. И я всегда ощущаю свою целостность. Да, я устаю физически, как и все остальные, кто перемещается по Сан-Паулу – часы в пробках, повышенная бдительность из-за страха ограбления, – но заботиться, делать что-то для других и оставаться открытой для изменений никогда меня не утомляло. Конечно, бывают дни, когда я не хочу открываться. Это значит, что возникла какая-то личная проблема, тогда я первая распознаю ее признаки и сворачиваю свои планы. Если я чувствую, что не могу присутствовать рядом с другим, что мне нужны моменты уединения, я так и поступаю. Занимаюсь терапией, медитацией, искусством и поэзией: любой деятельностью, которая может связать меня со своей сутью, учит меня и дает полную уверенность в том, что мир вращается, даже если я не подталкиваю. Это настоящий вызов для человека в сфере ухода за больными, который думает, что все держится лишь на его контроле. Такие люди, приближаясь к смерти, чувствуют, что жизнь им чем-то обязана.

Работа – это тема, которая непременно сопровождает кризис умирания, но почему? Сколько времени в жизни мы проводим на работе? Большинство из нас тратит на нее не менее восьми часов, около 30% всего времени, не говоря уже о переработках и времени, которое тратим на повышение своих профессиональных навыков. Медитируем, чтобы быть более сосредоточенными и внимательными, занимаемся спортом, чтобы чувствовать себя лучше, и все это – чтобы работать усерднее. Путь может быть правильным, но причина его выбора – нет.

Делать добро, чтобы быть счастливым в жизни, и делать добро, чтобы преуспеть на работе, – не одно и то же. Если вы выбираете уход за собой не ради удовольствия от массажа, а для того, чтобы спина не болела, чтобы (в свою очередь) лучше поработать на следующий день, то, возможно, с вашими приоритетами и мотивацией что-то не так. Люди, полностью посвящающие себя работе, сожалеют об этом перед смертью, особенно если причиной такого поведения был страх. Страх не иметь денег, не обеспечить детей образованием, остаться без жилья. Такие люди полагаются на старую формулу: «Надо работать». И они идут дальше, полагая, что помогают кому-то, кто не просил об этом. Ну и что же они будут делать, когда перед ними появится стена?

Я представляю, что на моей стене будет зеркало, которое заставит меня посмотреть себе в глаза и спросить: «Как ты сюда попала?» Придется объяснять самой себе дорогу. Не нужно будет объяснять сыну, родителям, друзьям. Не нужно начальнику или коллегам, которые хотели выбить почву у меня из-под ног. В конце буду только я, без посредников.

Мне нужно понять свою смерть, потому что она моя. Стена моей смерти не принадлежит моему сыну, мужу, отцу, матери или начальнику. Это мой путь.

Вопрос о работе требует того же подхода. Размышления о ней в этом ключе могут изменить вашу жизнь до того, как вы действительно встретитесь со смертью. Не нужно много времени, чтобы изменить жизнь. Вопрос работы, конечно, влияет, помимо прочего, и на финансовое положение. Все, что мы получаем за свою работу, обладает той же энергией, что мы вкладываем в труд.

Несколько лет назад мою подругу-медсестру повысили до руководящей должности в большой больнице. Единственное, что мне удалось сказать ей, было: «Обрати внимание на то, что ты собираешься делать с этой новой жизнью». Зная, насколько она добра и чистосердечна, я сочувствовала ей: в конце концов, я знала, что жизнь, которая ожидала ее, будет более наполнена печалями и проблемами, несмотря на переполненный банковский счет. Возможно, ей еще придется потратить свою новую зарплату на терапию, лекарства и, что более серьезно, на химиотерапию, которую уже пришлось пройти через два года после получения должности. Энергия, которая исходит от работы и не приносит смысла в нашу жизнь, плохая. На заработанные таким трудом деньги мы будем покупать еду, которая быстрее портится, купим постоянно ломающуюся машину, пойдем в спортзал, на который не будет времени. Мы купим одежду, которую не будем носить, и курсы, которые забросим.

Избирательная близость

Четвертое сожаление, описанное Бронни Вэр, – о недостаточном количестве времени, проведенного с друзьями.

Появился Facebook – и вместе с ним ощущение, что мы всегда на связи с друзьями.

Я одна из тех, кто ощущает, будто находится рядом с друзьями, заходя на их страничку в Facebook. Я хорошо пользуюсь этим инструментом и действительно наслаждаюсь любым временем, когда могу пообщаться с дорогими, но далекими людьми. Есть те, кого я очень люблю, но с кем не могу физически быть близко из-за своего образа жизни. Я слежу за фотографиями взрослеющих детей, важных моментов, обнаруживаю общие вкусы в музыке и поэзии и каким-то образом чувствую себя частью этой параллельной вселенной. На определенном уровне я действительно встречаюсь с этими людьми.

Тем не менее я считаю, что быть с друзьями в одном пространстве жизненно необходимо. С ними мы строим более честные и прозрачные отношения, что не всегда возможно в семье. И именно другу у нас есть шанс прямо сказать, если он что-то сделал не так или нам это не понравилось. И все будет в порядке, они выдержат критику. В общении с друзьями мы хотим, чтобы наши возможности и чувства уважали, и так оно и происходит. Члены семьи не всегда самые милые люди в мире.

В Бразилии можно пересчитать по пальцам тех, кто любит проводить Рождество в кругу родных. Многие делают, поскольку чувствуют себя обязанными – без удовольствия, без радости.

К сожалению, если человека настигает серьезная болезнь, у него становится больше свободного времени. И тогда появляется необходимость в компании друзей, для которых он останется все тем же приятелем, несмотря на болезнь, несмотря на страдания. Мы и сами хотим узнать себя прежнего в глазах друзей, потому что так заново откроем для себя свою историю, свое значение в мире. Находясь с друзьями, мы часто испытываем состояние приятного беззаботного присутствия в моменте. Поэтому при приближении к смерти так сильно ранит сожаление о том, что мы не посвятили им больше времени.

Вы с сожалением думаете: «У меня было свободное время на протяжении всей жизни». Но на самом деле это не так.

Некоторые сожаления – пустая трата времени в конце жизни. Нет никакого смысла страдать из-за них. Как правило, невозможно знать заранее, что выбранный путь – неверный. Но мы знаем об этом постфактум – и сожалеем. Это все равно что играть в лотерею и говорить: «Я поставил на 44, а выпало 45. Чем я думал, что не поставил на 45?!» Простая правда в том, что мы не поставили 45, потому что думали, что будет 44!

Несправедливо осуждать себя за прошлые действия, основываясь на знаниях, которыми вы располагаете сейчас.

– Кто такой друг?

– Это другой я.

Зенон Элейский

Когда начинаются терзания вроде «Я должен» или «Я мог бы», самое время поднять зеркало и сказать: «Не поступай так с собой». Вы приняли идеальное решение исходя из имеющихся на тот момент обстоятельств. Возможно, некоторые могли бы сказать: «Если бы я знал, что что-то пойдет не так, я бы сделал это по-другому». Но ведь не знал! И возможности узнать не было.

Если мы действительно осознанно принимаем каждое решение в своей жизни, опираясь на мысли, чувства, голос разума и отношения, можно избежать некоторых из перечисленных мною сожалений. Но в свое время вы приняли решение, которое считали лучшим в тот момент.

Сделаться счастливым

Последнее сожаление, которое, на мой взгляд, резюмирует все остальные, звучит так: «Я должен был стать более счастливым человеком». Многие думают, что счастье – это просто радость и удовольствие. Но на самом деле часто его можно достичь после преодоления очень трудного жизненного периода, после важных и напряженных моментов, которые мы проживаем, проливая кровь, пот и слезы, но выходим из которых целыми. Покрытые шрамами, но выжившие. Лучше и сильнее, чем прежде. Это приносит состояние полного счастья.

Существует связь между тем, чтобы помочь умирающему, и тем, чтобы стать более счастливым. Помощь влечет за собой видение этого человека в целом и себя как равного ему, потому что тоже когда-то умрешь. Помогая человеку, мы находимся рядом с ним, а не внутри него. Если мы находимся целиком лишь в пределах собственного страдания, то используем умирающего человека для самореализации. Жестоко, но это правда. Будь вы социальным работником, медсестрой, врачом, ребенком или супругом умирающего человека, остерегайтесь использовать его для придания значимости собственным действиям. Необходимо сострадание, чтобы оставаться в священном пространстве отношений с другим.

Итак, что можно сделать, чтобы потом обо всем не пожалеть? Многие понимают, что приводит к сожалениям, но как же этого избежать? Я не думаю, что существует формула или пошаговое руководство, но одна книга изменила меня в этом отношении: «Четыре соглашения. Тольтекская книга мудрости: практическое руководство по достижению личной свободы» мексиканского писателя Дона Мигеля Руиса.

Во-первых, автор предлагает быть безупречным в употреблении слов. Слово обладает силой преобразования и разрушения, намного большей, чем любая терапия, хирургическое вмешательство или лекарство. И оно воздействует еще сильнее, когда получает голос. Когда мы озвучиваем то, во что верим, слово вбирает в себя часть нас самих. Я имею в виду не только хорошие слова. Иногда нужно сказать: «Ты поступил нехорошо!» Однако в зависимости от того, как мы это скажем, услышавший критику может или согласиться с ней, или рассердиться. Если вы не можете найти подходящее слово, молчите. Молчание обладает такой же силой. Когда действительно зла, я предпочитаю ничего не говорить. А если кто-то спрашивает: «Ты что, ничего не скажешь?» – я осторожно отвечаю: «Мне сейчас нечего сказать». Уверяю, такое многозначительное молчание сложно нарушить. Это молчание, полное слов, которые не должны быть высказаны, которые никто не хочет произносить. Это идеальный огнетушитель для такого пожара. В лесу понадобится вода, электричество нужно тушить пеной, а огонь слов требует тишины.

Никто не может сделать нас несчастными, только мы сами.

Иоанн Златоуст

Во-вторых, Дон Мигель Руис советует: не торопитесь с выводами. Я встречаю вас на улице и не здороваюсь.

Вы можете подумать: «Что-то не так сделал или сказал во время последней нашей встречи». Самые масштабные ссоры начинаются со слов: «Мне показалось, что ты…», «Я думал, что ты…» Эта паутина выводов окутывает и душит нас, исключая реальное мнение другого человека. Окружающие нас люди становятся простыми персонажами в сумасшедших историях, которые мы сами придумываем. Самый простой способ избежать этого – сказать: «Ана, почему ты вчера не поздоровалась со мной?» И я могу дать немыслимый ответ лукавому уму: «Слушай, извини, я сильно опаздывала и ничего вокруг не замечала… Я тебя не увидела!» Все может оказаться проще, чем мы думаем.

Третье, что советует автор книги: «Не принимайте ничего на свой счет». Это очень сложно. Человек с заниженной самооценкой считает, будто все думают, что он ужасен. На деле все просто живут своей жизнью, но он воображает, что они только и заняты тем, что обсуждают его незначительность. Низкая самооценка – это искаженный эгоизм. Мы не такие особенные, чтобы все думали о нас, пусть и не очень хорошо. Мир не вращается вокруг одного человека или вопреки ему. Верно и обратное: комплименты также не следует принимать на свой счет. Если кто-то считает вас важным и интересным, это не обязательно связано с вами. Это связано с тем ключом, который у нас есть и который открывает дверь к благополучию хвалящего. И снова все просто.

Делая поспешные выводы и принимая все, хорошее или плохое, на свой счет, мы часто принимаем неправильные решения, о которых позже сожалеем.

«Делать все, что в ваших силах» – это четвертое правило Дона Мигеля Руиса. Иногда лучшее, что вы сейчас можете сделать, – это быть в плохом настроении, не выходить из дома и злиться. Если у меня был трудный день, я прихожу домой и прямо говорю детям, мужу или друзьям: сегодня я не в порядке. Загадочным образом посуда оказывается вымыта, мой кофе готовится, появляется чай, кто-то играет мою любимую песню. Я получаю улыбки и ласку. Волшебно осознавать свое состояние и не скрывать его от других.

Несколько лет назад меня назначили координировать работу бригады по уходу на дому. Я предложила новые правила: когда люди приходили на работу, они должны были выбрать знак, отображающий их внутреннее состояние в тот день. Он размещался на значке или на внутренней доске объявлений с именами всех сотрудников. Зеленый цвет знака говорил, что у человека все в порядке, желтый – о состоянии «более или менее», а красный появлялся в день, когда сотрудник встал не с той ноги. Обычно у меня хорошее расположение духа, но бывают и тяжелые дни. И, выбирая красный знак, я знала, что это простое действие может улучшить мой день. Кто-нибудь, проходя мимо моего столика, мог застенчиво улыбнуться и сказать: «Мне нужно поговорить с тобой кое о чем важном, но, может быть, завтра будет лучше». Бывали подбадривающие интонации, кофе, чай. Полуулыбки, кивки издалека. Это было волшебно. При этом сотрудники могли менять свои знаки в течение дня. Плохо начавшемуся дню не суждено было плохо закончиться, и очень редко кто-то проводил весь день с красным значком. Выбирая знак, я осознавала, что причина моего состояния во мне же. Делать все, что в ваших силах, – это обращать внимание на свое состояние, чтобы сделать все, что в ваших силах. Когда вам плохо, лучше ничего не делать, молчать или предупредить, что с вами не все в порядке.

Вашу жизнь (и ее конец) улучшит понимание того, что все, сделанное вами, – правильно или нет – было из лучших побуждений, что вы старались изо всех сил. Позже вы можете думать, что могли бы поступить иначе, пойти другим путем, но в тот момент вы сделали все возможное.

Вероятно, самый простой способ жить хорошо – это включить следующие пять пунктов в свою повседневную жизнь: проявлять эмоции, позволять себе быть с друзьями, делать себя счастливым, уважать собственный выбор и работать с тем, что имеет смысл в вашей жизни и не только в рабочее время. Без сожалений.

Ныне отпущаеши. Пожелайте мне счастливого пути, братья!

Кланяюсь вам всем и удаляюсь. Вот я возвращаю ключи моей двери и отрекаюсь от всех прав на мое жилище. Только прошу у вас несколько ласковых слов. Мы были соседями долго, но я получил более, чем мог дать. Вот наступает рассвет, и светильник, озарявший мой темный угол, иссякает. Слышу призыв и отхожу в путь мой[13].

Рабиндранат Тагор

Наши ежедневные смерти

Мы тратим свою жизнь, пытаясь научиться побеждать. Ищем курсы, книги, тысячи приемов, как заполучить товары, людей, выгоды, преимущества. Есть много уроков об искусстве побеждать, но как насчет искусства проигрывать? Никто не хочет об этом говорить, но на деле мы проводим много времени своей жизни в больших страданиях, утрачивая имущество, людей, положение, мечты. У человека есть тысяча причин мечтать, но, теряя мечты, мы не должны терять рассудок. Мы живем в поисках формул, которые покажут нам, как завоевать любовь или найти дело всей жизни. Но никто не пойдет на курс под названием «Как правильно проигрывать» или «Как лучше терять что-либо в своей жизни».

Однако умение проигрывать – это искусство тех, кому удалось в полной мере использовать в жизни то, что они приобрели.

Каждую символическую смерть, каждую экзистенциальную утрату, будь то отношения, работа или определенность, нужно осмыслить по крайней мере тремя способами. Первый касается прощения самого себя и другого. Второй – осознания того, что хорошо прожитое не будет забыто. Третий – уверенности в том, что вы повлияли на ситуацию, оставив наследие, отметку, которая изменила человека или ту реальность, которая останется после вашей жизни. Принятие потери играет жизненно важную роль в жизни.

Без уверенности в том, что что-то закончилось, трудно приступить к новому проекту, новым отношениям, новой работе. Мы оказываемся в ловушке «мне следовало бы» и «я бы мог». Мы застреваем в «а что, если?». Как будто останавливаем свою жизнь между выдохом и вдохом: воздух уже покинул легкие, но мы не впускаем новый, задерживаем последний вдох.

Этого момента в жизни следует опасаться больше всего и избегать. Когда вы заканчиваете отношения, но не можете смириться с этим, вы оказываетесь в ловушке. Вы становитесь эмоциональным зомби. Если отношения умирают, а мы стараемся сохранить их, они гниют внутри нас и загрязняют всех остальных. Понятно, что переживать потерю гораздо труднее, чем присутствовать на ее поминках, но преодолеть потерю намного проще, чем находиться в невыносимой атмосфере эмоционального гниения.

С этими символическими потерями иногда труднее справиться, чем с реальной смертью. С последней не поспоришь. Но смерть отношений, работы или карьеры может создавать впечатление, что на самом деле это еще не конец – что-то еще можно сделать. И мы фантазируем, полагая, что это каким-то образом все-таки произойдет. Мы достигаем стены, но не можем ни перепрыгнуть ее, ни обойти. Нужно посмотреть правде в глаза и признать, что это конец.

Вы сможете перейти к следующему этапу жизни только в случае истинности одного из трех условий: вы простили, вы оставили свой след или восприняли опыт и извлекли из него возможные уроки. Это отражается в том, как протекает скорбь, не относящаяся к смерти как таковой. Сначала вы спрашиваете себя, есть ли о чем сожалеть, есть ли что-нибудь, что способствовало этой смерти: возможно, вы сказали то, что не должны были, или не сказали, что должны. Если это так, возникает чувство ответственности за эту смерть. Так возникает сожаление.

Второй вопрос: не будем ли мы забыты. Особенно это важно в случаях с бывшими супругами. Некоторые делают все, чтобы вечно присутствовать в их жизни, – не хотят быть забытыми. Но на деле оставляют лишь глубокие следы ненависти и жажды мести. Было бы гораздо лучше, если бы такие люди напоминали о себе не злом, а добром, которое они сделали.

Выполнение третьего условия может дать опыт бессмертия. Мы идем дальше, но оставляем что-то от нашей сущности, нашей истории в том времени, в той среде, в том человеке, который покидает нашу жизнь.

Поговорим о завершении рабочих отношений. Качество этой «смерти» зависит от того, кто решился на нее. Если человек самостоятельно решает уволиться, она более спокойная. Он стоит лицом к стене, понимая, что этот этап окончен, и уже ищет другие горизонты: отдых, новое направление деятельности, новую должность, которая приносит больше денег или больше власти. Прежняя работа умрет в заданную дату и время – все под контролем. Если же человека увольняют против его желания, боль сильнее, и ему нужно придумать, как пережить окончание этого этапа.

Самая сильная боль возникает, когда человек внезапно осознает, что мир не крутится вокруг него. И лучший способ остаться в живых, несмотря на все эти «смерти», случающиеся на протяжении жизни, – присутствовать в них. Если мы с головой погружаемся в любовь, она может оставить нас в одиночестве. Если мы осознанно воспринимаем все, что дают эти отношения, мы свободны. Нас ничего не держит, не осталось нерешенных проблем. Это посвящение себя не чувству, но опыту, которое позволяет не иметь привязанности. Вступая в отношения, устраиваясь на новую работу, приобретая положение, мы привносим в эти сферы жизни лучшее, что есть в нас. Мы меняемся, отдаваясь этому опыту, но в итоге придет время все закончить. Мы идем своим путем, унося с собой то, чему научились, и это заставит нас вступить в другие отношения, найти другую работу, другую мечту.

Попытка контролировать ситуацию только мешает испытывать полную вовлеченность. И из-за этого мы не можем преобразиться и застреваем в этом узле непрожитого в полной мере времени, лишаясь опыта познания нового, другого. Работа «на всю жизнь» еще никого не делала счастливым. Карьере, которую вы решили бы строить до конца жизни, не суждено оставить наследие.

Всякий раз, когда хотите, чтобы что-то было вечным, вы рискуете не получить от этого счастья сегодня, просто потому что ожидаете это счастье в будущем.

Мы все время строим, ремонтируем, думаем о будущем: «Вот когда компания будет моя, все будет иначе». Ради будущего мы встречаемся с людьми, которые сейчас не приносят нам никакой радости. «Но когда мы поженимся, все будет по-другому», «Когда появится ребенок, все будет по-другому». Мы все время думаем, что все изменится, все будет иначе. Но не сейчас, а когда-нибудь потом. А затем, когда наступает смерть, умирают и настоящее, и нафантазированное будущее.

Смерть прошлого – это сожаление о потраченном зря времени. Можно хорошо справляться со смертями повседневной жизни, если перестать жить счастливо только в мифическом будущем.

Если меня сегодня уволят: стоила ли моя работа потраченного времени? Если я оглянусь назад и скажу: «Какой ужас! И я это терпела! Брак, работа… На это я отдала годы жизни?! Только посмотрите, что они со мной сделали! Я не должна была этого делать, не должна, не должна!» – то время было потрачено впустую. Я собственноручно убила годы своей жизни. Всегда остается не первое, а последнее впечатление. Мы встречаемся с самым удивительным человеком в нашей жизни, женимся или выходим замуж, но потом он нас сильно подводит. Мы перестаем его узнавать, он становится для нас чудовищем. Остается только последнее впечатление.

Так что же произошло перед этим невероятным превращением хорошего человека в монстра? Могло ли все быть просто ошибкой, вызванной нашими поспешными выводами и личным восприятием ситуации? Правильно ли мы выстраивали общение с ним или использовали слова, способные превратить любого ангела в дьявола? Мы действительно старались изо всех сил, чтобы воспринять лучшее от другого человека, даже если он не оправдал ожиданий? Как встреча с ним изменила нас? Кем мы стали, пройдя через эти отношения? То есть важно понять, какое наследие осталось после них. Если вы заканчиваете отношения, стирая из памяти все время, которое провели с человеком, лишаясь этого наследия, то разрушаете часть собственной жизни. Это великая дилемма для всех, кто переживает символические «смерти».

Ожидание потери, даже если она не происходит, или реальное ее переживание станет менее болезненным, если мы преобразимся от полученного опыта и, если возможно, преобразим другого. Вот почему необходимо очень хорошо подумать, прежде чем начинать отношения и вешать на них ярлык «на всю жизнь». В основном потому, что нет ничего окончательного, кроме уже пережитого опыта. Ни отношения, ни работа, ни избранник – ничто не вечно. Все закончится. А вот как – хорошо или плохо, – будет зависеть от того, как мы проживем каждый из этих аспектов. Если все закончится плохо, придется потрудиться, чтобы начать все заново.

Первый шаг к тому, чтобы научиться проигрывать, – это признавать проигрыш. Если все кончено, все действительно кончено. Открыто смотреть в лицо финалу – это то, что вы развиваете в течение своей жизни, вы учитесь видеть правду. Я не имею в виду умение видеть в конце новое начало – скорее видеть правду с любовью, без гнева. И чтобы быть любящими с тем, кто нас предал, с начальником, который унижал, с работой, которая делает нас несчастными, мы должны прежде всего обладать состраданием к себе. Вы должны понимать, что сделали какой-то неверный выбор или решили строить отношения с токсичным человеком, потому что в то время проблема казалась настолько далекой, насколько вы не смогли ее предвидеть.

Поэтому, прежде чем сердиться на человека, который обидел нас, давайте посочувствуем самим себе за то, что пережили эту историю. Каким-то образом она может сделать нас лучше, а не ожесточеннее, несчастнее, не более непригодным для других отношений или другой работы.

Если вы не можете принять смерть человека, сложнее будет пережить траур. Но когда меньшие «смерти» не принимаются, это приводит к «утрате пригодности». Мы становимся непригодны для новых отношений, для новой работы, новых проектов, потому что разрушили себя вместе с предыдущим опытом. Мы сами выбираем быть жертвами. Хотя и не должны этого делать.

Когда мы становимся жертвами потери, какой-то символической «смерти», когда мы делаем выбор, основываясь на неправильных мотивах, боль от этой потери неизбежна. Если мы выбираем угождать другим, если делаем что-то, только чтобы чувствовать себя любимыми и принятыми, то к моменту завершения истории отношений, работы и так далее будем находиться в состоянии войны. Будет идти война за власть, зависящую от признания нас жертвой. Часто мы попадаем в эмоциональную ловушку или на неперспективную работу, потому что поверили, когда нам сказали: «Без тебя этот проект не заработал бы», «Мне нужно, чтобы ты жил» или «Ты очень важен для меня». Наше эго взлетает высоко, вероятно начиная историю сокрушительной неудачи, которая через мгновение толкнет нас в бездну.

Мы знаем, что стоим на краю пропасти, и все же решаемся сделать шаг. Сколько раз в жизни вы этого не делали? Вы видите, что корабль идет ко дну, хотите сойти, но затем делаете это ошибочное усилие. «Нет, теперь я капитан», – говорите вы себе. «Я главный, и теперь все получится»; «Эти отношения зависят от меня»; «Эта семья зависит от меня, и я сделаю так, чтобы в ней все было хорошо». Мы превращаем реальных людей в персонажей своей истории, ожидая, что они будут вести себя так, как мы предполагаем. «Тебе здесь плохо, поэтому я переведу тебя туда», – мысленно говорим мы. Часто ваши неудачи, особенно эмоциональные, идут следующим путем: вы сами создаете ситуацию, в которой человек сделает что-то, чтобы причинить вам боль. Вы часто повторяете один и тот же шаблон, чтобы подтвердить идею, которая, по вашему мнению, должна сработать. Затем, когда этого не происходит, вы снова опускаетесь на эмоциональное дно, потому что оно кажется самым безопасным и знакомым местом.

Большой вызов – жить правильно. Позиция жертвы очень опасна, поскольку не дает возможности преодолеть боль. Вместо того чтобы брать на себя вину за причиненный вам кем-то вред, стоит подумать: «Со мной плохо обращались, унижали. Что мне теперь с этим делать?» Ведь все уже свершилось. А месть и боль не исцеляют. И они не изменят пережитый опыт. Поэтому важно понять, что делать именно с ним. В этом настоящий контроль.

Все должно быть таким, какое есть.

Клариси Лиспектор

Свобода воли не имеет ничего общего с тем, что происходит в вашей жизни. Никто сознательно не выбирает рак, слабоумие или смерть в автомобильной аварии. Существует убеждение, что мы сами выбираем жизнь, которая у нас есть, а также отца, мать, жизненный опыт. Но на самом мы решаем только то, как этот опыт прожить. Если умирает любимый человек, он не воскреснет из-за того, что мы познали дзен или, наоборот, сильно расстроились. Мы получаем этот опыт независимо от своего желания. Человек остается частью нашей жизни благодаря тому, что мы вместе пережили. И так будет всегда.

Так или иначе нам придется преодолеть переходный этап. Люди, которые сопротивляются этой «трансгрессии»[14], не смогут преобразиться для следующего шага. Это все равно что застрять в родовых путях. Они покинули одно место, но отказываются добираться до другого. Застряли в личном лимбе.

Символические «смерти», пожалуй, самые драматические, потому что мы полностью осознаем происходящее только постфактум. Вверить себя этой боли – лучший способ избавиться от нее. Вы прекратили отношения? Переживите горе утраты отношений. Вас уволили? Позвольте себе скорбеть об этой потере. Проживайте, переживайте эту боль, не убегайте, трусливо преуменьшая пережитое. Если это был опыт 25 лет брака, 30 лет отношений или работы, нельзя просто взять и вычеркнуть все это время.

Когда мы начинаем новую историю, лучший способ прожить ее – с мыслью, что она закончится. Необходимо прожить ее интенсивно, чтобы в нужный момент сказать: «Это того стоило! Я оставил наследие и преобразился… Меня не забудут. Я выложился на полную, старался добиться успеха, я вступил в отношения, чтобы дать лучшее, что есть во мне».

Вы должны взять из пережитого опыта те изменения, которые он произвел в вас. Вы несете с собой не прошлое, а его продукт… Который появится только в том случае, если действительно произошла встреча с другим, если вы действительно полностью погрузились в нее.

Гораздо легче оплакивать великую любовь, чем сложные отношения. Самые тяжелые последствия возникают из-за неоднозначных отношений, в которых были и любовь, и ненависть и осталось слишком много сора. Когда есть любовь, «смерть» отношений ее не убивает. Однако если это трагическая история о работе, где мы многих обошли, где проводили бессонные ночи из-за какого-нибудь ненавистного проекта, горе ценнее, потому что вы поставили на карту очень важные вещи: свой характер, имя, чуткость, качество своей жизни… Когда нас увольняют, мы думаем: «Я заплатил высокую цену за все эти годы». И, потеряв любимую работу, которая нас изменила, на которой мы выросли, благодаря которой лелеяли мечты, конечно, мы ощущаем боль. Но еще мы знаем: «Все, чему я научился, того стоило!» Это осознание переносит нас в мир, который еще более реален и насыщен, чем тот, в котором мы жили раньше.

Самый нежный процесс восстановления после «смертей» и смерти – идущий изнутри вас.

Если вы желаете переродиться, то все, что только можно сделать, – это любить.

Мы можем выбрать, как умереть: соображения о завещании

Разговор о смерти между врачом и его пациентом никогда не бывает легким. Зачастую он даже отсутствует, несмотря на очень серьезное заболевание пациента.

Проработав много лет в сфере паллиативной помощи, я разработала свои методы, позволяющие мягко подойти к этой теме с пациентами и их семьями. Я даже решила создать руководство для использования в повседневной практике.

В сотрудничестве с другом, юристом, изучившим ортотаназию, я составила документ о предварительных распоряжениях и завещании. Введя разговоры о смерти по своему руководству в ежедневную практику, я обнаружила, что эта тема приветствуется пациентами, если делать все правильно, постепенно в течение двух-трех бесед.

Первый разговор – момент торжественный, его нельзя рассматривать как рутину. И мы решили начать внедрение моей практики в большом учреждении для престарелых, добавив четыре новых вопроса к вступительному собеседованию пациентов. В итоге вместе с остальными они заняли 19 страниц. И очень часто можно было заметить, что пациенты отвечали на все, кроме новых четырех вопросов – они просто игнорировались. Первыми возразили против них сами гериатры: «Представьте, что думает пациент, когда мы спрашиваем его о чем-то подобном?» Соответственно, они решили поместить вопросы о смерти не отдельно в конце, а среди других, более простых вопросов – об обновлении данных о вакцинации и анамнезе.

Результат был примерно таким: «Вы вакцинированы? Вам когда-нибудь делали операцию? Курите? Есть ребенок? Если у вас случится остановка сердца, вы хотите, чтобы вас реанимировали? Вас уже госпитализировали?»

Это было почти забавно: мы словно говорили об огромном слоне посреди комнаты, делая вид, что это всего лишь муха. Все эти ухищрения заняли много времени, но все же вопросы остались без ответов… До тех пор пока главный врач не решил провести открытую лекцию для пациентов и членов их семей. Темой была «Человеческая смертность». Тогда я впервые читала лекцию для непрофессионалов. Признаюсь, это был один из самых невероятных моментов в моей жизни: десятки пожилых людей приветствовали меня и благодарили за смелость открыто говорить о том, что им так нужно было услышать. После этого мои вопросы вновь были заданы, и наконец они получили ответы.

Разговор о предварительных распоряжениях, о том, чего человек хочет и не хочет в конце жизни, должен происходить в первую очередь среди членов семьи в нейтральной обстановке, в то время, когда заболевание не в острой фазе и не прогрессирует. Он должен происходить в обычной семейной обстановке и восприниматься скорее философски.

Часто врач паллиативной помощи – не тот человек, с которым у больного будет возможность поговорить об этом впервые. Первоначальный разговор о смерти и предварительных распоряжениях должен проводиться клиницистом, гериатром или любым другим врачом, готовым диагностировать серьезное и неизлечимое заболевание.

Но, как правило, врачей не учат в университете, как говорить о таких вещах с пациентами. Они знают, как говорить о болезнях, но не знают, как говорить о страданиях.

О смерти и смертности можно научиться говорить только тогда, когда обучаешься паллиативной помощи.

Это означает, что 99% врачей не знают, как это делать, потому что 99% врачей не проходят обучение по паллиативной помощи. И даже если бы они захотели, в Бразилии по-прежнему не хватает вакансий, чтобы оказывать поддержку и давать рекомендации всем этим людям, которые понятия не имеют, что значит заботиться о умирающих.

Я думаю, что, если общество в Бразилии решится сделать этот момент более понятным с культурной точки зрения, более ясным в жизни каждого человека, возможно, в будущем врачам будет проще предложить заботу о сохранении достоинства жизни умирающего.

Я хочу оставить здесь исторический обзор ситуации, которая сейчас сложилась в Бразилии в отношении паллиативной помощи. Моя страна – одна из тех, которые предлагают правовые и этические основы для оказания качественной паллиативной помощи. У нас есть единый Кодекс медицинской этики, в котором есть конкретный раздел «Паллиативная помощь». У нас есть Федеральная конституция, которая поддерживает эту практику. У нас есть Право на достойную жизнь. И я уже не раз разговаривала с пациентами отделения паллиативной помощи и их семьями, которые знают о желаниях своих близких. Каждый разговор я описываю в медицинской карте, предлагаю пациентам и их близким ознакомиться с документом о предоставлении паллиативной помощи и предоставляю им выбор, подписывать его или нет. В медицинском описании я ясно даю понять коллегам: «У пациента есть разрешение на естественную смерть».

В нашем гражданском кодексе говорится, что никто не может подвергаться пыткам. Держать пациента в отделении интенсивной терапии без возможности сохранить ему жизнь, сохранив ее качество, – это пытка. Бесполезное и мучительное лечение – это пытка.

Часто те, кто занимается паллиативной помощью в Бразилии, опасаются преследования за убийство. Под убийством я понимаю ситуацию, при которой, если бы преступление не произошло, человек остался бы жив. Однако это никак не относится к неизлечимо больным пациентам с серьезным, смертельным заболеванием. Его убьет болезнь, а не забота по уменьшению страданий. У нас до сих пор не существует законов, заставляющих кого-то жить вечно. Болезнь убивает, и за это не будут преследовать по закону.

Предлагая настоящую паллиативную помощь, мы не пропагандируем смерть пациента. Это кардинально отличается от эвтаназии.

В повседневности бразильских больниц до сих пор существует плохая практика оказания такой помощи. Поскольку врачи не знают, как лечить, они в итоге рекомендуют паллиативную седацию почти всем пациентам, страдающим неизлечимой болезнью.

Однако специалисты же по паллиативной помощи борются за то, чтобы назначать паллиативную седацию исключительно для критических состояний. Сегодня в Бразилии паллиативная седация показана при страданиях, которые не поддаются лечению. Врач не знает, как ухаживать, не знает, как избавить пациента от боли, затрудненного дыхания. Он не знает, как работать в команде, чтобы должным образом оценить и облегчить экзистенциальные и духовные страдания пациента. Из-за отсутствия знаний и навыков врач рекомендует седативные препараты, потому что не может справиться с процессом смерти своего пациента каким-либо другим способом.

В Бразилии на данный момент существует избыток показаний к паллиативной седации, всегда запоздалой. Человек долгое время терпит абсурдность происходящего и накануне смерти получает успокоительное, словно последний акт сострадания.

– Что самое удивительное в мире, Юдхиштхира?

И Юдхиштхира ответил:

– Самое удивительное в мире то, что люди вокруг нас умирают, а мы не понимаем, что это может случиться с нами.

Махабхарата[15]

>

В Бразилии запрещены эвтаназия и помощь в самоубийстве. Меня много раз вызывали на дискуссии в конгрессах как сторонника подобных практик, но они полностью противоречат принципам паллиативной помощи. Лично я считаю, что это чрезвычайно сложные практики, которые невозможно нормально внедрить в стране, столь незрелой даже в отношении разговоров о смерти. Я этого не делаю и не поддерживаю, потому что в рамках паллиативной помощи нет места для эвтаназии. Я сопровождаю пациента до его естественной смерти. И она приходит в нужное время. Я не имею права ускорить или отложить этот процесс. По сей день мало кто просил меня уменьшить страдания. И в большинстве случаев, когда страдания пациентов были облегчены, они не настаивали на просьбе сократить свою жизнь. Они жили дольше, жили так хорошо, насколько это возможно, жили и умирали со своими страданиями, заботой, достоинством.

Документ, который я использую в качестве завещания пациентов, состоит из четырех важных частей. В заголовке перечислены номера всех параграфов Конституции, законов и постановлений Федерального совета по медицине. Как я уже упоминала, Бразилия – это страна, которая выступает за передовой опыт в отношении автономии пациентов, и я довольно четко указываю на это в документе. Во второй части мы говорим о выборе «защитников жизни», людей, которых пациент выбирает в качестве представителей своей воли. Это не обязательно должен быть законный представитель, здесь решает сам пациент: он назначает людей, которые знают его, близки с ним до такой степени, что понимают, как он принимает решения и каковы его приоритеты.

Желание пациента должно быть зафиксировано в медицинской карте. Необходимо указать, что у него нет признаков депрессии, когнитивного дефицита[16], которые влияют на процесс принятия решений в этих директивах, и эмоционального давления. В Бразилии продолжаются разработки рекомендаций в отношении пациентов с деменцией, но на практике их применять еще рано. В этих случаях приоритетом обладает семейное решение относительно ухода за близким в конце жизни. Самая большая проблема для гериатров – диагностировать деменцию в то время, когда пациент все еще может принимать решения и критически оценивать их.

Еще один фундаментальный аспект, который необходимо прояснить: рекомендации по паллиативной помощи действительны только для ситуации, в которой человек страдает каким-то явно неизлечимым заболеванием, причиняющим страдания или делающим его неспособным к автономной жизни. Затем, исходя из принципа достоинства человеческой личности и автономии воли, пациент может заявить, что принимает конец жизни и отвергает любое экстраординарное и бесполезное вмешательство. Другими словами: любое медицинское действие, которое приводит к нулевой или чрезмерно малой пользе, не перевешивающей его потенциальный вред.

Мой основной совет по составлению такого документа – заполнять его вместе с врачом. Невозможно принять решение о медицинском вмешательстве без подробного объяснения профессионалами значения каждого из используемых терминов. Создать документ такого размера без надлежащего руководства – все равно что выбрать блюдо из меню на китайском языке. Без переводчика, возможно, вы закажете собачье мясо, думая, что это артишоки.

В последней, четвертой части документа человек должен описать, как он хочет, чтобы о нем заботились, обращая внимание на такие аспекты повседневной жизни, как купание, подгузник, окружение и, наконец, собственные похороны. Здесь также описываются возможность донорства органов, пожелание кремации и отказ от поминок.

Лучший способ чувствовать себя в безопасности по отношению к уходу и ограничению вмешательств в конце жизни – это поговорить об этом с близкими и врачами, когда вы еще здоровы. Во время болезни этот разговор хоть и необходим, но гораздо более сложен.

Жизнь после смерти: время скорби

Что вы прожили, не так важно, как размышления о том, как вы жили или зачем. Один из самых важных уроков, который я извлекла из своей работы по уходу за людьми в конце их жизни, – отвечать не на «почему», а на «зачем». «Почему» связано с прошлым, в то время как «зачем», «для чего» – с будущим. Для чего мы это проживаем? Переживание потери может дать нам представление о том, сколько любви мы испытывали к кому-то. Пережив утрату, мы можем наконец понять, кто для нас Бог, что для нас священно. Мы наконец сможем узнать, понимаем ли духовность как нечто, чем можем управлять, или как нечто, чему мы смиренно подчиняемся.

Потери, которые мы переживаем, особенно смерть любимого человека, могут иметь «зачем», но для того, чтобы ответ на него стал ясным, может потребоваться много времени.

На «почему» никогда не будет удовлетворительного ответа, даже если мы посвятим свою жизнь его поиску.

Любой ответ, данный на этот вопрос, всегда слишком мал по сравнению с масштабом переживаемого горя. Я не собираюсь здесь вспоминать все, что только написано о скорби и горе. Но попытаюсь представить новый взгляд на человеческий опыт, столь сложный и абсолютный, как потеря кого-то очень важного.

Прежде всего, следует сказать, что человек, который умирает, не уносит с собой историю жизни, которую он разделял с другими, чьи жизни соединились с их жизнями и для кого они стали важными. Не существует абсолютной смерти, распада всех измерений человеческого существа, если оно имело какое-либо значение в жизнях других людей. Смерть касается только физического тела. Мой отец умер, но он все еще мой отец. Все, чему он меня научил, все, что он мне сказал, все, что мы прожили вместе, живет во мне.

После его смерти мне нужно научиться иметь дело только с двумя истинами: во-первых, он стал невидимым, во-вторых, у нас не будет общего будущего. Конечно, я буду думать о нем, сильно скучать по нему и размышлять над советом, который он мне дал бы относительно дилемм, что ждут впереди. Но в зависимости от того, как я решу прожить свое горе по его смерти, я буду знать, как найти его внутри себя в том опыте, который меня ждет впереди.

Горе берет начало в смерти человека, имеющего большое значение в нашей жизни. Сильная связь не всегда состоит из одной только любви, и чем больше она загрязнена такими чувствами, как страх, ненависть, обида или вина, тем труднее будет противостоять процессу. Если же разорвавшаяся связь была соткана из искренней любви, тогда возникает много боли, но в то же время эта любовь проведет нас по кратчайшему пути к облегчению.

Внезапно ты исчез из всех жизней, в которых оставил след.

Нил Пирт

>

Боль от горя пропорциональна интенсивности любви, пережитой в отношениях, которые были разрушены смертью, но также через эту любовь мы можем восстановить себя.

Заботясь о человеке, потерявшем близкого и переживающем большие страдания, я пытаюсь разъяснить, как важно ценить наследие любимого человека. Если он принес в жизнь любовь, радость, мир, рост, силу и смысл, то несправедливо похоронить это все вместе с больным телом. Именно благодаря такому восприятию ценности отношений человек, потерявший близких, сможет избавиться от своей боли.

Технически горе – это процесс, который следует за разрывом значительной связи. Переживание потери кого-то важного забирает у нас ощущение стабильности, безопасности, иллюзии контроля. Когда мы окончательно теряем связь с важным человеком, с кем-то, кто в той или иной степени определял нас, – это словно потерять способность узнавать себя.

Никогда в жизни вы не сможете получить какое-то специальное образование на тему того, как быть тем, кто вы есть. В детстве мы открыто выражаем себя и то, что чувствуем и думаем, но часто семья, школа и жизнь в обществе заставляют нас стыдиться своей идентичности. Поэтому человеку необходимо его восприятие другими, чтобы подстроить свое самовыражение в соответствии с ожиданиями окружающих и с собственными. По крайней мере, мы пытаемся быть такими, какими нас хочет видеть окружающий мир.

Большинство из нас именно такие, какими их воспринимают окружающие. Мы созданы на основе восприятия другого. И больше всего после смерти кого-то важного будет не хватать взгляда этого человека на нас, поскольку мы нуждаемся в другом как в свидетельстве того, кем мы являемся. Если человека, которого я люблю, больше не существует, как я могу оставаться собой? Если мне нужно, чтобы другой думал о мире, а другого больше не существует, каким будет мир без него?

Когда умирает любимый и важный человек, мы словно оказываемся на берегу реки. В день его смерти вы входите в нее, но выходите уже из другой: в одну реку нельзя войти дважды, все течет, все меняется. Жизнь после утраты никогда не будет такой, какой была при жизни любимого человека. Чтобы выбраться из этой реки траура, вам придется преодолевать течение. Вот почему я говорила об активных действиях в связи с направленностью на новую жизнь. Чтобы преодолеть поток скорби, нужны действия, усилия. А люди, потерявшие близких, чувствуют сильную экзистенциальную и физическую усталость. Невозможно позвать кого-нибудь, чтобы он вместе с вами зашел в этот бурный поток и потом вытащил вас из него. Реконструкция нашей жизни, то есть повторная встреча с ее смыслом после потери кого-то очень важного, происходит на протяжении всего процесса скорби.

По сути, скорбь – это процесс глубокого преобразования. Есть люди, которые могут сделать наше пребывание в реке менее болезненным, но они не могут выполнить за нас всю работу. Самая деликатная задача горя – поделившись с ним опытом, восстановить связь с умершим. Гнев, страх, вина и другие чувства, отравляющие время печали, в итоге продлевают наше пребывание в реке и могут погрузить в темные пучины внутри нас.

Во время болезни любимого человека мы как бы заранее скорбим, уже представляя, какой будет жизнь без этого человека. В это время, когда боль утраты находится на ранней стадии, близкие пациента имеют прекрасные шансы излечить свои отравляющие эмоции, работая над прощением, благодарностью, проявлением привязанности и заботы.

Подлинная Любовь между двумя существами, чистая и полная Истины, отпускает, освобождает. Остальные другие чувства должны умереть вместе с телом.

Все, что мы узнали от умершего человека, остается с нами. Во время траура, если посвятить себя исцелению от боли утраты, можно четко осознать все, что пережили, и все, что отношения с умершим принесли хорошего в нашу жизнь. В это время человек может колебаться между двумя крайностями. Эти крайности, известные как два процесса горевания, были описаны Штрёбе и Шутом[17], признанными авторами в этой области. Колебание происходит между измерением утраты, когда полностью погружаемся в боль и страдания из-за смерти любимого человека, и измерением восстановления, в котором мы ежедневно погружаемся в реальность, решая повседневные проблемы, которые не обязательно связаны с потерей (пожертвование вещей человека, решение бюрократических проблем, таких как закрытие банковского счета, телефона, инвентаря, и так далее).

Не все вещи так ясны и выразимы, как нам обычно стараются внушить; многие события невыразимы, они совершаются в той области, куда еще никогда не вступало ни одно слово, и всего невыразимее – творения искусства, загадочные существа, чья жизнь рядом с нашей, временной жизнью длится вечно.[18]

Райнер Мария Рильке

Когда боль сильна, она приносит грусть, слезы, отчаяние, гнев. Все эти чувства необходимо принять и прожить. Когда меня спрашивают, можно ли плакать, я говорю: «Плачьте, и плачьте много. Пусть все тело рыдает, вздрагивает. Кричите, ложитесь в постель и надрывайте голос. Позвольте себе полностью открыться этой встрече с болью. Примите это состояние». И это удивительно, как легко проходит боль, когда мы не отрицаем ее. Примите боль, потому что она несет на себе чье-то имя. Когда мы осознаем свое страдание, оно почти всегда уменьшается. Когда мы его отрицаем, оно заполняет всю нашу жизнь.

Нет ничего плохого в том, чтобы быть грустным, поскольку печаль – это необходимое переживание для любого здорового процесса скорби. Хотя мы часто полагаем, будто обязаны всегда улыбаться и быть счастливыми, грустить не запрещено. Если окружающие люди слишком настойчиво требуют от вас преодоления своих эмоций, просто поймите: они тоже страдают, видя, как страдаете вы. Поскольку они не знают, как помочь вам на этом этапе, и не знают, как бы сами вели себя, если бы оказались на вашем месте, они изо всех сил пытаются избавиться от вашей боли.

Большинство людей не знают, как справиться с печалью того, кто теряет важного человека. Они хотят, чтобы страдающий пошел к врачу, а затем начал принимать антидепрессанты. Хотят сократить время боли. Но злоупотребление антидепрессантами или психотропными препаратами в период траура может привести к «эмоциональной анестезии» с разрушительными последствиями. Такие вещества предотвращают чувство боли, но они также блокируют способность испытывать радость. Печаль – это не депрессия. В это время крайностей, когда жизнь подталкивает нас к нормальной жизни, к повседневности, могут случиться моменты радости и удовлетворения. Достижения другого члена семьи или другого любимого человека вернут улыбку на лицо скорбящего.

Проблема нашего общества заключается в том, что слишком много, по мнению окружающих, радости во время траура – это тоже не то, что нормально воспринимается. И люди, потерявшие близких, часто чувствуют себя виноватыми из-за того, что хотят улыбаться в трауре, даже если на то есть реальная причина. Меня спрашивают, нормально ли смеяться. И я говорю: «Если это время, чтобы плакать, ты можешь смеяться, пока не заплачешь. Даже от смеха можно умереть! Разрешено грустить до последней слезы, смеяться до дрожи».

Очень полезно вспоминать забавные моменты, которые вы пережили вместе с умершим. Встречая скорбящего человека, я прошу его перечислить все хорошее, чему его научил покойный. Затем предлагаю рассказать мне несколько очень забавных моментов, которые они прожили вместе. Благодаря этим нехитрым советам я могу наблюдать, как скорбящий человек по-новому встречает своего любимого среди всей боли. До этого он почти всегда говорит о потере, болезни, страдании и смерти. Но, пробуждая воспоминания о совместном времени, хорошие, сильные, преображающие воспоминания, я возвращаю человеку суть этих отношений.

Именно в этом разговоре я могу показать скорбящему, насколько жизнь, оставленная умершим человеком, полна смысла. В конце концов, опыт и проведенное вместе время никогда не умирают. Скорбящий никогда не будет лишен воспоминаний и чувств. Любовь не умирает вместе с физическим телом. Любовь остается навсегда. Если вы потеряли или теряете того, кого очень любите, выполните это упражнение. Составьте список того, чему вы научились у него, а затем вспомните о некоторых действительно веселых днях с этим человеком. Если эти воспоминания заставят вас смеяться вслух, поразмышляйте об этом. Слезы, которые вы прольете во время этого процесса, значительно облегчат вашу боль. Слезы соленые, словно море. Плакать от этой эмоции – все равно что принимать ванну с морской солью изнутри.

Умереть может все, кроме Любви. Только Любовь заслуживает бессмертия внутри нас.

Поговорим о Бразилии

Паллиативная помощь находится на повестке в нашей стране[19] почти 30 лет, но результаты первых усилий в этом направлении действительно начали проявляться чуть более семи или восьми лет назад. В процессе посадки семян, для прорастания которых требуется время, развитие таких драгоценных добродетелей, как терпение и решимость, является частью повседневной жизни специалистов здравоохранения, которые настаивают на практике паллиативной помощи в нашей стране. По поводу того, почему мы отстаем почти на 30 лет по уровню качества от стран Северной Америки и Европы, ведется много дискуссий. Чтобы получить представление о процессе, в настоящее время в Бразилии существует около 180 служб паллиативной помощи, большинство из них – государственные, в то время как в Соединенных Штатах их более 4000.

Незрелость является наиболее часто упоминаемым оправданием этого. Но, оглядываясь на прошлое, я понимаю, что наше общество в основном состоит из потомков иммигрантов, поскольку коренные бразильцы были индейцами и среди них сохранение культуры происхождения пользуется большим уважением. Эти иммигранты приехали в Бразилию в поисках возможностей, которые они не могли найти в своей стране происхождения. Спасаясь от войн, голода, рабства и смерти, они пересекли океан, чтобы быть очарованными этой «почти» обетованной землей, полной красоты, простора, плодородия.[20]

Таким образом, они научились заново строить ожидания счастливой жизни. Потому что они бежали от смерти, эта тема не могла царить в их мыслях в течение их жизни здесь. Я думаю, что поэтому наша бразильская принадлежность не позволяет нам говорить на эту тему. Те, кто остался в своей стране, знали, что смерть приходит, но жизнь преобладает. Приходили войны, рецессия, голод, но также приходило восстановление, возрождение надежды в каждый день борьбы и постоянство в возрождении повседневной жизни. Здесь прибывшим удалось увековечить традицию всегда смотреть на горизонт, что не позволяет нам думать о смерти как о более реальной возможности исхода человеческой жизни. И поэтому мы продолжаем, используя наш бразильский способ, всегда знать, как справляться с трудностями, и улыбаться каждый раз, когда нам удается их обойти.

Так устроено наше человечество. Но это не лишило нас возможности испытать все страдания от болезни, которая приходит без заботы о наших телах, наших страхах, нашей любви. Болезни приходят и угрожают непрерывности жизни. Независимо от происхождения человека, который заболевает, страдание будет жить в его жизни, и, если нет возможности облегчить все это, конец почти всегда будет ужасом.

Согласно исследованию The Economist 2015 г., уже упомянутому в другой главе, Бразилия заняла 42-е место в рейтинге качества смерти среди 83 стран, в которых проводилась оценка. Уганда, которая в 2010 г. отставала от нас в этом рейтинге, опередила нас, потому что у нее была возможность испытать появление государственной политики помощи в области паллиативной помощи, что выводит эту помощь на новый уровень эволюции.

Вы увидите, что ваш ребенок не прячется от борьбы,

Даже не бойтесь, кто вас обожает, сама смерть.

>

В 2016 г., продолжая неустанную работу предшествовавшей ему команды, доктор Даниэль Форте вместе со всей целеустремленной и партнерской командой достиг пространства, о котором федеральная власть нашей страны даже не мечтала. После десятков встреч, электронных писем, открытых обсуждений и большой решимости в 2018 г. мы наконец получили одобрение и публикацию в Официальном вестнике государственной политики паллиативной помощи в Бразилии. Таким образом, государство подтверждает, что паллиативная помощь – это потребность общества, право, которое больше не ограничивается. Около 75% населения Бразилии, более 155 миллионов человек, обслуживаемых SUS, будут иметь доступ к этому очень ценному и необходимому подходу, когда им придется столкнуться с болезнью, угрожающей их жизни. Это настоящий качественный скачок на нашем пути к совершенству в паллиативной помощи в нашей стране.

Я не сомневаюсь, что общество теперь также стало более осознанным и более ориентированным на необходимость думать и говорить о смерти, даже когда мы здоровы. Итак, вместе: профессионалы здравоохранения, пациенты, члены семьи, общество в целом – мы идем бок о бок к этой истинной «земле обетованной», которая заботится, которая спасает жизни, которая защищает от безумных и ненужных страданий. Мы можем написать прекрасную историю паллиативной помощи здесь, в Бразилии, а также во всем мире, потому что, как я уже много раз упоминала в своей карьере, мы питаем энтузиазм тех, кто знает, как жить надеждой на лучшие дни. Но наша проблема остается укоренившейся в этой культуре – не думать, не говорить о смерти, ничего не чувствовать.

В исследовании 2018 г., запрошенном Союзом частных кладбищ и крематориев Бразилии (Sincep) и проведенном Studio Ideia, целью которого было выявить восприятие бразильцами вопросов, связанных со смертью, мы нашли некоторые основания, которые подтверждают необходимость постоянного вмешательства в поисках раскрытия проблемы конечности в нашем обществе.

Среди основных результатов – низкий уровень присутствия этого предмета в их повседневной жизни: 74% говорят, что не говорят о смерти в повседневной жизни. Бразильцы также связывают смерть с тяжелыми чувствами, такими как печаль (63%), боль (55%), тоска (55%), страдание (51%), страх (44%). Лишь небольшая часть связана с чувствами, которые не относятся к области страданий, например принятие (26%) и освобождение (19%).

Тем не менее трудность по этому вопросу признается всеми респондентами: по шкале от 1 до 5 (где 1 означает «совсем не подготовлен», а 5 – «очень подготовлен») оценка составила 2,6 балла за оценку того, насколько бразильцы готовы бороться со смертью; в отношении самой смерти средний показатель снижается до 2,1. Исследование, основанное на выборке из тысячи человек, представляющих население Бразилии, показало, что чем старше становится человек, тем более актуальной становится тема смерти в повседневной жизни. Этот тип разговора присутствует у 21% молодых людей в возрасте от 18 до 24 лет; для тех, кто старше 55, процент возрастает до 33. Симптомом того, что табу сохраняется на протяжении всей жизни, является то, что даже с разницей между возрастными группами она все еще очень мала. Значительная часть респондентов считает эту тему чем-то удручающим (48%) и болезненным (28%). Я до сих пор часто получаю сообщения от людей, которым противны мои разговоры о смерти. Они обвиняют меня в болезненности и с иронией спрашивают, имеет ли моя жизнь смысл, когда я обращаюсь к этой теме. Говорят даже, что я инструмент, приносящий грусть в жизни людей, когда говорю на эту тему. Гнев, содержащийся в сообщениях, свидетельствует о проблеме.

Исследование также показало, что у бразильцев есть сомнения по поводу того, как и с кем говорить о смерти: 55% согласились с тем, что «важно говорить о смерти, но люди обычно не готовы слушать». В игре «Карты Священного Выбора» от Ассоциации Дома опеки, предназначенной для людей с более серьезными заболеваниями и желающих поговорить о том, что для них важно в настоящее время, одна из самых важных карточек гласит: «Иметь возможность говорить о том, что меня пугает». Я думаю, что наиболее близкой к этой карте была бы: «Иметь кого-то, кто выслушает меня». В то время как для 57% респондентов эта тема относится к сфере интимной близости, большинство указали друзей и близких родственников как наиболее востребованных людей, чтобы поговорить об этом.

И несмотря на то что это большое табу, никто не избежит того, чтобы смириться с этим в какой-то момент: будь то когда вы серьезно больны или когда кто-то из ваших близких мертв. У нас еще есть над чем поработать на этом новом этапе в Бразилии. Безусловно, этот прогресс в государственной политике должен приблизить нас к более человечной реальности и с более высоким техническим качеством в отношении ухода за больными людьми. Мы взяли курс на обучение медицинских работников и повышение осведомленности для ответственного и сострадательного разговора о нашей смерти.

Хотя научные достижения в медицине заточили смерть в больницу, почти как запретное мероприятие, человечество должно вернуть ее. Мы имеем право на достойную смерть так же, как мы имеем право на достойную жизнь.

Благодарности

Радость благодарности вызывает в памяти столько невероятных моментов, которые я пережила и которыми делилась на протяжении прошедших лет, что я могу только улыбаться этим сценам в своей голове. Но есть острая необходимость еще раз поблагодарить Рожерио Зе, который брал у меня интервью для TEDx FMUSP и заставил поверить в то, что идея сделать так, чтобы люди думали о смерти с большей жизнью, может распространиться по всему миру. Благодарю Густаво Гитти за его великодушие, позволившее разговорам о смерти стать основой этой книги. Благодарю за прекрасное приглашение Марии Жоао написать эту книгу. Фабио Роблесу, который отдал свое время и место, чтобы я могла писать со всей любовью и заботой. Благодарю за терпение и усердие в корректуре текста Сибель Педраль, подарившую мне прекрасные моменты за пирогом с кофе и много вдохновения. Моим друзьям, особенно Соне, которая так хорошо умеет праздновать мои радости и благословлять мою слабость. Моих родителей, которые сейчас живут во мне, я благодарю за свое происхождение, свою силу и решимость. И своим детям, Марии Пауле и Энрике, я выражаю благодарность за столько присутствия и любви в моей жизни.

Примечания

1

Пер. Г. Яропольского.

2

И более 2 000 000 россиян.

3

Злокачественные новообразования – вторая по популярности причина смерти в России. В 2019 г. 841 000 россиян умерли от болезней сердца и сосудов, 294 000 – от злокачественных новообразований.

4

Ортотаназия – отказ от активных мер по поддержанию и продлению жизни пациента (пассивная эвтаназия). – Прим. науч. ред.

5

Здесь и далее для понимания восприятия автором «встречи» и «другого» имеет смысл изучить концепцию Другого, например по М. М. Бахтину.

6

Цит. по: Письма Е.И. Рерих в девяти томах / Письма. Том V (1937), Е. И. Рерих – Ф. А. Буцену 3 декабря 1937 г.

7

Примерный перевод куплета песни Não Tenho Medo da Morte: «Я не боюсь смерти, но боюсь умирать, да. Смерть идет за мной, но это я ухожу, это мой финальный акт, и я должен на нем присутствовать. Словно президенту, передающему должность преемнику, мне придется умереть живым, зная, что ушел».

8

Перевод М. Цветаевой.

9

Минковский Э. Проживаемое время. Феноменологические и психопатологические исследования. 2018.

10

Дословно «билет на платформу».

11

Экуменизм – идея всехристианского единства.

12

Деонтология – учение о проблемах морали и нравственности, раздел этики.

13

Рабиндранат Тагор. Гитанджали (Жертвенные песнопения), перевод Н. А. Пушешникова 1914 г. – Прим. ред.

14

Здесь: употребление в упрощенном понимании термина неклассической философии.

15

Древнеиндийский эпос.

16

Когнитивный дефицит – додементная стадия нарушения когнитивных (познавательных) функций.

17

Stroebe & Schut, 1999, 2001, 2005.

18

Р. М. Рильке. Письма к молодому поэту. Париж, 17 февраля 1903 г. Перевод М. Цветаевой.

19

В настоящее время в России действует Российская Ассоциация паллиативной медицины, история которой началась в 1995 г., а первый московский хоспис появился в 1994 г. Одна из ведущих специалистов этой Ассоциации Нюта Федермессер отмечает, что каждый год в паллиативной помощи в России нуждаются до 1 300 000 человек, но получают ее не более 20 процентов. На сегодняшний день (2021 г.) Фонд «Вера» создал карту учреждений паллиативной медицины России: их 1436, а информация доступна по адресу https://pro-palliativ.ru/institutions/#

20

Паллиативная служба России строится на основании следующих актов:

Федеральный закон от 21.11.2011 № 323-ФЗ (ред. от 02.07.2021) «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» (с изм. и доп., вступ. в силу с 01.10.2021), в котором статья 36 определяет паллиативную медицинскую помощь как комплекс мероприятий, включающих медицинские вмешательства, мероприятия психологического характера и уход, осуществляемые в целях улучшения качества жизни неизлечимо больных граждан и направленные на облегчение боли, других тяжелых проявлений заболевания.

Приказ Министерства здравоохранения Российской Федерации (Минздрав России), Министерства труда и социальной защиты Российской Федерации (Минтруд России) от 31 мая 2019 г. № 345н/372н г. Москва «Об утверждении Положения об организации оказания паллиативной медицинской помощи, включая порядок взаимодействия медицинских организаций, организаций социального обслуживания и общественных объединений, иных некоммерческих организаций, осуществляющих свою деятельность в сфере охраны здоровья».

Content

Ана Клаудия Кинтана Арантес
Смерть – это день, который стоит прожить: как избавиться от страха смерти и взглянуть на жизнь под новым углом

Введение

Кто я

Почему я делаю то, что делаю

Жизнь соткана из историй – что я сделала со своей?

Заботиться о тех, кто заботится

1 марта 2006 г.

6 марта 2006 г.

8 марта 2006 г.

9 марта 2006 г.

10 марта 2006 г.

Паллиативная помощь – что это?

Сочувствие или сострадание

Страх смерти, страх жизни

Разговоры о смерти

Соображения о времени

Как помочь кому-то умереть

Разрешение на естественную смерть

Активный процесс умирания и распад четырех элементов

Правда может убить?

Созерцание смерти

Экзистенциальные зомби

Мы все достигнем конца. Какой путь до этого дня самый трудный?

Духовный аспект человеческого страдания

Чувства без масок

Работать, чтобы жить, жить, чтобы работать

Избирательная близость

Сделаться счастливым

Наши ежедневные смерти

Мы можем выбрать, как умереть: соображения о завещании

Жизнь после смерти: время скорби

Поговорим о Бразилии

Благодарности

Примечания