Евгений Пермяк

Сказки заморского аиста

© Разработка макета, верстка. ИП Мадий В.А., 2012

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2012

За сказками…

Окажись ты на небывалой земле чудес, что бы ты выбрал из всего, что увидел. Может, шапку-невидимку? Несокрушимый щит? Или одолень-траву, ту что злых людей одолевает, ябедников отгоняет? Но не торопись. Глядишь, аленький цветочек, краше которого нет, попадёт, или гребешок, спасающий от погони, от гибели неминуемой (только кинь его – и за тобой непроходимый лес). А гусли-самогуды – сами играют, поют и пляшут. Чем плохо? Или сказочная ключ-трава, отворяющая все замки и затворы? Но можно обойтись чудесной мельницей или горшочком каши. Бывает, ищут и неразменный червонец. Только он ничто по сравнению с непостижимой красоты пером жар-птицы, цена которому ни мало ни много побольше целого царства. Плохо ли такое заполучить?

Словом, кому что счастье приносит. А мой друг закадычный по всему миру сказки собирал. И где бы ни побывал, новые раздобывал. А побывал он в тысячах стран, за тысячей морей, в невиданных царствах, в небывалых государствах.

Как такое могло быть, коли не было у него серебряного блюдечка с наливным яблочком? Помнишь: «катится яблочко по серебряному блюдечку и показывает города и поля, леса и моря, и гор высоту, и небес красоту». Не летал он и на ковре-самолете. И понапрасну дожидался бы его в чистом поле под зелёным дубом серый волк, готовый сослужить службу. А радужная перелёт-трава ему хоть вовсе не расти. Сапоги-скороходы и те мой приятель в дорогу не брал. Без них обходился. А как же его и мой давний любимец Конёк-горбунок? Тот в мгновенье ока перенёс бы своего седока в тридевятое царство в тридесятое государство. Да только седоком-то он никогда не был. Характер не тот, больно уж самостоятельный. И никогда мой друг не просил себе иной награды, кроме золотого языка… Не надо было ему и в самой дальней дороге просить выручки-подмоги: так мол и так, глубокоуважаемый кит, подбрось до Аляски, а там я дальше на оленей пересяду или воздушным транспортом – на гусях. Не надо, потому что Белые аисты, как мне доподлинно известно от знающей Аистихи, живут во всех частях света, летают хорошо и высоко, нередко парят или кружат над землёй. А мой собиратель даже над теми землями, в какие не залетал и в сказках ни один Аист…

А полёт у него, как у других аистов, лёгкий и красивый. И сказки он собирал такие же. С виду лёгкие, да нужными мыслями нагруженные. Разные, но всякий раз такие, от которых человеку становилось радостнее, а на душе светлее. Само собой, поинтереснее выбирал. Он и среди моих остановился на нескольких.

И если ты не побоишься встречи с лютой, страшнее всех ведьм и самого Страха, королевой, тебя не остановит и тёмное ущелье семи драконов. И мы с тобой войдём туда за волшебным ошейником. В сказках заморского Аиста живут несносные лгущие привидения, с их ужасно подлыми интригами, и тайные смешные заговорщики с кухонной полки. Из опальной посуды. Из бывших королевских сервизов. Здесь в датском говорящем лесу растут датские говорящие деревья. Они, шелестя, разговаривали только по-датски и были не понятны Ослу, который притворясь музыкантом, завладел прекрасной красавицей-скрипкой. Пожалуйста, обрати внимание на немалые заслуги мыльных пузырей и приглядись к любознательнейшей из сорок Виноградного королевства, которая оказалась… Впрочем. Сейчас время сказать о другом, пора послушать самого Аиста:

– Сказки люблю непредсказуемые, полные неожиданностей. Для меня сказка начинается не с чтения, а с перечтения. Если вам не захочется перечитать прочитанное, – настаивал Аист, – значит это и не сказка вовсе, а что-то притворившееся ей. Мало ли кто и чем может возомнить себя, хоть Осиновые дрова или шишки-зазнайки. А иной раз и коптящие свечи, даже безголовая Бутылка или Скрипучая дверь. Так что, не сомневайтесь, сказка начинается с перечтения.

Я ему верю и буду просто счастлив, если ты, поставив книгу на полку, захочешь перечитать её снова.

Преданный аист

(Или сказка о сказке)

Если ты считаешь волшебные сказки чепухой и не допускаешь, что птицы могут быть красноречивы, не читай этой книжки.

Для тех, кто не лишён воображения и юмора, кому дорого в человеке прекрасное, чистое, светлое, я расскажу загадочную историю Белого Аиста, – так или примерно так начиналась одна из первых моих сказок. Сказку я отнёс на главную киностудию страны. Отнёс, потому что сказка родилась сценарием и ей хотелось жить на экране. На студии Аиста приняли чрезвычайно радушно. Нашли его очаровательным, прелестным, мудрыми и остроумным. Это тот приятный случай, когда в сценарии есть всё и ничего лишнего. Словом, ни добавить, ни убавить. «Наконец-то, наконец», – повторял на обсуждении один. «Спасибо, вам за Аиста» – благодарил другой и даже образовалась небольшая очередь из желающих приняться за постановку. И режиссёры были не так себе, а именитые, все как на подбор, знаменитые. Я на седьмом небе.

Со дня на день жду к себе постановщика, того, кто первым загорелся желанием поселить сказку на экране. Очень уж ему понравилась сказка об Аисте, который желая людям счастья, не щадя крыльев помчался, обгоняя время, навстречу Солнцу за прекрасным мальчиком. «А вдруг он поторопится и принесёт лгунишку, лентяя или хуже того барчука-белоручку», – сомневались перед отлётом будущие родители. На что рассудительный Аист резонно отвечал:

– Во-первых, все зависит от воспитания, бывает, что и хорошего ребёнка принесёшь, а его так испортят родители, что глаза бы не глядели.

– А во-вторых, я не пожалею сил и подберу достойного. Уж постараюсь. Есть у меня на этот счёт кое-какие сказочноволшебные соображения.

Как можно было не довериться ему, воспитавшему не одного хорошего аистёнка. Согласились. И Аист принёс, бережно завёрнутого в банановые листья, мальчика из будущего для того, чтоб светлые люди жили ещё светлее. Принёс и опустил «плачущий свёрток» в печную трубу. И мы с вами в этом ни капли не сомневаемся, потому что мы достаточно взрослые и умные люди, способные видеть в невероятном прекрасное. Казалось, все были счастливы и Аист едва ли не больше всех.

Отчего же теперь Аисты молча сидят на крыше, потупя длинные клювы, будто чувствуя себя виноватыми. Катятся слёзы из глаз Аистихи, стекают по черепичной крыше и капают на водосток и вздрагивает при каждом ударе капли-слёзы приунывший пёс Дружок.

Аисты задержались в тот год с отлётом, но, сколько ни тяни, он неминуем. Прощаясь, Аист с грустью проговорил:

– Я люблю этого мальчика, даже если он выдуман сказкой и порождён воображением. Ведь в мечтах-то он живой и настоящий. И я всегда буду любить его и стремиться быть на него похожим…

С неохотой улетели Аисты глубокой осенью. И когда они приближались к Индии, не знающей снега, Аист сказал своей Аистихе:

– Какую непоправимую ошибку сделал я, – а в чём именно состояла эта ошибка никто не расслышал, так как туча закрыла Аистов и ветер отнёс их слова.

Зная, что Жизнь и Сказка две своенравные волшебницы, я все-таки и представить не мог того, что произошло.

Вот что натворила Жизнь. Перед самой зимой появился режиссёр, который совсем недавно расхваливал Аиста.

– Как жаль, что именитого кинорежиссера, – ловко вывернулась находчивая Машенька, не зная его имени и отчества, – как жаль, не удалось вас повидать Аистам, они были бы так рады. Проходите же, проходите…

В доме праздник. Вот-вот начнутся съёмки.

– Да, да, дело за малым, – услышал я от своего гостя. – Давайте сделаем наоборот, и всё будет в порядке. Для этого вам необходим соавтор. Если откажетесь, Аист не полетит по экранам страны. Разве вы этого хотите? Нет, тогда отойдите в сторонку. И если я сам займусь переделкой, перед Аистом загорится зелёный свет. Хотя, ха-ха, признают ли они светофоры?

Сказочник был абсолютно оглушён, растерян, подавлен и оскорблён, жестоко обманут, я и теперь не подберу слов, а тогда-то…

Но всё же, собрав остатки гордости и юмора, не колеблясь ответил:

– Никаких если – не будет… Передельщик мне ни к чему, а соавтор у меня уже есть. Правда, теперь он за границей. Путешествует.

– Повезло как, неужели за границей? Кто же он? И где же выход?

– Да вы его знаете. Всё тот же неизменный Белый Аист. Бесконечно преданный мне и преданный вами Аист. А выход? – тут юмор вернулся ко мне, и все в доме услышали: – Выход у нас один, вон! – и я решительно указал на дверь.

Пора опускать занавес. Аиста не приняли и не примут. В доме тишина. Ни смеха, ни разговоров. Только тихо перешептываются дочь и внучка: «Не плачь, мамочка, погорюет и справится, он же сильный». «Сильный-то сильный, да и удар был нелёгким…» К тому же, как водится, пришла беда, открывай ворота. Вслед за потерянным Аистом, как сквозь землю провалился единственный и очень нужный мне ключ. От заповедного теремка, где жили-были начатые и задуманные сказки, береглись дорогие находки и заманчивые для меня замыслы. В нём не унывали даже заброшенные наброски и второпях отвергнутые мной черновики. Отлёживались в теремке, надеялись на доделку, мало ли как повернется. Вот и повернулось… Словом, всё, чем я жил, иными словами, над чем работал, куда-то ушло, пропало.

Заветный ключ как в воду канул. Я, признаться, подумал, что это проделки вездесущей сороки, назойливо снующей под окнами кабинета. Но напрасно мы с внучкой Машенькой, забирались по пожарной лестнице чуть не на крышу, вооружась моим всевидящим морским биноклем. Ничего, кроме украденной пуховой рукавички, в сорочьем гнезде на высокой серебряной ёлке так и не нашли. И даже много повидавшая на своем веку старая серебристая ель не знала, кому понадобился ключ? Разве что коварнейшей из ведьм Осоке, недовольной превращением в болотную траву. За такое превращение ведьма вполне могла мстить сказочнику, вот и подучила свою служанку, сороку-воровку. Но если ключ у Осоки в болоте, попробуй найди. «Если кто и отыщет его, – размышлял я, – так только Аист». Услышит о нём, скажем, от своей давней знакомой лягушки-путешественницы и по дружбе достанет мне ключ со дна любого болота своим длинным красным клювом. Это очень наблюдательная и преданная птица. Но Аист далеко-далеко.

Думая так о нём, я услышал:

– Хватит хоронить и оплакивать себя заживо, дорогой Евгений Андреевич, – отчетливо произнёс кто-то за окном, а затем, перешагнув через подоконник, продолжил:

– Бросьте горевать и убиваться. Ну не приняли Белого Аиста, – тут мы с ним обнялись. – Пусть кто угодно и что угодно говорит. Мы с вами скажем своё. Аист не умер, потому что этого не хотели ни Жизнь, ни Сказка. Ему суждено летать и удивлять в отличных книжках среди сотен ваших сказок. У вас появятся новые любимцы, но и тогда не забывайте меня.

– Каких сотен, и разве я могу тебя забыть! Ты фантазёр и враль, Аист.

– Вот уж нет. Не смешите меня, «откуда мне знать»? Не с закрытыми же глазами я летал в будущее. Кое-что видел и слышал. А уж про сказки-то мне ли не знать, не через пень колода, на волшебных крыльях летел. Так что, во-первых, не сомневайтесь, – тут Аист, взяв одной ногой чашку и стоя на другой, допил кофе, – люблю колумбийское! А во-вторых, переживая нашу с вами потерю, я подумал: все ли потери – потеря. Иная потеря и не потеря вовсе, а дороже ста липовых поделок. Я это понял. Поймите и вы. И не губите себя, не казнитесь понапрасну. Все равно не дам пропасть. Вылечу. У меня для вас безотказное лекарство. Чудодейственное.

– Уж не принёс ли ты в клюве живой воды? Не дышамши летел из Индии? – горько усмехнулся я.

– И да, и нет. Пусть пока остается интрига-загадка. Рецепт на пишущей машинке. Принимать с утра. Ежедневно. А мне надо догонять стаю. Лететь придётся в три, а то и в четыре раза быстрее, пока не подсчитал скорости. Поклон коту Маркизу.

Я подошёл к пишущей машинке. На ней белый лист с заголовком «Первая улыбка», а ниже: ненаписанная сказка.

И когда наутро неуверенно с перебоями застучали клавиши, слово «ненаписанная» стало исчезать, таять.

С громким лаем вбежал Дружок, требовательно застучали в окна синицы: «Где, тинь-тинь, подсолнухи, где, тюить-фю-ить, наше масло? Совсем замерзаем». Я открыл форточку и они, осмелев, по три, по пять снова залетали по кабинету. Но главное в другом: на пороге хлопала в ладошки моя всегда сдержанная Машенька.

– Неужели нашла?

– Аист помог. Теперь всем ясно, выкрала твой ключ завистливая сорока по наущению своей хозяйки ведьмы. Не зря же Аистово письмецо было перевязано болотной осокой.

– Какое письмецо?

– Слушай всё по порядку. Выкрала сорока. Отнесла Осоке, спрятали в болоте. Аист нашёл и перепрятал, а мне, улетая, записку-памятку оставил. Мол, ищи, Маша, не далеко – не близко, не высоко – не низко, на дереве дивном с запахом неповторимым. Вот читай сам: «Заветный ключ не у ёжика колючего под беседкой живущего, не у белок прыгучих, не под старым дубом скрипучим. Не в лесу дремучем, но на дереве пахучем с иголками мягкими, неколкими. На сто вёрст такой красавицы нет. Да сиротой растёт одна-одинешенька. Вот я и решил её в сказку взять, чтобы заветный ключ тебе передать. Хоть и недалеко, найти не легко». Это он зря приписал. Я сразу вспомнила про твою ненаглядную пихту, которую крошкой, в мягком мхе, в неказистом рюкзачке привезли тебе из родных краёв, из прикамских лесов.

– Давай же ключ!

– Нет, так просто ты ключа не получишь. Аист трижды наказывал: отдать тогда, когда вспомнит и повторит его волшебную присказку. Одним словом…

И пока я уверенно повторяю: «Одним словом – два слова: надо работать», – ко мне возвращается заветный ключ.

Так и пошло, лучше прежнего работалось. Теперь мешал разве всеобщий любимец Маркиз, купил доходягу на свою голову, жалким игрушечным котёнком привёз с птичьего рынка. Подрос рыжий, окреп, осознал, кому обязан своим раздольным кошачьим житьём. И в благодарность трётся о машинку, вольготно устроившись на столе… Он тёрся о машинку и водил хвостом по страницам, чему-то улыбался и щурился, представляя как весной появятся проталинки, высохнут дорожки и они с Аистом снова станут важно прохаживаться перед розами-ругозами и рассказывать друг другу новые сказки. Не отставать же мне от них. И я дождусь дня, когда из отремонтированного старого гнезда на беседке выглянут прехорошенькие Аистята… Тут и подарю счастливой Аистихе свои «Сказки заморского Аиста». Моего дорогого Белого Аиста, который жил-был да и сейчас живёт, сказочником служит. Дел у него выше крыши, под беседкой завелись мыши, у аистят лягушки увели игрушки. А он живёт не тужит, ходит и по лужам, и к солнцу летает, устали не знает, сказки добывает.

Хорошо сказочнику с ним, и Аист на него не в обиде.

Первая улыбка

В стране, названия которой уже никто не помнит, жил удивительный чеканщик ваз. Если, чеканя вазу, он был весел, то она веселила всякого, кто её видел. И наоборот – когда мастер грустил, его творение порождало печаль и раздумия. Он прославил свою страну множеством ваз, будивших в людях самые различные чувства: радость, смех, раскаяние, бесстрашие, скорбь, прощение, примирение… Но среди сотен его творений не появилось главного – вазы Любви. Потому что любовь ещё не расцвела в душе молодого чеканщика, хотя молва, опережающая события, уже называла одну девушку…

Однако не будем подражать молве и предрекать несвер-шившееся. Пусть молва сильна и непреклонна, подобна ветру, но между тем паруса жизни, как, впрочем, и сказки, нередко подвластны иным силам.

В этой же стране жил горшечник. Он не выделялся среди других гончаров своим ремеслом, но его дочь была так хороша собой, что о ней знали даже звёзды.

Глаза дочери горшечника были синее моря и неба. Её зубы нельзя было и сравнить с жемчугом, который всего лишь подражал зубам красавицы. А где и когда подражание превосходило то, чему оно подражает!

Тончайшее шёлковое волокно казалось тростником в сравнении с золотисто-солнечными волосами красавицы. Змеи цепенели от зависти при виде грациозности движений её рук. Ручей, нежно звучащий серебряными стихами, умолкал, как только она начинала говорить. Розы стыдливо переставали благоухать, когда она приближалась к ним, и её дыхание наполняло пространство ароматами, каких не знало ни одно растение, потому что она была самым прекрасным цветком земли. Впрочем, и это сравнение, как и всё, что было сказано о ней, не стоит даже одной из ста граней вазы Признания, которой чеканщик воспел красоту дочери горшечника.

И это признание было так возвышенно и так пламенно, что всякий, любуясь новой вазой, восторгался и той, чью красоту она прославляла в невиданном доселе изыске чеканки.

Когда дочь горшечника любовалась вазой Признания, её сердце зажигалось нежно-голубым пламенем и девушка, светясь изнутри, становилась ещё прекраснее.

И однажды она улыбнулась чеканщику. Это была первая улыбка девушки. Солнечная. Счастливая. Стыдливая. Чарующая, как весенняя заря… Да разве можно найти сравнение несравнимому!

Эта первая улыбка запечатлелась на всю жизнь в сердце чеканщика и сделала это сердце ещё больше, ещё добрее и пламеннее.

У вазы Признания собирались толпы. Любоваться ею приходили люди из разных городов и стран. Это были мастера, земледельцы, охотники, купцы, любители редкостей, просто зеваки, но были среди них и обладатели несметных сокровищ, повелители огромных стран. И чем больше восхищала их ваза Признания, тем жарче воспламенялись из сердца.

Чеканщику ваз и в голову не приходило, что среди них окажутся те, чья сила и чье богатство могут омрачить светлые чувства мастера.

Он, разумеется, не верил этому, но старики, видавшие на своём веку всякое, советовали чеканщику расплющить молотом свою вазу и погасить этим пылание незваных сердец. Старики очень боялись, что почести, внимание, богатства, которыми окружалась дочь горшечника, могут разлучить мастера с его возлюбленной. Старики, да и все жители этой страны знали, как иногда девушки забывают о своей первой улыбке.

И теперь многие и очень многие властелины и повелители добивались внимания прекрасной дочери горшечника.

Они устраивали невиданные пиры… Усыпали путь красавицы драгоценностями… Показывали ей изображения своих дворцов… Манили ее сказочным великолепием палат, в которых она может жить… Обещали ей троны.

Она могла стать царицей бескрайних степей или наместницей богини гор… Ей предлагали назваться владычицей моря…

В этой маленькой, забытой ныне стране в те дни творилось неслыханное. Люди почти не спали, а те, кому удавалось уснуть, тотчас просыпались, потому что им снились страшные сны. Сны, в которых они видели, как дочь горшечника согласилась стать женой кого-то другого, а не любимого всеми чеканщика. Какие вазы вычеканит чудесный мастер, если она улыбнется другому?

– Это будут вазы Слёз, – говорили одни, – и народ будет рыдать.

– Это будут вазы Отчаяния, – говорили другие, – и народ придёт в уныние.

И однажды на феерическом торжестве, когда море сверкало всеми цветами, когда стая дельфинов исполняла танец любви под музыку ветра и тихого всплеска волн, красавица не устояла и поднесла Владыке моря пальмовую ветвь согласия. Согласия стать его женой.

И тут молния разрезала небо. Гром оглушил всё живое. Воды вышли из берегов. Вихревой смерч закружил красавицу и поднял её на вершину огромного водяного столба и умчал.

Шквальная музыка волн всю ночь прославляла долгожданное согласие. Все морские богатства были у ног красавицы. Всё, населяющее море, служило и поклонялось ей. В водяном бирюзовом дворце шло штормовое коронование владычицы.

А на берегу все ждали появления страшной вазы. Вазы Горя. Вазы Отчаяния… Вероломства… Измены… А может быть, и вазы Смерти. И женщины страны готовили траурные одежды, мужчины – чёрные повязки. Тучи хотели закрыть небо. Цветы, протестуя, решили не распускать свои лепестки. Птицы – не петь. Но…

Но этого не случилось.

Наутро взошло солнце. Яркое. Золотое. Доброе. Засветились леса, поля, горы и море. Цветы, как никогда, зацвели обильно и пышно. Птицы пели на тысячи голосов. Люди надели самые красивые одежды. И сами собой зазвенели арфы и зазвучали трубы.

Всё живое пришло на главную площадь. А на площади…

А на площади высилась новая прекрасная ваза. Ваза улыбалась первой улыбкой дочери горшечника. Эту вазу сразу же назвали «Первая улыбка» и люди, и растения, и птицы, и звери, и рыбы, и камни.

Восхищению не было предела. Ликование нельзя было измерить. Сила красоты первой улыбки оказалась такой чарующей, что хищные звери лежали смирнее черепах у подножия вазы «Первая улыбка». А гигантские ядовитые змеи пресмыкались перед нею, как безобидные гусеницы. Рыбы и морские чудища, выйдя из родной стихии, гибли, задыхаясь на берегу. У них не хватало сил оторваться от первой улыбки дочери горшечника, которой теперь на весь свет улыбалась новая ваза чеканщика.

Улыбались все. Улыбалось всё живое. Не улыбался только…

Не улыбался только Владыка моря. Владея несметными сокровищами, он был беднее самой ничтожной медузы. Его женой теперь была самая прекрасная из всех прекрасных женщин. Прекрасная от коралловых ноготков до золотистых кончиков волос. Ему принадлежал её голос, её дыхание, синева глаз, изгиб шеи, чарующие движения рук… Ему принадлежало в ней всё, кроме первой улыбки. Потому что никому и никогда не удавалось улыбнуться впервые дважды… Этого никому не удавалось на земле, как никому не удавалось дважды родиться или дважды умереть.

Владыка моря хотел уничтожить вазу «Первая улыбка», чтобы забыть её. Но разве можно этим затемнить в памяти людей и в своей памяти первую лучезарную улыбку!

Можно опрокинуть море, вывернуть его дно, но нельзя изменить то, что было.

Ваза улыбалась. Слава о ней шла по всему миру. Первая улыбка дочери горшечника обещала пережить века и остаться прекрасным назиданием людям. Так и случилось.

Владыка моря иссох от досады, исчах от горести, а затем растворился в морской пучине от неизбывности первой улыбки. Улыбки не ему!

Никто не знает, что стало с чеканщиком ваз. Забылась и страна, где это всё произошло. Осталась одна ваза «Первая улыбка». Да и та осталась только сказкой. Сказкой, которая неподвластна смене времён и ветров.

Первая улыбка навсегда останется первой улыбкой.

Королева Буль-Буль

Как вам известно, бутылки приходят в мир хрупкими, голыми и пустыми.

У всякой бутылки есть горлышко, шейка и чаще всего покатые плечи, но нет головы.

Голову бутылке обычно заменяет пробка. А так как пробка, по общему признанию, глупа, то думать ею затруднительно. Поэтому бутылки очень редко защищают диссертации на учёные степени и ещё реже занимают придворные посты, хотя и способствуют иногда другим в занятии таковых.

Бутылки безвольны и легкомысленны. Они могут быть заполнены чем угодно. Вот почему применяют их для самых различных целей в столовых, молочных, королевских дворцах, керосиновых лавках, аптеках, аналитических лабораториях и в морских приключенческих повестях для почтовых операций.

Вот и всё, что нам необходимо знать о месте и роли бутылки в обществе. Сейчас мы вполне можем перейти к описанию частной жизни одной Бутылки.

Она была выдута в год коронования Сильванера XII, получившего впоследствии прозвище «Пьяный». Великое Виноградное Королевство, на трон которого возводился Сильванер XII, было настолько миниатюрно, что меридиан, проходивший через его владения, полностью закрывал их. И только на некоторых географических картах, где меридианы наносятся тонкими линиями, можно под одним из них различить восточные и западные очертания границ Великого Виноградного Королевства. Картографы никогда не обозначают названия на картах Великого Виноградного Королевства, даже сокращенно. Так как всего лишь одна, самая маленькая буква не только бы покрыла всю территорию королевства, но и вторглась бы во владения соседних стран. И это повлекло бы за собой дипломатические осложнения, а может быть, и войну.

Однако не всё, что выглядит микроскопическим или никак не выглядит на географической карте, мало на самом деле. Если взять самую большую географическую карту и положить её на землю этого королевства, то она едва ли бы покрыла и половину его виноградников. Именно этот пример был приведён первым министром как доказательство провозглашения королевства Великим.

Но не будем отвлекаться…

После того как выдутая Бутылка остыла, королевский браковщик сразу предначертал ей блестящую карьеру. Он написал мелом на её донышке всего лишь три буквы: К.И.В. Так сокращённо обозначалось Королевское Игристое Вино.

Многие остывшие и ещё не остывшие бутылки посмотрели на счастливицу с завистью.

И это естественно. Какой из бутылок не хотелось опьянить короля, чтобы потом всю жизнь хвалиться своими успехами!

Бутылка-избранница вскоре была заполнена искристым, игристым вином. Затем её заткнули большой и очень красивой пробкой, напоминающей голову первой статс-дамы двора его величества не только по форме, но и по существу.

Далее на Бутылку было наклеено самое главное – ярлык, по которому надлежало ценить оклеенное.

Когда все это было сделано, в пробку ввинтили шуруп, шляпкой которому служила маленькая копия королевской короны, вычеканенная из латуни.

Вот тут и началось то, что называется страшнейшей из душевных болезней… Но не будем отвлекаться и забегать вперёд.

Теперь оставалось обернуть Бутылку розовой мантией из гофрированной бумаги, перевязать её малой королевской лентой и подать на королевском подносе к коронационному столу.

Коронованная Бутылка заняла центральное место стола, напротив короля и королевы. Королева не понравилась Бутылке с первого взгляда. Она была слишком плоска, а её плечи недостаточно покаты. И Бутылке, ослеплённой общим вниманием, показалось, что она тоже могла бы стать королевой, тем более, что король Сильванер XII бросал на неё взгляды, полные восхищения.

– Какая прелесть! Я не видел ничего подобного! Очаровательнейшее создание! Как много заключено в тебе солнечной радости и веселья!

Сказав так, подвыпивший король поцеловал Бутылку. В ответ на это раздались громкие рукоплескания виноторговцев и владельцев виноградников,

– Ну, милая моя, – обратился затем Сильванер XII к Бутылке, – сейчас я окажу тебе моё королевское внимание.

Не мешкая долго, король сорвал с неё серебряную шаль, затем открутил проволочку и принялся привычным движением выкручивать пробку.

Хлоп! И пробка полетела в потолок. И вот королевское вино разлито по бокалам. Пустую обезглавленную Бутылку унесли на королевскую кухню до того, как произнесли тост в честь короля.

Пустая и безголовая Бутылка провалялась до рассвета. А на рассвете, когда закончился коронационный пир, королевский повар подобрал Бутылку.

– Как-никак это королевская Бутылка. Нельзя такую Бутылку выбрасывать в мусорную яму. В ней можно держать оливковое масло.

И вот Бутылка снова оказалась заполненной и заткнутой пробкой с ввинченной в нее короной. Правда, теперь она находилась всего лишь в шкафу повара, но это не охладило её дерзких намерений. Опьяненная недавним успехом во дворце, она высказывала недовольство двором Сильванера XII. Веря в своё высокое призвание, она стала вербовать заговорщиков. Бутылка обещала королевские милости доверчивым пивным кружкам, круглым дурам – тарелкам, овальным простакам – рыбным блюдам и прочей опальной посуде, населявшей шкаф повара.

А посуда была опальной и обиженной. Её удалили из королевского дворца за некомплектность.

Бутылка бросала слова в дружественную ей почву. Она говорила о возвращении во дворец некомплектной посуды. Она говорила так убежденно, что все ощущали трепет королевских комплектных сервизов, угодливый звон вельможных бокалов, статс-рюмок и флигель-лафитников. Её болезненное самовнушение доходило до такого накала, что все, даже молчаливый глиняный графин, присягнули сумасшедшей мятежнице.

Беспочвенные мечты и действительные возможности всегда напоминают собою беспечно поющего комара, которого проглатывает жаба. Примерно так и случилось…

Однажды жена повара позабыла заткнуть Бутылку с остатками оливкового масла. В открытую Бутылку наползли тараканы и налетели мухи. Бутылка стала их кладбищем.

– Какая гадость! – воскликнула жена повара. – Куда теперь годна эта опоганенная Бутылка?

Сказав так, она хотела выбросить её в мусорную яму. Но, подумав, решила приспособить Бутылку для керосина.

Вскоре Бутылка с керосином оказалась в обществе половой щётки, кухонного совка и помойного ведра.

Униженное положение и легкомыслие всегда бывают отличной средой, порождающей несбыточные надежды. Ими-то и продолжала жить Бутылка.

– Вы ещё услышите обо мне, – твердила Бутылка. – И как знать, может быть, тебе, половая щетка, предстоит честь расчистить мне путь к трону. А тебе, совок, собрать окружающий меня мусор в это помойное ведро, которое я могу назначить министром виноделия или королевским прокурором.

Половой щётке и помойному ведру очень хотелось участвовать в дерзком путче. И они верили в такую возможность, тем более, что на их веку подобные субъекты производили дворцовые перевороты и становились лидерами партий, вершителями судеб различных стран, куда более обширных, нежели Виноградное Королевство.

По их мнению, Бутылка, наполненная керосином, могла пролить своё содержимое, а коробка спичек, примкнувшая к заговору, – поджечь пролитое. Разве это не правдоподобно? Разве история не знает примеров, когда захват власти начинался с пожара?

Но Бутылке не повезло. В продаже появились удобные и вместительные бидоны для керосина. Бутылку выбросили в мусорную яму. Оказавшись там, Бутылка могла бы послужить художникам-графикам отличной натурой для иллюстрации некоторых страниц всеобщей истории, но появился мусорщик.

– Ого! Да она ещё целая. Её можно продать обознику.

Облитая дёгтем и дочерна измазанная Бутылка раскачивалась под телегой обозника до тех пор, пока не перетерлась веревочка, на которой она была подвешена.

Бутылка оказалась на дороге, а затем в канаве. Её отшвырнул туда подметальщик.

Никто не знает, сколько времени она провалялась в канаве.

Пробка её сгнила, дёготь вытек, ярлыки отмокли. Пустая и голая, она располагала теперь достаточным временем для размышлений, воспоминаний и вздохов. Она, разумеется, не мечтала более о блеске дворца и королевском троне.

Но разве жизнь бутылок зависит от них? И ничего удивительного нет в том, что однажды… Впрочем об этом нужно рассказать подробнее.

Лежа в канаве или движимая потоком, Бутылка часто рассказывала своим новым знакомым о злоключениях её жизни. Её охотно слушали населявшие канаву жабы, крапива, старые консервные банки и коробки от сигарет, сметённые туда подметальщиком.

Однажды историю жизни Бутылки услышала любознательнейшая из сорок Виноградного Королевства. И когда Бутылка окончила свой рассказ восклицанием: «Как трудно быть пустой и легкомысленной бутылкой!» – сорока заметила:

– Разве можно считать пустой и легкомысленной ту, которая так полна сознанием своей пустоты и легкомыслия? И коли в тебе появились такие качества, ты можешь стать королевой.

Бутылка горько усмехнулась. Она не знала, что сорока была вовсе не сорокой, а женой первого министра короля. Она не знала, что молодая королева давно умерла, а король беспробудно пил. Она не знала, что придворные разбились на множество враждующих партий и каждая провозглашала своего короля.

Первый министр был самым хитрым человеком при дворе. Вот он-то по совету жены и предложил провозгласить королевой Бутылку.

Это всем очень понравилось. Потому что все отчетливо представляли особенности, свойственные только бутылке. Она безголова и пуста. Её можно было наполнить чем угодно и менять пробки в зависимости от внутренней и внешней политики.

– Но у неё же нет рук и ног, – усомнился кто-то из придворных.

– А кто же об этом будет знать? – возразил первый министр. – Да и зачем королеве руки, когда горностаевая королевская мантия шьётся без рукавов. А что касается ног, то кому придет в голову проверять, есть ли у королевы под мантией ноги.

– Да, да, – согласились придворные и решили женить Сильванера Пьяного на Бутылке, назвав её звучным именем Буль-Буль.

Бутылка довольно устойчиво была поставлена на королевский трон. И после смерти короля стала настоящей королевой. И никому из слуг, послов и тем более простолюдинов не приходило в голову, что на королевском троне сидит Бутылка, которую в зависимости от политической обстановки заполняли то скипидаром, то благовонным елеем, то кофейной гущей.

Королева Буль-Буль, прозванная Мудрой, очень долго была удобнейшей из королев Великого Виноградного Королевства. Она занимала бы королевский трон и по сие время, если бы не её природная хрупкость.

Когда в стране начались волнения виноградарей, королеву Бутылку заполнили для устрашения слишком крутым кипятком. Она, не выдержав высокой температуры, треснула и потекла.

Это послужило признаком дрогнувшей королевской власти. Волнения перешли в восстания. Виноградное Королевство было объявлено Виноградной республикой…

Но тут начинается другая сказка, о том, как в президенты республики был подсунут господин Громкоговоритель, послушно и громко говоривший всё то, что передавали радиостанции, принадлежавшие тем, кто провозгласил в своё время королевой Бутылку.

Президент Громкоговоритель оказался удобнее королевы Буль-Буль. Та молчала, а этот произносил грозные речи, держа виноградарей Виноградной Республики в постоянном напряжении.

Но если вы думаете, что так кончилась жизнь треснувшей Бутылки, то вы заблуждаетесь.

Бутылку переправили вместе с глиняным графином в нейтральную державу, где она, получив убежище, была заполнена порохом, так как в треснувшую бутылку нельзя уже было наливать жидкие тела, а можно только насыпать тела сыпучие.

Экс-королева Буль-Буль и по сей день не теряет надежды вернуть трон при помощи грубой силы.

На этом пока прерывается жизнеописание одной бутылки, которое, как и все подобные марионеточные истории, закончит история, о чём вы узнаете в своё время из газет.

О волшебном ошейнике и семи драконах

В одном большом доме жил чёрный мальчик и жил белый мальчик. Они очень любили друг друга.

Белый мальчик любил чёрного мальчика за верность и дружбу, за ум и храбрость. Он любил его и за оливковый цвет лоснящейся кожи, за белизну зубов и кудрявые волосы. Ему было всё мило и дорого в чёрном мальчике.

Чёрный мальчик любил белого мальчика за прямоту и доброе сердце, за смелость суждений и отвагу. Он любил золото его волос и синеву глаз. Глядя в них, чёрный мальчик видел себя полноправным мальчиком среди всех своих сверстников в городе, где равенство между людьми разного цвета кожи не признавалось. Поэтому белый отец запретил своему сыну видеться с чёрным мальчиком.

Отец лишил его этой радости. А собаке белого мальчика было разрешено всё. Она могла, когда ей вздумается, встречаться с чёрным мальчиком и с лаем бросаться в его объятия. Она даже могла лизнуть его щеку.

Белый мальчик очень завидовал своей собаке. Он с грустью глядел из окна большого дома, когда та резвилась с его чёрным другом. Это было так мучительно и так несправедливо, что белый мальчик заболел. Его щёки осунулись. Он стал задумчив. Его мучила бессонница.

Созвали всех белых докторов города, но ни один из них не нашёл причину болезни. Они прописывали больному порошки и капли. Предписывали уколы и ванны, но мальчику не становилось лучше. Он не спал.

Тогда сказали, что нужно позвать чёрного доктора. Это был лучший доктор города. Ему удавалось вылечивать даже тех, кто терял рассудок.

И белый отец послал за чёрным доктором.

– Хорошо, – сказал чёрный доктор, – я, может быть, сумею вылечить вашего мальчика, если вы не будете мешать моему лечению.

– Нет, – ответил отец белого мальчика, – мы не будем мешать. Мы готовы на всё, чтобы его спасти.

Чёрный доктор лечил по-своему. Он не прописывал порошков и капель. Он не предписывал уколов и ванн. Доктор разговаривал и шутил с мальчиком, стараясь выяснить причину тяжелой болезни. Разговаривая так о том, о другом и как будто ни о чём, доктор спросил однажды:

– А чего бы тебе хотелось больше всего на свете?

Мальчик испуганно окинул помутившимся взором комнату и, убедившись, что его никто не подслушивает, очень тихо, почти шепотом сказал:

– Доктор, мне хочется стать собакой!

Плохой доктор стал бы расспрашивать у больного, зачем-де и почему ему захотелось стать собакой. А это был хороший доктор: он знал, что лучшее лекарство для такого больного – исполнить его желание. Поэтому он так же тихо, чтобы никто не слышал, сказал:

– Очень хорошо! Я помогу тебе стать собакой, только умеешь ли ты лаять?

– Не очень хорошо, – ответил мальчик. – Но я учусь… И у меня уже получается. Послушайте… – И мальчик принялся лаять.

– Превосходно, – сказал доктор. – У тебя чудесный лай. Теперь тебе остается немного.

– А что? – спросил испуганно мальчик. – Научиться бегать на четвереньках? Извольте. Я могу.

И он стал изображать бегающую собаку, а потом, задумавшись, сказал:

– Но у меня не хватает хвоста…

– Это не обязательно, – мягко утешил доктор. – Бывают и бесхвостые собаки. Тебе нужен волшебный ошейник. И как только я надену его на твою шею, всем будет казаться, что ты та самая собака, какой тебе хочется стать.

Мальчик улыбнулся. Тут доктор погладил своей иссиня-чёрной рукой белый потный лоб мальчика и таинственно сообщил:

– Сегодня ночью я отправлюсь в ущелье семи драконов и отберу запертый под семью замками волшебный ошейник. Но-но…

– Что, доктор?

– Но, чтобы я мог победить драконов, ты должен заставить себя спать. Спи же! – приказал доктор. – Спи!

– Я сейчас, – сказал мальчик, засыпая.

– Ему, кажется, лучше? Он спит? – спросила мать больного мальчика.

– Да! Ему, кажется, лучше! Будем надеяться, что я завтра сумею продолжить счастливо начатую сказку, а она нам подскажет, как правильнее продолжить волшебный курс лечения.

Так сказал доктор и направился в охотничий магазин.

Мальчик впервые спокойно спал. Дыхание его было ровным. Он улыбался кому-то во сне, изредка подскуливая по-щенячьи.

Доктор пришёл рано утром. В таком виде он никогда не появлялся. Рукав его пиджака был наполовину оторван, бровь забинтована, на щеке была пластырная нашлёпка. Он вошёл, опираясь на костыль.

– Что с вами, доктор? – спросила мать белого мальчика.

– Мама! Доктор сражался с драконами, – сказал больной мальчик. – Оставь нас, мама, вдвоём.

Доктор подал знак, и мать покорно ушла.

– Они изувечили вас? – участливо спросил мальчик.

– Сущие пустяки, – ответил доктор. – Когда я свалил трёх драконов, то остальные четыре бросились на меня. Двое из них искусали мне ногу, третий хватил хвостом по лицу, а четвёртый – самый глупый – принялся мне отгрызать рукав. Тут я рассвирепел и принялся избивать их тростью с тяжелым серебряным набалдашником. И когда трое из четверых полегли, то последнего я решил добить калошей.

Мальчик ликовал. Его глаза стали яснее.

– Что же дальше, доктор?

– Дальше открылись семь замков, и я схватил волшебный ошейник. Вот он. Сейчас я надену его тебе на шею, и ты начнешь превращаться в собаку.

На бледном лице мальчика проступил яркий румянец. Он был вне себя от радости, превращаясь в собаку. И когда пряжка ошейника была застегнута, мальчик взвизгнул и пролаял:

– Гав! Гав!

А потом, спохватившись, спросил:

– А если папа узнает, что я его сын?

– Никогда, – твёрдо заявил чёрный доктор. – Даже я теперь в тебе не могу узнать мальчика. Беги и лай!

Тут белый мальчик спрыгнул с постели и на четвереньках побежал через малую гостиную и приёмную отца, громко лая. Он спустился по широкой лестнице и выбежал во двор.

– Гав-гав-гав! Вау-вау! – заливался он, подбегая к чёрному мальчику, бросаясь в его объятия.

Белый мальчик, оглядываясь на окна, боялся, что в нём обнаружат человека и снова вернут в дом. Поэтому он не поцеловал своего товарища, а лизнул в щеку и, подскуливая, сказал:

– Джони! Уведи меня на поводке в сад и не узнавай меня, пока на нас смотрят.

Джони так и сделал.

А в это время из окна смотрели трое: белый отец, белая мать и чёрный доктор.

Они молчали. Первым нарушил молчание отец:

– Доктор, скажите, сколько дней он должен оставаться собакой, чтобы окончательно вылечиться от этой душевной болезни?

– Я думаю, господин губернатор, – ответил доктор, – не более недели.

– Благодарю вас, – сказал губернатор, целуя иссиня-чёрную руку доктора. – Волшебная и целительная сила ошейника неоспорима. Только я не верю, доктор, что вами окончательно умерщвлены те семь драконов, с которыми вы сражались. Они, кажется, всё ещё шевелятся во мне…

Тут белый губернатор припал к плечу чёрного доктора. Он рыдал на его плече счастливыми слезами раскаяния, но драконы от этого не переставали жалить его мозг.

Это были очень живучие и ядовитые драконы. Они жалят и поныне тысячи светлых голов и добрых сердец…

Семь королей и одна королева

Некогда на свете жила до безумия злая и до ужаса страшная королева. Всё это унаследовала она от своих предков: королей и королев, герцогов и герцогинь, царей и цариц, графов и графинь… Они из рода в род приближались всё более и более к зверям в обращении со своим народом. Они, обожая хищников, изображали своё могущество на фамильных гербах в виде львов, тигров, орлов, крокодилов, удавов, пантер и скорпионов. Королева, о которой идёт речь, была живым олицетворением всех этих гербов и даже более того… Она была страшнее самого Страха и всех ведьм, какие только были в сказках.

Судите сами, какова эта королева, если на её голове вместо волос росла кабанья щетина, и она была вынуждена носить тяжелый шлем, крепко-накрепко пристёгивая его ремнём к подбородку. Но и при этом, когда тигриное сердце королевы закипало гневом и щетина становилась дыбом, шлем приподымался на восемь, а иногда и десять дюймов над её головой.

Налитые злобой её глаза приводили всех в ужас, и она вынуждена была носить тёмные очки.

Так как вместо ногтей у нее росли львиные когти, ей ничего не оставалось, как носить перчатки из толстой лосиной кожи. Обычные лайковые оказывались недостаточно прочными: когти прорывали их тотчас, как только она выходила из себя.

Лютая королева приводила в отчаяние бедный, трудолюбивый народ.

Между тем в королевстве находились люди, которым была нужна именно такая королева. Тут мы должны сказать о семи некоронованных королях, управлявших при посредстве коронованной королевы страной и народом.

В этом королевстве, в отличие от всех других королевств, все богатства принадлежали семи хозяевам, семи богачам, семи властелинам всех земель, всех лесов, всех рек, всех овец, всех ткацких и прядильных станков и всего, что растёт, добывается и перерабатывается.

Эти семь некоронованных владык и были настоящими королями королевства, а коронованная королева была при них. Да, при них! Как топор при палаче! Как зубы при волчьей пасти! Как жало при змее! Как нож при разбойнике! Словом, страшная для всех, она была послушной и очень исполнительной королевой при семи королях.

Они писали от имени королевы законы, объявляли её устами войны, казнили, судили, миловали – словом делали всё, что им было выгодно.

Королева отлично владела мечом, отсекая сразу по семи голов. Она стреляла из мушкета без промаха и орудовала ножом, как морской разбойник.

Безоружную королеву боялись ещё больше. Она снимала перчатки, шлем и очки. Щетина на ее голове дыбилась так страшно, налитые кровью глаза сверкали так убийственно и когти вонзались в жертву так глубоко, что армия становилась в диспозицию «на караул», а двор падал ниц.

Народ этого королевства, умевший только трудиться, не знал способа избавления от жестокости королевы и жил надеждами и молитвой. Но нашлась добрая волшебница. Да. Такая волшебница ещё сумела уцелеть в этом жестоком королевстве!

И волшебница посоветовала приставить служанкой к королеве самую красивую, самую умную, самую сердечную, самую добродетельную девушку, уверяя, что она победит королеву.

Ничего не оставалось, как испробовать это средство. Вскоре был произведён всенародный опрос, и выяснилось, что самая красивая, самая умная, самая сердечная и добродетельная девушка королевства не кто иная, как дочь одной прачки.

Когда девушку привели во дворец королевы, все заметили, что во дворце стало светлее. Это светились солнечным светом золотистые волосы девушки. Никто и никогда не видел ещё таких волос!

Как только девушка подняла веки, все увидели, что в её глазах голубое небо и тихое синее море оспаривают первенство по красоте. Вот тут и началось то, ради чего рассказывается эта сказка. Семь некоронованных королей сразу же поняли, что народ хочет смягчить нрав королевы, а это могло послужить причиной ослабления их власти, снижения их доходов. И они шепнули королеве:

– Ваше величество, народ нарочно подослал эту красавицу во дворец, чтобы умалить вашу красоту.

Сказанное достигло цели. И когда взбешенная королева стала снимать перчатки, готовясь вонзить свои когти в грудь девушки, чтобы вырвать ее сердце, девушка мягко заметила:

– Ваше величество, кто из придворных так запустил ваши ногти? Прикажите подать мне маленькие ножницы, и я тотчас же сделаю вам маникюр.

Королева опешила. Никто еще не разговаривал с нею так сердечно и так просто. Она милостиво протянула сначала левую руку, а потом правую. Не прошло и десяти минут, как когти превратились в обычные ногти.

– Моя верноподданная служанка. Сожги эти лосевые перчатки и принеси мне мои перстни.

– Погодите, ваше величество, – сказала девушка, – Перстни не подходят к этому воинственному наряду. Нужно снять шлем.

Придворные пали ниц. Армия взяла «на караул». Потому что никто и никогда до сих пор не смел разговаривать с королевой таким образом.

А девушка, сказав так, сняла шлем и уверенно пригладила вздыбленную щетину на голове королевы. Щетина покорно легла под доброй рукой, покорно далась причесаться.

– Моя фрейлина, – сказала королева, обращаясь к девушке, – вели принести мою корону.

– О! Ваше величество, – возразила девушка. – Пойдёт ли вам корона при тёмных очках?

Двор снова в испуге пал ниц. А девушка, сняв тёмные очки королевы, сказала:

– Ваше величество, попытайтесь доверчиво и доброжелательно взглянуть в мои глаза.

И королева сделала это. И снова свершилось удивительное. На белках пропала краснота. Глаза вернулись в свои орбиты. И в этом не было никакого волшебства! Девушка, как и многие люди, знала, что если долго смотреть хорошими, добрыми глазами в злые, то злые глаза обязательно подобреют. Именно этот простой способ и применила смелая девушка.

Так дочь прачки оказалась первой фрейлиной – подругой королевы и довольно влиятельным лицом при дворе.

В королевском дворце стали появляться простолюдины, ходоки из дальних графств и герцогств. Королева нередко выслушивала их, даруя им некоторые смягчения в податях, поборах и телесных наказаниях.

Всё это озлобляло некоронованных королей, и они составили тайный заговор против юной фрейлины. Подослав к королеве привидение, они оболгали фрейлину и её жениха-молотобойца.

Это была подлая и ужасная интрига. Она заключалась в том, что будто бы фрейлина хочет умертвить королеву и, заняв её трон, выйти замуж за молотобойца, сделав его первым канцлером королевства.

В королеве снова проснулось звериное. Её волосы стали жестче, в глазах появились злые блики, начали расти когти. Она в ту же ночь тайно отправилась в королевский парк, где её фрейлина встречалась с молотобойцем.

Королева, как рысь, взобралась на дерево и притаилась в его ветвях. Медленно тянулись минуты ожидания. Но вот мелькнула тень, а за ней другая. Королева услышала голос своей фрейлины.

– Милый, – говорила она молотобойцу, – я не знаю, что ещё можно сделать, чтобы наша королева была добрее. Я не пожалела бы отдать ей свою жизнь, лишь бы лучше жилось нашему бедному народу.

Услыхав это, королева почувствовала, что её когти перестали расти, а глаза – наливаться кровью. Она стала слушать дальше.

– Милая, – сказал молотобоец, – отдай королеве свои золотые мягкие волосы… У кого мягкие волосы, тот не бывает злым.

– Милый, но не разлюбишь ли ты тогда меня?

– Разве твои волосы главное в тебе. Будь щедра! Народ так давно мечтает о добром короле или о доброй королеве.

На другой день королева проснулась и не узнала себя. Нежные золотистые волосы ниспадали до пят с её головы, и серые стены Северной башни золотились от их света.

В этот день были отпущены на свободу четыреста узников. В этот день на одну десятую были уменьшены поборы и подати. В этот день королева появилась в своём дворце с непокрытой головой, а юная фрейлина впервые покрыла свою голову большим платком.

«Ну и что же, – решила фрейлина, – зато моему народу стало легче!»

Семь некоронованных королей скрежетали зубами.

Через неделю в Северной башне, где спала королева, снова появилось привидение. Оно снова оболгало юную фрейлину.

– Благодарю вас, – сказала королева привидению и снова отправилась в королевский парк.

И она снова услышала мужественный голос молотобойца:

– Милая, если ты хочешь счастья своему народу, обменяйся с королевой глазами. Она будет видеть жизнь твоими чистыми глазами.

И красавица не пожалела своих ясных, голубых и лучистых глаз. Она отдала королеве и нежный цвет своей кожи, покатость плеч и тонкие, как ветки берёзы, руки.

Королева проснулась красавицей. Фрейлина проснулась… Ах, не будем говорить, какой она проснулась в это утро, обменявшись глазами, цветом кожи и покатостью плеч с королевой! Мать не узнала свою дочь, но не проронила ни слова, ни слезы.

В это утро королева увидела мир другими глазами, глазами дочери прачки. Она увидела, что её народ бос, наг и голоден. Она увидела, что из тридцати трёх мер выращенного зерна народ получает только три меры; что из тридцати локтей и трёх дюймов вытканного сукна народ получает только три дюйма; что из тридцати трёх овец народ стрижет для себя только трёх. И так всюду и везде тридцать частей присваивали некоронованные короли, а три отдавались народу, и то лишь потому, чтобы он не умер с голоду и не перестал работать.

Королева, видя всё это, все же не могла понять такой несправедливости, потому что она рассуждала, как королева. В королевской голове были королевские мысли, которые не могли допустить иных отношений между теми, кто, трудясь, создаёт все богатства и кто присваивает их.

Теперь молотобойцу стало ясно, что королеве мало одних чистых глаз, ей нужны и светлые мысли. Потому что правильно увиденное нужно еще и правильно осмыслить. И молотобоец сказал невесте:

– Милая, отдай королеве свой светлый ум.

– Что ж, пусть будет так. Пусть ты разлюбишь меня и я буду несчастна, зато станет счастливым мой народ, – сказала она и ночью при помощи доброй волшебницы бедная девушка отдала королеве свои мысли.

Королева проснулась со светлой и мудрой головой. Она стала думать так же, как и её народ.

Теперь можно было надеяться на решительные и коренные перемены в королевстве. Теперь можно было верить, что земля перейдёт тем, кто пашет её, что ткацкие станки будут принадлежать ткачам, а прялки – прядильщицам, рыба – рыбакам, леса – лесорубам, овцы – пастухам, а свобода – всем.

Теперь можно было предположить, что всё созданное народом станет народным и на троне появится долгожданная народная королева, одинаково заботящаяся о косаре и звездочёте, о прачке и музыканте, о корабельщике и стихотворце.

Но… этого не случилось. Молотобоец просчитался. Он не знал, что высокие и благородные мысли королевы при её черством и равнодушном сердце не могли воплотиться в жизнь. Они так и оставались высокими мыслями в ее голове.

– Королеве необходимо большое, горячее сердце! – воскликнул молотобоец.

Оставалось последнее, что было у дочери прачки.

– Если я отдам сердце королеве, – плача, говорила она молотобойцу, – то чем я буду любить тебя?

– Мы разделим с тобой пополам моё сердце. С нас хватит и одного. Зато у королевы будет лучшее из сердец.

Девушка отдала королеве своё трепетное, любящее, доброе сердце, и вскоре на новом королевском троне, вырезанном из простого дерева деревенским столяром, появилась народная королева. Она появилась точь-в-точь той народной королевой, какой хотел видеть её народ в своих волшебных сказках.

Её золотые волосы были распущены и украшены всего лишь одной тонкой ниткой красного гаруса, а вместо короны красовался венок из темно-синих васильков, какие растут только во ржи.

На королеве было надето льняное платье, окрашенное искусным стариком красильщиком в цвет майского неба. Её тонкие руки были обнажены. Даже самые красивые перчатки не смогли бы украсить их, так они были прекрасны.

На ногах королевы красовались маленькие туфельки, сплетённые из ста лык липового луба. Вместо скипетра – жезла королевской власти – она держала в руках колосья пшеницы.

Вокруг королевы сидели народные министры. Это были ткачи, рудокопы, кузнецы, земледельцы, пастухи, рыбаки и лесорубы. Народный канцлер и народные министры обсуждали новый закон, который отнимал у семи некоронованных королей присвоенные ими богатства страны.

В этот день народ хлынул на улицы городов и селений. Люди прославляли ум и сердце народной королевы, слагали счастливые песни… Но в тот же день во дворце раздался предательский выстрел…

Сердце королевы перестало биться.

И народ снова оказался под властью семи некоронованных королей. Народу было приказано забыть про народную королеву, а историкам строго-настрого запрещено упоминать в своих историях о королеве, которой народ отдал своё сердце. Было велено считать все это ещё одной несбыточной сказкой.

С тех пор народ перестал мечтать в своих сказках о добрых народных королевах и королях и никогда не отдавал им своего сердца…

Так закончил эту сказку старый моряк, гостивший в нашей стране.

Так закончу её и я, потому что она кончилась и мне нечего добавить от себя. Да и можно ли что-то добавлять в чужие сказки? Их нужно слушать…

Мыльные пузыри

Мыльными пузырями называют всё несовершенное, быстро лопающееся и ненадёжное. Между тем мыльные пузыри имеют некоторые заслуги, и вы в этом убедитесь, если захотите прослушать сказку, названную их именем.

Это было давно, если мерить время годами, и совсем недавно, если вести счёт на века.

Это было в пышном королевстве, если судить о нём по королевским кружевам на рукавах и панталонах придворных. Это было в нищей стране, если оценивать её по дырам одежды подданных его величества и провалам щёк ткачей и кружевниц.

Это было на королевской площади, где предстояло необычайное зрелище. В заоблачную синь небес должен был подняться первый в этом королевстве большой воздушный шар вместе с воздухоплавателем.

На королевскую площадь пожаловал сам король и его двор. На королевскую площадь прибыли вельможи, сановники и министры. На королевскую площадь примчались лавочники, подмастерья и ротозеи. На королевскую площадь пришли ремесленники, хлебопашцы и пастухи. На королевскую площадь приплелись старик и старуха из дальней деревни.

Воздушный шар, туго надутый лёгким газом, готов был ринуться в далёкий полёт. Его удерживали прочные стропы, привязанные к кольям, вбитым в землю.

Но вот уже всё готово.

Счастливый воздухоплаватель скоро сядет в корзину, подвязанную к шару. В ней он прославит себя и увековечит своё имя в поколениях.

Народ рукоплещет. Двор и свита приветливо машут шляпами и веерами. Король милостиво улыбается своей королевской улыбкой, от которой так много зависит, которая так дорого оценивается знатью.

Слуги и помощники воздухоплавателя уже обнажили ножи, чтобы отрезать вспомогательные стропы, удерживающие воздушный шар, но в это время какой-то мальчик выдул и пустил радужный мыльный пузырь, затем второй, третий и четвёртый.

Как это было смешно и неожиданно! Какими маленькими, ничтожными показались лопавшиеся под общий смех один за другим мыльные пузыри!

Хохотали все. Король и королева. Министры и колбасники. Придворные дамы и торговки каштанами. Шуты и монахи. Старухи и дети. Не смеялись только трое. Старик и старуха из дальней деревни. Не смеялся и воздухоплаватель.

– А почему ты, старик, не смеёшься вместе с нами? – спросил его румяный торговец жареным миндалём.

– Я бы ответил тебе, – сказал старик, – но ты слишком толст, и до твоего сердца едва ли дойдёт мой ответ.

Торговец вскипел и заорал на всю площадь:

– Вяжите его! Он не желает смеяться вместе с королём!

Старика схватили и привели к королю.

– Ваше величество, – доложил министр двора. – Этот дерзкий старик не изволит смеяться над мыльными пузырями. У него, видите ли, особая точка зрения на мыльные пузыри.

– Да, – ответил гордый старик, – я никогда не смеюсь над тем, что мне кажется достойным уважения.

– Как! Мыльные пузыри достойны уважения?

Раздался дружный хохот двора и свиты. Когда шум стих, льстивый сановник спросил старика:

– Может быть, тебе трудно смеяться над самим собой? Ведь ты тоже мыльный пузырь, готовящийся лопнуть от страха и превратиться в ничто.

– Вы правы, господин в золотом камзоле, – тихо, но внятно сказала подоспевшая жена старика. – Перед вами мыльный пузырь. Но уверяю вас, господа, – сказала она, обращаясь ко всем и к королю, – вам будет не по себе, когда вы узнаете, как много заключено в этом мыльном пузыре.

Народ стих, и король дал знак, чтобы она говорила. И вот старая деревенская женщина принялась так красочно и вдохновенно рассказывать, будто фея красноречия вложила в её уста высокие слова, а фея мудрости – простоту и ясность речи.

– Когда мой муж был молод и пахал землю маркиза, когда мои щеки вызывали зависть роз в саду маркизы, где я работала подёнщицей, у меня родился сын. Он рос очень хорошим и пытливым мальчиком. Я и мой муж не чаяли в нём души. Мы учили его в хорошей школе, и всё заработанное нами шло для того, чтобы он стал грамотным человеком.

В часы досуга отец, забавляя своего сына, сооружал для него маленькие ветряные мельницы, клеил бумажных змеев и пускал вместе с ним мыльные пузыри. Мыльные пузыри иногда поднимались довольно высоко. Потому что они надувались тёплым воздухом из горячей груди моего мужа.

Мой муж был неграмотным мечтателем. И он часто говорил сыну:

– Малыш! Если бы у мыльного пузыря была прочная оболочка, он бы поднялся высоко-высоко и летел бы долго-долго.

У нашего мальчика загорались глаза. Отец научил его мечтать о полёте в небо. Он внушил ему мысль о таком пузыре, который будет больше стога сена и сможет поднять человека. Он верил, что образованный сын изыщет прочную и легкую оболочку для большого пузыря и осуществит отцовские мечты.

– И он их осуществил? – спросили придворные старую женщину.

– Да, он их осуществил, – сказала старая женщина из деревни, указывая на знатного воздухоплавателя, стоявшего рядом со своим отцом.

Они, обнявшись, не замечая никого, ни двор, ни короля, любовались полётом радужных мыльных пузырей, которые выдувал через тонкую соломинку белокурый сын воздухоплавателя и внук стариков из далёкого селения.

Теперь уж никто не смеялся, когда один за другим подымались и лопались мыльные пузыри…

Новое платье королевы

Если вы не станете упрекать меня в сюжетной контрабанде из Дании, то я, пожалуй, расскажу вам сказку, противоположную той, которую вы все хорошо знаете.

Некогда на свете жили два ткача, два портных. Они пряли из ничего чудесные нити, ткали из них потрясающе выдуманные ткани, а затем шили поразительно сказочные платья.

Двум ткачам, двум портным жилось худо. Их нередко называли обманщиками, наказывали плетьми, лишали гражданских прав, и они, голодные, бездомные, странствовали по белому свету в поисках волшебной работы, которая приносила бы людям радость и восхищение. Но всюду их встречали смехом и провожали палками.

Всё это было в те стародавние времена, когда певцов приравнивали к шутам, поэтов, сочинителей – к лжецам и обманщикам, а гении сгорали на кострах.

Долго скитались ткачи, всё же однажды судьба улыбнулась несчастным.

Они забрели в удивительное королевство.

Королевство, где очутились два ткача, не имело границ, каменных стен или каких-то других ограждений. Оно не располагало войсками и даже пограничными отрядами. Между тем оно было могущественным, независимым и непобедимым. Оно и не могло стать иным, потому что это было Великое Королевство Мечты и Воображения. А, как известно, ещё никому в мире не удавалось поставить на колени Мечту и поработить Воображение.

Такое королевство, такая свободная страна вполне устраивала двух ткачей, и они представились королеве.

Королева Мечты и Воображения была одета в нежно звучащее симфоническое платье. С её плеч ниспадала эпическая мантия из пятистопных ямбов, а на голове красовался классический венок сонетов.

– Что вы хотите, незнакомцы? – прозвенела невидимая арфа королевы.

– Мы хотим стать полноправными гражданами этого королевства, – ответили ткачи.

– А что дает вам право стать гражданами Великого Королевства Мечты и Воображения? – проиграла королева новый вопрос на скрипке, сделанной из чистого эфира.

Тут два ткача рассказали о своём искусстве ткать из ничего прекрасное и шить из него вечное.

Рассказывая, они плавными жестами нарисовали в пространстве ткацкие станки, затем натянули нити-основы из солнечных лучей и принялись ткать образным языком из утончённых словосочетаний поэтическое отображение звёздного неба для вечернего платья королевы Мечты и Воображения.

И когда тончайшее из всех самых тонких платьев было готово, они нарядили в него королеву.

Раздался вопль восхищения!

Великие и малые граждане королевства Мечты и Воображения на все лады прославляли новое платье королевы. Одни увековечивали его волшебной музыкой, другие – нежными красками, третьи выражали свой восторг чарующими танцами… В чистых и окрылённых душах каждого из граждан этой свободной страны мастерство двух ткачей, двух портных нашло свой живой, трепетный отклик.

Всех и даже не лишённых воображения мальчиков, сидящих на деревьях, потрясло это новое платье королевы, когда она шествовала по улицам столицы страны Бессмертия, страны Мечты и Воображения. И никому, абсолютно никому не приходило в голову, что королева гола, что на ней нет никакого платья, как, впрочем, нет и её самой, а есть сказка. Эта сказка, в которой и по сей день живут изумительные мастера, ткущие из ничего вечное и прекрасное…

Пастух и скрипка

Она родилась в мастерской деревенского столяра, большого любителя музыки. Её красота удивляла даже больших мастеров скрипичных инструментов. Говорят, что столяр вдунул в неё свою душу и она от этого стала звучать, как живая.

Всякий проходивший мимо дома столяра останавливался, когда она пела о солнце и небе, о лесе и говорливых ручейках, золотистых полях и цветении садов родной чешской деревни.

Слушая её, умолкали певчие птицы. Только один из лучших соловьёв округи отваживался иногда вторить ей своей песней. А досталась она Ослу, который притворился музыкантом.

Осёл, выбившись в подмастерья, завладел после смерти одинокого столяра всем его имуществом и этой прекрасной Скрипкой.

Это было ужасно. Играя на Скрипке собачьи вальсы, конские галопы и ослиные рапсодии, он довёл Скрипку до неузнаваемости. Её тонкие и певучие струны стали похожи на разлохмаченные шнурки. Дека оказалась в царапинах и пятнах. Гриф из чёрного превратился в серый. Ослабли расшатанные колки. Он уже играл на ней, как на балалайке, доламывая последнее.

Однажды в бродячем балагане Осёл увидел клоуна, игравшего смычком на пиле. То сгибая, то разгибая пилу, клоун добивался подобия мелодии, производившей на некоторых, в том числе на Осла, неотразимое впечатление.

Вскоре Осёл приобрел у клоуна пилу, а Скрипку забросил на чердак.

Теперь ей оставалось только пылиться, слушать в долгие зимние ночи плачущий вой ветра в трубе, а в осенние дни сыреть, расклеиваться и приходить в окончательную негодность.

Нельзя без слез и горькой обиды рассказывать о несчастной Скрипке. Оскорблённая и униженная, она переживала каждый звук, доносившийся на чердак через слуховое окно. В ней находили отзвук песня жаворонка, тонкий свист синицы и далёкая причудливая игра Пастуха на самодельной дудке.

С каждым днем игра Пастуха становилась лучше и выразительнее, хотя в его дудке было всего лишь два или три лада и ей недоставало высоких и чистых звуков. Их особенно недоставало в утренней песне пробуждения, когда Пастух, проходя по селу, приглашал людей проснуться и выгонять своих коров.

Однажды Скрипка помимо своей воли дополнила мелодию песни пробуждения высокими и чистыми звуками. Они вырвались сами собой из её души, так исстрадавшейся по музыке.

Всё это произошло до восхода солнца. И никто, кроме Пастуха, не слышал, как пастуший рожок разбудил в Скрипке умертвлённое желание звучать.

Теперь он каждое утро переговаривался песней с незнакомой Скрипкой, очаровавшей его слух до такой степени, что однажды ночью он пробрался на чердак.

Это была встреча в темноте. Встреча у дымоходной трубы дома.

– Как ты прекрасна! – сказал он Скрипке.

– Если бы ты увидел меня днём… – ответила Скрипка, – ты бы ужаснулся.

– Нет, нет, – твердил он, касаясь ее грифа своими тонкими и нежными пальцами. – На свете нет ран, которые не залечиваются.

Скрипка, веря Пастуху, как-то сказала:

– Как я хочу, чтобы ты взял меня отсюда. Но это невозможно. Тебя накажут за похищение… Нужно действовать умнее.

Женская хитрость была присуща и Скрипке. Она посоветовала Пастуху сыграть на дудке перед окнами Осла душераздирающий вой волка, попавшего в охотничью яму.

Он так и сделал. Осёл был в неописуемом восторге и тут же предложил Пастуху променять его дудку на визгливую пилу и пообещал прибавить к ней Скрипку.

Состоялся обмен. Пастух, забыв о пиле, бережно снял с чердака несчастную. Прижимая её к своей груди, он внёс больную Скрипку в дом своей матери.

Мать бережно освободила Скрипку от пыли и паутины, а затем, укутав её в мягкое, велела сыну отправиться в город к лучшему из скрипичных докторов.

Скрипичный доктор произвёл все необходимые операции и процедуры. Он укрепил колки, подклеил деку, заменил струны и отполировал Скрипку до зеркального блеска. И когда Пастух увидел её сверкающей и нарядной, когда он, нежно коснувшись её струн, услышал звуки, от которых сладко кружится голова и замирает сердце, – сквозь слёзы сказал ей:

– Я недостоин владеть тобой. Ты так прекрасна! Ты должна звучать в больших городах, а не в нашей маленькой деревне.

– Нет, – возразила Скрипка, – если я буду снова способна звучать, как раньше, то только в твоих руках.

Так и случилось. Кто бы ни пробовал прикоснуться к ней, она отвечала молчанием. Скрипка перестала быть доверчивой и наивной. Зато Пастух, едва прикоснувшись к её струнам, заставлял умолкать окружающих.

Это были песни первой радости скрипача и Скрипки, нашедших друг друга в большом мире.

Пастуха и Скрипку вскоре узнали во всей стране. Их слушали, затаив дыхание. И никому не приходило в голову, что Скрипка была некогда брошена Ослом на чердак, где она долго находилась в оскорбительном забвении. Да если бы кто-то узнал об этом, то едва ли бы обратил на это внимание.

Мало ли печальных, несправедливых и грубых историй бывает на свете! Нельзя же позволять им зачеркивать всю жизнь. Прошедшее всегда заслоняется Настоящим, если оно больше, яркое и настоящее – Настоящее. А оно было именно таким у Скрипки, сохранившей в труднейших испытаниях жизни чистоту человеческой души, которую вдохнул в неё благородный деревенский столяр, знаток и ценитель Высокой Музыки.

Про еловые шишки

В ослепительно позолоченном бронзовом канделябре горели семь одинаковых свечей.

Жёлтые язычки их пламени отражались в хрустале волшебно-радужными отблесками. Синими, рубиново-красными, изумрудно-зелёными. И свечи возомнили о себе. Они бесцеремонно коптили… Небрежно капали… Особенно средняя, центральная.

Она горела выше всех, потому что расположение подсвечников канделябра было пирамидальным. И ей казалось, что она знаменитая свеча, самое выдающееся светило.

А свечи, горящие рядом с ней справа и слева на ступеньку ниже, тоже чувствовали себя по крайней мере звёздами первой величины.

Такое заблуждение происходило оттого, что у канделябра была слишком длинная ножка и свечи горели высоко. Но разве они одни, оказавшись над другими, заблуждаются подобным образом?

Н-нет – не они одни. И это очень печально. Печально, тем более что еловые шишки тоже мнят себя невесть какими персонами только потому, что растут на верхних ветках высоких елей.

Ради этих-то зазнавшихся шишек и сложена сказка, а свечи тут не при чём. Они парафиновые. И им нечем воображать. А вот шишки – это совсем другое дело… Они же – еловые! Д-да!

Про яблоньку, которая рано зацвела

В большом-пребольшом саду росли старые, молодые и совсем юные яблони. По весне сад так пышно зацвёл, что даже напугал пчёл.

– Не снег ли уж выпал? – боязливо жужжали они.

А развязные шмели смело летали с цветка на цветок, с яблони на яблоню, допьяна упиваясь щедрыми дарами весны. Эти ненасытные сластёны тоже приносили саду пользу, помогая пчёлам и ветру опылять цветы яблонь.

В цветке появлялась завязь, которая день ото дня становилась больше и больше, а затем превращалась в румяные яблоки.

Но были в саду и такие деревья, которые всего лишь зеленели, но не цвели. Они росли, набирались сил, готовя себя к большой жизни плодового сада.

Среди молодняка росли и нетерпеливые яблоньки. Им хотелось как можно скорее нарядиться в белое платье.

Особенно торопливой была одна, совсем ещё юная, похожая больше на куст, нежели на дерево. Она хотела опередить время и выглядеть взрослой.

– Мне надоело моё простое зелёное платье, – жаловалась она большой Яблоне. – Я хочу зацвести.

Добрая и рассудительная большая Яблоня наставительно сказала:

– Малютка, ты посмотри на себя, на свои тоненькие ветки. Тебе нужно ещё расти да расти, набираться сил, укреплять свои корни. Они едва питают твою листву.

Она приводила множество примеров из жизни своего сада и других садов. Доказывала, как пагубно сказывается на дереве ранее цветение. Об этом же говорили в саду и другие. Но поучения старших яблонь не всегда нравятся молодым, особенно если они чрезмерно самоуверенны.

– Хватит наставлений и назиданий! – капризно воскликнула маленькая Яблонька. – У меня от них вянут листья. Если ты цветёшь, значит, это тебе доставляет радость. Зачем же ты хочешь лишить её меня?

– Всему своя пора, – принялась снова убеждать большая Яблоня. Но напрасно.

Юная Яблонька решила зацвести. И зацвела.

Зацвела она маленькими, редкими цветочками. Это и понятно. Откуда было ей взять соки для большого цветения, когда её корни только ещё начинали проникать в богатые влагой слои.

Садовод, увидев ранние цветы, хотел было оборвать губительные цветы. Но Яблонька взмолилась:

– Не лишай меня моего первого белого платья. Мне так хочется быть красивой! Мне так хочется, чтобы надо мной в весеннем карнавале кружились весёлые нарядные мотыльки и жужжащие пчёлы поздравляли меня с обновкой!

Она так жарко умоляла садовода, что тот наперекор правилам садоводства не оборвал её цветы.

И был карнавал. Весёлый карнавал шмелей, мотыльков, пчёл. И она была счастлива. А потом кончились дни весны. Облетели белые цветы. Прошел июнь… Затем июль…

Вместо цветов появились плоды. Их оказалось не так много, и они были не столь велики, но всё же тяжелы для её тонких, неокрепших ветвей. Плоды день ото дня становились больше. Яблонька, едва удерживая их, гнулась под непосильной ношей.

Корни не поспевали питать яблоки живительными соками. Поэтому некоторые из них отваливались, не дозрев. А яблоня перестала расти, отдавая все силы своим плодам.

Время шло, сверстницы Яблоньки, которая рано зацвела, выросли стройными, сильными красавицами. И когда пришла пора цветения, их ветвям нечего было бояться тяжести плодов. Их окрепшие корни, не напрягаясь, могли питать и яблоки и яблони.

А рано зацветшая Яблонька так и осталась низкорослой, состарившейся в юности дурнушкой, и все жалели её… Жалела и она свою загубленную юность. Но теперь уж – жалей не жалей – не начнёшь расти заново. Теперь уже не исправишь слезами раскаяния торопливое цветение, исковеркавшее так хорошо начавшуюся жизнь юной яблоньки, жизнь в прекрасном большом-пребольшом саду, где растут, цветут и приносят румяные плоды прекрасные деревья…

Некрасивая ёлка

В датском говорящем лесу росли датские говорящие деревья. Они разговаривали только по-датски.

В жаркие солнечные дни, изнемогая от зноя, деревья перешептывались друг с другом так тихо, что даже чуткие птицы не могли разобрать, о чем они шепчутся. Зато как только поднимался ветер, в лесу начинался такой шумный разговор, что его без труда мог услышать всякий.

Самой болтливой в лесу была Осина. Её голос, звенящий одиннадцатью тысячами листочков, не умолкал и в полдень. Осина любила позлословить, как, впрочем, и Берёза. А Ёлка наоборот. Ёлка была на редкость молчалива и задумчива. Она, в отличие от своих стройных и красивых сестёр, росла не очень красивой. Даже, скажем прямо, совсем некрасивой: однобокой и кривой.

Ёлку не любили её лесные собратья, хотя ни одному из них она не сделала ничего дурного. Она не затеняла им солнца, не лишала их влаги, не шелестела, как Дуб или Ясень. Вообще она вела себя очень скромно. Но деревья усвоили отвратительную манеру отношения друг к другу – по внешности. По одёжке. По красоте ветвей и строению кроны. А Ёлка была дурнушкой. Это и послужило поводом для насмешек самовлюбленного Ясеня, молодого красавца Клёна и Берёзы с изысканно тонкими ветвями.

Не любили они Ёлку и потому, что ей оказывал особое внимание Сказочник, пользовавшийся большим уважением в лесу. Он часто садился под Елью со своими тетрадями и писал сказки или задумчиво мечтал.

Почему он предпочитал именно её тень, никто не знал, но болтали в лесу разное.

Ясень говорил, что сказочник, так же как и Ёлка, одинок, некрасив и долговяз. Клён находил, будто Ёлка специально для Сказочника осыпает мягкие иглы, чтобы ему было удобнее сидеть под нею. Берёза городила такое, что лучше не повторять этого. И вообще мы не должны брать на себя роль Ветра, который разносит нелепые лесные слухи. К тому же нам давно пора приступить к главному и начать с того, как в лес однажды пришли лесорубы и срубили старый Дуб и как в лесу раздался громкий плач. Плакали дети, внуки, племянники и друзья старого Дуба.

Им казалось, что уже всё кончено. И особенно после того, как старый Дуб был распилен на кряжи и увезён из леса.

Когда дубовая родня оплакивала свежий пень, появился Сказочник. Ему тоже было жаль, что в лесу не стало зелёного богатыря, трёхсотлетнего Дуба. И его слеза капнула на срез пня.

Но слёзы никогда не помогают горю. Зная об этом, он решил рассказать сказку о том, во что иногда превращаются деревья, когда их увозят из леса.

– Господа, – сказал он по-датски, обращаясь к деревьям, – не угодно ли вам прослушать сказку о вашем завтрашнем дне?

В говорящем лесу стало тихо. Деревья насторожили свои листья и стали слушать.

– Никому из вас, как, впрочем и мне, – начал Сказочник, – не хочется покидать этот прекрасный лес. Но не все, уходя из него, перестают жить. Не все, оказавшись срубленными, умирают.

Лес зашумел и насупился. Начало сказки деревьям показалось не более чем утешительным враньём.

Сказочник подал знак. В лесу стало снова тихо.

– А известно ли вам, господа, что Дуб проживёт ещё сотни и сотни лет, когда он станет дубовым резным потолком библиотеки? А он станет именно им. Так ли уж плохо это, господа деревья?

Деревья одобрительно зашелестели. Теперь Сказочник, овладев вниманием слушающих, спокойно уселся на золотой ковёр мягкой еловой осыпи и стал говорить о том, как снова придут в лес лесорубы и спилят созревшие деревья, не давая им сгнить на корню и превратиться в ничто. Спиленные деревья станут домом, мостом, музыкальными инструментами, мебелью или паркетным полом, чтобы жить и служить поколениям.

– Так ли уж это плохо, господа? – сказал он и продолжил сказку о том, как одна мечтательница Сосна превратилась в корабельную мачту и побывала в Индии, Китае, на Курильских островах… Стал рассказывать, как одна Осина стала тридцатью тремя корытами.

– Превращение в корыта, хотя и не так заманчиво, – сказал он, – но всё же стать корытом лучше, чем никем, ничем и ни для кого.

– Это верно, – заметила слегка обиженная Осина, – превратиться в корыта куда приятнее, нежели стать дровами. Да, дровами, – повторила она, покосившись на некрасивую Ёлку и окидывая её неприязненным взглядом от корня до вершины.

Заметив этот взгляд, самовлюблённый Ясень спросил Сказочника:

– А почему бы вам не рассказать об еловых дровах?

– Вот именно, – поддержал надменный Клён. – Это бы вселило радужные надежды одной нашей общей знакомой.

Сказочник смутился. Ему не хотелось огорчать некрасивую Ёлку. Он любил её. Он жалел её. Но правда выше любви и жалости.

– Господа, – тихо сказал Сказочник, – разве уж так плохо сгореть для других? Ведь должен же кто-то своим огнём радовать детей и согревать их в зимнюю стужу. Должен же кто-то выпекать хлебы и плавить металл.

– Да, конечно, конечно, господин Сказочник, кто-то должен это делать, – подтвердил Ясень. – Но согласитесь, что все-таки лучше стать полированным столом или буфетом, нежели золой и пеплом.

– Хотя, – усмехнулась Берёза, – зола тоже на что-то нужна. Ею, кажется чистят кастрюли и посыпают тротуары. Так ли уж это плохо, господа? – прошелестела она, издевательски повторяя фразу Сказочника.

Деревья дружно захохотали.

Сказочник снова умолк, а затем, коснувшись рукой Ели, сказал в раздумье:

– Впрочем, никто не знает, как может повернуться судьба. Одни, собираясь жить в веках, забываются ранее, чем увядают цветы на их могилах. Другие, живя скромно и тихо, ни на что особенное не рассчитывая, не думают о бессмертии, а оно, несмотря на это, приходит само. Не отчаивайтесь, некрасивая Ёлка! Как знать, может быть, всё будет по-другому.

С тех пор прошло много лет. Деревья выросли и возмужали. Под некрасивой Ёлкой жили муравьи. Сказочник давно уже не появлялся в лесу, и, как сообщил Ветер, Ель больше никогда не укроет его прохладной и ласковой тенью своих ветвей. Два лесоруба – Время и Возраст – сделали своё дело.

– М-да! – сказал Ясень. – Хотя он и ярко горел… хотя нам от него было тепло и радостно, всё же он сгорел, как сгорают дрова.

– Вот именно, – подтвердил Клён, ставший ещё выше и надменнее. – Если выражаться образно, то он был среди людей не более чем некрасивая Ёлка. То ли дело мы! Мы – ценные деревья. Мы можем превратиться во что угодно: и в спальню королевы и в трон короля.

Ёлка молча слушала хвастливые, самодовольные рассуждения, и тонкие струйки смолы катились по её шершавой коре. Ёлка не переставала верить, что она встретится со Сказочником и услышит знакомые слова любимых сказок.

Но напрасно. С ним можно было теперь встретиться только во сне. Поэтому Ёлка часто дремала, надеясь увидеть золотой сон. А он не приходил. Зато пришли лесорубы.

Лесорубы спилили созревшие деревья, и каждое из них получило своё назначение. У поваленной Сосны обрубили ветки и верхушку, затем доставили её на корабельную верфь. Она будет мачтой.

Ясень, Клён и Берёза были распилены на большие кряжи и затем отправлены на мебельную фабрику. Осину предназначили для корыт.

Дошла очередь и до некрасивой Ёлки. Её распилили на мелкие чурбаки.

«Так и есть, – подумала Елка, – я стала дровами. Теперь мне только остаётся сгореть так же ярко, как сгорели вы, дорогой друг, озаряя нас волшебным светом своих сказок».

Готовясь отправиться в топку котла или камина, Ёлка забыла слова Сказочника о том, что «никто не знает, как может повернуться судьба».

Судьба Ёлки повернулась самым неожиданным образом. Ёлка попала на бумажную фабрику и превратилась в ослепительно белые, тонкие, плотные листы бумаги.

Теперь перед нею открылись тысячи возможностей. Она могла стать конвертами и совершать на всех видах транспорта почтовые путешествия. Она могла оказаться газетой или географической картой. Она могла стать нарядной театральной афишей и зазывать людей на представление.

Мало ли куда идёт бумага… Но не будем, однако, строить предположения. Всё оказалось куда лучше, чем может нарисовать самое пылкое воображение.

Ёлку отправили в типографию, и там она стала превращаться в книгу. В какую?

Книга книге рознь. Не всякой книгой лестно стать даже плохой бумаге. А она стала превращаться в прекрасную книгу сказок. Это она почувствовала тотчас, как на ней появились четко отпечатанные блестящей чёрной краской дорогие её сердцу слова…

Это были сказки, слышанные ею в дни юности в говорящем лесу.

– Неужели мы с вами встретились снова? – сказала Ёлка, ставшая бумагой, и увидела Сказочника.

Он появился на первой странице – отпечатанный великолепными портретными красками.

– Теперь я вижу, – сказала она, – что не все, оказавшись срубленными, умирают. Мы стали жить с вами книгой сказок.

Искусные руки переплётчика стали одевать книгу в нарядную одежду с золотой отделкой и затейливым тиснением.

Как она красива была теперь! На неё можно было любоваться часами, читать и слушать сутками напролёт. Её бережно брали и очень осторожно листали. Сказки смешили и радовали. Сказки учили мудрости, возвышали души, согревали сердца, будили ненависть к злу и утверждали светлое.

Вскоре Ёлка, став книгой, очутилась на серебристой берёзовой полке в самом лучшем ясеневом шкафу библиотеки. Она сразу узнала этот шкаф. Он оказался таким же самовлюбленным, каким рос в сказочном говорящем лесу. Ясеневый шкаф очень громко хвалился своей новой жилицей на центральной полке:

– Видишь ли ты, Кленовый стол, какое сокровище живёт во мне?

– Да! – ответил Кленовый стол. – Какие мы благородные деревья!

– Как бы позавидовала нам та некрасивая Ёлка, – обрадовалась Берёзовая полка, – как бы позавидовала она, если б могла увидеть, во что мы превратились! С какой отличной книгой живём мы теперь в соседстве! Что ты скажешь на это, старый Дуб? – обратилась Берёзовая полка к резному потолку.

Мудрый резной потолок хитро усмехнулся с высоты своими замысловатыми узорами и, не проронив ни единого слова, застыл в своей изумительной орнаментальной улыбке.

Он, видимо, всё понял.

Теперь у Ёлки были все основания произнести сокрушительную отповедь по адресу Клёна, Ясеня и некоторых других, глумившихся над нею. Но она ничего не сказала, потому что это была добрая, великодушная, настоящая Ёлка. А она могла бы сейчас отчитать их не только по-датски и по-английски, но и по-китайски и по-немецки, и по-русски и по-французски. Потому что всемирно известная книга датского сказочника разговаривала на всех языках мира. Даже на тех, которые пока ещё не имеют букв и грамматики. Она сумела бы их отчитать и на этих языках…

Но разве счастье в торжестве низменной страсти возмездия? Это жалкая радость слабых. Ради этого не стоило рассказывать сказку о бессмертии прекрасного.

Вот и всё.

Content

Евгений Пермяк
Сказки заморского аиста

За сказками…

Преданный аист (Или сказка о сказке)

Первая улыбка

Королева Буль-Буль

О волшебном ошейнике и семи драконах

Семь королей и одна королева

Мыльные пузыри

Новое платье королевы

Пастух и скрипка

Про еловые шишки

Про яблоньку, которая рано зацвела

Некрасивая ёлка