Евгения Павловна Саруханян

Достоевский в Петербурге

От автора

Часто говорят, что наш город — это своеобразный музей под открытым небом. Его исторические здания, художественные памятники привлекают внимание не только ленинградцев, но и туристов со всех концов нашей страны и со всех сторон света.

Широко известны литературные памятные места Ленинграда, и среди них то, что издавна составляет «Петербург Достоевского»: дома, набережные, мосты, площади и переулки, где совершались события всемирно известных романов великого писателя.

Интерес широких кругов читателей к тому, что до сих пор хранит память о жизни Ф. М. Достоевского, вызвал на свет и эту популярную книгу.

Здесь читатель найдет точные петербургские адреса Ф. М. Достоевского, описание домов и квартир, связанных с его именем, узнает, где «жили» герои его романов, каким входил в их сознание столичный город Петербург и как воспринимал его сам писатель — защитник «униженных и оскорбленных».

Читатель познакомится и с литературным творчеством Достоевского, главным образом с теми его произведениями, которые помогают увидеть и понять социальный облик Петербурга — города, ставшего одним из главных героев его книг.

Для тех, кто хочет, пройдясь по городу, увидеть здания, где жил Ф. М. Достоевский, предназначен перечень адресов, помещенный в конце издания. В тексте книги адреса́ Ф. М. Достоевского и мест, где часто бывал писатель, а также некоторые «адреса» его героев выделены особым шрифтом.

Советы и доброжелательная критика рецензентов книги — доктора филологических наук Г. М. Фридлендера и кандидата филологических наук В. Е. Холшевникова — были значительной помощью во всей работе автора, выражающего сердечную признательность этим знатокам творчества Ф. М. Достоевского.

В Инженерном училище

В середине мая 1837 года штаб-лекарь московской Мариинской больницы для бедных Михаил Андреевич Достоевский привез в Петербург двух своих старших детей — Михаила и Федора. Младшие — Варвара, Андрей, Вера, Николай и Александра — оставались в Москве.

Незадолго до этого умерла от чахотки жена Михаила Андреевича — Мария Федоровна. Михаил Андреевич подал в отставку. Двух младших детей взяли на воспитание богатые родственники, а шестнадцатилетнего Михаила и пятнадцатилетнего Федора предстояло определить в Главное Инженерное училище. Так было решено еще при жизни матери.

Отец с сыновьями отправились в путь. На фоне однообразных дорожных впечатлений в память подростков на всю жизнь врезался безобразный и, пожалуй, символический для российской действительности тех времен эпизод: «…к почтовой станции подкатила новая переменная лихая тройка, молодой парень лет двадцати, держа на руке армяк, сам в красной рубахе, вскочил на облучок. Тотчас же выскочил и фельдъегерь, сбежал со ступенек и сел в тележку. Ямщик тронул, но не успел он и тронуть, как фельдъегерь приподнялся и молча, безо всяких каких-нибудь слов, больно опустил кулак в самый затылок ямщика. Тот весь тряхнулся вперед, поднял кнут и изо всех сил отхлестнул коренную. Лошади рванулись, но это вовсе не укротило фельдъегеря. Тут был метод, а не раздражение, нечто предвзятое и испытанное многолетним опытом, и страшный кулак взвился снова и снова ударил в затылок. Затем снова и снова…» Так вспомнил об этом эпизоде в «Дневнике писателя» в 1876 году уже знаменитый писатель Ф. М. Достоевский.

Сцены такого рода мальчикам приходилось наблюдать и дома, в небольшом подмосковном имении отца, который давал волю рукам в гневе на крепостных и дворовых.

Федор Достоевский рано стал чувствовать разлад со всем строем понятий, казавшимся его отцу и многим другим незыблемым. Всей душой Федор стремился к справедливости, к прекрасному, был болезненно чуток к проявлению зла. Мальчик горячо отстаивал свои убеждения, часто бывал резок с отцом. Как вспоминал брат писателя Андрей, отец не раз говаривал ему: «Эй, Федя, уймись, несдобровать тебе… быть тебе под красной шапкой!» («Красную шапку» носили солдаты сибирских штрафных батальонов.)

Теперь, в дороге, мальчику необычайно ясно представилось, что и за пределами родного дома есть много жестокости и несправедливостей.

Около недели продолжалось путешествие. «…Было жарко. Мы ехали на долгих, почти шагом, и стояли на станциях часа по два и по три. Помню, как надоело нам под конец…» — вспоминал Ф. М. Достоевский.

Влечения к военной службе юные Достоевские не испытывали. Федор и Михаил были страстно преданы литературе, они мечтали стать писателями. «Мы с братом стремились тогда в новую жизнь… Мы верили чему-то страстно, и хотя мы оба отлично знали все, что требовалось к экзамену из математики, но мечтали мы только о поэзии и о поэтах. Брат Михаил писал стихи, каждый день стихотворения по три, и даже доро́гой, а я беспрерывно в уме сочинял роман из венецианской жизни», — вспоминал позднее Федор Михайлович.

В дороге юноши решили сразу по приезде отправиться на место поединка Пушкина, побывать в его бывшей квартире и увидеть комнату, где перестало биться сердце поэта. Еще в Москве Федор в разговорах со старшим братом несколько раз повторял, что ежели бы не траур по матери, то он просил бы у отца позволения носить траур по Пушкину.

М. А. Достоевский — сын священника, вопреки воле родителя ставший врачом и самостоятельно пробивший себе дорогу, — понимал, что его детям предстоит не легкая карьера, а упорный труд. Он старался приучить их к такой мысли чуть ли не с пеленок. Это определяло характер воспитания детей — сурового и однообразного, придавало мрачный колорит всей домашней атмосфере. Достоевский-отец постоянно твердил окружающим, что «он человек бедный, что дети его, особенно мальчики, должны готовиться пробивать себе сами дорогу, что со смертью его они останутся нищими».

В этих жалобах была и доля преувеличения. Средств на жизнь при соблюдении строгой экономии хватало. Однако престиж дворянского звания, полученного старшим Достоевским, требовал большего. В одной из книг того времени мы читаем: «Звание дворянина, а притом и заслуженные иногда довольно возвышенные чины требуют много, чтобы содержать себя соответственно своему достоинству. Человек, получивший хорошее образование, занимающий довольно значительный пост по службе, и при небольшом состоянии имеет нужду в таком же экипаже, с кучером и лакеем, как и тот, у кого 100, 200 и 300 душ; присовокупим к сему, что ему необходимо вести знакомство с соседями и принимать у себя гостей; прилично званию воспитывать детей, содержать дом, гардероб и прочее…»

Неуверенность в будущем семьи была связана и с особенностями характера Михаила Андреевича. Он был человеком мнительным, угрюмым, мелочным. На склоне лет стал питать большое пристрастие к спиртному.

Михаил Андреевич любил своих детей и желал им добра, хотя сочувствовать их стремлению к литературе не мог. Литературная деятельность представлялась ему рискованной «авантюрой», которая могла превратить жизнь сыновей в нечто «зыбкое и туманное». Видевший нужду, не уверенный в настоящем, вечно обуреваемый страхом за будущее, Достоевский-отец искал пути вверх в «лучшие люди». Перед детьми недавнего разночинца открывался только один путь к этому — образование. Выбор Инженерного училища в Петербурге был не случаен. Достоевский хотел, чтобы его сыновья приобрели солидное положение, военные чины и право повелевать «низшими».

Прибыв в столицу, Достоевский поместил детей в приготовительный пансион штабс-капитана К. Ф. Костомарова.

Пансион Костомарова находился в доме купца Решетникова на Лиговском проспекте. Это было двухэтажное каменное здание с мезонином. Ныне на месте пансиона стоит шестиэтажный дом под № 65, построенный еще в 1913 году. Программа занятий в пансионе была напряженной, он давал воспитанникам основательную подготовку. Братья писали отцу: «…воспитатель надеется на нас более, чем на всех восьмерых, которые у него приготовляются. Скоро мы начнем учиться фронту, — сообщали они, — на фронт чрезвычайно смотрят и хоть знать все превосходно, то за фронтом можно попасть в низшие классы». Братья радуются, узнав, что «ученики Костомарова всегда были из первых». И действительно, «костомаровцы» выделялись среди кандидатов в училище, они всегда сдавали вступительные экзамены успешно.

Фасад дома, где находился пансион К. Ф. Костомарова. Лиговский пр., участок дома № 65.

Фотография с плана 1834 г.

Однако, несмотря на хорошую подготовку, только один из братьев был принят в училище. Главный доктор Инженерного училища Волькенау признал совершенно здорового старшего брата чахоточным, а болезненного младшего Федора — здоровым. И вот Федор, «довольно кругленький полный блондин с лицом округленным и слегка вздернутым носом, — как описывал будущего писателя друг Михаила А. Е. Ризенкампф, — с коротко остриженными волосами над высоким лбом, сероглазый, с болезненно-землистым цветом веснушчатого лица, но живой и подвижный», был надолго разлучен с братом, которого горячо любил.

Планы Достоевского-отца пришлось изменить: Михаил Достоевский в июне 1838 года отправился учиться в Ревель.

Федор Достоевский был зачислен в училище 16 января 1838 года. Училище, в котором тогда насчитывалось 120 воспитанников, готовило военных инженеров для постройки крепостей на западной границе России. Многие из бывших товарищей Достоевского достигли высокого положения, больших чинов. Впоследствии Достоевский вспоминал: «…Тотлебен вышел тремя или четырьмя годами прежде меня. Кауфмана я помню в офицерских классах. С младшим Кауфманом я был в одно время еще в кондукторских. Радецкий, Петрушевский и Иолшин были всего лишь одним классом старше меня». Достоевский называет здесь имена крупных военных деятелей и сановников своего времени. Надежда на блестящую карьеру побудила Достоевского-отца определить детей именно в это учебное заведение. Но писатель впоследствии иначе смотрел на годы, проведенные в училище. Он считал, что решение родителей было ошибкой, испортившей будущность и его и Михаила.

Флигель во дворе пансиона К. Ф. Костомарова.

Фотография с плана 1834 г.

Инженерное училище помещалось в бывшем Михайловском замке. По сей день это величественное здание, увенчанное золоченым шпилем, возвышается вблизи Марсова поля, в самом начале Садовой улицы.

Михайловский замок — дворец императора Павла I — был возведен по проекту архитектора В. И. Баженова. Дворец строили как крепость. Здание было окружено водой. Через Фонтанку, Мойку и два канала, позднее засыпанных, были перекинуты подъемные мосты. На ночь мосты поднимали, и связь с городом прекращалась. Вокруг замка стояли пушки. Но прожил здесь царь всего сорок дней: в ночь на 11 марта 1801 года он был убит в своей опочивальне.

Михайловскиий замок поступил в гоф-интендантское ведомство. Мебель, статуи, картины были вывезены. В замке в разное время находились многие учреждения: здесь стоял лейб-гвардии жандармский полуэскадрон, помещался комитет по благотворительной части, канцелярия министра духовных дел и просвещения, хранились архивы. Недолгое время в замке находился капитул российских орденов. Часть бельэтажа занимала конюшенная контора и «конская» экспедиция, в нижнем этаже были квартиры. Жили тут придворные служители, генералы, чиновники, здесь была квартира архитектора Камерона. С 1819 года в замке расположилось Главное Инженерное училище. С 1822 года Михайловский замок стал именоваться Инженерным.

В годы учения Достоевского здесь доживал свой век старый «кастелян» замка Иван Семенович Брызгалов — выходец из крестьян, дослужившийся до чина майора. Он наблюдал когда-то за своевременным подъемом мостов. В 1840 году Брызгалов бродил еще по замку бодрым 90-летним старцем — в мундире, ботфортах и «крагенах», с тростью чуть не в сажень, в шляпе с широкими галунами; выходил он и в город. В замке были еще живы воспоминания о мартовской ночи 1801 года. Воспитанники знали прежнее назначение многих комнат, тронный зал, спальню императора. События истории будоражили воображение юношей. Под воздействием этих впечатлений начали складываться первые представления Достоевского о Петербурге. «Еще с детства, почти затерянный, заброшенный в Петербурге, я как-то все боялся его; Петербург, не знаю почему, для меня всегда казался какою-то тайной», — вспоминал Федор Михайлович.

Старший дежурный офицер училища А. И. Савельев оставил колоритные воспоминания об обычаях и нравах училища, о взаимоотношениях учеников: «В 1838 году кондукторская рота Инженерного училища, где находился Ф. М. Достоевский, представляла собою, по своему внутреннему устройству, совершенно отдельный мир, весьма мало имевший общего с остальным учебным миром, — это была особая корпорация молодых людей, от 14 до 18 и более лет, у которых были свои предания, правила и обычаи. Молодые люди, находившиеся в училище, числились на службе и на верность ея присягали с поступления в училище. Большая часть из них получала порядочное домашнее воспитание, а некоторые — университетское образование, и все соблюдали по наружности приличия хорошего общества, любили училище и гордились своим званием кондуктора, — что иногда, однако ж, переходило у некоторых из них границы скромности и благоразумия. В этом маленьком мирку молодые люди щеголяли честностью, беспристрастием, уважением к личности и другими качествами человека, понимающего свои нравственные права и обязанности. Но при кажущемся равенстве между всеми товарищами в этом обществе молодежи существовали весьма заметные разряды: были юноши между ними, которые не имели в роте ни собственного голоса, ни каких-либо прав, принадлежавших другим, старшим их товарищам, — это были юноши, вновь поступившие в роту, новички, или по местному выражению: рябцы. Это был особенный разряд молодых людей, которые обязаны были исполнять приказание старшего безусловно… Был разряд кондукторов, которые не пользовались ни вниманием, ни расположением общества, — это те, которые случайно или с намерением нарушали традиционные обычаи роты. Все остальные составляли между собою дружную корпорацию, в которой особенным почетом пользовались кондукторы старшего класса, стоявшие во мнении роты вне всякого контроля и выше всех начальников и воспитателей. К чести этого последнего разряда молодежи должно сказать, что они по большей части отличались хорошими качествами, принимали живое участие в сохранении порядка в роте и более начальства имели влияние на поведение своих младших товарищей.

Однако, несмотря на внешнее согласие, господство старших воспитанников над младшими рождало обиды и взаимные неудовольствия. В училище подспудно велась беспрерывная борьба, создавались „партии“, затевались ссоры. В конце концов все разразилось скандалом, в училище разыгрался „генеральный бой“. Воспитанники младших классов схватились в рукопашный бой со старшими. В пылу драки многие бросились к ружьям. В этот момент, услыхав про свалку, появился всеми любимый и уважаемый начальник, командир кондукторской роты Скалон. „Да вы меня погубить хотите! Не хочу быть вашим командиром! В отставку выйду!“— крикнул он. Молодежь сразу приостановилась. „Мы не пустим Вас в отставку! Вы должны остаться с нами…“ С криком „ура“ подняли его на плечи и понесли по камерам. Придя к себе, Скалон рассадил всех кругом… По команде Скалона: „Целуй направо!“ — старший класс поцеловал младший; „Целуй налево!“ — младший класс отдал поцелуй старшему».

Форма воспитанников Главного Инженерного училища в 1820—1850-е гг.

Литография Н. Брезе.

Эта история произошла уже после окончания Достоевским Инженерного училища, но она явилась результатом того, что годами назревало и накапливалось там.

Несмотря на шалости, молодежь была неплохой, много и охотно училась. Главное Инженерное училище было весьма хорошим учебным заведением. В отличие от других военных училищ здесь преподавалась российская словесность. Вел ее профессор В. Т. Плаксин, знаток театра, автор учебников по истории русской литературы и педагогического романа «Женское воспитание». В лекциях он уделял много внимания Пушкину, Лермонтову, Кольцову. Французский язык преподавал Жозеф Курнан. Он знакомил юношей с творчеством Расина, Корнеля, Малерба; много и интересно говорил о литературе тогдашней Франции — о Бальзаке, Гюго, Жорж Санд, об Эжене Сю. Историю читал профессор И. П. Шульгин.

Преподавалась в училище и история архитектуры. Ее вел Таманский. Наглядным пособием на этих занятиях вполне мог служить и сам Инженерный замок — ценнейший памятник русской архитектуры. Художественный облик замка вызывал восхищение юного Достоевского. Внимательное изучение архитектуры, впечатления от петербургских шедевров русского зодчества и размышления над ними постепенно воспитали в Достоевском острый глаз художника. Ф. М. Достоевскому всегда удавалось в его романах точно «схватить» облик того или иного здания, метко определить его характер — «физиономию». Поля многих его рукописей заполнены зарисовками готических башен и других архитектурных сооружений.

С увлечением и радостью изучал будущий писатель словесность, историю, рисование, зодчество, но все-таки главными в училище оставались предметы специальные. Время для любимых занятий часто приходилось отрывать от сна.

Кондуктор Достоевский обычно занимался в угловой спальне своей роты, в так называемой «круглой каморе второго этажа», выходящей окном на Фонтанку. В глубокой амбразуре окна, в уединении, он часами просиживал за книгами, не замечая того, что делалось в самой комнате. А там в установленные часы товарищи строились к ужину, проходили по «круглой каморе» в столовую, потом с шумом отправлялись в рекреационную залу к молитве и расходились по спальням. Достоевский убирал книги и тетради, когда барабанщик бил вечернюю зорю и вынуждал его этим прекратить занятия. Бывало, и глубокой ночью, набросив на себя одеяло поверх белья, Федор сидел у столика за работой, не замечая, что от окна сильно дуло. Выслушав замечания дежурного, что здоровее вставать раньше и заниматься в платье, Федор любезно соглашался с ним, складывал свои тетради и, по-видимому, ложился спать; но проходило немного времени, и его можно было видеть опять в том же наряде, у того же столика, сидящим за работою. Привычка заниматься ночью осталась у писателя до последних дней его жизни.

Инженерный замок. Угловое окно «круглой каморы» во втором этаже.

Окружающие никогда не видели Достоевского праздным, всех изумляла его начитанность. Он прочел всего Гофмана, почти всего Бальзака («Бальзак велик! — восклицал он в одном из писем того времени. — Его характеры — произведения ума Вселенной! Не дух, но целые тысячелетия приготовили бореньем своим такую развязку в душе человека»); прочитан был «Фауст» и стихотворения Гёте, шеститомная «История русского народа» Н. А. Полевого, «Ундина» Ламот-Фуке, Виктор Гюго. Юный Достоевский отлично знал Гомера, был потрясен созданиями Шекспира.

Большой радостью для Достоевского были письма старшего брата, с которым по-прежнему у него было много общего. «Возьму твое письмо, перевертываю несколько минут в руках, щупаю его, полновесно ли оно, и, насмотревшись, налюбовавшись на запечатанный конверт, кладу его в карман… Наконец, с жадностью нападаю на пакет, рву печать и пожираю твои строки, твои милые строки… Ты писал ко мне, брат, — обращается Федор к Михаилу 1 января 1840 года, — что я не читал Шиллера. Ошибаешься, брат! Я вызубрил Шиллера, говорил им, бредил им, и я думаю, что ничего более кстати не сделала судьба в моей жизни, как дала мне узнать великого поэта в такую эпоху моей жизни… имя же Шиллера стало мне родным, каким-то волшебным звуком, вызывающим столько мечтаний…» Стиль писем, романтическая восторженность восклицаний подтверждают увлеченность юного Достоевского творениями Шиллера.

В ту пору Достоевский и сам многое сочинял: он работал над историческими драмами «Мария Стюарт» и «Борис Годунов». «Он любил поэзию страстно, но писал только прозою, потому что на обработку формы не хватало у него терпения… Мысли в его голове родились подобно брызгам в водовороте…» — говорит в своих мемуарах А. Е. Ризенкампф. Не раз Федор Достоевский писал за товарищей сочинения по русской литературе и истории: «Ночь на маневрах», «Ермак Тимофеевич», «Характер Ярослава» и другие.

Возможно, что в училище он работал и над тем, что впоследствии отлилось в роман «Бедные люди». А. И. Савельев в своих воспоминаниях рассказывает: «Сорок лет спустя при одном из моих свиданий с Ф. М. Достоевским, когда я припомнил его ночные письменные занятия в роте, особенно то обстоятельство, что я мешал ему иногда заниматься ночью, то он мне сказал, что он тогда действительно писал роман „Бедные люди“, но что начал писать этот роман еще до поступления своего в училище».

Федор Достоевский не обижал младших, не участвовал в каких бы то ни было проделках товарищей, общих любимых играх, не ходил в танцкласс, который с особым одушевлением посещали другие воспитанники. Часто под предлогом нездоровья оставался он возле своего столика у кровати, занимаясь чтением, или гулял по комнатам, всегда с понуренною головою и сложенными назад руками. Некоторые соученики называли его чудаком, мистиком и идеалистом и вместе с тем уважали в нем его образованность, твердый характер и чувство собственного достоинства. Праздником для молодого мечтателя было посещение балета. Он бывал на спектаклях в Александринском театре, любил слушать музыку, выше всего ставил Бетховена, посещал концерты Листа, кларнетиста Блаза, певца Рубини. Но жил Достоевский — литературой.

Друзей у него было немного. Среди них И. Бережецкий — кондуктор старшего класса, юноша из состоятельной семьи, весьма светский, любивший пощеголять платьем, бриллиантовыми кольцами, часами, деньгами, которые получал от родителей. По словам А. И. Савельева, Бережецкий находился под сильным влиянием Достоевского, слушался его и повиновался ему, как преданный ученик учителю. Подружился Федор и с Алексеем Бекетовым, братом двух известных впоследствии ученых-естественников. В образовавшийся кружок вошел Константин Трутовский, автор одухотворенного портрета молодого Достоевского, ставший впоследствии художником-иллюстратором книг Пушкина, Гоголя, Шевченко; сблизился тогда Достоевский и с будущим писателем Дмитрием Григоровичем, сыном богатого гусарского полковника и француженки-аристократки. Как только выпадала свободная минута, молодые люди сходились для споров и бесед.

Многие из них навсегда запомнили «вдохновенные рассказы» будущего писателя. Говорил он всегда тихо и медленно, с расстановкою, голос его звучал несколько глуховато из-за перенесенной в детстве болезни горла. Но у него был врожденный дар декламации. Самое обычное воспоминание о своем детстве, какой-нибудь исторический эпизод передавался Достоевским тепло и правдиво, хотя нередко в его словах сквозила и желчность. Он, казалось, сам сознавал, какое впечатление производил на слушателей. «Уже далеко за полночь, все мы сильно уставшие, а Достоевский стоит, схватившись за половинку двери, и говорит с каким-то особенно нервным одушевлением; глухой, совершенно грудной звук его голоса наэлектризован, и мы прикованы к рассказчику», — писал Д. В. Григорович.

Особое место среди друзей Достоевского занимал, по его признанию, Иван Николаевич Шидловский. Они познакомились весною 1837 года в Петербурге, в гостинице, где вместе с братом и отцом остановился в свой первый приезд Федор Михайлович. Шидловский был старше Достоевского на пять лет, окончил университет, служил, сочинял романтические стихи, увлекался то одним, то другим литературным течением, вдохновенно говорил. В Шидловском, по поздним рассказам Ф. М. Достоевского, мирилась бездна противоречий. Он имел «громадный» ум и талант, умерший вместе с ним. Он ничего не написал.

Это была ищущая, мятущаяся натура. В ту пору, когда многие образованные и талантливые люди искали путей к счастью народа и не могли еще определить их, сама жизнь рождала натуры и характеры, подобные Шидловскому. Федор писал брату: «Часто мы с ним просиживали целые вечера, толкуя бог знает о чем. О, какая откровенная, чистая душа! В последнее свидание мы гуляли в Екатерингофе. О, как провели мы этот вечер! Вспоминали нашу зимнюю жизнь, когда мы разговаривали о Гомере, Шекспире, Шиллере, Гофмане… Мы говорили с ним о нас самих, о прошлой жизни, о будущем…» Беседы их часто выливались не только в споры о литературе, но и в философские размышления о жизни, религии, о Христе. Искренняя вера, религиозность нередко сменялись у Шидловского скептицизмом и отрицанием.

Может быть, именно тогда в сознании Достоевского, воспитанного с детства в сугубо религиозном духе, зародились зёрна неверия и сомнения. В семидесятые годы Ф. М. Достоевский говорил о Шидловском: «Это был большой для меня человек, и стоит он того, чтоб его имя не пропало».

Дружба их прервалась, когда Шидловский, оставив службу в Петербурге, уехал в свое имение в Харьковскую губернию и там принялся за историческое сочинение. В пятидесятые годы он, испробовав службу и научные занятия, ушел в монастырь, однако вскоре покинул его и по совету какого-то старца уехал в деревню, чтобы «жить в миру». Не снимая монашеской одежды, он жил до самой кончины в деревне, то являясь перед народом с горячими, искренними проповедями и призывая искать спасение в вере, то шатаясь по кабакам, пьянствуя, богохульствуя. Достоевский рассказывал Вс. Соловьеву о том, что Шидловский был и в Сибири на каторге. Из железа своих кандалов он сделал себе кольцо и носил его до самой смерти.

С Шидловским, а чаще один, часами бродил Достоевский по улицам и переулкам Петербурга, по набережным многочисленных рек и каналов, знакомясь с жизнью столицы и ее окрестностей. Он внимательно всматривался в город.

Историки Петербурга и писатели всегда отмечали резкие изменения «физиономии» города в течение дня. Один из исследователей позднее так писал об улицах Петербурга: «…ранним утром появляются, прежде всех, ломовые извозчики, всякого рода рабочие, отправляющиеся на места своих занятий; изредка только проедет или пройдет запоздалый путник из другого класса, скоротавший ночь где-нибудь в веселой компании. Часам к восьми поднимаются и спешат на торг всякого рода промышленники, лавочники, приказчики и уличные торговцы, а также экономные хозяйки, кухарки и повара с корзинками, отправляющиеся за дневной провизией. Еще час — и уже все торговые и промышленные заведения открываются, и уличный день вступает в свои права.

По мере приближения часовой стрелки к двенадцати, появляется всякого рода служебный народ: офицеры, чиновники, конторщики, маклера и вообще всякий деловой народ. От двух до пяти Невский, Большая Морская и Дворцовая набережная становятся местом передобеденной прогулки „для аппетита“ и катанья в роскошных экипажах людей обеспеченных, людей так называемого „бомонд“».

Вид Аничкова дворца и Невского проспекта зимой.

Акварель В. Садовникова. 1847 г.

Не проходило все это и мимо внимания молодого Достоевского. Уже тогда он понимал, что Петербург — это «город пышный, город бедный», что здесь не всем живется одинаково… В этих юношеских прогулках и зародилось глубокое единение писателя с городом, позволившее ему впоследствии создать проникновенный и многогранный образ Петербурга. Уже тогда юноша мечтал написать роман о Петербурге и петербуржцах.

Поглощенный своею особой внутренней жизнью, литературными замыслами, увлеченный Петербургом, Достоевский в то же время был старательным и исполнительным учеником. Его письма к отцу говорят о пунктуальном следовании училищному режиму. И все-таки осенью 1838 года над ним стряслась беда: несмотря на успешную сдачу экзаменов, Федор совершенно неожиданно для себя был оставлен на второй год. «Я не переведен! О, ужас! — пишет он своему брату. — Еще год, целый лишний год! Я бы не бесился так, ежели бы не знал, что подлость, одна подлость низложила меня… Я потерял, убил столько дней до экзамена, заболел, похудел, выдержал экзамены отлично в полной силе и объеме этого слова, и остался… Так хотел один преподающий (алгебру), которому я нагрубил в продолжение года и который нынче имел подлость напомнить мне это, объясняя причину, отчего остался я…»

Строгий военный режим училища действовал на Достоевского подавляюще. Суровая муштра доставляла ему немало неприятностей, даже оскорблений.

Художник К. А. Трутовский в своих воспоминаниях рассказывает: «Во всем училище не было воспитанника, который бы так мало подходил к военной выправке, как Ф. М. Достоевский. Движения его были какие-то угловатые и вместе с тем порывистые. Мундир сидел неловко, а ранец, кивер, ружье — все это на нем казалось какими-то веригами, которые временно он обязан был носить и которые его тяготили». Однажды, явившись на дежурство к великому князю Михаилу Павловичу, кондуктор Достоевский забыл отрапортовать «к Вашему Императорскому Высочеству…». Великий князь тут же бесцеремонно заметил: «Посылают же таких дураков!»

«В гостях у Достоевского».

Рисунок К. А. Трутовского. 1880-е гг.

Утомляло Достоевского участие в бесконечных смотрах, парадах. О подготовке к одному из них в мае 1838 года Достоевский писал отцу: «Пять смотров Великого князя и царя измучили нас. Мы были на разводах в манежах, вместе с гвардиею маршировали церемониальным маршем, делали эволюции, и перед всяким смотром нас мучили в роте на ученьи… Все эти смотры предшествовали огромному, пышному, блестящему майскому параду, где присутствовала вся фамилия царская и находилось сто сорок тысяч войска. Этот день нас совершенно измучил».

Летом воспитанники Инженерного училища жили в лагерях в Петергофе. Это особенно тяготило Достоевского и требовало дополнительных материальных расходов. До приезда в Петербург Федор не имел в собственном распоряжении даже самых маленьких карманных денег, их он получил лишь при отъезде отца из столицы. Федор Достоевский жил среди хорошо обеспеченной молодежи. Когда случалось, что у него не было денег оплатить письмо или купить «собственного» чаю и сахару, самолюбие его страдало. «Лагерная жизнь каждого воспитанника требует, по крайней мере, сорок рублей денег», — писал он отцу. Однако он боялся не столько нужды, сколько «мнения» окружающих.

Соученик Достоевского, впоследствии знаменитый путешественник и ученый П. П. Семенов-Тян-Шанский, в своих мемуарах рассказывал: «Я жил в одном с ним лагере, в такой же полотняной палатке… и обходился без своего чая (казенный давали у нас по утрам и вечерам, а в Инженерном училище один раз в день), без собственных сапог, довольствуясь казенными, и без сундука для книг, хотя я читал их не меньше, чем Ф. М. Достоевский. Стало быть, все это было не действительной потребностью, а делалось просто для того, чтобы не отстать от других товарищей, у которых были и свой чай, и свои сапоги, и свой сундук. В нашем, более богатом, аристократическом заведении мои товарищи тратили в среднем рублей триста на лагерь, а были и такие, которых траты доходили до 3000 рублей, мне же присылали, и то неаккуратно, десять рублей на лагерь, и я не тяготился безденежьем».

Семенову-Тян-Шанскому, принадлежавшему к аристократической русской фамилии, трудно было понять то чувство неуверенности в себе, то обостренное самолюбие, которое было свойственно Федору Достоевскому — внуку деревенского священника и сыну лекаря.

Правда, М. А. Достоевский в 1827 году получил чин коллежского асессора, дававший право владения землей и крепостными, а затем был записан вместе со своей семьей в дворянскую книгу Московской губернии. Но в среде богатой и родовитой молодежи его сын Федор чувствовал себя неуверенно.

10 мая 1839 года Федор писал отцу: «Теперь же… волей или неволей, а я должен сообразоваться с уставами моего теперешнего общества. К чему делать исключенье собою? Подобные исключения подвергают иногда ужасным неприятностям». Всеми силами он стремился не быть заподозренным в бедности. «Решительно все мои новые товарищи запаслись собственными киверами… Я вынужден был купить новый, а он стоит 25 рублей», — читаем мы в другом письме.

Чувство социальной «неполноценности», страх перед бедностью особенно обострились у молодого Достоевского после потери отца. 8 июня 1839 года, по дороге в Москву из своего небольшого имения Даровое в Тульской губернии, М. А. Достоевский был задушен крепостными в собственной карете.

Несмотря на тяжелый нрав Михаила Андреевича, смерть его была большим горем для детей. По семейным преданиям, именно тогда у Федора случился первый припадок тяжкой болезни — эпилепсии, которая не оставляла писателя до последних лет его жизни.

Имущество М. А. Достоевского было разделено между детьми, и Федор получал свою долю деньгами, которые ему периодически высылал опекун П. А. Карепин — муж одной из его сестер. В августе 1841 года Федор Михайлович перешел в «офицерский класс» и был произведен в чин инженер-прапорщика. Молодой офицер должен был еще два года посещать Инженерное училище, постигая искусство фортификации, но уже как приходящий слушатель. Он поселился на Караванной улице (ныне улица Толмачева, дом неизвестен) вблизи манежа. Квартира, в которой жил Достоевский, была мрачной, с низким потолком и состояла, как вспоминает младший брат писателя — Андрей, из двух комнат, кухни и передней. В одной комнате в два окна жил Федор Михайлович, другую занимал его соученик А. И. Тотлебен (брат одного из героев Севастополя Э. И. Тотлебена). Из дома на Караванной Достоевский вскоре переехал на Владимирский проспект.

С нетерпением Федор ждал окончания курса наук. Он восторженно пишет Михаилу: «О брат! Милый брат! Скорее к пристани, скорее на свободу! Свобода и призванье — дело великое. Мне снится и грезится оно опять, как не помню когда-то. Как-то расширяется душа, чтобы понять великость жизни». В мае 1843 года он начал усиленно готовиться к выпускным экзаменам, жалуясь в письмах, что «голова болит у него смертельно» от зубрежки.

К 30 июня 1843 года «полный курс наук в верхнем офицерском классе» был окончен. Все экзамены Достоевский сдал не просто благополучно, — он окончил училище третьим среди лучших учеников. В тот же день Федор, довольный и веселый, отправился к Александру Егоровичу Ризенкампфу. Тот сдавал выпускные экзамены в Медико-хирургической академии и от переутомления прихворнул. Но Федор стащил его с постели, усадил в пролетку и повез в ресторан Лерха, на Невском проспекте, в доме № 74. Там он потребовал номер с роялем, заказал роскошный обед, и молодые люди вдвоем отпраздновали окончание Достоевским Инженерного училища.

12 августа 1843 года Ф. М. Достоевский был зачислен на очень скромный пост в инженерный корпус при С.-Петербургской инженерной команде «с употреблением при чертежной Инженерного департамента». Достоевскому предстояла продолжительная командировка в одну из дальних крепостей.

Ему казалось тогда, что отъезд из Петербурга означал бы для него конец надеждам на писательскую деятельность. Он считал, что именно в Петербурге, и только в нем, молодой человек может глубоко постигнуть современную жизнь.

19 августа 1844 года Ф. М. Достоевский уволен от службы «по домашним обстоятельствам». Он целиком, со всей присущей ему страстностью отдается литературной работе.

«…Я рад случаю ближе познакомиться с пролетариатом столицы»

Достоевский сменил много квартир в Петербурге, и почти все они были в угловых домах. В таких домах писатель обычно поселял и героев своих произведений. Никакого объяснения этому предпочтению Федор Михайлович не оставил, хотя был верен любви своей к угловым домам до конца жизни. Возможно, ему легче жилось и работалось в доме, где из окон раскрывается более широкая перспектива, где больше света, воздуха… Дома, в которых жил Достоевский, почти всегда находились также невдалеке от какой-либо церкви, что, может быть, имело для него, постоянно размышлявшего о религии, какое-то значение.

Почти четыре года (1842—1846 гг.) писатель снимал квартиру в небольшом трехэтажном доме на углу Владимирского проспекта и Графского переулка (ныне улица Марии Ульяновой). Дом был построен в начале XIX века и принадлежал тогда почт-директору К. Я. Пряничникову. Ныне это дом № 11 по Владимирскому проспекту. Здание сохранилось без изменений.

Квартира Достоевского находилась во втором этаже и состояла из трех комнат и просторной прихожей. Три окна квартиры выходили в переулок. По рассказам друзей Достоевского, только одна из комнат была меблирована — узенькая комнатка, где Федор Михайлович работал и спал; там стояли несколько стульев и старый потертый диван, служивший ему постелью. «На столе, стульях и на полу, — вспоминает художник Трутовский, — лежали книги и исписанные листы бумаги». Другие комнаты были пусты. Квартиру, для него излишне большую и дорогую, Достоевский все же снял, ибо ему очень понравился хозяин дома, любитель искусства, обходительный, деликатный человек, не беспокоивший впоследствии своего молодого квартиранта напоминаниями о плате.

Бывш. дом Пряничникова. Владимирский пр., 11.

Фотография. 1969 г.

В квартире на Графском с Достоевским некоторое время жил его младший брат Андрей. В своих воспоминаниях он рассказывал: «Квартира эта была очень светленькая и веселенькая; она состояла из трех комнат, передней и кухни; первая комната была общая, вроде приемной, по одну сторону ее была комната брата и по другую — очень маленькая, но совершенно отдельная, комнатка для меня». В этой квартире у Достоевского и бывали друзья по училищу, а среди них будущий художник К. А. Трутовский.

Бюджет Достоевского в то время состоял из жалованья и денег, которые он получал от опекуна. Это давало ему около пяти тысяч рублей ассигнациями в год — сумма по тем временам немалая. Однако нерасчетливый, увлекающийся Достоевский вел беспорядочную жизнь. Даже значительные деньги, достаточные для нескольких месяцев существования, он мог растратить в одночасье. Он зажил на «широкую ногу»: стал посетителем театров и концертов, кофеен, участником офицерских пирушек, любил поужинать в ресторане Доминика на Невском проспекте (ныне № 22—24). Все это стоило ему «страшных денег». К тому же он был на редкость отзывчив и добр. Его мягкостью и доверчивостью пользовались все: и булочник, доставлявший ему хлеб, и прачка, воровавшая у него белье, и сапожник, и цирюльник. Денщик Семен, беспечная физиономия которого очень нравилась Достоевскому, тоже нещадно обкрадывал его. Однако на все предупреждения и советы Достоевский отвечал: «Пусть себе воруют, не разорюсь я от этого».

А между тем он входил в долги, занимал деньги у ростовщиков под огромные проценты. Зачастую ему приходилось сидеть на хлебе и молоке, взятых в долг из лавочки. В одном из писем 1843 года Достоевский взывал о помощи к брату Андрею: «Ради бога, пришли мне рублей пять или хоть целковый. У меня уже три дня нет дров, и я сижу без копейки».

Михаил Достоевский, заботясь о брате, просил своего товарища — молодого врача Ризенкампфа — поселиться вместе с Федором и, по возможности, воздействовать на него примером аккуратности, приучить к бережливости. Но это не помогло. Совместная жизнь неожиданно обратилась для Федора Михайловича в источник новых расходов. Ризенкампф открыл прием пациентов. Клиентура начинающего врача состояла из бедняков. Каждого приходившего к доктору за советом Федор Михайлович встречал как дорогого гостя, приглашая к столу. Наконец некоторые из пациентов стали приходить к нему и завтракать, и обедать, и ужинать. Достоевский подолгу беседовал с этими людьми, многое тут же записывал. Шутливо оправдываясь, он говорил: «Принявшись за описание быта бедных людей, я рад случаю ближе познакомиться с пролетариатом столицы». Рассказы бедняков об их горестях и одиночестве во многом послужили материалом для первых произведений Достоевского — «Бедные люди», «Двойник», «Неточка Незванова» и других.

После отъезда Ризенкампфа с Достоевским поселился его товарищ по училищу — светский молодой человек, ловкий, статный и красивый, любимец и поклонник прекрасного пола — Дмитрий Васильевич Григорович. Не закончив Инженерного училища, Григорович поступил в Академию художеств, но оставил и ее, посвятив себя литературе. Григорович всем сердцем и на всю жизнь привязался к Достоевскому.

Д. В. Григорович.

Литография П. Иванова. 1850-е гг.

Более двух лет они прожили вместе. Дмитрий Васильевич в своих воспоминаниях рассказывал: «Прислуги у нас не было, самовар мы ставили сами. За булками и другими припасами тоже отправлялись сами. Деньги, по пятьдесят рублей на каждого, расходились в две недели, остальные две недели приходилось довольствоваться булками и ячменным кофе, который мы тут же покупали в доме Фредерикса». Бывший дом Фредерикса сохранился до наших дней (Владимирский проспект, 13).

В ту пору Григорович был уже известен как автор рассказа «Петербургские шарманщики». Рассказ был напечатан в большом альманахе «Физиология Петербурга» в 1845 году. Живя на Графском, Григорович усердно занимался переводом французской пьесы. Достоевский же увлеченно переводил роман Бальзака «Евгения Гранде».

Бальзак был любимым писателем и Достоевского и Григоровича, они зачитывались им. Излюбленная тема Бальзака — тема губительной власти денег — впоследствии стала одной из ведущих и в творчестве Достоевского. О. Бальзак приезжал в Петербург в 1843 году и прожил здесь в доме Титова на Миллионной улице (ныне улица Халтурина) два месяца. Здесь состоялась его встреча с Эвелиной Ганской, с которой он повенчался спустя семь лет в Бердичеве.

Официальными и придворными кругами Петербурга Бальзак был принят холодно, зато интеллигенция встретила его восторженно. Бальзак присутствовал на концерте в Павловске, посетил Петергоф и Михайловский театр, публика устроила ему овацию. Вполне возможно, что Ф. М. Достоевский видел великого писателя, и это могло натолкнуть его на мысль о переводе.

Закончив свой труд, Федор Михайлович с наивной гордостью и радостью писал брату: «Чудо! Чудо! Перевод бесподобный!» Знаменитый роман Бальзака в переводе Достоевского увидел свет в июне — июле 1844 года в шестой и седьмой книгах журнала «Репертуар и Пантеон». Это была первая публикация Достоевского.

Годы, прожитые на Графском, Достоевский считал самой светлой, радостной порой. Несмотря на житейские неприятности, он чувствовал себя счастливым, здесь рождались его первые книги.

Более десяти месяцев работал Федор Михайлович над романом «Бедные люди», пять раз переделывая его. «Этот мой роман, от которого я никак не могу отвязаться, задал мне такой работы, что если бы знал, так не начинал бы его совсем. Я вздумал его еще раз переправлять и, ей-богу, к лучшему: он чуть ли не вдвое выиграл…» — писал он брату. «Это вещь строгая, стройная. Есть, впрочем, ужасные недостатки… Но как бы то ни было, а я дал клятву, что коль и до зарезу будет доходить, — крепиться, и не писать на заказ. Заказ задавит, загубит всё. Я хочу, чтобы каждое произведение мое было отчетливо, хорошо».

Никогда потом Ф. М. Достоевскому не удавалось так тщательно отделывать свои произведения, часто приходилось работать именно «на заказ», с большой поспешностью, «из куска хлеба», «гоня на почтовых». Так, уже в доме на Графском, в одну ночь Достоевскому пришлось написать рассказ «Роман в девяти письмах».

«Целые дни и часть ночи, — рассказывает в своих воспоминаниях Д. В. Григорович, — Достоевский просиживал за письменным столом. Он слова не говорил о том, что пишет. Я мог только видеть множество листов, исписанных почерком, который отличал Достоевского: буквы сыпались у него из-под пера точно бисер, точно нарисованные. Как только Достоевский переставал писать, в его руках немедленно появлялась книга… Усиленная работа и упорное сиденье дома крайне вредно действовали на его здоровье…»

Как-то летним утром 1845 года Федор Михайлович позвал Григоровича к себе в комнату. Дмитрий Васильевич застал Достоевского сидящим на диване, перед ним на небольшом письменном столе лежала объемистая тетрадь почтовой бумаги большого формата, с загнутыми полями и мелко исписанная. «Садись-ка, Григорович, вчера только переписал, хочу прочесть тебе, садись и не перебивай», — сказал он с необычайной живостью.

Взволнованно, почти не останавливаясь, Достоевский прочел повесть «Бедные люди». Григорович был потрясен: «С первых страниц я понял, насколько то, что было написано Достоевским, лучше того, что я сам сочинял до сих пор… Я не мог спокойно сидеть на месте и то и дело прерывал чтение восторженными восклицаниями…» Григорович стал уговаривать друга немедленно показать «Бедных людей» Н. А. Некрасову, издававшему в то время альманах «Физиология Петербурга».

Многие стороны петербургской жизни, не привлекавшие до сих пор пристального внимания литературы, ярко показаны в произведениях, опубликованных в альманахе. В первой части «Физиологии Петербурга» были напечатаны произведения В. Г. Белинского «Петербург и Москва», В. И. Луганского-Даля «Петербургский дворник», Д. В. Григоровича «Петербургские шарманщики», Е. И. Гребенки «Петербургская сторона», Н. А. Некрасова «Петербургские углы». Во второй части — статьи Белинского «Александринский театр», «Петербургская литература», Григоровича «Лотерейный бал», И. И. Панаева «Петербургский фельетонист», стихотворение Некрасова «Чиновник».

Со многими литераторами, чьи произведения были напечатаны в альманахе, Д. В. Григорович был хорошо знаком, а с Н. А. Некрасовым дружил. Григорович чуть ли не силой отнял у Достоевского рукопись, с которой Федор Михайлович не торопился расставаться, и вечером пошел с ней к поэту. Некрасов жил неподалеку, в Поварском переулке, в доме купца Тулубьева (ныне дом № 13). Войдя в маленькую квартиру Некрасова, Григорович объявил, что принес новое замечательное произведение. Некрасов, опытный издатель, принял это сообщение сдержанно. Но Григорович усадил его в кресло и просил выслушать хотя бы десять страниц, — «с десяти страниц видно будет». «Прочтя десять страниц, решили прочесть еще десять, а затем, не отрываясь, просидели уже всю ночь до утра, читая вслух и чередуясь, когда один уставал… Читает он про смерть студента, — рассказывал потом Достоевскому Григорович, — и вдруг я вижу, в том месте, где отец за гробом бежит, у Некрасова голос прерывается, раз и другой, и вдруг не выдержал, стукнул ладонью по рукописи: „Ах, чтоб его!“ Это про вас-то, и этак мы всю ночь».

Когда дошли до последней страницы, Григорович уже не мог владеть собой. Он украдкой взглянул на Некрасова. По лицу его тоже текли слезы.

Н. А. Некрасов.

Литография П. Бореля. 1850-е гг.

Григорович, убеждая Некрасова в том, что хорошего дела не надо откладывать, тотчас повел его к Достоевскому поздравить дебютанта и договориться о включении «Бедных людей» в «Петербургский сборник», который готовился к выпуску. «Ведь сейчас ночь, спит наверно Достоевский, неловко беспокоить человека в такое время», — упирался Некрасов. «Что ж такое, что спит, мы разбудим его, это выше сна!» —отвечал Григорович.

Около четырех часов утра в квартире на Графском переулке раздался резкий звонок. Достоевский открыл двери. И вот «Григорович и Некрасов, — вспоминал Федор Михайлович, — бросаются обнимать меня в совершенном восторге, и оба чуть сами не плачут… Они пробыли у меня тогда с полчаса, в полчаса мы бог знает сколько переговорили, с полслова понимая друг друга, с восклицаниями, торопясь: говорили и о поэзии, и о правде, и о „тогдашнем положении“, разумеется, и о Гоголе, цитируя из „Ревизора“ и из „Мертвых душ“, но главное, о Белинском. „Я ему сегодня же снесу вашу повесть, и вы увидите, — да ведь человек-то, человек-то какой! Вот вы познакомитесь, увидите, какая это душа! — восторженно говорил Некрасов, тряся меня за плечи обеими руками. — Ну, теперь спите, спите, мы уходим, а завтра к нам!“ Точно я мог заснуть после них!»

В тот же день, рано утром, Некрасов снес рукопись «неистовому Виссариону». «Новый Гоголь явился!» — провозгласил он, входя к Белинскому. «У вас Гоголи-то как грибы растут», — строго ответил критик, но рукопись оставил у себя.

Вечером Некрасов снова пришел к Белинскому, чтобы узнать, какое впечатление произвели на него «Бедные люди». Белинский был «просто в волнении». «Приведите, приведите его скорее!» — торопил он поэта. Тогда же он сказал П. В. Анненкову — биографу А. С. Пушкина: «Вот от этой самой рукописи, которую вы видите, не могу оторваться… Это — роман начинающего таланта, каков этот господин с виду и каков объем его мысли — еще не знаю, а роман открывает такие тайны жизни и характеров на Руси, которые до него и не снились никому».

«Бедные люди».

Акварель Н. Н. Каразина. 1890 г.

Первое произведение Достоевского — роман в письмах. В них раскрывается история чистой любви, трагедия глубокого чувства «маленьких людей», чувства, растоптанного жестокой российской действительностью.

Появление романа «Бедные люди» стало праздником для Белинского: родился блистательный продолжатель гоголевской школы, снова было высоко поднято знамя русской литературы — знамя реализма и гуманизма.

Четыре года отделяли повесть Н. В. Гоголя «Шинель» от появления на свет «Бедных людей» Достоевского, но связь их была очевидна. Макар Алексеевич Девушкин в «Бедных людях» был, по меткому выражению одного из исследователей, «родным братом» Акакия Акакиевича Башмачкина из гоголевской «Шинели», и вместе с тем между ними была существенная разница. Башмачкин «задавлен», «приплюснут» действительностью. Убогая мысль о новой шинели всецело заполонила внутреннюю жизнь Акакия Акакиевича. Как писал сам Гоголь, «он питался духовно, неся в мыслях своих вечную идею будущей шинели».

Герой Достоевского также испытывает нужду, зависимость и от мира людей, и от мира вещей. «Чай, сахар, хлеб, сапоги, вицмундир — все это является для Макара Алексеевича предметом серьезнейшего внимания и обсуждения в его письмах» к Вареньке Доброселовой, пишет один из современных исследователей. Однако ничтожность положения и нужда не убивают его личности, не делают его жалким и смешным. Он борется с нуждой и лишениями. В этой борьбе проявляются и самоотвержение, и душевное богатство, его сочувствие к таким же, как он, бедным людям, готовность разделить с ними последние гроши.

Башмачкин, раздавленный бедностью, и не помышляет о привязанности, о любви. Макар Девушкин самозабвенно и бескорыстно любит Вареньку Доброселову. «Он любил ее не для себя, — писал Белинский, — а для нее самой, и жертвовать для нее всем — было для него счастием». Любовь, вошедшая в жизнь Девушкина, поднимает в нем все лучшее, выпрямляет его. Герой «Бедных людей» перестает чувствовать себя только жалкой «ветошкой», полнейшим ничтожеством, ни на что не годным и никому во всем мире не нужным. «…Вы всю мою жизнь осветили темную… я обрел душевный покой и узнал, что и я не хуже других; что только так, не блещу ничем, лоску нет, тону нет, но все-таки я человек, что сердцем и мыслями я человек».

«Сердцем и мыслями я человек!» — вот то новое, что прозвучало в романе Достоевского. У Н. В. Гоголя «маленький человек» еще не способен осознать в себе человека. Человеком его называет автор и призывает других людей увидеть своего брата в таких, как Башмачкин. В противоположность ему герой Достоевского сам открыл и понял это в себе.

Впервые в литературе была так глубоко, изнутри раскрыта и так подробно показана духовная жизнь обездоленных. Достоевский «показал нам, как много прекрасного, благородного и святого лежит в самой ограниченной человеческой натуре», — писал Белинский.

Страстно, настойчивее других писателей Достоевский заговорил о праве бедных людей на счастье. Это и было углублением гоголевского гуманизма.

Эпистолярная форма позволила Достоевскому не только воссоздать в повести социальную трагедию «бедных людей», но и рассказать о них с необыкновенной теплотой и лиричностью.

Действие романа происходит в Петербурге. Но это Петербург далеких окраин, город бедняков. Варенька с родителями живет в деревянном домике на Петербургской стороне, после смерти отца перебирается с матерью на Васильевский остров, «в Шестую линию», и, лишь похоронив мать, поселяется в доме, набитом бедными семьями, вблизи Фонтанки. Во дворе дома, напротив Вареньки, проживает и Макар Девушкин. Упоминается в романе и Выборгская сторона — в те времена также жалкая окраина.

В «Бедных людях» Достоевский развернул перед читателем подробное описание жилищ петербургской бедноты, где ютятся его герои. Читатель ясно представляет себе всю в «бальзаминчиках» и «гераньках» комнатку Вареньки Доброселовой и угол в чадной кухне за перегородкой, который Макар Алексеевич из самолюбия называет своей комнатой. «Вообразите, примерно, — пишет Девушкин Вареньке, — длинный коридор, совершенно темный и нечистый. По правую его руку будет глухая стена, а по левую всё двери да двери, точно нумера, все так в ряд простираются. Ну, вот и нанимают эти нумера, а в них по одной комнатке в каждом; живут в одной и по двое, и по трое. Порядку не спрашивайте — Ноев ковчег! …Впрочем, кажется, люди хорошие, всё такие образованные, ученые, чиновник один есть (он где-то по литературной части), человек начитанный… Два офицера живут и всё в карты играют. Мичман живет; англичанин учитель живет».

Губительна для всего живого атмосфера этих углов с их «остроуслащенным запахом». Девушкин не может привыкнуть к ней: «У нас чижики так и мрут. Мичман уже пятого покупает, — не живут в нашем воздухе, да и только. Кухня у нас большая, обширная, светлая. Правда, по утрам чадно немного, когда рыбу или говядину жарят, да и нальют, намочат везде, зато уж вечером рай. В кухне у нас на веревках всегда белье висит старое; а так как моя комната недалеко, то есть почти примыкает к кухне, то запах от белья меня беспокоит немного; но ничего: поживешь и попривыкнешь».

Отвратительна лестница доходного дома, по которой Макар Алексеевич ежедневно поднимается в свою «комнату»: «…винтовая, сырая, грязная, ступеньки поломаны, и стены такие жирные, что рука прилипает, когда на них опираешься. На каждой площадке стоят сундуки, стулья и шкафы поломанные, ветошки развешаны, окна повыбиты; лоханки стоят со всякой нечистью, с грязью, с сором, с яичною скорлупою да с рыбьими пузырями; запах дурной… одним словом, нехорошо».

«Нехорошо» не только в жилищах героев, нехорошо и на улицах Петербурга. Гонимый несчастьями, мечтающий выпросить взаймы хоть несколько грошей для спасения Вареньки, Девушкин бродит по улицам города и наблюдает жалкую и в то же время обычную сцену: «Остановился я посмотреть на шарманщика. Мысли такие лезли в голову, — так я, чтобы рассеяться, остановился. Стою я, стоят извозчики, девка какая-то, да еще маленькая девочка, вся такая запачканная. Шарманщик расположился перед чьими-то окнами… Он милостыни просить не хочет; зато он для удовольствия людского трудится, как заведенная машина… Нищий, нищий он, правда, все тот же нищий; но зато благородный нищий; он устал, он прозяб, но все трудится, хоть по-своему, а все-таки трудится…»

Показывая скитания Девушкина по Петербургу, Достоевский знакомит читателя с жизнью петербургских улиц, создает целую галерею городских типов, углубляя социальное звучание своего произведения. Это нищие, беспризорные, шарманщики, дети-побирушки, обманутые и «павшие» девушки, ростовщики, чиновники. Чиновничеству, которое составляло в сороковых годах прошлого века одиннадцатую часть жителей столицы, Достоевский вообще уделяет особое место на страницах своих романов. Но это — мелочь, беднота, годовой доход которой не превышал заработка ремесленника, а иногда был и меньше.

Пейзаж «Бедных людей» социален, как и в произведениях многих других писателей гоголевского направления. Однако в повести есть другая очень важная особенность городского пейзажа, характерная именно для Достоевского, — психологизм. Городской пейзаж помогает понять настроения героев, их чувства.

Город мы видим здесь сквозь восприятие главного героя. Макар Девушкин в своих письмах-исповедях видит Петербург мрачным, грязным, перенаселенным, наводящим уныние и тоску.

«Вечер был такой темный, сырой… Народу ходила бездна по набережной, и народ-то как нарочно был с такими страшными, уныние наводящими лицами, пьяные мужики, курносые бабы-чухонки, в сапогах и простоволосые, артельщики, извозчики, наш брат по какой-нибудь надобности; мальчишки; какой-нибудь слесарский ученик в полосатом халате, испитой, чахлый, с лицом, выкупанным в копченом масле, с замком в руке; солдат отставной, в сажень ростом, вот какова была публика! Час-то, видно, был такой, что другой публики и быть не могло.

Судоходный канал Фонтанка! Барок такая бездна, что не понимаешь, где все это могло поместиться. На мостах сидят бабы с мокрыми пряниками да гнилыми яблоками, и все такие грязные, мокрые бабы. Скучно по Фонтанке гулять! Мокрый гранит под ногами, по бокам дома высокие, черные, закоптелые; под ногами туман, над головой тоже туман. Такой грустный, такой темный был вечер сегодня».

Но Петербург неоднороден. В нем есть и другая жизнь. Девушкин видит резкие социальные контрасты. «Когда я поворотил в Гороховую, — рассказывает он, — так уж смерклось совсем и газ зажигать стали. Я давненько-таки не был в Гороховой, — не удавалось. Шумная улица! Какие лавки, магазины богатые; всё так и блестит и горит, материя, цветы под стеклами, разные шляпки с лентами. Подумаешь, что это всё так, для красы разложено — так нет же: ведь есть люди, что всё это покупают и своим женам дарят. Богатая улица! Немецких булочников очень много живет в Гороховой; тоже, должно быть, народ весьма достаточный. Сколько карет поминутно ездит; как это всё мостовая выносит! Пышные экипажи такие, стекла как зеркало, внутри бархат и шелк; лакеи дворянские, в эполетах, при шпаге. Я во все кареты заглядывал, всё дамы сидят, такие разодетые, может быть и княжны и графини. Верно, час был такой, что все на балы и в собрания спешили».

Макар Девушкин горько задумывается о несправедливости, которая царит вокруг. Одни живут «в каком-нибудь дымном углу, в конуре сырой какой-нибудь, которая, по нужде, за квартиру считается», а другие «тут же, в этом же доме, этажом выше или ниже», живут «в позлащенных палатах», — размышляет он.

Смиренный Девушкин сам испуган своим «вольнодумством», видя, что в нем рождаются «ропот, либеральные мысли, дебош и азарт», но он не в силах побороть их. Картины тяжких страданий петербургской бедноты, особенно детских страданий, заставляют его роптать.

Щемящей болью отзывается в душе Девушкина сцена в семье обнищавшего чиновника Горшкова, где умер Петенька — «мальчик лет девяти». У гроба «маленькая девочка, дочка, стоит, да такая бедняжка скучная, задумчивая! А не люблю я, маточка Варенька, когда ребенок задумывается…» — тревожно пишет Макар Алексеевич, видя, как горе, врываясь в душу ребенка, отнимает у него последнее — детскую беспечность.

На Гороховой улице, полной богатых магазинов, шумной от проезжающих карет, Макар Алексеевич встречает нищего мальчика, которому он — сам бедняк — так и не смог подать милостыни. «Замечаю малютку, мальчика, так себе лет десяти… …Подбежал он ко мне, ручонки дрожат у него, голосенок дрожит, протянул он ко мне бумажку и говорит: записка! Развернул я записку — ну что, всё известное: дескать, благодетели мои, мать у детей умирает, трое детей голодают, так вы нам теперь помогите…»

Страдания детей — одна из граней социальной жизни Петербурга, жизни России, где господствует власть богатства, где гибнут бедняки.

Петербург выступает здесь как беспощадная сила, враждебная тысячам и тысячам незаметных тружеников. Постепенно образ города словно отчуждается от восприятия героев, в чьи уста вложен автором рассказ о нем, и начинает самостоятельную жизнь в романе как равноправное, активно действующее лицо. Впоследствии это станет характерным для многих произведений писателя. Роман «Бедные люди» положил начало тому, что впоследствии получило название «Петербург Достоевского».

Молодой писатель сделал дальнейший шаг по пути, проложенному А. С. Пушкиным и Н. В. Гоголем, впервые воссоздавшими в своих произведениях Петербург как блестящую северную столицу — творение русского народа — и одновременно как олицетворение безжалостных сил, губящих жизнь «маленького человека».

«Вам правда открыта и возвещена…»

Бывший дом купца А. Ф. Лопатина на углу Невского проспекта и набережной реки Фонтанки современники Достоевского называли «Литературным домом». Ныне по Невскому проспекту — это дом № 68, по Фонтанке — № 40. Во время Великой Отечественной войны здание было разрушено немецкой бомбой, а при восстановлении в 1947 году по проекту архитектора И. И. Фомина реконструировано. Ему был придан новый облик.

Еще в 1837 году в доме Лопатина жила воспетая Некрасовым талантливая артистка В. Н. Асенкова. В начале сороковых годов здесь жил редактор и владелец журнала «Отечественные записки» А. А. Краевский. На четвертом этаже этого дома снимал квартиру писатель И. И. Панаев со своей женой Авдотьей Яковлевной — впоследствии автором нескольких романов и книги воспоминаний о русских писателях и артистах. В 1845 году на третьем этаже поселился приятель В. Г. Белинского, чиновник министерства уделов Н. Н. Тютчев. В феврале — апреле 1851 года здесь жил И. С. Тургенев, в 1860 году — театральный деятель, журналист Ф. А. Кони, в 1867 году — критик Д. И. Писарев и украинская писательница М. А. Маркович (Марко Вовчок).

С 1842 по 1846 год в той части дома, что выходит в сторону Фонтанки, жил Виссарион Григорьевич Белинский. Об этом напоминает мемориальная доска на фасаде дома со стороны Невского проспекта.

Дом Лопатина был в те времена одним из самых больших домов в городе, в нем насчитывалось восемьдесят квартир. В домах такого рода, как рассказывал Белинский в статье «Петербург и Москва», можно прожить долгие годы и не знать, кто является вашим соседом. «Главное удобство в квартире, за которым гонится петербуржец, состоит в том, чтобы ко всему быть поближе — и к месту своей службы, и к месту, где всё можно достать и лучше и дешевле. Последнего удобства он часто достигает в своем ноевом ковчеге, где есть и погребок, и кондитерская, и кухмистер, и магазины, и портные, и сапожники, и всё на свете». Эту характеристику вполне можно отнести и к дому Лопатина.

В. Г. Белинский.

Рисунок К. А. Горбунова. 1843 г.

В. Г. Белинский сменил в доме Лопатина несколько квартир, выбирая жилье подешевле. Одна из его квартир, по воспоминаниям А. Я. Панаевой, была во дворе по черной лестнице и «выходила окнами на конюшни и навозные кучи. Солнце никогда не заглядывало в эти окна». Н. Н. Тютчев, участник кружка Белинского, также писал о квартире критика во дворе, во втором этаже, над сараями. И. С. Тургенев отмечал, что Виссарион Григорьевич жил в нижнем этаже на Фонтанке, недалеко от Аничкова моста. По его словам, это были «невеселые, довольно сырые комнаты». Осенью 1843 года Белинский поселился в освободившейся квартире А. А. Краевского. Здесь ему все нравилось. «Моя квартира, — писал он, — чистая, опрятная, красивая, светлая, смотрела на меня так приветливо, как будто бы хотела меня от души с чем-то поздравить…»

Последняя квартира Белинского в доме Лопатина, в которой он прожил всего несколько месяцев (с января по апрель 1846 года), находилась во втором этаже. «Более просторная комната о двух окнах, — вспоминал Н. Н. Тютчев, — служила ему кабинетом, направо от окон стояли его письменный стол и конторка. Стена перед столом была покрыта целою группою портретов, отчасти лиц исторических, отчасти близких знакомых… Остальные стены кабинета были обставлены простыми открытыми полками, на которых помещалась его библиотека, богатая преимущественно по части русской истории и русской словесности… У него было много цветов и растений, за которыми он всегда сам ухаживал с особенной любовью и старательностью».

В доме Лопатина Белинский написал статьи о Гоголе, Державине, Тургеневе; здесь он начал цикл статей о Пушкине, тут писались годовые обзоры русской литературы в 1842, 1843, 1844 и 1845 годах. В это время Белинский был одним из ведущих сотрудников журнала «Отечественные записки» и ему удобно было жить недалеко от редакции, которая находилась на углу Литейной и Бассейной улиц, в собственном доме издателя журнала А. А. Краевского. Ныне это дом № 36 на Литейном проспекте.

Квартира Белинского в доме Лопатина стала штабом, идейным центром передовой России. В. Г. Белинский был вождем, учителем и другом целого поколения. В гостеприимном доме критика часто собирались писатели и ученые.

С мая 1845 года здесь стал бывать и Ф. М. Достоевский. На всю жизнь запечатлелось в памяти Достоевского каждое мгновение первого свидания с Белинским. «Он встретил меня чрезвычайно важно и сдержанно. Но не прошло, кажется, и минуты, как всё преобразилось. Белинский заговорил пламенно, с горящими глазами: „Да вы понимаете ль сами-то, — повторил он мне несколько раз и вскрикивая по своему обыкновению, — что это вы такое написали! Вы только непосредственным чутьем, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? Не может быть, чтобы в ваши двадцать лет уж это понимали… Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали. Мы, публицисты и критики, только рассуждаем, мы словами стараемся разъяснить это, а вы, художник, одною чертой, разом в образе выставляете самую суть, чтоб ощупать можно было рукой, чтоб самому нерассуждающему читателю стало вдруг всё понятно! Вот тайна художественности, вот правда в искусстве! Вот служение художника истине! Вам правда открыта и возвещена, как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным, и будете великим писателем!..“»

Белинский назвал произведение молодого Достоевского первым социальным романом в России. «…Автор пойдет дальше Гоголя. Честь и слава молодому поэту, муза которого любит людей на чердаках и в подвалах!» — возглашал он.

На склоне лет Ф. М. Достоевский писал: «Я вышел от него в упоении. Я остановился на углу его дома, смотрел на небо, на светлый день, на проходивших людей, и весь, всем существом своим ощущал, что в жизни моей произошел торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих… Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с восторгом».

Друзья Белинского приняли Достоевского как равного. Федор Михайлович восторгался ими в письмах старшему брату: «Вот где люди! Я заслужу, постараюсь стать таким же прекрасным, как они, пребуду „верен“!»

Незабываемое впечатление произвел на Достоевского И. С. Тургенев: «На днях воротился из Парижа поэт Тургенев… и с первого раза привязался ко мне такою привязанностью, такой дружбой, что Белинский объясняет ее тем, что Тургенев влюбился в меня. Но, брат, — пишет Федор Михайлович, — что это за человек! Я тоже едва ль не влюбился в него. Поэт, талант, аристократ, красавец, богач, умен, образован, двадцати пяти лет, — я не знаю, в чем природа отказала ему?»

Событием в жизни молодого писателя стало и знакомство с Панаевыми, в гостиную которых 15 ноября 1845 года ввели его Некрасов и Белинский. «Вчера я в первый раз был у Панаева, — писал Федор Михайлович брату, — и, кажется, влюбился в его жену. Она славится в Петербурге. Она умна и хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя».

Увлечение А. Я. Панаевой было недолгим, но глубоким и единственным чувством молодого Достоевского. Красота А. Я. Панаевой долго помнилась Достоевскому. Характерной чертой ее лица он наделил героиню «Преступления и наказания», тоже Авдотью, сестру Раскольникова: «Рот у ней был немного мал, нижняя же губка свежая и алая, чуть-чуть выдавалась вперед, вместе с подбородком, — единственная неправильность в этом прекрасном лице, но придававшая ему особенную характерность и, между прочим, как будто надменность». Отдельные черты характера и внешности Панаевой впоследствии отразились и в образе Настасьи Филипповны в романе «Идиот».

Федор Михайлович стал частым посетителем дома Лопатина. «Достоевский, душа моя (бессмертная) жаждет видеть Вас… — шутливо писал Белинский, приглашая автора „Бедных людей“ на дружескую вечеринку, — приходите, пожалуйста, к нам». Ф. М. Достоевский позднее утверждал, что Белинский обратил его в свою веру — веру в будущее, обновленное общество: «…он прямо начал со мной с атеизма…»

Оба — и знаменитый критик, и молодой литератор — были людьми увлекающимися, пылкими, нетерпеливыми. Между ними разгорались споры. Достоевский хотя и поддавался в чем-то под страстным натиском убеждений Белинского, но мучился сомнениями, спорил о бессмертии души.

15 января 1846 года вышел в свет альманах Н. А. Некрасова «Петербургский сборник». Он был еще более выдающимся по составу участников и содержанию, чем ранее изданный сборник «Физиология Петербурга».

В «Петербургском сборнике» были напечатаны: «Помещик» И. С. Тургенева, «Капризы и раздумье» Искандера—Герцена, «Парижские увеселения» И. И. Панаева, повесть И. С. Тургенева «Три портрета», стихотворения Некрасова «В дороге», «Пьяница», «Колыбельная песня», статья Белинского «Мысли и заметки о русской литературе».

«Бедные люди», опубликованные там же, немало способствовали успеху альманаха. Достоевский сразу завоевал признание и славу. «Такой альманах — еще небывалое явление в нашей литературе, — писал Белинский. — Выбор статей, их многочисленность, объем книги, внешняя изящность издания, — все это, вместе взятое, есть небывалое явление в этом роде; оттого и успех небывалый…»

Еще до выхода в свет повести «Бедные люди», живя в доме на Графском, Достоевский начал работу над повестью «Двойник». Написал он ее быстро, не более чем в полгода.

Белинский настоял на том, чтобы автор прочел у него на специально устроенном вечере часть нового произведения. На чтении были И. С. Тургенев, Д. В. Григорович, П. В. Анненков и другие члены кружка Белинского. «Три или четыре главы, которые я прочел, — сообщает брату Достоевский, — понравились Белинскому чрезвычайно». Но критик находился под обаянием «Бедных людей» и, кроме того, не знал еще новой повести до конца.

Главная тема повести, как и в «Бедных людях», — тема достоинства «маленького человека» — титулярного советника Голядкина — и его права на счастье. Он окружен пошлым прозаическим мирком, полным нелепостей, несправедливости и унижений.

Но Достоевский отошел от изображения широкого социального фона. Лишь отдельные сцены рисуют в реалистических, гоголевских красках нравы чиновничьей среды. Зато на первый план выступает изображение душевных терзаний и фантастических галлюцинаций Голядкина. При всей оригинальности замысла «Двойника» Достоевскому не удалось достичь в своем новом произведении ни художественного уровня, ни идейной значимости «Бедных людей».

Однако современная наука отводит этой повести важное место в творчестве Достоевского, считая, что в ней определилась особенность таланта великого писателя — сочетание «натурального» с изображением сложного, исключительного и даже «фантастического».

«Двойник» был опубликован 1 февраля 1846 года в журнале «Отечественные записки».

Мы встречаем героев в излюбленных для писателя местах Петербурга: действие повести сосредоточено в районе Фонтанки. Фонтанка была особенно притягательна для Достоевского и впоследствии неоднократно упоминалась в его произведениях.

Шестилавочная улица.

Акварель Ф. Баганца. 1850-е гг.

Вот господин Голядкин переходит Семеновский мост, возвращаясь со службы к себе домой в Шестилавочную улицу. У Измайловского моста находится большой дом, в ворота которого однажды в ненастную ночь с громом вкатилась карета. В ней сидел господин Голядкин, прибывший с поздравлением к своему начальнику, статскому советнику Берендееву, приятелю «того самого» столоначальника Сеточкина, что проживает у Пяти углов. На Фонтанке, под влиянием потрясений, пережитых в течение одного дня, дня бесчисленных разочарований и унижений, перед Голядкиным из холодной мглы ноябрьской петербургской ночи возникает образ его двойника. «На всех Петербургских башнях, показывающих и бьющих часы, пробило ровно полночь, когда господин Голядкин, вне себя, выбежал на набережную Фонтанки… Ветер выл в опустелых улицах, вздымая выше колец черную воду Фонтанки и задорно потрагивая тощие фонари набережной, которые в свою очередь вторили его завываниям тоненьким, пронзительным скрипом, что составляло бесконечный, пискливый, дребезжащий концерт, весьма знакомый каждому петербургскому жителю. Шел дождь и снег разом. Ни души не было ни вблизи, ни вдали, да казалось, что и быть не могло в такую пору и в такую погоду… Где-то далеко раздался пушечный выстрел. „Эка погодка, — подумал герой наш, — чу! не будет ли наводнения? Видно, вода поднялась слишком сильно“. Только что сказал или подумал это господин Голядкин, как увидел впереди себя идущего ему навстречу прохожего… ночной приятель его был не кто иной, как он сам — господин Голядкин, другой господин Голядкин, но совершенно такой же, как и он сам, — одним словом, что называется двойник его во всех отношениях…»

Из серии «Петербургские зимние типы. 1869 г.».

Гравюра Л. Серякова с рисунка С. Александровского.

«Двойник» явился для Достоевского важным экспериментом, за которым вскоре последовали новые работы, новые пробы. Молодой литератор, увлеченный психологическим анализом, стремился дойти до самых тайников человеческой души. Одновременно он пробовал себя и в разных жанрах, в разных манерах. Он искал новых, своих путей. Но опыты удавались не всегда. Чувство меры порой изменяло писателю, рождалась искусственность.

Закончив работу над «Двойником», Достоевский полагал, что повесть «удалась ему „донельзя“», но уже вскоре с разочарованием писал брату: «Мне Голядкин опротивел. Многое в нем писано наскоро и в утомлении… Рядом с блистательными страницами есть скверность, дрянь, из души воротит, читать не хочется». Много лет спустя Достоевский, казалось, исправил повесть, но опять убедился, что это «вещь совсем неудавшаяся».

Белинский писал о Голядкине, как о характере типическом: «Герой романа — г. Голядкин, один из тех обидчивых, помешанных на амбиции людей, которые так часто встречаются в низших и средних слоях нашего общества. Ему всё кажется, что его обижают и словами, и взглядами, и жестами, что против него всюду составляются интриги, ведутся подкопы… Если внимательнее осмотреться кругом себя, сколько увидишь господ Голядкиных, и бедных, и богатых, и глупых, и умных!..» «Двойник» подтвердил для Белинского исключительную силу художественного дарования Достоевского. Но через год Белинский, вернувшись к этой повести, критиковал автора за фантастический колорит, за отход от показа действительной жизни, был недоволен неясностью сюжета, упрекал за словесные излишества и повторения, утомительность рассказа, за отсутствие чувства меры и гармонии. «Вообще, талант г. Достоевского, — прозорливо заключал В. Г. Белинский, — при всей его огромности, еще так молод, что не может высказаться и высказаться определенно». Тем не менее повесть «Двойник» насторожила критика, заставила его задуматься над идейным направлением творчества молодого писателя.

*   *   *

В первые годы после выхода в отставку Ф. М. Достоевский сменил в Петербурге ряд адресов. В начале 1846 года, закончив повесть «Двойник», он оставил отдельную квартиру на углу Владимирского проспекта и Графского переулка и писал брату: «Хочу жить скромнейшим образом». К началу февраля 1846 года он переехал в меблированные комнаты «от жильцов» невдалеке от Владимирской площади, на углу Гребецкой улицы, в доме У. К. Кучиной, и прожил там до весны. Современный номер этого дома по Кузнечному переулку — 5, а по улице Достоевского — 2. Много лет спустя писатель поселился в этом доме снова, здесь он и умер.

На Гребецкой (впоследствии Ямская, ныне улица Достоевского) Федор Михайлович начал работать над повестью «Господин Прохарчин».

Вскоре молодой писатель переселился в Кирпичный переулок, где снимал маленькую комнатку у какой-то хозяйки. Там он прожил недолго. Сведений о доме не сохранилось.

В сентябре 1846 года Достоевский нанял две маленькие комнатки с хорошей мебелью в четырехэтажном доме Кюхендорфа, напротив Казанского собора (ныне улица Плеханова, 2). Тут писатель жил лишь два месяца.

Здесь была закончена работа над новой повестью. Это опять рассказ о судьбе «маленького человека» — мелкого чиновника. Он был сильно искажен цензурой, писателю было запрещено употреблять слово «чиновник». Отрицательно сказалась на произведении спешка в работе. Федор писал брату: «Когда-то я выйду из долгов — беда работать поденщиком! Погубишь всё: и талант, и юность, и надежду, омертвеет работа и сделаешься, наконец, пачкуном, а не писателем».

Но не только спешка в работе была причиной неудачи «Господина Прохарчина». В. Г. Белинский в статье «Русская литература в 1846 году» написал об этой повести: «Не вдохновение, не свободное и наивное творчество породило эту странную повесть, а что-то вроде… как бы сказать? не то умничанья, не то претензии… иначе она не была бы такою вычурною, манерною… В искусстве не должно быть ничего темного и непонятного».

Осенью же 1846 года Достоевский начал новую работу. Брату он сообщал: «…Я пишу мою „Хозяйку“. Уже выходит лучше „Бедных людей“. Это в том же роде. Пером моим водит родник вдохновения, выбивающийся прямо из души. Не так, как в „Прохарчине“, которым я страдал все лето».

Повесть «Хозяйка» была закончена Достоевским уже в доме Шиля на Вознесенском проспекте в 1847 году и опубликована осенью в «Отечественных записках».

Достоевский ошибся в оценке «Хозяйки». Замысел ему не удался. Произведение было лишено социального звучания, чуждо гуманности и направляло внимание читателя на бредовые, далекие от действительности мечты и видения Ордынова — бедняка-ученого, замкнутого в мире мысли и мечты.

Тем не менее и эти неудавшиеся произведения были пронизаны правдивыми зарисовками Петербурга — огромного промышленного города, густо населенного разношерстным людом. Здесь бедняки, подобные Ордынову, чувствуют себя одинокими, никому не нужными. Интересно отметить, что в «Хозяйке» Достоевский создает новый, необычный еще для русской литературы пейзаж Петербурга. Он приводит читателя туда, где высятся «колоссальные здания под фабриками»: «На другой же день после отъезда хозяйки, он взял фуражку и пошел бродить по петербургским переулкам, высматривая все ярлычки, прибитые к воротам домов, и выбирая дом почернее, полюднее и капитальнее, в котором всего удобнее было найти требуемый угол у каких-нибудь бедных жильцов… Неприметно зашел он в один отдаленный от центра города конец Петербурга. Кое-как пообедав в уединенном трактире, он вышел опять бродить. Опять прошел он много улиц и площадей. За ними потянулись длинные желтые и серые заборы, стали встречаться совсем ветхие избенки вместо богатых домов и вместе с тем колоссальные здания под фабриками, уродливые, почерневшие, красные, с длинными трубами. Всюду было безлюдно и пусто; все смотрело как-то угрюмо и неприязненно…»

Критикуя Достоевского, Белинский выступал за литературу высокоидейную, пронизанную социальными мотивами, несущую свет людям. Передовые литераторы — участники его кружка — поддерживали критика. Достоевский же, как он сам писал тогда, считал обременительным эти «служебные», как он их называл, обязанности искусства. В этом и коренилась истинная причина недовольства Достоевским в среде сторонников Белинского и причина нападок на него.

Но успех «Бедных людей» вскружил голову молодому литератору. В нем стало проявляться необузданное самолюбие. Это делало его мишенью для насмешек со стороны некоторых участников кружка Белинского, особенно И. С. Тургенева. В свою очередь, Федор Михайлович тяжело переживал разногласия с кружком Белинского, не желал прерывать отношений с самим критиком и, как известно, в 1847 году посещал его в новой квартире на Фонтанке, в доме № 17. Однако отношения их обострялись все более, разрыв был неизбежен. Достоевский правильно понимал причины «размолвки». «…Она произошла из-за идей о литературе и о направлении в литературе», — писал он. По позднейшему признанию Достоевского, для него был неприемлем и последовательный атеизм Белинского.

28 мая 1848 года Виссарион Григорьевич Белинский скончался. Рано утром Федор Михайлович пришел к доктору С. Д. Яновскому. «Батенька, великое горе свершилось, — сказал он ему, — Белинский умер». Ночью с Достоевским случился тяжелый припадок.

«Пятницы» в Коломне

Переменив несколько адресов, осенью 1846 года Федор Михайлович поселился на Большом проспекте Васильевского острова, в доме Солошича, напротив лютеранской церкви. Этот угловой трехэтажный дом в конце столетия был надстроен. Теперь он числится за № 4.

Здесь Достоевский жил в одной квартире с братьями Бекетовыми. «У меня своя комната, — сообщал Федор Михайлович брату, — и я работаю по целым дням… Никогда не было во мне столько изобилия и ясности, столько ровности в характере, столько здоровья физического. Я много обязан в этом деле моим добрым друзьям Бекетовым… и другим, с которыми я живу».

Молодые люди организовали своеобразную коммуну. Кроме Достоевского в нее входили соученик писателя по Инженерному училищу Алексей Бекетов, его младший брат Николай — студент Петербургского университета, впоследствии выдающийся физик и химик. На собраниях «коммуны» мог бывать и средний из братьев Бекетовых — Андрей, сначала поступивший на военную службу, а затем, в 1849 году, окончивший Казанский университет и ставший впоследствии крупным русским ботаником, ректором Петербургского университета.

Участниками кружка были литераторы А. Н. Плещеев, Д. В. Григорович, Аполлон Майков, студент-восточник А. В. Ханыков, доктор С. Д. Яновский и некоторые другие. Всего человек пятнадцать.

К С. Д. Яновскому Федор Михайлович в ту пору стал часто обращаться как к врачу, а затем и подружился с ним. Яновский оставил своеобразный портрет Достоевского, сделанный, правда, несколько «по-докторски»: «…роста он был ниже среднего, кости имел широкие и в особенности широк был в плечах и в груди; голову имел пропорциональную, но лоб чрезвычайно развитой с особенно выдававшимися лобными возвышениями, глаза небольшие светло-серые и чрезвычайно живые, губы тонкие и постоянно сжатые, придававшие всему лицу выражение какой-то сосредоточенной доброты и ласки; волосы у него были более чем светлые, почти беловатые и чрезвычайно тонкие или мягкие, кисти руки и ступни ног примечательно большие. Одет он был чисто и, можно сказать, изящно; на нем был прекрасно сшитый из превосходного сукна черный сюртук, черный каземировый жилет, безукоризненной белизны голландское белье и циммермановский цилиндр; если что и нарушало гармонию всего туалета, это не совсем красивая обувь и то, что он держал себя как-то мешковато, как держат себя не воспитанники военно-учебных заведений, а окончившие курс семинаристы…»

Сближение с братьями Бекетовыми было благотворным для Ф. М. Достоевского. Дружеская атмосфера «общежития» помогла молодому писателю пережить литературные неудачи, тяжесть разрыва с кругом журнала «Современник», с Белинским.

Участники «коммуны» нанимали сообща большую квартиру, завели общее хозяйство, обедали вскладчину. Каждый должен был вносить в общую кассу по 35 рублей серебром в месяц. Всё это называли они тогда в духе Фурье «ассоциацией». Социалистические идеи волновали умы молодежи.

«Ассоциация» обсуждала вопросы литературы, науки, политики. Д. В. Григорович в своих воспоминаниях говорит, что во время собраний у Бекетовых «везде слышался негодующий благородный порыв против угнетения и несправедливости».

Весной 1847 года братья Бекетовы — Алексей и Николай — уехали в Казань. В том же году был уволен из Петербургского университета «за неблагонадежное поведение» Александр Владимирович Ханыков, позднее арестованный по делу Петрашевского.

«Ассоциация» распалась. Деятельность кружка Бекетовых еще недостаточно изучена, сведений о кружке почти нет. Однако распад «ассоциации», видимо, произошел под влиянием какого-то события — «толчка» со стороны. Видимо, это и послужило причиной отъезда братьев Бекетовых в Казань.

Отдельные участники кружка Бекетовых — Достоевский, Плещеев, Ханыков и другие — сблизились вскоре с кружком Петрашевского.

М. В. Буташевич-Петрашевский.

Акварель неизвестного художника. 1840-е гг.

С Михаилом Васильевичем Буташевичем-Петрашевским Достоевский познакомился случайно. В показаниях во время следствия по делу петрашевцев писатель рассказал, что впервые увидел Петрашевского весной 1846 года, в кондитерской Вольфа и Беранже у Полицейского моста (ныне дом № 18 по Невскому проспекту). Туда Достоевский зашел вместе с поэтом А. Н. Плещеевым, чтобы просмотреть свежие газеты. «Я видел, что Плещеев остановился говорить с Петрашевским, но я не разглядел лица Петрашевского, — рассказывал Достоевский. — Минут через пять я вышел. Не доходя Большой Морской, Петрашевский поравнялся со мною и вдруг спросил меня: „Какая идея Вашей будущей повести, позвольте спросить?“ Петрашевский с первого раза завлек мое любопытство. Мне показался он очень оригинальным человеком… я заметил его начитанность, знания. Пошел я к нему в первый раз уже около поста сорок седьмого года».

Петрашевский жил на окраине Петербурга, в Коломне, на Покровской площади (ныне площадь Тургенева). Покровская площадь с церковью была центром этого района, а границы Коломны (видимо, от «коло», «около», «околица») очерчивались набережными Фонтанки, Мойки и Крюкова канала.

Запоминающееся описание Коломны мы находим у Н. В. Гоголя в повести «Портрет»: «Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдовы, небогатые люди, имеющие знакомства с сенатом и потому осудившие себя здесь почти на всю жизнь; выслужившиеся кухарки, толкающиеся целый день на рынках, болтающие вздор с мужиком в мелочной лавочке и забирающие каждый день на пять копеек кофию да на четыре сахару, и наконец весь тот разряд людей, который можно назвать одним словом: пепельный; людей, которые своим платьем, лицом, волосами, глазами имеют какую-то мутную, пепельную наружность, как день, когда нет на небе ни бури, ни солнца, а бывает просто ни се, ни то: сеется туман и отнимает всякую резкость у предметов… Жизнь в Коломне страх уединенна; редко покажется карета, кроме разве той, в которой ездят актеры, которая громом, звоном и бряканьем своим одна смущает всеобщую тишину. Тут все пешеходы; извозчик весьма часто без седока плетется, таща сено для бородатой лошаденки своей. Квартиру можно сыскать за пять рублей в месяц и даже с кофеем поутру. Вдовы, получающие пенсию, тут самые аристократические фамилии. Потом следуют актеры, которым жалованье не позволяет выехать из Коломны… После сих тузов и аристократства Коломны следует необыкновенная дробь и мелочь…»

Издавна в Коломне на берегу Крюкова канала существовало глубокое, дикозаросшее болото. Еще в пушкинские времена сюда по воскресеньям мелкие петербургские чиновники приезжали охотиться на куликов.

Домик титулярного советника М. В. Буташевича-Петрашевского, где проходили собрания кружка, как рассказывает историк Петербурга П. Н. Столпянский, «был деревянным, маленьким, типичным домиком старой Коломны; наверху крыши шел резной конек, резьба была и под окнами; на улицу выходило крылечко с покосившимися от времени ступеньками, лестница в два марша вела во второй этаж; ступеньки дрожали и скрипели и вызывали невольную боязнь — да выдержит ли лестница тяжесть поднимающегося по ней? Только в особенных случаях, по вечерам, лестница освещалась вонючим ночником, в котором коптело и чадило конопляное масло». Город постепенно рос, и бывшая Коломна впоследствии примкнула к центральным районам. Ныне на участке, где стоял домик Петрашевского, высятся многоэтажные каменные дома под номерами 111 и 112 по Садовой улице.

М. В. Буташевич-Петрашевский, по происхождению дворянин и помещик, еще подростком, в Александровском лицее, был «замечен в вольнодумстве». После окончания лицея он посещал лекции на юридическом факультете Петербургского университета. Петрашевский страстно увлекся идеями утопического социализма, систему Фурье он изучил «до мельчайших подробностей». В 1840 году девятнадцатилетний Петрашевский начал работу над рукописью «Мои афоризмы или обрывочные понятия обо всем, мною самим порожденные».

В этом труде он затронул вопросы, волновавшие передовых людей своего времени. Петрашевский размышлял о достоинствах республиканского строя, о непременной выборности должностных лиц в государственном аппарате, о свободе печати, торговли, об уничтожении национального гнета, о веротерпимости.

С этого же года М. В. Петрашевский служил переводчиком в департаменте внутренних сношений министерства иностранных дел. Как переводчик он принимал участие в процессах по делам иностранцев и в составлении описей выморочного имущества, особенно библиотек. Последнее было Петрашевскому весьма кстати. Он выбирал из этих библиотек все запрещенные в России иностранные издания, заменяя их другими и пополняя свое собрание книг. В нем была богато представлена новейшая социально-политическая литература. Имелась, в частности, книга К. Маркса «Нищета философии». Книги своей библиотеки он постоянно давал знакомым, не исключая и членов купеческой и мещанской управ и городской думы, в которой состоял гласным.

Вслед за Фурье, Сен-Симоном и Оуэном он отвергал идею революционных действий и своей цели хотел достигнуть главным образом методом убеждения «сильных мира сего».

М. В. Буташевич-Петрашевский причислял себя к «социалистам фурьеристского толку», к «старейшим пропагаторам социализма», считал, что существующее устройство «общественного быта» не соответствует естественным потребностям человека, а потому необходимо преобразование общества согласно требованиям человеческой природы. Его вполне убеждала идея нового общества, разделенного на «фаланги», или иначе «ассоциации», — идеальные общественные ячейки, размещенные каждая в особом здании — «фаланстере», с жилыми помещениями, общественными столовыми, мастерскими, библиотеками и т. д.

В своем небольшом имении в 250 душ — Деморовке в Новоладожском уезде Петербургской губернии[1] — Петрашевский пытался устроить фаланстер для местных крестьян. Фаланстер был выстроен зимой 1847/48 года. Однако накануне заселения он был сожжен крестьянами со всей его новой утварью, со всеми подсобными постройками. М. В. Петрашевский, надеявшийся и сам «на своем веку жить в фаланстере», пришел к выводу, что нужен еще срок, чтобы людям, «искаженным предшествующей жизнью», стали понятны идеи Фурье.

По словам П. П. Семенова-Тян-Шанского, Петрашевский представлял собой «замечательный тип прирожденного агитатора: ему нравилась именно пропаганда и агитаторская деятельность, которую он старался проявить во всех слоях общества… Стремился он для целей пропаганды сделаться учителем в военно-учебных заведениях». Петрашевский представил список одиннадцати предметов, которые он мог бы преподавать. «Когда же его допустили к испытанию в одном из них, он начал свою пробную лекцию словами: „На этот предмет можно смотреть с двадцати точек зрения“, и действительно изложил все двадцать, но в учителя принят не был».

Петрашевский отличался крайней оригинальностью. Семенов-Тян-Шанский рассказывал: «…не говоря уже о строго преследовавшихся в то время длинных волосах, усах и бороде, он ходил в какой-то альмавиве испанского покроя и цилиндре с четырьмя углами, стараясь обратить на себя внимание публики, которую он привлекал всячески, например, пусканием фейерверков, произнесением речей, раздачею книжек и т. п., а потом вступал с нею в конфиденциальные разговоры. Один раз он пришел в Казанский собор переодетый в женское платье, стал между дамами и притворился чинно молящимся, но его несколько разбойничья физиономия и черная борода, которую он не особенно тщательно скрыл, обратили на него внимание соседей, и когда наконец подошел к нему квартальный надзиратель со словами: „Милостивая государыня, вы, кажется, переодетый мужчина“, он ответил ему: „Милостивый государь, а мне кажется, что вы переодетая женщина“. Квартальный смутился, а Петрашевский воспользовался этим, чтобы исчезнуть в толпе, и уехал домой».

Двадцатисемилетний Петрашевский, действительно бывший оригиналом и шутником, вскоре показал себя как человек несгибаемой воли, достойный последователь декабристов и Герцена.

Зимой 1845 года, по пятницам, в Коломне на Покровке, в ветхом домике Петрашевского, стали собираться сторонники учения французских социалистов-утопистов, сторонники уничтожения крепостничества и установления республиканского строя в России.

Вход на «пятницы» был свободным. Собрания начинались в десятом часу вечера и продолжались обыкновенно часов до двух или трех ночи. Кончались «пятницы» небогатым ужином с «кислым-прекислым» вином.

Кружок посещали чиновники, учителя, студенты, художники, музыканты, литераторы. Среди них — Ф. М. Достоевский, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Н. Плещеев, В. Н. Майков, А. И. Пальм. Впоследствии петрашевцы собирались и на квартирах Н. С. Кашкина, Н. А. Спешнева, А. Н. Плещеева, С. Ф. Дурова и других. Есть сведения о филиалах кружка в Ревеле, Ростове-Ярославском, Казани.

Начав с отвлеченных бесед о социализме, петрашевцы вскоре перешли к спорам на самые злободневные темы внутренней жизни России. Даже тогда, когда на очередной «пятнице» обсуждались вопросы литературы, — все равно избранная тема приобретала политическое звучание. Стихи А. Н. Плещеева были проникнуты гражданскими мотивами:

Вперед! без страха и сомненья

На подвиг доблестный, друзья!

Зарю святого искупленья

Уж в небесах завидел я.

Смелей! дадим друг другу руки

И вместе двинемся вперед,

И пусть под знаменем науки

Союз наш крепнет и растет!..

Это стихотворение стало гимном петрашевцев и было популярно среди революционной молодежи не только в сороковых, но и в шестидесятых — семидесятых годах. Посещавший кружок М. Е. Салтыков-Щедрин за повесть «Запутанное дело» в 1848 году, еще до ареста всех петрашевцев, был сослан в Вятку.

Петрашевец Д. Д. Ахшарумов рассказывает: «Раз в неделю бывали собрания, на которых вовсе не бывали одни и те же люди. Это был интересный калейдоскоп разнообразнейших мнений о современных событиях, распоряжениях правительства, о произведениях новейшей литературы по различным отраслям знаний, приносились городские новости, говорилось громко обо всем без всякого стеснения. Иногда кем-либо из специалистов делалось сообщение вроде лекции. Ястржембский читал о политической экономии, Данилевский — о системе Фурье».

В Петербурге пошли разговоры о «пятницах» Петрашевского.

Невиданное для новых поколений вольнодумство волновало молодежь. Говоря словами Герцена, это было «удивительное время наружного рабства и внутреннего освобождения».

Передовые слои русского общества напряженно следили также и за событиями на западе. В сороковых годах XIX века вспыхнули буржуазные революции во Франции, Германии, Австрии; в Англии развернулось чартистское движение; французские социалисты с пламенными речами выступали в парламенте — по выражению современника, «троны трещали в Европе». В 1848 году вышла в свет программная работа К. Маркса и Ф. Энгельса «Манифест Коммунистической партии». Д. Д. Ахшарумов считал: «Наше возбужденное, как бы протестующее состояние и было настоящим отголоском событий, совершившихся в Европе в 1848 году».

Важнейшим средством распространения идей кружок считал устную и печатную пропаганду. На одной из «пятниц» Петрашевский объяснял, как надо «поселять свои идеи в публике».

П. И. Белецкий и Ф. Л. Ястржембский стремились преподать свои взгляды молодежи во время чтения лекций в Кадетском корпусе. Чиновник министерства внутренних дел А. П. Беклемишев написал серию «писем» об учении Фурье и рассылал их знакомым. А. П. Баласогло предлагал создать общественный книжный склад и библиотеку. Петрашевский, А. В. Ханыков и другие предлагали наладить издание журнала. П. Н. Филиппов составил «Истолкование десяти заповедей», где доказывал незаконность крепостного права. Н. П. Григорьев в «Солдатской беседе» подсказывал солдатам-крестьянам путь расправы с царем, подобный тому, каким следовали французы, покончившие уже со своим королем.

Одной из самых ярких страниц деятельности кружка Петрашевского было издание «Карманного словаря».

24 декабря 1844 года в «Русском инвалиде» появилось объявление о том, что в «Словаре» дано будет объяснение 4000 слов и особая энциклопедия по истории наук в алфавитном порядке. Полное название издания — «Карманный словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка, издаваемый Н. Кирилловым». На обертке «Словаря» имеется «несколько слов от издателя» с пояснением, что «Словарь» этот «не что иное, как краткая энциклопедия искусств и наук, или, вернее сказать, краткая энциклопедия понятий, внесенных к нам европейской образованностью».

Подготовку «Словаря» начали Н. Кириллов, Р. Штрандман и В. Майков во главе с Петрашевским. Около сорока статей написал Петрашевский для второго выпуска «Словаря». Поясняя иностранные слова, он критиковал современное состояние России. Петрашевскому принадлежит объяснение таких слов, как «материализм», «мистицизм», «мораль», «натуральное право», «национальность» и т. д. Мистицизм, писал Петрашевский в «Словаре», есть «величайшее заблуждение… более всего препятствующее успехам человеческого ума», это «система нелепая». Название «материалисты» по-настоящему подходит «только к таким людям, которые размышляли равно и о материи и о духе и уверились, что в мире нет ничего, кроме материи».

«Словарь» был высоко оценен Белинским и Герценом. «Словарем, — писал А. И. Герцен, — петрашевцы удивили всю Россию».

Руководитель сыска И. П. Липранди, наблюдавший за собраниями кружка Петрашевского в течение тринадцати месяцев, писал о «Словаре»: «В нем… с неслыханной на русском языке дерзостью, обнаруживающей предположенную и обдуманную цель — разрушение существующего порядка, велась пропаганда идей коммунизма, социализма, фурьеризма и всевозможно вредных других учений».

В апреле 1846 года вышел в свет двухтысячным тиражом второй выпуск «Словаря». Он был посвящен брату царя великому князю Михаилу Павловичу. Однако эта уловка петрашевцев не спасла издание. Через несколько дней все экземпляры (за исключением 345, уже распроданных) были конфискованы и свезены в цензурный комитет. «Словарь» был запрещен. Спустя несколько лет конфискованные экземпляры «Словаря» по приказу Николая I были преданы огню, как наполненные ядом «социализма, коммунизма и других прочих современных безумств».

Петрашевцы были патриотами, поборниками просвещения, науки, знания, выступали против невежества, суеверия, религии. В. И. Ленин считал, что революционно-социалистическая интеллигенция России ведет свое начало «от кружка петрашевцев, примерно».

Одним из самых страстных петрашевцев стал Федор Михайлович Достоевский.

Разрыв с Белинским, казалось, должен был повлечь за собою окончательный уход молодого литератора от «служебных», по его мнению, обязанностей литературы, уход от задачи идейно воспитывать людей, помогать им разобраться в социальной природе зла и несправедливости, господствующих в обществе. Но ненависть к общественному злу привела его к Петрашевскому.

Ф. М. Достоевский жил тогда (1847—1849 гг.) на углу Вознесенского проспекта и Малой Морской, в доме, принадлежавшем некоему Шилю (ныне проспект Майорова, 8/23). Дом был построен в 1820-х годах. Облик его со времен Достоевского почти не изменился. Федор Михайлович снимал «комнату от жильцов» в третьем этаже.

Бывш. дом Шиля. Пр. Майорова, 8/23.

Фотография. 1969 г.

В доме Шиля после завершения повести «Хозяйка» были написаны рассказы «Ползунков», «Слабое сердце», «Честный вор», «Елка и свадьба», «Чужая жена и муж под кроватью», «Белые ночи», начата «Неточка Незванова».

Из этого дома в апреле 1847 года Достоевский писал старшему брату: «Вот уже третий год литературного моего поприща. Я как в чаду. Не вижу жизни, некогда опомниться, наука уходит за невременьем. Хочется установиться… Тут бедность, срочная работа, — кабы покой!» Но вместо поисков «покоя» Достоевский с головой уходит в журналистику, в кипучую жизнь петербургского публициста. Ф. М. Достоевский пишет ряд блестящих фельетонов.

Понятие жанра «фельетон» во времена Достоевского было несколько иным, чем теперь. Фельетон (по-французски «листок») — один из отделов газеты. Первоначально под фельетоном понимали статью, помещаемую в нижней половине газетного листа, отделенную чертой от прочего газетного материала. Впоследствии термин «фельетон» стал применяться к статьям определенного жанра, помещаемым в разных местах газетного листа. Содержание фельетона могло быть самым разнообразным — от популярной научной статьи до беседы на литературные и общественные темы.

Фельетоны «Петербургская летопись» раскрыли в молодом писателе страстного публициста, видящего отчетливо жизнь всех социальных «этажей» города, его «душу». Достоевский выступил в роли журналиста-социолога, знатока Петербурга.

Журналистика с этих пор занимает важное место в творческой деятельности Достоевского. Эта работа помогает ему сосредоточиться на раскрытии «проклятых» вопросов, которым всегда будет посвящено его творчество.

В апреле — июне 1847 года газета «Санкт-Петербургские ведомости» опубликовала все четыре фельетона с подписью «Ф. Д.». Фельетоны, где много и с юмором говорится о петербургской погоде, о переселении петербуржцев за город на дачу, о поветриях гриппа весной, о частой необходимости сидеть в закупоренной комнате «в колпаке и халате» и «с непременной обязанностью принимать что-нибудь через два часа по столовой ложке», незаметно на первый взгляд, но весьма сильно пронизаны социальной темой.

Так, в майском фельетоне, сетуя на скверную погоду, Достоевский как бы случайно переводит внимание читателя в сферу социальных отношений, подчеркивая бедность, несправедливость: «Кажется, что прохожим на улице не до праздников и общественных интересов, что там мокнет лишь одна костяная забота да бородатый мужик, которому кажется лучше под дождем, чем под солнцем, да господин с бобром, вышедший в такое мокрое и студеное время разве только для того, чтобы поместить капитал… Одним словом, не хорошо, господа!..»

Мотивы социального неравенства, тоски людей, сознающих, что в «угрюмом Петербурге» «так скоро гибнет молодость, так скоро вянут надежды», «так скоро перерабатывается весь человек», забитость жизнью одних и мещанское равнодушие других — все это задевало читателя и заставляло внимательно прислушиваться к голосу публициста. А Достоевский — и шутит и обличает, иронизирует и поучает. Горько звучат слова его о равнодушии жителей города к его красотам и ценностям русской художественной культуры. Иронически призывает он изучать эти сокровища хотя бы от безделья летом, когда город пустеет: «Что остается делать тем из горожан, которых неволя заставляет вековать свое лето в столице? Изучать архитектуру домов… вглядеться в Петербург внимательнее, изучить его физиономию и прочесть историю города и всей нашей эпохи в этой массе камней, в этих великолепных зданиях, дворцах, монументах. Да вряд ли кому придет в голову убить дорогое время на такое невинное и не приносящее доходу занятие. Есть такие петербургские жители, которые не выходили из своего квартала лет по десяти и более и знают хорошо только одну дорогу в свое служебное ведомство. Есть такие, которые не были ни в Эрмитаже, ни в Ботаническом саду, ни в музее, ни даже в Академии художеств… А, между прочим, изучение города, право, не бесполезная вещь…»

Вид Исаакиевской площади с Малой Морской улицы.

Акварель В. Садовникова. 1841 г.

Среди жителей Петербурга Достоевский выделяет особый тип человека — мечтателя. Тему «мечтательства» он затрагивал уже в повести «Хозяйка». Она продолжает его волновать и позднее.

«Мечтательство», в толковании Достоевского, — это пассивный протест людей, желающих честно работать на общую пользу, но не имеющих для этого возможности. Условия жизни огромного города и общества в целом обрекают честных людей на мечтательство, на прозябание.

«Многие ли, наконец, нашли свою деятельность? — спрашивает Достоевский. — А иная деятельность требует еще предварительных средств и обеспечения, а к иному делу человек и не склонен, махнул рукой, и смотришь, дело повалилось из рук. Тогда в характерах, жадных деятельности, жадных непосредственной жизни, жадных действительности, но слабых, женственных, нежных, мало-помалу зарождается то, что называется мечтательностью; и человек делается, наконец, не человеком, а каким-то странным существом среднего рода — мечтателем. А знаете ли, что такое мечтатель, господа? Это кошмар петербургский. Это олицетворенный грех, это трагедия безмолвная, таинственная, угрюмая, дикая со всеми неистовыми ужасами, со всеми катастрофами, перипетиями, завязками и развязками, и мы говорим это вовсе не в шутку».

Мечтательность, утверждает Достоевский, это лишь воображаемое убежище от несправедливого и безобразно пошлого устройства жизни. И мечтатели произведений Достоевского, придавленные тяжестью бытия, не способны к действию во имя утверждения своих идеалов. Не способны они бороться и за свое личное счастье, за свою любовь.

Ф. М. Достоевский.

Рисунок К. А. Трутовского.

Поднимая тему «мечтательства», Ф. М. Достоевский, деятельный участник кружка Петрашевского, как бы требовал от своих современников: утверждайте свое право на жизнь, воспитывайте в себе чувство собственного достоинства, будьте тверды в своих убеждениях и поступках. Достоевский понимал, что обществу нужны энергичные, сильные люди, способные бороться с окружающим их социальным злом.

Размышления о «мечтательстве» вылились у Достоевского в большую, глубоко поэтическую повесть «Белые ночи», законченную в декабре 1848 года.

«Белые ночи» — своеобразная новелла, эпизод из жизни «Мечтателя».

Всё действие происходит на берегу канала. «Мечтатель» забрел туда, к Юсупову саду, из «отдаленнейшей части Петербурга».

«Белые ночи».

Рисунок М. Добужинского. 1923 г.

В волшебную белую петербургскую ночь, на набережной узкого и извилистого канала, весьма похожего на Екатерининский, случай свел его с незнакомой девушкой Настенькой. Настенька просит молодого человека рассказать свою историю.

Но «Мечтатель» удивлен вопросом Настеньки, у него нет «истории». «Мечтатель» совершенно одинок. Петербургские дома стали ему известны и близки более чем люди. Город он воспринимает поэтически. Каждое здание для него — живое существо. У него даже завязалась дружба с неким маленьким домом с колоннами. «Мне тоже и дома знакомы. Когда я иду, каждый как будто забегает вперед меня на улицу, глядит на меня во все окна и чуть не говорит: „Здравствуйте, как ваше здоровье? И я, слава богу, здоров, а ко мне в мае месяце прибавят этаж…“ Из них у меня есть любимцы, есть короткие приятели; один из них намерен лечиться это лето у архитектора. Нарочно буду заходить каждый день, чтобы не залечили как-нибудь, сохрани его господи!.. Но никогда не забуду истории с одним прехорошеньким светло-розовым домиком. Это был такой миленький каменный домик, так приветливо смотрел на меня, так горделиво смотрел на своих неуклюжих соседей, что мое сердце радовалось, когда мне случалось проходить мимо. Вдруг, на прошлой неделе, я прохожу по улице, и как посмотрел на приятеля — слышу жалобный крик: „А меня красят в желтую краску!“ Злодеи! Варвары! они не пощадили ничего, ни колонн, ни карнизов, и мой приятель пожелтел, как канарейка. У меня чуть не разлилась желчь по этому случаю, и я еще до сих пор не в силах был повидаться с изуродованным моим бедняком…» Так, словно шутя и фантазируя, отвечает он на вопросы Настеньки о себе.

Но свое одиночество «Мечтатель» чувствует особенно остро летом. Он тоскует без людей: «Весь Петербург поднялся и вдруг уехал на дачу. Мне страшно стало оставаться одному, и целых три дня я бродил по городу в глубокой тоске, решительно не понимая, что со мной делается. Пойду ли на Невский, пойду ли в сад, брожу ли по набережной, — ни одного лица из тех, кого привык встречать в том же месте в известный час, целый год. Они, конечно, не знают меня, да я-то их знаю…»

Герой «Белых ночей» не может присоединиться к этому потоку отъезжающих за город. Он беден, должен за квартиру, в его комнате закоптелые стены, «потолок завешен паутиной». Он жалуется:

«Я готов был уйти с каждым возом, уехать с каждым господином почтенной наружности, нанимавшим извозчика; но ни один, решительно никто не пригласил меня; словно забыли меня, словно я для них был и в самом деле чужой».

В повести действуют не только люди, но и сам город с его светлыми ночами, туманами и дождями, с его улицами, набережными и домами.

Образ Петербурга и его белых ночей дает эмоциональный настрой всей повести, придавая ей мягкий, печальный, несколько призрачный колорит. Характер героя повести, его мечтательность, его бездействие тоньше и острее воспринимаются в этом эмоциональном контексте. Не случайно Достоевский озаглавил свою повесть «Белые ночи» и странно разделил ее не на главы, а на «ночи»: ночь первая, ночь вторая… Город в повести — равноправная образная сила среди сил, движущих повествование.

Нежный сумрак белой ночи скрывает грязь, пошлость и убожество окружающего. Даже набережная канала, который Достоевский позднее будет называть «канавою», делается поэтичной.

Но красота эта обманчива. «Есть в Петербурге, — говорит о себе „Мечтатель“, — довольно странные уголки… В этих углах, милая Настенька, выживается как будто совсем другая жизнь, непохожая на ту, которая возле нас кипит, а такая, которая может быть в тридесятом неведомом царстве, а не у нас, в наше серьезное-пресерьезное время. Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто фантастического, горячо идеального и вместе с тем — (увы, Настенька) — тускло-прозаичного и обыкновенного, чтоб не сказать: до невероятности пошлого… В этих углах проживают странные люди — мечтатели».

Белые ночи плывут над молодыми людьми, и с ними уплывает призрачное счастье «Мечтателя», который успел влюбиться в искреннюю, доверчивую, но вполне земную девушку.

После счастливых «ночей» наступает безрадостное «Утро» — так названа в повести краткая заключительная глава. «Мои ночи кончились утром. День был нехороший. Шел дождь и уныло стучал в мои стекла…» Жизнь «Мечтателя» ни в чем не изменилась, он бессилен завоевать свое счастье.

Повесть «Белые ночи» Достоевский посвятил поэту-петрашевцу А. Н. Плещееву. Ему же было посвящено и следующее произведение, созданное в 1848 году, — повесть о Петербурге, о его обитателях — «Слабое сердце».

Образ Петербурга в финале этой повести далек от лирического звучания его в «Белых ночах». Это совсем иной город. Город-фантасмагория, город, исполненный для человека нестерпимых, жестоких испытаний, издевательств, насмешек судьбы, непрерывного ожидания несчастья… «Маленький человек» — герой повести Вася Шумков — не выдерживает такого нравственного напряжения и сходит с ума. Друг его, проводивший больного в дом умалишенных, бредет по городу в тяжелом раздумье.

«Были уже полные сумерки, когда Аркадий возвращался домой. Подойдя к Неве, он остановился на минуту и бросил пронзительный взгляд вдоль реки в дымную, морозно-мутную даль, вдруг заалевшую последним пурпуром кровавой зари, догоравшей во мгляном небосклоне. Ночь ложилась над городом, и вся необъятная, вспухшая от замерзшего снега поляна Невы, с последним отблеском солнца, осыпалась бесконечными мириадами искр иглистого инея. Становился мороз в двадцать градусов. Мерзлый пар валил с загнанных насмерть лошадей, с бегущих людей. Сжатый воздух дрожал от малейшего звука, и, словно великаны, со всех кровель обеих набережных подымались и неслись вверх по холодному небу столпы дыма, сплетаясь и расплетаясь в дороге, так что, казалось, новые здания вставали над старыми, новый город складывался в воздухе… Казалось, наконец, что весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолоченными палатами — отрадой сильных мира сего, в этот сумеречный час походит на фантастическую, волшебную грезу, на сон, который в свою очередь тотчас исчезнет и искурится паром к темно-синему небу. Какая-то странная дума посетила осиротелого товарища бедного Васи. Он вздрогнул, и сердце его как будто облилось в это мгновение горячим ключом крови, вдруг вскипевшей от прилива какого-то могучего, но доселе незнакомого ему ощущения. Он как будто только теперь понял всю эту тревогу и узнал, отчего сошел с ума его бедный, не вынесший своего счастья Вася. Губы его задрожали, глаза вспыхнули, он побледнел и как будто прозрел во что-то новое в эту минуту…»

Так поэтически-торжественно и гневно звучат слова Достоевского, обвиняющего власть «сильных мира сего» и их зловещий город. И кажется, что автор «Слабого сердца», не будь он скован цензурным запретом, готов сейчас же сказать всё и до конца о невозможности, противоестественности такого образа жизни, когда честные, добрые люди гибнут «ни за что!».

Образ Петербурга — мрачной громады, давящей жизнь «маленьких» людей, — впервые в русской литературе предстал перед глазами пушкинского героя в «Медном всаднике». Пятнадцать лет легли между произведениями Пушкина и Достоевского. Проблема государства и личности обретала все более конкретный, острый характер. Герои Достоевского повержены не властью разбушевавшихся стихий. Это живые люди из плоти и крови, запуганные двумя десятилетиями николаевской реакции — «казнями, слежкой, каторгой, солдатчиной». Это «слабые сердца», или бесплодные мечтатели.

Из серии «Петербургские зимние типы. 1869 г.»

Гравюра Л. Серякова с рисунка С. Александровского.

«Мечтательство» — основная тема большого незавершенного романа, фрагментом которого явилась «Неточка Незванова».

Произведение это снова показывает, что появление типа мечтателя обусловлено прежде всего обстоятельствами, социальной средой. Достоевский прослеживает формирование характера своей героини с первых лет ее жизни. Однако в отличие от других мечтателей Неточка, видимо, не станет «слабым сердцем». В ней постепенно определяются черты сильного, волевого человека, стремящегося к героическому делу, столь недоступному для героя «Белых ночей».

Повести Достоевского о мечтателях затронули один из животрепещущих и больных вопросов эпохи тридцатых — сороковых годов.

Проблема мечты и реальности в созвучном тому времени толковании этих понятий занимала огромное место в идейных исканиях выдающихся людей этого времени.

Разрешение ее принадлежало В. Г. Белинскому. «Что такое мечта?» — спрашивал Белинский и резко отвечал: «Призрак, форма без содержания, порождение расстроенного воображения праздной головы, колобродствующего сердца… Наш век — враг мечты и мечтательности, но потому-то он и великий век! Мечтательность в XIX веке так же смешна, пошла и приторна, как сантиментальность. Действительность — вот пароль и лозунг нашего века, действительность во всем — и в верованиях, и в науке, и в искусстве, и в жизни. Могучий, мужественный век, он не терпит ничего сложного, поддельного, слабого, расплывающегося, но любит одно мощное, крепкое, существенное».

«Повести Достоевского о мечтателях, — пишет один из современных исследователей, — являются как бы художественной параллелью к мыслям Белинского о действительности».

Горячо обсуждали петрашевцы и эту, одну из злободневных, проблему — «мечта и реальность». Ф. М. Достоевский, как и многие его современники, считал мечтательность главным пороком передовых людей сороковых годов, в том числе и большинства петрашевцев. Но «это был только спор, — как говорил Достоевский, — который начался один раз, чтобы никогда не кончиться». Сам же он стремился к более решительным действиям.

В 1848—1849 годах квартира Петрашевского по существу превратилась в политический клуб. Все петрашевцы изучали произведения социалистов-утопистов, но далеко не все верили в возможность практического осуществления их планов. Среди последних был Ф. М. Достоевский. Знавший французский и немецкий языки, он читал работы западных философов, но относился к ним критически. Соглашаясь, что цели их благородны, он, однако ж, считал этих ученых честными фантазерами. Жизнь в фаланстере представлялась ему ужаснее и противнее всякой каторги. Достоевский утверждал, что все эти теории не имеют значения для России, что для дальнейшего развития русского общества нужно искать источники не в учениях западных социалистов, а в вековом, исторически сложившемся укладе жизни русского народа.

На собраниях горячо обсуждались проекты освобождения крестьян, говорилось о необходимости замены самодержавия республикой, введения открытого судопроизводства, о свободе печати, ставился вопрос о революционной агитации в массах.

Осенью 1848 года петрашевец Н. А. Момбелли читал на собрании свою статью «Основание Рима и царствование Ромула». «И теперь еще, — писал Момбелли об этом времени, — пробегает холодный трепет по жилам при воспоминании о виденном мною кусочке хлеба, которым питаются крестьяне Витебской губернии: мука вовсе и не вошла в его состав, он состоит из мякины, соломы и еще какой-то травы… видом похож на высушенный конский навоз, сильно перемешанный с соломою. Хотя я противник всякого физического наказания, но желал бы чадолюбивого императора в продолжение нескольких дней посадить на пищу витебского крестьянина».

На «пятницах», вспоминал П. П. Семенов-Тян-Шанский, Достоевский читал отрывки из своих повестей «Бедные люди» и «Неточка Незванова» и страстно высказывался против крепостного права.

*   *   *

В ту пору Федор Михайлович, как и все участники кружка, был молод, горяч. Искренне любя жизнь, он любил и общество, развлечения. Доктор С. Д. Яновский рассказывает: «Он любил музыку, вследствие чего при всякой возможности посещал итальянскую оперу, а по временам, когда у Майковых (на углу Б. Морской и Синего моста. — Е. С.) устраивались по воскресеньям танцы, он не только любил смотреть на танцующих, но и сам охотно танцевал. Из опер особенное предпочтение он отдавал „Вильгельму Теллю“, в котором трио с Тамберликом приводило его в восторг, с наслаждением слушал „Дон-Жуана“ Моцарта, в котором роль Церлины ему нравилась всего более, и восхищался „Нормой“, сначала с Джулиею Борзи, а потом с Гризи; когда же в Петербурге была поставлена опера Мейербера „Гугеноты“, то Федор Михайлович положительно от нее был в восторге. Певицу Фреццолини и тенора Сальви недолюбливал, говоря, что первая — кукла с хорошим голосом, а второй ему казался очень уж слащавым и бездушным. Он по-прежнему увлекался чтением, постоянно можно было видеть в его руках томик Гоголя; Гоголя Федор Михайлович никогда не уставал читать и нередко читал его вслух, объясняя и толкуя до мелочей. Когда же он читал „Мертвые души“, то почти каждый раз, закрывая книгу, восклицал: „Какой великий учитель для всех русских, а для нашего брата писателя в особенности! Вот так настольная книга! Вы ее, батюшка, — говорил он Яновскому, — читайте каждый день понемножку, ну хоть по одной главе, а читайте; ведь у каждого из нас есть и патока Манилова, и дерзость Ноздрева, и аляповатая неловкость Собакевича, и всякие глупости и пороки“».

Летом 1848 года Федор Михайлович с братом Михаилом жил в Парголове. Они часто бывали у М. В. Буташевича-Петрашевского, который также снимал там дачу. К нему съезжались и другие участники кружка, особенно часто бывал А. Н. Плещеев.

О времяпрепровождении Достоевского в Парголове можно судить также по воспоминаниям Яновского. Однажды Федор Михайлович написал доктору, «что теперь ему не до кондрашки — так он называл свои головные дурноты, — так как он сильно занят сбором денег по подписке в пользу одного несчастного пропойцы, который, не имея на что выпить, а потом напиться и, наконец, опохмелиться, ходит по дачам и предлагает себя посечься за деньги. Рассказ Федора Михайловича был верх совершенства в художественном отношении; в нем было столько гуманности, столько участия к бедному пропойце, что невольно слеза прошибала, — пишет Яновский, — но было не мало и того юмора и той преследующей зло беспощадности, которые были в таланте Федора Михайловича». Может быть, тогда уже у него зародилась мысль о создании романа «Пьяненькие».

Большим удовольствием для Достоевского в те годы были обеды в кругу близких ему людей в «Hôtel de France» на Малой Морской. «Обед заказывался всегда, — вспоминал Яновский, — Федором Михайловичем и стоил рубль с персоны; из напитков допускались: перед обедом рюмка водки, величиною с наперсток, и по два бокала шампанского за обедом, да чай… после обеда. Федор Михайлович в то время водки не пил, шампанского ему наливали четверть бокала, и он прихлебывал его по одному глоточку после спичей, которые любил говорить и говорил с увлечением. Чаепитие же продолжалось до поздней поры и прекращалось с уходом из гостиницы. Обеды эти Федор Михайлович очень любил; он на них вел задушевные беседы, и они составляли для него действительно праздник. Вот как он сам объяснял мне причину его любви к этим сходкам: „Весело на душе становится, когда видишь, что бедный пролетарий (пролетарием он называл каждого живущего поденным заработком, а не рентой, или иным каким-нибудь постоянным доходом, например, службой) сидит себе в хорошей комнате, ест хороший обед и запивает даже шипучкою, и притом настоящею“».

*   *   *

К 1849 году в кружке Петрашевского определились две группы. К сторонникам революционно-демократического направления, соответствующего взглядам В. Г. Белинского и А. И. Герцена, относились: М. В. Петрашевский, Н. А. Спешнев, Ф. М. Достоевский, А. В. Ханыков, П. Н. Филиппов, Н. А. Момбелли, Н. П. Григорьев, Д. Д. Ахшарумов и другие.

Вторая группа во главе с А. П. Беклемишевым и Н. Я. Данилевским стояла на позициях либерализма, допускавшего сохранение монархии при условии освобождения крестьян и создания народного представительства.

Из всех петрашевцев самых радикальных взглядов держался Н. А. Спешнев. Поэт А. Н. Плещеев писал о нем: «Убеждения свои он постоянно вносил в жизнь. Это в высшей степени честный характер и сильная воля. Можно сказать, что из всех наших — это самая замечательная личность». Современники называли его «первым русским коммунистом».

Н. А. Спешнев.

Акварель А. Неймана. 1840-е гг.

У Николая Александровича Спешнева в Петербурге был собственный дом на Кирочной улице (ныне улица Салтыкова-Щедрина, 14). Федор Михайлович Достоевский не раз бывал в этом двухэтажном доме.

Спешнев, богатый курский помещик, красавец и джентльмен с головы до ног, покоритель женских сердец, как пишут о нем современники, был образованным и очень начитанным человеком, знал несколько европейских языков. Свое образование Спешнев начал в Александровском лицее, позднее закончил факультет восточных языков Петербургского университета. Под предлогом продолжения образования Спешнев решил выехать за границу. На «докладе» шефа жандармов Орлова Николай I не очень грамотно написал: «Можид и здесь в университете учится, а в их лета шататься по белому свету вместо службы и стыдно и недостойно благородного звания за сим ехать могуд ежели хотят».

Несколько лет Н. А. Спешнев прожил за границей, где познакомился с деятельностью некоторых революционеров.

В середине лета 1846 года Спешнев, «проникнутый коммунистическими идеями», возвратился в Россию и с 1847 года стал бывать на «пятницах» Петрашевского. Думая создать тайное общество для подготовки революционного восстания, Спешнев сказал однажды Петрашевскому о том, что хочет объявить себя главою партии коммунистов. Крестьянская революция, по мнению Спешнева, была единственным средством «низвержения» самодержавия. После революции, утверждал Спешнев, в России необходимо национализировать землю и обобществить все народное хозяйство.

М. В. Петрашевский, в 1848 году обсуждавший со Спешневым и Момбелли вопрос о создании тайной революционной организации во главе с центральным комитетом, не во всем был согласен со Спешневым. Петрашевский был более осторожен, на одном из собраний он заявил: «Нельзя предпринимать никакого восстания без уверенности в совершенном успехе».

В начале 1849 года от кружка Петрашевского отделилась группа молодых людей: образовалось как бы «левое крыло», которое возглавил Спешнев. В эту группу входили: Ф. Достоевский, П. Филиппов, Н. Мордвинов, М. Момбелли, Н. Григорьев, Н. Милютин. Кружок ставил целью осуществить переворот в России. Спешнев склонялся к самым решительным действиям. При аресте в его бумагах был найден проект «Обязательной подписки для членов тайного общества». В этой своеобразной присяге говорилось: «Когда Распорядительный комитет общества… решит, что настало время бунта, то я обязываюсь, не щадя себя, принять полное и открытое участие в восстании и драке, т. е. что по извещению от комитета обязываюсь быть в назначенный день, в назначенный час в назначенном мне месте, обязываюсь явиться туда и там, вооружившись огнестрельным или холодным оружием, или тем и другим, не щадя себя, принять участие в драке и как только могу споспешествовать успеху восстания».

«Спешневцы» решили создать тайную типографию, печатать прокламации. К созданию типографии Достоевский задумал привлечь поэта Аполлона Майкова.

«Приходит ко мне однажды вечером Достоевский, на мою квартиру, в дом Аничкова, приходит в возбужденном состоянии и говорит, что имеет ко мне важное поручение, — вспоминал А. Н. Майков.

— Вы, конечно, понимаете, — говорит он, — что Петрашевский… несерьезный человек и что из его затей никакого толка выйти не может. А потому из его кружка несколько серьезных людей решились выделиться (но тайно и ничего другим не сообщая) и образовать особое тайное общество с тайной типографией для печатания разных книг и даже журналов, если это будет возможно.

— Но с какой целью?

— Конечно, с целью произвести переворот в России. Мы уже имеем типографический станок; его заказывали по частям в разных местах, по рисункам Мордвинова; всё готово».

«…Достоевский, — писал позднее Майков профессору П. А. Висковатову, — сидя, как умирающий Сократ перед друзьями, в красной ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти отечество».

Майков отказался принять участие в создании типографии. «Помните, — предупредил его Достоевский, — обо всем сказанном знают только семь человек. Вы — осьмой, девятого не должно быть!»

Аполлон Майков выполнил обещание и сохранил тайну на долгие годы.

Типографский станок был принесен в квартиру одного из участников кружка — Н. А. Мордвинова, в его кабинет. Там было много физических приборов, различного инструмента, и разобранный типографский станок не привлекал к себе особого внимания.

В это время у петрашевцев начались обыски. Обыск был произведен и в квартире Н. Мордвинова, однако никто не обратил внимания на разобранный станок. Вместе с тем двери кабинета были опечатаны. Когда все ушли, родные Мордвинова, осторожно сняв двери кабинета с петель и не повредив печатей, вынесли типографский станок и надежно спрятали его. Двери были навешены на петли заново, улик не оставалось.

Николай I был обеспокоен революционными настроениями молодежи. Правительство решило на одном, но разительном примере раз и навсегда доказать, что новый революционный подъем в России будет невозможен. Кружок Петрашевского стал объектом жестокой расправы.

Н. А. Некрасов писал в сатире «Недавнее время»:

Волновался Париж беспокойный,

Наступили февральские дни,

Сам ты знаешь, читатель достойный,

Как у нас отразились они:

Подоспело удобное время,

И в комиссию мрачный донос

На погибшее блудное племя

В три приема доносчик принес.

Жандармским отделением на собрания кружка был заслан провокатор — недоучившийся студент Петербургского университета, сын академика живописи, П. Д. Антонелли. Этот молодой человек, невысокого роста блондин, с большим носом и бегающими глазками, был определен в департамент внутренних сношений министерства иностранных дел, где служил М. В. Петрашевский. Антонелли сумел войти в доверие к Петрашевскому, стал бывать на собраниях. Петрашевский привлек Антонелли к изданию «Карманного словаря». Он продиктовал ему 134 слова и велел прокомментировать их «с применением к нашему быту». Среди этих слов были: «Конституция», «Федерация», «Революция», «Республика».

Семь раз П. Д. Антонелли присутствовал на заседаниях петрашевцев и обо всем виденном и слышанном делал секретные донесения, в которых называл участников кружка. Тринадцать месяцев жандармы вели слежку…

На собрании 15 апреля 1849 года Федор Михайлович Достоевский читал знаменитое письмо Белинского к Гоголю, которое В. И. Ленин назвал одним из лучших произведений бесцензурной демократической печати. На «пятнице» присутствовало около двадцати человек. Затаив дыхание все слушали вдохновенные и гневные слова Белинского: «Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь — уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть».

Письмо вызвало всеобщий восторг петрашевцев, было решено немедленно размножить его.

Но 21 апреля 1849 года шеф жандармов А. Ф. Орлов, послушный исполнитель воли Николая I, представил царю донесение о «деле» петрашевцев. Донесение свое он сопроводил запиской: «Посылаю вашему величеству записки об известном деле, из которых вы изволите усмотреть: 1. Обзор всего дела. 2. 3 тетради с именным списком участвующих и с описанием действий каждого из них и с означением их жительства. В обзоре вы изволите усмотреть удобнейшее средство к арестованию виновных».

Резолюция Николая I гласила: «Я все прочел; дело важное… оно в высшей степени преступно и нестерпимо… Приступить к арестованию… С богом! да будет воля его».

22 апреля 1849 года в Петербурге с утра было пасмурно, а к вечеру пошел проливной дождь… Достоевский около семи часов вышел из дома Шиля. Невдалеке, на площади, замощенной крупным булыжником, тяжело высился Исаакиевский собор. Сквозь сетку дождя поблескивали его свежевызолоченные купола… Достоевский направился в сторону Коломны, на очередную «пятницу». В пути он вымок до нитки.

Проходя по Торговой улице (ныне улица Союза печатников), мимо дома, в котором жил доктор С. Д. Яновский, Федор Михайлович заметил в его окнах свет. До начала собрания оставалось еще около трех часов, Достоевский решил зайти к доктору и отогреться. Яновский предложил Федору Михайловичу, с которого ручьями стекала вода, сменить белье, сапоги отдали сушить на кухню. В девять часов Достоевский, напившись чаю и одолжив у Яновского шесть пятаков на извозчика, отправился к Петрашевскому…

Поздней ночью, разгоряченный спором с друзьями, а немножко и «прескверным, но все-таки вином», которым угощал Петрашевский, Федор Михайлович возвращался домой. По пути к дому он зашел к петрашевцу Н. П. Григорьеву на Гороховую улицу и уже глубокой ночью вернулся домой на Вознесенский проспект.

Федор Михайлович не знал, что еще накануне, 22 апреля, в третьем отделении Собственной его императорского величества канцелярии за № 675 с грифом «Секретно» было оформлено предписание о его аресте:

«Г. майору С.-Петербургского

жандармского дивизиона Чудинову.

По высочайшему повелению предписываю вашему благородию завтра, в четыре часа пополуночи, арестовать отставного инженер-поручика и литератора Федора Михайловича Достоевского, живущего на углу Малой Морской и Вознесенского проспекта, в доме Шиля, в третьем этаже, в квартире Бремера; опечатать все его бумаги и книги, оные вместе с Достоевским доставить в третье отделение Собственной его императорского величества канцелярии.

При сем случае вы должны строго наблюдать, чтобы из бумаг Достоевского ничего не было скрыто. Случиться может, что вы найдете у Достоевского большое количество бумаг и книг, так что будет невозможно сейчас их доставить в третье отделение, в таком случае вы обязаны то и другое сложить в одной из двух комнат, смотря как укажет необходимость, и комнаты те запечатать, а самого Достоевского немедленно представить в третье отделение.

Ежели при опечатании бумаг и книг Достоевского он будет указывать, что некоторые из оных принадлежат другому какому-либо лицу, то не обращать на таковое указание внимания, и оные также опечатать.

При возлагаемом на вас поручении вы обязаны употребить наистрожайшую бдительность и осторожность под личною вашею ответственностью.

Г. Начальник штаба корпуса жандармов генерал-лейтенант Дубельт сделает распоряжение, чтобы при вас находились: офицер С.-Петербургской полиции и необходимое число жандармов.

Генерал-адъютант граф Орлов».

В письме к Дубельту, руководителю ночного ареста, граф Орлов напутствовал: «Дай бог во всем успеха».

В списке лиц, намеченных к аресту, фамилия Достоевского была отмечена особо, около нее была сделана пометка, подчеркнутая красным карандашом: «Один из важнейших» .

В 1860 году, вернувшись после каторги в Петербург, Достоевский так описал свой арест в альбоме дочери своего давнишнего друга А. П. Милюкова: «Двадцать второго или, лучше сказать, двадцать третьего апреля я воротился домой часу в четвертом от Григорьева, лег спать и тотчас же заснул. Не более как через час я, сквозь сон, заметил, что в мою комнату вошли какие-то подозрительные и необыкновенные люди. Брякнула сабля, нечаянно за что-то задевшая. Что за странность? С усилием открываю глаза и слышу мягкий, симпатический голос: „Вставайте!“ Смотрю — квартальный или частный пристав с красивыми бакенбардами. Но говорил не он, говорил господин, одетый в голубое, с подполковничьими эполетами.

— Что случилось? — спросил я, привставая с кровати.

—„По повелению…“

Смотрю: действительно: „по повелению“. В дверях стоял солдат, тоже голубой. У него-то и звякнула сабля…

— Эге? Да это вот что!.. — подумал я. — Позвольте же мне… — начал было я.

— Ничего, ничего! Одевайтесь. Мы подождем-с, — прибавил подполковник еще более симпатическим голосом.

Пока я одевался, они потребовали все книги и стали рыться; не много нашли, но всё перерыли. Бумаги и письма мои аккуратно связали веревочкой. Пристав обнаружил при этом много предусмотрительности: он полез в печку и пошарил моим чубуком в старой золе. Жандармский унтер-офицер, по его приглашению, встал на стул и полез на печь, но оборвался с карниза и громко упал на стул, а потом со стулом на пол. Тогда прозорливые господа убедились, что на печи ничего не было. На столе лежал пятиалтынный, старый и согнутый. Пристав внимательно разглядывал его и, наконец, кивнул подполковнику.

— Уж не фальшивый ли? — спросил я.

— Гм… Это, однако же, надо исследовать… — бормотал пристав и кончил тем, что присоединил и его к делу.

Мы вышли, нас провожала испуганная хозяйка и человек ее, Иван, хотя и очень испуганный, но глядевший с какой-то тупой торжественностью, приличною событию, впрочем торжественностью не праздничною. У подъезда стояла карета; в карету сел солдат, я, пристав и подполковник; мы отправились на Фонтанку, к Цепному мосту у Летнего сада. Там было много ходьбы и народу. Я встретил много знакомых. Все были заспанные и молчаливые. Какой-то господин статский, но в большом чине, принимал… беспрерывно входили голубые господа с разными жертвами. „Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!“ — сказал мне кто-то на ухо. 23 апреля действительно был Юрьев день…»

«Знакомые», с которыми Достоевский встретился в ночь ареста на Фонтанке, были участниками кружка Петрашевского. В ночь на 23 апреля арестовали тридцать четыре человека.

В день массовой «арестации» Николай I назначил «Секретную следственную комиссию, высочайше учрежденную в Петербургской крепости над злоумышленниками». Комиссию возглавил комендант крепости генерал И. А. Набоков. По воле царя «тюремщик стал главным свидетелем». Комиссия получила от царя предписание, «чтобы к производству сего следственного дела приступлено было немедленно и чтобы оное, по важности своей, обследовано было во всех видах и подробностях».

«…Жить мне оставалось не более минуты…»

Через два дня Ф. М. Достоевского вместе с другими петрашевцами из тюрьмы третьего отделения перевезли в Петропавловскую крепость.

Пятнадцать осужденных, и среди них Петрашевский, Достоевский, Баласогло, Дуров, Филиппов, Ястржембский и другие, были заключены в «Секретный дом» Алексеевского равелина. Остальных участников кружка разместили в других бастионах. Всего их было заточено в камерах тюрем Петропавловской крепости сорок три человека.

Алексеевский равелин — дополнительное укрепление перед Васильевскими воротами в западной части крепости — был заложен при Анне Иоанновне. Название свое он получил в честь Алексея Михайловича — деда императрицы. В 1797 году внутри Алексеевского равелина был построен «Секретный дом», ставший вскоре одним из самых страшных застенков самодержавия.

Тюрьма Алексеевского равелина.

М. В. Буташевича-Петрашевского поместили в камеру № 1, Ф. М. Достоевского — в камеру № 9 «Секретного дома». Позднее Достоевский был переведен в камеру № 7.

М. В. Петрашевский в первом показании на следствии говорил о своем пребывании в тюрьме Алексеевского равелина: «Мертвое молчание кругом, безответность сторожей, еле слышный бой часов на Петропавловском соборе — вот развлечение. Полумрак, холод — вот удобства помещения. По ночам отмыкаются и запираются двери казематов, в отдалении слышу шаги арестантов, ведомых к допросу».

Как и при декабристах, камеры «Секретного дома» Алексеевского равелина, казематы Трубецкого бастиона, Никольской куртины и других тюрем крепости освещались плошками с маслом. На бумажном фитиле такого ночника быстро нарастал нагар, и тогда часовые будили заключенных, заставляя снимать нагар. Петрашевский рассматривал это как своеобразную пытку бессонницей.

Петрашевец штабс-капитан П. А. Кузьмин, сидевший в каземате Никольской куртины, описывает подробности режима для заключенных крепости: «Мороз подирает по коже, когда вспоминаю впечатление, испытанное мною при переодевании в арестантское платье: рубашка из толстого холста, чуть ли не подкладочного или торбочного; вместо нижнего белья — широкие мешки, холщевые же, или, точнее сказать, состоящие из нескольких слоев заплат; мешки эти заменяли и чулки, но так как они были весьма широки и подвязок не было, то надобно было скручивать край и затыкать, чтобы мешки не сваливались; подштанников не полагалось. Обувь довершалась войлочными туфлями без задников, туфли старые и огромных размеров. Халат из толстого солдатского шинельного сукна, совершенно старый, пожелтевший, с засохшими на нем пятнами… На кровати — соломенный матрац и подушка из торбочного холста, без простыни и наволочки, покрытый одеялом такого же материала, как халат, и такой же чистоты».

Казематы кишели тараканами. За все время от ареста до высылки узники не имели возможности помыться в бане, тела их покрылись «черно-грязной корой вроде шелухи», писал П. А. Кузьмин. Он же в своих «Записках» рассказывал о том, что в полдень на обед узник получал «мутного супа, ломоть черного хлеба и на второе кушанье из вываренной в супе говядины, искрошенной и приправленной густым соусом со специями, вероятно, для того, чтобы отбить запах в случае несвежести мяса. В 6 часов вечера разносили чай и ужин, состоящий из одного только супа».

Пища для узников приготовлялась в плохо луженной посуде, отчего они испытывали острые боли в желудке, в воде чувствовались какие-то едкие примеси, хлеб был всегда полусырым. Не отличавшийся крепким здоровьем Петрашевский, у которого появилось кровохарканье, вынужден был как об особой милости просить у следователей разрешение «есть то же кушанье, что варят себе солдаты». Узникам, «имевшим свои деньги, — писал П. А. Кузьмин, — разрешалось улучшать питание за свой счет, покупать вино и табак».

Несмотря ни на какие трудности, мужество не покидало бо́льшую часть петрашевцев. Их показания говорили о глубокой, искренней преданности делу борьбы за счастье народа. Петрашевский одно из своих показаний заключил такими словами: «Но, быть может, все это неуместно в России, и я родился… преждевременно; но зато, быть может, весьма вовремя для человечества — не лишайте же меня возможности быть ему полезным…» М. В. Петрашевский во время следствия «из обвиняемого превратился в обвинителя». Он требовал беречь одаренных людей, в том числе и Ф. М. Достоевского. «Не забудьте, — говорил он, — что большие таланты (талант Достоевского не из маленьких в нашей литературе) есть собственность общественная, достояние народное». Он просил «дозволить товарищам по заключению чтение книг и прогулку в день два раза, чтобы продолжительное одиночное заключение летом не вызвало помешательства… Что если, вместо талантливых людей оклеветанных, по окончании следствия будет несколько помешанных? Чтоб этого не могло быть — от вас зависит».

Для своих товарищей по заточению Петрашевский по-прежнему оставался руководителем. На кусках штукатурки, покрытой клеевой краской и отбитой от стен каземата, он нацарапал обращение к петрашевцам, находившимся в Алексеевской равелине. Эти кусочки — своеобразные записки — были подброшены им во время прогулки. В записках давались советы: «Очных ставок требовать, письменным показаниям не верить; ложных свидетелей бояться; против них протестовать. Не говорить ничего плохого о других. Требовать явки обвинителя… Требуйте всегда, чтобы вам давали заверенные копии ваших ответов. Не давать влиять на себя или запугивать, быть спокойным. Терпение и мужество. Вмешивать как можно меньше лиц… Не отвечать на вопросы неопределенные, неясные, вкрадчивые, требовать, чтоб их вам объяснили… Задавать вопросы следователю. Стараться по возможности стать в положение нападающего, задавать вопросы навстречу. Таким образом выяснить, что он хочет и что он надеется найти».

Федор Михайлович Достоевский провел в камере «Секретного дома» восемь месяцев. На допросах писатель держался мужественно, он отстаивал не только себя, но и других петрашевцев, старался скрыть от царских судей то, что можно было скрыть.

Член следственной комиссии Я. И. Ростовцев заявил ему: «Я не могу поверить, чтобы человек, написавший „Бедных людей“, был заодно с этими порочными людьми. Это невозможно! Вы мало замешаны, и я уполномочен от имени государя объявить вам прощение, если вы захотите рассказать все дело». «Я, — вспоминал Достоевский, — молчал».

Члены комиссии называли его «умным, независимым, хитрым, сильным, упрямым». Достоевский вспоминал много лет спустя: «Когда я отправился в Сибирь, у меня, по крайней мере, оставалось одно утешение, что я вел себя перед судом честно, не сваливал своей вины на других и даже жертвовал своими интересами, если видел возможность своим признанием выгородить из беды других… У меня дурной характер, но когда дойдет до дела, тогда я стою за друзей».

В первые два месяца заключения в Алексеевском равелине Достоевскому ничем не разрешали заниматься, а потом он получил разрешение писать и читать. На прогулку выпускали на четверть часа, одного, без товарищей, гулял «в саду, в котором почти семнадцать деревьев. И это для меня целое счастье», — писал он брату.

В ту пору, когда Достоевский сидел в крепости, в майской книге «Отечественных записок» было напечатано продолжение «Неточки Незвановой», «рассмотренное и дозволенное» цензурой (начало появилось в январе—феврале). По ходатайству издателя журнала А. А. Краевского, третье отделение разрешило оставить в журнале повесть с тем, однако, чтобы подпись автора была снята. Роман так и остался незавершенным.

К следствию по делу петрашевцев было привлечено около 280 человек. Царь писал в комиссию: «Пусть посадят половину жителей столицы, но пусть отыщут нити заговора».

Из лиц, близких к кружку Петрашевского, в список не внесены были двое, только потому, что их уже не было в живых. Это были Валериан Николаевич Майков, принимавший самое деятельное участие в издании «Словаря», и Виссарион Григорьевич Белинский.

По свидетельству одного из современников, управляющий третьим отделением, член следственной комиссии по делу петрашевцев Л. В. Дубельт, «яростно сожалея» о смерти Белинского, восклицал в бессильной злобе: «Мы бы сгноили его в крепости!»

Следствие продолжалось… Несмотря ни на что, Достоевский не сдавался. «Вот уже пять месяцев без малого, как я живу своими средствами, т. е. одной своей головой и больше ничем. Покамест еще машина не развинтилась и действует. Впрочем, вечное думанье и одно только думанье, без всяких внешних впечатлений, чтоб возрождать и поддерживать думу, — тяжело. Я весь как будто под воздушным насосом, из-под которого воздух вытягивают. Все из меня ушло в голову, а из головы — в мысль, — все, решительно все, и несмотря на то, эта работа с каждым днем увеличивается. Книги — хоть капля в море, но все-таки помогают. А собственная работа только, кажется, выжимает последние соки. Впрочем, я ей рад…» — писал он из крепости брату Михаилу.

17 сентября 1849 года комиссия подписала свой доклад царю. Дело перешло в руки военно-судной комиссии. Суд над петрашевцами начался 30 сентября и закончился 16 ноября.

21 человек из 23 подсудимых был приговорен к «смертной казни расстрелянием».

Приговор Достоевскому гласил: «Военный суд находит подсудимого Достоевского виновным в том, что он, получив в марте месяце сего года из Москвы от дворянина Плещеева (подсудимого) копию с преступного письма литератора Белинского, читал это письмо в собраниях: сначала у подсудимого Дурова, потом у подсудимого Петрашевского и, наконец, передал его для списания копий подсудимому Момбелли. Достоевский был у подсудимого Спешнева во время чтения возмутительного сочинения поручика Григорьева под названием „Солдатская беседа“. А потому Военный суд приговорил его, отставного инженер-поручика Достоевского, за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского и злоумышленного сочинения поручика Григорьева — лишить чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием».

Даже по законам того времени состав преступления никак не соответствовал наказанию.

Ранним утром 22 декабря 1849 года в Петербурге было морозно, температура опустилась ниже двадцати градусов. В темноте над Петропавловским собором прозвучали переливы колоколов, и вслед за ними раздался бой часов, возвестивший половину седьмого. Начало рассветать. К комендантскому дому Петропавловской крепости подъехали кареты — одна, две, три, а затем еще и еще… За ними следовали отряды конной жандармерии.

Царь сам утвердил церемонию казни. Он выбрал место свершения ее, указал, какими воинскими подразделениями окружить его, сколько столбов врыть на плацу, когда и какие саваны надеть на осужденных… Все было предусмотрено до мельчайших подробностей. Указан был и путь, каким надлежало везти петрашевцев из крепости к месту расправы.

В дверях казематов, где восемь месяцев томились петрашевцы, заскрежетали замки, зазвенели связки ключей, «стали отворяться кельи заключенных». Служители в серых шинелях выдали им ту одежду, в которой они были весной доставлены в крепость, и, кроме того, теплые толстые чулки.

Узников по одному торопливо выводили из камер на крепостной двор и рассаживали в двухместные кареты, с каждым заключенным садился солдат. «Куда мы едем?» — спросил один из заключенных сопровождающего. «Не могу знать», — отвечал солдат.

Кареты с осужденными из крепости проехали на Выборгскую сторону, затем пересекли Неву, проследовали по Воскресенскому проспекту, повернули на Кирочную, а оттуда на Знаменскую (соответственно ныне — проспект Чернышевского, улица Салтыкова-Щедрина, улица Восстания). «Прохожие шли и останавливались, — писал Д. Д. Ахшарумов, — увидев перед собою небывалое зрелище — быстрый поезд экипажей, окруженный со всех сторон скачущими жандармами с саблями наголо! Люди шли с рынков; над крышами домов поднимались повсюду клубы густого дыма только что затопленных печей, колеса экипажей скрипели по снегу».

Затем процессия свернула на Лиговку и далее направилась по Обводному каналу. Езда эта продолжалась минут тридцать. Затем взяли вправо и, проехав немного, остановились: петрашевцев привезли к казармам лейб-гвардии Семеновского полка и стали выводить из карет…

Семеновский плац[2] был покрыт свежевыпавшим снегом и окружен солдатами, построенными в каре. Вдалеке стояла толпа. Многие смотрели на происходящее с крыш домов.

«Была тишина, утро ясного зимнего дня, — вспоминал Д. Д. Ахшарумов, — и солнце, только что взошедшее, большим красным шаром блистало на горизонте сквозь туман сгущенных облаков». Среди площади высился черный эшафот. У эшафота были врыты в землю три серых столба.

Петрашевцы, выпущенные из карет, толпились в стороне. Лица их были худые и бледные.

Особенно изменился Спешнев, исчезли его красота и цветущий вид; лицо из округлого сделалось продолговатым и было болезненно, глаза ввалились, и под ними образовалась большая синева; длинные волосы и отросшая борода еще больше старили его.

Петрашевский, тоже сильно изменившийся, стоял нахмурясь. «Должно быть, всем было одинаково хорошо», — думали участники кружка, рассматривая друг друга.

Кареты всё еще подъезжали одна за другой, и из них выходили: Плещеев, Ханыков, Кашкин, Момбелли, Достоевский… Здесь, на плацу, петрашевцы встретились впервые после долгих месяцев одиночного заточения. Они протягивали друг другу руки, переговаривались.

Вдруг все приветствия и разговоры были прерваны громким возгласом подъехавшего генерала.

—Теперь нечего прощаться! Становите их! — закричал он.

Явился чиновник со списком в руках и, читая, стал называть каждого по фамилии.

Первым поставлен был Петрашевский, за ним Спешнев, потом Момбелли и затем Достоевский, Филиппов, Ахшарумов…

После этого подошел священник с крестом в руке. Став перед петрашевцами, он произнес: «Сегодня вы услышите справедливое решение вашего дела, — последуйте за мною!»

Осужденных повели на эшафот, но не прямо на него, а обходом, вдоль рядов войск, сомкнутых в каре. Этот обход был назначен не случайно: на площади были выставлены в поучение лейб-гвардии Московский полк, в котором служил шедший на эшафот Момбелли, лейб-гвардии егерский, где служил Львов, и конно-гренадерский, офицером которого был Григорьев.

Наконец осужденных ввели на эшафот; они, уже сильно промерзшие, столпились все вместе. Некоторые, стараясь отвлечься и сохранить спокойствие, говорили друг другу: «потрите щеку», «потрите подбородок»… Достоевский, пока шли приготовления, успел вкратце пересказать Момбелли свою новую повесть, написанную в крепости, — «Маленький герой».

Вновь появился чиновник со списком в руках. Петрашевцев выстроили в два ряда. Войскам скомандовали «на караул», затем дали команду и осужденным: «Шапки долой!» С тех, кто медлил, шапки стаскивали стоявшие сзади солдаты.

Чиновник в мундире, стоя перед осужденными, скоро и невнятно читал приговор каждому в отдельности. Чтение это продолжалось более получаса, и петрашевцы изнемогали уже от холода. Определение вины каждого чиновник завершал словами: «Полевой уголовный суд приговорил всех к смертной казни — расстрелянием, и 19-го сего декабря государь император собственноручно написал: „Быть по сему“».

«Мы, петрашевцы, — вспоминал Достоевский, — стояли на эшафоте и выслушивали наш приговор без малейшего раскаяния. Без сомнения, я не могу свидетельствовать обо всех, но думаю, что не ошибусь, сказав, что тогда, в ту минуту, если не всякий, то по крайней мере чрезвычайное большинство из нас почло бы за бесчестье отречься от своих убеждений».

Чиновник сошел с эшафота. Осужденным подали белые балахоны — саваны с капюшонами. Солдаты стали одевать петрашевцев. Когда все уже были в саванах, кто-то горько пошутил: «Каковы мы в этих одеяниях!»

Расправа над петрашевцами.

Рисунок современника (?)

Петрашевского, Момбелли и Григорьева солдаты взяли за руки, свели с эшафота и стали привязывать к столбам. Каждому связали руки за спиной, поверх веревки затянули ремни. Поручик Григорьев увидел перед собою солдат той роты, офицером которой он был совсем недавно, во главе с фельдфебелем, хорошо ему знакомым и симпатичным…

Было отдано приказание: «Колпаки надвинуть на глаза!» Петрашевский нашел в себе мужество для шутки. «Момбелли, подымите ноги выше, — сказал он, — а то с насморком придете в царство небесное».

Раздалась команда. Шестнадцать солдат, стоявших у самого эшафота, направили ружья на Петрашевского, Григорьева, Момбелли.

«Я был во второй очереди, и жить мне оставалось не более минуты…» — рассказывал Ф. М. Достоевский впоследствии. Но вот раздался барабанный бой. Ружья, взятые на прицел, солдаты подняли стволами вверх… Отбой! М. Петрашевского, Н. Момбелли, Н. Григорьева ввели снова на эшафот и присоединили к остальным. К месту казни подъехал экипаж. Из него вышел флигель-адъютант Ростовцев. Он привез бумагу, в которой возвещалось о «милости» царя. Флигель-адъютант начал читать рескрипт о помиловании…

Петрашевский вместо смертной казни приговаривался к каторжным работам в рудниках без срока; Момбелли и Григорьев — на пятнадцать лет; Спешнев — на десять лет; Достоевский — к четырем годам каторги и к неограниченному сроку службы рядовым; тяжкие наказания понесли и другие участники кружка. Все осужденные, кроме двух, лишались прав состояния.

Петрашевец Н. П. Григорьев, уже в крепости заболевший психическим расстройством, на плацу окончательно лишился рассудка. Товарищи по заключению рассказывали, что впоследствии его постоянно преследовала мысль о мести царю.

Другие участники кружка были также потрясены происшедшим. Ипполит Дебу сказал Ахшарумову: «Лучше бы уж расстреляли». Дуров с раздражением произнес: «Кто просил?» Достоевский не забыл и не простил царю этой изощренной жестокости: «Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное?»

В тот же день он писал старшему брату из крепости: «Неужели никогда я не возьму пера в руки? Я думаю, через четыре года будет возможность. Я перешлю тебе все, что напишу, если что-нибудь напишу. Боже мой! Сколько образов выжитых, созданных мною вновь, погибнет, угаснет в моей голове или отравой в крови разольется! Да, если нельзя будет писать, я погибну. Лучше пятнадцать лет заключения и перо в руках».

Писательского пера Достоевский не держал почти десять лет.

Всю жизнь он помнил это морозное утро и сложные, томительные ощущения человека, приговоренного к смерти. Страшную своей обыденностью и простотой картину смертной казни писатель создал через много лет в романе «Идиот».

После оглашения окончательного приговора тут же, на эшафоте, на Петрашевского были надеты кандалы. Его отправили на каторгу прямо с Семеновского плаца. В декабре 1866 года он умер в селе Вельском Енисейского округа.

Остальные осужденные были доставлены в Петропавловскую крепость, и вскоре оттуда их развезли по другим крепостям и по далеким сибирским острогам.

Расправой на Семеновском плацу царь пытался запугать всю свободомыслящую Россию. Н. А. Некрасов писал в сатире «Недавнее время»:

Помню я Петрашевского дело,

Нас оно поразило, как гром,

Даже старцы ходили несмело,

Говорили негромко о нем.

Молодежь оно сильно пугнуло,

Поседели иные с тех пор,

И декабрьским террором пахнуло

На людей, переживших террор.

В ночь с 24 на 25 декабря партия осужденных — Достоевский, Дуров, Ястржембский — в сопровождении фельдъегеря и жандарма была отправлена в Тобольск.

Маршрут следования проходил через Петербургскую, Новгородскую, Ярославскую, Владимирскую, Нижегородскую, Казанскую, Вятскую, Пермскую и Тобольскую губернии. Переезд продолжался пятнадцать дней. Мороз в Приуралье доходил до сорока градусов. «Я промерзал до сердца», — писал Достоевский брату.

23 января 1850 года Ф. М. Достоевский прибыл в Омский каторжный острог; 19 июня его имя было внесено в список государственных преступников, отбывающих наказание в Омской крепости.

Сохранилась запись, где под графой «Федор Достоевский, 28 лет» значится вопрос: «Какое знает мастерство и умеет ли грамоте?» — и издевательски звучащий ответ: «Чернорабочий; грамоте знает».

Николай I приказал, чтобы Достоевский «в полном смысле слова был арестантом», чтобы он содержался в остроге «без всякого снисхождения». Вместе с Достоевским в Омском остроге отбывал наказание петрашевец С. Ф. Дуров. Условия их пребывания в каторге сложились наиболее тяжело. Другие петрашевцы, приговоренные к долгим годам каторги, на местах получили некоторые льготы и были освобождены от тяжелых физических работ. Они же четыре года просидели в каторжной тюрьме — Омском остроге на равном положении с другими заключенными, в большинстве своем уголовными преступниками.

Несколько лет спустя, 22 февраля 1854 года, сразу после освобождения из острога, Федор Михайлович написал старшему брату. Письмо было отправлено в «глубочайшем секрете». В нем он рассказал и о человеке, во власти которого находился долгие годы. Это был плац-майор Кривцов — «каналья, каких мало, мелкий варвар, сутяга, пьяница… Началось с того, что он нас обоих обругал дураками за наше дело и обещался при первом проступке наказывать нас телесно… Меня бог от него избавил (то есть от телесного наказания). Он наезжал всегда пьяный (трезвым я его не видал), придирался к трезвому арестанту и драл его под предлогом, что тот пьян как стелька. Другой раз, при посещении ночью, за то, что человек спит не на правом боку, за то, что вскрикивает или бредит… за всё, что только влезет в его пьяную голову. Вот с таким-то человеком надо было безвредно прожить, и этот-то человек писал рапорты и подавал аттестации об нас каждый месяц в Петербург».

Четыре года писатель носил кандалы, в них работал, в них спал. Судьба свела Достоевского с уголовниками, с грабителями и убийцами — «с разбойниками, с людьми без человеческих чувств, с извращенными правилами». Но писатель вскоре разглядел в этих заключенных — в прошлом крепостных крестьянах и солдатах — людей, человеческие свойства которых были испорчены гораздо более условиями жизни в самой каторжной тюрьме. «Поверишь ли, — писал он брату, — есть характеры глубокие, сильные, прекрасные, и как весело было под грубой корой отыскать золото… Иных нельзя не уважать, другие решительно прекрасны».

Писатель был удивлен ненавистью «народа» к нему и к другим «политическим» из дворян: «Ненависть к дворянам превосходит у них все пределы, и потому нас, дворян, встретили они враждебно и с злобною радостью о нашем горе. Они бы нас съели, если б им дали… „Вы, дворяне, железные носы, нас заклевали. Прежде господином был, народ мучил, а теперь хуже последнего, наш брат стал“, — вот тема, которая разыгрывалась четыре года. Сто пятьдесят врагов не могли устать в преследовании, это было им любо, развлечение, занятие».

Достоевский видел закономерность накопившейся веками ненависти народа, понимал и бесполезность попытки «раскрыться» перед своими товарищами по каторге. «Понятия об нашем преступлении они не имели», — писал он.

Так и не слившись с массой арестантов (а в восприятии Достоевского — с «народом»), отщепенцем, не принятым даже этими отверженными, вышел писатель из каторжного острога через много лет. Ему стало казаться, что дело, за которое он пострадал, не нужно «народу». Однако Достоевский глубоко ошибался, пытаясь отождествить каторжную среду с народом вообще.

Проследить процесс постепенного духовного надлома Ф. М. Достоевского — задача сложная. Писатель и сам неоднократно говорил: «Мне очень трудно было бы рассказать историю перерождения моих убеждений…»

Условия сибирской каторги сильно повлияли на его мировосприятие, на его размышления о судьбах России, человечества, о назначении литературы. Достоевский был лишен общения с внешним миром, не имел книг, газет, журналов. Каторга расшатала здоровье Достоевского. Обострилась его нервозность, окончательно определилась эпилепсия. Все это способствовало перелому, который совершался в писателе.

Достоевский поставил под сомнение свою прошлую деятельность. Он начал сожалеть о случившемся, стал смотреть на свой подвиг как на преступление. Для него наступило «отрезвление». Он сосредоточился на религиозном чувстве, видя в нем средство единения с «народом». Он страстно желал «верить» вместе с ним. В то же время все в нем сопротивлялось этому.

«Я скажу вам про себя, — писал он из Омска в феврале 1854 года к жене декабриста Н. Д. Фонвизиной, — что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор, и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных».

Теперь Достоевскому нужны лишь «силы переносить и прощать». Он ищет для этого нравственной опоры и выбирает веру в Христа. В его письмах начинают все сильнее звучать мысли о христианской любви, всепрощении, покорности, слепой вере: «…несчастны только злые. Мне кажется, что счастье — в светлом взгляде на жизнь и в безупречности сердца, не во внешнем». И далее: «Больше веры, больше единства, а если любовь к тому — то все сделано».

Все это впоследствии выльется у писателя в формулу: «Смирись, гордый человек!»

«Смирение» Достоевского выразилось в отказе от революции. Он стал считать тогда, как рассказывает в своих воспоминаниях семипалатинский прокурор, высокообразованный юрист, дипломат и археолог А. Е. Врангель, что «политический переворот в России немыслим, преждевремен, а о конституции по образцу западных — при невежестве народных масс — и думать смешно». Средством совершенствования человека, источником справедливости, всего высокого и светлого в России, по новым убеждениям Достоевского, могла стать только религия.

Как мыслитель и общественный деятель Достоевский был надломлен, и это наложило печать на все его творчество, сделав его противоречивым, раздвоенным, содержащим в себе, говоря словами самого писателя, «рядом с самою светлою идеею» «самый гаденький антитез ее».

Но, по другим словам Достоевского, «идеи меняются, а сердце одно»: прежним осталось у Достоевского глубокое сочувствие страданиям людей, прежним осталось стремление глубоко проникнуть в душу человеческую, познать «тайну» человека, защитить его. Прежним остался могучий талант писателя. Не случайно В. И. Ленин, беспощадно осуждая реакционные идеи Достоевского, вместе с тем, как вспоминает В. Д. Бонч-Бруевич, «не раз говорил, что Достоевский действительно гениальный писатель, рассматривавший больные стороны современного ему общества, что у него много противоречий, изломов, но одновременно — и живые картины действительности».

Достоевский вышел из острога с огромным запасом художественных наблюдений и замыслов.

«Свобода» после острога оказалась весьма отдаленной: Достоевского отделяли от нее еще пять лет солдатской службы в Сибирском линейном батальоне… 21 ноября 1854 года А. Е. Врангель передал Достоевскому деньги и письма от родных.

О своей первой встрече с писателем он рассказывал: «Он был в солдатской серой шинели, с красным стоячим воротником и красными же погонами; угрюм, с болезненно-бледным лицом, покрытым веснушками. Светло-русые волосы были коротко острижены, ростом он был выше среднего. Пристально оглядывая меня своими умными серо-синими глазами, казалось, он старался заглянуть мне в душу, — что, мол, я за человек?»

Через год, благодаря хлопотам А. Е. Врангеля, Ф. М. Достоевский был произведен в унтер-офицеры а потом в прапорщики.

В феврале 1857 года в Кузнецке состоялась женитьба Достоевского. Женой писателя стала молодая вдова — Мария Дмитриевна, по первому мужу — Исаева. Мария Дмитриевна — умная, образованная, с сильным характером, необыкновенно живая и впечатлительная — обратила на себя внимание Достоевского в пору его службы в Семипалатинске.

Мария Дмитриевна Достоевская.

Фотография начала 1860-х гг.

В трепетных письмах-исповедях к А. Е. Врангелю Достоевский подробно рассказывал о всех перипетиях своего чувства: о своем страхе в течение двух лет, что она выйдет замуж за другого, о готовности пожертвовать собой ради ее счастья, о своих заботах о ней и ее сыне. Пережитое отразилось позже в лучших страницах романа «Идиот».

Мария Дмитриевна была сложной, экзальтированной натурой. Чахоточный румянец зловеще играл на ее бледном лице. «Мария Дмитриевна вечно хворала, капризничала и ревновала, это несчастный брак», — писал Врангель.

«…Несмотря на то, что мы были с ней положительно несчастны вместе, — по ее страстному, мнительному и болезненно фантастическому характеру, — мы не могли перестать любить друг друга, даже чем несчастнее были, тем более привязывались друг к другу», — рассказывал сам Достоевский. К пасынку Федор Михайлович всегда относился как к родному сыну, заботился о нем, нанимал ему учителей, при своей доброте и доверчивости многое прощал ему. Пасынок рос бездельником. Впоследствии Достоевский определял его, благодаря своим связям, на разные должности, но, крайне неуравновешенный, не привыкший трудиться, П. А. Исаев нигде подолгу не оставался.

В апреле 1857 года Достоевскому и другим петрашевцам были возвращены дворянские права; 18 марта 1859 года Федор Михайлович вышел в отставку. Однако въезд в Петербургскую и Московскую губернии ему воспрещен, над ним установлен негласный полицейский надзор. «Теперь я заперт в Твери, — пишет он, — и это хуже Семипалатинска. Сумрачно, холодно, каменные дома, никакого движения». Достоевский страстно мечтает о возвращении в Петербург. Друзья предлагают ему помощь. Поэт А. Н. Плещеев сообщает Достоевскому: «…Некрасов и Панаев с большим участием расспрашивали об Вас и говорили, что если Вы желаете, они тотчас же пошлют Вам денег и не станут Вас тревожить, пока Вы не будете иметь возможность написать для них что-либо. Я взялся передать это… Гончаров осведомлялся о Вас также…»

Наконец, в декабре 1859 года, после десятилетнего отсутствия, писатель возвратился в Петербург.

Снова Петербург

Сразу по приезде в Петербург Достоевский с семьей поселился в меблированных комнатах, а в марте 1860 года переехал в угловой двухэтажный каменный дом купца Палибина в Третьей роте Измайловского полка, где и прожил до сентября 1861 года. Дом, принадлежавший Н. А. Палибину, не сохранился до наших дней. Он находился на 3-й Красноармейской улице, № 5.

Бывш. дом Палибина. 3-я Красноармейская ул., 5.

Фотография. 1969 г.

Долгие годы здание не изменяло своего фасада со стороны улицы. Капитальных внутренних перепланировок в доме не производилось.

Сначала Достоевский с женой и пасынком жили в квартире № 10 в первом этаже, а затем в квартире № 12 во втором этаже.

Друзья встретили Достоевского восторженно. Как справедливо отмечает один из исследователей, «вокруг него был мученический ореол каторжанина, с ним была слава петрашевца».

В 1860 году в Москве вышло в свет первое собрание сочинений Ф. М. Достоевского в двух томах. «Бедные люди», «Двойник», «Маленький герой» и другие произведения перечитывались с волнением. Возвратясь в Петербург, Достоевский сразу вошел в круг передовых людей своего времени, в общественную и литературно-художественную жизнь.

Особенно популярными были тогда в Петербурге вечера и концерты с участием артистов и писателей, устраиваемые Литературным фондом.

Литературный фонд — «Общество для пособия нуждающимся литераторам и ученым» — был создан в 1859 году по инициативе Н. Г. Чернышевского и других деятелей журнала «Современник». Для создания его много сделали М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. А. Некрасов, И. С. Тургенев, А. К. Толстой, А. Н. Островский, М. И. Михайлов. В формировании устава фонда участвовал и Л. Н. Толстой.

Фонд устраивал вечера в пользу нуждающихся студентов, литераторов, в пользу воскресных и вечерних школ, иногда собирал средства и для сосланных революционеров. Вечера эти проходили в зале «Пассажа», и попасть на них было трудно, так как зал был невелик.

«Пассажи» в ту пору создавались почти во всех больших европейских городах. Газета «Северная пчела» писала: «Пассажи или проходы —суть галереи, проведенные в домах для сообщения улиц между собою. Они устраиваются особенно в городах, имеющих тесные, извилистые улицы… смышленые парижане, по правилу, что из необходимости должно делать добродетель, начали лет за пятьдесят перед сим превращать сквозные дворы в крытые галереи, названные пассажами… Не удовольствовались стеклянными крышами над пассажами: устроили по сторонам лавки, магазины, кофейни, ресторации, даже театры…»

В 1848 году, в мае, открылся «Пассаж» и в Петербурге. Это было обширное здание, построенное по проекту архитектора К. А. Желязевича, с крытой проходной деревянной галереей, соединившей Невский проспект и Итальянскую улицу (ныне улица Ракова).

«Ярко освещенный газом Пассаж, — рассказывает один из историков города, — поражал великолепием внутренней отделки, обилием зеркал. Здесь были не только торговые ряды, но и кондитерские, биллиардные, кафе-рестораны, „анатомический музеум“, „механический театр“, „кабинет восковых фигур“, различные панорамы и диорамы. На галереях весь день играл оркестр. В концертном зале бельэтажа, примыкавшем к Итальянской улице, пел хор цыган и устраивались музыкальные вечера. Пассаж быстро приобрел популярность и стал местом прогулок „избранной“ и богатой публики».

Позднее здание несколько раз перестраивалось.

В 1858 году товарищество «Общественная польза» организовало в зале «Пассажа» публичные лекции по естественным и прикладным наукам. 10 января 1860 года в «Пассаже» состоялся первый вечер, организованный Литературным фондом. Открыл его И. С. Тургенев.

Неоднократно выступал в «Пассаже» на вечерах Литературного фонда и Федор Михайлович Достоевский. Он читал там 25 октября 1860 года на вечере, в котором участвовали Майков, Некрасов, Писемский, Полонский, Шевченко. 21 ноября 1860 года Достоевский выступил в «Пассаже» в пользу воскресных школ, читая «Неточку Незванову».

Ф. М. Достоевский.

Фотография. 1861 г.

Широкую известность в Петербурге получил и вечер 2 марта 1862 года, устроенный в зале домовладелицы М. Ф. Руадзе на набережной Мойки, вблизи Полицейского моста (ныне дом № 61). Зал вмещал более тысячи человек. Вечер был организован в пользу учащихся и осужденного поэта-революционера М. И. Михайлова. Основным мотивом вечера была борьба за свободу. Н. Г. Чернышевский выступил на тему «Знакомство с Добролюбовым». Его выступление «вызвало целую бурю криков и рукоплесканий» со стороны молодежи. Пианист и композитор А. Г. Рубинштейн исполнил марш «Руины Афин», тема которого — восстание угнетенных греков. Выступал польский скрипач и композитор Генрик Венявский. Н. А. Некрасов прочел два своих стихотворения. В. С. Курочкин — свой перевод стихотворения Беранже «Птички». В нем воспевалась радость вырвавшейся на волю птицы. В чтении Ф. М. Достоевского прозвучал отрывок из «Записок из Мертвого дома». Закончился вечер исполнением «Камаринской» Глинки — произведения глубоко народного, брызжущего весельем, пронизанного бодростью, оптимизмом.

Наряду с литературными вечерами большой интерес у петербуржцев вызывали и первые любительские спектакли в пользу самого Литературного фонда. Инициаторами их были А. Ф. Писемский и П. И. Вейнберг; последний был известен публике под именем «Гейне из Тамбова», — под этим псевдонимом он писал в «Искре» — сатирическом еженедельном журнале революционно-демократического направления, издававшемся под редакцией поэта В. С. Курочкина и карикатуриста Н. А. Степанова.

14 апреля 1860 года в зале Руадзе поставлена была пьеса Н. В. Гоголя «Ревизор».

«Если бы зала Руадзе, — вспоминал Л. Ф. Пантелеев, в то время студент, а впоследствии видный издатель и общественный деятель, — была вдвое больше, то и тогда она, вероятно, не вместила бы всех желающих быть на спектакле. И еще бы! Согласно афише, в „Ревизоре“ должны были выступать почти все тогда наиболее любимые или известные литераторы…» Федор Михайлович Достоевский мастерски исполнял роль почтмейстера Шпекина. «Это, — говорил он, — одна из самых высококомических ролей не только в гоголевском, но и во всем русском репертуаре, и притом исполненная глубоко общественного значения».

Спектаклю предшествовала репетиция в квартире И. С. Тургенева, на Большой Конюшенной, в доме Вебера (ныне улица Желябова, 13), состоявшаяся там 22 марта после роскошного обеда для всех участников.

Роль Хлестакова свежо, по-своему сыграл поэт П. И. Вейнберг. Он вспоминал, что Достоевскому особенно понравилась сцена вранья: «„Вот это Хлестаков в его трагикомическом величии!“ — нервно заговорил Федор Михайлович и, заметив нечто вроде недоумения на лицах стоявших тут же нескольких человек, продолжал: „Да, да, трагикомическом!.. Это слово подходит сюда как нельзя больше!.. Именно таким самообольщающимся героем — да, героем, непременно героем — должен быть в такую минуту Хлестаков! Иначе он не Хлестаков“».

Но кульминацией спектакля стала сцена прихода к Хлестакову купцов, роли которых исполняли И. С. Тургенев, Д. В. Григорович, Н. А. Некрасов, А. Н. Майков, В. С. Курочкин, А. В. Дружинин, А. А. Краевский, И. И. Панаев. «Очень трудно, — писал П. И. Вейнберг, — выразить словами тот энтузиазм, который охватил всех присутствовавших, как одного человека, когда появились знаменитые купцы… Да и было от чего волноваться и увлекаться зрителям! Один вид Тургенева, с пенсне на носу и головою сахара в руках, в длиннополом сюртуке, — чего стоил!» Широкую публику интересовал не столько сам спектакль, сколько необычность одновременного появления на сцене многих прославленных литераторов, да еще в неожиданном для них качестве актеров, в костюмах, в гриме. Спектакль был интересным событием культурной жизни Петербурга своего времени.

*   *   *

1 сентября 1860 года в газете «Русский мир» было напечатано начало нового произведения Ф. М. Достоевского — «Записки из Мертвого дома».

В этом произведении Достоевский рассказал о своих товарищах по каторге, о жизни в Омском остроге. «Сколько в этих стенах погребено напрасно молодости, сколько великих сил погибло здесь даром! Ведь надо уж все сказать: ведь этот народ необыкновенный был народ. Ведь это, может быть, и есть самый даровитый, самый сильный народ из всего народа нашего. Но погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноват?» — писал он, завершая книгу.

Достоевский не давал ответа на этот вопрос, но логика его книги, логика жизненной правды приводила к единственно правильному выводу, который сделала передовая демократическая часть общества шестидесятых годов. Она приняла «Записки из Мертвого дома» как обвинение самодержавию и крепостническому строю.

«Записки из Мертвого дома» потрясли Россию. «Эта эпоха, — писал А. И. Герцен, — оставила нам одну страшную книгу… которая всегда будет красоваться над выходом из мрачного царствования Николая, как известная надпись Данте над входом в ад, это — „Мертвый дом“ Достоевского».

В. И. Ленин, по свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, видел в «Записках из Мертвого дома» «непревзойденное произведение русской и мировой художественной литературы, так замечательно отобразившее не только каторгу, но и „мертвый дом“, в котором жил русский народ при царях из дома Романовых».

Живя в доме Палибина, Достоевский одновременно с «Записками из Мертвого дома» писал роман «Униженные и оскорбленные».

Еще в 1857 году Федор Михайлович сообщал из Семипалатинска брату: «Напишу роман из петербургского быта вроде „Бедных людей“ (а мысль еще лучше „Бедных людей“)». Роман был посвящен Михаилу Михайловичу Достоевскому. Работал писатель быстро, «гнал на почтовых», как он любил выражаться в подобных случаях.

В своем «послекаторжном» романе Ф. М. Достоевский с огромной художественной силой изобразил боль, горе, обиду «маленьких людей», унижаемых и оскорбляемых «сильными мира сего», всем укладом жизни. Герои романа живут, страдают и умирают в огромном и богатом столичном городе — Петербурге.

Достоевский опять точно называет проспекты, улицы, переулки, мосты, где разворачивается действие: Исаакиевская площадь, Вознесенский проспект (ныне проспект Майорова), Фонтанка, Васильевский остров…

На Вознесенском проспекте, где, как сообщала газета «Петербургский листок», в 1865 году было шесть трактиров, девятнадцать кабаков, одиннадцать пивных и шестнадцать винных погребов, находится в романе и кондитерская Миллера.

«Посетители этой кондитерской большею частью — немцы. Они собираются сюда со всего Вознесенского проспекта; все хозяева различных заведений: слесаря, булочники, красильщики, шляпные мастера, седельники — всё люди патриархальные в немецком смысле слова. У Миллера вообще наблюдалась патриархальность. Часто хозяин подходил к знакомым гостям и садился вместе с ними за стол, причем осушалось известное количество пунша. Собаки и маленькие дети хозяина тоже выходили иногда к посетителям, и посетители ласкали детей и собак. Все были между собою знакомы и все взаимно уважали друг друга. И когда гости углублялись в чтение немецких газет, за дверью, в квартире хозяина, трещал августин, наигрываемый на дребезжащих фортепьянах старшей хозяйской дочкой, белокуренькой немочкой в локонах, очень похожей на белую мышку. Вальс принимался с удовольствием».

Старик Смит — дедушка Нелли — приходит к Миллеру со своим голодным и дряхлым псом Азоркой, чтобы посидеть в тепле и побыть среди людей. В кондитерской, в один из вечеров, пес заснул у ног своего хозяина и больше не проснулся. «„Азорка, Азорка!“ — тоскливо повторил старик и пошевелил собаку палкой, но та осталась в прежнем положении. Палка выпала из рук его. Он нагнулся, стал на оба колена и обеими руками приподнял морду Азорки. Бедный Азорка! Он был мертв…»

Вблизи кондитерской, в узком и темном переулке, под забором строящегося дома Смит упал обессиленный.

«— Душно! — повторил он хриплым, едва слышным голосом, — душно!.. на Васильевском острове, — хрипел старик — в Шестой линии… в Ше-стой линии…

Старик не двигался… Квартиру старика отыскали. Он, однако же, жил не на Васильевском острове, а в двух шагах от того места, где умер, в доме Клугена…»

Шестая линия Васильевского острова.

Рисунок с фотографии 1860-х гг.

Так же конкретна и вся «топография» романа. «В Шестой линии», у Малого проспекта, писатель поселяет дочь Смита Елену — мать Нелли. Этот адрес и прошептал холодеющими губами старик. «В Шестой линии», в двух шагах от Малого проспекта, у мещанки Бубновой осталась осиротевшая Нелли. На Тринадцатой линии Васильевского острова находился домик с садиком, где жили старики Ихменевы. В этом доме Нелли умерла. Князь Алеша Валковский «жил у отца в Малой Морской», одной из аристократических улиц Петербурга. На Фонтанке у Семеновского моста Алеша поселил Наташу «в грязном „капитальном“ доме купца Колотушкина, в четвертом этаже… Вход к Наташе был со двора». У Торгового моста находилась квартира графини, к которой князь Валковский водил Ивана Петровича. На Вознесенском мосту Иван Петрович встретил Нелли. Она просила милостыню, чтобы купить новую чашку взамен разбитой у Ихменевых. «…Получив подаяние, она сошла с моста и подошла к ярко освещенным окнам одного магазина». Упоминается в романе и Шестилавочная улица, там живет Маслобоев. Эта улица была уже упомянута Достоевским в повести «Двойник». Впоследствии эта улица называлась Надеждинской (ныне улица Маяковского).

Как и в ранних произведениях, Петербург Достоевского — город мрачный, недоброжелательный к «униженным и оскорбленным». Мы снова видим глазами его героев и «туманную перспективу улицы, освещенную слабо мерцающими в сырой мгле фонарями», и «грязные дома», и «сверкающие от сырости плиты тротуаров», «угрюмых, сердитых и промокших прохожих», и «всю эту картину, которую обхватывал черный, как будто залитый тушью, купол петербургского неба».

В городе, где великолепные дворцы не могут заслонить нищих кварталов, ежечасно и незаметно совершаются людские трагедии, отображенные на страницах нового романа. «Мрачная это была история, — заключает его автор, — одна из тех мрачных и мучительных историй, которые так часто и неприметно… сбываются под тяжелым петербургским небом… среди взбалмошного кипения жизни, тупого эгоизма, сталкивающихся интересов…»

Роман «Униженные и оскорбленные» печатался в 1861 году в журнале «Время».

«Записки из Мертвого дома», роман «Униженные и оскорбленные» свидетельствовали о том, что в начале шестидесятых годов Достоевский еще во многом принадлежал к прогрессивному лагерю русской литературы.

Однако в романе «Униженные и оскорбленные» уже звучат и новые ноты. Если идейный пафос «Бедных людей» раскрывался когда-то в возмущенном, протестующем крике Макара Девушкина: «По какому праву все это делается?», то теперь в «Униженных и оскорбленных» автор призывает человека к смирению. Он ищет иных, нереволюционных путей к переустройству мира, к справедливости и правде.

Но пока Достоевский захвачен бурным кипением реальной жизни. Разобраться в происходящем нелегко. Вернувшись в Петербург, писатель нашел здесь обстановку, непохожую на период реакции перед его арестом. К 1859 году наступило время, которое В. И. Ленин охарактеризовал краткой и точной формулой: «революционная ситуация».

Реформа 1861 года не принесла России коренных изменений. Надежды на «молодого царя» — Александра II — не оправдались. Крестьяне, ждавшие воли и земли, поняли, что их обманули. Пресловутое «освобождение» сопровождалось расстрелами, поркой. Так кроваво подавлено было, например, восстание в селе Бездна Казанской губернии.

Почва заколебалась под ногами помещиков, зарева крестьянских восстаний заполыхали по России. «Вся земля мужицкая, и выкупа никакого; убирайтесь, помещики, пока целы!»; «К топору зовите Русь!» — возглашали Н. Г. Чернышевский и его друзья.

Жизнь России, ее противоречия широко отражались в печати. Журналистика в конце пятидесятых и начале шестидесятых годов стала играть в общественной жизни России особенно важную роль.

Взгляды Достоевского, политическая позиция его определялись все точнее. Теперь он хотел иметь свой журнал, свою трибуну.

Заручившись поддержкой брата, не только писателя, но к тому времени и коммерсанта с широкими связями, Ф. М. Достоевский вскоре получил разрешение на издание ежемесячного литературного и политического журнала «Время».

Первый номер его вышел в январе 1861 года. Официальным редактором был М. М. Достоевский, главой журнала, его идейным руководителем — Ф. М. Достоевский.

В журнале читатели нашли, кроме начала романа «Униженные и оскорбленные», еще и фельетон Ф. М. Достоевского «Петербургские сновидения в стихах и прозе».

Как и прежде, фельетоны Достоевского были тесно связаны с идеями и мотивами его романов. Идеи «Униженных и оскорбленных» пронизывают и «Петербургские сновидения».

На материале жизни столицы рассказывается здесь о контрастах роскоши и нищеты, о «сильных и слабых» мира сего: «Становился вечер; в магазинах, за цельными слегка запотевшими стеклами, загорался газ. Рысаки и офицеры летели по Невскому; тяжело хрустя по снегу, неслись блестящие кареты, запряженные гордыми конями, с гордыми кучерами и надменными лакеями. Был канун рождества… Я вошел в Гостиный двор, под арками кишела толпа людей, сквозь которую даже трудно было пробиться. Все это покупало и запасалось на праздники».

На фоне праздничного Петербурга жизнь бедняков видится писателю особенно безрадостной: мелкий чиновник служит в каком-то департаменте, трудится день и ночь, но, будучи не в силах справиться с нищетой, погибает. Он — само смирение. «Ни протеста, ни голоса в нем никогда не бывало, лицо вполне безгрешное. Белья на нем почти тоже не было; вицмундир перестал исполнять свое назначение. Ходил мой чудак сгорбившись, смотрел в землю, но когда, бывало, возвращаясь из должности к себе на Петербургскую, он попадал на Невский, то наверное на Невском никогда не являлось существа покорнее и безответнее… Дома у него была старая тетка… и ворчунья жена, с шестерыми детьми. И когда все дома просили хлеба, рубашек, обуви, он сидел себе в уголку у печки, не отвечал ни слова, писал казенные бумаги…» Боль, обида за слабых и бедных, жизнь которых невыносимо тяжела, — главное в фельетоне Достоевского.

Журнал «Время» в 1861—1862 годах опубликовал и «Записки из Мертвого дома».

Передовые люди России сочувственно встретили новый журнал. Н. Г. Чернышевский на страницах «Современника» пожелал журналу успеха. Некрасов поместил в новом журнале свои стихи, а Салтыков-Щедрин — сатирические очерки. И. С. Тургенев 26 декабря 1861 года писал Достоевскому из Парижа: «Очень Вам благодарен за присылку двух номеров „Времени“, которые я читаю с большим удовольствием. Особенно Ваши „Записки из Мертвого дома“. Картина была просто дантовская, и в Ваших характеристиках разных лиц (например, Петров) много тонкой и верной психологии». Тургенев и драматург А. Н. Островский обещают дать в журнал новые произведения.

Достоевский стремится собрать вокруг журнала лучшие силы русской литературы. Число подписчиков журнала доходит до четырех тысяч — по тем временам цифра немалая.

Вскоре, однако, прогрессивно настроенная часть публики была неприятно удивлена напечатанной в журнале статьей Ф. М. Достоевского «Г. -бов и вопрос об искусстве». В ней Достоевский подверг критике эстетические взгляды Добролюбова, идейные позиции «Современника» в целом.

На идейной платформе Достоевского стояли и другие сотрудники «Времени»: Аполлон Григорьев — поэт, критик, публицист и Н. Н. Страхов — философ и литературный критик. Ему был поручен отдел критики, который и определял идейное направление, лицо журнала. «Мне, — говорил Страхов о своих позициях, — не терпелось и хотелось скорее стать в прямое и решительное отношение к нигилистическим учениям». В статье «Еще о петербургской литературе» в июньском номере «Времени» за 1861 год он выразил весьма четко это «прямое и решительное» враждебное отношение к «нигилистам» и «теоретикам», выступая затем против Чернышевского, Добролюбова и Писарева почти в каждом номере журнала «Время», а потом «Эпоха». Страхов всегда оставался ярым противником материализма и революционно-демократической идеологии.

Объявление о подписке на 1862 год снова заставило читателей насторожиться. Редакция подняла свое знамя. «Без почвы, — говорило объявление, — ничего не вырастет и никакого плода не будет. А для всякого плода нужна своя почва, свой климат, свое воспитание».

«„Почвенники“, как уже до них славянофилы, считали возможным и необходимым строить все общественные отношения в России, опираясь на будто бы извечное и неизменное смирение „простого народа“ и сотрудничество всех людей образованного круга с этой якобы непоколебимой и величавой в своем христианском смирении массой», — отмечает один из современных исследователей.

Идейная программа «Времени» и его публицистика успеха не имели. Но самая полемика, острая идейная борьба между журналом братьев Достоевских и «Современником» была в центре внимания широкой публики.

Редакция журнала «Время», а позже и второго журнала Достоевских — «Эпоха», помещалась в квартире Михаила Достоевского, на углу Малой Мещанской и Екатерининского канала, в доме А. А. Астафьевой. Ныне это дом № 1 по Казначейской улице. Облик здания не изменился. В этом же доме в сентябре 1861 года снял для себя квартиру Федор Михайлович. Она находилась во втором этаже и состояла из пяти комнат. В доме Астафьевой Достоевский жил по август 1863 года и здесь закончил «Записки из Мертвого дома», написал ряд полемических статей и фельетонов.

Бывш. дом А. А. Астафьевой. Казначейская ул., 1.

Фотография. 1971 г.

Поблизости поселились и другие сотрудники «Времени». Н. Н. Страхов жил на Большой Мещанской (теперь улица Плеханова), в доме против Столярного переулка (ныне улица Пржевальского). Аполлон Григорьев жил в меблированных комнатах на Вознесенском проспекте. Впоследствии современники Достоевского часто узнавали облик этой части города на страницах его произведений. Н. Н. Страхов в своих записках рассказывал: «Мне живо вспомнился тогдашний низменный характер этих улиц, грязноватых и густо населенных петербургским людом третьей руки. Во многих романах, особенно в „Преступлении и наказании“, Федор Михайлович удивительно схватил физиономию этих улиц и их жителей».

*   *   *

Тем временем в России все более обостряется общественно-политическая обстановка. Появляются нелегальные организации. Начинаются и репрессии. 14 сентября 1861 года арестован поэт М. И. Михайлов за распространение прокламации «Молодому поколению», с 24 сентября закрыт Петербургский университет. Вспыхивают студенческие волнения. В демонстрации студентов участвует до 900 человек. Нелегальные организации активизируют свою работу: в мае 1862 года Достоевский у себя на Малой Мещанской обнаруживает на ручке входной двери прокламацию П. Г. Заичневского «Молодая Россия».

С 16 мая 1862 года в Петербурге несколько дней продолжаются сильнейшие пожары. Они уничтожили целые кварталы. Весьма возможно, что это было делом рук полиции, давшей правительству предлог обвинить «студентов, поляков и революционеров» в поджогах и начать расправу с ними.

Правительством был приостановлен выход журналов «Современник» и «Русское слово», усилен надзор за типографиями, воскресными школами, закрыты народные читальни. 7 июля 1862 года был арестован Н. Г. Чернышевский. Реакция победила. Дворяне-крепостники оставались у власти. Либералы, напуганные репрессиями, ополчились против революционной демократии и окончательно повернули вправо.

Достоевский, еще много лет назад, после разгрома петрашевцев, утративший революционные идеалы, теперь оказался в лагере откровенной политической реакции, систематически выступавшей против революционного мировоззрения и революционеров.

Даже в объявлении о подписке на журнал «Время» в 1863 году ядовито говорилось: «…мы ненавидим… свистунов, свистящих из хлеба и только для того, чтобы свистать». Это был новый прямой выпад против «Современника» и его приложения — задорного сатирического «Свистка».

Но диалектика мировоззрения писателя была такова, что, выступая против революционно-демократической мысли, он одновременно не принимал капиталистического уклада, все глубже и глубже проникавшего всю русскую жизнь.

В июне 1862 года Достоевский впервые выехал за границу и посетил Францию, Англию, Швейцарию, Германию. Возвратясь из-за рубежа, он опубликовал в своем журнале «Зимние заметки о летних впечатлениях. Фельетон за все лето». В них он выступил против лицемерия буржуазных западных «свобод», за ширмой которых скрывается лишь свобода для богатых: «Что такое liberté? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать всё, что угодно, в пределах закона. Когда можно делать всё, что угодно? Когда имеешь миллион. Даёт ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает всё, что угодно, а тот, с которым делают всё, что угодно». Это — одно из самых ярких публицистических выступлений Достоевского в печати.

Убежденность этого выступления еще раз подчеркивает противоречивость воззрений писателя, отвернувшегося от революционной демократии, хотя и искавшего путь к обретению общественной справедливости.

Сложность Достоевского, но и его внутреннюю чистоту сразу почувствовал А. И. Герцен, которого писатель посетил, будучи в Лондоне. Герцен писал Н. П. Огареву: «Вчера был Достоевский. Он наивный, не совсем ясный, но очень милый человек. Верит с энтузиазмом в русский народ».

24 мая 1863 года журнал «Время» из-за недоразумения с цензурой был закрыт, и с января 1864 года Ф. М. Достоевский, совместно со старшим братом, Ап. А. Григорьевым и Н. Н. Страховым, начал издавать журнал «Эпоха».

Этот журнал еще более резко и запальчиво выступал против «Современника», против революционных и социалистических идей. В первом номере «Эпохи» печаталось начало повести «Записки из подполья», наполовину состоявшей из полемики с Чернышевским — автором революционного романа «Что делать?».

Тем временем жизнь готовила Достоевскому новые испытания.

Над «Записками из подполья» Достоевский работал во время смертельной болезни жены. Мария Дмитриевна умерла 15 апреля в Москве. В том же году внезапно умер и брат писателя. «Бросился я, схоронив ее, в Петербург, к брату, — писал Федор Михайлович, — он один у меня оставался, через три месяца умер и он… и стало мне просто страшно. Вся жизнь переломилась надвое».

После смерти Михаила Михайловича в семье его осталось всего триста рублей, на которые его и похоронили. Между тем у покойного было до двадцати пяти тысяч долгу, и семейство его, состоявшее из жены и четырех детей, осталось без средств. Федор Михайлович оказался для осиротевших единственной надеждой, «и они все — и вдова, и дети — сбились в кучу около меня, ожидая от меня спасения. Брата моего я любил бесконечно, мог ли я их оставить?..» — писал Достоевский своему семипалатинскому приятелю А. Е. Врангелю. Он взял на себя уплату долгов брата, содержание его семьи и воспитание пасынка.

25 сентября умер один из ведущих сотрудников журнала Достоевского — Аполлон Григорьев, и на плечи Федора Михайловича легли все заботы по изданию. Он один читал корректуры, возился с авторами, с цензурой, поправлял статьи, просиживал над ними до шести часов утра, спал по пять часов в сутки. Жил он, вернувшись после похорон из Москвы, на Малой Мещанской, в доме Евреинова (ныне Казначейская улица, 9).

Бывш. дом Евреинова. Казначейская ул., 9.

Фотография. 1971 г.

«Я бы вам ответила, что вас люблю…»

На Малой Мещанской улице Ф. М. Достоевский, переменив несколько квартир, в общей сложности прожил около семи лет. Особый интерес представляет его квартира в доме купца И. М. Олонкина, на углу Малой Мещанской и Столярного переулка (ныне дом № 7 по Казначейской улице). Первоначально дом был трехэтажным. В семидесятые годы здание было капитально перестроено. Бывшая квартира Ф. М. Достоевского находится во втором этаже над воротами и значится под номером 11. Здесь он жил с августа 1864 года по январь 1867-го.

Бывш. дом И. М. Олонкина. Казначейская ул., 7.

Фотография. 1971 г.

О доме рассказывала в своих мемуарах вторая жена писателя А. Г. Достоевская, — она явилась туда, рекомендованная ему в качестве стенографистки: «Дом был большой, со множеством мелких квартир, населенный купцами и ремесленниками. Он мне сразу напомнил тот дом в романе „Преступление и наказание“, в котором жил герой романа Раскольников… Кабинет Феодора Михайловича представлял собою большую комнату в два окна… производившую тяжелое впечатление: в ней было сумрачно и безмолвно; чувствовалась какая-то подавленность от этого сумрака и тишины. В глубине комнаты стоял мягкий диван, крытый коричневой, довольно подержанной материей; перед ним — круглый стол с красной суконной салфеткой. На столе лампа и два-три альбома; кругом мягкие стулья и кресла. Над диваном портрет чрезвычайно сухощавой дамы в черном платье и таком же чепчике[3]. „Наверно, жена Достоевского“, — подумала я, не зная его семейного положения.

Между окнами стояло большое зеркало в черной раме. Так как простенок был значительно шире зеркала, то для удобства оно было придвинуто ближе к правому окну, что было очень некрасиво. Окна украшались двумя большими китайскими вазами прекрасной формы. Вдоль стены стоял большой диван зеленого сафьяна и около него столик с графином воды. Напротив, поперек комнаты, был выдвинут письменный стол, за которым я потом всегда сидела, когда Феодор Михайлович мне диктовал. Обстановка кабинета была самая заурядная, какую я видела в семьях небогатых людей».

В кабинете у Достоевского находился и большой палисандровый ящик — подарок сибирского друга, казахского этнографа и путешественника Чокана Валиханова. В этом ящике Федор Михайлович хранил рукописи, письма и вещи, связанные с дорогими ему воспоминаниями.

Страница рукописи романа «Преступление и наказание».

Столовая в квартире писателя обставлена была скромно. По стенам стояли два больших сундука, прикрытые коврами. У окна комод с белой вязаной покрышкой. Вдоль другой стены диван, над ним стенные часы.

Купец Олонкин был умным, рассудительным человеком, и Федор Михайлович любил беседовать с ним. Олонкин же почитал в Достоевском великого трудолюбца и часто говаривал: «Я к заутрене иду, а у него в кабинете огонь светится — значит, трудится». Олонкин старался не беспокоить Федора Михайловича напоминаниями о квартирной плате, зная, что Достоевский сам принесет деньги, когда они у него будут. Такая деликатность импонировала писателю, особенно в те трудные для него годы. Живя в доме Олонкина, Федор Михайлович продолжал издавать журнал «Эпоха». Журнал успеха не имел и вскоре оказался накануне полного банкротства. В июне 1865 года издание его прекратилось.

Перспектива Казначейской ул. Дома № 1, 7, 9.

Фотография. 1971 г.

Вскоре Ф. М. Достоевский отправился за границу, где пробыл до осени. Из Висбадена он писал: «Сижу в отеле, кругом должен, денег ни гроша. Сюжет задуманной повести расширился и разбогател». Речь шла о начале работы над «Преступлением и наказанием». В другом письме говорится: «…мне объявили в отеле, что мне не приказано давать ни обеда, ни чаю, ни кофею. Я пошел объясниться, и толстый немец — хозяин объявил мне, что я не „заслужил“ обеда и что он будет мне присылать только чай. И так со вчерашнего дня я не обедаю и питаюсь только чаем». По вечерам Достоевскому отказывали в свечке, писатель опасался, как бы хозяин отеля не захватил его вещи, а самого его не выгнал.

Достоевский просит друзей «запродать» в журнал задуманную повесть за 300 рублей, но журналы один за другим отказались «купить» произведение, которому было суждено стать одним из шедевров мировой литературы.

Поздней осенью писатель вернулся в Петербург. Кредиторы осаждали его, угрожая долговым отделением. «Или деньги на стол, или через неделю ваше имущество будет описано и продано с публичного торга, а вы посажены в Тарасов дом», — говорил один из них. «Дом содержания неисправных должников», а попросту — «яма», находился в то время в зданиях, принадлежавших купцу Тарасову, в Первой роте (ныне 1-я Красноармейская улица, 7/9).

Достоевский работал лихорадочно. Спешка не оставляла времени для тщательной отделки произведений. Порою он приходил в отчаяние от того, что «испортил идею», которой дорожил, а поправить ошибку уже нет возможности. Ни одному из писателей — современников Достоевского — не приходилось трудиться в таких условиях. Деньги, полученные за работу, тут же раздавались кредиторам и многочисленным родственникам. Дело доходило иногда до того, что зимою Достоевский по пять-шесть раз отдавал в залог шубу.

В 1866 году он оказался в совсем безвыходном положении. Необходимо было срочно достать три тысячи рублей и расплатиться с долгами, а иначе — «яма». Но денег уже нигде нельзя было достать. В эти тяжелые дни с Достоевским познакомился книгопродавец и издатель Ф. Т. Стелловский.

Стелловский умел находить людей, попавших в беду. В самую критическую минуту он предлагал им помощь и заключал соглашения, извлекая при этом для себя огромную выгоду. Он предложил Достоевскому необходимые ему три тысячи рублей с условием, что за это писатель разрешит ему напечатать все свои произведения в трех томах. Доход с издания Стелловский брал себе. Кроме того, за те же три тысячи Достоевский дал обязательство в очень короткий срок написать новый роман, доход от издания которого также шел Стелловскому. В случае нарушения договора Стелловский приобретал право на издание не только всех существующих произведений Достоевского, но и тех, которые были бы созданы писателем в будущем. Подобные кабальные «соглашения» Стелловский заключал и с другими лицами: с композитором М. И. Глинкой, с писателями А. Ф. Писемским и В. В. Крестовским. Достоевский вынужден был принять условия ловкого дельца.

Новый роман писатель обязан был предоставить Стелловскому к 1 ноября 1866 года. Но выполнить свое обязательство в полтора-два месяца Федор Михайлович оказался не в состоянии.

Друзья Достоевского — писатели А. Н. Майков, А. П. Милюков и другие, желая выручить его из беды, предлагали ему составить план романа; каждый из друзей обещал написать по нескольку глав, и все вместе они успели бы закончить работу к сроку. Достоевскому оставалось бы только проредактировать роман и сгладить неизбежные шероховатости.

Федор Михайлович отказался от этого предложения: он не считал возможным поставить свое имя под чужим произведением. Тогда друзья посоветовали писателю обратиться к помощи стенографистки.

4 октября 1866 года в дом купца Олонкина к Достоевскому пришла лучшая ученица стенографических курсов, девятнадцатилетняя Анна Григорьевна Сниткина. Писатель произвел на нее тяжелое впечатление:

«Ни один человек в мире, ни прежде, ни после, не производил на меня такого тяжелого, поистине удручающего впечатления, какое произвел на меня Феодор Михайлович в первое наше свидание. Я видела перед собой человека страшно несчастного, убитого, замученного. Он имел вид человека, у которого сегодня-вчера умер кто-либо из близких сердцу, человека, которого поразила какая-нибудь страшная беда…»

Достоевский показался ей старым. Но лишь только заговорил, сейчас же стал моложе, и она подумала, что ему навряд ли более тридцати пяти — тридцати семи лет. «Он был среднего роста и держался очень прямо. Светло-каштановые, слегка даже рыжеватые волосы были сильно напомажены и тщательно приглажены. Лицо Достоевского бледное и болезненное показалось мне чрезвычайно знакомым, — рассказывала Анна Григорьевна, — вероятно потому, что я раньше видала его портреты. Одет он был в суконный жилет синего цвета, довольно подержанный, но в белоснежном белье (воротничке и манжетах)».

Писатель попросил стенографистку сесть к письменному столу и скороговоркой прочел несколько строк из «Русского вестника». Она не успела записать и заметила, что не может уследить за ним. Тогда он прочел текст медленнее, а затем попросил перевести стенографическое письмо на обыкновенное. При этом он все время торопил стенографистку, говоря: «Ах, как долго, неужели это так долго переписывается». Анна Григорьевна заспешила и между двумя фразами не поставила точки. Федор Михайлович был чрезвычайно возмущен пропущенною точкой и несколько раз повторил: «Разве это возможно?» Однако он «простил» ей эту точку и просил помочь ему в срочной работе. В тот же день по просьбе Достоевского Анна Григорьевна пришла к нему вечером к восьми часам, и до одиннадцати он диктовал ей текст романа.

Ф. М. Достоевский трудился своеобразно. Большую часть работы он делал ночью. Часу в двенадцатом, когда все затихало, Достоевский оставался один и, попивая из почти холодного самовара крепкий чай, выкуривая одну папиросу за другой, писал. Он создавал своеобразный «сценарий», а утром диктовал текст произведения своей юной помощнице, которая приходила к нему к двенадцати часам. Диктовка продолжалась обычно до четырех часов, но иногда затягивалась и до полуночи. Жила Анна Григорьевна на Песках, у Смольного, на Костромской улице, и ходила к Достоевскому и обратно пешком. Дома А. Г. Сниткина расшифровывала свои записи и наутро читала их писателю. Работа с помощью стенографистки с каждым днем шла все успешнее.

Достоевский сочинял роман «Игрок», в котором рассказывал о губительной, растлевающей силе денег.

А. Г. Сниткина.

Фотография 1860-х гг.

Работая над романом, Достоевский и Анна Григорьевна словно вошли в жизнь героев. Симпатии Федора Михайловича были целиком на стороне «игрока». Он «уверял, что можно обладать сильным характером, доказать это своею жизнью и тем не менее не иметь сил побороть в себе страсть к игре на рулетке», — вспоминала А. Г. Достоевская.

«Главная же штука в том, — рассказывал ей писатель о герое „Игрока“, — что все его жизненные соки, силы, буйство, смелость пошли на рулетку. Он игрок, и не простой игрок — так же как скупой рыцарь Пушкина не простой скупец. Он поэт в своем роде, но дело в том, что он сам стыдится этой поэзии, ибо глубоко чувствует ее низость, хотя потребность риска и облагораживает его в глазах самого себя. Весь рассказ — рассказ о том, как он третий год играет по игорным домам на рулетке».

Переживания игрока Ф. М. Достоевскому были хорошо знакомы. Во время своих заграничных поездок писатель познакомился с игрой в рулетку. Однажды он выиграл одиннадцать тысяч франков, что было очень кстати для него, всегда нуждавшегося в деньгах. Но эта первая удача больше не повторялась, хотя постоянно вводила в соблазн. Десять лет Достоевский был подвержен этой страсти.

«Главное, — писал Достоевский, — сама игра. Знаете ли, как это втягивает. Нет, клянусь вам, тут не одна корысть, хотя мне, прежде всего, нужны были деньги для денег». Годы пристрастия к игре писатель считал постыдной страницей своей жизни.

«Феодор Михайлович, — рассказывала Анна Григорьевна, — с каждым днем относился ко мне все сердечнее и добрее. Он часто меня спрашивал: „А сколько страниц мы вчера написали? А сколько у нас, в общем, сделано? Как думаете, кончим к сроку?“» И она всегда успокаивала писателя.

Работа была начата 4 октября, сдать ее нужно было 1 ноября. Произведение в десять печатных листов было закончено раньше срока — 29 октября. Так, за двадцать шесть дней, был написан роман «Игрок».

30 октября Анна Григорьевна принесла в дом Олонкина последнюю расшифрованную диктовку. Достоевский встретил стенографистку особенно приветливо. Настроение его было приподнятым, он радовался окончанию работы, к тому же 30 октября было днем рождения писателя.

Зная об этом и желая сделать приятное Достоевскому, Анна Григорьевна вместо черного суконного платья, в котором она бывала обычно, надела лиловое шелковое, которое особенно к ней шло. Писатель был тронут ее вниманием.

Утром 1 ноября Достоевский повез роман к Стелловскому. Делец рассчитывал на то, что писатель не сумеет выполнить условий и сдать рукопись. На всякий случай опытный Стелловский даже уехал в тот день из города, и слуга сказал Достоевскому, что неизвестно, когда хозяин его вернется.

Анна Григорьевна, умная и практичная, предвидя это обстоятельство, накануне посоветовалась со своими домашними и знакомым юристом о том, куда Достоевскому девать рукопись, если Стелловского в назначенный день не окажется дома. Адвокат рекомендовал сдать рукопись нотариусу или приставу той части, где проживает Стелловский; такой же совет получил от другого юриста и сам Достоевский.

Лишь к десяти часам вечера Достоевскому удалось сдать рукопись и получить официальную расписку. Роман был представлен точно в срок, Стелловский не мог предъявить никаких претензий.

В продолжение почти месячной совместной работы рассеянный писатель никак не мог запомнить, как зовут его помощницу, и по нескольку раз в день спрашивал, как ее имя и отчество. Она отвечала, что ее зовут Анной Григорьевной, он тут же забывал, снова спрашивал… Но к концу совместной работы Достоевский понял, что не может жить без нее. Он задумал на ней жениться. Федор Михайлович чувствовал, что и он нравится Анне Григорьевне, но понимал, что он старше ее на двадцать пять лет, тяжело болен, обременен долгами и, наконец, у него пасынок почти ровесник Анны Григорьевны…

Ф. М. Достроевский.

Фотография середины 1860-х гг.

8 ноября 1866 года, когда Анна Григорьевна снова пришла к Достоевскому работать, он сказал ей, что задумал новый роман, но с концом не может сладить и просит ее совета. «Я с гордостью приготовилась „помогать“ талантливому писателю», — пишет в своих воспоминаниях Анна Григорьевна.

«— Кто же герой вашего романа?

— Художник, человек уже не молодой, ну, одним словом, моих лет».

В ответ на ее просьбу рассказать что-либо о романе «полилась блестящая импровизация. Никогда, ни прежде, ни после не слыхала я от Феодора Михайловича такого вдохновенного рассказа, как в этот раз. Чем дальше он шел, тем яснее казалось мне, что Феодор Михайлович рассказывает свою собственную жизнь, лишь изменяя лица…

Для своего героя Феодор Михайлович не пожалел темных красок: герой был преждевременно состарившийся человек, неизлечимо больной, хмурый, подозрительный, правда, с нежным сердцем, но не умеющий высказывать свои чувства; художник, может быть, и талантливый, но неудачник, не успевший ни разу в жизни воплотить свои идеи в тех формах, о которых мечтал…

— И вот, — продолжал свой рассказ Феодор Михайлович, — в этот решительный период своей жизни художник встречает на своем пути молодую девушку ваших лет или на год-два постарше. Назовем ее Аней, чтобы не называть героиней. Это имя хорошее… возможно ли, чтобы молодая девушка, столь различная по характеру и по летам, могла полюбить моего художника? Не будет ли это психологическою неверностью? Вот об этом-то мне и хотелось бы знать ваше мнение, Анна Григорьевна.

— Почему же невозможно? Ведь если, как говорите вы, ваша Аня не пустая кокетка, а обладает хорошим, отзывчивым сердцем, почему бы ей не полюбить вашего художника? Что в том, что он болен и беден? Неужели же любить можно лишь за внешность и богатство?..

Он помолчал, как бы колеблясь.

— Поставьте себя на минуту на ее место, — сказал он дрожащим голосом. — Представьте, что этот художник — я, что я признался вам в любви и просил быть моей женой. Скажите, что бы вы мне ответили?..

— Я бы вам ответила, что вас люблю и буду любить всю жизнь!» — вырвалось у Анны Григорьевны.

Накануне женитьбы Ф. М. Достоевский нашел новую квартиру на Вознесенском проспекте (ныне проспект Майорова, 29), в доме Ширмер. Там он прожил с женой с февраля по апрель 1867 года. Этот дом Анна Григорьевна в своих воспоминаниях называет «домом Толя». «Как ни спешили мы со свадьбой, но не могли устроить ее ранее половины февраля. Надо было найти новую квартиру, так как прежних четырех комнат было для нас мало… Феодор Михайлович нашел квартиру на Вознесенском проспекте в доме Толя, прямо против церкви Вознесения. Вход был внутри двора, а окна квартиры выходили на Вознесенский переулок. Квартира была во втором этаже и состояла из пяти больших комнат: гостиной, кабинета, столовой, спальни и комнаты для Павла Александровича» (Исаева, пасынка Ф. М. Достоевского).

Свадьба Достоевского и Анны Григорьевны состоялась 15 февраля 1867 года. Венчание происходило в семь часов вечера в Троицко-Измайловском соборе, что на Измайловском проспекте.

С Анной Григорьевной Сниткиной Ф. М. Достоевский прожил четырнадцать лет. Это был самый плодотворный период в работе писателя. Умная, энергичная, необычайно деятельная Анна Григорьевна внесла в его жизнь житейское благополучие. Она по-матерински заботилась о его здоровье, оберегая его спокойствие, освобождала от тяжелых забот, денежных расчетов, возни с кредиторами, от дел с издателями. Она помогала писателю и в работе, ей Достоевский диктовал почти все свои произведения, что намного облегчало труд писателя. Она зачастую была и первым критиком его новых произведений. «Многие русские писатели чувствовали бы себя лучше, если бы у них были такие жены, как у Достоевского», — сказал ей Л. Н. Толстой.

Жизнь Анны Григорьевны можно назвать подвигом во славу писателя. После смерти Достоевского Анна Григорьевна издала несколько собраний его сочинений, открыла школу его имени в Старой Руссе, организовала отдел Достоевского при Московском Историческом музее. В 1928 году этот отдел стал музеем Достоевского. В 1906 году она опубликовала «Библиографический указатель сочинений и произведений искусства, относящихся к жизни и деятельности Ф. М. Достоевского», включающий до пяти тысяч названий. Ею же оставлены интересные разъяснения к некоторым местам произведений Достоевского. Ее «Воспоминания» и «Дневник» ценным вкладом вошли в русскую мемуаристику.

По следам героев Достоевского

Еще в 1866 году, живя в доме Олонкина, Достоевский продиктовал Анне Григорьевне последние главы романа «Преступление и наказание». Позднее он водил ее по улицам города и показывал места, где происходят события жизни его героев.

Однажды, вспоминала Анна Григорьевна, «Феодор Михайлович в первые недели нашей брачной жизни, гуляя со мною, завел меня во двор одного дома и показал камень, под который его Раскольников спрятал украденные у старухи вещи».

История преступления Родиона Раскольникова разворачивается на фоне реальной жизни Петербурга середины шестидесятых годов. Жизнь столицы Достоевский рисовал в своих произведениях как яркое, резкое и «фантастическое» воплощение всех противоречий русской жизни в целом.

Картины нищего Петербурга в романе пронизаны глубокой болью за человека, жгучим чувством социального негодования. Книгой великой скорби можно было бы назвать этот роман. В нем представлена еще одна галерея «униженных и оскорбленных»; картины бедности, бесправия, безвыходность определяют облик произведения. Жизненные тупики, одиночество приводят героев Достоевского к пьянству, преступлению, к проституции, смерти. Герои романа мучительно сознают безысходность своего положения и жестокость действительности. «Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!.. ведь надобно же, чтоб у всякого человека было хоть одно такое место, где бы его пожалели!.. Понимаете ли, понимаете ли вы… что значит, когда уже некуда больше идти?..» — в этих щемящих сердце словах измученного, задавленного своей неизбежной судьбой и уже погибшего человека — чиновника Мармеладова — выражена основная идея романа. Слова его звучат как вопль о спасении.

В «Преступлении и наказании» Достоевский вновь поднял образ Петербурга до значения одного из равноправных героев.

На страницах романа то кипит, то копошится жизнь петербургских бульваров, закусочных, публичных домов, трактиров. В трактире вблизи Сенной Родион Раскольников случайно слышит разговор студента и офицера о процентщице. Там, в грязи, духоте, вони, под пьяные крики завязывается его трагедия. В трактире звучит исповедь Мармеладова, в трактире раскрывает душу Свидригайлов.

Капиталистический город выступает в произведении как подстрекатель и невидимый участник преступления Раскольникова.

Читатель все время ощущает пульс жизни большого города, с его шумом, движением, с его будничными, но раздирающими душу драмами.

На бульваре Раскольников встречает подвыпившую, опозоренную девочку. На улице исходит кровью обезумевшая Катерина Ивановна, чахоточная, заставляющая своих голодных детей плясать, кривляться перед прохожими. На улице затоптан лошадьми Мармеладов. На площади всенародно кается Раскольников…

«Преступление и наказание».

Рисунок Д. А. Шмаринова. 1956 г.

В романе действуют мелкие чиновники, студенты, торгаши, ростовщики, полицейские, ремесленный люд, пьяницы, проститутки и просто нищие.

В 1907 году А. Г. Достоевская сделала на полях одного экземпляра романа «Преступление и наказание» примечания, раскрывающие некоторые из сокращенных обозначений. Оказалось, что «С-й переулок» — это тот самый Столярный переулок, в котором жил писатель. «К-н мост» — Кокушкин мост через Екатерининский канал, вблизи Сенной; «В-й проспект», «…ский мост» — Вознесенский проспект и Вознесенский мост через Екатерининский канал. «Т-в мост» — Тучков мост, «бесконечный —ой проспект» — Большой проспект Петроградской стороны и т. д.

В «Преступлении и наказании» обрисован центр торговли тогдашнего Петербурга — Сенная площадь, мрачные улицы и переулки, прилегавшие к ней; «канавой» называет Достоевский Екатерининский канал.

Площадь стала называться Сенной еще в 1730 году. Тогда здесь был открыт рынок, где торговали скотом, овсом, дровами и, главным образом, сеном, отсюда и старое название площади — Сенная. Это была тогда глухая окраина. От площади начиналась дорога на Москву.

Долгое время Сенная площадь была местом публичных наказаний. Здесь по указанию господ били плетьми провинившихся крепостных. Н. А. Некрасов писал:

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую,

Ни звука из ее груди,

Лишь бич свистал, играя…

И Музе я сказал: «Гляди!

Сестра твоя родная!»

Во времена Достоевского на Сенной находился главный рынок столицы, который стал настоящим «чревом» Петербурга. Привоз был большой, и на Сенном рынке можно было купить продукты дешевле, чем на других. Народ толпился на площади с раннего утра и до позднего вечера. Торговля велась с возов, вразнос и прямо на земле. Площадь была покрыта отбросами, убиралась она редко, в воздухе пахло гнилью.

До недавнего времени на бывшей Сенной площади, почти на том месте, где сейчас находится станция метро «Площадь Мира», стояла церковь. В народе ее называли когда-то «Спасом на Сенной». Эта церковь была одним из самых богатых храмов Петербурга. Ее посещали купцы, делавшие большие вклады; постоянными прихожанами ее были и бедняки, которых в этой части города жило великое множество. Принимая всяческие подаяния, церковь собирала огромные суммы.

С давних времен на площади расположилось здание бывшего караульного дома — гауптвахты, построенное по проекту архитектора Беретти еще в 1820 году.

Поблизости был Никольский рынок. На Никольской площади высились деревянные навесы, под которыми постоянно толпились люди, ищущие работы. Это была своеобразная биржа труда. Такие же «биржи» находились и в ряде других мест города.

Никольский рынок. Наём прислуги.

Гравюра К. Крыжановского с рисунка Г. Бролинга. 1874 г.

В двух шагах от Сенной находился печально известный в городе Столярный переулок. В газете «Петербургский листок» в 1865 году под ироническим заглавием «Отрадная петербургская статистическая заметка» о нем сообщались такие сведения: «В Столярном переулке находится шестнадцать домов (по восемь с каждой стороны). В этих шестнадцати домах помещается восемнадцать питейных заведений, так что желающие насладиться подкрепляющей и увеселяющей влагой, придя в Столярный переулок, не имеют даже никакой необходимости смотреть на вывески: входи себе в любой дом, даже на любое крыльцо, — везде найдешь вино».

Ф. М. Достоевский, упоминая в своем романе этот переулок, не называет количества питейных заведений, но герой его — Раскольников — каждую ночь просыпается, когда пьяницы с криком расходятся из кабаков по домам.

Салтыков-Щедрин в «Современной идиллии» говорил о том, что Сенная — это единственное место в центре города, где полиция не требует даже «внешней благопристойности».

В этой части Петербурга происходит действие известного романа В. В. Крестовского «Петербургские трущобы». «Вяземская лавра», описанная Крестовским, простиралась от Сенной в сторону Фонтанки, в ней ютились воры, жулики разного рода, бандиты, проститутки.

Садовую улицу, Вознесенский проспект, Гороховую, три Мещанские улицы — Малую, Среднюю и Большую, Столярный и Таиров переулки[4] Достоевский в «Преступлении и наказании» называет «серединными» улицами Петербурга. В них в ту пору проживали часовщики, портные, сапожники, мебельщики, обойщики, слесари, белошвейки и прочий ремесленный люд. Название улиц «Мещанские» характеризовало сословие людей, населявших эту часть города.

Садовая улица была самой оживленной. По ней ходили дилижансы, а в 1863 году была проложена конно-железная дорога. «Бол. Садовая улица могла бы, — писал один из историков Петербурга, — по справедливости назваться народной в том смысле, что здесь главнейший элемент уличной толпы состоит из простонародья разных званий и занятий. Это происходит от того, что Садовая улица с Сенною площадью и лежащими на ней рынками представляет центр торговой деятельности не только городских жителей, но и всех окрестностей столицы. На ней же поэтому находится и самое большое число трактирных, харчевных и распивочных заведений, преимущественно для черного народа. Здесь же, как нигде, развит и уличный мелочной торг на лотках, ларях, балаганах, на выступах цоколей и просто на руках; торг этот — главнее разными предметами первого потребления, а также и невзыскательной простонародной роскоши. Заметим, что в этой же улице, в Ново-Александровском рынке, помещается главный в городе „толкучий торг“, „толкун“ по-простонародному…»

На Садовой, против Екатерингофского проспекта (теперь проспект Римского-Корсакова), находился Юсупов сад, сохранившийся до наших дней. Необширный и не особенно густой, с прудом посредине, украшенным фонтаном, этот сад летом всегда бывал битком набит публикой. Зимой речной яхт-клуб устраивал здесь на пруду свой, закрытый для широкой публики каток.

Ф. М. Достоевский хорошо знал район Сенной площади, здесь он жил сам, здесь он поселил и героев своего знаменитого романа, нарисовав почти документально точную картину жизни бедняков.

Сенная площадь.

Фотография 1860-х гг.

Вот Раскольников, возвращаясь к себе домой после мучительного сна в кустах на Петровском острове, направился к Сенной площади. «Было около девяти часов, когда он проходил по Сенной. Все торговцы на столах, на лотках, в лавках и в лавочках запирали свои заведения или снимали и прибирали свой товар и расходились по домам, равно как и их покупатели. Около харчевен в нижних этажах, на грязных и вонючих дворах домов Сенной площади, а наиболее у распивочных, толпилось много разного и всякого сорта промышленников и лохмотников… Тут лохмотья не обращали на себя ничьего высокомерного внимания, и можно было ходить в каком угодно виде, никого не скандализируя». Раскольников — один из этой толпы. «Он был до того худо одет, что иной даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу…»

Проходя мимо торговцев нитками, тесемками, ситцевыми платками, «у самого К-ного переулка, на углу», он неожиданно для себя услышал разговор, из которого узнал, что «завтра, ровно в семь вечера», старуха-ростовщица «останется дома одна». Эта встреча с мещанином, бабой — его женой и с сестрой процентщицы — Лизаветой стала для него решающей.

Сохранились свидетельства, по которым можно судить, каким было петербургское лето 1865 года, описанное Достоевским в романе. Газеты сообщали о том, что июнь в Петербурге был холодным, а июль невыносимо жарким. Зной после холодов был еще тягостнее. Сотрудник «Петербургского листка» в одном из номеров жалуется: «Жара невыносимая (сорок градусов на солнце), духота, зловоние из Фонтанки, каналов и ночных ящиков, оглушительная трескотня экипажей, пыль не столбом, а целым облаком над всем Петербургом от неполиваемой мостовой; известковая пыль от чистки штукатурки наружных стен домов днем, от разгрузки и развозки извести с каналов и Фонтанки ночью; серая от толстого слоя пыли зелень скверов и садов и т. д., — вот что представляет из себя Северная Пальмира уже более двух недель».

Сборщик мусора.

Фотография 1870-х гг.

Угнетающее впечатление оставляла и Сенная площадь. «Сенная, — писал фельетонист той же газеты, — удобопроходима только для потерявших обоняние: бараки с преющими рогожами, с гниющей парусиной, с грязными проходцами между балаганов, наваленных разными испортившимися продуктами… Жалок бывает иногда при бурной погоде петербургский дачник, но во сколько раз несчастнее его петербуржец, поставленный в необходимость провести лето в городе, где со всех сторон его охватывает пыль, духота, зловоние». В шестидесятых годах в Петербурге еще не было водопровода, питьевую воду брали водовозы из рек и каналов в центре города. В некоторых дворах имелись колодцы, но «что за вода в этих колодцах, трудно вообразить себе: цвет ее подходит к цвету пива», — утверждал «Петербургский листок».

Подносчики воды.

Фотография 1870-х гг.

Сравнивая эти свидетельства с описаниями в романе, убеждаешься, что современники Достоевского не случайно воспринимали многие страницы романа как точное, почти «физиологическое» описание петербургского лета 1865 года.

В июльские жары Родион Раскольников бродит по улицам города. Духота летней столицы физически мучит его. Раскольникову несколько раз становится дурно. «На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу… Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины… Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг…» Запахи из «канавы», из дворов, с помоек и черных лестниц, пыль и духота мутят сознание Раскольникова, не дают ему возможности вырваться из плена кошмарных мыслей.

Неоднократно упоминается в романе Юсупов сад. Направляясь к старухе и «проходя мимо Юсупова сада», Раскольников «даже очень было занялся мыслью об устройстве высоких фонтанов и о том, как бы они хорошо освежали воздух на всех площадях. Мало-помалу он перешел к убеждению, что если бы распространить Летний сад на все Марсово поле и даже соединить с дворцовым Михайловским садом, то была бы прекрасная и полезнейшая для города вещь». Мысли о благоустройстве города волновали тогда многих петербуржцев и самого автора романа.

В Юсупов сад любил заходить друг Раскольникова — Разумихин. Этот сад называет Раскольников в разговоре со Свидригайловым.

Весь роман пронизан деталями и сценами жизни Петербурга: «По старой привычке, обыкновенным путем своих прежних прогулок, он прямо направился на Сенную. Не доходя до Сенной, на мостовой, перед молочною лавкой стоял молодой черноволосый шарманщик и вертел какой-то весьма чувствительный романс. Он аккомпанировал стоявшей впереди его на тротуаре девушке лет пятнадцати, одетой как барышня, в кринолине, в мантильке, в перчатках и в соломенной шляпке с огненного цвета пером; все это было старое и истасканное. Уличным, дребезжащим, но довольно приятным и сильным голосом она выпевала романс, в ожидании двухкопеечника из лавочки. Раскольников приостановился рядом с двумя-тремя слушателями, послушал, вынул пятак и положил в руку девушке…»

Шарманщик.

Фотография 1870-х гг.

Бесцельно бродя по городу, Раскольников забрел в Таиров переулок и повел здесь беседу с «девицами»: «Миновав площадь, он попал в переулок… Он и прежде проходил часто этим коротеньким переулком, делающим колено и ведущим в Садовую. В последнее время его даже тянуло шляться по всем этим местам, когда тошно становилось, „чтоб еще тошнее было“… Тут есть большой дом, весь под распивочными и прочими съестно-выпивательными заведениями; из них поминутно выбегали женщины, одетые, как ходят „по соседству“ — простоволосые и в одних платьях. В двух-трех местах они толпились на тротуаре группами, преимущественно у сходов в нижний этаж, куда по двум ступенькам можно было спускаться в разные весьма увеселительные заведения. „Не зайти ли? — подумал он. — Хохочут спьяну. А что ж, не напиться ли пьяным?“»

Эта встреча — как пишет современный исследователь — вызывает у Раскольникова мысль о том, как в обществе «обессмыслена человеческая жизнь, какой ужасной, позорной ценой приходится платить» за жалкое существование.

Во время своих скитаний по городу он заходит и на Забалканский (ныне Московский) проспект, туда, где между Сенной площадью и Фонтанкой стоят дома печально знаменитой «Вяземской лавры», в которой находило приют все жалкое, больное и преступное Петербурга. В одном из домов Вяземского — во втором по Забалканскому проспекту — находился трактир, которому Достоевский в «Преступлении и наказании» дает название «Хрустальный дворец».

Полет воздушного шара из сада Заведения искусственных минеральных вод 8 июля 1852 г.

Рисунок из альбома В. Тимма. 1852 г.

В «Хрустальном дворце» состоялась встреча Раскольникова со Свидригайловым, там же произошла и его ссора с другом — Разумихиным. В «Хрустальный дворец» Раскольников заходит, чтобы посмотреть газеты: он с трепетом отыскивает в них сообщение об убийстве старухи-процентщицы.

Газеты пестрят перед его глазами рекламными и хроникальными сообщениями о лилипутах, которых ловкие дельцы выдавали тогда за последних представителей индейского племени ацтеков, о загородном увеселительном саде «Минеральные воды», в просторечии «Минерашки», хозяин которого, некий Излер, увеселял публику фейерверками и иллюминациями, о пожарах, убийствах, грабежах и других происшествиях. «Раскольников уселся и стал отыскивать: „Излер — Излер — Ацтеки — Ацтеки — Излер — Бартола — Массимо — Ацтеки — Излер… Фу, черт! а, вот отметки: провалилась с лестницы — мещанин сгорел с вина — пожар на Песках — пожар на Петербургской — еще пожар на Петербургской…“ Он отыскал, наконец, то, чего добивался…»

Вид сада в Заведении искусственных минеральных вод в бенефис И. И. Излера, 8 июля 1852 г.

Рисунок из альбома В. Тимма. 1852 г.

Недалеко от «Хрустального дворца» находилась и та распивочная, где Раскольников услышал грустную повесть Мармеладова о его судьбе.

В романе Достоевский с большей или меньшей точностью называет адреса почти всех действующих лиц. Адреса указываются буквально с первых строк романа. «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С—м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К—ну мосту». Так вводится в роман его главный герой — Раскольников. Переулок, в котором живет Раскольников, — Столярный, а мост, к которому он идет, до сих пор называют Кокушкиным.

В бывшем Столярном переулке по сей день можно найти несколько зданий, которые почти точно соответствуют описаниям «дома Раскольникова». Это и дом Олонкина, и дом Евреинова, и дом Скуридина (в 1820-е годы принадлежавший Шилю). Но больше всего на «дом Раскольникова» походит все-таки здание на углу бывших Средней Мещанской и Столярного переулка. Теперь это дом № 19 по Гражданской улице.

«Дом Раскольникова». Гражданская ул., 19.

Фотография. 1969 г.

Раскольников ютится в комнатушке, похожей на «каюту», «шкаф» или даже «гроб». «Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку… помещалась одною лестницей ниже… и каждый раз при выходе на улицу ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу… Он бросился к двери, — рассказывается далее в романе, — прислушался, схватил шляпу и стал сходить свои тринадцать ступеней, осторожно, неслышно, как кошка. Предстояло самое важное дело — украсть топор».

В «доме Раскольникова» со двора можно и теперь найти лестницу, где в последний этаж действительно ведут «тринадцать ступеней», упоминаемых в романе «Преступление и наказание».

Спустившись вниз, Раскольников бесцельно останавливается под воротами дома, прямо против отворенной каморки дворника. «Вдруг он вздрогнул. Из каморки дворника, бывшей от него в двух шагах, из-под лавки направо, что-то блеснуло ему в глаза… Он осмотрелся кругом — никого. На цыпочках подошел он к дворницкой, сошел вниз по двум ступенькам… бросился стремглав на топор (это был топор) и вытащил его из-под лавки, где он лежал между двумя поленами; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул в карманы и вышел из дворницкой; никто не заметил!» В доме и сейчас еще существуют помещения бывшей дворницкой с двумя, именно с двумя ступеньками вниз.

Встанем на перекрестке у «дома Раскольникова» или у дома Олонкина, где жил писатель, и посмотрим но сторонам. Для Петербурга с его проспектами, площадями и великолепными набережными улицы здесь необычные. Они узкие, короткие, и, куда бы вы ни посмотрели, ваш взгляд всюду упирается в серую стену, в тупик. Тех, кто застраивал эту часть города, видимо, не волновали вопросы удобства или красоты. Застраивалась каждая пядь земли. Каждый купленный участок должен был приносить максимальный доход. Единственным требованием владельцев к строителям было приспособить дом к наиболее плотному заселению жильцами, выжать как можно больше квартирной платы. Тупики, темные углы, непроницаемые, гладкие серые стены, характерные для такой застройки, окружают и живущих здесь героев Достоевского в его романе, напоминая о «тупиках» и безнадежности всего их существования.

Три раза Раскольников ходил к дому старухи-процентщицы на «канаве»: «Идти ему было немного, он даже знал, сколько шагов от ворот его дома, ровно семьсот тридцать». Дом старухи был «преогромнейший», одной стеной он выходил на «канаву», другой в …—ю улицу. «Дом стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками — портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома… Много окон, выходивших на этот огромный квадратный двор, было отперто в эту минуту, но он не поднял головы — силы не было. Лестница к старухе была близко, сейчас из ворот направо. Он уже был на лестнице… Но вот и четвертый этаж…»

«Дом процентщицы» сохранился. Им считается дом № 104 по каналу Грибоедова. Он угловой и по Средней Подьяческой имеет № 15.

«Дом процентщицы». Наб. канала Грибоедова, 104.

Фотография. 1969 г.

Вот Раскольников, подавленный и растерянный, не знает, куда ему девать вещи, взятые у убитой старухи: «Он бродил по набережной Екатерининского канала уже с полчаса, а может, и более, и несколько раз посматривал на сходы в канаву, где их встречал. Но и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов, и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены, и везде люди так и кишат… А ну как футляры не утонут, а поплывут? Да и конечно так. Всякий увидит… Наконец, пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее… Выходя с В—го проспекта на площадь, он вдруг увидел налево вход во двор, обставленный совершенно глухими стенами. Справа тотчас же по входе в ворота, далеко во двор тянулась глухая небеленая стена соседнего четырехэтажного дома…» Видимо, это двор нескольких домов по Вознесенскому проспекту — теперь № 3—5 на проспекте Майорова. «Оглядевшись еще раз… заметил он большой неотесанный камень, примерно, может быть, пуда в полтора весу… Он нагнулся к камню, схватился за верхушку его крепко, обеими руками, собрал все свои силы и перевернул камень. Под камнем образовалось небольшое углубление: тотчас же стал он бросать в него всё из кармана… Затем он снова схватился за камень, одним оборотом перевернул его на прежнюю сторону, и он как раз пришелся на свое прежнее место… Ничего не было заметно. Тогда он вышел и направился к площади».

В романе говорится, что вблизи дома Раскольникова находилась и полицейская контора, где следователь Порфирий Петрович допрашивал Раскольникова. «Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж… Раскольников прошел прямо на —ский мост, стал на средине, у перил… В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах… Войдя под ворота, он увидел направо лестницу… „Войду, стану на колена и всё расскажу…“ — подумал он, входя в четвертый этаж».

На плане Петербурга, составленном в 1849 году большим знатоком города Н. Цыловым, съезжий дом в районе Сенной площади — «полицейская контора» — отмечен на углу Садовой и Большой Подьяческой улиц. В адресной книге Петербурга за 1862 год этот дом значится по Большой Подьяческой улице под № 26. Здание сохранилось по сей день и под тем же номером.

В двух шагах от «дома Раскольникова» живет Соня Мармеладова — в квартире портного Капернаумова, «на канаве у —ского моста».

Мы читаем в романе, что Соня, выйдя от Раскольникова, дважды поворачивает «направо» и выходит на «канаву». Путь ее лежит по Столярному переулку к Сенной площади, на Екатерининский канал, в сторону Вознесенского моста. Так сам текст позволяет расшифровать адрес героини.

До нашего времени на канале Грибоедова, на углу Казначейской улицы, неподалеку от Вознесенского моста, стоит дом № 73, который соответствует описанию Достоевского и считается «домом Сони». Один фасад этого дома выходит на набережную, другой под тупым углом — на Казначейскую. Еще до недавнего времени «дом Сони» был в три этажа и сохранял светло-зеленую окраску. Теперь в здании надстроен четвертый этаж, оно желтого цвета.

Обратимся к роману и последуем за его героем: «Раскольников пошел прямо к дому на канаве, где жила Соня. Дом был трехэтажный, старый и зеленого цвета. Он доискался дворника и получил от него неопределенные указания, где живет Капернаумов портной. Отыскав в углу на дворе вход на узкую и темную лестницу, он поднялся, наконец, во второй этаж и вышел на галерею, обходившую его со стороны двора…

— Кто тут? — тревожно спросил женский голос.

— Это я… к вам, — ответил Раскольников и вошел в крошечную переднюю. Тут на продавленном стуле, в искривленном медном подсвечнике стояла свеча.

—Это вы! Господи! — слабо вскрикнула Соня и стала, как вкопанная».

Жилище Сони так же мрачно и убого, как и жилище Раскольникова. «Сонина комната походила как будто на сарай, имела вид весьма неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое. Стена с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось, отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при слабом освещении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол был уже слишком безобразно тупой. Во всей этой большой комнате почти совсем не было мебели… Желтоватые, обшмыганные и истасканные обои почернели по всем углам; должно быть, здесь бывало сыро и угарно зимой. Бедность была видимая…»

Уродливость и нищета комнаты еще более подчеркивают трагическое уродство жизни Сони Мармеладовой: «Ей три дороги, — думал он: — броситься в канаву, попасть в сумасшедший дом, или… или, наконец, броситься в разврат, одурманивающий ум и окаменяющий сердце».

Семья Мармеладовых живет вблизи «канавы», неподалеку от Сенной, в «доме Козеля, немца». Разумихин, друг Родиона Раскольникова, проживает на Васильевском острове у самого Тучкова моста, в четырехэтажном доме.

Екатерининский канал. Каланча над «полицейским домом» на углу Садовой и Большой Подъяческой улиц.

Фотография 1860-х гг.

Достоевский указывает и местожительство Свидригайлова. «Я ведь от вас очень недалеко стою», — сообщает Свидригайлов Раскольникову. Писатель поселил Свидригайлова в одном доме с Соней Мармеладовой.

«Соня вышла на канаву». Какой-то незнакомец пошел вслед, не спуская с нее глаз. «Дойдя до своего дома, Соня повернула в ворота, он за ней и как бы несколько удивившись. Войдя во двор, она взяла вправо, в угол, где была лестница в ее квартиру… Она прошла в третий этаж, повернула в галерею и позвонила в девятый нумер, на дверях которого было написано мелом: Капернаумов портной. „Ба!“ — повторил опять незнакомец, удивленный странным совпадением, и позвонил рядом в восьмой нумер. Обе двери были шагах в шести одна от другой». Зная теперь, что Соня — его соседка, Свидригайлов подслушивает из своей квартиры ее разговор с Раскольниковым.

Точно и подробно обрисован в романе последний путь Свидригайлова с Васильевского острова на Петербургскую сторону, по Большому проспекту почти до конца его и потом обратно до Съезжинской.

А. Г. Достоевская, расшифровывая сокращенные названия улиц в романе «Преступление и наказание», пишет: «Эта местность была хорошо известна Феодору Михайловичу, так как сестра его, Александра Михайловна Голеновская (по второму мужу Шевякова), владела домом на Большом проспекте близ Каменноостровского, и Феодор Михайлович, приезжая к ней, всегда тяготился „бесконечностью“ Большого проспекта, тогда еще довольно пустынного и застроенного мелкими деревянными домишками».

Свидригайлов «ровнехонько в полночь, переходил через —ков мост по направлению на Петербургскую сторону.

Дождь перестал, но шумел ветер. Он начинал дрожать и одну минуту с каким-то особенным любопытством и даже с вопросом посмотрел на черную воду Малой Невы. Но скоро ему показалось очень холодно стоять над водой: он повернулся и пошел на —ой проспект. Он шагал по бесконечному —ому проспекту уже очень долго…». Свидригайлов ходил прощаться со своей невестой, которая жила на Васильевском острове «за Третьей линией на Малом проспекте». Эту гнилую петербургскую ночь Свидригайлов проводит в неопрятной гостинице «Андрианополь» на Петербургской стороне.

Из серии «Петербургские зимние типы. 1869 г.».

Гравюры Л. Серякова с рисунков С. Александровского.

Наутро он отправился в путь. «Молочный, густой туман лежал над городом. Свидригайлов пошел по скользкой, грязной деревянной мостовой к Малой Неве… Холод и сырость прохватывали все его тело, и его стало знобить… Вот уже кончилась деревянная мостовая… Высокая каланча мелькнула ему влево. „Ба! — подумал он, — да вот и место, зачем на Петровский?“ — и поворотил в —скую. Тут-то стоял большой дом с каланчой… Свидригайлов спустил курок…» Так на углу Большого проспекта и Съезжинской улицы, у «большого дома с каланчой», Свидригайлов окончил счеты с жизнью.

Дом с каланчой, указанный в романе, — это полицейский дом Петербургской стороны — «съе́зжая». Отсюда пошло и название улицы, примыкающей к Большому проспекту, сохранившееся и поныне, — Съезжинская. В книге «Описание улиц СПБ и фамилии домовладельцев к 1863 году» этот дом на Съезжинской значится под № 2. В перестроенном виде он и теперь существует под этим номером.

Из серии «Петербургские зимние типы. 1869 г.».

Гравюры Л. Серякова с рисунков С. Александровского.

Смешивая художественный вымысел с документально точными деталями (будь то погода, облик домов и улиц, жизнь города и т. д.), Достоевский достигал поразительного эффекта свежести, достоверности своего повествования. Оно должно было дышать особой злободневностью для современников, будто все, что происходит в романе, было совсем недавно, может быть вчера, а может быть, и сейчас происходит вокруг.

Из серии «Петербургские зимние типы. 1869 г.».

Гравюры Л. Серякова с рисунков С. Александровского.

Тот же прием «сиюминутности» свойствен и роману «Идиот», написанному вслед за «Преступлением и наказанием», в период жизни писателя за границей с апреля 1867 года по июль 1871 года.

История двух петербургских генеральских семей позволила развернуть картину жизни русского общества шестидесятых — семидесятых годов прошлого века и правдиво раскрыть некоторые социальные процессы, идущие в ней.

Роман (или поэма, как называл его иногда автор) пронизан отголосками событий «текущей», по выражению самого Достоевского, общественной жизни. В нем затрагиваются в той или иной мере вопросы суда, адвокатуры, уголовных преступлений, ростовщичества, строительства железных дорог и многое другое, что волновало тогда общественность Петербурга и всей России.

В отличие от романа «Преступление и наказание» герои романа-поэмы «Идиот» живут в аристократических кварталах и особняках города, в купеческих домах-твердынях, содержат любовниц, ищут богатых невест. Но и здесь, в этом Петербурге — «городе пышном», разыгрываются трагедии, обусловленные уродливостью строя, уродливостью отношений между людьми.

Действие романа сосредоточивается в столице и в модной дачной местности близ нее — в Павловске.

Вокзал в Павловском парке.

Рисунок из альбома В. Тимма. 1852 г.

Достоевский опять указывает адреса своих героев. Генерал Епанчин живет в собственном доме, несколько в стороне от Литейной, ближе к собору Спаса Преображения. Кроме этого дома, пять шестых которого отдаются внаем, генерал Епанчин имеет еще огромный дом на Садовой, приносящий тоже «чрезвычайный доход». Под самым Петербургом у него есть «весьма выгодное и значительное поместье», в Петербургском уезде — «какая-то фабрика». Не случайно генерал Епанчин живет в Литейной части. Здесь селились петербургская знать, дворянство, разбогатевшие дельцы.

Недалеко от Литейной, рассказывается в романе, находилась «плохонькая» гостиница, в которой князь Мышкин «занял две небольшие комнаты, темные и плохо меблированные…».

Далее в романе выясняется и место жительства Настасьи Филипповны: «У Большого театра, дом Мытовцовой, почти тут же, на площади, в бельэтаже…»

Упомянуты в «Идиоте» и Пески, бывшие Рождественские (теперь Советские) улицы, населенные в прошлом веке по преимуществу чиновниками. На одной из Рождественских находится дом Лебедева — дельца, к которому отправляется Мышкин. «В одной из Рождественских улиц он скоро отыскал один небольшой деревянный домик. К удивлению его, этот домик оказался красивым на вид, чистеньким, содержащимся в большом порядке, с палисадником, в котором росли цветы…» — такого рода зарисовки помогают читателю представить себе Петербург времен Достоевского.

Деталями городской жизни, указаниями улиц, районов пронизано все повествование.

Мышкин, бродя по городу, заходит в Летний сад, где «около семи часов» вечера было пусто как обычно, забредает на «дебаркадер Царскосельской железной дороги», отправляется в Павловск, где у Епанчиных «была роскошная дача, во вкусе швейцарской хижины, изящно убранная со всех сторон цветами и листьями. Со всех сторон ее окружал небольшой, но прекрасный цветочный сад». Дача, очевидно, находилась в районе Садовой улицы (теперь улица Революции), вблизи парка. На этой улице, в старой церкви (реально существующей, построенной архитектором Кваренги), было назначено венчанье Настасьи Филипповны и князя Мышкина. Снимала Настасья Филипповна «небольшой неуклюжий домик» в одной из Матросских улиц (ныне Краснофлотские). Упоминается в романе и знаменитый Павловский вокзал, или курзал, построенный архитектором А. И. Штакеншнейдером: «В Павловском вокзале по будням, как известно, и как все, по крайней мере, утверждают, публика собирается „избраннее“, чем по воскресеньям и по праздникам, когда наезжают „всякие люди“ из города. Туалеты не праздничные, но изящные. На музыку сходиться принято. Оркестр, может быть, действительно лучший из наших садовых оркестров, играет вещи новые. Приличие и чинность чрезвычайные, несмотря на некоторый общий вид семейственности и даже интимности. Знакомые, всё дачники, сходятся оглядывать друг друга. Многие исполняют это с истинным удовольствием и приходят только для этого; но есть и такие, которые ходят для одной музыки».

На музыкальной площадке курзала, перед оркестром, на виду у всех Настасья Филипповна ударила хлыстом оскорбившего ее офицера.

Трагическая развязка романа происходит в Петербурге, на Гороховой улице, «неподалеку от Садовой», в собственном доме купца Рогожина. Туда приходит князь Мышкин, там Рогожин убивает Настасью Филипповну.

«Домом Рогожина» до сих пор считался дом на улице Дзержинского под № 33. Но описанию в романе соответствует еще более дом № 41. Дом, читаем мы, «был большой, мрачный, в три этажа, без всякой архитектуры, цвета грязно-зеленого. Некоторые, очень, впрочем, немногие дома в этом роде, выстроенные в конце прошлого столетия, уцелели именно в этих улицах Петербурга (в котором все так скоро меняется) почти без перемены. Строены они прочно, с толстыми стенами и с чрезвычайно редкими окнами; в нижнем этаже окна иногда с решетками. Большей частью внизу меняльная лавка. Скопец, заседающий в лавке, нанимает вверху. И снаружи, и внутри как-то негостеприимно и сухо, все как будто скрывается и таится, а почему так кажется по одной физиономии дома — было бы трудно объяснить. Архитектурные сочетания линий имеют, конечно, свою тайну. В этих домах проживают почти исключительно одни торговые. Подойдя к воротам и взглянув на надпись, князь прочел: „Дом потомственного почетного гражданина Рогожина“».

В написанном за границей романе «Вечный муж» перед нами снова проходят картины Петербурга; они придают повествованию тот колорит, которым проникнуто все творчество художника — социолога столицы.

Редакция и типография

Возвратясь в Петербург, Достоевские прожили два дня в Коммерческой гостинице на Большой Конюшенной (ныне улица Желябова), а затем переехали в меблированные комнаты вблизи Юсупова сада, на Екатерингофском проспекте (ныне проспект Римского-Корсакова, дом 3). Они заняли номер из двух комнат в третьем этаже. «Мы выбрали эту местность с той целью, — пишет Анна Григорьевна, — чтобы наша девочка жаркие июльские и августовские дни могла проводить в Юсуповом саду, который находился от нас в двух шагах». Дом этот сохранился по сей день, современный его облик тот же. Это обычное здание с мансардой. Видимо, здесь 16 июля 1871 года у Достоевских родился сын Федор.

Из меблированных комнат в конце июля 1871 Года писатель с семьей переехал в дом Архангельской, вблизи Технологического института, на Серпуховской улице под № 15. Ныне его не существует. Известно только, что он стоял на участке между современными домами № 13 и № 17. Там Достоевские провели зиму 1871/72 года. Квартира на Серпуховской состояла из четырех комнат и была обставлена мебелью, взятой в кредит.

Здесь художник В. Г. Перов в апреле — мае 1872 года по заказу П. М. Третьякова написал портрет Достоевского. Прежде чем начать работу, Перов ежедневно в течение недели бывал у писателя, наблюдал Федора Михайловича, беседовал с ним, вызывал на споры.

Когда всматриваешься в это изображение Достоевского, невольно приходит на память другой портрет — литературный, сделанный писательницей В. В. Тимофеевой (О. Починковской): «Это был очень бледный, землистой болезненной бледностью, немолодой, очень усталый или больной человек, с мрачным, изнуренным лицом, покрытым, как сеткой, какими-то необыкновенно выразительными тенями от напряженно сдержанного движения мускулов. Как будто каждый мускул на этом лице с впалыми щеками и широким возвышенным лбом одухотворен был чувством и мыслью. И эти чувства и мысли неудержимо просились наружу, но их не пускала железная воля этого тщедушного и плотного в то же время, с широкими плечами, тихого и угрюмого человека. Он был весь точно замкнут на ключ — никаких движений, ни одного жеста, только тонкие, бескровные губы нервно подергивались, когда он говорил». Тимофеева была знакома с Достоевским в 1873—1874 годах, тесно общалась с ним в работе как корректор типографии. Точность ее впечатлений подтверждается и работой Перова. По словам Анны Григорьевны Достоевской, Перов запечатлел «минуту творчества» писателя.

Ф. М. Достоевский.

Портрет работы В. Г. Перова. 1872 г.

Из квартиры на Серпуховской Достоевские уезжают на дачу в Старую Руссу, а с сентября 1872 года, вернувшись в Петербург, поселяются в доме генерала Мевеса во Второй роте Измайловского полка. Дом сохранился до наших дней, его современный адрес — 2-я Красноармейская улица, 11. Здесь в глубине двора когда-то находился «флигелек», на втором этаже которого писатель прожил до зимы 1873 года. Но этот «флигелек», как называл его один из друзей писателя, не сохранился.

Квартира Достоевского в доме Мевеса состояла из пяти небольших, удобно расположенных комнат и гостиной в три окна. Кабинет Федора Михайловича находился вдали от комнат детей. Это была, по словам современника, «бедная угловая комнатка», которую трудно было назвать кабинетом.

Там «прямо у окна стоял простой старый стол, на котором горели две свечи, лежало несколько газет и книг… старая, дешевая чернильница, жестяная коробка с табаком и гильзами. У стола — маленький шкаф, по другой стене рыночный диван, обитый плохим красноватым репсом… Затем несколько жестких стульев, еще стол, и больше ничего» — таким видел кабинет Достоевского молодой тогда писатель Всеволод Соловьев, сын крупного ученого-историка С. М. Соловьева. Он писал о Достоевском: «По привычке он работал ночью, засыпал часов в семь утра и вставал около двух. Я заставал его обыкновенно в это время в его маленьком, мрачном и бедном кабинетике. Он сидел перед маленьким письменным столом, только что умывшись и причесавшись, в старом пальто, набивая свои толстые папиросы, курил их одну за другою, прихлебывая крепчайший чай или еще более крепкий кофе. Почти всегда я заставал его в это время в самом мрачном настроении духа. Это сейчас же было видно: брови сдвинуты, глаза блестят, бледное, как воск, лицо, губы сжаты».

«Встречая гостя, Достоевский молча и мрачно протягивал ему руку и сейчас же принимал такой вид, как будто совсем даже и не замечает его присутствия. Но гость, если он хорошо знал писателя, не обращал на это внимания, спокойно усаживался, закуривал папиросу и брал в руки первую попавшуюся книгу.

Молчание продолжалось довольно долго, и только время от времени, отрываясь от набивания папиросок или просматривания газеты, писатель искоса поглядывал на посетителя, раздувал ноздри и тихонько крякал. В такие минуты было трудно удержаться от улыбки. Федор Михайлович выжидал, когда гость заговорит, но бывало, что упрямство гостя побеждало. Тогда хозяин откладывал газету и обращал к пришедшему свое милое, изо всех сил старавшееся казаться злым, лицо.

— Разве так делают порядочные люди? — сквозь зубы говорил он, — пришел, взял книгу, сидит и молчит!..

— А разве так порядочные люди принимают своих посетителей? Едва протянул руку, отвернулся и молчит!

Достоевский улыбался и в знак примирения протягивал свои папиросы… Когда он делался ласковым, то привлекал к себе неотразимо. В таком настроении он часто повторял слово „голубчик“, которое в его устах было необыкновенно милым и задушевным.

— Постойте, голубчик! — часто говорил он, останавливаясь среди разговора.

Он подходил к своему маленькому шкафику, отворял его и вынимал различные сласти: жестянку с королевским черносливом, свежую пастилу, изюм, виноград. Он ставил все это на стол и усиленно приглашал хорошенько заняться этими вещами, он был большой лакомка».

Вс. Соловьев был начинающим автором исторических повестей и романов. Достоевский, симпатизировавший молодому писателю, ввел его в литературный салон князя Мещерского.

С князем Вл. П. Мещерским — консервативным журналистом, автором ряда великосветских романов, человеком, имевшим большие связи при дворе, — Достоевский познакомился осенью 1871 года на одном из литературных вечеров. Мещерский жил тогда вблизи Невского, в начале Николаевской улицы (ныне улица Марата, 9).

Мещерского посещали писатели Ап. Майков, Вс. Крестовский, Н. С. Лесков; естествоиспытатель и публицист, бывший петрашевец Н. Я. Данилевский; Н. Н. Страхов — философ, критик, естественник по образованию, ярый противник материализма и революционной демократии; Т. И. Филиппов — общественный деятель и литератор, убежденный реакционер; М. Н. Катков — реакционный публицист и журналист, издатель «Русского вестника».

Центральной фигурой литературных «сред» Мещерского был К. П. Победоносцев — лидер дворянской реакции, член Государственного совета, а позже — обер-прокурор Святейшего синода. Поборник неограниченного самодержавия, опорой его он считал православную церковь. Вся общественная жизнь, светская власть, школа, искусство, высшее образование должны быть подвластны церкви, утверждал он, проявляя крайнее мракобесие. Умный, хитрый и холодный Победоносцев оценил влияние романов, публицистики, а также самой личности Достоевского на общество, и всячески стремился воздействовать на писателя силой своих убеждений и использовать его имя, талант и популярность в интересах реакции.

Начало семидесятых годов в России было временем наступления капитализма. В стране происходила ломка: по словам Л. Н. Толстого, замечательно истолкованным В. И. Лениным, в России «все переворотилось и только укладывается». Вместе с крепостным правом в стране рухнули все устои старого порядка, а новый, буржуазный порядок, хотя еще и не устоявшийся, давил особенно жестоко, неся с собой неисчислимые бедствия простому народу. Но это был и период дальнейшего роста революционного движения. В России назревала новая революционная ситуация.

Реакционно настроенные писатели приняли деятельное участие в борьбе против революционных настроений. В «антинигилистических» романах Б. М. Маркевича, в произведениях Н. С. Лескова «На ножах» и «Некуда» и других социалисты были представлены себялюбцами, интриганами, карьеристами и даже помешанными.

В это время Достоевский в доме Мевеса закончил работу над романом «Бесы» (1872 г.), начатым еще за границей.

В «Бесах» есть страницы, достойные таланта великого писателя. В романе зло высмеиваются либералы, чиновничество, губернская администрация. Есть страницы, где говорится о боли и обиде «маленьких людей». Но в целом «Бесы» прозвучали как пасквиль на революционное движение и на прогрессивных деятелей России. Кроме того, роман содержал богословские рассуждения о бытии бога, о «богочеловеке» и «человекобоге». Массы читателей отшатнулись от Достоевского. Писатель же еще более сблизился со своими новыми «друзьями» из реакционных придворных кругов.

В январе 1873 года в первом номере петербургской газеты «Голос» появилось сообщение о том, что редактор журнала «Гражданин» Ф. М. Достоевский «принимает ежедневно от 2-х до 4-х часов, кроме субботы и воскресенья».

Еженедельный политический и литературный газета-журнал «Гражданин» был основан в 1872 году и являлся собственностью князя Мещерского. Журнал был органом придворных группировок великого князя Николая Николаевича и наследника престола — будущего Александра III. В «Гражданине» сотрудничали А. Н. Майков, Ф. И. Тютчев, Н. Н. Страхов, Б. М. Маркевич, одним из главных сотрудников журнала был К. П. Победоносцев.

Согласие Достоевского редактировать этот журнал частично было вызвано необеспеченностью писателя, для которого редакторские три тысячи рублей в год и плата за статьи стали источником существования. Приданое жены, отданное перед отъездом за границу в залог, пропало из-за неуплаты процентов. Гонорар, полученный за роман «Бесы», ушел целиком на погашение долгов.

Но главная причина была в другом. Приняв на себя обязанность редактора, Ф. М. Достоевский в феврале 1873 года разъяснял в письме историку М. П. Погодину: «Моя идея в том, что социализм и христианство — антитезы. Это бы и хотелось мне провести в целом ряде статей». Берясь за редактирование журнала, Достоевский был всецело захвачен мыслью продолжать в прямой публицистической форме проповедь своих взглядов и верований.

«Бесы», близость к Мещерскому и Победоносцеву, редакторство в «Гражданине» определили его место в общественно-политической жизни. Он оказался среди тех, кто открыто и активно выступал против передовой мысли, против революционной демократии.

Прогрессивная печать осудила Достоевского за участие в «Гражданине». С болью откликнулась на согласие Достоевского занять пост редактора консервативного, монархического журнала и молодежь. Писательница В. В. Тимофеева вспоминала: «…новый роман Достоевского казался нам тогда уродливой карикатурой, кошмаром мистических экстазов. А то, что автор „Бесов“ принял редакторство в „Гражданине“ — окончательно восстановило против него многих из прежних его почитателей и друзей». «Но ведь тот же Достоевский, — продолжает Тимофеева, — так волшебно и сладостно расширял нам сердце и мысли!.. Он пронизал нам душу состраданием ко всему страдающему, нам сделалось тесно в семье, и все больное, забитое и приниженное стало нам близко и родственно…» Отношение передовых людей к Достоевскому все более усложнялось. Писатель болезненно переживал их критику и критику молодежи.

Редакция журнала «Гражданин» помещалась сначала в квартире издателя В. П. Мещерского на Николаевской улице, а потом, с 1873 года, в квартире секретаря редакции В. Ф. Пуцыковича, на Невском проспекте, в доме № 77, квартире 8.

Печатался журнал в типографии Траншеля, которая находилась на углу Невского проспекта и Владимирской улицы. Дом, в котором была эта типография,сохранился, по Невскому проспекту он имеет № 47. Здесь находится кинотеатр «Титан».

В. В. Тимофеева в начале семидесятых годов служила корректором в типографии Траншеля. Она принадлежала по своим взглядам к кругу радикальной демократии, группировавшейся вокруг «Отечественных записок», и в ту пору вела в журнале «Искра», который издавался поэтом и публицистом В. С. Курочкиным, отдел бытовой хроники. Ее руководителем был сотрудник «Отечественных записок» публицист Н. А. Демерт.

Тимофеева хорошо знала Г. И. Успенского, поэта и публициста Н. С. Курочкина, брата издателя «Искры», и других лиц, связанных с «Отечественными записками».

В течение целого года, за одним столом, при свете одной лампы работала она в типографии с Достоевским. Молодая девушка гордилась тем, что помогает знаменитому писателю в работе. «С радостным трепетом заслышишь, бывало, его шаги в наборной… Потом нетерпеливо ждешь его появления… И когда увидишь в дверях слегка сутулую фигуру в пальто и калошах и бледное, измученное, всегда полное мысли, писательское лицо, с тревогой, бывало, следишь за ним, пока он раздевается тут же в углу, и по тому, как он снимает пальто и калоши, как он кашляет и вздыхает, как взглянет впервые, — стараешься угадать, какой он пришел: добрый или сердитый? Если сердитый и раздражительный, знаешь, что лучше молчать и „не трогать его“, то есть делать вид, что не замечаешь его присутствия. А если добрый — можно и улыбнуться и пошутить. Тогда он сам начнет разговаривать и подшучивать над тем, как я сижу, как читаю…

—Точно сзади вас гувернер строгий-престрогий с розгой стоит…

Тогда, как искры, полетят от него разнообразные интонации, слова, замечания, то сравнения, то стихи, то воспоминания…

И часа два или три промелькнут как минуты».

Всё, за что ни брался Достоевский, делалось им искренне, страстно, с полной отдачей сил.

Однажды, рассказывала В. В. Тимофеева, они проработали вместе всю ночь до рассвета. «Шторы были спущены. Жестяная лампа с картонным колпаком освещала только нашу работу и наши бледные, усталые и в то же время разгоряченные лица. Всё остальное было в тени, как на картинах Рембрандта. И весь мир — где-то на другом полушарии… Мы сидели друг против друга за маленьким столом, где было так тесно и неудобно работать, но где мы с увлечением и работали и говорили. Собственно, говорил он один, а я только с жадностью слушала и внимательно запоминала каждое его слово. Он курил, — он всегда очень много курил, — и мне видится до сих пор его бледная и худая рука, с узловатыми пальцами, с вдавленной чертой вокруг кисти, — быть может, следами каторжных кандалов, видится, как рука эта тушит докуренную толстую папиросу, — и жестяная коробка из-под сардинок, доверху наполненная окурками его „пушек“. Мне видится, как лампа начинает постепенно меркнуть, и бледный утренний свет заливает всю комнату, и как Федор Михайлович, положив ногу на ногу, охватив колено руками, — точь-в-точь на портрете Перова, — пытливо глядит мне прямо в лицо».

В. В. Тимофеева, как мы видим, оставила интересные воспоминания о Достоевском. Она сумела правдиво передать всю сложность и противоречивость тогдашних его воззрений. О ее мемуарах тепло и с уважением отзывался Л. Н. Толстой.

Воспоминания В. В. Тимофеевой сохранили и один забавный случай. В период работы Достоевского в «Гражданине» перестраивался дом, где находилась типография, и лестницы были разобраны. Чтобы не останавливать работу журнала, Федора Михайловича и его молодую помощницу рабочие поднимали в типографию и спускали обратно на руках. Однажды ночью писатель, который часто засиживался в типографии за работой допоздна, спускаясь таким образом, с фонарями и на руках рабочих, увидел на тротуаре толпу любопытных, которые с волнением спрашивали друг друга: «Что это значит? Похищение, что ли? Или пожар?»

«— Никакого пожара нет, — отвечали рабочие, — барышня здесь газету печатает…»

Рядовые сотрудники журнала относились к Достоевскому с благоговением, несмотря на его вспыльчивость, резкие замечания и частую раздражительность.

Однажды в типографии произошел характерный в этом плане эпизод. Достоевский настаивал, чтобы метранпаж М. А. Александров поместил в уже печатающемся номере «Гражданина» статью без переверстки, чего сотрудник не мог сделать и запротестовал:

«— Ведь в листе-то печатном определенное количество букв: куда же я втисну новый набор, когда лист у меня заполнен сполна?

— Знать ничего не хочу! — по-барски крикнул Федор Михайлович, и глаза его надменно сузились, всё лицо помертвело, губы задергала судорога. Пристукивая по столу крепко зажатыми пальцами, он хрипло, растягивая слова, произнес: — Хоть на стене, хоть на потолке, а чтоб было мне напечатано!

— Ну, от таких чудес я отказываюсь! — с спокойным достоинством ответил М. А. Александров. — Я не бог. Я на потолке или на стене верстать не умею. Воля ваша!

— А не умеете, так я себе другого метранпажа найду, который сумеет!

— И потрудитесь найти другого! А я не могу! — говорил, уходя, г. Александров.

А Федор Михайлович, задыхаясь от волнения, кричал ему вслед:

— И найду! и найду! Мне нужно людей, готовых на всё для меня, преданных мне собачьею преданностью… таких, на которых я могу всегда положиться… А это ни на что не похоже! Какой-нибудь метранпаж и вдруг смеет указывать мне, редактору, что можно и чего нельзя!.. Я этого никогда не позволю! Я редактор, я распорядитель журнала. Он обязан исполнять мои приказания! Где Траншель? — уже исступленно кричал он. — Позовите сюда содержателя типографии. Пусть он даст мне сейчас нового метранпажа!

Но Траншель был на даче, и Федор Михайлович, взяв бланковый листок, тут же написал, что просит дать ему другого метранпажа, „так как этот грубит и отказывается работать“».

Но не прошло и двух дней, как все уладилось. Федор Михайлович умел заслужить прощение, загладить обиду. Михаил Александрович Александров оставил теплые воспоминания о Ф. М. Достоевском. Как и все сотрудники, он видел в нем не просто редактора, но великого писателя, заступника «униженных и оскорбленных».

Пост редактора доставлял писателю немало хлопот и волнений. Более того, за нарушение буквы цензурного устава Достоевский был отдан под суд, который состоялся утром 11 июня 1873 года. Достоевский виновным себя не признал. Защитник говорил о неправильности возбуждения дела цензурным комитетом, и тем не менее писатель был приговорен к штрафу в двадцать пять рублей и двухдневному содержанию под арестом на военной гауптвахте.

Двадцатидевятилетний председатель Петербургского окружного суда Анатолий Федорович Кони сделал все возможное, чтобы арест Достоевского произошел в наиболее удобное для него время и был бы непродолжительным.

Гауптвахта, как уже говорилось, находилась в небольшом специальном здании на Сенной площади. Достоевский просил жену сказать детям, что поехал в Москву за новыми игрушками для них. По окончании ареста Федор Михайлович заехал в магазин, накупил игрушек, и дома дети с восторгом встретили отца, возвратившегося «из Москвы».

*   *   *

С зимы 1873 года до мая 1874 года Достоевские жили на углу Лиговской улицы и Гусева переулка, в доходном доме купца Сливчанского, во втором этаже. Окна квартиры писателя выходили на улицу. В наши дни это дом № 25 по Лиговскому проспекту. Дом капитально отремонтирован, но здание не изменило своего внешнего облика.

«Выбор квартиры был неудачен, — рассказывала жена писателя, — комнаты были небольшие и неудобно расположенные, но так как мы переехали среди зимы, то пришлось примириться со многими неудобствами. Одно из них — беспокойный характер хозяина нашего дома. Это был старичок очень своеобразный, с разными причудами, которые причиняли Феодору Михайловичу и мне большие огорчения». Сливчанский раздражал писателя.

Бывш. дом Сливчанского. Лиговский пр., 25.

Фотография 1969 г.

«Серьезнейшее дело теперь, — писал Федор Михайлович жене 19 августа 1873 года из Петербурга в Старую Руссу, — это наша квартира. Нельзя оставаться, Аня, говорю не горячась, с рассудком. Сливчанский — это какой-то помешанный (я серьезно это думаю)… Встает чем свет и целый день ходит по всем лестницам и по всему дому, шпионит и порядки производит… Положительно говорю — не хочу оставаться на этой квартире… Я не вступался, не объяснялся с хозяином, даже прячусь от него, несмотря на придирки с его стороны, потому что боюсь истории… Желал бы нанять хоть на Песках, только бы не жить в этом доме… Да и квартира-то уж как скверная и тесная, а детская комната и твоя — затхлые. Наша столовая по ступенькам и никуда не годится…»

Хозяин дома ущемлял писателя всячески: не пускал посыльного на парадную лестницу, потому что тот «носит русское платье», не разрешал оставлять ключ у дворника и проч. Беспокоил Достоевского и шум, доносившийся с улицы. С четырех часов утра по булыжной мостовой Лиговки беспрерывно с грохотом проезжали тяжело груженные телеги, направлявшиеся к Николаевскому вокзалу.

Во второй половине XIX века на Лиговской улице появились фабрики и заводы.

«Длинная и грязная, застроенная большими угрюмыми каменными домами, между которыми ютились деревянные хибарки, Лиговская улица изобиловала сараями, захламленными извозчичьими и постоялыми дворами, жалкими лавчонками, мрачными ночлежками, притонами и кабаками, которых насчитывалось около пятидесяти.

Общую неприглядную картину дополнял Лиговский канал — узенькая речка с мутной и зловонной водой, протекавшая посреди улицы. Ее крутые берега были выложены булыжником и ограждены грубыми деревянными перилами», — пишет современный исследователь.

С появлением вблизи Лиговки крупного железнодорожного узла и вокзала рабочая окраина начала своеобразное «наступление» на центр города, приблизилась к нему. Квартиры у шумной Лиговки были дешевле, поэтому и поселился здесь Достоевский. К тому же отсюда ему было недалеко ходить в редакцию журнала и в типографию.

Взявшись за редактирование «Гражданина», бывая у Мещерского, общаясь с Победоносцевым, Достоевский тем не менее пытался быть внутренне независимым от них.

Эта внутренняя обособленность проявлялась и во внешнем рисунке его поведения в кругу гостей князя Мещерского. Вс. Соловьев рассказывал: «Он появлялся в кабинете хозяина, где уж обыкновенно были налицо некоторые из более или менее замечательных литературных и общественных деятелей, появлялся как-то сгорбившись, мрачно поглядывая, сухо раскланиваясь и здороваясь, будто всё это были его враги или, по меньшей мере, неприятные ему люди».

Несмотря на сближение Достоевского с реакционными кругами, он не принадлежал им вполне. Осуждая революцию, страшась ее, он вместе с тем не мог примириться с несправедливостью существующего строя и страстно хотел переделать «лик мира сего» — мира стяжателей и развратников, мира, в котором гибнут «униженные и оскорбленные». Однако путь к переделке мира он предлагал свой, «особый», и чем дальше, тем настойчивее. Он утверждал, что русский «богоносный» народ чужд революции и вдохновляется христианскими заповедями смирения и всепрощения.

Невский проспект в зимний день.

Гравюра К. Вейермана с рисунка Г. Бролинга. 1872 г.

Призывая к смирению, он одновременно с гневным осуждением говорил о тех, кто унижает достоинство человека. Он оставался художником-реалистом и невольно показывал, как сама жизнь, действительность разрушают религиозные догмы. Это разъединяло его с новыми «друзьями».

Рамки «Гражданина» — журнала, адресованного великосветскому читателю, были узки Достоевскому. Пытаясь расширить их, он начал публиковать в журнале «Дневник писателя». Этот раздел — впоследствии он стал самостоятельным периодическим изданием, включавшим публицистические статьи, фельетоны, «картинки», — был своеобразным откликом Ф. М. Достоевского на события современной жизни. Тон очерков в «Дневнике» необыкновенно живой и горячий. Некоторые фельетоны сделаны с удивительным мастерством и соединяют в себе серьезность с шутливостью, важность мысли с простотой и легкостью обыденного разговора. «Дневник писателя» был для Достоевского ареной идейного спора не только с его противниками, но и с самим собою. На его страницах писатель стремился разрешить свои сомнения, преодолеть мучившие его противоречия, найти ответы на «вечные», «проклятые» вопросы.

В 1873 году в разделе «Дневник писателя» Достоевский поместил три очерка, которые назвал «Маленькие картинки». Это были зарисовки Петербурга и его жизни. В одной из картинок воссоздан образ Невского проспекта. В описании этой главной улицы столицы, невзирая на шутливый тон повествования, звучит та же тревога за человека, которая знакома нам по многим страницам его романов, посвященным «фантасмагорическому» городу на Неве.

Из серии «Петербургские зимние типы. 1869 г.».

Гравюры Л. Серякова с рисунков С. Александровского.

«…Невский проспект переходишь всегда с осторожностью, не то мигом раздавят, — лавируешь, присматриваешься, улучаешь минуту, прежде чем пуститься в опасный путь, и ждешь, чтобы хоть капельку расчистилось от несущихся один за другим, в два или три ряда, экипажей. Зимой, за два, за три дня перед рождеством, например, переходить особенно интересно: сильно рискуете, особенно если белый морозный туман с рассвета опустится на город, так что в трех шагах едва различаешь прохожего. Вот проскользнул кое-как мимо первых рядов карет и извозчиков, несущихся в сторону Полицейского моста, и радуешься, что уже не боишься их: топот и грохот и сиплые окрики кучеров остались за вами, но однако и некогда сильно радоваться — вы только достигли середины опасного перехода, а дальше — риск и полная неизвестность. Вы быстро и тревожно осматриваетесь и наскоро придумываете, как бы проскользнуть и мимо второго ряда экипажей, несущихся уже в сторону Аничкова моста. Но чувствуете, что и думать уже некогда и к тому же этот адский туман; слышны лишь топот и крики, а видно кругом лишь на сажень.

И вот вдруг, внезапно раздаются из тумана быстрые, частые, сильно приближающиеся твердые звуки, страшные и зловещие в эту минуту, очень похожие на то, как если бы шесть или семь человек сечками рубили в чане капусту.

„Куда деваться? Вперед или назад? Успею иль нет?“ И — благо вам, что остались: из тумана, на расстоянии лишь одного шага от вас вдруг вырезывается серая морда жарко-дышащего рысака, бешено несущегося со скоростью железнодорожного курьерского поезда: пена на удилах, дуга на отлете, вожжи натянуты, а красивые сильные ноги с каждым взмахом быстро, ровно и твердо отмеривают по сажени. Один миг, отчаянный крик кучера — и всё мелькнуло и пролетело из тумана в туман, и потом и рубка, и крики — всё исчезло опять, как видение. Подлинно петербургское видение! Вы креститесь, и, уже почти презирая второй ряд экипажей, так пугавший вас за минуту, быстро достигаете желанного тротуара, еще весь дрожа от перенесенного впечатления и — странно, ощущая в то же время неизвестно почему и какое-то от него удовольствие, и всё не потому, что избегли опасности, а именно потому, что ей подвергались…»

Из серии «Петербургские зимние типы. 1869 г.».

Гравюры Л. Серякова с рисунков С. Александровского.

Своеобразно восприятие архитектуры города Достоевским. Это — восприятие писателя. Во всем «архитектурном» он видит город в первую очередь как социальный организм. На строительные работы он смотрит осуждающе, как на суетню «ради шику», как на «пыль» и «взрытую мостовую». Он полемически отрицает своеобразие русской архитектуры, отмечая как «свое собственное» лишь «гнилые домишки». Все остальное, даже прославленный русский классицизм, Достоевский считает лишь подражанием прошлым эпохам и чужим странам.

«Обыкновенная переправа через улицу».

Рисунок Н. Степанова. 1860-е гг.

«Удивительна мне эта архитектура нашего времени. Да и вообще архитектура всего Петербурга чрезвычайно характеристична и оригинальна и всегда поражала меня, — именно тем, что выражает всю его бесхарактерность и безличность за все время существования. Характерного в положительном смысле, своего собственного, в нем разве только вот эти деревянные, гнилые домишки, еще уцелевшие даже на самых блестящих улицах, рядом с громаднейшими домами, и вдруг поражающие ваш взгляд словно куча дров возле мраморного палаццо.

Что же касается до палаццо, то в них-то именно и отражается вся бесхарактерность идеи, вся отрицательность сущности петербургского периода с самого начала до его конца. В этом смысле нет такого города, как он; в архитектурном смысле он — отражение всех архитектур в мире, всех периодов и мод; все постепенно заимствовано и все по-своему перековеркано. В этих зданиях, как по книге, прочтете все наплывы всех идей и идеек, правильно или внезапно залетевших к нам из Европы и постепенно нас одолевавших и полонивших. Вот бесхарактерная архитектура церквей прошлого столетия, вот жалкая копия в римском стиле начала нашего столетия, а вот и эпоха Возрождения и отысканный, будто бы, архитектором Тоном, в прошлое царствование, тип древнего византийского стиля. Вот затем несколько зданий — больниц, институтов и даже дворцов, первых и десятых годов нашего столетия, — это стиль времени Наполеона Первого — огромно, псевдо-величественно и скучно до невероятности, что-то натянутое и придуманное тогда нарочно, вместе с пчелами на наполеоновской порфире, для выражения величия вновь наступившей тогда эпохи и неслыханной династии, претендовавшей на бесконечность. Вот потом дома, или почти дворцы иных наших дворянских фамилий, но гораздо позднейшего времени. Это уж на манер иных итальянских палаццо или на совсем чистый французский стиль дореволюционной эпохи. Но там, в венецианских или римских палаццо, отжили или еще отживают жизнь свою целые поколения древних фамилий, одно за другим, в течение столетий. У нас же поставили наши палаццо всего только в прошлое царствование, но тоже, кажется, с претензией на столетия: слишком уж крепким и ободрительным казался установившийся тогдашний порядок вещей, и в появлении этих палаццо как бы выразилась вся вера в него: тоже века собирались прожить. Пришлось, однако же, всё это почти накануне Крымской войны, а потом и освобождения крестьян… Мне очень грустно будет, если когда-нибудь на этих палаццо прочту вывеску трактира с увеселительным садом или французского отеля для приезжающих…»

Подносчик кирпича.

Фотография 1870-х гг.

Столяры.

Фотография 1870-х гг.

Сапожники.

Фотография 1870-х гг.

Сквозь проникнутое славянофильским духом отрицание «не национального барокко и ампира», рядом с предвзятостью, у Достоевского звучит другое, более сильное и справедливое чувство — неприязнь «маленького человека» к особнякам и «палаццо», где обитают сильные мира сего. И вместе с тем следует отметить, что, не принимая архитектуры Петербурга, писатель все же не хочет видеть эти великолепные дворцы и нарядные особняки превращенными новой эпохой в «трактиры».

Оправдана и ирония Достоевского по отношению к эклектике в художественном оформлении зданий и к «американизму» — предпринимательскому, торгашескому началу в строительстве, когда гостиница — лишь «промышленное предприятие», дома «под жильцов» — «первое дело высокие, тонкостенные» и «скупо выстроенные», отражающие стремление получить с этих нелепо украшенных домов как можно больше «капиталу»: «Дожевское-то окно ты мне, братец, поставь неотменно, потому что я не хуже какого-нибудь ихняго голоштанного дожа; ну, а пять-то этажей ты мне все-таки выведи — жильцов пускать; окно окном, а этажи чтобы этажами; не могу же я из-за игрушек всего нашего капиталу решиться».

«Совет» («Не прислоняйтесь к наружным стенам домов с сюрпризами»).

Рисунок Н. Степанова. 1860-е гг.

С горечью пишется в «Дневнике» о пьянстве — об одном из зол русской жизни — о зле, царившем по всей стране, об этом истинно социальном бедствии: «Скажите, отчего в Петербурге гораздо грустнее по воскресеньям, чем в будни? От водки? От пьянства? Оттого, что пьяные мужики валяются и спят на Невском проспекте… Они ходят по праздникам пьяные, иногда толпами, давят и натыкаются на людей — не от буянства, а так, потому что пьяному нельзя не натыкаться и не давить; сквернословят вслух, несмотря на целые толпы детей и женщин, мимо которых проходят, — не от нахальства, а так, потому что пьяному и нельзя иметь другого языка, кроме сквернословного…»

Горькое замечание Достоевского о пристрастии простого народа к сквернословию вызвало ханжеский протест в консервативных кругах. Газета «Голос» обвинила писателя… в безнравственности.

Наблюдая за жизнью Петербурга, Достоевский открывал для себя не только новые и новые ее черты, но и новые грани и целые слои. В «Маленьких картинках» с большой симпатией писатель рассказывает о новых для его творчества героях — о «трезвых» мастеровых, рабочем люде города, об их скудной, однообразной жизни, убогой одежде, о бедных праздниках: «Я недавно с большим удивлением открыл, что есть в Петербурге мужики, мещане и мастеровые совершенно трезвые, совсем ничего „не употребляющие“ даже и по воскресеньям; и не это, собственно, меня удивило, а то, что их несравненно, кажется, больше, чем я предполагал до сих пор. Ну, вот на этих-то смотреть еще грустнее, чем на пьяных гуляк. По воскресеньям к вечеру (по будням их совсем не видать) очень много этого, всю неделю занятого работою, но совершенно трезвого люда выходит на улицы. …Идут они степенно и с ужасно серьезными лицами, точно и не на прогулке, очень мало разговаривая друг с другом, особенно мужья с женами, почти совсем молча, но всегда разодетые по-праздничному. Наряды плохи и стары, на женщинах пестры, но всё начищено и вымыто к празднику, нарочно, может быть, к этому часу. Есть которые и в русских платьях, но много и в немецких и бреющих бороду. Досаднее всего, что они, кажется, действительно и серьезно воображают, что этак прохаживаясь доставляют себе несомненное воскресное удовольствие. Ну, какое бы, кажется, удовольствие на этой широкой, оголенной, пыльной улице, пыльной еще после заката солнца? То-то и есть, что им и это кажется раем; всякому, значит, свое». Горечь, обида за трудового человека звучат в этих словах.

Достоевский непрерывно изучал и познавал жизнь. В его сознании накапливались новые и новые наблюдения, в его мировоззрении боролись различные противоречивые тенденции. Но одно было неизменно в Достоевском: «…„Лик мира сего“ мне самому даже очень не нравится», — заявлял он в одном из номеров «Гражданина».

В ноябре 1873 года Достоевский резко пишет Мещерскому о том, что мысль о надзоре правительства за студентами, высказанная князем в статье «Петербургское обозрение», «глубоко противна его убеждениям и волнует сердце». Их отношения обостряются: Ф. М. Достоевский не был удобным союзником для Мещерского.

Жизнь, русская действительность, молодое поколение — «с ним» или «против него»? — это было почвой, породившей расхождение Достоевского с кружком князя.

Частые встречи, долгие беседы и работа с В. В. Тимофеевой — умной, литературно одаренной девушкой, во многом представлявшей для него передовую молодежь, — вызывают у Достоевского новые глубокие размышления о будущем России, о назначении писателя.

Скоро работа в журнале становится невыносимой для Достоевского. Он часто бывает мрачным и расстроенным. Обязанности редактора тяжелы для него. Все время уходит на чтение рукописей, переделку статей, деловые переговоры с подписчиками, сотрудниками журнала и т. д. В характере Достоевского нет практичности и необходимых административных способностей. Но самым важным было то, что Достоевский не мог совмещать обязанности редактора с писательским трудом. В апреле 1874 года Ф. М. Достоевский покинул пост редактора журнала.

Метранпаж журнала М. А. Александров вспоминает об этом времени:

«— Теперь-то вы, наконец, отдохнете, Федор Михайлович, — сказал я, глядя на его сиявшее тихим удовольствием лицо. — Кстати, скоро и лето.

— Нет, Михаил Александрович, теперь-то я и начну работать! Знаете, летом я могу и люблю работать более, чем зимою… Отдохнуть-то я отдохну, конечно, да и здоровье тоже поправить надо; может быть, за границу съезжу, в Эмс, Эмс мне всегда помогал, оттуда в Старую Руссу, а там и за работу! Много отдыхать я не буду… А осенью опять в Петербург, непременно, несмотря на его дожди, грязь и туманы!»

«…„Лик мира сего“ мне самому даже очень не нравится»

Весной 1874 года к Достоевскому на Лиговку пришел Некрасов. Они не встречались до этого много лет.

«В одно апрельское утро, часов в двенадцать, — рассказывала А. Г. Достоевская, — девушка подала мне визитную карточку, на которой было напечатано: „Николай Алексеевич Некрасов“. Зная, что Феодор Михайлович уже оделся и скоро выйдет, я велела просить посетителя в гостиную, а карточку передала мужу. Минут через пять Феодор Михайлович, извинившись за промедление, пригласил гостя в свой кабинет. Меня страшно заинтересовал приход Некрасова, бывшего друга юности, а затем литературного врага…»

Незадолго до этого, в разговоре с В. В. Тимофеевой, Достоевский высказал желание напечатать в «Отечественных записках» новый роман, над которым он работал. Тимофеева обратилась с этим вопросом к соредактору «Отечественных записок», журналисту и публицисту, Г. 3. Елисееву, и тот ответил, вспоминала она, «самым доброжелательным голосом: „Пусть, пусть присылает. Место для него у нас всегда найдется“». Н. А. Некрасов завершил эти переговоры официальным приглашением.

Анна Григорьевна слышала из соседней комнаты, как Некрасов приглашал ее мужа в сотрудники, просил дать роман для журнала на следующий год и предлагал ему по двести пятьдесят рублей за лист. До этого времени Федор Михайлович получал от издателей по сто пятьдесят рублей.

Достоевский был рад возобновлению отношений с Некрасовым, другом молодости, человеком, который одним из первых оценил его талант. Писателя бесспорно устраивал и более высокий гонорар. Он отправился в Москву для переговоров с редакцией «Русского вестника», ибо ранее предполагалось, что роман будет опубликован в этом журнале. Позднее Достоевский сообщил Некрасову, что дело улажено.

Сближение с кругом Некрасова шло заново. Федор Михайлович сообщал жене: «…Некрасов… в субботу хочет везти меня к Салтыкову (а я очень хочу завязать это знакомство)…» Некрасов же в одном из писем упоминает, что он передал привет Достоевскому от Салтыкова-Щедрина.

В августе 1874 года, после курса лечения в Эмсе, Федор Михайлович отправился в Старую Руссу, где прожил зиму, напряженно работая. Появление в 1875 году романа «Подросток» в журнале Некрасова, Салтыкова-Щедрина и Михайловского стало событием: в последнее десятилетие романы писателя печатались лишь в реакционных журналах Каткова и князя Мещерского.

Знаток Достоевского поэт А. А. Блок назвал «Подросток» самым петербургским романом. Это — последнее большое произведение писателя, где широко показан Петербург, и особенно некоторые стороны его жизни, отражавшие процессы, характерные для России в целом.

В семидесятые годы в России множились банки, акционерные общества; правительственная казна в помощь им щедро выдавала субсидии, концессии и займы. «Миллион» стал лозунгом новой буржуазии.

В одном из ранних черновиков романа Достоевский писал: «Разложение — главная и видимая мысль романа… никто о будущем не думает». Его страшила «духовная опустошенность, разврат, алчность, всепобеждающая жажда богатства».

Писатель видел, что растлевающее влияние власти денег, богатства коснулось и молодого поколения. Герой романа — Подросток — одолеваем бесом «богатства для богатства». У него «идея нажиться… он приехал с идеей стать Ротшильдом». Подросток убежден, что «деньги — это единственный путь, который приводит на первое место даже ничтожество». Он философствует: «Я, может быть, остроумен; но вот подле меня Талейран, Пирон — и я затемнен, а чуть я Ротшильд — где Пирон, да, может быть, где и Талейран? Деньги, конечно, есть деспотическое могущество, но в то же время и высочайшее равенство, и в этом вся главная их сила».

Уличные эпизоды и пейзажи Петербурга, нарисованные в «Подростке», пронизаны стремлением показать разрозненность людей, их потерянность в этом мире чистогана: «…подымался скверный петербургский ветер, язвительный и острый, мне в спину, и взвевал кругом пыль и песок. Сколько угрюмых лиц простонародья, торопливо возвращавшегося в углы свои с работы и промыслов! У всякого своя угрюмая забота на лице и ни одной-то, может быть, общей, всесоединяющей мысли в этой толпе!.. Все врознь. Мне встретился маленький мальчик, такой маленький, что странно, как он мог в такой час очутиться один на улице; он, кажется, потерял дорогу, одна баба остановилась, было, на минуту его выслушать, но ничего не поняла, развела руками и пошла дальше, оставив его одного в темноте. Я подошел, было, но он с чего-то вдруг меня испугался и побежал дальше».

Достоевский открывает в Петербурге стихию «пошлости таинственной».

В описаниях города перекрещиваются повседневность и мистицизм, трезвый расчет и азарт на аукционах, чадное веселье трактиров — «клоак» с охрипшей арией из «Лючии», с «табачищем» и «криками из биллиардной» — и «петербургское утро, казалось бы самое прозаическое на всем земном шаре», если бы оно не было «самым фантастическим в мире».

Писатель размышляет: «В такое петербургское утро, гнилое, сырое и туманное, дикая мечта какого-нибудь пушкинского Германа из „Пиковой дамы“ (колоссальное лицо, совершенно петербургский тип, — тип петербургского периода!), мне кажется, должна еще более укрепиться. Мне сто раз среди этого тумана задавалась странная, но навязчивая греза: „А что как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы бронзовый всадник на жарко-дышащем загнанном коне?“»

Достоевский проникает в сердца своих героев, рассматривает их затаенные помыслы. В этом ему «помогает» город, где они живут, колорит, облик которого сами они во многом и определяют.

Страстная ненависть к тому нечеловеческому, что нес с собой растущий в России капитализм, привела Достоевского в «Отечественные записки».

«Лик мира сего» показан Достоевским в «Подростке» во всей его уродливости — в этом была главная ценность романа и для редакции журнала.

Работа писателя над «Подростком», начатая на Лиговке, продолжалась и в доме купца А. П. Струбинского, куда Достоевский переехал в сентябре 1875 года.

Дом, построенный в 1863 году, находится на углу Греческого проспекта и Пятой Рождественской улицы (ныне и по Греческому проспекту, и по 5-й Советской улице — № 6). Достоевский жил здесь в квартире № 6. Определить точно, где находилась квартира, сейчас невозможно: не сохранилось достаточных данных. Только М. А. Александров рассказывает немного об этом: «Дом этот был такой же старый, как и тот, в котором он жил перед тем на Лиговке, на углу Гусева переулка. Квартира его находилась в третьем этаже и очень походила расположением приемных комнат на прежнюю; даже окнами эти комнаты выходили в одну и ту же сторону, именно на восток… Замечу, кстати, что и следующая квартира Федора Михайловича была в старом доме». Достоевский не случайно предпочитал старые дома новым, в которых было гораздо более удобств и опрятности: Федору Михайловичу нужна была большая квартира, но снять ее в новом, комфортабельном доме было ему не по средствам.

Бывш. дом А. П. Струбинского, Греческий пр., 6.

Фотография. 1971 г.

Кроме кухни и прихожей в квартире на Греческом были гостиная, маленькая столовая, такой же маленький кабинет, детская, по возможности отдаленная от кабинета, и комната Анны Григорьевны. «Обстановка всех комнат была очень скромная, — говорит М. А. Александров, — мебель в зале-гостиной была относительно новая, но так называемая рыночная; в остальных комнатах она была еще проще и притом старее.

Особенною простотою отличался кабинет Федора Михайловича. В нем и намека не было на современное шаблонное устройство кабинетов, глядя на которые обыкновенно нельзя определить — человеку какой профессии принадлежит данный кабинет…»

В своем кабинете Достоевский проводил бо́льшую часть времени — работал и спал в нем, принимал знакомых. «Площадь комнаты имела около трех квадратных сажен. В ней стояли: небольшой турецкий диван, обтянутый клеенкою, служивший Федору Михайловичу вместе и кроватью; два простых стола, какие можно видеть в казенных присутственных местах, из коих один, поменьше, весь был занят книгами, журналами и газетами, лежавшими в порядке по всему столу; на другом, большом, находилась чернильница с пером, записная книжка, довольно толстая, в формате четверки писчей бумаги, в которую Федор Михайлович записывал отдельные мысли и факты для своих будущих сочинений, пачка почтовой бумаги малого формата, ящик с табаком да коробка с гильзами и ватою, — более на этом столе ничего не было, — всё остальное, необходимое для письма, находилось в столе, то есть в низеньком выдвижном ящике, помещавшемся по старинному обычаю под верхнею доскою стола. На стене над этим столом висел фотографический портрет Федора Михайловича; перед столом стояло кресло, старое же, как и остальная мебель, без мягкого сиденья. В углу стоял небольшой шкаф с книгами. На окнах висели простые гладкие сторы…»

В этом кабинете и был закончен «Подросток». Здесь Достоевский с 1876 года возобновил работу над «Дневником писателя».

В рождественские дни 1875 года Достоевский был на елке в детском саду в С.-Петербургском клубе художников. Об этой елке газета «Голос» сообщала: «…в Петербургском собрании художников назначен большой детский праздник — „елка“, с бесплатными подарками для детей, акробатами, фокусниками, двумя оркестрами музыки, горами, электрическим освещением и проч. и проч.». Клуб художников, основанный в 1865 году, долго был излюбленным местом встреч творческой интеллигенции города. Он находился в Троицком переулке (с 1887 года — Троицкая улица). Впоследствии это помещение было известно как «Зал Павловой», по имени новой владелицы здания. Сейчас в нем (улица Рубинштейна, 13) расположен Дом народного творчества.

Богатые елки, детские балы и праздники были доступны лишь детям из обеспеченных семей. Детям бедняков подчас приходилось любоваться ими лишь случайно, сквозь зеркальные стекла особняков. В дни рождественских праздников особенно тяжело было смотреть на маленьких нищих, совершенно обездоленных, полностью лишенных детства.

«Мальчик у Христа на елке».

Рисунок Вл. Рейнке. 1884—1885 гг.

«Перед елкой и в самую елку, — пишет Достоевский в очерке „Мальчик с ручкой“, — перед Рождеством, я все встречал на улице, на известном углу, одного мальчика, никак не более как лет семи. В страшный мороз он был одет почти по-летнему, но шея у него была обвязана каким-то старьем, — значит, его все же кто-то снаряжал, посылая. Он ходил „с ручкой“, это технический термин, значит — просить милостыню. Термин выдумали сами эти мальчики. Таких, как он, множество, они вертятся на вашей дороге и завывают что-то заученное; но этот не завывал и говорил как-то невинно и непривычно и доверчиво смотрел мне в глаза, — стало быть, лишь начинал профессию. На расспросы мои он сообщил, что у него сестра сидит без работы, больная; может и правда, но только я узнал потом, что этих мальчишек тьма тьмущая: их высылают с „ручкой“ хотя бы в самый страшный мороз, и если ничего не наберут, то наверно их ждут побои».

Это дети, с ранних лет «оскорбленные» обществом сытых и равнодушных. Будущее таких мальчиков, которые неизбежно станут воришками, — колония малолетних преступников. Такую колонию на Охте Достоевский посетил в рождественские дни вместе с юристом А. Ф. Кони.

Веселые, нарядные дети вокруг богато убранной елки — и «мальчик с ручкой»… Этот контраст постоянно вызывал тревогу, боль и протест Достоевского.

Тема оскорбленного детства особенно остро прозвучала для современников в фантастическом «святочном» рассказе «Мальчик у Христа на елке». Автор очерка не называет в своем повествовании города, где разворачивается действие, но с первых же строк рассказа многочисленные детали не оставляют у читателя сомнения в том, что речь идет о Петербурге.

После долгих и напрасных попыток пробудить мертвую мать, ребенок один «в халатике» и старом «картузишке» выбирается из сырого подвала и вдруг оказывается на одной из ярко освещенных, нарядных улиц огромного города. «Господи, какой город! Никогда еще он не видал ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой черный мрак, один фонарь на всю улицу. …Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь… господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко-дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются и, господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика». Усталый ребенок прячется «за дровами» «на чужом дворе» и, замерзая, слышит во сне чей-то «тихий голос», который зовет его на «Христову елку».

«Мальчик у Христа на елке».

Рисунок Вл. Рейнке. 1884 г.

Две первые главы январского «Дневника писателя» Федор Михайлович почти полностью посвятил теме, волновавшей его всю жизнь, — детям бедняков, их положению и судьбе в условиях общества, живущего по законам чистогана.

Ни один писатель литературы русской до Достоевского не сумел так глубоко проникнуть в душу ребенка. О тяжкой участи детей петербургских бедняков говорилось Достоевским в «Бедных людях», «Неточке Незвановой», «Униженных и оскорбленных», «Преступлении и наказании», в «Подростке», который был задуман писателем как начало большого романа о детях. Это был один из многих замыслов, которые писатель не успел осуществить. Ко всем этим произведениям эпиграфом могут служить слова Дмитрия Карамазова: «дитё плачет». В романе «Братья Карамазовы» тема «оскорбленного детства» получила свое трагическое завершение.

На петербургском материале созданы помещенные в «Дневнике» рассказы «Столетняя» и «Кроткая».

Душевная чистота и цельность человека из народа — тема первого рассказа, «легкой и бессюжетной картинки», родившейся на основе уличной сцены — встречи писателя и его случайного разговора со столетней старушкой из трудовой, бедной среды.

«Кроткая» — это рассказ об одиночестве, об отчуждении людей друг от друга, порожденном социальным неравенством и нравственной униженностью одного человека перед другим, униженностью, от которой не спасает даже любовь.

Творческий толчок к созданию «Кроткой» дала писателю заметка в петербургской газете «Голос» в отделе «Внутренние новости»: «Вчера, 30 сентября в двенадцатом часу дня, из окна мансарды шестиэтажного дома Овсянникова, № 20-й, по Галерной улице, выбросилась приехавшая из Москвы швея Марья Борисова. Борисова …занималась поденною работою и в последнее время часто жаловалась, что труд ее скудно оплачивается, а деньги, привезенные из Москвы, выходят. 30 сентября, поутру, она жаловалась на головную боль, потом села пить чай, и едва хозяйка ее, уходившая на рынок, успела спуститься с лестницы, как во двор полетели обломки стекол, потом упала и сама Борисова. Жильцы противоположного флигеля видели, как Борисова разбила два стекла в раме и ногами вперед вылезла на крышу, перекрестилась и с образом в руках бросилась вниз. Образ этот был лик божией матери, благословение ее родителей. Борисова была поднята в бесчувственном состоянии, отправлена в больницу и там через несколько минут умерла».

Героиня «Кроткой» не голодает, как безвестная петербургская швея. Но замуж она выходит не по свободному велению сердца, а «от бедности», оттого, «что ей уж некуда было идти». Жизнь ее кончается так же трагически.

Отчаянием и возмущением полны слова героя рассказа, обращенные к обществу, «унизившему и оскорбившему» любимую им женщину: «Что мне теперь ваши законы? К чему мне ваши обычаи, ваши нравы, ваша жизнь, ваше государство, ваша вера?» «Лик мира сего» «не нравится» не только автору рассказа. Героям его он страшен, хотя они и ищут в себе мужества для борьбы. «Смелей, человек, и будь горд! Не ты виноват», — призывает герой повести.

В эти годы Достоевский находится в расцвете своего таланта. Ему только пятьдесят шесть лет. Его избирают членом-корреспондентом Академии наук по отделению русского языка и словесности. Он окружен признанием и любовью читателей. Писатель полон замыслов и планов.

24 декабря 1877 года в его записной книжке появляются строки: «1) Написать русского Кандида… 2) Написать книгу об Иисусе Христе. 3) Написать свои воспоминания. 4) Написать поэму „Сороковины“». Это был план работы минимум на десять лет.

Конец 1877 года был омрачен для писателя тяжелой болезнью Н. А. Некрасова. Федор Михайлович несколько раз заходил к поэту в квартиру на Литейном проспекте, 36. «…Недавно я зашел к Некрасову, — отмечал Достоевский в „Дневнике писателя“, — и он, больной, измученный, с первого слова начал с того, что помнит о тех днях. Тогда (это лет тридцать тому назад) произошло что-то такое, молодое, свежее, хорошее — из того, что остается навсегда в сердце участвовавших. Нам было тогда по двадцати с немногим лет…

И вот, тридцать лет спустя, я припомнил всю эту минуту опять недавно, и будто вновь ее пережил, сидя у больного Некрасова… А прожили мы всю жизнь врозь».

Иной раз Федор Михайлович просил не будить больного, а лишь передать ему сердечное приветствие. Когда Достоевский заставал Некрасова бодрствующим, поэт сам читал Федору Михайловичу новые стихи. В те дни он продолжал работу над произведением, материалы для которого собирал по словечку двадцать лет, — поэмой «Кому на Руси жить хорошо». Тогда же он создал и книгу стихов «Последние песни». Некрасов говорил писателю, что в поэме «Несчастные» под именем «Крота» — ссыльного революционера — он изобразил его, Достоевского.

Николай Алексеевич Некрасов умер 27 декабря 1877 года. «В эту ночь я перечел чуть ли не две трети всего, что написал Некрасов, и буквально в первый раз дал себе отчет — как много Некрасов, как поэт, во все эти тридцать лет занимал места в моей жизни!» — писал Достоевский.

Похороны поэта 30 декабря 1877 года превратились в многотысячную народную демонстрацию. Над могилой Некрасова на Новодевичьем кладбище выступил Г. В. Плеханов. Прочитаны были стихи поэта.

«Находясь под глубоким впечатлением, я протеснился к его раскрытой могиле, забросанной цветами и венками, и слабым моим голосом произнес, вслед за прочими, несколько слов, — писал Ф. М. Достоевский. — …Высказал тоже мое убеждение, что в поэзии нашей Некрасов заключил собою ряд тех поэтов, которые приходили со своим „новым словом“… В этом смысле он… должен прямо стоять вслед за Пушкиным и Лермонтовым». Из толпы раздались голоса молодежи: «Выше! Выше!» На это Достоевский строго заметил: «Не выше, но и не ниже Пушкина».

«Страстная, до мучения» любовь ко всему, что страдает на земле, желание помочь «униженным и оскорбленным», указать им путь к счастью объединяли Достоевского с Некрасовым. Но разными были их взгляды и позиции в определении пути к счастью народа. Мысль о возможности уничтожить страдания, обиды и унижения человека путем социальных изменений, путем революции была чужда Достоевскому. Достоевский склонился перед беспредельностью страданий человечества, якобы «непостижимой» для человеческого разума. Жестоко ошибаясь, Достоевский полагал, что Россию спасет не революция и социализм, а христианство, православие.

Вскоре после смерти Некрасова Федора Михайловича постигло еще одно большое горе. 16 мая 1878 года внезапно, во время припадка эпилепсии, умер младший сын писателя — трехлетний Алеша, любимец семьи. Смерть ребенка Достоевский пережил трагически.

Осенью писатель, которому было тяжело оставаться там, где умер его сын, съехал с квартиры на Греческом проспекте.

В Кузнечном переулке

В 1878 году Федор Михайлович Достоевский поселился в Кузнечном переулке, на углу Ямской улицы, носящей теперь имя писателя, в доме № 5. Тридцать два года назад он недолго жил в этом здании, а теперь случай привел его сюда вторично. Здесь прошли последние три года жизни Достоевского.

На серой гранитной доске, закрепленной под окнами бывшего кабинета писателя, золотом поблескивает надпись: «В этом доме в 1846 году и с 1878 года по день смерти 9 февраля 1881 года жил Федор Михайлович Достоевский. Здесь им был написан роман „Братья Карамазовы“». В верхней части доски — бронзовый барельеф Ф. М. Достоевского, заключенный в круг. Доска установлена в 1956 году, в 75-летнюю годовщину со дня смерти писателя (архитектор М. Ф. Егоров, скульптор Н. А. Соколов).

Дом в Кузнечном пер., 5.

Фотография. 1929 г.

«…Квартира наша состояла из шести комнат, громадной кладовой для книг, передней и кухни и находилась на втором этаже. Семь окон выходили на Кузнечный переулок… Парадный ход расположен под нашей гостиной», — рассказывала жена писателя.

Сохранились фотографические снимки кабинета. Эта комната, оклеенная обоями со спокойным рисунком, была просторной. У одной стены был расположен тяжелый дубовый диван, у другой, почти в углу, — гладкий глухой шкаф; ближе к окну стоял письменный стол с чернильным прибором, двумя металлическими подсвечниками, бронзовой пепельницей, серебряным колокольчиком. На нем также всегда лежали бумаги и книги. Перед столом кресло из гнутого дерева, невдалеке этажерка. На стенах портреты писателя и его детей; на этажерке портрет Анны Григорьевны. Над диваном висела большая фотография — фрагмент картины Рафаэля «Сикстинская мадонна».

Кабинет Ф. М. Достоевского.

Гравюра на дереве А. И. Зубчанинова 1887 г. по фотографиям В. Таубе 1881 г.

Годы, прожитые Достоевским в Кузнечном переулке, были относительно благополучными. Здоровье писателя к тому времени, казалось бы, улучшилось, припадки эпилепсии стали редкими. Помогали Достоевскому поездки на курорт, где он лечил эмфизему легких, благотворно сказывалось длительное и регулярное пребывание в Старой Руссе.

Издание произведений Достоевского, предпринятое и налаженное Анной Григорьевной, шло успешно. Благодаря заботам и деловитости жены писатель впервые в жизни избавился от долгов. Настроение Федора Михайловича, как рассказывала Анна Григорьевна, было приподнятым, бодрым.

К этому времени Ф. М. Достоевский уже давно завоевал славу великого художника и находился в центре литературной и артистической жизни Петербурга. Писатель постоянно посещал вечера Софьи Андреевны Толстой, вдовы поэта Алексея Толстого. «Это была женщина громадного ума, очень образованная и начитанная, владевшая четырнадцатью языками. Достоевский всегда удивлялся, — вспоминала Анна Григорьевна, — способности графини проникать и отзываться на многие тонкости философской мысли…» У Толстой писатель встречался с И. С. Тургеневым, И. А. Гончаровым.

Толстая знала о том, что Федор Михайлович мечтал приобрести большую хорошую фотографию с картины Рафаэля «Сикстинская мадонна», неоднократно упомянутой в его романах. Списавшись со своими дрезденскими знакомыми, Софья Андреевна купила ее. Однажды, накануне дня рождения писателя, фотография в резной раме темного дуба, с пожеланием «на добрую память», была доставлена в дом в Кузнечном переулке и заняла свое место в кабинете Федора Михайловича.

Бывал Достоевский на «вторниках» у жены архитектора Штакеншнейдера, где собирались литераторы, художники и ученые. Среди гостей появлялись А. Ф. Писемский, Н. Г. Помяловский.

Особняк Штакеншнейдеров, с «помпейской залой и зимним садом», находился на Миллионной улице, вблизи Марсова поля (ныне это дом № 10 по улице Халтурина). Осенью 1880 года Штакеншнейдеры переселились на Знаменскую улицу.

Душой вечеров была старшая дочь архитектора Елена, женщина с широким литературным образованием и тонким художественным вкусом. Здесь Достоевский познакомился и с братом Елены Андреевны — А. А. Штакеншнейдером, талантливым юристом. Ему писатель обязан точностью описания судебного процесса в романе «Братья Карамазовы».

Е. А. Штакеншнейдер в своих воспоминаниях запечатлела ряд неповторимых черт духовного облика Достоевского: «Удивительный то был человек. Утешающий одних и раздражающий других. Все алчущие и жаждущие правды стремились за этой правдой к нему… Говорили и продолжают говорить, что он слишком много о себе думал. А я имела смелость утверждать, что он думал о себе слишком мало, что он не вполне знал себе цену… Он не вполне сознавал свою духовную силу, но не чувствовать ее не мог и не мог не видеть отражения ее на других, особливо в последние годы его жизни… А этого уже достаточно, чтобы много думать о себе. Между тем, он много о себе не думал, иначе так виновато не заглядывал бы в глаза, наговорив дерзостей, и самые дерзости говорил бы иначе… Иногда Достоевский был… зол и умел оборвать и уязвить, но быть высокомерным и выказывать высокомерие не умел».

Достоевского можно было встретить и па вечерах у журналиста и издателя А. С. Суворина, у которого обычно собирались актеры — И. Ф. Горбунов, В. И. Давыдов, Н. Ф. Сазонов, П. А. Стрепетова и художники — И. Н. Крамской, К. Е. Маковский.

Достоевский не был создан для гостиных, многое там раздражало его. Однажды, рассказывал Вс. Соловьев, Федор Михайлович, будучи у него на чаепитии, «сидел, смотрел, молчал и только в каждом его жесте, в каждом новом позвякиванни его ложки об стакан» видны были «несомненные признаки грозы, которая вот-вот сейчас разразится. Не помню, по поводу чего одна из приехавших дам спросила, где такое Гутуевский остров?

— А вы давно живете в Петербурге? — вдруг мрачно выговорил Достоевский, обращаясь к ней.

— Я постоянно здесь живу, я здешняя уроженка.

— И не знаете, где Гутуевский остров!.. Прекрасно! это только у нас и возможно подобное отношение к окружающему… как это человек всю жизнь живет и не знает того места, где живет?!

Он раздражался больше и больше и кончил целым обвинительным актом…»

Но были в Петербурге дома, где Достоевский бывал весьма охотно.

В 1877 году Ф. М. Достоевский познакомился с женой главного военного прокурора Петербурга — Анной Павловной Философовой. Философова, по отзывам современников, блистательная светская красавица, с «профилем камеи», женщина умная, образованная, была одновременно и выдающейся общественной деятельницей. В семидесятые годы Философовы жили в огромной казенной квартире на Мойке, в бывшем дворце князя Понятовского. Парадные покои дома позволяли принимать до четырехсот гостей одновременно, среди которых можно было встретить людей почти из всех слоев русского общества. Философова устраивала балы, обеды, приемы, концерты. Частым посетителем ее синей гостиной был Ф. М. Достоевский, с ним у Анны Павловны установились простые, теплые, сердечные отношения. Внимательно, с большим интересом он выслушивал речи «стремительно-искренней хозяйки», присматривался к передовым людям, с которыми она была дружна. «Умным сердцем» называл Философову Достоевский. «Стремительно бросалась она всюду», где нужна была ее помощь, обладая своеобразным «талантом гражданственности», писала о ней современница.

Философова явилась одной из учредительниц «Высших женских курсов», «Общества для доставления средств Высшим женским курсам». Пятнадцать лет она была председательницей «Общества дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям». В 1873—1874 годах Философова возглавила «Комитет помощи голодающим Самарской губернии».

Дочь Философовой, М. В. Каменецкая, писала, вспоминая о посещениях их дома Ф. М. Достоевским: «…я помню его споры с мамой. Они оба спорить абсолютно не умели, горячились, не слушали друг друга, и тенорок Федора Михайловича доходил до тамберликовских высот. Особенно часто мама с ним спорила по поводу его „православного бога“…» Рассказывает об этом и сама Философова: «Я тогда не переваривала романа „Бесы“. Я говорила, что это прямо донос».

В квартире Философовой хранилась нелегальная литература, по слухам, у нее скрывалась Вера Засулич. Власти относились к ней подозрительно. Осенью 1879 года Философова была выслана из России. Александр II сказал ее мужу: «Ради тебя она выслана за границу, а не в Вятку».

Из дома на Кузнечном Достоевский не раз отправлялся также на «пятницы» к поэту Я. П. Полонскому. Посетителями «пятниц» были И. С. Тургенев, Д. В. Григорович, беллетрист и драматург А. А. Потехин, A. Н. Плещеев, композитор Антон Рубинштейн, молодая актриса М. Г. Савина, художники И. К. Айвазовский, B. В. Верещагин, И. Е. Репин, изредка появлялись К. П. Победоносцев и С. Ю. Витте.

Полонские жили на углу Николаевской (ныне ул. Марата) и Звенигородской улиц, в квартире с окнами на Семеновский плац. Писательница Е. П. Леткова-Султанова, видевшая однажды Достоевского в этом доме, вспоминала: «В прихожей меня поразило количество шуб, висевших на вешалке и лежавших горой на сундуке, обилие галош и шапок, и рядом с этим полная тишина, полное отсутствие человеческих голосов». Хозяин дома провел ее «через пустую залу с накрытым чайным столом» и пропустил во вторую комнату.

«Здесь у среднего из трех окон стоял кто-то, а вокруг его сплошной стеной столпились мужчины и нарядные женщины, старые и молодые, и молча слушали. В первую минуту я могла только расслышать глухой взволнованный голос:

— Холодно!.. Ужасно холодно было!.. Это самое главное… мороз был в двадцать градусов…

И вдруг, в промежутке между стоявшими передо мной людьми, я увидела сероватое лицо, сероватую жидкую бороду, недоверчивый и запуганный взгляд и сжатые, точно от зябкости, плечи.

„Да ведь это Достоевский! — чуть не крикнула я и стала пробираться поближе. — Да! Достоевский!..“

Он замолчал и вдруг совершенно изменился. Мне показалось, что он никого из нас не видел, не слышал перешептывания; он смотрел куда-то вдаль и точно переживал до мелочей всё, что перенес в то страшное морозное утро… И я забыла про различие направлений и политических идеалов, о которых так много говорилось у нас на Высших курсах среди молодежи, забыла о „Бесах“, которых мы все ненавидели. Я сознавала только то, что передо мной стоял Достоевский».

Это было зимой 1878/79 года. В те времена Ф. М. Достоевский часто выступал на благотворительных вечерах, в том числе в «Пассаже», в зале Кредитного общества у Александрийского театра (ныне площадь Островского, 7), в Благородном собрании (теперь Невский проспект, 15), в Соляном городке (Фонтанка, 10) и в других концертных залах столицы.

Его появление на эстраде вызывало гром аплодисментов, которые продолжались обычно несколько минут. Федор Михайлович вставал из-за столика, раскланивался, а публика все не давала ему начать. Писатель делал небольшое предисловие, чтобы отрывок был понятен всем. Во время чтения слушатели не раз прерывали Достоевского рукоплесканиями. Писатель всегда боялся, что его услышат лишь в передних рядах, но голос его, обычно слабый, звучал необыкновенно ясно, и каждое слово доносилось во все уголки большой залы.

Однажды, в 1879 году, писателя слушал историк литературы С. А. Венгеров. Он рассказывает: «Чтецом Достоевского можно назвать только потому, что нет другого определения для человека, который выходит в черном сюртуке на эстраду и читает свое произведение. На том же вечере, когда я слышал Достоевского, читали Тургенев, Салтыков-Щедрин, Григорович, Полонский, Алексей Потехин. Кроме Салтыкова, читавшего плохо, и Полонского, читавшего слишком приподнято-торжественно, все читали очень хорошо. Но именно только читали. А Достоевский в полном смысле слова пророчествовал. Тонким, но пронзительно отчетливым голосом и невыразимо захватывающе читал он одну из удивительнейших глав „Братьев Карамазовых“ — „Исповедь горячего сердца“ — рассказ Мити Карамазова о том, как пришла к нему Катерина Ивановна за деньгами, чтобы выручить отца. И никогда еще с тех пор не наблюдал я такой мертвой тишины в зале, такого полного поглощения душевной жизни тысячной толпы настроениями одного человека».

Особенно удавалось Достоевскому исполнение произведений Пушкина, которого он боготворил, хотя и толковал по-своему.

Присутствие на таких чтениях жены ободряло писателя и было для него обязательным. Анна Григорьевна рассказывала: «Вступив на эстраду и раскланявшись с аплодирующей публикой, Феодор Михайлович не приступал к чтению, а принимался внимательно рассматривать всех дам, сидевших вдоль правой стены. Чтобы муж меня скорее заметил, я или отирала лоб белым платком, или привставала с места. Только убедившись, что я в зале, Феодор Михайлович принимался читать».

Радостью для писателя были чтения перед детьми. В присутствии детей он выглядел помолодевшим, просветленным. В апреле 1879 года в Соляном городке на детском празднике Достоевский прочел свой фантастический святочный рассказ «Мальчик у Христа на елке». На этот праздник Федор Михайлович взял сына и дочь, чтобы и они могли послушать его. Прием был восторженный, группа маленьких слушателей поднесла чтецу букет цветов.

Писатель внимательно следил за формированием характеров своих детей. Находясь на лечении за границей в июле 1875 года, Федор Михайлович писал жене: «…у них нет своих знакомств, то есть подруг и товарищей, то есть таких же маленьких детей, как и они…» Это обстоятельство Федор Михайлович считал большим пробелом в воспитании.

В новогодние праздники в квартире на Кузнечном Достоевский устраивал елку для детей, танцевал с удовольствием под детский органчик вальс и мазурку, как «завзятый поляк».

Когда дети подросли, Федор Михайлович старался привить им любовь к музыке, литературе, театру; часто читал им Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Грибоедова, Вальтера Скотта, Диккенса, которого сам ставил очень высоко, читал детям и одно из любимых своих произведений — драму Шиллера «Разбойники». Но дети были малы и, к наивному огорчению отца, могли оценить далеко не всё. Незадолго до смерти писатель стал водить сына и дочь в оперу, и чаще всего на «Руслана и Людмилу».

Ф. М. Достоевский.

Фотография. 1870-е гг.

В теплые весенние и осенние дни Достоевский любил сидеть в ограде Владимирской церкви и смотреть на игры ребятишек, иногда даже принимая в них какое-то участие. Революционер-народоволец И. И. Попов, тогда студент учительского института, рассказывал: «Как-то я подсел к нему на скамью, перед нами играли дети, и какой-то малютка высыпал из деревянного стакана песок на лежавшую фалду пальто Достоевского.

— Ну, что же мне теперь делать? Испек кулич и поставил на мое пальто. Ведь теперь мне и встать нельзя, — обратился Достоевский к малютке.

— Сиди, я еще принесу, — ответил малютка.

Достоевский согласился сидеть, а малютка высыпал из разных деревянных стаканчиков, рюмок ему на фалду еще с полдюжины „куличей“. В это время Достоевский сильно закашлялся, а кашлял он нехорошо, тяжело… Полы пальто скатились с лавки, и „куличи“ рассыпались. Достоевский продолжал кашлять… Прибежал малютка.

— А где куличи?

— Я их съел, очень вкусные…

Малютка засмеялся и снова побежал за песком…»

Достоевский по-прежнему был щедр на подарки. Получив очередной гонорар, писатель сразу отправлялся в магазины за покупками. Детям дарил игрушки, жене дорогие вещи: веер из слоновой кости, театральный бинокль. Родственники называли Федора Михайловича «палачом денег». Своей крайней непрактичностью Достоевский не раз огорчал жену. «Придет с улицы молодой человек, — рассказывала Анна Григорьевна, — назовется бедным студентом — ему три рубля. Другой является: был сослан, теперь возвращен, но жить нечем, надо двенадцать рублей — двенадцать рублей даются… Товарищ нуждается или просто знакомый просит — отказа не бывает никому. Мне, когда начну протестовать и возмущаться, всегда один ответ: „Анна Григорьевна, не хлопочи! Анна Григорьевна, не беспокойся, не тревожь себя, деньги будут!“ На железной дороге, например, он как войдет в вокзал, так до самого конца путешествия всё держит в руках раскрытое портмоне, так его и не прячет, и всё смотрит — кому бы из него дать что-нибудь. Гулять ему велели теперь, но он ведь и гулять не пойдет, если нет у него в кармане десяти рублей. Вот так мы и живем. А случись что-нибудь, куда денемся? Чем мы будем жить? Ведь мы нищие!..»

Участие в литературных вечерах, в заседаниях различных обществ, обедах по разным случаям, обширная переписка с людьми со всех концов России — все это отнимало много времени и сил. Особенно внимателен Достоевский был к молодежи — студентам и курсисткам.

Ф. М. Достоевский находился в гуще событий «быстротекущей жизни», отзываясь на все, что вокруг него происходило, без этого он не мыслил своего существования. «…Совсем не желаю успокаиваться…» — писал он в первой главе «Дневника» за 1876 год.

В середине июня 1879 года Международный литературный конгресс единогласно избирает Достоевского членом почетного комитета Международной литературной ассоциации. Почетным президентом ассоциации был Виктор Гюго.

Но главным делом жизни Достоевского в последние годы была работа над романом «Братья Карамазовы». В наброске одного письма Достоевского мы находим важное его признание: «…никогда, ни на какое сочинение мое не смотрел я серьезнее, чем на это…»

«Братья Карамазовы» создавались в накаленной атмосфере народовольческих выступлений, в пору, когда одно за другим совершались покушения на Александра II и его приближенных, «под выстрелы, взрывы и казни».

Произведение было задумано в двух частях. «Главный роман — второй, в нем героем будет Алеша Карамазов. Его бы казнили, — рассказывал писатель об Алеше в феврале 1880 года А. С. Суворину. — Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революционером…»

Анна Григорьевна Достоевская свидетельствует: «Над последней страницей первых томов должны были пронестись двадцать лет. Действие переносилось в 80-е годы. Алеша являлся уже не юношей, а зрелым человеком, пережившим сложную душевную драму с Лизой Хохлаковой, Митя возвращался с каторги…»

Роман «Братья Карамазовы», начатый в 1878 году, — самое значительное произведение Ф. М. Достоевского. В нем раскрываются мысли, чувства и идеалы писателя. В этот роман Достоевский вложил всю свою душу, знания, опыт, мастерство. Это произведение было «мучительным и нужным отразителем смятения своей эпохи», писал А. В. Луначарский. Судьба человека, судьба России, судьба всего человечества — вот что волновало Достоевского.

Пронзительный, неистовый, «щемящий» талант Ф. М. Достоевского во всю силу зазвучал в его последнем романе. Мир необходимо переделать! — требует писатель своим произведением. Надо «сделать что-то такое, чтобы не плакало больше дитё, не плакала бы и черная, иссохшая мать дитяти… чтоб не было вовсе слез ни у кого. И чтобы сейчас это сделать, не отлагая и несмотря ни на что!»

Писателю не суждено было завершить работу над романом. 26 января 1881 года, ночью, когда в доме все затихло, Достоевский, как обычно, работал в своем кабинете. Случайно он уронил на пол ручку, которая тут же закатилась за этажерку с книгами. Достоевский резким движением сдвинул тяжелую этажерку с места. У него началось горловое кровотечение. В следующие два дня оно несколько раз повторилось…

По рассказу дочери писателя, накануне у Федора Михайловича произошло тяжелое объяснение с родственницей о разделе наследства богатой тетки. Достоевский, всю жизнь нуждавшийся, боялся, что та же участь постигнет и его детей. Разговор расстроил писателя. Это, видимо, также сказалось на его состоянии. Но когда писателю становилось легче, он, желая успокоить жену и детей, шутил, показывал детям картинки в новом журнале, говорил о планах на будущее…

Писатель Б. М. Маркевич вспоминал: «В глубине неказистой, мрачной комнаты, его кабинета, лежал он, одетый, на диване с закинутой на подушку головой. Свет лампы или свеч, стоявших подле на столике, падал плашмя на белые, как лист бумаги, лоб и щеки и несмытое темно-красное пятно крови на его подбородке… Дыхание каким-то слабым свистом прерывалось из его горла, сквозь судорожно раскрывшиеся губы. Веки были прижмурены как бы таким механическим судорожным процессом пораженного организма… Он был в полном забытьи».

Федор Михайлович Достоевский умер 28 января (9 февраля) 1881 года, в 8 часов 38 минут вечера, в возрасте пятидесяти девяти лет.

Ф. М. Достоевский на смертном одре.

Рисунок И. Н. Крамского. 1881 г.

Анна Григорьевна, желая исполнить волю мужа, решила похоронить его рядом с Н. А. Некрасовым на Новодевичьем кладбище. Родственники Достоевского на следующее утро после смерти писателя отправились в Новодевичий монастырь, чтобы купить место на кладбище. Настоятельница монастыря запросила столь высокую цену, что семья писателя не могла дать ее. Вечером того же дня редактор «С.-Петербургских ведомостей» В. В. Комаров передал Анне Григорьевне официальное предложение Александро-Невской лавры — похоронить Достоевского на ее территории. Все расходы лавра брала на себя. Вдова вынуждена была согласиться и выбрала место на Тихвнском кладбище монастыря рядом с могилой В. А. Жуковского.

В то время в России было четыре лавры, это были привилегированные, богатейшие монастыри. Петербургская лавра была особенно влиятельной и богатой. Ее состояние было оценено по описи в сорок миллионов рублей золотом. Расходы на похороны писателя, естественно, не были для нее обременительны. Кроме того, Александро-Невская лавра сделала свое предложение не без умысла: церковники думали превратить похороны в грандиозный спектакль, призванный продемонстрировать единение Достоевского с церковью, с правящими кругами. Однако осуществить этот свой замысел им не удалось. Похороны Достоевского превратились в многотысячное народное шествие.

1 февраля 1881 года к десяти часам утра весь Кузнечный переулок, Владимирская площадь и прилегающие к ним улицы были запружены народом, собравшимся проводить тело писателя к месту погребения.

Перед выносом тела публике раздавался траурный листок — факсимиле подписи Ф. М. Достоевского. В черной рамке текст: «Федор Достоевский. Родился 30 октября 1821 года. Скончался 28 января 1881 года». Листок с воспроизведением подписи писателя был отпечатан на средства его почитателей.

Церемониальное шествие за гробом было назначено в следующем порядке: учащиеся почти всех петербургских учебных заведений и среди них одетые в парадную форму воспитанники Главною Инженерного училища, которое окончил Достоевский; затем художники, актеры, депутации из Москвы — всего было представлено более семидесяти учреждений и обществ. Еще до выноса, когда все участники процессии заняли свои места, начало кортежа было на углу Невского проспекта и Владимирской улицы.

В конце двенадцатого часа по знаку распорядителя — Д. В. Григоровича — траурная церемония началась. Гроб подняли на руках родные Федора Михайловича и некоторые литераторы, среди которых были петрашевцы А. Н. Плещеев и А. И. Пальм. До самой лавры гроб, установленный на носилках, несли друзья, поклонники писателя… За гробом шли родственники, литераторы и далее многотысячная толпа, молча и благоговейно прощавшаяся с писателем. Провожающих было пятьдесят — шестьдесят тысяч человек. Похоронная колесница, покрытая малиновым бархатом и украшенная страусовыми перьями, ехала пустая.

Вынос гроба из дома на Кузнечном.

Гравюра на дереве с рисунка А. Бальдингера. 1881 г.

Огромная гирлянда из живых цветов окружала группу близких покойному людей и литераторов. Перед гробом несли множество венков, в том числе очень большие из живых роз и камелий — от города Петербурга. Венок студентов университета был перевит белыми лентами, на которых напечатаны названия главнейших произведений покойного писателя: «Записки из Мертвого дома», «Униженные и оскорбленные», «Братья Карамазовы» и др. Перед университетским венком шел ректор Петербургского университета — друг молодости Ф. М. Достоевского профессор А. Н. Бекетов. На венке от города Москвы была надпись: «Из сердца России — великому учителю». Венок от актеров несли Н. Ф. Сазонов и М. Г. Савина.

Присутствовавшая на похоронах писательница Е. П. Леткова-Султанова вспоминала: «Одну минуту на Владимирской площади произошел какой-то переполох. Прискакали жандармы, кого-то окружили, что-то отобрали. Молодежь сейчас же потушила этот шум и безмолвно отдала арестантские кандалы, которые хотела нести за Достоевским и тем отдать ему долг, как пострадавшему за политические убеждения».

В четвертом часу процессия дошла до ворот Александро-Невской лавры, и в ворота были впущены только лица, несшие венки, и представители разных учреждений.

Народоволец И. И. Попов, бывший среди них, рассказывал: «В церковь Святого духа, где отпевали Достоевского, попасть было невозможно. У могилы также были толпы; памятники, деревья, каменная ограда, отделяющая старое кладбище, — всё было усеяно пришедшими отдать последний долг писателю. Григорович просил студентов очистить путь к могиле и место около нее. Мы с трудом это сделали и выстроили венки и хоругви шпалерами по обеим сторонам прохода. Служба и отпевание продолжались очень долго. В церкви было сказано несколько речей. Многочисленное духовенство, александро-невские певчие и монахи проследовали к могиле, куда нам пробраться было уже невозможно. Речей я не слышал, но, взобравшись на дерево, видел ораторов».

Список ораторов был ограничен. Первым выступил петрашевец А. И. Пальм, драматург, поэт и романист. Он вспомнил о молодых годах Достоевского, об аресте писателя, обряде казни, о каторге, о его трудной жизни, сказал о том, что все это ускорило гибель писателя. В других речах упоминаний об этом не было, — видимо, сразу были приняты соответствующие меры. Выступавшие говорили лишь об огромном таланте Достоевского, о том, что он своим творчеством внес великий вклад в русскую литературу.

Родные и друзья у могилы Ф. М. Достоевского.

Слева направо: Е. А. Рыкачева — дочь А. М. Достоевского; С. С. Кашпирева — издательница журнала «Семейные вечера»; А. Г. Достоевская и дети писателя — Федор и Любовь; супруги Н. М. и П. А. Исаевы; И. Г. Сниткин, Н. Н. Страхов.

«Разошлись от могилы, — продолжает свой рассказ И. И. Попов, — когда уже были зажжены фонари. Навстречу нам попадались группы людей, которые после службы шли отдать последний долг писателю. Это поклонение памяти Достоевского продолжалось вплоть до 1-го марта».

Передовые люди России тяжело переживали смерть Достоевского. Лев Николаевич Толстой писал в феврале 1881 года: «Как бы я желал уметь сказать всё, что я чувствую о Достоевском… Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек… И никогда мне в голову не приходило меряться с ним — никогда… Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца — только радость».

29 января, в годовщину смерти А. С. Пушкина, состоялся литературный вечер, организованный в пользу студентов. Достоевский должен был принять в нем участие как распорядитель и чтец. Собравшиеся в зале не знали еще о смерти Достоевского. Но после увертюры на эстраду вышел историк литературы профессор О. Миллер и произнес краткую речь—некролог. В начале второго отделения, когда наступил момент выступления Достоевского, на сцену вынесли его портрет, убранный цветами. Здесь же был начат сбор средств на надгробный памятник великому писателю.

В конце 1882 года объявили конкурс на проект памятника. На конкурс было представлено тридцать проектов. Одобрен был проект, созданный архитектором X. К. Васильевым, мастером гранитных работ А. А. Бариновым и скульптором Н. А. Лаверецким. Монумент на могиле писателя в Некрополе Александро-Невской лавры представляет собой четырехгранный обелиск, увенчанный древнерусским восьмиконечным крестом, под этим крестом — терновый венок, ниже — высеченная в сером граните надпись — «Достоевский». На выступе у основания обелиска бронзовый бюст писателя, под ним книги.

Памятник на могиле Ф. М. Достоевского.

Фотография. 1897 г.

Вскоре после смерти Ф. М. Достоевского вдова писателя пригласила в квартиру на Кузнечном фотографа, который по ее просьбе сделал несколько снимков в кабинете писателя. Затем по этим фотографиям художник А. И. Зубчанинов сделал зарисовку кабинета. Анна Григорьевна Достоевская пережила мужа на 37 лет. «Я живу, — писала она, — не в двадцатом веке, я осталась в семидесятых годах девятнадцатого. Мои люди — это друзья Феодора Михайловича, мое общество — это круг ушедших людей, близких Достоевскому. С ними я и живу. Каждый, кто работает над изучением жизни или произведений Достоевского, кажется мне родным человеком».

А. Г. Достоевская в комнате Достоевского в Историческом музее в Москве во время последнего его посещения.

Фотография. 1916 г.

В «Завещательной тетради» Анна Григорьевна выразила свою последнюю волю: «Прошу моих родных похоронить меня в Петрограде, в Александро-Невской лавре, рядом с моим мужем… Отдельного памятника над моей могилой я прошу не делать, а вырезать несколько строк на той стороне монумента, которая приходится к моей могиле… Чем проще будет надпись, тем это будет более соответствовать моему желанию».

Анна Григорьевна Достоевская умерла в Ялте 9 июня 1918 года и была похоронена на Старо-Аутском кладбище, расположенном невдалеке от дома А. П. Чехова. В пятидесятилетнюю годовщину со дня ее смерти — 9 июня 1968 года — была исполнена последняя воля Анны Григорьевны: прах ее из Ялты перенесен в Ленинград, к могиле Ф. М. Достоевского.

Внук писателя Андрей Федорович Достоевский посвятил Анне Григорьевне Достоевской свои воспоминания, отрывки из которых опубликованы в журналах. Инженер по специальности, участник Великой Отечественной войны, в последний период своей жизни уже находившийся на пенсии, он все свои силы отдавал организации в Ленинграде мемориального музея, посвященного памяти Ф. М. Достоевского.

Андрей Федорович Достоевский скончался 18 сентября 1968 года и похоронен рядом со своим дедом и бабкой на бывшем Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.

*   *   *

Значение творчества Ф. М. Достоевского огромно и в мировой и в русской литературе. В 1971 году во всех странах мира отмечалось 150-летие со дня рождения великого русского писателя.

В Ленинграде эта дата отмечена открытием литературно-мемориального музея в квартире Ф. М. Достоевского в Кузнечном переулке. В Литературном музее Пушкинского дома АН СССР открыта выставка, посвященная жизни и творчеству Ф. М. Достоевского. На выставке воспроизведена часть кабинета писателя, представлены его личные вещи, рукописи, портреты, издания его произведений и многое другое.

Ф. М. Достоевский — один из самых известных и «тревожных» писателей на земле. Через все его творчество проходит тема неприятия буржуазного строя, буржуазной морали, угнетения человека человеком. «Я никогда не мог понять мысли, — писал Достоевский в 1876 году, — что лишь одна десятая доля людей должна получить высшее развитие, а остальные девять десятых должны лишь послужить к тому материалом и средством, а сами оставаться во мраке. Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши девяносто миллионов русских (или там сколько их тогда народится) будут все, когда-нибудь, образованы, очеловечены и счастливы. Я знаю и верую твердо, что всеобщее просвещение никому у нас повредить не может. Верую даже, что царство мысли и света способно водвориться у нас, в нашей России, еще скорее, может быть, чем где бы то ни было… И фабрики-то, может, нечего бояться, может фабрика-то среди садов устроится… Я не знаю, как всё это будет, но это сбудется. Сад будет!»

Главное для Достоевского — чтобы было хорошо и «остальным девяти десятым» человечества. Весь вопрос в том — как этого добиться?

В решении этого вопроса Достоевский расходился со своими передовыми современниками — революционными демократами. Но так же, как и для них, для Достоевского главным было народное благо. От народа, от «серых зипунов» он хотел услышать правду, их глазами увидеть, что же нужно народу. «Позовите серые зипуны и спросите их самих об их нуждах, о том, чего им надо, и они скажут вам правду, и мы все, в первый раз, может быть, услышим настоящую правду», — читаем мы в последнем выпуске «Дневника писателя», вышедшем в свет 29 января 1881 года, уже после его кончины.

*   *   *

В августе 1918 года, в трудное для молодого Советского государства время, в газете «Известия» за подписью В. И. Ленина был опубликован список исторических лиц и деятелей культуры, коим надлежало создать памятники в Москве, Петрограде и других городах Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. В графе писателей и поэтов первым назван Л. Н. Толстой, вторым — Ф. М. Достоевский.

Памятник писателю, созданный по проекту скульптора С. Д. Меркурова, был установлен в 1918 году в Москве первоначально на Цветном бульваре, а в 1935 году он был перенесен к зданию, где родился Ф. М. Достоевский.

В Петербурге великий писатель жил и работал двадцать девять лет. Образ города запечатлен на страницах его произведений. Многие ленинградцы и те, кто приезжает в Ленинград, стремятся найти и увидеть здесь всё, что сохранило память о «Петербурге Достоевского», о героях писателя. Пусть им поможет в этом наша книга.

Петербургские адреса Ф. М. Достоевского

Литература

В. И. Ленин. Л. Н. Толстой и его эпоха. — Поли. собр. соч., т. 20, стр. 101.

В. И. Ленин. Из прошлого рабочей печати в России. — Полн. собр. соч., т. 25, стр. 438.

В. И. Ленин. И. Ф. Арманд. Июнь, ранее 5-го, 1914 г. — Полн. собр. соч., т. 48, стр. 294—295.

В. И. Ленин. План писем о задачах революционной молодежи. Примечание. — Поли. собр. соч., т. 7, стр. 438.

В. Д. Бонч-Бруевич. В. И. Ленин о книгах и писателях. «Литературная газета», 1955, 21 апреля.

В. Д. Бонч-Бруевич. В. И. Ленин о художественной литературе. «Тридцать дней», 1934, № 1, стр. 15—19.

А. В. Луначарский. Русская литература. Избр. статьи. М., Гослитиздат, 1947.

Ф. М. Достоевский. Полное собрание художественных произведений, тт. 1—13. Под ред. Б. Томашевского и К. Халабаева. М.—Л., ГИЗ, 1926—1930.

Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений, тт. 1—10. Под общ. ред. Л. П. Гроссмана, А. С. Долинина, В. В. Ермилова, В. Я. Кирпотина, В. С. Нечаевой, Б. С. Рюрикова. М., Гослитиздат, 1956—1958.

Ф. М. Достоевский. Письма в 4-х томах. Под ред. и с примеч. А. С. Долинина. М.—Л., ГИЗ и др., 1928—1959.

Ф. М. Достоевский. Поли. собр. соч., т. 1. Биография, письма и заметки из записной книжки. СПб., 1883.

«Воспоминания А. Г. Достоевской». Под ред. Л. П. Гроссмана. М.—Л., ГИЗ, 1925.

А. Г. Достоевская. Дневник. 1867. М., изд-во «Новая Москва», 1923.

Л. Ф. Достоевская. Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской. Под ред. и с предисл. А. Г. Горнфельда. М.—Л., ГИЗ, 1922.

«Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников», тт. 1—2. М., изд-во «Художественная литература», 1964.

А. Ф. Кони. Некрасов и Достоевский, по личным воспоминаниям. Пб., Кооп. изд-во литераторов и ученых, 1921.

A. Ф. Кони. Воспоминания о писателях. Лениздат, 1965.

Вс. Соловьев. Ф. М. Достоевский. «Нива», 1878, № 1.

Н. Н. Тютчев. Мое знакомство с В. Г. Белинским. В приложении к изд.: В. Г. Белинский. Письма, т. 3. СПб., 1914.

Сборник памяти А. П. Философовой, т. 1. Пг., 1915.

М. П. Алексеев. Ранний друг Ф. М. Достоевского. Одесса, 1921.

B. Г. Белинский. Петербургский сборник, изданный Н. А. Некрасовым. — Поли. собр. соч., т. 9. М., Изд-во АН СССР, 1955.

В. Г. Белинский. Взгляд на русскую литературу 1846 г. — Поли. собр. соч., т. 9.

В. Г. Белинский. Взгляд на русскую литературу 1847 г. — Поли. собр. соч., т. 10.

М. Горький. Заметки о мещанстве. — Собр. соч., т. 23. М., Гос. изд. художественной литературы, 1953.

М. Горький. О карамазовщине. Еще о «карамазовщине». — Собр. соч., т. 24.

«Ф. М. Достоевский». Статьи и материалы. Под ред. А. С. Долинина. Пб., изд-во «Мысль», 1922.

«Ф. М. Достоевский». Статьи и материалы. Под ред. А. С. Долинина. Сборник второй. М.—Л., изд-во «Мысль», 1924.

Л. П. Гроссман. Семинарий по Достоевскому. Материалы, библиография и комментарий. М.—Пг., ГИЗ, 1922.

М. В. Волоцкий. Хроника рода Достоевского (1506—1933). М., 1933.

В. В. Данилов. К вопросу о композиционных приемах в «Преступлении и наказании». «Известия АН СССР», 7-я серия, отделение общественных наук, 1933, № 3, стр. 249—263.

Л. П. Гроссман. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов. «Литературное наследство», № 15. М., Журнально-газетное объединение, 1934.

Л. П. Гроссман. Жизнь и труды Ф. М. Достоевского. Биография в датах и документах. М.—Л., изд-во «Academia», 1935.

В. С. Нечаева. В семье и усадьбе Достоевских. М., Гос. социально-экономическое изд-во, 1939.

В. Ермилов. Ф. М. Достоевский. М., Гос. изд. художественной литературы, 1956.

Д. И. Заславский. Ф. М. Достоевский. М., Гос. изд. художественной литературы, 1956.

Виктор Шкловский. За и против. Заметки о Достоевском. М., изд-во «Советский писатель», 1957.

«Творчество Ф. М. Достоевского». М., Изд-во АН СССР, 1959.

В. Я. Кирпотин. Ф. М. Достоевский. М., Гослитиздат, 1960.

Я. С. Билинкис. Ф. М. Достоевский. Л., Об-во по распространению политич. и научн. знаний, Ленингр. объед., 1960.

Л. Гроссман. Достоевский. М., изд-во «Молодая гвардия», 1962.

A. С. Долинин. Последние романы Достоевского. М.—Л., изд-во «Советский писатель», 1963.

Г. М. Фридлендер. Реализм Достоевского. М.—Л., изд-во «Наука», 1964.

B. Кирпотин. Достоевский в шестидесятые годы. М., изд-во «Художественная литература», 1966.

Б. Бурсов. Национальное своеобразие русской литературы. Л., изд-во «Советский писатель», 1967.

Б. Бурсов. Вечерние думы. «Звезда», 1968, № 8.

«Исторический очерк развития Главного Инженерного училища. 1819—1869 гг.». СПб., 1869.

Н. Ф. Бельчиков. Достоевский в процессе петрашевцев. М., Изд-во АН СССР, 1936.

М. Н. Гернет. История царской тюрьмы, тт. 1—2. М., Гос. изд-во юридической литературы. 1960—1961.

C. А. Рейсер. Революционные демократы в Петербурге. Лениздат, 1957.

В. Р. Лейкина-Свирская. Петрашевцы. М., изд-во «Просвещение», 1965.

«Путеводитель по Санктпетербургу и окрестностям его Ивана Пушкарева». СПб., 1843.

«Путеводитель 60 000 адресов из Санктпетербурга, Царского Села, Петергофа, Гатчины и прочия». СПб., 1854.

«Адрес-календарь санктпетербургских жителей, составленный по официальным документам и сведениям К. Нистремом», тт. 1—3, СПб., 1844.

Н. Цылов. Описание улиц С.-Петербурга и фамилий домовладельцев к 1863 году. СПб., 1862.

Вл. Михневич. Петербург весь на ладони. СПб., 1874.

«Всемирная иллюстрация», 1869, № 5; 1881, № 631.

М. И. Пыляев. Старый Петербург. СПб., Изд-во А. С. Суворина, 1887.

«Русская старина», 1904, т. 119 (июль—сентябрь).

П. Н. Столпянский. Революционный Петербург. СПб., изд-во «Колос», 1922.

Н. П. Анциферов. Душа Петербурга. Пг., изд-во «Брокгауз и Ефрон», 1922.

Н. П. Анциферов. Петербург Достоевского. Пг., изд-во «Брокгауз и Ефрон», 1923.

Н. П. Валландер. Рукопись «Петербург Достоевского». Л., 1947 (хранится в Госуд. инспекции по охране памятников Ленинграда).

Р. А. Сомина. Невский проспект. Лениздат, 1959.

М. Идельсон. Лиговский проспект. Блокнот агитатора, 1960, № 30.

В. Е. Холшевников. Ф. М. Достоевский. В кн.: «Литературные памятные места Ленинграда». Лениздат, 1968.

Описание рукописей и изобразительных материалов Пушкинского дома, т. 5. И. А. Гончаров. Ф. М. Достоевский. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1959.

«Ф. М. Достоевский. Библиография произведений Ф. М. Достоевского и литературы о нем. 1917—1965». М., изд-во «Книга», 1968.

Оглавление

Об издании

Евгения Павловна Саруханян

ДОСТОЕВСКИЙ В ПЕТЕРБУРГЕ

Редакторы Л. Е. Кошевая и Э. Ф. Кузнецова

Художник А. С. Ковалев

Художник-редактор О. И. Маслаков

Технический редактор Л. П. Никитина

Корректор Л. М. Ван-Заам

Сдано в набор 17/II 1972 г. Подписано к печати 22/VI 1972 г.

Формат бумаги 70×108. Бумага № 2. Усл. печ. л. 12,25. Уч.-изд. л. 11,65.

Тираж 100 000 экз. М-18774. Заказ № 513.

Лениздат, Ленинград, Фонтанка, 59.

Ордена Трудового Красного Знамени типография им. Володарского Лениздата, Фонтанка, 57.

Цена 80 коп.

Примечания

1

Селение Деморовка находится в 21 километре от Новой Ладоги. На его территории уцелел один из домов, ранее принадлежавших Петрашевским.

2

В восьмидесятых годах XIX века плац был передан Обществу рысистого коннозаводства, и здесь долгие годы находился ипподром. Ныне часть плаца — территория между улицей Марата и Загородным проспектом — называется Пионерской площадью. Там расположено здание Театра юного зрителя.

3

Видимо, портрет М. Д. Достоевской, хранящийся ныне в ИРЛИ АН СССР (Пушкинский дом).

4

Садовая улица сохранила свое название. Другие теперь именуются: проспект Майорова, улица Дзержинского, Казначейская улица, Гражданская улица, улица Плеханова, улица Пржевальского и переулок Бринько.

Content

Евгения Павловна Саруханян
Достоевский в Петербурге

От автора

В Инженерном училище

«…Я рад случаю ближе познакомиться с пролетариатом столицы»

«Вам правда открыта и возвещена…»

«Пятницы» в Коломне

«…Жить мне оставалось не более минуты…»

Снова Петербург

«Я бы вам ответила, что вас люблю…»

По следам героев Достоевского

Редакция и типография

«…„Лик мира сего“ мне самому даже очень не нравится»

В Кузнечном переулке

Петербургские адреса Ф. М. Достоевского

Литература

Оглавление

Об издании

Примечания