Тиртханкар Рой

Экономическая история Индии 1707–1857 гг.

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Новое издание «Экономической истории ранней современной Индии» расширяет временные рамки анализа и включает в себя дополнительные исследования. Это позволяет более детально обсудить подъем Британской империи в Южной Азии и дает более полный контекст историографии.

В годы между смертью императора Аурангзеба (1707) и Великим восстанием (1857) империя Великих Моголов и восставшие из ее пепла государства упали в богатстве и могуществе, а в Южной Азии возникла Британская империя. Эта книга задает три ключевых вопроса об этом переходе. Почему он произошел? Что он означал? Как он повлиял на экономические изменения? В книге показано, что в эти годы среди государств, управляемых военачальниками, возник режим, благоприятный для торговцев, а государственная структура трансформировалась таким образом, что налоги и военный потенциал оказались в руках одной центральной силы — Британской Ост-Индской компании. Автор показывает, что падение государств, управляемых военачальниками, и расширение прав и возможностей купечества, как следствие, определили ход индийской и мировой экономической истории.

Реконструируя переходный период в Южной Азии, начиная с распада империи Великих Моголов и заканчивая великим восстанием 1857 года, эта книга представляет собой первое систематическое изложение экономической истории ранней современной Индии. Она является незаменимым пособием для студентов и ученых, изучающих экономику и историю Южной Азии.

Тиртханкар Рой — профессор экономической истории в Лондонской школе экономики, Великобритания. Он много публикуется по истории и развитию Южной Азии и читает курсы по Южной Азии и глобальной истории. Среди его последних книг — «Экономическая история колониализма» (совместно с Ли Гарднером, 2020), «Ремесло и капитализм» (Routledge, 2019) и «Новая экономическая история колониальной Индии» (в соавторстве с Латикой Чаудхари, Бишнуприей Гуптой и Анандом В. Свами, Routledge, 2015).

Предисловие

Это значительно переработанная и дополненная версия книги (An Economic History of Early Modern India), впервые опубликованной в 2013 году. С тех пор в этой области появились новые исследования, которые потребовали новой книги и иного способа ее организации.

Есть и другое отличие. Ранняя современная Индия хотела внести свой вклад в две дискуссии, которые были популярны в 2012 году. Один из них — дебаты о великой дивергенции, а другой — о том, было ли в 1700-х годах больше роста или больше спада. Обе эти дискуссии уже устарели. Книга не посвящена происхождению мирового неравенства и должна держаться в стороне от этих дебатов. Тема роста и спада проблематична, поскольку большинство участников этой дискуссии выдвигали предположения. Последние статистические работы оставили эту тему в прошлом.

Этот период стал значимым в экономической истории Индии в связи с появлением режима, благоприятствующего купечеству, и инновациями в государственном устройстве — от децентрализованной политической системы к консолидации налогов и военного потенциала в одном центре. Данная книга опирается на это предположение.

Я исследовал этот тезис с помощью доказательств в нескольких недавних работах. В частности, я использовал несколько версий эссе, в конечном итоге опубликованного в сборнике Anne Booth and Ewout Frankema, eds., Fiscal Capacity and the Colonial State in Asia and Africa, c.1850–1960 (Cambridge, 2019), а также в работе «The Mutiny and the Merchants», опубликованной в The Historical Journal, 2016.

Я хочу поблагодарить Мринмойе Рой, которая прочитала и предложила улучшения в главе 1.

Тиртханкар Рой

1. Введение

За годы между смертью императора Аурангзеба (1707) и аннексией территорий маратхов Британской Ост-Индской компанией (1818) империя Великих Моголов и восставшие из ее пепла государства упали в богатстве и могуществе, а в Индии возникла Британская империя. К 1857–1858 годам, когда британское правление в Индии столкнулось с кризисом и пережило его, империя выросла в масштабах, реформировала институты, чтобы сделать свою власть более надежной, и спонсировала экономическую систему, которая сильно отличалась от экономик прошлого в этом регионе.

Этот переход вызывает несколько вопросов. Среди претендентов на власть после краха Моголов Компания была не самым очевидным кандидатом на преемственность. Это была деловая фирма, а не военная сила. Зачем ей понадобилось захватывать власть? И почему именно сейчас? Хотя Компания всегда была близка к британской политике и обладала оружием, в военном отношении она не была сильнее своих соперников, таких как султан Типу из Майсура или маратхи в Западной Индии. Почему она одержала верх в борьбе за власть, последовавшей за крахом Великих Моголов? Какое государство он создал? Как политические изменения повлияли на экономические изменения в регионе в долгосрочной перспективе? Эта книга — попытка ответить на эти вопросы. Ответы помогут понять двойной переход в политике и экономике Индии между 1707 и 1857 годами — ключевой процесс в становлении современной Индии.

Описывая произошедшее, книга одновременно доказывает тезис. Формирование государства Компании означало сильную форму политической интеграции, основанную на концентрации военной и налоговой власти. Политическая интеграция способствовала рыночной интеграции. Таким образом, государство нового типа породило новую экономику, которая обеспечила стабильность государства. Британская империя в Индии возникла не в результате завоевания или эксплуатации слабой державы более сильной. Вместо этого она возникла путем использования слабых сторон и сильных сторон индийской политической экономики того времени. Налогообложение было слабым местом коренных государств, сильной стороной был развитый деловой мир. Компания решила проблему налогообложения и сделала деловой мир своим союзником.

Эти движения создали более сильное в военном отношении государство, стимулировали торговлю, расширили разнообразие товаров, которыми торговали, помогли купцам и навредили военачальникам. Перемена в богатстве и власти вызвала яростную реакцию в 1857 году, но она же стала причиной провала восстания. Многие военачальники выступили против режима, а купцы и банкиры поддержали его. Однако переходный период не привел к глубоким изменениям в жизни простых людей, особенно в сельской местности. У колониального государства не было ни воли, ни денег, чтобы существенно улучшить положение крестьян и рабочих. Рост товарной торговли, возможно, и помог крестьянам в некоторых местах, но эффект был скромным по масштабам.

Голые факты о возникновении Британской империи в Индии хорошо известны. Тем не менее, краткий обзор может оказаться полезным.

Становление британского правления в Индии

Вскоре после смерти Аурангзеба империя Великих Моголов, правившая в Индо-Гангском бассейне с 1526 года, начала распадаться.[1] В Бенгалии Хайдарабаде и Авадхе бывшие провинциальные губернаторы установили независимое правление. В Декане, восточном Раджастане и на северо-западе Индии восстали помещики и военачальники. В результате этих беспорядков возникло несколько новых государств. Самым мощным в военном отношении было владение маратхов, управляемое несколькими кланами. Сражения между соперниками и союзы стали обычным делом.

Британское правление в Индии началось с торгового предприятия Ост-Индской компании. Компания была основана как торговая фирма в 1600 году, получив лицензионную монополию (хартию) на торговлю в Индийском океане. Переговоры о правах на торговлю в Индии и противодействие конкурентам и частным торговцам время от времени заставляли Компанию играть политическую роль. К концу 1600-х годов местные офицеры Компании создали три базы на побережье — Мадрас, Бомбей и Калькутту — в основном для защиты от других европейцев.

До 1740 года эти три порта представляли собой небольшие поселения торговцев и солдат. Но в 1740-х годах многие индийские торговцы и банкиры бежали из охваченных войной внутренних штатов и перебрались в безопасные три города. На фоне распада империи Великих Моголов и конфликтов между индийскими государствами, которые возникли после ее правления, Компания стала чаще участвовать в политике, а ее военно-морская крепость иногда пригождалась. После 1800 года в трех городах воцарился мир. Самыми богатыми жителями этих городов в 1820 году были индийцы, заинтересованные в судостроении, индо-китайской торговле, прибрежной торговле, торговле в Аравийском море и сухопутной торговле. Их миграция сделала эти места центрами богатства. Они уже были центрами власти. С этих баз Компания включилась в военную борьбу внутри страны.

Зарождение Британской империи в Индии можно описать как последовательность двух этапов. На первом этапе, в 1765–1784 годах, офицеры Компании приобретали территории, экспериментировали с системами правления и сталкивались с обвинениями в конфликте между частными или коммерческими и государственными интересами. Компания получила контроль над восточной и юго-восточной Индией около 1770 года. Благодаря стратегическим союзам и военным действиям режим распространился на север, запад и юг Индии. После окончания третьей англо-маратхской войны в 1818 году империя Компании оказалась в безопасности.

В 1784 году британский парламент начал контролировать управление Индией. На втором этапе, начавшемся в 1784 году, частный меркантильный интерес, стоявший за политическими решениями, отступил, а институциональные и военные реформы определили план имперского правления. В 1813 году закончилось действие монопольной хартии на торговлю в Индии. До мятежа 1857 года государство приобретало все новые территории и тратило больше времени и сил на инфраструктуру и институты. Кристофер Бэйли назвал период правления между 1780 и 1830 годами британским «имперским меридианом», имея в виду, что в это время оппортунистическая форма власти трансформировалась в непосредственно управляющую, в свою очередь вовлекая правительство страны в иностранное правление более глубоко, чем раньше. Милитаристское государство начало думать не только о своем выживании, но и об общественных благах и институциональном строительстве. Окончание конфликтов и военных угроз было необходимо для того, чтобы этот переход стал возможным.[2]

Почему Ост-Индская компания преуспела в борьбе за власть? В конце 1700-х годов шаги, приведшие к созданию государства Компании в Индии, следовали не по плану, разработанному в головном офисе компании, а по инстинктам тех, кто управлял филиалами в Индии. Эти люди не оставили достаточно свидетельств, чтобы мы могли предположить, что именно — их интриганская натура или ощущение угрозы — заставило их включиться в индийскую политику. В одной из версий истории обману и хитрости действительно уделяется больше внимания.

Спасители или злодеи?

Возникновение британского индийского государства иногда объясняют исключительными качествами первых правителей Индии, принадлежавших к Компании. В империалистической истории офицеры Компании были одаренными и дальновидными людьми. Ученые и публицисты, оправдывавшие завоевание Англии в Индии, утверждали, что колониализм принес мир в разделенное и жестокое общество. «История Британской Индии» Джеймса Милля и 60 лет спустя «Индия» Джона Стрэчи: «Управление и прогресс» являются примерами такого стиля написания. Оба писателя считали, что раннее правительство Ост-Индской компании было иногда коррумпированным и громоздким, отчасти потому, что слишком полагалось на индийских партнеров и индийские традиции в управлении. Но оба поверили Роберту Клайву, когда он оправдывал «принятие на себя полномочий по ведению… гражданских и военных дел этого поселения», говоря, что альтернативой были бы «анархия, неразбериха и, что еще хуже, почти всеобщая коррупция».[3] «Вместо постоянной анархии, кровопролития и грабежа, — вторит ему Джон Стрэчи, — мы дали [Индии] мир, порядок и справедливость… Только сильная рука Англии поддерживает мир…»[4]

В последних исследованиях возникновение государства Британская Индия вновь объясняется исключительными качествами британских авантюристов, создавших это государство. Но теперь это качество противоположно тому, что прославляли Милл и Стрэчи. В этом образе Компания преуспела, потому что была коррумпированной, оппортунистической и манипулятивной. Для Ост-Индской компании «честь была неважной заботой», — пишет Шаши Тарур.[5] Сочетая «лицензию на грабеж всего» с «вероломством, сутяжничеством и коварством», Компания извлекала богатства из местных князей и с их помощью установила правление, которое «едва ли можно назвать вкладом в хорошее управление». «Завоевание Индии, — пишет Дипак Лал, — было построено на вероломных сделках».[6] Компания, пишет Уильям Далримпл, «остается сегодня самым зловещим предупреждением истории о возможности злоупотребления корпоративной властью».[7] Британское «завоевание» Индии, по его словам, было «высшим актом корпоративного насилия».

Эти два образа идентичны, с той лишь разницей, что европейцы и индейцы меняются ролями. Обе истории сглаживают различия внутри каждой группы. И обе неубедительны по следующей причине. Идея о том, что возникновение Британской империи в Индии было обязано каким-то уникальным качествам британских купцов-авантюристов конца XVIII века, напрашивается на предположения об их индийских соперниках. Если верить — как это делали Милл и Стрэчи — что офицеры Компании были миролюбивы, это означает, что все их индийские противники были жестоки. У Милля и Стрэчи не было никаких доказательств этого. Если верить, как это делают Тарур и Далримпл, что офицеры Компании были продажными, это означает, что их индийские оппоненты были слишком честными для своего собственного блага. «Вполне приличные», — легкомысленно называет Тарур индийские войска того времени. В их число входили наемники Маратха из центральной Индии, давно запомнившиеся в западной Бенгалии своими изнасилованиями и грабежами. Милль и Стрэчи были недостаточно хорошо информированы, чтобы выступать на стороне империалистов. Тарур и Далримпл недостаточно хорошо информированы, чтобы выступать на стороне индийских военачальников. Подобные утверждения вызывают чувства — триумф или праведное возмущение, — но они не основаны на доказательствах и не заслуживают доверия как история.

Сказать, что компания злоупотребляла корпоративной властью, значит сказать, что индийцы были слишком глупы, чтобы понять, что происходит, и принять те же организационные модели. Конечно, Компания была корпоративной фирмой, а в индийских штатах правили лендлорды и военачальники. Это различие могло объяснить выбор союзников и партнеров. Крупные государства, такие как территория Пешва, основанная в Пуне в 1760 году, получали огромные доходы. Изначально эти государства могли командовать сухопутными армиями, которые во много раз превосходили силы Компании. Лондонские акционеры и директора не хотели, чтобы филиалы участвовали в военных состязаниях; филиалы не подчинялись приказам сверху. Империя Компании возникла не благодаря, а вопреки корпоративной форме.

Популярная история такого рода предполагает, что империя в Индии была насильственным завоеванием. Европейцы, как гласит миф, вторглись в Индию, которая не захотела подчиняться и пала в бою. Из этого нарратива вытекают чувства триумфа в империалистической истории и возмущения в националистической истории. Единственное различие между ними заключается в том, что в одной истории индийцы предстают в роли злодеев, а в другой — в роли трагических героев. Превращая таким образом возникновение империи в битву между добром и злом, мы создаем мелодраму; она приглашает читателя принять сторону в фальшивой священной войне. Но если это хорошая мыльная опера, то это плохая история. Империя не была неизбежностью. Многие индийцы, поскольку не доверяли другим индийцам, хотели, чтобы британцы обеспечили себе власть. Они предпочли британское правление альтернативам коренного населения и помогли Компании создать государство, как мы увидим далее.

Теория меняющихся альянсов

Империя возникла в основном благодаря альянсам. Она возникла на землях, «уступленных» компании друзьями-индейцами, а не на землях, которые она «завоевала».[8] Что сделало эти союзы возможными и даже вероятными? С начала 1980-х годов, когда Кристофер Бейли опубликовал новаторские работы о правлении Ост-Индской компании, историки знали, что без своих индийских союзников компания была ничем. «На каждом этапе, — пишет П. Дж. Маршалл, — договоренности между британскими и индийскими интересами были… решающими для роста британского господства».[9] Эти договоренности были основаны на общих собственных интересах. Чтобы понять ее политический успех, необходимо понять интересы тех, кто вступил в союз с этой силой. Компания стала править Индией, потому что многие индийцы хотели, чтобы она правила Индией. «История восхождения Британии к мировому господству, — снова цитируя Маршалла, — должна быть больше, чем анализ несомненных достоинств Британии. Смогут ли эти достоинства быть эффективно использованы или нет, в значительной степени зависело от склонностей народов, с которыми сталкивались британцы…»[10]

Идея о том, что Британская империя в Индии была продуктом альянсов, нашла свое наиболее полное развитие в классической книге К.А. Бейли «Правители, горожане и базары» (Rulers, Townsmen and Bazaars).[11] В 1983 году, когда эта книга была опубликована, «настойчивое подчеркивание коренного компонента в европейской экспансии» уже было «повсеместным, даже клишированным». Но точка соприкосновения между европейской экспансией и коренным обществом оставалась неопределенной. В понимании Бейли, «стык» состоял из «ряда промежуточных образований [между государством и крестьянами] с сильной внутренней организацией, из которых в конечном итоге рекрутировался индийский средний класс… Приходящая колониальная власть и европейские торговцы добивались успеха, когда им удавалось уговорить, завлечь или манипулировать этими промежуточными группами».[12]

Ни одно сословие не разделяло с англичанами больше интересов, чем купцы. Сотрудничество с ними было основой, на которой функционировала европейская торговля. В большинстве мест, особенно в Бенгалии, Компания находила партнеров, потому что в этих регионах уже существовала богатая и влиятельная группа капиталистов. Взаимная зависимость и общие интересы между правящими классами и подобными группами неоспоримы. Купцы, таким образом, занимают важное место в повествовании Байли.

Книга посвящена части Индо-Гангского бассейна, над которой Моголы когда-то имели твердый контроль, но с начала 1700-х годов утратили его. В плодородной и торговой зоне, где доминировал город Бенарес, ориентированный на обслуживание, Британская компания хотела контролировать этот регион и преуспела в этом с 1770-х годов. В свою очередь, бенаресские банкиры и купцы, которые боялись распада государства больше, чем британского правления, неоднократно заявляли о безоговорочной поддержке нового режима (см. ниже). Далее на восток в Бенгалии пример Джагатсета, придворного банкира, тайно помогавшего Роберту Клайву, вновь подтверждает теорию о том, что союз между двумя группами бизнесменов может привести к передаче власти. Отчасти этот аргумент применим ко всем государствам-преемникам: британцы в Бенгалии в том числе. В мирное время государства-преемники поощряли коммерцию и торговлю. Почти все экономические истории регионов показывают, что они это делали.[13] Как предполагает Тилоттама Мукерджи в отношении Бенгалии под властью Низамата, желание делать это проистекало из зависимости штатов от внутренних таможенных пошлин, которая была значительно больше, чем часто представляют.[14] Получив выгоду, торговцы могли бы охотнее пойти на сотрудничество с Компанией, если бы ожидали роста нестабильности и вымогательств со стороны местных полевых командиров.

Однако этот рассказ о союзе купцов и торговцев не является ни полностью убедительным, ни обобщающим для всей Индии. Она не совсем убедительна по двум причинам. Во-первых, взаимная зависимость между Ост-Индской компанией и местными купцами не была свободной от рисков. Несмотря на совпадение экономических интересов, компания не доверяла индийским купцам. Эти отношения были нестабильными и наполненными взаимной подозрительностью до тех пор, пока индийские акторы оставались близки к судам государства-преемника. Только в городах, непосредственно управляемых Компанией, отношения были более стабильными. Во-вторых, в этом отчете переоценивается способность государств-преемников поддерживать коммерциализацию. Расходы на внутреннюю торговлю оставались высокими и, возможно, возросли после распада Моголов (см. ниже). Крупным государствам приходилось тратить на войны больше денег, чем они могли себе позволить. Военачальники, жаждущие сразиться с грозным врагом, были бы не лучшим выбором в качестве должников для любого банкира. Во время набегов маратхов на западную Бенгалию, падения власти в Индо-Гангском бассейне и межгосударственных войн на западе Индии бенгальские, марварские и кхатрийские купцы покидали свои дома в поисках большей безопасности в портовых городах Компании. Парсы также покинули Сурат и отправились в Бомбей. Другими словами, то, что мы можем считать «альянсом», на самом деле было не более чем бегством капитала в безопасные порты Компании.

Это повествование также не поддается обобщению. Идея капиталистического альянса или того, что Бэйли называет «средним классом», не работает в центральной, южной или западной Индии, где партнерство было более формальным, более военным и формировалось среди политических акторов. В этих более сухих географических зонах не было ни крупных городских центров, ни значительных промежуточных групп. На самом деле индоевропейские союзы в большинстве мест возникли из другого, в основном политического, источника. В 1770-х или 1780-х годах британцы в Индии рассматривались как сила, но не обязательно как будущая империя. На них работало другое — большая стабильность союзов, которые они заключали, чем у их соперников. Мандар Оак и Ананд Свами рассматривают, какие факторы делали эти союзы стабильными или нестабильными. Они показывают, что после того, как в 1784 году парламент включился в управление индийскими территориями, Компания пользовалась большим доверием среди некоторых индийских политических деятелей. Этот элемент доверия отсутствовал или был слаб среди индийских соперников. Иными словами, альянсы между соперничающими державами действовали асимметрично.[15]

Теория альянса переносит внимание с Компании и ее служащих на элиту, занимающую видное положение в государствах-преемниках, у которых, возможно, были причины желать создания государства Компании. А что же сами государства? Наверняка они не были равны в своей способности строить и поддерживать военные проекты? Откуда взялся этот потенциал?

Теория превосходящей силы

Европейская торговля в Индийском океане опиралась на инфраструктуру, состоящую из портов, быстроходных кораблей, орудийных установок, служащих, обученных обращению с оружием, и иногда права вызывать королевскую военную помощь, которая могла использоваться для нанесения ущерба соперникам и защиты от их нападений. Большая часть этой инфраструктуры была направлена против европейских конкурентов. Спонсирование «меркантилистских» государств вывело этот воинственный элемент на другой уровень с помощью Британской Ост-Индской компании.[16] Компания также была самостоятельным политическим образованием. «Граница между государственным и коммерческим предпринимательством, — пишет Джей Геллер, — всегда была неопределенной» в Индии XVIII века.[17] Филип Стерн говорит, что Компания была «формой раннего современного правительства», используя эту идею, чтобы поставить под сомнение традиционное различие между «торговой эпохой» и «имперской эпохой» в истории Компании.[18]

Необходимо четко представлять, что может или не может объяснить такая власть. Она не может объяснить, почему компания была необычайно прибыльной. Она была прибыльной не благодаря поддержке государства, а потому что была эффективной компанией. Монопольная хартия короны, возможно, помогла снизить конкуренцию со стороны других британских торговцев, но не помогла компании справиться с конкуренцией со стороны других европейских или индийских предприятий в Индийском океане. Она была прибыльной, потому что была хорошей фирмой, а не потому, что была государственным образованием. Она преуспела в торговле, потому что смогла объединить большой капитал, предложить стимулы своим сотрудникам, наладить стабильное сотрудничество с индийскими агентами и брокерами, понять и изучить рынки, а также получить товары, изготовленные по точным спецификациям.[19] На протяжении большей части своей карьеры компания не обладала достаточной политической властью в Индии, чтобы притеснять своих поставщиков.

Власть не объясняет прибыль. Но близость к власти может объяснить готовность идти на политический риск, особенно когда прибыль находится под угрозой. В этом смысле политические шаги Компании в Индии соответствовали ее ощущению себя как фирмы, близкой к государству. Слишком резкое разграничение коммерческого и политического профиля Компании ошибочно наводит на мысль, что империя возникла случайно. Это не так. Однако то, что Компания была предприятием, подобным государству, не объясняет, почему она смогла одержать верх в борьбе за господство в конце XVIII века. В соревновании участвовали индийские государства, которые были сильнее.

Ссылка на ее военную мощь также не объясняет, почему она смогла одержать победу на полях сражений. Компания контролировала моря с большей силой, чем любое индийское прибрежное государство того времени, и у нее был доступ к Королевскому флоту, когда ей приходилось сталкиваться с соперниками-европейцами. Однако решающие сражения в XVIII веке происходили на суше. В сухопутной войне европейцы принесли в Индию некоторые полезные знания, касающиеся формирования пехоты, структуры командования, профессионализации офицерских корпусов, кремневых ружей, пушек из чугуна и мобильной артиллерии.[20] Но все это не считалось преимуществами, поскольку в XVIII веке и стратегия ведения боя, и военная техника имели готовый рынок, и все соперники имели к нему доступ. Индийские государства нанимали французских и португальских советников, чтобы ликвидировать отставание, если таковое имелось. Если бы британцы всегда имели военное превосходство, им бы не понадобились многочисленные союзы и партнерства, которые они заключали с индийскими державами.

Каушик Рой показывает, что в XVIII веке западные методы ведения войны не превосходили индийские. Их невозможно было различить, поскольку и европейские, и индийские войска пытались создать гибридные методы, выбирая элементы, которые казались наиболее эффективными. При этом индийские державы прибегали к помощи европейских советников и наемников, когда это было необходимо. Тем не менее, Компания никогда не одерживала верх в этой игре. «Программа вестернизации, — пишет Рой, — стала тяжелым бременем для экономики индийских правителей. Особенно это касалось маратхов. Однако главные проблемы были политическими и военными».[21] Если в этой интерпретации большее значение придается стратегическим различиям (например, более эффективному использованию конной артиллерии войсками Компании), то в данной книге я делаю акцент на фискальных аспектах. Я подчеркиваю экономические реформы, которые позволили Компании собрать больше денег и, таким образом, финансировать большую армию и управлять ею из единого центра.

Теория фискального потенциала

Государства-преемники находились в процессе становления, и большинство из них не смогли завершить реформирование финансов в соответствии со своими военными амбициями. Конфликты на Деканском плоскогорье между государствами, которые жили на скудные средства и не имели времени на консолидацию своих финансов, лишили их ресурсов и суверенной власти, сделали зависимыми от региональных вождей и полевых командиров, а некоторых заставили заключить союзы с англичанами.

Почему так сложно найти финансирование? Большая часть Индии представляет собой засушливые районы, где агрокультура дает небольшое пропитание благодаря низкой урожайности земли. Государства, жившие за счет земельных налогов, были так же бедны, как и крестьяне, которых они облагали. Так было с империей Великих Моголов и с государствами-преемниками, которые последовали за ней. Действительно, так было с большинством азиатских империй до девятнадцатого века. На широком пространстве, проходящем от Западной до Южной и Восточной Азии, имперские государства в XVII веке получали очень маленький доход на душу населения по сравнению с современными государствами в Западной Европе.[22] Бедность ресурсов делала государства слабыми в финансовом и военном отношении и зависимыми от лояльности региональных элит и военачальников. Как и империя Великих Моголов, эти государства в большей степени контролировали и знали территорию, богатую сельскохозяйственными ресурсами, и собирали дань с полузасушливой периферии, которая была практически независимой. Такой дуализм сохранялся в XVIII веке в делах государств-преемников.

Имперское государство Моголов выживало за счет военных поставок из регионов и лояльности земельных магнатов. Они собирали налоги и поставляли солдат в бой. Материковая часть Южной Азии имела выход к морю, морскую торговлю, портовые города, орошаемые дельты и долины рек, и эти ресурсы поддерживали промышленность, торговлю, финансы и государства. Но дополнительные ресурсы не привели к созданию богатых имперских государств, поскольку само морское побережье не было неотъемлемой частью внутренних империй. Зависимость материка от местных магнатов не уменьшилась, поскольку большая часть налогов поступала с земли.

Когда такая империя распадалась, начиналась борьба за ограниченные доходы. Теоретически, государства-преемники могли попытаться централизовать свои налоги и, таким образом, добиться успеха, уменьшить зависимость дворов от военачальников и вождей, которые собирали налоги. Очень немногие правители пошли по этому пути. Типу Султан из Майсура подумывал об этом, но не продвинулся далеко. Поэтому конкуренция за налоги приняла форму вымогательства у более слабых государств и привела к частым конфликтам.

Если конфликты и конкуренция приводили к обнищанию преемников, то на Компании это отразилось иначе. Вскоре после того, как она вступила во владение Бенгалией, одна задача занимала ее больше всего, привлекая в центр больше налогов. Контроль над землей был источником военной и фискальной власти в Индии. В 1770–1780-е годы и в результате Постоянного урегулирования 1793 года компания провела реформы в области прав собственности, лишив всех прав на контроль над землей, которые не вытекали из права собственности. Многие люди, которые ранее имели право облагать крестьян налогами и, следовательно, командовали оружием, но не владели землей и не обрабатывали ее, потеряли право облагать налогами. Долгосрочным результатом этой политики стала концентрация земельных налогов и военной власти в руках верхушки.

Компания сформировала самое сильное государство в Индии, поскольку ее правление отличалось от правления постмогольских преемников. В большей степени, чем любое другое южноазиатское государство прошлого, британцы демилитаризировали вооруженные группы, такие как джагирдары и заминдары, которые ранее собирали налоги и пользовались местной политической властью. Такие люди, если они восставали вместе, могли разрушить империю. Чтобы подавить их и обеспечить свое будущее, британцы создали постоянную армию, объединили ее с военно-морским флотом, финансировали все это дело с помощью бюрократической фискальной машины и с помощью этой армии навязали политическое единство региону, где власть всегда была раздробленной и децентрализованной. «К концу XIX века, — писал Джон Ричардс, — североиндийское сельское общество было разоружено так же основательно, как и любая другая подобная социальная формация в Евразии».[23] Регион, который когда-то поставлял солдат на полставки для целого ряда соперничающих армий, стал местом вербовки для единой военной машины. Раньше солдаты могли выбирать себе работодателей. Теперь служба требовала лояльности, которая обменивалась на круглогодичное жалованье и пенсионный план.

Помимо постоянной армии, заменившей наемников с оружием в руках, меры, внесшие наибольший вклад в план демилитаризации, включали нападения на более слабые княжеские государства, продажу с аукциона крупных поместий в Бенгалии и пакты о ненападении с государствами. Философ Эдмунд Берк, яростный критик администрации Компании в Бенгалии и сторонник справедливой империи в Индии, выделил один акт несправедливости и неравенства — безрассудство, с которым первый генерал-губернатор Уоррен Гастингс руководил «разорением и изгнанием великих и знаменитых семей, нарушением торжественных государственных договоров, безжалостным грабежом и полным подрывом первых домов Азии».[24] Во время пребывания Гастингса у власти офицеры Компании также усовершенствовали систему договоров с индийскими королями. В окончательном варианте условия договора предполагали, что короли будут содержать армии на своих территориях, но не будут командовать ими самостоятельно. Если этот пункт и лишал их независимости в одном жизненно важном вопросе, он делал их более защищенными от возможных нападений со стороны других королевств, поскольку в этом случае Британская Индия приходила им на помощь.

Все это не было частью плана. Будучи коммерчески ориентированным и имея частично европейское происхождение, режим с подозрением относился к коренным аристократам. Он создал правительство, менее зависимое от региональных вождей, чем его предшественники. Он не привел всю периферию под прямое управление. Она также не могла значительно расширить налоговую базу. Но она смогла привлечь в центр гораздо больше денег, чем ее соперники и предшественники, и использовать их для создания армии. Это нововведение сделало ядро более прочным, чем прежде.

Поэтому Британская империя представляла собой иной тип государства, чем ее предшественники, поскольку ввела новшество в государственное устройство, объединив налоги и армии в одном центре. Наиболее прямым, если не единственным, показателем силы государства является доход, который оно может собрать (см. главу 3). По этому показателю Компания была и более успешным, и более своеобразным государством. Большинство индейских правительств не функционировали подобным образом, а некоторые пытались, но не смогли сконцентрировать военно-фискальную власть.

Выход к морскому побережью, поддержка Королевского флота и постоянная армия, которую создала Компания, стали основой беспрецедентного по своей силе военного деспотизма в этом регионе. В ранних британских работах об индийских государствах этот термин — «военный деспотизм» — использовался для обозначения других государств. Бэйли применил его к Компании.[25] Я делаю из этого экономический вывод. Какое значение это имело для долгосрочных экономических изменений? Концентрированная власть такого рода может быть использована для разных целей. Приоритетом этого государства было развитие торговли, что способствовало возникновению новой экономической системы в колониальной Индии. По мере роста военной мощи империя смогла создать в Южной Азии интегрированное политическое пространство, подобного которому этот регион еще не видел. Политическая интеграция обеспечила интеграцию рынков товаров, капитала и рабочей силы, а также более тесную связь между внутренней и морской торговлей. Большинство княжеских государств, сохранивших независимость, приняли идею экономического союза без особого сопротивления. Даже мятеж и восстание не бросили вызов экономическому союзу и не был, по сути, его отрицанием. Военный деспотизм уже сделал соглашение об экономическом союзе свершившимся фактом.

Новая экономика

Возможно, со второй четверти XIX века или чуть позже внутренняя торговля оживилась после периода депрессии во время раздробленности и распада государственной власти. В 1700-х годах, писал Движендра Трипатхи, раздробленная власть означала «сеть таможенных барьеров… существование бесчисленных систем валют… и постоянно колеблющиеся обменные курсы».[26] Проблема транзакционных издержек для внутренней торговли многократно возросла после распада империи Великих Моголов. Сумит Гуха недавно показал, что на пике своего могущества государство Великих Моголов собирало половину своего валового дохода от внутренних торговых пошлин и таможен.[27] Как и почти все другие виды налогов, торговые пошлины не попадали в центральную казну, а оставались в распоряжении местных чиновников для их содержания. После распада империи Моголов налоги остались, но власть и право взимать налоги перешли к местным военачальникам, что потенциально увеличивало неопределенность в отношении ставок и легитимности права на сбор. Хотя эти препятствия не остановили рост региональных рынков, они «были губительны для развития любого крупного коммерческого предприятия», — писал Трипатхи.[28]

С укреплением Компании как территориальной державы этот беспорядок несколько уменьшился. Централизация и сокращение внутренних транзитных пошлин были отменены в 1838 году. В 1840 году Компания собирала 7–10% своих доходов от торговых налогов, что значительно меньше 47%, которые Моголы надеялись получить за счет налогообложения торговли. Среди всех слоев населения торговцы больше всех выиграли бы от действий британского индийского государства.

Более долгосрочным эффектом роста нового государства стала экономическая интеграция между сельской местностью и портовыми городами. Компания возникла благодаря морскому побережью. В то время как большинство империй прошлого имели ограниченный доступ к морскому побережью, британцы прочно контролировали его и использовали для развития морской торговли. Этот контроль не сделал их более могущественными внутри страны. Но он сделал портовый город привлекательным для многих индийских купцов. Другой стороной меняющегося альянса было растущее взаимодействие между Британской империей и фирмами, занимающимися торговлей товарами.

Первым официальным примером поддержки индийским бизнесом государства Британская Индия стала пара петиций, подготовленных в 1787 году жителями Бенареса, ведущего центра индийского банковского дела и торговли, в поддержку правительства. Число подписавших вторую петицию составляло несколько сотен человек, многие из которых были банкирами и торговцами. В последующие несколько лет последовало еще несколько подобных свидетельств, «подписанных или скрепленных печатями амилов, заминдаров, пандитов, улемов и муфтиев», которые Уоррен Гастингс использовал в процессе импичмента, чтобы показать, насколько он был популярен в гражданском обществе и деловом мире Индии в свое время. В 1792 году, после завершения третьей англо-майсурской войны, последовала еще одна декларация поддержки; и снова треть из нескольких сотен подписавших ее были купцами и банкирами.[29] Еще больше заявлений о поддержке следовало из Бенареса каждый раз, когда Компания участвовала в сражении или выигрывала его. И снова предприниматели организовывали эти коллективные демонстрации поддержки.

Такие демонстрации поддержки потеряли смысл после укрепления империи. Но в 1857 году режим остро нуждался в ней. К 1857 году Ост-Индская компания оставила свое торговое наследие далеко в прошлом. Торговля в основном находилась в руках индийцев. Индийские купцы не просто заявляли о своей поддержке, они ставили материальные и денежные средства на помощь британской военной операции в северной и центральной Индии. Благодаря усилению власти и коммерческой ориентации Компания создала армию заинтересованных лиц в зарождающемся мире торговли; эти люди пришли ей на помощь.

В том, что это было полезно для бизнеса, сомневаться не приходится. Стало ли государство Компании лучше для простых индейцев?

Кто выиграл?

Империалистическая точка зрения, рассмотренная ранее, предполагает, что распад империи Великих Моголов привел к анархии и экономическому упадку. Некоторые современные историки согласны с тем, что распад империи Великих Моголов имел катастрофические последствия, среди которых причины в том, что фирмы, связанные с имперскими финансами и торговлей предметами роскоши, производство в городах сильно пострадали.[30]

Начиная с 1980-х годов сформировалась альтернативная версия, согласно которой после распада империи Великих Моголов возникли богатые региональные государства, а восемнадцатый век, по сути, был временем экономического роста, а не упадка. Этот позитивный посыл пустил глубокие корни в популярной истории, большая часть которой утверждает, что подъем Компании вытеснил жизнь из местного капитализма и заставил индийские предприятия служить интересам Европы. Некоторые историки идут гораздо дальше. «До британцев Индией правили мусульмане, — пишет Джон Уилсон в газеты Guardian, — Индия была процветающим, быстро развивающимся коммерческим обществом… Британское правление сделало Индию нищей».[31] Уилсон не говорит, откуда взялись данные, свидетельствующие об этом.[32]

Была ли Индия богатой до того, как возникло правление Компании? Сделало ли ее появление индийцев беднее? Статистические исследования, доступные сегодня, опровергают оба утверждения. Исследования Стивена Бродберри, Бишнуприи Гупты, Питера Линдерта и Роберта Аллена, среди прочих, показывают, что Индия была бедным регионом задолго до начала британского правления, более бедным, чем Великобритания в конце XVII века.[33] Эти сравнения можно поставить под сомнение из-за сомнительных методов, которые они используют.[34] А как насчет тенденций? Оценивая средний реальный доход Индии, Бродберри, Кустодис и Гупта показывают, что доход упал между 1600 и 1750 годами, когда Индией правили Моголы, и не изменился в последующие 50 лет, когда компания росла.[35] Лучший набор данных об уровне жизни более бедных индийцев (сельскохозяйственных рабочих), которым мы располагаем в настоящее время, позволяет предположить, что в период с 1801 по 1851 год произошло небольшое улучшение условий их жизни.[36] Можно с уверенностью сказать, что подъем государства-компании почти ничего не изменил для среднего индийца.

Но не было такого понятия, как средний индиец. Банкир Джагатсет не имел ничего общего с фермерским слугой на юге Индии. Бессмысленно пытаться усреднить эти сущности. На этих непохожих людей не могли одинаково повлиять политические преобразования, происходившие в XVIII веке. Теоретически появление нового государства или политической власти может изменить экономику тремя способами. Оно может обеспечить глубокую интеграцию рынков товаров, капитала и труда на подконтрольной ему территории. Оно может изменить институты, особенно институты капитализма. И оно может тратить средства на здравоохранение, оборону, образование и инфраструктуру. Государство-компания выполняло все эти функции с разной степенью эффективности. Однако его влияние на укрепление рынков было гораздо сильнее, чем влияние на общественное благосостояние. Наследием Компании стало усиление неравенства между капиталистами и квалифицированными рабочими, с одной стороны, и неквалифицированными или ручными рабочими — с другой. Купцы, пришедшие на смену джагатсетам, выиграли; южноиндийский сельскохозяйственный слуга выиграл не так много.

Как никакое другое добританское государство в Индии, это государство способствовало рыночной интеграции. На этом его возможности по изменению Индии более или менее исчерпались. Несмотря на дополнительные полномочия, которые позволяли ему выигрывать сражения, государство Компании все еще оставалось бедным в плане сбора налогов на голову. На протяжении большей части своей карьеры оно с трудом собирало информацию о средствах к существованию, не говоря уже о том.

Его налоговые поступления были значительно больше, чем у конкурентов, но недостаточно велики, чтобы тратить значительные суммы на инфраструктуру и общественное благосостояние. Учитывая небольшой размер государства, военные расходы, которые оно должно было взять на себя, вытеснили расходы на общественные блага, что привело к его самому большому поражению — неспособности преобразовать сельское хозяйство. На протяжении всего рассматриваемого здесь периода, да и в последующие годы, сельское хозяйство оставалось бедным, низкоурожайным и в основном богарным. Изменения произошли лишь в некоторых районах, где правительство вкладывало деньги в орошение каналов, а география позволяла строить такие сооружения. Лучшая защита этого удручающего положения заключается в том, что Моголы и Маратхи были не лучше в решении этой задачи.

Даже если во внутренних районах страны мало что изменилось, перед частным капиталом, базировавшимся в портовых городах, открылись захватывающие перспективы. Он оглянулся на внутренние районы, вернулся в глубь страны и начал прочно контролировать торговлю сельскохозяйственными товарами в невиданных для региона масштабах. В этой интеграции двух деловых миров — сухопутного и приморского, финансируемой в основном капиталистами приморского побережья, — и заключается значение этого времени. Ни одна из этих двух особенностей — интеграция и ведущая роль капиталистов с берегов моря в этом процессе — не была частью истории индийского бизнеса до конца 1700-х годов.

Отстранившись от формального управления Индией, Ост-Индская компания уже давно перестала быть торговцем. Но она понимала коммерческую важность Индии, не в последнюю очередь потому, что частные европейские торговцы часто были бывшими сотрудниками компании или их друзьями. После 1857 года британская корона продолжила защищать заморскую торговлю, руководствуясь убеждением, что регион Индийского океана имеет решающее значение для обеспечения будущего Великобритании. Многие добританские режимы в Индии, возможно, питали амбиции по развитию рыночной интеграции в широких масштабах. Но у них не было для этого средств. Порты Великих Моголов, такие как Сурат или Хугли, почти наверняка были гораздо меньше по масштабам, чем Бомбей, Калькутта или Мадрас в XIX веке, и были более слабо связаны с имперской столицей и межконтинентальной морской торговлей, чем портовые города, основанные Компанией.

Все это не было запланировано. Тем не менее к концу периода, о котором идет речь в книге, ключевые процессы — фискальная консолидация, политическая унификация и интеграция рынков — были налицо. Государство нового типа породило новую политическую экономику. Эти тенденции стали основой, на которой колониальное правление смогло расширить свои границы; глобализация XIX века смогла проникнуть в Индию; выжившие государства-преемники оказались экономическими сателлитами Британской Индии; индустриализация Бомбея и Калькутты стала возможной.

В XIX веке превращение этих городов из небольших портов в ведущие деловые центры Азии стало выдающимся фактом экономической истории. Это произошло не только из-за масштабов преобразований, но и потому, что в Индии отсутствовали все хрестоматийные предпосылки для возникновения современного капиталоемкого бизнеса. Капитал в этом регионе был дорог, а рынок капитала был недоступен для большинства предпринимателей. И все же современная фабричная промышленность появилась и стала ведущим производителем текстиля и машиностроительной продукции в тропическом мире. Промышленность сосредоточилась в трех портовых городах — Бомбее, Калькутте и Мадрасе, где население быстро росло с конца XVIII века, когда они еще были центрами коммерческой деятельности Компании.. Рост продолжился и в XIX веке.

Конспект главы

В остальной части книги материал разбит на семь подробных тем: образование государства, консолидация государства, обработка земли, предпринимательство, городская экономика, уровень жизни и Великое восстание. Главы 2 и 3 посвящены государствам; в них описывается история распада и консолидации региональных государств и рост могущества Компании в регионе. При этом в главах также рассматривается государственный потенциал, военно-фискальные стратегии и институциональные аспекты формирования государства.

Глава 4 описывает условия крестьянского хозяйства. Главы 5 и 6 посвящены несельскохозяйственной экономике. В главе 5 рассматривается обширная научная литература, посвященная морской торговле и экспортной индустрии, переосмысливается то, что мы знаем о внутренней и сухопутной торговле, а также интерпретируются институциональные изменения в коммерческих операциях и промышленном производстве. В главе 6 рассматриваются модели урбанизации, которые были коренным образом изменены в результате образования государства. Глава 7 подводит итоги количественных исторических исследований, чтобы ответить, насколько глубоко и в каком направлении описанные в книге изменения повлияли на благосостояние простых людей. В главе 8 рассматривается великий мятеж или восстание и показывается, что оно потерпело неудачу, поскольку большинство коренных купцов предпочли поддержать государство Британская Индия.

В последней главе (Глава 9) подводятся итоги и обсуждаются последствия сделанных выводов.

2. Формирование государства

Через несколько десятилетий после смерти Аурангзеба (1707) империя Великих Моголов начала распадаться. В то время как в Дели наблюдалось явление, которое Джеймс Тод назвал «фантомами королевской власти, [мелькающими] по сцене», крупные провинциальные правители, все еще лояльные Дели, такие как Низам-уль-мульк из Хайдарабада (1671–1748, правление 1720–48), Муршид Кули-хан в Бенгалии (ок. 1665–1727, правление в Бенгалии ок. 1717–27), а также Саадат Хан или Бурхан-уль-Мульк (правление ок. 1724–39) и его племянник Сафдарджунг (правление 1739–54) в Авадхе укрепили свои финансы и армии, и в качестве советников императора стали более могущественными, чем сам император.[37] Хотя формально они были обязаны подчиняться, некоторые из них также наживались на проблемах императора, пытаясь справиться с восстаниями и вторжениями. При этом территория, с которой Дели получал доходы, быстро сокращалась, а его вассалы на востоке, западе и юге становились самостоятельными государствами или колониями новых развивающихся держав.

Раздробленность политической власти усиливала конфликты. По отдельности многие новые государства не могли собрать больше налогов с помощью имеющихся у них военных и административных средств. Поэтому стремление расширить доходную базу за счет вымогательства и завоевания более слабых соседей всегда присутствовало. Тем не менее во второй половине века некоторые из более стабильных политических образований создали институты власти в тех регионах, откуда они родом или которые они удерживали достаточно долго. В этих регионах режимы пытались перестроить отношения между государством и крестьянством, чтобы стимулировать земледелие, сбор налогов и поддержать военное дело. Если рассматривать XVIII век в целом, то эти две противоречивые тенденции — хищническая тактика и консолидация управления — присутствовали всегда. К концу XVIII века один из региональных правителей, Ост-Индская компания, превратилась в доминирующую политическую силу. Компания использовала аналогичную комбинацию хищничества и фискальной консолидации. Но, добившись большего успеха в фискальной части предприятия, она смогла начать доминировать в игре.

Формирование государства широко обсуждается в исторических исследованиях, посвященных Индии XVIII в. Для экономической истории эта тема важна по трем причинам. Во-первых, войны усиливали неравенство. Военные действия приносили выгоду тем, кто поставлял деньги или материалы для военных действий, но были стрессом для большинства других, поскольку последние теряли доступ к рынкам и ресурсам. Во-вторых, войны влияли на потенциал государства. В XVIII веке доля доходов, расходуемых на военные нужды, была высока. Хотя этот фактор стимулировал рынок военной рабочей силы, он подрывал способность государства поставлять общественные блага, необходимые для расширения экономической деятельности. В-третьих, чтобы поддерживать военные действия, государствам приходилось вносить инновации в фискальную систему, что влияло на классовые отношения и систему производства. В XVIII веке по всей Индии менялись отношения между штатами и придворными, помещиками, налоговыми крестьянами, наемниками и военачальниками, которые управляли фискальной системой. Становление Компании как доминирующей силы зависело от того, как она управляла игрой.

В этой главе описывается процесс возникновения и распада государств. Чем было доколониальное государство?

Доколониальное государство

Хотя большинство государств в Индии около 1700 года зарабатывали большие деньги за счет налогов на торговлю, военную мощь и большую часть доходов получали от контроля над сельскохозяйственными землями, центральное государство было тем органом, который имел право давать и отзывать земельные пожалования. В целом средневековые правители поддерживали территориальный контроль, назначая земельные пожалования военным командирам, которые, в свою очередь, полагались на местных помещиков в сборе налогов с крестьян, организации расширения или улучшения земледелия, поддержании правопорядка и военных поставок. В Индии Великих Моголов командование кавалерией было честью, которую император оказывал достойным кандидатам за выдающиеся военные заслуги, и являлось знаком приобретенного благородства. Однако такое командование было также потенциальной угрозой королевской власти. Поэтому пожалованные военной элите доходы (джагир) в принципе могли передаваться по наследству. В чистом виде джагир означал условную долю в налоговых ресурсах региона; обладатель этой должности практически не контактировал с регионом и даже не знал о нем. Ниже этих групп стояло дворянство или помещики (в Северной Индии обычно использовался термин «заминдар»). Формально являясь сборщиком налогов, а не собственником земли, помещик в большинстве случаев пользовался практически наследственным правом. Как и джагирдары, они почти всегда владели оружием, но их статус зависел от контроля над обработкой земли, а не от контроля над солдатами. Класс помещиков можно разделить на группы, которые были более милитаристскими и более крестьянскими (см. главу 4). Некоторые из этих разногласий выкристаллизовались в ходе конфликтов XVIII века.

Ситуация в южной, западной и восточной Индии была похожа на северную, где существовала многоуровневая структура прав, основанная на сборе земельного налога. Отличие заключалось в том, что в полуостровной Индии местная военная власть часто принадлежала королю-притонодателю. Трибутный царь жил на земельный налог, жил в форте и командовал армией на службе у регионального государства, но этот царь был скорее региональный вождь, а не член придворной аристократии. В деканских султанатах и Гуджарате часто встречались короли-трибуны. Кроме того, на засушливых возвышенностях Южной и Западной Индии дворянско-помещичий класс был редкостью. Власть в сельской местности принадлежала не милитаристским помещикам, а государственным чиновникам, которые обеспечивали себя за счет земельных пожалований.

Возможности и стабильность таких государств зависели от того, сколько в них было уровней и совпадали ли интересы короля и получателей земельных пожалований. Если интересы совпадали, то проблем с управлением государством быть не должно. Если же типов получателей земельных наделов было слишком много, экономия от масштаба в управлении государством могла быть утрачена, и потенциальный конфликт интересов был более вероятен. Военачальники и землевладельцы должны были подумать, есть ли у них разумные шансы избежать наказания, если они откажутся вносить свою долю налогов в казну, поскольку внимание короля было занято на нескольких фронтах. Чем больше становилось таких «ярусов», тем более вероятным становился распад империи. Политика XVIII века усилила эту тенденцию, поскольку войны привели к раздаче большего количества земельных пожалований, что увеличило вероятность восстания.

Слабый король не обязательно означает более хрупкую экономику. Это может быть даже полезно для бизнеса, если купцы и банкиры ранее функционировали в условиях ограничительного режима, в котором доминировали военачальники. Деловые круги могли придумать или укрепить альтернативные формы регулирования. В соответствии с такой перспективой в этот период в некоторых областях наблюдалось расширение рынка, несмотря на конфликты в политической сфере. Историки связывают распад империи Великих Моголов с различными факторами, в основном с дорогостоящей и, в конечном счете, бесполезной кампанией по присоединению Декана к империи.[38] Еще одним фактором стало чрезмерное усиление класса военной элиты.[39] По мере того как центральная власть становилась спорной, в период с 1690 по 1720 год соотношение между четырьмя основными составляющими государства — королем, военачальником, помещиком и крестьянином — начало меняться. Передаваемость прав на ягир стала более труднодостижимой. Армии не хотели и не могли защищать территориальные претензии Великих Моголов за пределами Гангских равнин. Помещики восставали под Дели, в Раджастане, на западе и востоке Гангских равнин. Происходила консолидация местной военной власти и ослабление императорской власти. Банкиры и финансисты, которые могли бы прийти на помощь государству, были более активны в новых провинциальных центрах торговли и производства, а не в имперских городах. На этом фоне возник ряд государств-преемников, которые пошли по двум путям.

Первый путь был таким, когда некоторые из самых богатых имперских провинций, Бенгалия, Авадх и Хайдарабад, оставляли себе большую часть налогов. Новые государства образовывались без восстаний. Имперские губернаторы или навабы оставались близки ко двору в Дели, часто посещали его, иногда по приказу императора, и выпускали монеты от имени императора. Но они посылали в Дели меньше денег, чем раньше. В некоторых случаях они прекратили все платежи, за исключением случайных подарков, и присвоили себе имперскую привилегию даровать джагиры и мансабы (дворянское звание) в пределах своей территории. Общей чертой этих режимов было то, что в военном отношении они не отличались особой безопасностью. Все они полагались на традиционные армии и стратегии ведения боя и не хотели или не могли внедрять инновации. Поскольку эти режимы представляли собой преемственность администрации Великих Моголов, армии не подвергались серьезным испытаниям, а наращивание военной мощи не было приоритетом для этих государств.

В других местах образование государств шло по другой траектории. На западе правили раджпутские государства, в западном Декане — слабое государство Биджапур, а на юге государства, оставшиеся после незавершенных завоеваний Аурангзеба, так и не были ни административно, ни политически интегрированы в империю. Амбициозные соседи проверяли их власть на прочность. В результате этих потрясений в полуостровной Индии возникли четыре крупные территориальные и военные державы: маратхи, базировавшиеся в Пуне, Майсур под командованием Хайдара Али, Британская Ост-Индская компания в Мадрасе и Французская Ост-Индская компания в Пондишери (карта 2.1). Если исключить компании, то путь к образованию государства в этих примерах включал в себя утверждение независимости двумя промежуточными орденами — военачальниками и помещиками — за счет знати. В Декане, Майсуре, Пенджабе и землях, населенных раджпутами, джатами и афганцами рохилла, эти агенты претендовали либо на царствование, либо на вассальный статус в империи.

КАРТА 2.1 Географические зоны и политические образования, 1800 г.

Политическую историю региональных государств можно рассказать несколькими способами — сгруппировать их по восточному, западному или южному признаку, по типу государства (бывшие провинции Великих Моголов или независимые государства) или по хронологии. Есть свои преимущества и проблемы, связанные с принятием любого из этих способов. Я следую примерно региональной схеме изложения, но основные британские аннексии XIX века — Пенджаб, Синд и Ассам — рассмотрю в конце.

Авадх и Рохилкханд

Авадх был самой богатой и географически самой однородной провинцией империи Великих Моголов. В конце XVIII века сбор налогов на квадратную милю был одним из самых высоких в этой области. В политическом и культурном отношении она была близка к Дели. Авадхские навабы были влиятельны при дворе Великих Моголов. Двор относился к ним с уважением, что позволяло губернаторам свободно распоряжаться финансами и заключать политические союзы. После 1707 года эта косвенная власть усилилась настолько, что правители Авадха лишь номинально являлись вассалами государства Великих Моголов.

Несмотря на свое торговое и культурное богатство, Авадх был слабым в военном отношении государством и выживал, избегая сражений. Пострадав от противостояния персидскому захватчику Дели Надир-шаху (1739 г.), а затем заключив с ним мир, правители Авадха часто объединялись с мучителями империи, от афганского короля Ахмад-шаха Абдали до маратхов, чтобы обеспечить свое выживание.[40] Но такие союзы не спасали их от восстаний внутри страны. В начале XVIII века их уже беспокоили восстания в Заминдари, что послужило поводом для удержания большего количества доходов внутри провинции, а не для передачи их в Дели.

Музаффар Алам показал, что успех Авадха как относительно мирного государства-преемника Моголов был обусловлен экономическим процветанием региона и длительным периодом спокойствия, которым он наслаждался при Моголах. В этой зоне заминдары стали более напористыми из-за своей растущей экономической мощи, то есть они получали прибыль от растущей ренты. Купцы и дальние торговые сети действовали по всей Гангской равнине от восточных прибрежных районов до западных трансгималайских торговых зон.[41] Сильные крестьянские роды, которые также контролировали торговые пути и небольшие города, такие как раджпуты Байсвара или бхумихары из Бенареса, восставали против провинциальной власти. Авадхские навабы успешно сдерживали восстания на западе, но были менее успешны на востоке, где группировки обладали большими ресурсами и военной силой.

Одной из значительных потерь стал Бенарес. Бернард Кон рассказывает о происхождении Бенаресского раджа в начале XVIII века, называя его «типичной историей XVIII века». Около 1710 года Манса Рам был крупным крестьянином-раджпутом, отвечавшим за сбор налогов от имени амила, могольского чиновника. Войдя в доверие к провинциальному двору, Манса Рам вычеркнул амила со сцены и присвоил себе эту должность. Когда правитель Авадха умер, он обеспечил своему сыну Балванту (рис. 2.1) титул короля и заминдари трех больших и густонаселенных округов, сделав щедрые подарки и пообещав, что тот останется верным плательщиком налогов.[42] Так началось бенаресское правление.

РИСУНОК 2.1 Балвант Сингх (1711–1770) из Бенареса. Втянутая в конфликты между северными державами и Компанией, экономика Бенареса при Сингхе расширялась, стимулируя торговлю и банковское дело. © Granger Historical Picture Archive / Alamy Stock Photo.

В конце XVIII века государство Авадх слабело из-за восстаний и территориальных потерь. Военным потенциалом пренебрегали. Когда в 1764 году государство Авадх присоединилось к свергнутому навабу Бенгалии, Ост-Индская компания разгромила его армию. В последующие несколько лет, поскольку Компания не была уверена в своих силах против возможной комбинации сил маратхов и северян, Авадх выжил, уступив большую часть своих восточных территорий. Однако, когда с начала XIX века военный баланс изменился в пользу Компании, Авадх все чаще представлялся стратегам из Форта Уильям в Калькутте удобным объектом для вымогательства.

После битвы при Буксаре, и особенно после смерти Шуджи уд-Даулы (1732–75, наваб 1754–1775), королевство Авадх превратилось в сателлита Компании. Последняя взимала огромную дань, частично в качестве репараций, навязала соглашение о свободной торговле, заставила правителя сократить связи с французами, демилитаризировала регион и принудила его передать часть территории в 1801 г. Все это было сделано для удовлетворения «потребности в большой армии, которую должен был содержать Его Величество король Георг III, чтобы противостоять чрезмерно большим силам Бонапарта».[43] Захват всего государства, в то время почти обанкротившегося, в 1856 году был формальностью (см. ниже). Хоя размер платежей был велик, экономика Авадха получала значительные выгоды от связи с Ост-Индской компанией и европейскими торговцами. Авадх был легко связан с Бенгалией и заморской торговлей через реки и дороги. После восстановления мира в восточных районах штата оживилась торговля текстилем и производство.[44]

На западе и в центре Индо-Гангского бассейна Авадх граничил с Рохилкхандом, или Катером, — процветающим в сельскохозяйственном отношении регионом, которым правили раджпутские князья. Их мятежные наклонности побудили Аурангзеба предоставить рохилльским афганцам военные владения в этом регионе. В конце семнадцатого — начале восемнадцатого века все больше их собратьев мигрировали, чтобы стать наемниками, помещиками и крестьянами. Воспользовавшись раздорами среди раджпутов, вожди рохилла установили независимое правление в регионе между 1710 и 1750 годами и обеспечили его эффективным управлением доходами. Успех означал конец прав собственности старых раджпутских помещиков и деревенских чиновников и передачу системы сбора доходов подрядчикам. В третьей четверти XVIII века в регионе произошел ряд конфликтов: сначала с маратхами, с которыми рохилы сражались в третьей битве при Панипате, затем с государством Авадх, которое формально было их владыкой, и, наконец, с другом государства Авадх, Ост-Индской компанией, которая аннексировала Рохилкханд в 1774 году.

Бенгалия

Бенгалия была присоединена к империи Великих Моголов в последнем десятилетии XVI века. Управлять этой провинцией было нелегко. На больших территориях у южного и восточного побережья или в предгорных северных районах власть Моголов была условной. Имперские губернаторы не имели возможности навязать свое господство вождям в лесистых возвышенностях Чотанагпура. Токенские дани были всем, что они могли собрать. Как отмечает Филипп Калкинс, в Бенгалии XVII века наблюдалось лишь незначительное увеличение доходов региона, что говорит о том, что местная администрация и ее представители обладали достаточной властью, чтобы противостоять имперским требованиям, предъявляемым к ним.[45]

Когда Аурангзеб испытывал нехватку средств, он отправил знатного деканца Муршида Кули-хана на должность дивана, или фискального администратора Бенгалии (находился у власти около 1700–27 гг.). Удовлетворенные работой Муршида Кули, его преемники позволили объединить две ключевые имперские должности — губернатора (субахдар) и министра финансов (деван) — в должности, которую занимал Муршид Кули. Обычная практика заключалась в том, что должность субахдара оставалась за родственниками императора. Муршид Кули собирал деньги путем передачи старых джагиров, конфискации владений неплательщиков и их объединения в более крупные и эффективные единицы, преобразования некоторых более плодородных земель в государственные владения и применения избирательного принуждения к непокорным заминдарам. В результате этой перестановки образовалось небольшое количество крупных и лояльных заминдаров, включая главный заминдар Британской Бенгалии — Бурдуанский радж. Перестановка также косвенно стимулировала бизнес банкиров, готовых кредитовать неплательщиков-заминдаров.

К моменту смерти Муршида Кули в 1727 году Бенгалия превратилась в независимое государство. Например, престолонаследие оставалось за семьей Муршида Кули при не более чем символическом участии императора. Дань, которую все еще платили Дели, продолжалась до поры до времени, но во многих других отношениях Бенгалия была фактически независимой. Однако политика принуждения землевладельцев достигла своего предела. Новому навабу пришлось ослабить власть короля над заминдарами. География и труднодоступность отдаленных районов ограничивали возможности государства по наложению поборов на землевладельцев.

В период между смертью Муршида Кули (1727) и приходом к власти Компании (1765) отношения между заминдарами и навабами несколько изменились. Некоторые из крупных заминдаров, например Бурдванский радж, процветали в XVIII веке.[46] Другие столкнулись с серьезными проблемами. Большим источником проблем были набеги маратхов на западную Бенгалию в 1740-х гг. Навабу Аливарди-хану (правление 1740–56 гг., рис. 2.2) пришлось заставить многих западных заминдаров прямо или косвенно пойти на военную службу, что привело бы к истощению их ресурсов. Кроме того, постоянный конфликт низкой интенсивности между навабом и Компанией усиливал давление на доходы. Это давление достигло пика во время короткого правления Мир Касима (1763–64 гг.).

РИСУНОК 2.2 Аливарди Хан (1671–1756 гг.), наваб Бенгалии, в суде. Сын могольского чиновника, Аливарди Хан захватил Бенгалию около 1740 года и провел большую часть своего правления в борьбе с силами маратхов в центральной Индии. Будучи проницательным полководцем, он оставил государство в плохом финансовом состоянии своему внуку Сираджу уд-Дауле (ок. 1729–38 – 1757), а также оставил недовольного шурина Мир Зафар Али Хана (1691 – 1765), чьи способности как полководца он оценивал невысоко. Через год после его смерти англичане с помощью Мир Зафара замышляли свержение Сираджа уд-Даулы. © V&A Images / Alamy Stock Photo.

В это время в западной части Бенгалии было несколько европейских поселений (см. карту 2.2.) Примерно до 1740 года Компания, ревностно охраняя контроль над морскими путями и укрепляя свои прибрежные и внутренние поселения, оставалась нейтральным зрителем в борьбе за господство на суше. В Бенгалии торговля внутри страны была связана с постоянным дипломатическим взаимодействием, главным образом для получения выгодных условий лицензирования и для того, чтобы важные торгово-банковские партнеры государства были довольны. Наиболее важными функционерами были министры и фирма Джагатсета, контролировавшая монетный двор. Подарки и взятки вполне могли служить дипломатической миссии, а применение силы оставалось лишь крайним средством. И все же такая возможность становилась все более реальной по мере того, как государственная власть ослабевала из-за дворцовых интриг, самоуверенных заминдаров, набегов маратхов и англо-французских войн. Постоянным предметом разногласий с навабами были частные европейские купцы. Правительство получало мало доходов от их права на торговлю, поскольку они пользовались лицензией, выданной Компании, чтобы торговать без налогов. Спор по этому поводу с навабом Сирадж-уд-Даулой, которого покинули многие его купеческие союзники и старейшины семьи, перевел конфликт в военную плоскость. В битве при Пласси или Палаши (1757 г.) Компания разбила армию наваба и установила на троне марионеточного короля, пообещав в награду долю в доходах Бенгалии.

КАРТА 2.2 Бенгалия 1650–1700 гг.

Теперь компания стала хозяином положения в Бенгалии, хотя по-прежнему располагала небольшими военными силами. Новый наваб оказался некомпетентен в выполнении финансовых обязательств и бессилен в военном отношении, поэтому соглашение было расторгнуто. В 1763 году на трон был посажен Мир Касим, конкурирующий дворянин. Мир Касим был способным администратором и полководцем. В течение года он увеличил доходы Бенгалии, принуждая заминдаров.

К началу 1763 года отношения между Мир Касимом и офицерами Компании испортились из-за неудачных налоговых соглашений. Тем временем Мир Касим создал грозную армию, значительная часть которой была обучена и возглавлена европейскими наемниками. Численность армии составляла от 30 до 40 тысяч человек, что примерно в четыре раза превышало численность армии под командованием Компании. Глава Компании, находившийся в Муршидабаде (бывшей столице провинции), Уильям Эллис, решил преподать Мир Касиму урок. Генералы Мир Касима, Макрар и Самру, легко выиграли сражение в Патне, нанеся противнику большие потери. Компания объявила, что Мир Касим низложен как правитель Бенгалии. В июне значительно поредевшие силы под командованием майора Томаса Адамса двинулись на север из Калькутты и захватили Катву и Муршидабад. В ответ Мир Касим убил нескольких пленных европейцев, в том числе Питера Эмиатта, которого Компания назначила эмиссаром. Войска Адамса двинулись к столице Мир Касима — Монгиру, по пути сразившись в трех битвах — при Сути, Гирии и Удхуанале. В каждом случае Адамс добивался успеха, несмотря на значительное превосходство в численности. Удача была на его стороне, особенно в Удхуанале, где европейский дезертир из армии Мир Касима сообщил Адамсу тайный ход, который он мог использовать, чтобы обойти оборону противника и провести внезапную фланговую атаку. В 1763 году пали Монгир и Патна, и Мир Касим бежал на территорию Авадха. Пошатнув здоровье, Адамс вернулся в Калькутту и умер в январе 1764 года.

Затем Мир Касим заключил союз с навабом Авадха и императором Великих Моголов Шахом Аламом II. В начале 1764 года объединенная армия достигла границы между Авадхом и Бихаром. В мае Мир Джафар и армия Джона Карнака разгромили союзную армию в битве при Патне. После этого армия Компании практически распалась из-за мятежа, причиной которого стало знание о том, что Мир Джафар наградил европейских соларов более щедро, чем индийцев. Гектор Мунро, новый глава армии, подавил мятеж безжалостными мерами, в течение следующих нескольких месяцев проводил строгую подготовку войск и 22 октября повел несколько меньшую, но более дисциплинированную армию в решающую битву при Буксаре.[47] Когда союзная армия проиграла битву при Буксаре в 1764 году, император Великих Моголов передал Компании дивани (право на сбор налогов) Бенгалии, Бихара и Ориссы в счет уплаты дани. Десять лет спустя губернатор Уоррен Гастингс прекратил взимание дани. С этого шага началось британское правление в Индии.

В каждом из этих сражений, от Палаши до Буксара, противник во много раз превосходил по численности и огневой мощи. Разница между двумя сторонами в качестве тактического руководства была незначительной. Однако разделенное командование союзных армий или армий навабов оказалось слабым местом в каждом случае. Эти армии были собраны вместе путем объединения нескольких сил, каждая из которых действовала под командованием военачальника. Информация между подразделениями передавалась нелегко, в результате чего незначительные перемены на фронте могли вызвать паническое отступление в тылу. В отличие от них, небольшие армии Компании действовали под единым командованием.

Первоначально управление оставалось разделенным между советом Компании в Форт-Уильяме в Калькутте и министрами наваба. Гражданская администрация, например, оставалась обязанностью наваба. Даже фискальные вопросы были возложены на местного чиновника Мухаммада Реза Хана. По мере того как потребность в финансах росла, дивизион стал казаться скорее обузой, чем помощью, и в 1772 году он прекратил свое существование. Битва при Буксаре также побудила Компанию и частных торговцев отправиться дальше вглубь страны в поисках коммерческих возможностей. К тому времени Авадх фактически стал британским союзником, и продвижение на север открыло для британских купцов как политические, так и экономические границы. Историки признают далеко идущие последствия этого продвижения вглубь страны как для британской экспансии в Индии, так и для политической экономики Авадха.[48]

Отношения между землевладельцем и государством были перестроены по рыночному принципу. После того как Компания получила контроль над Бенгалией, сбор земельных доходов в значительной степени был передан в частные руки, поскольку фискальная администрация не могла взять на себя эту работу. Аукционы по продаже таких прав стали более частыми и открытыми, а сроки аренды — короче. Аукционы за неуплату доходов также стали общим принципом. Самые высокие цены на аукционе часто оказывались слишком высокими по сравнению с платежеспособностью населения, особенно после Великого бенгальского голода 1770 года. В этом случае правообладатели либо не выполняли свои обязательства, либо пытались взыскать непомерную арендную плату со своих арендаторов, которые, в свою очередь, бежали со своих земель.

Основываясь на этом опыте, компания заключила постоянный контракт непосредственно с заминдарами. Кульминацией этого процесса стало Постоянное соглашение (1793 г.), по которому заминдары получали право собственности на продажу за регулярную выплату фиксированной суммы денег правительству. Урегулирование превратило собственность заминдаров в продаваемое право собственности, а государство укрепило это право, разработав судебные процедуры и систему судов. Другой стороной реформы стало то, что теперь помещиком мог стать любой человек, а не только тот, кто владеет оружием. Старые военачальники часто оказывались не в состоянии выполнять новые обязательства по доходам и продавали или закладывали свои поместья.

В отличие от этих трех режимов, новые государства почти везде включали в себя больше военных и помещичьих элементов. Наиболее показательным примером этого пути было владычество маратхов во второй половине семнадцатого века.

Владычество маратхов

Во второй половине XVII века люди и семьи, которые впоследствии сформировали политическую власть маратхов, были привлечены деканскими султанами в качестве военачальников и членов нерегулярных армий. Их служба сначала при султанах Бахмани (1347–1527 гг.), а затем в государствах Биджапур и Ахмаднагар (ок. 1500–1690 гг.) сделала их сильными в регионе. В период правления этих султанов, «похоже, что, как правило, гарнизонировали Махратты».[49] Объединившись под началом Шиваджи (1630–80 гг.), они сначала противостояли деканским султанам, а затем амбициям Великих Моголов в Декане. Как показывает Сатиш Чандра, распад деканских государств и распространение власти Великих Моголов предоставили военным семьям маратхов возможность попытаться расширить свою политическую власть.[50] Успех Шиваджи в создании государства в этом регионе обусловлен как военной стратегией в отношениях с могольскими и биджапурскими командующими, губернаторами и джагирдарами, так и политической стратегией, направленной на усмирение внутренних противоречий.

В этой второй миссии благоприятную роль сыграла структура общества, из которого набирались солдаты. Солдаты маратхов происходили из крестьян. В отличие от северной Индии, социальная дистанция между семьями военных и крестьянами-земледельцами в западной Махараштре была значительно меньше, что придавало присвоению Шиваджи царского титула образ народной легитимности и способствовало набору в армию маратхов верных солдат и командиров. Масштабы военного предприятия Шиваджи, особенно после его окончательного разрыва с Моголами в 1670 году, превосходили все вызовы, с которыми империи приходилось сталкиваться на севере. К концу века маратхи осуществляли эффективный контроль над большей частью современной Махараштры.

Хотя Шиваджи создал государственный аппарат и сделал несколько заявлений об эффективном управлении, его настоящее наследие было не институциональным, а военным. Армия, состоящая из пехоты и мобильной легкой кавалерии, оказалась эффективной против могольской армии, ядро которой составляла тяжеловооруженная кавалерия, двигавшаяся медленно, за которой следовали сотни тысяч лагерей. В отличие от них, войска маратхов были меньше, легче и быстрее. Вместо того, чтобы полагаться на доходные ассигнации для снабжения войск, армия Шиваджи была централизованной силой, получавшей жалованье от режимов, которые ею командовали.

Споры о престолонаследии, последовавшие вскоре после смерти Шиваджи, продолжались до 1719 года, когда Пешва, премьер-министр, стал самым сильным правителем. Власть Великих Моголов к тому времени стала слишком слабой, чтобы обеспечить контроль над основными провинциями, граничащими с Северной и Центральной Индией. Маратхи заполнили образовавшийся вакуум. Их армия двинулась на север и одержала ряд выдающихся военных успехов. Этими успехами маратхи в основном обязаны пешве Баджирао I (ок. 1700–40 гг.) как кавалерийскому лидеру и стратегу. Начав с Малвы и Дхара в первой половине 1720-х годов, армия разгромила Низама Хайдарабада в 1728 году, тем самым урегулировав конфликт из-за доходов Декана, захватила Гуджарат и сделала Мевар (Удайпур) данником в начале 1730-х годов. Армия Маратхов сражалась и выиграла несколько битв с силами Моголов в 1737 и 1738 годах. Хотя им не удалось полностью покорить Дели, они захватили Бунделкханд и добились от императора Мухаммад-шаха (1702–48 гг., правление 1719–48 гг.) соглашения о разделе доходов.

Армии делились на отряды, которые формировались вокруг вождей. В начале XVIII века войска по отдельности были недостаточно многочисленны, чтобы представлять угрозу для императорской армии. Тем не менее, они были достаточно многочисленны и мобильны, чтобы сделать имперские армии неэффективными.[51] Иными словами, открытое завоевание не всегда было целесообразной стратегией увеличения налогооблагаемого богатства. Но резкие и частые набеги могли парализовать противника настолько, чтобы заставить его пойти на переговоры о разделе налогов. В регионах, формально все еще подчинявшихся империи Великих Моголов, требование маратхов о доле в налогах привело к конфликту низкой интенсивности, но продолжительному, который привел к достаточному нарушению экологической жизни, чтобы обеспокоить местных землевладельцев. После смерти Баджирао I в 1740 году эта стратегия была успешно использована в Восточной Индии, где под прямое правление маратхов перешли слабо защищенные, но бедные ресурсами регионы, такие как Берар и Орисса, а также Бенгалия, извлекавшая долю государственных доходов.

В 1751 году, когда было заключено неофициальное перемирие между моголами и маратхами, командование маратхов разделилось на пять региональных групп: Синдхия, находившийся в Гвалиоре и контролировавший Бунделкханд; Пешва в Пуне, контролировавший западную Махараштру; Холкар, контролировавший Мальву; Бхосале, командовавший Бераром и Ориссой; и Гаеквад в Гуджарате. Пешва по-прежнему обладал символической властью над всем доминионом. Хотя на границах Раджпутаны по-прежнему использовались резкие набеги, основная армия маратхов отошла от партизанской тактики и перешла к войскам, оснащенным для ведения обычных военных действий. В каждом крупном сражении все составляющие предоставляли своих солдат. Кроме того, у них появилось несколько союзников среди военных племен Декана и джатов Северной Индии. У всех них были причины противостоять более устоявшимся региональным государствам. Таким образом, армия состояла из основных сил и многочисленного нерегулярного войска, пополняемого союзниками, джагирдарами и вождями разных мастей. Последние, как правило, не были наемными солдатами. Многие из них участвовали в походах в качестве охотников за удачей.

К середине века маратхи создали сложную сеть распределения доходов, которую британские авторы по-разному называли империей, республикой или конфедерацией, а я буду называть доминионом. Государственные институты укрепились в основном регионе, западной Махараштре. В западной Махараштре военное командование и назначение доходов начали сближаться в начале XVIII века, что привело к росту власти и авторитета местных лордов и местных армий. Командиры получали земельные пожалования. По мере усиления власти подвластных им лендлордов правящая элита все больше зависела от дани, поступавшей с территорий, где маратхи образовали тонкий слой контроля.

Опора на набеги привела к тому, что маратхи северной, западной и центральной Индии вступили в прямой конфликт с Авадхом и Бенгалией. Низам был не только союзником Моголов, но и долгое время сражался на их стороне против маратхов. Результаты этих столкновений не были ни положительными, ни решающими для низама. Другой номинальный союзник Великих Моголов, Бенгалия при Аливарди Хане, понесла серьезные потери в доходах и территории из-за набегов маратхов на западные пограничные области.[52] В 1750-х годах северо-западные притоки империи Великих Моголов стали объектом обложения данью для афганских правителей. Маратхи также продвигались на северо-запад, обостряя соперничество с афганцами.

Афганский вождь Дуррани Ахмад Шах Абдали совершил несколько вторжений в Северную Индию во второй половине 1750-х годов и оставил Дели в покое только после того, как тот признал афганские претензии на Пенджаб, Синд и Кашмир. Однако его власть на этих территориях была непостоянной. Когда в 1760 году Абдали вернулся в Индию с большими силами, чтобы сдержать маратхов, его приветствовали и снабдили ресурсами и разведданными навабы Авадха и другие союзники могольского двора. В серии коротких кровопролитных сражений Абдали разбил Синдхию и Холкара. Теперь пришло подкрепление от пешвы в виде большой армии под командованием Садашива Бхау (1730–61), племянника Баджирао I. К нему присоединились Ибрагим Хан Гарди, генерал наемной мушкетерской армии Декана, джаты севера, то, что осталось от сил Синдхии и Холкара, и Гаеквады из Гуджарата. Столкновение между двумя сильнейшими претендентами на господство в Пенджабе стало неизбежным (рис. 2.3).

РИСУНОК 2.3 Садашиврао Бхау и Ибрагим Хан Гарди. Генералы на стороне маратхов в Третьей битве при Панипате (1761 г.), Садашиврао погиб в бою, а Ибрагим Хан был убит вражеским генералом после битвы. Их сотрудничество стало редкой попыткой сформировать общедеканский военный фронт. © Matteo Omied / Alamy Stock Photo.

В третьей битве при Панипате (1761 г.) афганские, авадхские и рохильские войска разгромили армию маратхов.[53] Панипат, безусловно, крупнейшее сражение, произошедшее в Индии за всю историю человечества, продемонстрировало множество слабых мест, которые со временем приобрело военное предприятие маратхов. Несмотря на то, что это была государственная армия, она пришла на битву с безразличным отношением к бюджету, разведке и снабжению. В основу была положена давняя практика сбора дани с местных правителей во время похода. Но последующее сражение было слишком масштабным, а подготовка к нему — слишком долгой, чтобы таких средств было достаточно.

В муссонные месяцы 1760 года армия и походный лагерь поглощали все имеющееся в Дели зерно. Жадный до денег Бхау лишил императорские дворцы всего золота, которое смог найти, чем вызвал недовольство друзей. Были и проблемы с руководством. Это была коалиционная армия, хотя формально за общее командование отвечал пешва. «Дух военного энтузиазма, столь опасный для генерала без опыта, полностью завладел его [Бхау] разумом».[54] Его высокомерие отдалило его от союзников. Военная стратегия была нарушена. Переход от мобильной легкой кавалерии к большой государственной армии привел командование в замешательство. Было чрезмерно много артиллерии, которая не сыграла никакой роли в сражении. Было слишком много плохо подобранных и громоздких пушек, которые французы подарили Бхау и которые он решил взять с собой на фронт вопреки советам своих союзников из Джата и Декана. Сбор разведданных был неэффективным. Непосредственно перед битвой отряд, доставивший сокровища из Дели, заблудился во вражеском лагере и был уничтожен. Накануне битвы в лагере маратхов возникли разногласия по поводу стратегии, разведки и снабжения. Большинство солдат коалиции были плохо управляемыми иррегулярами и походниками. Почти все солдаты голодали и злились из-за невыплаченного жалованья, когда утром 14 января 1761 года серия ожесточенных стычек переросла в полномасштабное сражение.

Армия, возглавляемая маратхами, была более многочисленной, чем армия Абдали. Персидская кавалерия и афганская пехота рохилла на правом фланге армии Абдали не смогли противостоять натиску основных сил маратхов и деканцев. Видя, что его армии грозит поражение, Абдали направил туда резервы. В ближнем бою эти тяжелобронированные солдаты одержали верх над врагом. Что последовало за этим, остается одной из величайших загадок индийской военной истории. Все источники сходятся во мнении, что конец битвы наступил очень неожиданно, с падением боевого духа. Если опираться на более драматичные сообщения, то Бхау спустился со своего слона и начал действовать, в то время как те, кто следовал за ним, думали, что он погиб. Некоторые другие генералы были сбиты с лошадей выстрелами из мушкетов, а Гаеквад и Холкар спокойно покинули поле боя. Почувствовав, что конец близок, армия маратхов повернула назад и обратилась в бегство.

В следующие несколько часов последовала ужасающая резня. По оценкам консерваторов, несколько сотен тысяч человек были убиты преследующими войсками. Многие были запытаны насмерть при попытке перебраться через ров, вырытый для обороны, а сотни беглецов, укрывшихся в деревне Панипат, были окружены и убиты на следующее утро. В течение нескольких дней и даже месяцев беглецов убивали заминдары, верные северному альянсу. Лишь немногим удалось добраться до территории джатов, где было безопасное убежище. Почти все генералы и вожди отличия погибли в сражении. Враг захватил 50 000 лошадей.[55]

Несмотря на невообразимое по масштабам поражение, Панипат не изменил политических раскладов в Северной Индии ни в какую сторону. Абдали пришлось спешно покинуть Индию, столкнувшись с возможным мятежом в своих войсках из-за невыплаты жалования. Тем не менее, долгосрочные последствия битвы были достаточно важны. Одно из них касалось внутренней конституции маратхского владычества. Вскоре после Панипата правящий пешва умер, по сообщениям, от шока. Статус пешвы-владыки в доминионе прекратился. Потеряв способность к дальнейшим завоеваниям, войска маратхов из Бунделкханда и Малвы перегруппировались и совершили набеги на западные Гангские равнины и восточный Раджастхан, но военное руководство перешло к Синдхии и Холкару. Последовавшие за этим жестокие споры о престолонаследии лишили пешву всяких моральных притязаний на статус верховного вождя. Внутри владений маратхов было мало мира. Если один из пяти составляющих «обманчиво подчинялся велениям пешвы, другой открыто заявлял о своем превосходстве».[56] Любая попытка сплотиться была подорвана недоверием, с которым составляющие относились друг к другу.

По мере ослабления Пешвы уменьшался и поток дани в политический центр. К 1770-м годам территория Пешвы была сильно задолжала банкирам и потеряла финансовую способность поддерживать крупномасштабное военное предприятие. Даже ее выживание как государства было под вопросом. Исследование Мичихиро Огавы, посвященное фискальным реформам во владениях Пешвы в последние десятилетия правления в Пуне, показывает, что государство в больших масштабах передавало налоговые права военным командирам.[57] Из земельных доходов, которые собирали джагирдары или владельцы военных владений, лишь небольшой процент поступал в центр. У центра были и другие доходы. Но и этот небольшой процент говорит о том, что центр передал право на управление местным вождям вместе с военными и фискальными полномочиями. Это была история отчаяния и потери контроля.

В последней четверти XVIII века Махаджи Синдхия (1730–94) собрал мощную североиндийскую армию под командованием французского наемника Бенуа де Буаньи. Новая армия была настолько успешной и грозной, что на рубеже веков на короткий миг показалось, что северные маратхи превзошли британскую и французскую Ост-Индскую компании в военном потенциале, используя сочетание местных и европейских элементов.[58] Британская Ост-Индская компания имела опорный пункт в Бомбее в опасной близости от территорий маратхов и теперь начала проявлять пристальный интерес к делам маратхов. Компания приняла сторону пешвов в спорах о престолонаследии. Во второй половине 1770-х годов произошла серия коротких сражений между Синдхией и Холкаром и войсками Компании. Махаджи Синдхия добился первых успехов в 1777 году, но в последующие три года потерпел поражение. В конце концов, между маратхами и Компанией был объявлен мир, который сохранялся в течение 20 лет.

В 1802 году Компания стала союзником Пешвы в спорах о престолонаследии. Война между другими составляющими и Компанией стала неизбежной. Вторая англо-маратхская война велась на двух театрах: в Северной Индии, где французские полководцы Синдхии сражались с армией Жерара Лейка, и в Центральной Индии (в основном в деревне Ассайе близ Булданы в штате Махараштра).

Смерть Махаджи в 1794 году и уход де Буанье через год после этого ослабили и разделили военное командование в лагере Синдхии. Новый генерал, Пьер Кюилье-Перрон, не пользовался доверием ни короля, Даулатрао Синдхиа (1779–1827), ни многих офицеров, как индийских, так и европейских.[59] Зависимость от деморализованного европейского командования дала армии Лейка под Дели возможность подкупить офицеров. Перрон некоторое время сопротивлялся искушению, прежде чем поддался на предложение и, по слухам, перешел на другую сторону с большим личным состоянием, заработанным на предыдущей службе.

В отличие от этого, сражение при Ассайе проходило без обмана, и сильно превосходящие по численности войска Компании вели ожесточенную борьбу, прежде чем одолеть кавалерию маратхов и французских стрелков. Война привела к значительным территориальным потерям, включая хорошо возделываемый Бунделкханд на севере Индии и Ориссу на востоке. Но маратхи остались в одиночестве в центральной Индии, а Синдхия продолжал требовать дань с раджпутанских штатов. С потерей доходов можно было справиться только с помощью доходного земледелия, которое укрепляло власть промежуточных групп, не связанных с земледелием.

Вместе с финансовым кризисом и благодаря ему возросла зависимость армии от нерегулярных солдат. Делийская неудача нанесла неизгладимый удар по успешному до сих пор сотрудничеству европейских солдат и королей маратхов. Короткий эксперимент по созданию хорошо оснащенной и эффективной постоянной армии вместо мелких рейдерских отрядов прежних времен завершился второй англо-маратхской войной. После этих неудач маратхи перегруппировались и вернулись к старой стратегии быстрых набегов, совершаемых легкой кавалерией, с дополнительной помощью мобильных артиллерийских подразделений и вновь набранных наемников из Авадха и Рохилкханда.

В британских документах эти индийские наемники назывались пиндари. В реальности эти солдаты, в основном патаны, могли составлять полк расформированной северной армии.[60] В любом случае, Холкар использовали их услуги, чтобы принудить раджпутские государства расстаться с частью своих доходов. В то время как проблема Пиндари была делом маратхов и раджпутов, Компания оставалась в стороне. На короткое время она заключила мирный договор с полководцем Амир-ханом. Однако эти отношения были наполнены недоверием. Хан не представлял территориальную державу и не предлагал стандартных форм переговоров. Ходили слухи, что часть двора в Кабуле может присоединиться к армии хана.

В 1813 году начались военные действия из-за набегов пиндари на британскую территорию. В то время как армия Компании отправилась против маратхов, пешва в Пуне начал координировать кампанию. Регулярная армия значительно сократилась, и кампания во многом зависела от пиндари, объединившихся под руководством своего генерала Амира Хана. Компания нейтрализовала Синдхию в 1817 году, а в трех быстрых сражениях разгромила Пешву, Бхосале и Холкара в 1817 и 1818 годах. Территории, находившиеся под их контролем, были присоединены к Британской Индии, за символическим исключением Сатары, где проживали прямые потомки Шиваджи.

Почему пало господство? В одной из ведущих ранних историй маратхов доминион назван «огромным зданием, возвышающимся на узком основании».[61] Речь идет о фискальном управлении империей. Начиная с правления Шиваджи и далее, сочетались две стратегии увеличения доходов: взимание дани с зон завоевания и более эффективный сбор налогов в зонах происхождения. В зонах происхождения — западных территориях Махараштры, где правили пешвы, — военачальникам выдавались многочисленные земельные пожалования якобы для обеспечения пропитания войск, находившихся на их содержании, что привело к созданию модифицированной системы джагирдари. Джагирдары, как и государство, полагались на браминов и других государственных служащих для ведения счетов. Некоторые из этих офицеров вышли на первый план и, в свою очередь, стали царедворцами и джагирдарами. В отличие от могольских джагиров, все земельные пожалования маратхов были наследственными и держались бессрочно, при условии лояльности получателя.

С другой стороны, в зонах завоевания помещики, служившие провинциальному государству Великих Моголов, продолжали функционировать под властью маратхов. Доходы государства зависели от дани, а не от усовершенствованной системы сбора. Присутствие маратхов в этих зонах не было достаточно глубоким, чтобы управлять или колонизировать регионы. Вместо этого было возможно применить выборочное принуждение и запугивание вождей и помещиков, чтобы значительное число из них согласилось платить дань в той или иной форме. Хорошим примером такой трансформации стала Малва в 1730–1740-х годах. Маратхи располагали военными средствами, чтобы создать препятствия для имперской системы доходов, но не имели административных ресурсов или даже достаточной военной силы, чтобы создать совершенно новую систему доходов. Они могли препятствовать дорогам и торговле, нарушать и перенаправлять поставки, что в конечном итоге заставило заминдаров согласиться с требованиями маратхов по налогообложению.[62] Однако в системе контроля над землей и крестьянской собственностью мало что изменилось. Если в зонах происхождения государство передавало доступ к налогооблагаемым излишкам своим избирателям и партнерам, то в зонах завоевания оно никогда не получало такого доступа.

В условиях ограниченного потенциала фискальной системы единственным способом увеличения доходов государства было поддержание машины завоеваний на высоком уровне, что означало периодическое предъявление требований к слабым режимам, подкрепленных реальной угрозой набега. Деньги, поступавшие в виде дани таким образом, были непредсказуемым доходом. В первой половине XVIII века большая часть прибыли шла в карманы командиров и наемников, которые зависели от таких случайных заработков. Логика операции увязала в бесконечном стремлении вождей к вымогательству и заставляла их пренебрегать задачей улучшения гражданского управления. В Бенгалии раздел награбленного привел к разногласиям между пешвой и бхосале, чем в полной мере воспользовался наваб.

Во владениях пешвы, напротив, укоренилась продуманная фискальная администрация. Принцип фискальной администрации Пешвы заключался в создании многоуровневой системы сбора налогов. Хотя Джеймс Грант Дафф объяснил действия государственных чиновников как отражение давно устоявшихся «индуистских» традиций, более вероятно, что эта практика основывалась на прецедентах Декана. В Декане середины XVII века государственные чиновники (амилы) отвечали за сбор доходов. Амилы выполняли задачи, связанные с благосостоянием деревни, такие как охрана порядка или урегулирование споров. В западной Махараштре фискальная администрация следовала этой устоявшейся практике. В Малве и Бунделкханде бывшие владения Великих Моголов были переоценены в соответствии с плодородием почвы, но управление доходами не изменилось по существу. В западной Махараштре, напротив, управление доходами было усилено и усовершенствовано. Деревенские и районные чиновники стали более многочисленными, расширились их функции, власть и влияние.

Военачальники были в основном неграмотными и не имели опыта административной работы. Поэтому, начиная с правления Шиваджи, возросла роль брамина-писца и вообще роль делопроизводства. Такое агентство давало государству больше информации о потенциальных доходах от земли и повышало эффективность сбора доходов. Основной обязанностью пателя, его помощника, чаугуле, и бухгалтера, кулкарни, был присмотр за землей и ведение счетов, но часто они занимались и гражданскими административными обязанностями. Между деревенскими чиновниками и государством находились чиновники, в ведении которых находились скопления деревень, называемые по-разному: десай, дешмукх и дешпанде.

После Панипата, когда участились споры о престолонаследии, фискальный аппарат начал слабеть. Государства маратхов никогда не зарабатывали достаточно денег для содержания большой постоянной армии. Они также не пытались ее создать. Пока деньги поступали из зон завоевания для субсидирования зон происхождения, доминион мог поддерживать свое военное предприятие, несмотря на передачу контроля над государственными доходами привилегированным владельцам владений в зонах происхождения. Однако 1761 год положил конец завоеваниям, а 1803 год ознаменовался потерей зон завоевания. К тому времени фискальное управление в зонах происхождения настолько ухудшилось, что эти территории уже не могли самостоятельно поддерживать военные действия. В последние годы существования доминиона доходное хозяйство увеличилось, и претендентов на налоговые поступления стало больше. Возможно, в некоторых районах ставки налогов возросли, но в целом система не смогла доставить государству достаточную часть налогооблагаемого излишка.

Государства маратхов все больше зависели от банкиров и кредиторов, которые обещали предоставить деньги в случае необходимости и закупать предметы потребления для армии во время кампаний, используя свою репутацию для привлечения кредитов. Индивидуально многие из этих банкиров представляли небольшие фирмы. Их переход в сферу государственного кредитования мог быть невольным, а в некоторых случаях их привлекала перспектива получения выгодных торговых лицензий. Условия предоставляли группам, таким как семьи браминов Читпаван, необыкновенные возможности для зарабатывания денег в нетрадиционных видах бизнеса. В.Д. Дивекар говорит, что этот пример нетрадиционного бизнес-сообщества ставит под сомнение старые взгляды на склонность к риску и любовь к традициям индийских общин.[63] Его работа также демонстрирует исключительный характер коммерческой эффлоресценции в городе Пуна при Пешвах. Это не был обычный торговый мир; он процветал за счет растущей бедности государства.

Хайдарабад

История государства Хайдарабад восходит к 1687 году, когда правление Кутб-Шахи в Голконде закончилось из-за вторжения Моголов. Королевство было разделено на две части: северную, ставшую впоследствии государством Хайдарабад, и южную, Карнатическую, позднее ставшую союзником британцев. Имперское государство опиралось на заминдаров для сбора налогов и сардаров, то есть командиров кавалерийских войск, для военной поддержки. Эти два класса в определенной степени пересекались. Однако мир в южной провинции не наступил, поскольку борьба за контроль над территорией между моголами и маратхами была напряженной и велась с огромными издержками для провинциального правительства.[64]

Во время кампании Моголов группа, которую я называл королями-трибуторами, стала трибутами империи Моголов. Называемые на местах наяками, а англичанами — полигарами, они развились из слоя местных военачальников, отвечавших за оборону групп деревень. По мере ослабления власти королей в XVIII веке они возвысились до положения военачальников, часто возглавлявших горные крепости, и перенаправили часть налоговых поступлений, ранее направлявшихся в пользу двора, на себя. Смена лояльности мало что изменила в фискальном управлении этими территориями.

Низамы Хайдарабада были могольскими правителями, установившими к 1720-м годам виртуозное независимое правление. Пострадав от набегов маратхов и вступив в ряд безрезультатных столкновений с ними, низамы заключили союз с французами. Когда французы стали дружить с двумя соперничающими державами, Майсуром и Маратхами, правитель Низам Али Хан заключил союз с британцами (1766), передав им «Северные Циркары», большую часть прибрежного Коромандела. В 1803 году были также переданы районы на западе и юге штата, включая плодородный Райчур Доаб. Эти подарки обеспечили Хайдарабаду военную стабильность. Кроме того, они обеспечили Хайдарабаду нейтралитет в англо-майсурской и англо-маратхской войнах при жизни Низама Али Хана.

Осторожно относясь к соперничеству в Декане и пользуясь своим положением буфера между Маратхами и Майсуром, государство Хайдарабад успело создать стабильные институты управления во второй половине XVIII века. Эти институты следовали могольскому принципу пожалования джагиров и предоставления права на пожалование джагиров знати, преданной королю. Но в отличие от практики Моголов, джагиры рассматривались как наследственное имущество, а не как передаваемая по наследству государственная должность. В состав дворянства ранее входили старые помещики и короли, дававшие дань, мусульмане и индусы, а также новые члены, такие как вакилы или переговорщики. В конце XVIII – начале XIX века, когда военная служба уже не имела решающего значения, политика эпохи покровителей принесла пользу лицам, занимающим административные должности.[65]

К югу от Хайдарабада образование государства было в меньшей степени связано с крахом Моголов и в большей — с региональными факторами. Одним из таких факторов было наличие местных королевств, управляемых вождями Наяка. В XVII веке завоевание маратхов, в том числе Танджора, поставило под угрозу их и без того спорную и неустойчивую власть. В середине этого противостояния возникла полунезависимая провинция Хайдарабад, Аркот или Карнатик. Британская и французская Ост-Индские компании поддерживали дипломатические отношения с этими государствами, поскольку от этого зависела их безопасность в Южной Индии. Поэтому, когда англо-французское соперничество вспыхнуло после войны за австрийское наследство (1740–48) и Семилетней войны (1756–63), эти государства тоже были вовлечены в него. Европейцы участвовали в спорах о престолонаследии в Танджоре и Аркоте в качестве союзников противоборствующих сторон. Последовала серия столкновений. В конце концов, британцы победили французов. Аркот стал зависимым государством, если не колонией.

Майсур и Танджор

В центре полуостровной Индии распад империи Виджаянагар (ок. 1336 — ок. 1640 гг.) привел к образованию нескольких могущественных королевств на юге Индии, одним из которых был клан Водеяров, ставший правителем Майсура. Конец XVII века, также конец долгого правления Чиккадевараджи (1672–1704 гг.), стал поворотным моментом в различных отношениях. В 1675 году произошла южноиндийская кампания в Биджапурском государстве, в результате которой сводный брат Шиваджи Вьямкоджи или Венкоджи стал правителем Танджора. В 1690-х годах на юг Индии вторглись Моголы. Покидая регион, они оставили после себя несколько лояльных государств-притонов в южном Декане. Окруженный этими потенциальными возмутителями спокойствия, Майсур при Чиккадеварадже и его преемнике Кантхираве начал предпринимать шаги по упорядочению фискальной системы, чтобы высвободить больше денег для армии. Точный характер этих шагов и степень успеха, достигнутого в привлечении дополнительных средств, остаются неизвестными. Для достижения этой цели государство начало нанимать администраторов с территорий маратхов.

Помимо этих косвенных и символических мер и попыток денежных реформ, о государственном устройстве Майсура начала XVIII века известно немного. Мы знаем, что наращивание военной мощи позволило государству захватить территории на западе и юге. Однако эти завоевания не смогли устоять к 1730-м годам, когда западные завоевания наваба Карнатика нанесли Майсуру финансовые и территориальные потери. Санджай Субрахманьям считает, что беспокойство королей Водеяров по поводу административных реформ было вызвано «структурными противоречиями» в фискальной системе.[66]

В 1761 году фактическим правителем Майсура стал военный генерал Хайдер Али (1720–82). После его военного усиления отношения Майсура с маратхами, низамами, карнатиками, Танджором и Траванкором на юго-западе ухудшились. Вскоре в эти конфликты были втянуты англичане и французы. Англо-майсурские войны 1766–69 годов произошли, когда низам Хайдарабада, обеспокоенный двойной угрозой со стороны маратхов и Майсура, призвал на помощь Компанию. В результате войн Хайдер Али потерял доступ к западному побережью, но на суше счет сравнялся. Мирный договор, подписанный в 1769 году, содержал обещание взаимной военной помощи, которое англичане не выполнили, когда маратхи напали на Майсур в 1769 году. Хайдер проиграл эти сражения и решил заключить союз с французами, чтобы победить англичан. Этот союз положил начало опосредованной войне между англичанами и Французской компанией за контроль над восточным побережьем. Во второй англо-майсурской войне Майсур добился значительных успехов в 1782–84 годах. Однако Хайдер Али умер в разгар конфликта, оставив королевство и незавершенное дело по борьбе с англичанами маратхи навязали его сыну Типу Султану (1750–99). В конце этого конфликта англичане были вынуждены подписать мирное соглашение с Типу, и Типу отомстил маратхам, разграбив Танджор. В 1789–92 годах Типу проиграл третью англо-майсурскую войну за контроль над другим британским союзником, Траванкором. Окончательно он потерял королевство и свою жизнь в 1799 году в результате совместного нападения низама, маратхов и англичан.

Так пришел конец режиму, который был самым грозным в военном отношении на юге Индии в период с 1761 по 1799 год. С его падением Траванкор избавился от постоянной угрозы. Однако Танджор сохранился как независимое государство под обещанием платить дань, которая разоряла и без того слабое государство. Окончательно Танджоре был захвачен в 1855 году в соответствии с «доктриной опускания» (см. ниже).

Кратковременное становление Майсура как силы на юге Индии дает несколько уроков. Сильные стороны режима были обусловлены как военными инновациями, свидетелями которых стали правления Хайдера Али и Типу Султана, так и финансовыми успехами. 12-летнее правление Хайдера Али отличалось усилиями по модернизации военного потенциала. Он внедрял европейские идеи в пехоту и европейские технологии в артиллерию. Для достижения этой цели он нанимал европейских командиров и наемников и пытался поставить торговлю военным снаряжением под контроль государства. Это был новый шаг и предвосхищение модели централизации и рыночного регулирования, которую Типу Султан развивал и дальше.

Значительная часть необычайной энергии Хайдера Али была направлена на решение вопросов, связанных с доходами. В период с 1770 по 1790 год доходы, поступавшие в государство, увеличились в четыре раза. Почти все они были получены за счет территориальной экспансии, и значительная их часть была потеряна в 1790-х годах с утратой территории. Что касается повышения способности фискальной системы собирать больше ресурсов, то меры Хайдера Али были несколько нестандартными. Они включали в себя свободное использование принуждения и вымогательства, особенно в отношении богатых купцов и банкиров. В конце концов, ему нужно было поддерживать приток денег от королей и землевладельцев, дававших дань с недавно завоеванных территорий. Некоторые из организованных им военных экспедиций были направлены на усмирение полигаров или спасение лояльных полигаров от французского принуждения. В Коорге ему пришлось подавить кровавое восстание, организованное помещиками. Таким образом, финансовый успех режима был основан на завоеваниях, а не на административной эффективности и вызвал большое сопротивление.

Типу Султан осознавал эту опасную зависимость доходов от завоеваний и попытался реформировать администрацию, чтобы повысить эффективность сбора доходов. С этой целью он издал подробные постановления, которые свидетельствуют о попытке национализировать торговлю и упорядочить систему земельных налогов. В одной из тщательных исследовательских работ, посвященных фискальной деятельности, обширные нормативные распоряжения Типу интерпретируются как показатели реального успеха в управлении.[67] Однако насколько Типу был успешен в реализации этих распоряжений, остается под вопросом. Внимательное прочтение этих распоряжений не позволяет предположить, что он обладал достаточными средствами для проведения реальных преобразований.

Правила Типу для чиновников по доходам предусматривали создание прямого контракта («обещание обязательства от вышестоящего к нижестоящему») между государством и земледельцем. При составлении договора главным агентом государства был амил, который посещал деревни в начале года, фиксировал количество пашни отдельных семей, следить за тем, чтобы соответствующая площадь была удобрена и засеяна, а также поощрять расширение пашни и площади. Фактическое выполнение договора возлагалось на сельского чиновника, который являлся наследственной должностью, прикрепленной к деревне и оплачиваемой за счет свободной от аренды земли. В регламенте четко указано, что ни этот чиновник, ни амил, муцудди (писарь) и келладар (начальник форта) не пользовались доверием государства. Сельские чиновники обладали достаточной властью, чтобы побуждать крестьян работать на их землях за счет государственного времени. В правилах есть приказы, начинающиеся со слов «так было принято в округах» и предупреждающие, что такие действия могут навлечь «суровое недовольство» хузура (правительства). Они включали в себя доходное хозяйство, которым занимались писари, бухгалтеры и другие чиновники. «Ложь — преступление высочайшей природы… и Бог объявил лжеца соратником сатаны», — напоминают амилу правила. Обращение к божественному правосудию было необходимо, поскольку прямые административные проверки этих офицеров могли не сработать.[68] В любом случае, регламент не предусматривал сдержек и противовесов.

Возможно, если бы Типу жил в мире, можно было бы разработать адекватные механизмы реализации. Однако сами постановления оставляют впечатление, что это были отчаянные попытки исправить несовершенную систему, несовершенную в том смысле, что это были предписания, адресованные административным работникам, которые работали в своих интересах, вопреки интересам государства, и им это сходило с рук.

Малабар и Траванкор

Возникновение государства Траванкор в XVIII веке обычно связывают с реорганизацией армии короля Мартханды Вармы (1706–1758, правление 1729–1758). Европейские и местные купцы торговали различными высокодоходными экспортными товарами, главным из которых был перец. Использование королем монопольного права на торговлю перцем и обыгрывание европейских купеческих компаний друг с другом обеспечили ему прибыль и утвердили его власть.

К концу его правления начались конфликты между мелкими государствами к северу от Траванкора, которые привлекли к себе региональную сверхдержаву Майсур под руководством Хайдера Али. Непосредственной целью Майсура были королевства Малабара, которые он успешно превратил в своих вассалов, но «Траванкор занимал важное место в политическом урегулировании этого региона, поскольку он дал приют лишенным собственности вождям Малабара».[69]

Тем временем англо-французское военное противостояние перекинулось из внутренних районов на западное побережье. Племянник и преемник Мартанды Вармы Рама Варма (1724–1798, правление 1758–1798) пригласил англичан противостоять Майсуру, который был дружелюбен к французам, и помог англичанам во второй англо-майсурской войне (1780–84). В последующие пять лет Рама Варма по собственной инициативе занялся наращиванием военного потенциала, частью политики которого была покупка заброшенных голландских фортов. Типу Султан счел это чрезмерной провокацией и прелюдией к вторжению в Малабар и напал на Траванкор (1790). Однако амбиции Майсура были пресечены третьей англо-майсурской войной и договором 1792 года, по которому Майсур фактически отступил от западного побережья. Таким образом, Траванкор продолжал оставаться княжеским государством, дружественным Компании. Большая часть Малабара, Коимбатора, Южной и Северной Канары перешла в британские владения после окончания четвертой англо-мисурской войны в 1799 году.

Гуджарат и Раджпутана

В конце семнадцатого века в Гуджарате и Раджпутане правили сотни независимых королевств. Лишь некоторые из них в восточном Раджастане подчинялись империи Великих Моголов. В Гуджарате власть Моголов была реальной только на побережье и в городах восточного Гуджарата, в то время как в Саураштре империя практически не имела эффективного присутствия. На пике своего могущества империя владела ценным портом Сурат. Империя также извлекала определенную выгоду из процветающей текстильной промышленности и наличия сильных сельскохозяйственных общин в прибрежных районах.

В 1709 году войска маратхов завоевали могольскую провинцию Гуджарат. Столетие спустя компания приобрела большую часть этой территории. За прошедшее время маратхский Гуджарат оставался в тени сражений на севере. Наши сведения о правлении маратхов в Гуджарате почерпнуты из отчетов, подготовленных вскоре после захвата территории британцами. В этих регионах, как и в Малве, государство маратхов оставило вождей в покое, лишь незначительно перестроив бюрократию сбора налогов по образцу западной Махараштры.[70] Для сбора денег использовались две разные политики. С потенциально проблемных вождей брали символическую дань. Офицеры штата, в свою очередь, занимались так называемыми «мирными» деревнями. Захватив власть в этих регионах, англичане столкнулись, с одной стороны, с вооруженными раджпутскими помещиками, которые отказывались признавать какие-либо права британцев, а с другой — с иерархией офицеров, чьи права и привилегии слились в наследственные права собственности. Первым политическим вызовом для Компании стало подчинение и устранение этих слоев независимой власти.[71] В Саураштре и Кутче (Качче) вождей раджпутов оставили в покое, поскольку налоговые ресурсы этих крайне засушливых регионов не стоили завоевания, а сами вожди не представляли угрозы для власти Компании.

В восточных районах Раджастхана, находившихся под непосредственным управлением Моголов, в конце XVII века наблюдалась консолидация власти помещиков. Р. Рана показывает, что во второй половине XVII века в восточном Раджастхане некоторые заминдары получили возможность присвоить права джагирдари и превратить деревни, не принадлежавшие заминдарам, в заминдарские. Поскольку этот процесс продолжался без значительного сопротивления сверху, а заминдары преодолевали такое сопротивление, традиционное партнерство между торговыми и финансовыми интересами и правящим классом ослабло, и первые стали вступать в союз с заминдарами.[72] Так появился важный северный союзник маратхов в середине XVIII века, джаты из Бхаратпура.

Другие главные восточные государства — Раджастан, Мевар и Амбер — были вассалами Моголов в начале XVIII века, а после падения Мальвы перешли во владение маратхов. Оба государства страдали от престолонаследия. В свою очередь, те, кто занимал трон, делали выплаты маратхам. Джеймс Тод, назвавший северных маратхов «ассоциацией вампиров», рассказал об огромном количестве денег, которые таким образом перешли из рук в руки в период с 1736 по 1777 год, и о территориях, которые государство Мевар сначала заложило, а затем уступило Синдхии и Холкару.[73] В этих регионах находились хорошо возделанные районы и важные торговые пути, что приносило государству немалый доход, хотя насколько стабильным был этот доход, остается под вопросом. Возможно, дань можно было бы вообще не платить, если бы крупные раджпутские государства смогли объединить свою военную мощь. Однако раджпутские кланы не могли противостоять таким требованиям отчасти потому, что постоянно находились в состоянии гражданской войны. Слишком часто претенденты на престол приглашали маратхов, чтобы те силой привели их к власти или защитили от соперников. В результате Мевар превратился в колонию поочередно Синдхии и Холкара вплоть до 1803 года.

Внутренние и внешние силы, объединившись в спираль упадка и неуправляемости, привели к краху фискальные системы штатов. «Всегда трудно, — писал Тод, — получить какой-либо правильный отчет о доходах этих штатов, которые постоянно колеблются».[74] Доходы государства поступали частично от земель кхалса (демесне), но в основном от джагиров. Эти джагиры были разного размера. Каждый из них, будучи наследственным, отождествлялся с кланом или родом. Поэтому их положение в данной местности было прочным. Политические трудности Мевара и Амбера были обусловлены растущей властью групп, которые выступали посредниками между землевладельцами и государством. Некоторые из них происходили из старой знати джагирдаров, но многие новые группы были приняты на военную или фискальную службу и вознаграждены доходом. Доходное хозяйство в Джайпуре росло на протяжении всего XVIII века.[75] К тому же «государство становилось все более неспособным контролировать своих чиновников от предъявления незаконных требований… [к] крестьянам, ремесленникам и подсобным рабочим».[76] История Биканера второй половины XVIII века, написанная Дилбагхом Сингхом, снова изображает «мрачную историю растущей анархии».[77] Вследствие раздробленности политической власти дворяне имели больше права голоса в вопросах престолонаследия. По мере того как внешние силы и вооруженные наемники присоединялись для поддержки соперничающих претензий, неопределенность еще больше возрастала.

Крупные штаты западного Раджастхана, а именно Марвар, Сирохи и Джайсалмер, не сталкивались с прямой угрозой вторжения из Дели или с востока. Однако политическая ситуация в восточном Раджастхане дестабилизировала и их. За короткие промежутки времени, когда некоторые из штатов были заняты войсками захватчиков, правящие кланы раджпутов продолжали оставаться на троне без помех. Тем не менее, споры о престолонаследии происходили чаще, чем раньше, и становились все более жестокими почти во всех штатах. Также как и затянувшаяся вражда между кланами и территориальные конфликты, которые влияли на отношения между государствами. В Марваре вельможи стали вершителями судеб. Сирохи, давно ставший мишенью для Марвара, избежал серьезного вторжения, но в XVIII веке испытывал постоянную вражду с соседом. Кланы Джайсалмера также страдали от хищнических набегов восточных соседей на фоне внутренних разногласий.

Исключением из этого, казалось бы, всеобщего цикла споров о царской власти, хищничества и финансового краха стали Кота и Бунди на юго-западе под властью Залима Сингха. В этой зоне удалось сдержать споры о престолонаследии, хотя и ценой дорогостоящего договора с маратхами — традиционно враждебными соседями Коты. Тем не менее Залиму Сингху удалось в достаточной степени перестроить систему доходов, чтобы увеличить доходы государства.

В Раджастхане и Саураштре британское верховенство было принято без серьезных разногласий. Одной из причин относительно мирного перехода было недоверие, которое западные раджпуты питали к маратхам. Это чувство в равной степени разделяли и англичане, которые, испытывая неприязнь и к Моголам, и к маратхам, потеплели к раджпутам. Трехтомная история Раджастхана Тода хорошо отражает это настроение. Их удаленность от основных соперников за власть в Северной Индии делала их менее опасными для Компании, а низкая налоговая база этих засушливых территорий делала их менее привлекательными в качестве приза. Тем не менее британские офицеры интересовались делами раджпутов, часто вмешиваясь в споры о престолонаследии.

Пенджаб

Далее к западу Пенджаб был провинцией Великих Моголов до 1710-х годов, когда между разногласиями между группой сикхских военачальников и Моголами разгорелся конфликт. Граничащий со Средней Азией и Афганистаном, этот регион содержал важные сухопутные торговые пути и приносил государству немалый доход. Однако господство Моголов в этом регионе никогда не было полностью надежным. Провинциальная администрация состояла из элиты среднеазиатского (туранского) происхождения. Как и правящий класс Авадха, они были близки к императорскому двору и стратегически являлись важнейшими союзниками. Но земельные владыки оспаривали их власть.

В отличие от Авадха, провинциальная администрация не смогла сдержать эти восстания или прийти к соглашению путем переговоров, вместо этого она пыталась усилить давление на помещиков и привилегированных джагирдаров, тем самым усугубляя конфликт.[78] Хушвант Сингх предположил, что конфликт между могольской знатью и сикхскими крестьянами и военачальниками был также конфликтом между групповыми идентичностями.[79] Оттенки культурного самоутверждения можно найти и в маратхско-могольских распрях, где маратхи часто заявляли, что сражаются от имени индуистской религии. Но в случае с маратхами претензии индуистов были более условными и стратегическими. Напротив, в случае с сикхами групповая идентичность была обусловлена формированием религиозной общины через преемственность мастера и ученика и другие институты. Таким образом, интеграция сикхов в государство Великих Моголов и интеграция мусульман в сикхское государство, созданное Ранджитом Сингхом, оставались незавершенными и непростыми.

Ранджит Сингх (1780–1839) пришел к власти в 1799 году, когда власть Моголов над Пенджабом уже практически исчезла. Его успех как правителя был обусловлен двумя достижениями, оба из которых были связаны с дальновидностью и дипломатией. Как и Шиваджи, ему удалось объединить большинство кланов и их вождей в жизнеспособный союз и сохранить этот союз в целостности при своей жизни. В результате улучшение центральных финансов позволило ему укрепить и модернизировать армию. Ранджит Сингх был впечатлен действиями пехоты в составе войск Компании во время второй англо-маратхской войны на севере, и нанял двух французских командиров в 1822 год, Жана-Франсуа Аллара и Жана-Батиста Вентуру, для создания пехотного полка. Он передал королевский чугунолитейный завод европейским артиллеристам, которые производили на этих заводах первоклассные пушки.

Сикхский альянс стал уязвимым уже через год после смерти Ранджита Сингха в 1839 г. Армия разделилась на фракции, которыми управляли вожди кланов. Возникший хаос и то, что казалось Компании обещанием легкой победы, проложили путь к англо-сикхским войнам. На поле боя обе стороны оказались почти в равных условиях, и войска Компании вполне могли бы проиграть сражение, если бы не удачное предательство в другом лагере.

После захвата власти в 1846 году Компании необходимо было сначала нейтрализовать кланы и джагирдаров, частично с помощью принуждения, а частично путем кооптации.[80] Стратегия кооптации включала в себя вербовку пенджабских солдат в войска Компании. Насколько дальновидным был этот шаг, стало ясно во время индийского мятежа 1857 года, когда видные вожди, пострадавшие за то, что были не на той стороне в англо-сикхских войнах 1846 года, перешли на сторону британцев, а солдаты остались верны. Пенджаб под властью короны был вознагражден за эту жизненно важную поддержку обширной сетью ирригационных каналов.

Ассам

Под долгим правлением королей Ахом Ассам оставался независимым до 1826 года. В военном отношении их власть никогда не была надежной на всей территории современного Ассама, и территориальные рамки государства не были фиксированными. Раскинувшись вдоль поймы Брахмапутры, территория государства в разное время менялась из-за походов Могольской империи и восстаний королей-притоков. С ростом могущества Компании в Бенгалии частные торговцы и бенгальская администрация проявили интерес к объединению торговли между Бенгалией и Ассамом. Рост британского интереса к региону совпал с десятилетиями периодических восстаний и гражданских войн в королевстве Ахом. Режим Компании вошел в северо-восточный регион Индии, чтобы предложить защиту роялистам в Ассаме и одновременно послужить коммерческим интересам. Спорные претензии на двор столкнули британцев с бирманским королем. После третьей англо-бирманской войны в 1826 году британцы аннексировали Ассам.

Прибегая к различным стратегиям, в том числе к доктрине упущения, территории на северо-восточных границах королевства Ахом были включены в империю Компании. Контроль над кхаси установился после их поражения в англо-кхасийской войне 1829–1833 годов. Качар и королевство Джайнтия были присоединены в 1832–1835 годах. Верхний Ассам был ненадолго возвращен королю ахомов, а затем отобран обратно в 1838 году.

Синд

Формально Синд был провинцией Империи Великих Моголов, присоединенной Акбаром, но на практике — регионом, находящимся под властью крупных землевладельцев, чьи права были наследственными. В период с 1690 по 1740 год семье Калхоро удалось объединить Синд под единой властью, бросая вызов власти Великих Моголов, идя на компромиссы с ними и заключая фиктивные соглашения с другими землевладельцами. Вторжение Надир-шаха (1739–47 гг.) и Ахмад-шаха Абдали (1747–61 гг.) и требования доли доходов поставили режим Калхоро в зависимость от власти Моголов. Вторжение Надир-шаха (1739–47 гг.) и Ахмад-шаха Абдали (1747–61 гг.), последовавшее быстро, и требования доли доходов поставили режим Калхоро в тяжелое положение. Эти угрозы имели и положительный эффект. Правители пригласили кочевников-белуджей рыть каналы на Инде и его притоках и поселили их на льготных условиях в новых зонах земледелия, чтобы повысить налоги. Белуджская семья Талпур поставляла в государство солдат. В 1783 году власть перешла к Талпурам. В управлении Синдом ничего существенно не изменилось, хотя пришедшие позже англичане жаловались, что Талпуры не уделяли должного внимания каналам. Синд, богатый сельским хозяйством, находился под властью местных помещиков, которые поставляли оружие, платили налоги, владели землей и водой. Большинство крестьян были арендаторами, не имеющими права на владение землей. Политическая и военная власть была распределена между 18 семьями.[81] Интерес британцев к этому региону был обусловлен коммерческими возможностями реки Инд. Однако это был отдаленный и скромный интерес до Первой англо-афганской войны (1839–42 гг.), в результате которой задача обеспечения спокойной границы с Афганистаном стала приоритетной. Уже тогда нервные помещики или амиры Синда заключили мирные и торговые договоры с британцами. В этот сценарий включился Чарльз Напьер, командующий армией в Синде и твердо веривший в расширение британской военной мощи в регионе. Предложив новый проект договора, Нэпир не стал дожидаться переговоров, а двинулся на амиров и вынудил их к конфронтации. В серии сражений, располагая силами, намного меньшими, чем армии противников, британская индийская армия разбивала одного амира за другим в 1843 году. Напьер не был импичментаристом, как его иногда изображают. В целом он был невысокого мнения о правительстве Британской Индии и его правителях. Но он верил, что способен управлять Синдом лучше, чем амиры. У него был такой шанс, но плохое здоровье оборвало его правление. Одним из значительных наследий, которое он оставил после себя, было предложение о развитии Карачи как портового города в стиле Бомбея.[82]

Последний раунд аннексий

После окончания маратхских войн правители Британской Индии следовали «общему принципу — избегать аннексий, если их можно избежать».[83] Принято считать, что шотландский государственный деятель Джеймс Эндрю Браун-Рамзи, или лорд Далхаузи (1812–1860, генерал-губернатор Индии 1848–1856), отменил этот принцип и присоединял территории везде, где только мог, избегая только тех, которые было бы невыгодно присоединять или которыми было бы легко управлять. Однако это упрощенный взгляд на предпринятые им шаги.

Далхаузи, очевидно, реагировал на постоянный поток жалоб на то, что некоторые княжеские государства возводят неформальные барьеры для торговли с Британской Индией. По крайней мере, некоторые из крупных экспансий, произошедших во время его правления, — Берар, Нижняя Бирма и Авадх — действительно отражали экономическую логику поиска ресурсов и рынков. Берар был богатым хлопком регионом, который долгое время беспокоили демобилизованные солдаты; государство Хайдарабад передало его британцам. Авадх был выгодным рынком для торговли товарами. Нижняя Бирма обещала массовое заселение крестьянами. С другой стороны, в отсутствие перспективы прямой экономической выгоды, Далхаузи выступил против экспансии в индо-бирманских и индо-китайских пограничных районах, выступая за сосуществование на основе мирных договоров.[84]

Большинство государств не проявляли военных амбиций, не помогали британцам или были протекторатом, как Майсур, и их оставили в покое. С Пенджабом дело обстояло сложнее. Государство Ранджита Сингха всегда рассматривалось как потенциальная угроза Британской Индии, но пока Сингх был жив, рисковать дорогостоящей битвой не стоило. Британцы предоставили защиту так называемым фулкианским штатам за пределами владений Ранджита Сингха — Патиале, Набхе и Джинд — под обещание поставлять зерно и материалы в случае необходимости. Штаты сдержали это обещание во время войны с Непалом в 1830 году и еще раз, что более важно, во время мятежа.

Далхаузи приписывают «доктрину провала» — принцип, согласно которому Британская Индия может по праву присоединять королевства без наследника мужского пола. Доктрина возникла еще до начала губернаторства Далхаузи, но он широко применял ее при приобретении Сатары, Джханси и нескольких небольших штатов. Ни одна из крупных аннексий, включая Авадх, Берар и Пенджаб, не была примером применения доктрины опускания.

Доктрина представляла собой странную смесь индийского прецедента и новых условий. Индийским прецедентом было предположительно могольское правило, согласно которому все поместья технически являлись джагирами, назначаемыми королем как разовая привилегия, а не как дар, который должен быть наследственным и имущественным, и король сохранял право отозвать назначение.[85] Новым условием стало игнорирование принятия наследника мужского пола в качестве принципа престолонаследия. Хотя этот жест был выборочно применен к территориям, имеющим незначительное значение, он имел большое символическое значение. То, что британцы могли претендовать на наследование наследия Великих Моголов (даже вымышленного), выглядело как нарушение и подчеркивало для многих военачальников и солдат на севере Индии нелегитимность британского правления.

Заключение

Восемнадцатый век был спорным в индийской истории, поскольку богатство и власть в постмогольской Индии обычно не сочетались. Сильные в военном отношении, но бедные ресурсами режимы могли претендовать на долю в доходах бывших имперских провинций. Некоторые из территорий, ставших объектом нападения, были практически безгосударственными, в то время как другие были богатыми государствами. Даже если приз не всегда стоил того, чтобы его выиграть, острая конкуренция на рынке защиты среди слабых в военном отношении государств делала участие в конкурсе выгодным. В 1750-х годах на севере Индии ведущими претендентами были афганцы и маратхи. Во второй половине века маратхи проиграли важнейшую битву, афганский фактор отступил, и в борьбу вступила Компания.

Появление новых сильных в военном отношении режимов на фоне рынка защиты породило два параллельных способа управления. Я бы назвал их статизмом, или попытками контролировать и совершенствовать управление земельными доходами, и милитаризмом, или наложением военного форпоста на децентрализованное управление земельными доходами.[86] До конца века крупные индийские державы совмещали обе стратегии. Владычество Маратхов сочетало статизм в Махараштре с милитаризмом в Северной Индии; Компания сочетала статизм в Бенгалии с милитаризмом в Авадх; а Майсур, нацелившись на милитаризм Траванкора, пытался воздвигнуть в основных владениях государственную систему.

К 1800 году между Компанией и индийскими государствами наметилось расхождение. Все чаще в Индии XVIII века существовала только одна модель успешного государственного устройства, и Компания представляла ее. Это происходило потому, что превращение Компании в политическую силу повлекло за собой значительные изменения в управлении. Эти изменения рассматриваются в главе 3.

3. Консолидация государства

Изменение баланса военных сил, описанное в главе 2, повлияло на экологическую историю Индии в трех направлениях. Во-первых, оно привело к установлению европейского правления, правления торговой компании, которая намеревалась интегрировать деловые миры Европы и Азии, Индии и Китая, сухопутной и заморской торговли. Ни с одним режимом, подобным этому, индийцы ранее не сталкивались. Прибрежно-дельтовые государства часто были ориентированы на внешний мир и дружелюбно относились к морским торговцам. Но ни одно прибрежно-дельтовое государство никогда не распространяло свою власть вглубь плодородных Гангских равнин. Во-вторых, войны лишили значительную часть региона дорог, средств защиты от голода и наводнений, безопасности. Третий эффект был связан с превращением Ост-Индской компании из торговой организации в управляющую державу. В ходе этого процесса компания превратилась из торговца в посредника в торговле, а из оппортунистического политического игрока — в правительство. Трансформация произошла благодаря парламентскому регулированию управления и лоббированию ее конкурентами прекращения действия монопольной хартии (см. также главу 5). Как правительство, государство Компании пошло дальше, чем любой современный режим в определенных областях. Например, оно переосмыслило право собственности как право владения и охотнее, чем большинство индийских штатов, вмешивалось в коммерческое право.

Эта глава посвящена трем типам изменений, последовавших за политическим сдвигом, — началу новой формы коммерциализации, исчезновению некоторых видов общественных благ и переделке общественных благ.

Упадок Ост-Индской компании как бизнеса

Когда в 1757 году компания приобрела долю в доходах Бенгалии, она все еще оставалась бизнесом. В течение некоторого времени она пыталась изменить свою деловую практику, перейдя от закупок товаров через купцов-брокеров к прямым закупкам товаров через наемных работников. Изменения начались в Бенгалии в 1753 году, и директора компании отметили, что это была лучшая система координации.

Неизвестно, была ли новая система более деспотичной, поскольку наемные агенты иногда применяли силу или двусторонние контракты надежно привязывали ремесленников к компании.

Непосредственным результатом побед над французами (сражения около 1760 года) и голландцами (более мелкая стычка в 1759 году) стал срыв французской торговли и растущая зависимость голландцев от британцев. Такая ситуация оставляла Британскую компанию в положении доминирующего покупателя и, следовательно, увеличивала принудительную власть наемных агентов.

Еще одним важным изменением, последовавшим за победой Великобритании в 1757 году, стало немедленное прекращение импорта слитков. Компания могла рассчитывать на использование части территориальных доходов для закупки экспортных товаров. Директора одобряли такую практику. Это было равносильно тому, что крестьянин должен был платить ремесленнику, а Компания прикарманивала торговые доходы. Это была афера. Но она не имела ни большого значения, ни большого влияния. Торговля Компании составляла ничтожную долю экономики, даже экономики Бенгалии. Использование территориальных доходов для торговли тоже было бы незначительным. Она не могла продолжаться более нескольких лет, поскольку доходы были необходимы для ведения военных действий в Индии. Уже в 1760-е годы, возможно, от половины до двух третей бенгальских доходов уходило на укрепление Калькутты, Мадраса и других населенных пунктов внутри страны.[87]

В отсутствие хороших счетов или бюджетов прекращение импорта серебра можно спутать с использованием налогов для финансирования торговли. «Целью и задачей» британского завоевания Бенгалии, утверждает Ирфан Хабиб, было «позволить Британии получить индийские товары без какого-либо экспорта сокровищ в обмен».[88] На самом деле все европейские страны, включая французов и голландцев, перестали импортировать серебро в 1750-х годах. Они имели более широкий доступ к кредитам в Индии и больше полагались на тратты и денежные переводы.[89] Европейские компании и частные торговцы становились крупнейшими клиентами банкиров Касимбазара (см. карту 2.2). Кроме того, импорт Компании (особенно металлов и оружия) начал приносить успех по мере распространения конфликтов в Индии. И наконец, политическая победа Компании способствовала развитию частной торговли, которая не финансировалась из денег налогоплательщиков. Все эти факторы неуклонно снижали коммерческую значимость компании.

С конца 1760-х годов деловая репутация Компании сильно пострадала из-за коррупционных скандалов. Несколько человек, включая Роберта Клайва, извлекли огромную прибыль из завоевания Бенгалии. Выгода компании была временной и вскоре была утрачена из-за череды военных действий. Цены на ее акции постоянно падали. Критики компании лоббировали в парламенте усиление государственного контроля над управлением индийскими территориями. В 1772 году была предпринята ограниченная попытка, за которой последовал более значительный шаг в виде Акта об Индии 1784 года. В соответствии с этим законом для управления Британской Индией был создан орган — Совет по контролю. В Совет входили представители компании и парламента. Компания управляла как агент британского государства. Благодаря неявной государственной гарантии акции компании снова выросли, хотя ее бизнес продолжал падать.

В последней четверти XVIII века произошел коренной перелом в государственном устройстве. Этот перелом был в двух смыслах: Компания воевала, используя свою армию и новое государство в меньшей степени, чем другие режимы, полагалось на помещиков, и благодаря уменьшению зависимости от помещиков повысило эффективность и налогооблагаемую способность земли. Что позволило осуществить этот перелом?

Создание фискальных основ государства

Даже после поправки на изменения в территориальной протяженности, доходы британских территорий значительно выросли. В Бенгалии доход на квадратную милю увеличился с 236 рупий в 1763 году до 520 в 1817 году и 724 в 1853 году. Это был значительный рост в реальном выражении. В последней четверти XVIII века, когда приток доходов в главные индийские штаты имел тенденцию к сокращению даже без территориальных потерь, доходы Бенгалии выросли с 26 миллионов рупий в 1763 году до чуть более 30 миллионов в среднем в 1770-х годах, а затем стали быстро увеличиваться.

На что были потрачены все эти деньги? Прежде всего, на военное строительство. Доля военных расходов в общих расходах всех крупных штатов Индии во второй половине XVIII века была исключительно высока — от половины до трех четвертей. В ряде крупных индийских штатов по мере увеличения числа сражений сокращались доходы и численность армии (сравнительные данные по потенциалу штатов приведены в таблицах 3.1 и 3.2). Компании удалось увеличить свои доходы и численность армии, продолжая военные действия на протяжении многих десятилетий (карта 3.1).

Это расхождение проявляется в формирующейся модели контроля над региональными ресурсами. Имея стратегическую базу на морях, Компания закрепилась в прибрежной и дельтовой зонах. Земля стала главным источником налогов, поскольку Компания решила не полагаться на внутренние таможни и полностью их отменила. Плодородность земли сильно различалась в Индо-Гангском бассейне и в сухих внутренних районах. Регионы с более высокой доходностью земли приносили больший доход на квадратную милю. Компании посчастливилось получить контроль над Бенгалией, богатым районом Индии. Авадх, ставший поздним приобретением, также был богат на налоги. С другой стороны, Майсур, Берар, Бунделкханд, Пенджаб или Хайдарабад давали налог на голову в два или четыре раза меньше, чем в Авадхе и Бенгалии.

ТАБЛИЦА 3.1 Доходы государства, 1667–1853 (млн. фунтов стерлингов)

Источники и методы: Более подробно построение таблицы и набор данных, на которые она опирается, описаны в статье Tirthankar Roy, «Переосмысление истоков Британской Индии: Формирование государства и военно-фискальные обязательства в мировом регионе XVIII века», Modern Asian Studies, 47(4), 2013, 1125–56.

ТАБЛИЦА 3.2 Доходы четырех территорий Британской Индии и двух княжеских штатов, 1850 г.

Источник: Эдвард Торнтон, «Бюллетень территорий, находящихся под управлением Ост-Индской компании, и туземных государств на континенте Индии», London: W.H. Allen, 1854.

КАРТА 3.1 Политическое деление, 1930 год (заштрихованные области принадлежат княжеским штатам или автономно управляемым территориям).

Доступ к большим доходам не означал, что компания могла финансировать войны из своих доходов, но это означало, что она была более кредитоспособной. Кредит также был критически важен для финансов государства маратхов и любого другого государства того времени. Однако между британскими территориями и их индийскими соперниками существовала разница в управляемости долгового бремени. Отношение долговых обязательств к чистому доходу индийских штатов было высоким и достигало трети на территории пешвы в 1760-х годах. В Британской Индии в 1810-х годах доля долговых обязательств в доходах была гораздо меньше и постоянно снижалась до приемлемого уровня. Доступ к более обширным и стабильным доходам, а также благоприятное соотношение долгов и доходов позволили ей расширить регулярную армию в период между Майсурской и Сикхской войнами. У соперников, напротив, наблюдалась тенденция к росту зависимости от наемников.

Только указав на удобный доступ Компании к налоговым ресурсам Бенгалии и Авадха, возникает вопрос: почему бенгальские и авадхские навабы не основали следующую империю в Индии? Компания не была обязана защищать свое исконное военное наследие. Тот факт, что она пришла из (европейского) мира, который приспосабливался к постоянным войнам посредством централизации финансов и повинностей, сделал ее более готовой, чем любое индийское государство того времени, к попыткам сконцентрировать власть, а не распределять ее между военачальниками. Большинство индийских государств не знало другой модели ведения войны, кроме как передать суверенитет и права на налогообложение региональным вождям. У бедных ресурсами индийцев не было выбора в этом вопросе.

Таким образом, хотя все государства полагались на территориальную экспансию для повышения своих доходов, этот процесс мог иметь различные последствия для внутренней политики государств. В большинстве туземных государств завоевание расширяло возможности военной аристократии, которая делила плоды новых приобретений и тем самым ослабляла центр. В Бенгалии, управляемой компанией, завоевание укрепило центр, поддерживаемый постоянной армией. Индийские штаты имели наследие, с которым им приходилось жить, а именно — делили суверенитет с общинами и отдельными людьми, которые оказывали полезные услуги. Поэтому конфликты заставляли их отдавать больше полномочий. Компания стремилась нейтрализовать посредников, в то время как индийские режимы все больше зависели от них. Компания нуждалась в лояльности помещиков меньше, чем другие, и подчинила их капиталистическим оружием — рынком земли. В то же время сохранение общего суверенитета ослабило индийские государства перед лицом продолжительного конфликта. Это различие проявилось в статистических данных о том, сколько денег государство могло вырвать у местных сборщиков налогов, таких как заминдары.

Сравнение финансов государства Моголов с финансами Ост-Индской компании как государства хорошо иллюстрирует этот разрыв. Практика Моголов была образцом для почти всех государств Индии до прихода к власти Британии, а в течение некоторого времени и для последней. Хорошо известно, что лишь часть доходов, которые государство Великих Моголов считало своими, поступала в центральную казну, а остальное оставалось в виде жалованья. Эти назначения были похожи на договорную аренду государственных должностей, а не на бюрократическую работу; в этом смысле они представляли собой разделение суверенной власти. Степень контроля была различной. По данным Джона Ричардса, 24–33% общего дохода («эффективной джамы», по его словам) в 1595 году поступало с коронных земель, на которые жили имперские учреждения. «Все остальные доходы направлялись непосредственно держателям жалованья».[90] Приведенное выше соотношение между сборами и назначениями также позволяет судить о распределении военной и государственной власти между центральным государством и провинциями и регионами. Оно позволяет определить степень концентрации или децентрализации власти. Около 1600 года это соотношение составляло от 1:3 до 1:4.

По логике вещей, во времена войн и мятежей зависимость центрального государства от назначенцев возрастала, и центр в принципе мог полностью утратить контроль над распределением должностей. Нечто подобное происходило в середине 1700-х годов в большинстве государств, сменивших империю Великих Моголов. Недавний показатель доходов, рассчитанный по времени, показывает, что как в денежном, так и в реальном выражении этот показатель в XVIII веке снизился. По данным Бродберри и др., реальный сбор доходов во всей Индии в 1766 году составлял всего 6% от того, что было в 1600 году, что говорит о чрезвычайном истощении государственного потенциала. После 1766 года произошло резкое восстановление, и в 1871 года реальные сборы превысили уровень 1600 года.[91] Другими словами, если империи Моголов и Британской империи удалось отвоевать государственный потенциал у региональных военачальников, то в последующий период наблюдался регресс. Восстановление произошло благодаря большей централизации государственных финансов. Компания отменила назначение окладов, сохранив лишь немногие из них, основанные на заслугах. Соотношение федеральных и провинциальных доходов было доведено до 1:1.

Еще одним элементом этой истории была секьюритизация. Моголы получали свои доходы от «грабежа, дани и налогов».[92] Их бюджеты имели только текущий счет. Доходы росли за счет территориальной экспансии. «Грабежи от побед пополняли имперские резервы».[93] Военные завоевания «окупали затраты».[94] Когда наступал мир, «дополнительные налоги» приносили дополнительные деньги. По сути, это была перераспределительная фискальная система; ей не была присуща гибкость, чтобы расти без войн и завоевания территорий. В городах Великих Моголов существовали крупные банковские фирмы, банкиры финансировали торговлю, а иногда и временные дефициты чиновников. Но государственный долг и капитал банкиров не играли систематической роли в государственных финансах. Карен Леонард предполагает, что прекращение кредитования «великими» банковскими фирмами ускорило крах Моголов. Ричардс критикует этот тезис за недостаток доказательств, как по банковским фирмам, так и по балансовым отчетам.[95] Возможно, основными клиентами банкиров были местные держатели жалованья, а не имперское государство, и в этом случае доказательства было бы трудно найти. В любом случае секьюритизации долга не существовало ни в Индии Великих Моголов, ни в государствах-преемниках.

На протяжении большей части XVIII века Компания управляла подобной структурой в Индии, то есть сделки между банкирами и государством были локальными, индивидуальными и спорадическими, а не опосредованными бюджетом. В XVIII веке в Индии было так много конфликтов, что войны приходилось финансировать за счет завоевания территорий, что порождало новые войны. Будучи торговой фирмой, Компания охотнее брала займы и была более надежным должником, чем большинство военачальников и лендлордов.

С 1800 года долги начали секьюритизировать. Государственный долг стал наследием англо-французских войн на рубеже XIX века. Объем долга начал расти. Во время войны в Бирме (1824–26 гг.) Компания разместила крупный заем.[96] Это было новым событием, потому что заем такого размера принимался населением, а не банкирами. Экспатрианты и богатые индийцы покупали государственные ценные бумаги. Во время мятежа 90% долговых обязательств находилось в Индии. После мятежа, когда британский капитал начал вливаться в железные дороги, правительству стало проще привлекать деньги в Лондоне. После этого доля Лондона быстро выросла. При этом процентная ставка по индийским акциям в Лондоне была ниже, чем в Индии, что оправдывало такой переход.

Наращивание военной мощи

Усилия Компании по сбору доходов позволили ей сформировать постоянную армию. Армии ее соперников состояли из небольших постоянных армий и гораздо большего числа иррегулярных войск, наемников и солдат, предоставленных вождями и военачальниками. В 1765 году военные расходы Компании составили 1,5 миллиона фунтов стерлингов, в 1793 году — 3 миллиона фунтов, в 1834 году — 7 миллионов фунтов, а в 1846 году — 12 миллионов фунтов. Трудно сказать точно, но, скорее всего, доля армии в расходах достигала 70–75% в 1765 году и снизилась примерно до 35% в 1856 году. Но масштабы все равно росли. Настолько, что Британская Индия могла настаивать на практически полном замораживании военного потенциала всех индийских штатов того времени, фактически выступая гарантом их обороны.

Постоянная армия зародилась в войсках, созданных и содержащихся в Бенгалии, Бомбее и Мадрасе. Они были известны как президентские армии. С середины XVIII века британские полки отправлялись воевать в Индию. До 1784 года расходы на содержание британских полков в Индии оплачивались из британского бюджета; после этого Контрольный совет мог нанимать британские полки и оплачивать расходы из индийских доходов. Количество нанимаемых из Британии полков было ограничено. С начала XIX века расходы на армию оплачивались в основном из индийских доходов. Когда начался мятеж, около 350 000 военнослужащих получали жалованье от Компании. Они состояли из британской и европейской пехоты, кавалерии, артиллерии, а также «туземной пехоты» полков и батальонов численностью более 200 000 человек. Мятеж вспыхнул среди туземной пехоты.[97]

Индийские солдаты в основном были набраны из крестьян Индо-Гангского бассейна. Из них же набирали солдат и другие североиндийские державы. В годы, предшествовавшие Буксару (1764), между англичанами и их соперниками не было особых различий в характере этих войск, за исключением того, что, как уже говорилось, армия Компании сражалась под единым командованием. Напротив, более крупные войска навабов сражались под раздельным командованием. Как показал небольшой мятеж 1764 года, индийская армия все еще находилась в процессе становления. В XVIII веке Компания опиралась на свою небольшую постоянную армию и набирала солдат из различных местных наемных групп, как, например, в Майсуре.[98] Однако характер армии Компании очень быстро изменился и отошел от наемнических корней. Чтобы получить представление о том, насколько сильно и быстро увеличился масштаб военного предприятия в конце XVIII века армия в битве при Удхунале (1763) насчитывала несколько тысяч человек, а в Третьей англо-майсурской войне (1790–2) — более ста тысяч.

Примерно после 1800 года военная служба стала полностью оплачиваемой работой, а не подработкой, как в прежние времена. Негодных и отставных солдат отправляли обратно в их деревни с земельным наделом; земля служила пенсией. Обещание пенсии способствовало дальнейшему набору в армию из той же местности. И все чаще рынок военной рабочей силы становился монопсонистским. Старые формы найма отмирали — «когда остался только один работодатель, роль посредников, агентов по трудоустройству и коммивояжеров (джамадаров) свелась почти к нулю».[99]

Армия была важна не только для борьбы с соперниками, но и для более сложной задачи демилитаризации населения в целом. Заманчиво думать, что в Южной Азии, с ее историей голода, миграций и зависимости государств от крестьян и наемников, всегда было значительное число людей, которые формально не были солдатами, но носили оружие. Подобно североиндийским аскетам даснами санньяси, эти группы частично были фермерами или банкирами, а частично — солдатами, когда это было необходимо. Ананда Бхаттачарья называет их «переходной и перипатетической политической силой».[100] В последние десятилетия XVIII века голод и демобилизация солдат подтолкнули большое количество вооруженных людей к подобным организациям, которые пытались торговаться с сельскими магнатами и государственными чиновниками. Санньяси в Бенгалии также были ростовщиками, и некоторые правила, регулирующие выдачу денег в долг, нанесли ущерб их деловым интересам. Этот контекст привел к ряду событий, которые часто называют восстанием санньяси в Бенгалии. XIX век и окончание войн с маратхами добавили новых проблем, когда группы бывших наемников, таких как пиндари, перегруппировались и совершали набеги на торговые пути.

Реформа права собственности

Государство Компании было капиталистическим, то есть оно не только считало, как и другие индийские режимы того времени, что частная собственность на землю заслуживает защиты, но и, в отличие от индийских режимов, полагало, что для повышения продуктивности земли необходимо сделать ее легко реализуемой. Он действовал в соответствии с этим убеждением, признавая только один вид права на землю — право собственности, фактически отменяя все другие права, такие как право заминдара на сбор налога или право арендатора на использование земли.

В чем заключалась индийская традиция, которую новое государство хотело изменить? Хотя частная собственность на сельскохозяйственные земли была признана, и продажа земли теоретически была возможна, на практике такая продажа не была распространена (см. также главу 4). Практическое препятствие для продажи земли заключалось в совпадении множества интересов на землю, представленных военачальниками, помещиками и крестьянами. Ни один из участников, не считая случайных фермеров, не имел необременительных прав. Если продажа и была возможна, то это была продажа конкретного права на обслуживание земли, а не земельного участка как такового. Плохо определенное право собственности не означало, что собственность была ненадежной. Все эти агенты должны были удерживать крестьян на земле. Насколько мы можем судить, самовольное выселение было редкостью.

Записи законов о купле-продаже, судах, судьях и решениях по делам встречаются редко. Суды, учрежденные региональными государствами, имели сектантский характер и были минимальны по охвату. Суды наваби исповедовали исламское право и практически не выходили за пределы крупных городов. Крестьянские общины, возможно, решали некоторые споры через общинные суды или панчаяты, которые следовали своим собственным процедурам. Но ничего не известно о том, насколько прочными были эти институты и каков был порядок их работы. Ни один государственный деятель не заботился о конституции этих органов, и поэтому почти нет документов о том, как они функционировали и какие дела рассматривали.

Не совсем по своей воле Компания провела изменения по всем направлениям. Она отделила право собственности на землю от налоговых прав и обязанностей, закрепила право собственности юридическим документом, ввела судебные процедуры и создала иерархическую систему судов. Если раньше и право, и юридические процедуры были децентрализованы в общинах, то теперь произошло отделение процедур от законов. Судьи в судах Британской Индии разрешали споры между общинами, используя новый набор процедур, которые применялись ко всем. Поскольку эти процедуры сделали суд британских индейцев высшей судебной инстанцией, многие споры, связанные с землей и бизнесом, стали поступать в суды Компании. Государственное право проникало в общество глубже, чем когда-либо.

На бенгальском земельном рынке эти изменения привели к резкому росту продаж крупных земельных владений вскоре после Постоянного поселения 1793 года. Произошло быстрое разделение такой собственности. Институт крестьянской собственности или риотвари в южной и западной Индии (глава 4) заставил многих администраторов беспокоиться о том, что земля будет быстро переходить из рук в руки, поскольку крестьяне иногда закладывали землю, чтобы взять кредит. После первоначального всплеска продаж продажа земли в регионах как заминдари, так и райотвари была более сдержанной, чем ожидали администраторы. Земля выполняла в сельской местности несколько функций: страхование, безопасность, престиж и источник средств к существованию. Сам факт наличия четкого права собственности не обязательно делал землю более продаваемой. В районах риотвари правительство вмешалось в конце XIX века, приняв специальные законы, чтобы предотвратить передачу земли между задолжавшими крестьянами и их кредиторами. Это событие произошло за пределами времени, о котором идет речь в книге.

Была и другая причина, по которой землю было нелегко продать. Несомненно, существовало четкое право собственности на землю, но часто она находилась в совместном владении расширенной семьи. Проблема была связана с особой концепцией индийского общего права, которую хотели сохранить чиновники и эксперты по праву Компании. В 1770-х годах, когда началась дискуссия о принципах управления вновь приобретенными территориями Индии, Уоррен Гастингс (генерал-губернатор 1773–85 гг.) представлял лобби, считавшее, что Индия должна управляться по индийскому праву. Основа имущественного и концессионного права считалась религиозной, поскольку индуистские и исламские кодексы содержали множество предписаний по этим вопросам. Таким образом, проект Гастингса привел к попытке регистрации местных религиозных кодексов, дал работу десяткам правоведов (пандитам и улемам) и положил начало школам индуистской и исламской традиций в Бенаресе и Калькутте. Этот проект привел к составлению нескольких превосходных сводов законов, но потерпел неудачу в судебной практике и был фактически заброшен с середины XIX века. Одна из причин неудачи заключалась в том, что кодексы, похоже, ставили права семьи на собственность, а у индусов — права родственных линий в семье, выше прав личности и прав женщин. Это положение затрудняло продажи и увеличивало вероятность споров между членами семьи. На практике судьи часто отступали от этих норм.

До сих пор я обсуждал политический переход в Индии XVIII века как переход от неудачного к успешному милитаризму. Государства потерпели неудачу или добились успеха и по другим показателям. Конфликты привели к тому, что сельская местность осталась без основных услуг, которые доколониальные государства обычно предоставляли местным общинам и частным предприятиям. Возникновение британского индийского государства не привело к резкому улучшению качества общественных благ в сельской местности. Но оно сумело оживить внутреннюю торговлю благодаря повышению безопасности на дорогах.

Внутренняя торговля: Упадок и возрождение

Как мы видим из таблицы 3.1, большинство государств были чрезмерно заинтересованы в финансировании военного предприятия. Доля их доходов, расходуемых на военные нужды, была высока по любым меркам и оставалась высокой на протяжении всего времени. Поэтому образование нового государства на фоне военных действий и вымогательств снизило возможности всех штатов по расходованию средств на невоенные товары и услуги, даже если это стимулировало военный спрос на рабочую силу и продовольствие. Хотя в городах, прямо или косвенно связанных с индоевропейским предпринимательством, наблюдался рост городов, эти новые города не имели доступа к сухопутным торговым путям, которые ранее сходились в основных владениях империи (см. также главу 6).

В отчетах о жизни крупных городов Северной Индии содержится множество упоминаний о закрытии доступа к бывшим транспортным магистралям (см. главу 6). Набеги маратхов в западной Бенгалии, мятежи в Бихаре, восстания помещиков, набеги магов в восточной Бенгалии и походы Ахмад-шаха Абдали в Северную Индию серьезно нарушили внутреннюю торговлю Бенгалии, значительно сократив масштабы одного из самых прибыльных товаров внутренней торговли — шелка-сырца, а также уменьшив богатство и организацию купцов и банкиров Касимбазара, которые жили за счет этой торговли.[101]

Во время голода 1770 и 1783 годов операции по оказанию помощи носили рудиментарный характер и, возможно, проводились в еще худших масштабах, чем раньше (см. также обсуждение в главе 4). Около 1800 года архивные документы по общественным работам и путевые заметки сообщают об обнаружении заброшенных крупных речных набережных вблизи Патны на Ганге, Каттака на Маханади, Силхета на Сурме, Муршидабада на Ганге и заброшенных каналов XIV века на западе Гангских равнин.[102] В начале XIX века офицеры Ост-Индской компании наблюдали за разрушающимися резервуарами (рукотворными озерами), как большими, так и маленькими сооружениями, повсюду в тамильской сельской местности. По оценкам, когда-то действовало 30 000 таких резервуаров.[103] Предполагалось, что упадок был вызван ослаблением государственной власти. Североиндийские каналы не использовались в течение десятилетий, а то и столетий. Дороги на центральных возвышенностях были небезопасны, не в последнюю очередь из-за постоянных требований местных вождей взимать пошлину. За речные и морские набережные в Бенгалии никто не отвечал. А городская инфраструктура крупных городов находилась в состоянии коллапса (см. также главу 6).

Результаты недавнего исследования рыночной интеграции в целом согласуются с этой картиной. Исследование показывает, что степень региональной рыночной интеграции была относительно небольшой в конце XVIII и начале XIX веков.[104] У нас есть сведения о сухопутной торговле. Но распространенные примеры, такие как поставки продовольствия караванами для армий или хлопка для ткачей, обслуживающих внешние рынки, относятся к специальным рынкам и рынкам, вызванным войной. Пропускная способность системы караванов на быках в конце XVIII века была ничтожной по сравнению с предполагаемым объемом производства зерна в полуостровной Индии (см. главу 5).

В районах, находящихся под британским контролем, оживилась торговля. В хорошо орошаемых регионах Индо-Гангского бассейна после прихода Британии к власти расширилось земледелие. Возможно, частично это расширение было вызвано высоким уровнем доходов.[105] Спустя чуть более пятидесяти лет после Буксара в восточной части Индо-Гангского бассейна, буфера между государством Авадх и британской Бенгалией, наблюдался значительный рост торговли. Этот рост был обусловлен торговлей опиумом и хлопком, которые привлекли европейские и индийские инвестиции. Два торговых города, Мирзапур и Газипур, достигли известности, в то время как города, расположенные дальше к западу, теряли торговлю и людей. В Мирзапуре торговая прибыль перетекала в ремесленную промышленность и переработку индиго. Небольшой город на Ганга стал важным местом поселения для европейских купцов и компаний.[106]

Рост экспортной торговли хлопком из порта Бомбея в Китай с конца XVIII века способствовал миграции в город деловых семей парси, бхатиа и марвари. Они принесли с собой опыт азиатской и сухопутной торговли. Марвари были в основном банкирами, но затем перешли в сферу торговли. Победа британцев над маратхами в 1818 году привела к тому, что обширные районы, где выращивали хлопок, оказались в непосредственной связи с городом и экспортным рынком.[107]

Общественные блага в Британской Индии

Устранение посредников при сборе налогов, как я уже показал, помогло государству Британская Индия получать больше доходов. Хотя внутренние пошлины были снижены, налоги на соль и опиум стали платить больше. Большая часть этих денег шла на содержание армии. Другие области вмешательства получили значительно меньше средств, но некоторые из них оказали влияние, несоизмеримое с количеством потраченных денег. К ним относились здравоохранение, каналы, закон и правосудие, образование и строительство набережных. К 1857 году было положено начало созданию почтовой системы, железнодорожной сети, напрямую финансируемой за счет частных инвестиций и косвенно за счет бюджета, и телеграфа. Но большинство из них получили развитие во второй половине XIX века.

Около 1799 года в обращении находились три основные валюты и множество мелких. Этими тремя валютами были бенгальская серебряная рупия, аркотская серебряная рупия и мадрасская золотая пагода.[108] Мелкие местные обменные пункты использовали медные монеты или каури (разновидность ракушки). Попытка Компании сделать бенгальскую рупию единственным законным платежным средством не нашла поддержки, поскольку соотношение цен на золото и серебро в Мадрасе и Бенгалии было разным. В 1835 году в обращение во всем регионе поступила серебряная рупия единого веса. Объявленный обменный курс между рупией и фунтом стерлингов составлял 10:1.

Еще одной сферой деятельности государства стали каналы. Для любого правителя этого тропически-муссонного региона, где голод был обычным явлением, было очевидно, что единственный способ предотвратить голод — запасать воду на засушливые месяцы и рециркулировать воду из многолетних рек в регионы с ее нехваткой. Инженеры британской индийской армии писали о заброшенных каналах в южных дельтах рек и Индо-Гангском бассейне и предлагали планы по их возрождению и развитию. Восстановленные каналы появились на реке Джумна (Ямуна, 1817–1840-е годы), в дельтах рек Каувери (1830–1840-е годы), Годавари и Кришна (1840–1850-е годы). Акцент на крупных проектах, возможно, привел к тому, что в регионе Тамилнаду не уделялось должного внимания местным системам хранения воды, таким как резервуары.[109]

Как уже говорилось, в правовых вопросах государство продолжало придерживаться исконного права, главным образом потому, что офицеры считали, что нашли в санскритских и персидско-арабских кодексах намек на обычное право.[110] Государство придерживалось традиций только в имущественном праве, особенно в вопросах владения землей, наследования и наследства. Коммерческое право, такое как договор, оборотные инструменты или законодательство о компаниях, было менее обременено уважением к традициям. В этой сфере государство, стремившееся развивать торговлю, также хотело добиться единообразия между британским и индийским правом, и законодатели свободно импортировали британские и западные модели. Однако после 1858 года это стремление сошло на нет.

До этого времени споры между европейскими торговцами и индийскими купцами и производителями возникали довольно часто. Иногда служащие Компании и частные европейские торговцы чувствовали себя бессильными обеспечить исполнение контрактов в отсутствие судебной системы и законов, которые могли бы принимать к рассмотрению коммерческие споры такого рода.[111] Индийские предприниматели решали некоторые споры неофициально, обращаясь в общинные суды. Но многие новые группы предпринимателей, например европейцы, не входили в эти общины. Поэтому в индоевропейской торговле попытки защитить капиталистические интересы обычно сводились к заключению сделок с индейскими старостами и посредниками и предоставлению исполнения договора тем, кто имел власть над производителями. Такой подход приводил к злоупотреблениям со стороны посредников и усиливал спрос на торговые законы. В результате вскоре после начала правления короны в 1858 году был принят ряд торговых законов.

В имущественном праве уважение к индийским традициям создало новые проблемы. Доколониальная система судов не оставила много документов, показывающих, как традиционное право работает на практике. Британские правители следовали только кодексам. Но эти религиозные кодексы не были согласованы по большинству вопросов. Кроме того, религиозное право часто было неправомерным и несправедливым, поскольку отстаивало привилегии касты, общины, совместной семьи и мужчин — владельцев собственности.

Хотя эти аномалии повышали спорный потенциал правовой системы, благодаря судебной реформе в суд стало приходить все больше и больше истцов. Хартия 1726 года утвердила принцип, согласно которому любой человек, проживающий на подконтрольных Компании территориях и требующий возмещения ущерба по английским законам, мог это сделать. В портовых городах дела, связанные с европейскими жителями, рассматривали суды мэров. Королевские хартии с тех пор стали более подробными. В 1774 году было разрешено учредить Верховный суд в Калькутте. В то время суды наваба Назима, или суды низаматов, управляли уголовным правом. Компания учредила гражданские суды, которые решали дела в соответствии с личными законами мусульман и индусов. С конца XVIII века уголовные и гражданские суды стали сливаться, и к 1860 году возникла иерархическая система судов. На вершине находился Верховный суд, где судьи были назначенцами короны и набирались из Великобритании. В провинциях судьи, в основном индийские, решали дела в соответствии с религиозным правом. Языком местных судов был персидский, а не английский. К 1840-м годам суды на персидском языке и традиционное религиозное право пользовались гораздо меньшей поддержкой, чем раньше. Судьи часто отступали от религиозных кодексов при разрешении дел между индийскими сторонами.

Упор на персидские и санскритские кодексы как основу для законов привел к тому, что со времен Уоррена Гастингса (1770-е годы) классическое индийское образование спонсировалось государством. Широкие слои населения, особенно грамотные или ориентированные на бизнес жители портовых городов, не интересовались классическим персидским и санскритским образованием. Они считали его слишком литературным и далеким от потребностей времени. Местные школы существовали, но они не были открыты для всех каст и редко давали образование девочкам. Поскольку в начале XIX века традиционное образование обесценилось, эти школы переживали серьезный упадок. Более богатые индийцы, где могли, спонсировали английское образование или давали своим сыновьям домашнее образование. Хотя ортодоксальные индусы, такие как Радхаканта Деб, и индусы-реформаторы, такие как Раммохун Рой, публично спорили по вопросам социального поведения, элита индусов, без исключения, «от богатых купцов до Раджагуру из Надии, выступала за английское образование». Единственное, что их беспокоило, это вмешательство миссионеров в распространение образования.[112] Компания, в целом, тоже относилась к миссионерам настороженно.

Эта элитарная группа горячо приветствовала манифест о государственном спонсировании массового образования, который английский ученый-писатель Томас Маколей составил в 1835 году. Маколей заявил в манифесте (известном как «минута»), что государство должно спонсировать только светские и научные знания в школах. Он также назвал индийское образование никчемным, хотя сам был невежественен в этом вопросе. Богатые и влиятельные индийцы простили ему это упущение и поддержали идеологическую позицию, которую отстаивал Маколей. Государственные расходы на образование увеличились. Большинство ведущих учебных заведений, созданных в городах, также получали значительную частную поддержку.

Княжеские государства

Существует научная литература, посвященная политической истории крупных княжеских штатов — Майсура, Хайдарабада, Траванкора и Бароды. Майсур был полунезависимым государством с 1799 по 1831 год, когда после крестьянского восстания им стала управлять Британская Индия. В Хайдарабаде, Траванкоре и Бароде до мятежа сохранялось спокойное княжеское правление. Ни один из этих крупных штатов не присоединился к мятежу, что обеспечило определенную непрерывность правления.

Их выживание в качестве независимых государств в XIX веке зависело от одностороннего договора с британцами и бдительного присмотра назначенного британцами резидента в столицах штатов. Судя по небольшому количеству исследований, посвященных их институциональной истории, можно подумать, что непрерывность княжеского правления, обеспеченная договором об обороне с Британской Индией, обусловила институциональную инертность. Это ошибочное мнение. Дело в том, что власть резидента в разработке политики значительно возросла, и не в интересах резидента было проводить радикальные институциональные изменения. Почти везде англичане внимательно и пристально присматривались к армиям королевств и при необходимости меняли их состав, чтобы устранить все, что представляло угрозу. В Бароде военные реформы ослабили некоторые из традиционных групп наемников и ослабили банкиров, финансировавших государство.[113]

Несмотря на это предубеждение против реформ, штаты все же постоянно экспериментировали с системами земельных доходов. Доходное земледелие было широко распространено в Хайдарабаде, Майсуре и Бароде. Но участники процесса часто менялись. Хайдарабад, получавший большую часть дохода от сельского хозяйства, разработал модифицированную систему риотвари. Некоторые из этих экспериментов с земельной собственностью будут рассмотрены в главе 4. Не так много систематизированных знаний существует и в других областях реформ — юриспруденции, образовании, ирригации, дорогах, денежной системе и внутренней безопасности. Некоторые из этих государств продвинулись вперед в области заморской и сухопутной торговли и банковского дела, но большая часть этого развития пришлась на рубеж двадцатого века.

Заключение

Существует достаточно статистических данных, чтобы предположить, что в XVIII веке произошел глубокий экономический спад. Мы не можем с уверенностью сказать, где и когда он был наихудшим. Мы можем быть уверены в причинах. Война подорвала способность государства тратить средства на невоенные нужды. В конце 1700-х годов всеобщим состоянием были неиспользуемые каналы, пришедшие в негодность порты, небезопасные дороги, беспорядочная сухопутная торговля и упадок городов. Возникновение правления Компании в одном из уголков этого мира мало что изменило. Но оно положило начало институциональным изменениям и стимулировало торговлю. Становление Компании как государства основывалось на создании огромной и высокоэффективной военной машины, которую государство полностью контролировало — отход от традиций в этом регионе. Другой стороной этого развития стало изменение прав собственности. В результате правовых реформ, отделивших право собственности от обязательств по сбору налогов или поставке оружия, помещики и крестьяне приобрели продаваемое имущество, но потеряли военную силу.

Повлиял ли процесс формирования государства на права собственности крестьян? Оказали ли эти последствия влияние на сельскохозяйственное производство? Эти вопросы рассматриваются в главе 4.

4. Аграрный порядок

Контроль над землей был источником военной и государственной власти. Новому государству нужно было действовать, опираясь на эти знания, и укреплять свои позиции. Что оно и сделало? С другой стороны, сельскохозяйственное производство и продуктивность сельскохозяйственных угодий оказывали самое сильное влияние на уровень жизни простых людей. Любые изменения в верхах, если они влияли на культивацию, отражались на средствах к существованию и благосостоянии крестьян. Каков же был эффект?

Основные мероприятия нового государства преследовали две главные цели: демилитаризацию сельской местности и повышение продаваемости земли. Любой магнат, контролирующий землю и содержащий солдат, представлял собой потенциальную угрозу. Если таких людей становилось много, государство должно было либо подавить их, либо предложить им что-то в обмен на прочный мир. В ранних приобретениях в Бенгалии и на юго-восточном побережье государство предлагало им надежное право единоличной собственности на землю. В южной, западной и северной Индии, приобретенной позднее, плодородие земли было не таким, чтобы вместить много магнатов, контролирующих землю, и государство предложило крестьянам право собственности. Все другие права на землю, кроме права собственности, были запрещены. Предполагалось, что право собственности сделает землю более продаваемой и привлечет инвестиции в землю.

Не все из этих ожидаемых результатов реализовались. В целом цель демилитаризации была успешной. Землевладельцы военизированного типа, говоря относительно, отступили. Земля стала технически более пригодной для продажи, но инвестиций последовало немного. Однако, подавив власть местных вождей, новое государство создало условия для более плавной рыночной интеграции на контролируемых им территориях. Сельскохозяйственная торговля на востоке Гангских равнин восстановилась, как показано в главе 3.

Несмотря на изменения в условиях торговли, две структурные особенности изменились незначительно: география и сельскохозяйственная деревня. Тропические муссонные условия делали воду дорогим ресурсом и предоставляли ограниченные возможности для вмешательства человека с целью повышения урожайности. При неизменных физических условиях производства распад государств или возникновение колониального господства незначительно меняли положение деревенских помещиков, крестьян и крестьянских коллективных органов. Ни демилитаризация, ни владение не означали радикального изменения условий жизни крестьянства.

Уместно начать главу с обсуждения географических и институциональных условий и их изменений.

География

Тропическая жара и высокая испаряемость поверхностных вод ставили сельское хозяйство в сильную зависимость от муссонных дождей. Такая зависимость приводила к тому, что один короткий сезон возделывания земли проходил в безделье, а в остальное время года крестьянин, помещик или государство оставались в нищете. Сезонность различалась по регионам. В Индо-Гангском бассейне плодородные аллювиальные почвы, наличие рек и каналов, принимающих талые гималайские снега и имеющих воду в течение всего года, и легкий доступ к подземным водам обеспечивали интенсивное земледелие во многих районах. На полуострове поверхностные воды были скуднее, поскольку таяния снега не было, а твердые горные породы делали доступ к подземным водам дорогим. Тем не менее, во всех регионах крестьяне в среднем за год проводили много дней в безделье. Высокая сезонность сельского хозяйства обусловила два фактора, которые в совокупности могли усилить политическую нестабильность. Во-первых, многие крестьяне в регионе могли вступить в местные армии в качестве солдат. Чем больше сельское хозяйство зависело от дождей, тем больше было потенциальных солдат на полставки. Большая часть Деканского плоскогорья была богата осадками, и армии Майсура и Маратхи набирали войска, опираясь на этот ресурс. Во-вторых, если в Индо-Гангском бассейне, в речных поймах и дельтах легкодоступные грунтовые воды делали возможным интенсивное сельское хозяйство, то в остальной территории Индии преобладали засушливые условия.

Власть Моголов была сосредоточена в Индо-Гангском бассейне. По мере ослабления империи сочетание этих двух условий увеличивало вероятность нападений на районы интенсивного сельского хозяйства с целью принудить политическую элиту к соглашению о разделе налогов. Решением такой вечной угрозы стало бы объединение в большой военный союз. Моголы разработали один тип союза — британцы другой. Между ними продолжались хищничество и переговоры.

Что изменила нестабильность в деревне?

Институциональная структура до колониального правления: Лендлорды

В большинстве регионов в конце XVII века государство не представляло собой совокупность наемных работников, управляющих бюрократическим аппаратом. Вместо этого оно представляло собой совокупность военной элиты, которая нанимала людей для ведения счетов, сбора налогов, выполнения полицейских функций и управления некоторыми судебными инстанциями (см. также главу 3). Главной обязанностью элиты было командование солдатами. Среди тех, от кого они зависели, были лендлорды — люди с меньшими военными ресурсами, которые селились в сельскохозяйственной деревне или рядом с ней. Лендлорды существовали в разных формах. Полезное различие (по Эрику Стоксу) состоит в том, что существуют вторичные землевладельцы, которые командовали многими деревнями и были скорее военными офицерами, и первичные землевладельцы, которые были скорее крупными земледельцами. На севере Индии, где культивирование было более интенсивным, а излишки шли на поддержку элиты, существовали оба типа (рис. 4.1). Ниже этих людей находились собственно земледельцы, иногда функционировавшие в рамках коллективных органов, контролировавших общую собственность, такую как пастбища или небольшие ирригационные сооружения.

РИСУНОК 4.1 «Заминдары и раджи северных провинций Индостана». Набросок группы землевладельцев XIX века, происхождение неизвестно. ©

Право на отдельные участки земли определялось долей государства в налогах, требованием вторичного землевладельца возместить расходы на ведение системы доходов, долей первичного землевладельца возместить расходы на обработку земли и сбор налогов, а также долей крестьян возместить затраченный труд. Продажа земли влекла за собой значительные транзакционные издержки для любой из сторон. Невозможно было достичь соглашения между всеми сторонами и добиться полного совпадения интересов. Несмотря на то что право не могло быть легко продано, право собственности не обязательно было ненадежным. Каждый тип интересов хотел, чтобы выращивание продолжалось нормально и расширялось, когда государству нужны были деньги.

В XVIII веке усилилось влияние двух внешних факторов на сельскую экономику: первый — это давление войн на фискальные потребности государства, второй — рост населения. Демографическое воздействие варьировалось в зависимости от региона, и о нем известно недостаточно; однако есть данные, показывающие эффект, когда голод резко менял баланс между землей и людьми. По мере того как росла потребность в налогах, усиливалось давление на верхние слои. Однако у верхнего слоя было мало средств для принуждения нижних слоев. В большинстве случаев, хорошим примером является государственная система маратхов в Пуне, государство вело переговоры с местными военачальниками, предлагало им стимулы для поощрения более активного земледелия, давая им больше власти, а не отбирая у них контроль.

Деревенский или первичный землевладелец был более привычной фигурой в Северной Индии, чем в Южной. Военная аристократия была более обширной по масштабам, более сложной и разделенной, а также более удаленной от сельской местности на севере. Кроме того, крупные провинции империи Великих Моголов, расположенные в Индо-Гангском бассейне, такие как Авадх, Бихар и Бенгалия, испытывали фискальное давление менее интенсивно, чем штаты засушливой зоны, Маратхи или Майсур, что также оставляло власть помещиков нетронутой.

На самом деле, по мере того как власть центрального государства ослабевала либо потому, что оно было занято войной, либо потому, что на него нападали, положение помещика становилось все более надежным — этот процесс называется джентрификацией. Заминдары в Северной Индии были таким сословием в XVIII веке, и теперь в этом сословии было несколько купцов и банкиров, которые присоединились к аукционам для заключения налоговых контрактов. Первичные или деревенские помещики тоже могли выиграть от этого процесса расширения прав и возможностей.

Другой стороной процесса джентрификации стало то, что деревенские помещики стали принимать более активное участие в гражданском управлении. Мы можем думать, что община, или панчаят, управляла администрацией. Возможно, так оно и было, но вероятный сценарий заключается в том, что эти органы контролировались помещиками, а вход в общину не был открытым. По мере того как положение элиты становилось все более определенным, неравенство в богатстве стало выражаться в терминах касты и других маркерах социального статуса. На большей части Гангетских равнин эта тенденция наблюдалась и объяснялась схожим набором причин. В северной и восточной Индии заминдары, в восточном Раджастхане — бхомии, в дельтовой части южной Индии — мирасдары — все они обладали высшей формой права на землю, владели относительно большей территорией, чем та, которую контролировал обычный крестьянин, и принимали некоторое участие в гражданском управлении.

В некоторых районах южной Индии в деревнях заправляли люди, которые были больше похожи на назначенных государством чиновников. Например, бухгалтеры обладали достаточными политическими ресурсами, чтобы получить доступ к лучшим землям или бесплатному труду крестьян. Если джентрификация означает расширение прав и возможностей сельского помещика, то этот процесс представляет собой форму «деджентрификации» или расширения прав и возможностей государственных чиновников.[114] Эти варианты зависели от плодородия земли и способности поддерживать местную группу помещиков. В засушливых зонах помещики встречались реже, а сельские служащие — чаще.

Доходное хозяйство — продажа поместий с аукциона тому, кто предложит наибольшую цену, — стало широко распространенной практикой во всех штатах с конца 1700-х годов. Эта практика отражала неспособность штатов создать жизнеспособную фискальную администрацию на местном уровне и их зависимость от банкиров и торговцев в вопросах военного финансирования. Администрация Компании в Бенгалии в первые годы своего существования придерживалась этой модели косвенного взаимодействия с землей, и большая часть данных, собранных ею в третьей четверти XVIII века, касалась доходных грантов. Как правило, налоговое хозяйство не имело большого значения для крестьян. Но в Бенгалии разница была. Хотя Компания полагалась на налоговых фермеров, она не доверяла им и хотела избежать общения с ними. Чтобы проверить, насколько хорошо посредники справляются со своими обязанностями, они собирали дополнительные данные о производственном потенциале земли, устанавливая беспрецедентный по своей опоре на местную информацию способ взаимодействия с крестьянским хозяйством.

Государство маратхов в западной Махараштре также собрало много информации о земле. Это было относительно молодое государство, во главе которого стояли брамины-писцы, любившие бумажную работу. Под давлением государство создало большое количество новых военно-фискальных владений. Документация по этим новым земельным наделам несла информацию о крестьянстве, но только во второй половине века. Это справедливо и для Северного Прииртышья, и все больше для западных Гангских равнин. Это не отменяет того факта, что в конце XVIII века в административных документах преобладали переговоры между помещиками и администраторами, а не между крестьянами и администраторами. Пока эти переговоры продолжались, администрация пыталась понять и контролировать производственную систему (Бенгалия) или теряла связь с ней и теряла контроль (западная Махараштра).

У помещиков, военачальников и офицеров не было особых возможностей для того, чтобы еще сильнее загонять крестьян.

Институциональная структура до колониализма: Крестьяне

Историки XIX века, такие как Джеймс Тод, считали, что борьба за доходы происходила за счет земледельца. Большинство историков сегодня считают, что принуждение крестьян не играло систематической роли в борьбе за доходы. Многие старые сельскохозяйственные районы уже были обложены налогами до предела и не могли приносить больше урожая без сокращения средств к существованию. Государства не имели достаточного административного контроля над деревней, чтобы контролировать отдельных земледельцев. Избытка земли хватало, и заменить одного фермера другим было непросто. Новые сельскохозяйственные районы находились в коротких руках. Крестьяне контролировали такие орудия производства, как плуги, скот, пастбища и водоемы, и понимали их использование лучше, чем военачальники. Если их притесняли, они могли переселиться в другой регион, где имелись свободные земли. Такие переезды обходились недешево. Но и угнетателям они обходились недешево. О том, что такие переезды были относительно распространены в некоторых регионах, свидетельствует структура прав на землю, которая четко определяла и учитывала право временных мигрантов. Мигрант, который осваивал землю, пользовался привилегированными правами по сравнению с мигрантами, которые приезжали на уже обработанную землю.

«Тонкая паутина сдержек и контрсдержек», — пишет один из авторитетных специалистов по Деккану XVIII века, — гарантировала, что «функционеры земельных доходов на уровне деревни… не могли вытеснить крестьян за пределы, которые определялись сильными сторонами сделки».[115] Деревня избежала переворачивания с ног на голову, несмотря на частую смену режимов, войны и голод. Штаты преследовали свою цель получения доходов в основном путем корректировки своих отношений с помещиками и военачальниками.

Одним из элементов этой картины относительной стабильности было кооперативное сообщество, «внутренняя область», которая была относительно невосприимчива к внешним потрясениям.[116] Внутри деревни рыночный обмен, как правило, был ограничен. Производители, как правило, сотрудничали, особенно в таких вопросах, как поддержание ирригационных работ и ведение переговоров с ростовщиком, который обычно был посторонним человеком в крестьянском обществе. Узы общины должны были усилиться с необходимостью коллективного труда и коллективных переговоров. Сотрудничество не означало равенства. Община никогда не была эгалитарной или демократической единицей. Обычно они состояли из семей, связанных родственными отношениями, так что системы коллективного контроля над землей, трудом и капиталом исключали рабочих и, как правило, исключали женщин.

Крестьяне не были застрахованы от перемен. Как уже говорилось, крестьянам предлагались льготы, чтобы побудить их к освоению новых земледельческих поселений. Миграции были частым явлением, а иногда и признаком бедственного положения. Право собственности крестьян на землю укреплялось после голода, который временно обезлюживал землю. Но голод и война также могли ослабить мигрантов из-за потери рабочих связей, знаний о рынке, капиталов и различных прав, которыми пользовались поселенцы и в которых им было отказано. Некоторые мигранты, оказавшиеся в бедственном положении, приехали в развитые и обжитые районы, где не хватало земли. Мы не можем знать, каковы были эти издержки и сколько мигрантов не выжило по сравнению с теми, кто смог мирно переехать в пригодный для жизни новый дом. Тем не менее в лесах и степях существовала граница обрабатываемой земли, которая являлась потенциальным ресурсом как для государства, так и для крестьянина.

В то время как в северной Индии происходило множество типов миграций фермеров, в южной Индии эти перемещения приобрели особый характер. Социальные историки южной Индии проводят различие между сухими дождливыми и орошаемыми влажными регионами, ассоциируя первые с меньшей иерархией и неравенством, а вторые — с большим неравенством.[117] Первые зоны чаще отправляли людей во вторые, в основном там, где эти две зоны примыкали друг к другу. За пределами Южной Индии, в Раджастане, засушливые участки и относительно хорошо орошаемые участки часто соседствовали друг с другом, что приводило к эмиграции из первых и различным моделям неравенства.[118]

С конца XVIII века режим Британской Индии начал перестраивать отношения между лендлордом и крестьянином-государством по новому принципу. Что это было за направление?

Как изменились институты

Основные факты этих реформ настолько хорошо известны, что не нуждаются в пространном изложении.[119] Реформы создали рыночное право собственности, определив земельную собственность и отделив право собственности от обязанностей по сбору налогов. Сбор налогов стал государственным ведомством, управляемым наемными чиновниками. Таким образом, высший слой старого режима — государство — превратился из группы военных дворян, награжденных земельными пожалованиями, в администрацию, поддерживаемую местной полицией. Собственность как право собственности была признана новыми законами о владении и наследстве и защищена новыми судами.

Это широкое движение приняло две формы. В Бенгалии Постоянное поселение или поселение заминдари (1793 г.) предоставило права собственности второстепенным землевладельцам, или заминдарам, которые в то время занимали видное место.

За передачу права собственности взимался фиксированный денежный налог. Во всех остальных случаях право собственности переходило к одному из трех претендентов, стоящих ниже: вторичному помещику, первичному или деревенскому помещику, крестьянину или крестьянскому коллективу. Эти более поздние земельные поселения появились после того, как новые территории в северной, южной и западной Индии перешли в руки Компании в результате Майсурской и Маратхской войн. В широком смысле слова «риотвари», или временное поселение с крестьянами, означало передачу права собственности культиваторам. На практике владельцем становился настоящий крестьянин, в духе ryotwari, или видный крестьянин (mirasdar в Южной Индии, bhomia в Раджастхане), первичный лендлорд, более близкий к крестьянину, чем заминдар Северной Индии (malguzar в Центральной Индии, talukdar в Гуджарате), или крестьянская родственная группа (mahalwari или bhaiachara в некоторых районах Северной Индии).Таким образом, в одном случае Компания выбрала вторичного землевладельца (Постоянное поселение, 1793 г.), а в другом — крестьянина, первичного землевладельца, мирасдара, офицера и арендатора-земледельца (Поселение Риотвари, ок. 1820 г.) в качестве будущего обладателя права собственности. Она адаптировалась к исходным условиям региона.

Изменила ли институциональная реформа условия производства? Лучший способ ответить на этот вопрос — отойти от обобщений и перейти к регионам.

Восточная Индия

Хотя дельта Ганга и Брахмапутры доминировала в ее ландшафте, Восточная Индия была гораздо более разнообразной территорией, чем обычно представляют себе историки. Центральная ось заморской торговли проходила вдоль западной реки Бхагиратхи, где сосредоточился экспорт текстиля. По реке Ганг и, в меньшей степени, по другим рекам также перемещалось много зерна. Но за пределами этих прибрежных торговых артерий, в лесах или субгималайских регионах, таких как Ассам, восточные возвышенности и обширные участки лесных земель в междуречье, торговля на большие расстояния практически не велась. В пределах более крупного региона, в дельте нижней Бенгалии и в районах, доступных по речным путям, торговля осуществлялась на основе взаимозависимости между заморской и сухопутной торговлей. В отличие от этого, внутренние районы Ориссы и Ассама были отрезаны из-за политической нестабильности.

В дельте Ганга в течение четырех десятилетий после битвы при Палаши или Плассее (1760–1800 гг.) расширялась торговля зерном, глубоко проникли кредитные отношения, а заминдары предоставляли стимулы, побуждающие к расширению посевных площадей.[120] Эта коммерциализация получила поддержку со стороны раннего колониального правления, которое, стремясь навязать свои полномочия помещичьим порядкам, добилось ослабления, а то и полной отмены некоторых транзитных пошлин. Помещики основывали новые рынки, чтобы получать доход, облагая налогом не транзитные товары, а фиксированные маркеты.[121] Цены на зерно росли.[122]

На этом фоне возникло Постоянное поселение. Мы можем подумать, что новая система ослабила крестьянина-земледельца. Но это было бы преувеличением. Заминдары были зажаты высокими налоговыми требованиями, предъявляемыми к ним, и их удаленность от земледелия также не помогла им взять контроль над обработкой земли. Ратналекха Рэй предположил, что некоторые члены возникающих групп земледельцев, обладающих преимущественными правами на аренду, называемые джотарами, были достаточно влиятельны на местах, чтобы противостоять попыткам заминдаров взимать большую арендную плату и угрожать выселением. Заминдары нуждались в таких группах. Этот аргумент привел Рэя к выводу, что новые права собственности на землю, «которые долгое время считались движущей силой революции в бенгальском сельском обществе, как представляется, привели к менее фундаментальным изменениям, чем принято считать».[123] Такая местная власть была обусловлена тем, что земельная граница в некоторых частях Бенгалии расширялась, что иногда было вызвано потребностью государства в деньгах или оружии для борьбы с угрозой со стороны маратхов в западной Бенгалии. Медленный процесс расширения на восток был еще более ранней тенденцией, связанной со смещением активной дельты реки на восток.[124]

С другой стороны, расширение рыночного обмена сделало крестьян более уязвимыми.[125] Они стали зависеть от кредиторов, когда начали покупать и продавать на нестабильных рынках. Эта зависимость усилила рыночную власть купцов и банкиров. Насколько правдоподобны эти картины, зависит от того, как мы будем рассматривать долгосрочные последствия, вызванные голодом 1770 г. История расширения прав и возможностей крестьян не противоречит истории расширения прав и возможностей купцов. Возможно, что крестьяне приобрели политическую власть, потеряв при этом рыночную; что некоторые из них могли претендовать на более привилегированное положение в переговорах с помещиком, но при этом платили больше процентов; или даже что некоторые крестьяне превратились в купцов.

Голод 1770 года был вызван сочетанием неурожаев и отвлечением продовольствия для войск.[126] Западная Бенгалия и более засушливые регионы пострадали больше. В более богатой водой восточной дельте Бенгалии восстановление шло быстрее. Зимой 1768 года дожди в Бенгалии были скуднее, чем обычно. Муссон 1769 года начался хорошо, но прекратился внезапно и так основательно, что основной осенний урожай риса был выжжен. Зимние дожди снова не пошли. В сельской местности Бихара постоянный проход армий через деревни, где и так не хватало продовольствия, усугубил последствия неурожая. К концу 1769 года цены на рис удвоились по сравнению с предыдущим годом, а в 1770 году они были в среднем в шесть раз выше, чем в 1768 году. В летние месяцы 1770 года смерть была повсюду. В начале 1770 года шли проливные дожди, но это не принесло радости выжившим. Истощенные и не имевшие укрытия от дождей, бродячие группы и семьи становились жертвами инфекций, которые распространялись во время и после дождей. Большие территории обезлюдели из-за смертей, болезней и дезертирства. В течение нескольких лет после голода опустевшие и заросшие лесом деревни были обычным явлением, а в дельте реки Хугли участились случаи пиратства и разбоя.

Государство не справилось с голодом. Ни одно государство в те времена не обладало инфраструктурой и доступом к информации, необходимыми для борьбы со стихийным бедствием такого масштаба. Вдобавок ко всему, это было не обычное государство. Компания отвечала за налогообложение, а наваб — за управление. Эти два партнера не доверяли друг другу. Ситуация означала, что те, у кого были деньги, не обладали местной информацией. Стандартным обычаем были налоговые каникулы для вторичного землевладельца, ожидая, что выгода перейдет к первичному землевладельцу и далее к пострадавшим крестьянам. Однако Компания не знала и не могла рассчитывать на лояльность вторичных помещиков. В связи с этим возникло сопротивление использованию этого варианта, однако у компании не было других инструментов для борьбы с голодом.

Голод пошатнул баланс сил между земледельцем и помещиком.[127] Уильям Хантер ссылался на свидетельства современников, описывая постоянную и острую нехватку рабочих рук, резкое восстановление сельскохозяйственных условий, несмотря на то, что треть земель оставалась пустующей, и ослабление доходного земледелия. Если это действительно так, то голод укрепил позиции крестьян, особенно тех, кто был организован в коллективы. Такое прочтение приближает нас к позиции Рэя. Общая критика Постоянного поселения заключалась в том, что оно определяло право собственности на землю и обесценивало права пользователей. В действительности права пользователей были весьма разнообразны, а некоторые из этих преимущественных прав относились к периоду консолидации после фаминга.

Непрерывный рост населения и миграция рабочих с западных возвышенностей быстро восстановили потери и к 1850 году начали оказывать давление на ограниченные земельные ресурсы дельты. Несмотря на то, что право собственности заминдаров на землю было определено лучше, чем раньше, участились аукционы и продажи заминдаров, что сделало их переговорную силу слабее. Постепенно количество таких продаж и разделов крупных поместий сократилось, в то время как рост населения увеличил спрос на землю.

Другие крупные регионы восточной Индии имели совершенно иную историю, чем дельты. Ассам и восточная Бенгалия не пострадали от голода так сильно, как западная Бенгалия, но институциональные изменения были налицо. В поймах Брахмапутры в Ассаме существовала стабильная система влажного рисоводства, зависевшая от обязательной военной и трудовой службы крестьян вместо отчислений с доходов. После того как государственная структура ослабла в результате военных конфликтов во второй половине XVIII века, срок службы сократился, что имело негативные последствия для стабильности государства. После прихода к власти британцев в 1826 году появилось поселение риотвари. Более значительные перемены произошли после раздачи лесных земель чайным плантаторам в соответствии с новым законом о пустошах, но все последствия этого развития выходят за рамки книги.

Орисса находилась под властью маратхов с середины восемнадцатого века до 1803 г. Режим опирался на оппортунистическое доходное земледелие.[128] Отчаянные попытки штатов получить доход с этих регионов, часто с помощью грубых институциональных средств, во многом объяснялись тем, что почва на возвышенностях была некачественной. Транспортные системы либо отсутствовали, либо находились в состоянии коллапса. Кроме того, доходы часто передавались нескольким претендентам, которые затем боролись за них на местах.

Западная Индия

Фрэнк Перлин говорит, что военные конфликты в XVIII веке стимулировали городскую экономику в западной Махараштре, потому что солдаты тратили больше денег на оружие и текстиль.[129] В результате войн кому-то становилось хуже, а солдатам — лучше, только если они выживали. Многие нерегулярные солдаты ничего не зарабатывали в перерывах между войнами. Западная Махараштра получала прибыль от дани, поступавшей из Индостана (глава 2). Дань стабилизировала неустойчивую финансовую систему, которая в противном случае была бы слишком зависима от низкокачественной земли, жесткого рынка труда и лишь нескольких товаров, подлежащих продаже и налогообложению. Государство становилось все беднее, раздробленнее, слабее в военном отношении и все больше влезало в долги. Все чаще оно передавало свои полномочия крупным держателям земельных грантов в западной Махараштре, а эти грантополучатели имели ограниченный доступ к деньгам дани.

Хронологическая история крестьянства во владениях маратхов может опираться на работы Маунтстюарта Элфинстоуна и Джеймса Гранта Даффа. Нельзя считать, что эти снимки отражают весь XVIII век, но они бесценны для составления повествования о более поздних годах. За последние 30 лет правления пешвы ключевые факторы, влияющие на экономическое положение крестьян, не изменились ни в какую сторону. Нет никаких свидетельств изменений в плодородии почвы, ирригации, посевных площадях, миграции, земельном рынке, торговле зерном и перевозке сыпучих грузов.

Грант предлагает два общих типа прав собственности на землю: мирас, или постоянное право владения и пользования, и различные временные права пользования.[130] Персидский термин «мирас», буквально «наследие», более подробно рассматривается ниже. Право мирас могло быть куплено, даровано государственными чиновниками или вышестоящими правообладателями, или возникнуть в результате длительного пользования (60–100 лет зарегистрированного владения). Право было наследственным и могло передаваться по наследству. Грант собрал несколько актов купли-продажи, чтобы утверждать, что право на мирас тоже можно продать. Эти акты не были достаточно многочисленными и частыми, чтобы предположить, что продажи были обычным делом. Однако мирас был защищен от посягательств или произвольного выселения.

Большая часть западной Индии была регионом, где не хватало рабочей силы и было много земли. Но грунтовые воды были скудны и доступны между слоями твердой породы, земля была низкого качества и требовала больших усилий, чтобы сделать ее продуктивной. «Каждая деревня — это маленькое государство в миниатюре, и вся земля в стране, за исключением труднодоступных гор или совершенно безлюдных мест, закреплена за одной деревней. Границы ее земель определены, а посягательства тщательно пресекаются».[131] Мирасдар, отсутствовавший долгое время, не терял права на собственность. И даже те, кто отсутствовал и не претендовал на долю продукции в течение 60 лет и более, могли вернуться в деревню и вернуть себе землю, если деревенские записи подтверждали их право.

Временные права — это права пользователя без давно установленных претензий. Эти права различались по длительности договора и размеру собираемых налогов. Два права — мирское и временное — сходились, когда семья долгое время владела временными правами. Крестьянин, предлагающий разбить новую землю или рекультивировать заброшенную, работал на временном праве. Стабильное государство, уверенное в честности и лояльности своих чиновников, могло использовать «обычные средства очень низких и постепенно растущих обложений» для развития земледелия таким способом.[132] Временные права также могли быть обнаружены в землях, которыми владели отсутствующие мирасдары или обладатели военных прав (саранджам), прав за заслуги и прав за службу (инам).

Такие перспективные меры время от времени уступали место доходному хозяйству, которое давало быстрые результаты, рискуя нарушить местный порядок. Как архивы Пешвы, так и ранние колониальные отчеты свидетельствуют о растущей зависимости государства и военачальников в поздние годы правления от механизмов доходного хозяйства.

Они также отмечают, что передача налоговых управлений не оказала серьезного влияния на права собственности крестьян, хотя иногда налоговые инспекторы пытались выселить крестьян.

По сравнению с западной Махараштрой, наши знания об условиях в Гуджарате и Раджпутане несколько ограничены. Исследование Дилбагха Сингха по восточному Раджастхану свидетельствует об ухудшении сельскохозяйственных условий во второй половине XVIII века.[133] Однако эта картина основана на информации о голоде и военных действиях. Сингх предлагает подробный взгляд на сельскую иерархию и отношения более позднего времени. В Амбере в первые четыре десятилетия XVIII века наблюдалось развитие земледелия и торговли, а смерть Саваи Джайсингха в 1743 году ознаменовала наступление смутного времени. После этого в течение почти 50 лет восточный Раджастхан страдал от нападений, голода, обезлюдения, депрессии и перебоев в торговле.

По мере того как государство слабело и все больше зависело от находчивой местной знати, группа первичных помещиков, бхомиа или бхумиа, становилась все более влиятельной, чем прежде. В соответствии с общей схемой, государство и его агенты предоставляли крестьянам надежные права в большинстве регионов. Случаи лишения собственности за неуплату доходов не часто встречаются в исторических исследованиях. Самой распространенной формой права на обработку земли в Меваре в конце XVIII века была бхумия. Тод объяснил, что бхумия был арендатором военных лордов и имел гарантированное право на обработку земли, выраженное в термине miras. Бхумия объединялись в коллективы, которые защищали их права на землю. Эти права пережили политические потрясения и смену режимов. «Рана может лишить вождей собственности… он не может тронуть права, исходящие от общины».[134]

Последние исследования свидетельствуют о несколько более сложном сценарии развития сельской местности в Раджастхане в конце XVIII в. Это был не совсем упадок. Штаты восточного Раджастхана все больше беспокоились о контроле над крестьянским хозяйством. Это беспокойство проявлялось в форме предписаний и запретов и, в свою очередь, в попытках крестьянских общин обойти эти меры. Одновременно с этим проникновение торговли и кредита в сельскохозяйственную экономику расширяло возможности некоторых крестьян и помещиков.[135] Поэтому впечатление о том, что крестьянство страдало от политического недуга, может оставаться под вопросом.

Северная и центральная Индия

Как и Восточная Индия, обширная и экологически разнообразная территория, обозначенная здесь как Северная и Центральная Индия, не шла по одной траектории. Вслед за Эриком Стоуксом представляется возможным сделать три обобщения о крестьянской собственности в Ганг-Джумна-Доабе, наиболее целостном субрегионе Северной Индии.

Во-первых, имело значение различие между землевладельцем и собственником. Права землевладельца заключались в арендной плате в обмен на военную службу, сбор налогов и выплаты в казну. Собственнические права состояли из прав на обработку земли. Эти две группы и два типа прав часто объединялись, причем не только в помещичьих владениях, но и в тех плотно обрабатываемых участках земли, где «тело помещика растворялось в теле собственников-земледельцев».[136] Помещик снова исчез в менее плодородном и более скудном на воду Бунделкханде. Небольшой средний продукт на человека и небольшой налогооблагаемый доход на человека затрудняли извлечение помещиком достаточного дохода.

Во-вторых, в течение некоторого времени в XVIII веке произошла перестановка в правах землевладельцев, так как многим первичным помещикам или земледельцам пришлось столкнуться с доходными крестьянами, которые купили себе право на сбор налогов. Первая группа, состоящая в основном из раджпутских родов, выжила в этой борьбе, но в некоторых случаях подверглась экспроприации, иногда — еще большим поборам, и почти везде — потере контроля над правом на сбор налогов. Там, где они выжили, масштаб их деятельности сократился до территории, на которой они осуществляли право на обработку земли. Государство Авадх и Синдхи, все больше зависевшие от новых групп, которые Стокс назвал «магнатами», держали власть магнатов в рамках. С введением полных прав собственности Компании магнаты прилагали все усилия, чтобы укрепить свои притязания на владение поместьями.

Третье предложение касается групп недоарендаторов, обрабатывающих землю. Переходя к обоснованным рассуждениям, Стоукс отметил, что в деревнях, где положение первичных заминдаров было относительно прочным, в правах нижних арендаторов мало что изменилось. Положение нижних арендаторов также было прочным там, где выращивание не приносило больших излишков, а вторичный заминдар не существовал.

Стали ли права собственности крестьян более неопределенными и подверженными риску аренды? Исследования Доаба в конце XVIII века показывают, что это произошло не так уж и часто. Чалисский голод 1783–84 годов сократил масштабы возделывания и, возможно, число земледельцев, так что в конце века, скорее всего, произошло расширение земледелия. Кроме того, у крестьянства было как минимум три формы защиты от угнетения. В более небезопасных агроэкологических зонах оседлые крестьяне объединялись в общины, члены которых были связаны кровными и брачными узами. Эти общины контролировали общие имущественные ресурсы, совместно использовали оборудование и несли общие налоговые обязательства. В некоторых деревнях они заключали прямые договоры с государственными служащими и вытесняли право заминдари на землю. Второй формой защиты было владение оружием. Как уже говорилось, они поставляли солдат как в региональную армию, так и все чаще в армию Компании. Третьей формой защиты от вымогательства была миграция.

Одним словом, структура прав собственности на Гангских равнинах служит лучшей иллюстрацией двуединой схемы, с которой началась эта глава, — джентрификации, с одной стороны, и выживания крестьян при незначительных изменениях — с другой. Вход и выход в обе эти сферы был ограничен, как и следовало ожидать в условиях практически неизменного роста населения (за исключением голода).

Основной формой изменений в Северной Индии стал рынок. С середины XVIII века трансрегиональный спрос на такие коммерческие товары, как росла торговля хлопком, сахаром и шелком. Вскоре к этим видам торговли присоединились индиго и опиум. Объемы выращивания были ограничены, а зоны поставок немногочисленны и далеки друг от друга. Тем не менее, коммерциализация вызвала межрегиональные сдвиги в сельскохозяйственной торговле. Как показал К. А. Бейли, во второй половине XVIII века частные ресурсы, такие как труд и капитал, переместились из региона Дели-Агра и Рохилкханда на восточные Гангские равнины, поскольку в первом регионе наблюдалась политическая нестабильность, разрушение каналов и коммерческий упадок. Благодаря притоку крупного капитала, миграции крестьян, естественной ирригации и относительно стабильной власти штатов Авадх и Бенарес на востоке Гангских равнин выросло земледелие, агрополитический ландшафт на востоке не был единообразным, но во всех основных субрегионах наблюдался рост земледелия.[137]

Байли предполагает, что в XVIII веке в некоторых частях западных Гангских равнин произошло падение уровня грунтовых вод из-за климатических изменений.[138] Точное определение пострадавших регионов неясно. Если предположение верно, то растущий климатический стресс привел к перемещению ресурсов в районы с более стабильными условиями. Используя стилизованный рассказ Ричарда Фокса о консолидации раджпутских крестьянских родов, Бейли предполагает, что в районах сельскохозяйственной экспансии в крестьянских общинах, которые возглавили движение, возникли иерархические политические структуры. Новые иерархии служили для достижения сплоченности и дисциплины внутри группы и в переговорах с чужаками. Расширение сельского хозяйства стимулировало развитие несельскохозяйственных предприятий. В соответствии с этими гипотезами, «Бенарес был одним из самых быстро растущих городов в 1750–90 годах» (см. также главу 6).[139]

В зонах экспансии договоры аренды могли выходить за рамки устоявшихся обычаев. Мина Бхаргава показывает, что когда в 1801 году регион Горакхпур на восточных равнинах перешел в руки британцев, дворянство состояло из браминов, раджпутов, бхумихаров, и других высших каст, а также сайидов, которые уже монополизировали существующие арендные отношения.[140] Эти классы доминировали в структуре землевладения, сложившейся после введения новых прав собственности. Фактические земледельцы состояли из двух наследуемых и наследственных прав на землю, худкашт и пахикашт, или постоянных и временных прав, соответственно. Администраторы Компании спорили о природе права худкашт. Такие вопросы, как степень сходства с правом собственности, косвенный доступ к общему имуществу или наследственность, вызвали много дискуссий. Пахикашт был менее проблематичной категорией, поскольку эти арендаторы имели мало привилегий вне землепользования, но их дело осложнялось огромным числом тех, кто имел технически незащищенное право.

Среди других крупных зон Авадх, расположенный в средней части Гангских равнин, содержал одни из самых плодородных земель Индии. В первой половине XVIII века здесь наблюдались сельскохозяйственная и торговая экспансия, стабильное и непрерывное правление, отсутствие войн. Как политические деятели, так и капиталисты мигрировали с территории Великих Моголов в Авадх.[141] Во второй половине века ситуация стала более тревожной. Маратхи показали, что государство Авадх было слабо в военном отношении. Не было у него и средств для обеспечения стабильного договора с основными налогоплательщиками — помещиками и крестьянами. Администраторы Компании отмечали, что государство теряет контроль над классами-налогоплательщиками. Бывший союзник, Рохилкханд, В середине века likewise пережила краткий период процветания и стабильности, после чего превратилась в безгосударственную хаотичную изолированную страну, охваченную борьбой за контроль.

Пенджаб разделился на сферы влияния военачальников. В период между 1730 и 1760 годами Пенджаб неоднократно пересекал и вновь пересекал границы с армиями захватчиков, а в ряде случаев подвергался вымогательским и империалистическим действиям со стороны афганцев и маратхов. Эти условия повлияли на аграрный порядок и нарушили торговлю и финансы. В одном из исследований утверждается, что политическая раздробленность и дезинтеграция не изменили экономических перспектив во второй половине XVIII X века.[142] Данные об экономических изменениях основаны на предположении, что, несмотря на смену власти, местные и региональные институты оставались в значительной степени преемственными.

Центральная Индия в данном исследовании включает в себя Бунделкханд, Малву, Берар и прилегающие районы, где с 1730 по 1803 год правили фракции маратхов. Власть маратхов была лишь незначительной, и государственные чиновники собирали те доходы, которые могли получить от доходных крестьянских хозяйств и от вождей притоков, которые оставались практически независимыми. Управление было настолько децентрализованным, а отсутствие информации настолько полным, что мы не можем сделать никаких предположений о долгосрочных тенденциях ни в производстве, ни в институциональной структуре. На территориях, находящихся под контролем ветвей домена Бхонсале и Холкар, в Бераре и Чхаттисгархе, было проведено мало исследований, направленных на реконструкцию аграрной истории. Отсутствие исследований отражает нехватку документов и весьма косвенный характер правления. В Райпуре (Чхаттисгарх), наиболее плодородной и хорошо возделываемой части Берара, правительство раздало джагиры военачальникам. Однако владельцы джагиров не смогли установить прямую власть над доходами своих владений.

В 1800 году правительство передало субах Чхаттисгарха в аренду маратхскому вождю или субахдару, который раздал доходные контракты крупным арендаторам, чьей основной задачей было взимание арендной платы с крестьян. Это делалось на основе налога на плуг, поскольку для введения земельного налога не хватало административного контроля и информации. Арендаторы содержали небольшие армейские подразделения за свой счет. Энергия субахдара уходила на получение ренты от королей-притонов в горах, что никогда не удавалось сделать гладко. Дороги были в плохом состоянии, и арендаторы облагали налогом торговцев всех мастей.

Тем не менее, под руководством банджара, которые поддерживали армию маратхов, происходил экспорт зерна. Удаленность и почти символическая власть государства маратхов в Нагпуре были очевидны из опыта партии офицеров Компании, путешествовавших (ок. 1798 г.) из Чунаргарха в Раджахмундри. Хотя они ехали по маратхскому пропуску, через каждые несколько миль их останавливали вожди, требуя плату за проезд. Теоретически эти вожди были данниками маратхов, но их действия показали, насколько малый вес имел перевал в реальности.[143]

Южная Индия

Во время перехода от правления Моголов к британской администрации система доходов прибрежного региона Андхра, состоящего из дельты Кришны-Годавари и близлежащих районов, опиралась на налоговое земледелие. «Из официальных документов мало что известно о том, как с земледельцев взималась доля правительства».[144] Официально сбором и проверкой доходов от виладжа занимались крупные земледельцы и деревенские бухгалтеры (карнамы), которые имели доступ к наиболее плодородным землям. Первые колониальные администраторы сообщали, что деревенские служащие принуждали более бедных крестьян, заставляя их обрабатывать больше земли, чем они хотели, сдавать больше зерна государству или покрывать дефицит других деревень. На этом фоне в 1803–4 годах началось Постоянное поселение. Бывшие доходные единицы были объединены или разделены, а права на налоги этих единиц превратились в законное право собственности. Стали ли крестьяне жить лучше? Не обязательно, хотя начало реализации крупных ирригационных проектов на дельтовых реках в 1840-х годах изменило баланс в их пользу.

Когда компания приобрела Салем и Барамахал, территорию неопределенной протяженности, уступленную Типу Султаном в 1792 году и расположенную на юго-восточной границе Майсура, администраторы провели исследование, чтобы выяснить исторические корни имущественных отношений в этом регионе. Как и в других районах, была выявлена иерархия фермеров, которая, как оказалось, была связана с положением землевладельцев в системе доходов. Аналогов североиндийских помещиков в этом регионе было мало. Но в пределах деревни встречались значительные фермеры, имевшие доступ к большим землям, лучшим угодьям, а иногда и к источникам воды.

Их права на эти земли были правами «мираси». Мирасы — это персидский термин, введенный в оборот Чарльзом Харрисом, коллектором Танджора в конце XVIII века, для обозначения того, что тогда называлось каниатчи, — права на землю, которую можно было продать без разрешения государственных чиновников. Теоретически быть продаваемым не означало быть продаваемым часто. Довольно часто права мираси были правами не на отдельный участок, а на долю в деревенской земле и переходили из рук в руки. Иногда правообладателем была не отдельная личность, а группа. Таким образом, право мираси часто было связано с понятием совместного или общего права. Более богатые группы пользовались такими правами. Государства вознаграждали старост и общинных лидеров льготными земельными наделами, и мирас могли возникать в результате таких функций.[145] Администрация Компании сначала пыталась заключить с этими людьми сделки по сбору доходов, а затем перешла к прямому контракту с земледельцем. Томас Манро назвал эту систему «враждебной улучшению», то есть препятствующей развитию земельных и товарных рынков. С 1827 года поселение риотвари на территориях Компании подчинялось правилу индивидуального права собственности. Мирасдары, или владельцы мираси, приспособились к этим изменениям без особых потрясений, поскольку их право было квазичастной собственностью. Знатные мирасдары стали капиталистическими крестьянами-землевладельцами. «С политической точки зрения, — пишет П. Б. Майер, — успешное прохождение мирасидаров через период трансформации обеспечило им сохранение доминирующего положения в сельской местности».[146]

Под этими полуадминистративными классами находились вышестоящие арендаторы, нижестоящие арендаторы и рабочие. Все классы арендаторов проживали в деревне, где они работали, хотя некоторые представители подчиненной группы арендаторов работали за пределами своих деревень. Институционализация прав мигрантов способствовала переходу крестьян в более широкий регион, где они обычно работали по различным договорам аренды. Внизу рабочие были похожи на крепостных или рабов. Отдельного рынка рабов не существовало, но право на владение или пользование землей для пропитания было регламентировано.[147]

Когда мы переходим из засушливого Барамахала в плодородную и орошаемую дельтовую зону вокруг Чинглепута, земли, которые были уступлены британцам навабом Аркота в 1760 году, мы снова сталкиваемся с мирасдаром или каниячи. «Каниятчи, — писал Тод, — это бхумиа из Раджастана».[148] Однако в тамильской стране аспект военной службы стал слабым. Права мирасди часто определялись как совместное право на долю в деревенских ресурсах. Это было не только право на обрабатываемую землю, но и доля в общих ресурсах.

В Барамахале и Чинглепуте введение в 1810-х годах аренды риотвари привело к спору о том, чье право должно быть привилегированным — мирасдара или фермера-арендатора. Этот спор прошел несколько этапов с 1810-х годов, когда было введено риотвари, до 1860-х годов, когда оно превратилось в устоявшийся обычай. Результатом этих споров стало ограничение менее материальных прав мирас на общее имущество. Права собственности иногда переходили к мирасдарам, но в основном к старшим арендаторам.[149]

Дальше к югу, в Тиннелвели или Тирунелвели, мирасдар был аналогом северного индийского первичного землевладельца. Существовала иерархия прав между землевладельцами и землепользователями, смешанная с кастами во влажных зонах, но более подвижная в засушливых.[150] В этом регионе с историей циркуляции людей спектр прав на момент британской оккупации зависел от даты миграции крестьян и уровня доступа к ресурсам, на который могли рассчитывать более поздние мигранты. В соответствии с этим принципом в этом полузасушливом регионе доступ к ирригационным ресурсам играл важнейшую роль в определении экономической ценности земельной собственности.

Заключение

В общей картине разнообразных изменений выделяются пять процессов. Во-первых, в конце XVIII века на все государства оказывалось огромное фискальное давление, которое в той или иной форме должно было отразиться на деревне. Насколько мы можем судить, те помещики и крестьяне, которые могли заниматься расширением обрабатываемых земель, скорее выиграли, чем проиграли от такого давления. Однако выигрыш не был драматическим.

Второй процесс — демилитаризация, инициированная новым государством. Чем большей военной мощью обладал агент, тем глубже менялись обстоятельства для него. Оружием нового государства стало предложение собственности заминдарам и подобным им магнатам. Непредвиденным следствием этого шага стало лишение заминдаров прав и возможностей, причем не только в военном, но и иногда в экономическом плане.

Третий процесс касается крестьянства. Несмотря на растущее банкротство государств, мы нигде не видим свидетельств того, что крестьяне стали жить хуже. Права пользователей на землю были сильны. Было относительно легко мигрировать и начать обрабатывать землю в том районе, где она была доступна. Выйти из обработки было сложнее, потому что продать землю было нелегко. Физические условия возделывания не менялись. Растущее фискальное давление подрывало способность штатов делать выгодные инвестиции. При наличии разрушающихся дорог, каналов, плотин, резервуаров и отступающей торговли в некоторых регионах деревня мало что могла сделать для увеличения производства или продажи продукции. Эти условия сделали деревню во многих районах невосприимчивой к политическим изменениям. В некоторых из этих зон деревни ушли в раковину, защищенную от посторонних крестьянскими общинами и первичными заминдарами.

В-четвертых, право собственности могло быть надежным, но эти права плохо продавались. Колониальные реформы сознательно нацелились на рыночное оформление собственности, определив право собственности только как владение. Стало ли от этого крестьянам хуже или лучше? Теоретически это ухудшило положение крестьян в районах заминдаров, но практически большинство заминдаров не могли управлять своими поместьями без существенного сотрудничества с крестьянами. В других районах ясное владение не оказало немедленного и глубокого влияния.

Пятый процесс касается торговли сельскохозяйственными товарами. В течение рассматриваемого в книге периода в одних зонах наблюдался откат от торговли, а в других — ее коммерциализация. Восточная дельта Бенгалии, Бенарес и Бихар были примерами расширения рынка. Напротив, в Пенджабе, Бунделкханде, Мальве, Чхаттисгархе, Ориссе или Ассаме середины-конца XVIII века было слишком много небезопасных и неэффективных дорог, они были слишком удалены от портов и рынков, в них было слишком много местных вождей, пытавшихся установить транзитные пошлины, и практически отсутствовали полиция и суды, чтобы активно участвовать в торговле на дальние расстояния.

Другое дело — условия ведения бизнеса на побережье, как мы увидим в главе 5.

5. Условия ведения бизнеса

В 1700 году существовало два мира торговли и промышленности. Один из них был обращен внутрь, к городам империи, искал там рынки, капитал, рабочую силу и безопасность и перевозил товары по суше по основным дорожным и речным транспортным артериям империи. Его связь с морским побережьем и морской торговлей была немаловажной, но не жизненно важной. Другой мир смотрел наружу, к морю, располагался на морском побережье и был защищен небольшими королевствами, которые выжили благодаря географической удаленности от империи. XVIII век — это история истощения одного и роста другого. В начале XIX века города приморского побережья стали проявлять больший интерес к сухопутной торговле агрокультурными товарами и контролировать ее.

Этот сдвиг имел ограниченный потенциал для изменения среднего уровня жизни. Морская торговля не была значительной по масштабам. Это был слишком маленький бизнес, чтобы что-то изменить. Но, впрочем, ее значение не зависит от того, насколько она велика. Значение приморской торговли заключалось в расширении возможностей выбора для индийского бизнеса, в превращении ее в привлекательное альтернативное направление для капиталистов, живущих во внутренних районах страны. Этот выбор выкристаллизовался в XVIII веке, положив начало медленной конвергенции наземной и морской торговли.

Повествование состоит из нескольких частей. Одна из главных — европейская торговля на побережьях. Почему она вообще важна для истории?

Смысл раннемодернистской торговли: инкорпорация или трансформация?[151]

Ранние работы Уильяма Морленда и других авторов в этой области опирались на ограниченные ресурсы, доступные из печатных материалов и путевых журналов.[152] Тем не менее, эти работы пролили свет на роль европейцев в Индийском океане. В них говорилось об огромном значении индоевропейской торговли для экономического становления Западной Европы и предположила связь между торговлей и формированием империи в Индии. Исследование также показало, что Индия поставляла хлопковый текстиль как в Азию, так и в Европу. Торговля была очень масштабной, настолько масштабной, что ремесленники в Европе были обеспокоены конкуренцией. Однако более старые исследования были менее конкретными в отношении роли индийцев в индоевропейской торговле. Начиная с 1980-х годов, исследования, проведенные в этой области, значительно расширили наши знания о различных группах купцов и региональных экономиках в формировании морской торговли Азии.[153] Новые работы также проливают свет на другие глобальные аспекты экспортной торговли текстилем, например, на то, что за хлопчатобумажные ткани платили серебром, импортируемым из Испанской Америки, или на то, что ткани служили средством оплаты в работорговле в Африке.

Что все это значит? В 1970-х годах Иммануил Валлерстайн и школа мировых систем, в значительной степени опираясь на старые исследования, объяснили значение торговли раннего Нового времени. Она заключалась во «включении» Индии в систему мирового обмена, ориентированную на Европу.[154] Получалось, что торговля была формой господства, которая лишь по форме отличалась от более полномасштабных европейских империй, появившихся позже. Более поздние исследования хорошо проработали детальную картину, но не оспорили тезис об инкорпорации. Более того, она косвенно подтвердила его, предположив, что власть европейских купцов со временем росла, достигнув кульминации в виде империи. По несколько иному мнению, индоевропейская торговля XVIII века представляла собой «протоиндустриализацию», а не инкорпорацию Азии в Европу. Этот проект зарождения туземного капитализма был сорван промышленной революцией в Британии.[155]

Неявное сохранение идеи о том, что европейцы поглотили то, что когда-то было автономным азиатским капитализмом, в основном является ошибочным толкованием, основанным на предвзятости архивных источников, которые преувеличивают роль Европы в торговле. Знания об Индии и индийском бизнесе, которые мы получаем из европейских торговых архивов, не проникают дальше нескольких миль за береговую линию и лишь немного глубже в дельты. Богатство и насыщенность европейской информационной системы, как правило, затушевывают обширные области невежества, которые сохраняются в этой информационной системе. Речная торговля, внутренние рынки, караванная торговля, институциональные основы внутренней торговли, денежные рынки, региональная рыночная интеграция, возвышенности, леса, предгорные зоны и большая часть Деканского плоскогорья — это темы, по которым существует мало систематических данных и мало работ. К сожалению, местные источники еще менее информативны в этих сферах, по причинам, которые нам нет необходимости рассматривать.

Эти рассказы о взлете и падении индийской истории бизнеса придают внешней торговле с побережья значение, которого она не могла иметь, и мало соотносятся с реальными масштабами, в которых работала внешняя торговля. Морская торговля всегда была жизненно важна для экономики прибрежных регионов, и ее значение возросло во времена индоевропейской торговли. Но сами торговые регионы были маленькими островками торговли, большинство из них имели ярко выраженный сезонный характер, а граничили с ними сельские пейзажи. Внешняя торговля не была силой, способной напрямую преобразовать индийскую экономику. Означала ли она инкорпорацию или протоиндустриализацию — это бессмысленная игра слов. Если взглянуть на ее масштабы, она не имела никакого значения.

ТАБЛИЦА 5.1 Относительные масштабы внешней торговли, 1750–1913 гг.

A. Оценочная стоимость (в миллионах фунтов стерлингов) экспорта из Индии английской, голландской, французской и датской Ост-Индских компаний вместе взятых. Из книги Ом Пракаш, Европейское коммерческое предприятие в доколониальной Индии, Cambridge: Cambridge University Press, 1998. Данные по экспорту Голландской компании (1750 г.) см. в табл. 3.3, с. 98–9, табл. 4.2, с. 120, для Английской компании (1758–60, среднегодовой), табл. 7.1, с. 311, для Датской компании (1754–63, среднегодовой), и табл. 6.4, с. 254, для Французской компании (1755–64, среднегодовой). Данные приведены в валютах конкретных стран. Они пересчитаны в фунты стерлингов с помощью конвертера валют Марто начала XVIII века, http://www.pierre-marteau.com/currency/converter.html.

B. Экспорт, предполагающий, что совокупный экспорт четырех Ост-Индских компаний составлял 3/4 от общего объема экспорта из региона.

C. Экспорт, предполагающий, что совокупный экспорт четырех Ост-Индских компаний составлял половину всего экспорта из региона.

D. Предполагается, что темпы роста ВВП в период с 1750 по 1860 год составляли 0%. Диапазон относится к двум предположениям об относительной доле четырех компаний в общем объеме экспорта: нижняя цифра соответствует 3/4 доли, а верхняя — половине доли. Национальный доход 1913 года взят из С. Сивасубрамониан, Национальный доход Индии в двадцатом веке, New Delhi: Oxford University Press, 2000, Table 6.1, p. 396; Национальный доход: 1860 г. оценивается в предположении, что темпы роста реального ВВП в предвоенные 50 лет составляли 1%. Темпы роста примерно соответствуют темпам роста, заложенным в оценках доходов конца XIX в., которые можно найти в Алан Хестон, «Национальный доход», в Дхарма Кумар, ред., Кембриджская экономическая история Индии, том 2, Cambridge: Cambridge University Press, 1983. Выведенная Хестоном средняя ставка, вероятно, была немного выше 1%, но я придерживаюсь 1% на том основании, что недооценка несельскохозяйственных доходов, вероятно, была выше для 1860 года по сравнению с 1913 годом. Предполагается, что динамика цен в период с 1750 по 1860 год равна нулю. Основой для этого предположения является цена риса в Бенгалии, взятая из «India prices and wages 1595–1930 (Allen and Studer)», http://gpih.ucdavis.edu/Datafilelist.htm, которая дает нулевой наклон для этих лет. В период с 1860 по 1913 год взвешенный индекс цен вырос на 60%, приведенная цифра скорректирована с учетом инфляции. Данные о ценах взяты у Мишель МакАльпин в книге Дхарма Кумар, ред. «Движение цен и экономические колебания», Кембриджская экономическая история Индии, том 2, Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

E. Предполагается, что темпы роста ВВП в период с 1750 по 1860 год составляют 1%. См. также D выше.

Наиболее простым показателем масштабов внешней торговли по отношению к экономике является соотношение торговли и ВВП. В таблице 5.1 представлен набор правдоподобных цифр для этого соотношения. Есть хорошие данные по экспорту крупных европейских компаний из Индии. Эти компании были лишь одной из категорий участников рынка, хотя и крупнейшими экспортерами в 1750 году. Лучшее, что мы можем сделать, это выдвинуть альтернативные предположения о том, насколько велики были эти сегменты по отношению к компаниям. Далее нам нужно определить приемлемый диапазон номинального ВВП, и лучший способ сделать это — работать в обратном направлении от самых ранних прямых оценок и использовать различные предположения о росте ВВП в период 1750–1860 годов.

Все эти цифры носят умозрительный характер, но таблица 5.1 настолько конкретна, насколько это возможно при имеющейся у нас информации. Эти цифры не отражают масштабов морской торговли как таковой. Мы ничего не знаем о масштабах прибрежной торговли, о влиянии международной торговли на внутрирегиональную. Именно в этой сфере было занято большинство азиатских торговцев, как до, так и после прихода европейцев. Но справедливо предположить, что в 1750 году совокупные европейские операции были гораздо более масштабными, поскольку почти все остальные сегменты побережья прямо или косвенно зависели от индоевропейской торговли.

Расчеты показывают, что внешняя торговля была незначительным элементом в общей экономической деятельности Индии в середине восемнадцатого века. Для реалистичного диапазона роста ВВП соотношение торговли и ВВП составляло менее 3% в 1750 году. «Там, где у нас есть конкретная информация, — пишет Тапан Райчаудхури, — очевидно, что торговля европейцев составляла лишь малую часть продукции и „экспорта“ в любом конкретном центре производства».[156] Мои расчеты подтверждают вывод Райчаудхури. Не имеет смысла говорить о том, что внешняя торговля могла определять уровень жизни или что отступление индоевропейской текстильной торговли в конце 1700-х или начале 1800-х годов могло привести к большим разрушениям где-либо. Внешняя торговля не имела такого значения.

Если морская торговля была столь мала, то относительный масштаб каждого отдельного сегмента был еще меньше. Здесь интерес представляет торговля через Аравийское море из Конкана, где на протяжении всего времени доминировали коренные жители. Крупные купцы, которые вели торговлю из Сурата или Камбая, были исключительными фигурами в торговом мире Южной Азии. Неудивительно, что такие имена, как Мулла Абдул Гафур или Вирджи Вора, встречаются почти в каждом рассказе о торговле на индийском побережье, потому что они были исключениями, а не нормой.

Внешняя торговля не только составляла небольшую часть экономики Индии, но и не имела большого значения даже в пределах основных торговых зон. По данным Сушила Чаудхури, доля экспорта в производстве тканей в середине XVIII века в Бенгалии составляла около 20%.[157] Ом Пракаш выводит меньшее соотношение, основываясь на более детальной реконструкции данных.[158] Для южной Индии Хабиб утверждает, что в 1800 году 10% текстильных ткацких станков были предназначены для экспорта.[159] Некоторые другие оценки также основаны на данных о ткацких станках, что является не совсем корректным показателем, поскольку крайне маловероятно, что станки, производившие ткани для европейцев, делали их только для европейцев и ни для кого больше; процент экспорта продукции, основанный на данных о ткацких станках, должен завышать реальную долю. Я оценил долю доходов от текстиля в общем доходе Бенгалии в 10% (1763 г.).[160] Учитывая, что текстиль был единственным важным товаром Бенгалии, доля экспорта в доходах региона составляла около 2%. Доля общей торговли составляла 4% от дохода, что касается верхней границы диапазона, приведенного в таблице 5.1, но все еще остается небольшой.

Конечно, торговля была одной из составляющих несельскохозяйственной экономики, хотя и со значительными прямыми и обратными связями. Как много мы знаем о профессиональной структуре как таковой? Мы с полным основанием можем принять бенгальский за верхнюю границу. Наиболее правдоподобное соотношение доли работающих людей, занятых вне сельского хозяйства, в Бенгалии недавно было оценено в 20%.[161] Современные оценки варьировались от 15 (Джеймс Грант, 1790), 20 (Х.Т. Коулбрук, 1804) до 19 (Фрэнсис Бьюкенен, 1800, районы Бихара). Кроме того, доля сильно варьировалась между западными возвышенностями, где торговля велась слабо, и нижние дельтовые районы, где обследования в деревнях часто давали процентные показатели, значительно превышающие эти. Но даже в нижней части Бенгалии определенная доля «ремесленников» и производителей в любом стандартном обзоре профессий состояла из частично занятых, которые также участвовали в сельскохозяйственных работах на стороне. Если доля несельскохозяйственных профессий в общей занятости составляла 20% в Бенгалии, регионе-экспортере, то средний показатель по Индии должен быть меньше.

Статистика цен свидетельствует о скромном влиянии индоевропейской торговли на экономику страны. По некоторым данным, цены в Бенгалии выросли после 1720-х годов, что свидетельствует о европейском спросе и импорте слитков. Реконструкция ценовой статистики Чаудхури оспаривает этот вывод и показывает отсутствие светского и общего роста цен на продовольственное зерно.[162] Ом Пракаш также считает, что импорт серебра из Нового Света в Индию не привел к революции цен.[163] Пракаш считает, что в Бенгалии был избыток мощностей. Я считаю, что торговый сектор был просто слишком мал.

Имеется мало информации о тенденциях в заработной плате и доходах ткачей, поставлявших продукцию на экспорт. Имеющиеся в настоящее время данные относятся к уровню заработной платы и больше похожи на моментальные снимки. Прасаннан Партхасаратхи говорит, что ткачи получали исключительно высокую зарплату.[164] Если это утверждение справедливо для дельты Кавери, где урожайность сельскохозяйственных культур была высокой, то оно не согласуется с данными о зарплате ткачей в Бенгалии и с мнением Пракаша о том, что там был избыток рабочей силы.

Я не хочу сказать, что внешняя торговля была неважной, но ее значение можно найти не в прочтении европейского господства и не в оценке ее влияния на региональные экономики. Эти эффекты были незначительны. Есть еще два факта, которые делают индоевропейскую торговлю значимой. Во-первых, хотя индоевропейская торговля не положила конец расколу в деловом мире, о котором говорилось ранее, между сферами, связанными с сельским хозяйством, и сферами, связанными с океаном, она создала потенциал для наведения мостов между этими двумя мирами. Такие города, как Бомбей, Калькутта и Мадрас, возглавили эту интеграцию после того, как примерно с 1810 года экспортная торговля текстилем пришла в упадок.

Во-вторых, если соотношение торговли и ВВП было небольшим, то после 1750 года оно возросло. Масштабы внешней торговли в период с 1750 по 1860 год выросли колоссально. Рост был настолько велик, что при любой реалистичной тенденции роста доходов относительная доля торговли в более раннем контрольном году должна оказаться небольшой. Если бы соотношение торговли и ВВП превышало 5%, то либо темпы роста ВВП в период 1750–1860 гг. превышали бы 2% в год, либо торговля между компаниями составляла не более 10% от общего объема торговли в 1750 году. Иными словами, чтобы предположить, что в 1750 году торговля имела значительный масштаб, нужно предположить, что либо правление компании обеспечивало необычайно высокий экономический рост, либо доля в торговле всех европейских компаний вместе взятых была невелика. И то и другое было бы крайностью. Значение этого роста не зависело от того, что делали европейские купцы на побережьях. Он заключался в вовлечении товаров массового производства и массового потребления, таких как продукты питания и ткани, в сети заморских и дальних торговых операций. Этот рост был обусловлен включением сельскохозяйственных товаров в экспортную корзину и импортом хлопчатобумажного текстиля после 1820 года. Он также опирался на предприимчивость индийских торговых групп. Прибрежный мир бизнеса всегда был небольшим по сравнению с внутренним, но в XVIII веке баланс был нарушен, и нарушен решительно. По мере того как расширялся прибрежно-морской мир предпринимательства, он втягивал в себя капитал и рабочую силу из северных и западных регионов. Не имеющие выхода к морю государства-преемники иногда поставляли товары и капитал для этого процесса, но не руководили им. Этим занимались индийские торговые фимы, базировавшиеся в портовых городах. Это стало сменой парадигмы в истории индийского капитализма.

Чтобы понять, как экономическая власть таким образом закреплялась на побережьях, необходимо углубиться в историю самой торговли в Индийском океане.

Предыстория торговли в Индийском океане

Хорошо известная история первого века индоевропейской торговли заслуживает лишь краткого пересказа.[165] В последней половине XVI и первой половине XVII веков в политической и экономической жизни Южной Азии сошлись две важные тенденции: возвышение европейских торговцев и купеческих фирм в Индийском океане и укрепление трех могущественных азиатских империй — Моголов, Сефевидов и Османов.

В период между 1498 годом, когда португальский мореплаватель Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды и достиг Малабарского побережья, и 1515 годом, когда закончилось завоевание и правление Афонсу де Албукерки, португальцы заняли господствующее положение на основных морских путях в западной части Индийского океана. Ключом к этому контролю стала череда укрепленных поселений, созданных в Конкане, Персии, на Аравийском полуострове и в Восточной Африке. Захват Албукерки Малакки на Малайском полуострове в 1511 году изменил торговые сети и на восточной стороне. Теперь португальским мореплавателям казалось, что на этих водах можно создать нечто похожее на государство. Чтобы прочно контролировать торговлю пряностями, португальцы ввели систему лицензирования. Азиатские корабли должны были платить налоги, чтобы перевозить любые товары по основным маршрутам, и им запрещалось перевозить пряности. Эти попытки контролировать морские пути привели португальцев к конфликтам с местными торговцами и корабелами. Арабо-португальские трения уже существовали, и теперь их усугубила система лицензирования. Следствием этих конфликтов стало постепенное отступление арабских и китайских мореплавателей, их место заняли гуджаратские судовладельцы и купцы в западной части, а также яванские торговцы и мореплаватели в восточной части океана. Вторая тенденция имела политическое происхождение. Крупные империи и государства Азии получали налоги в основном с суши. Но, зная, что заморская торговля приносит прибыль, является выгодным источником налогов и источником вожделенных иностранных товаров, они заинтересовались морскими портами. Ормуз в Персидском заливе, ряд портов в восточном Средиземноморье, Сурат, Хугхли и Масулипатнам в Индии были частично развиты и управлялись крупными азиатскими государствами XVII века. Объемы сухопутной торговли в эти центры и из них росли. Несмотря на рост транзакционных издержек для азиатов после прихода к власти Португалии, общим результатом европейского участия и создания империй стало «всеобщее процветание торговли по всему океану».[166] Португальский контроль не только не сдерживал торговлю, но и лучше соединял сегменты океана и увеличивал масштабы торговли.

Приход англичан и голландцев (ок. 1600 г.) в азиатские воды происходил по иному принципу, нежели португальцев. В то время как португальское предприятие теоретически координировалась судом, английские и голландские предприятия были организованы вокруг компаний, поддерживаемых соответствующими судами. Акционерами английской Ост-Индской компании были купцы и банкиры лондонского Сити, а голландская компания принадлежала судоходным картелям. Лондонские капиталисты давно испытывали недовольство тем, что Османская империя и ее друзья, генуэзские и венецианские купцы, могли регулировать средиземноморский путь из Европы в Индию. Ободренные военно-морскими успехами, одержанными над испанцами в Атлантике, купцы решили спонсировать плавания на восток по морскому пути.

Вместо того чтобы вступать в войну, англичане и голландцы открыли дипломатические миссии с государствами в Индии и Индонезии и добились торговых привилегий в обмен на негласное обещание держать португальцев на расстоянии. То, что английская компания вела торговлю на основании монопольной хартии короны, помогало дипломатическим переговорам. В то время как португальцы основали колонии, торговые компании добивались разрешения на владение складами в азиатских портах. Хотя англичане и голландцы соперничали в торговле и даже несколько раз сходились в схватках, они сумели выступить единым фронтом против португальцев. К 1650 году они значительно ослабили португальское влияние на индийском побережье, практически сведя его к нулю. К тому времени голландцы укрепили свое влияние на Индонезийском архипелаге, сохранив при этом крупные операции в Индии. Торговля в этих двух направлениях была взаимодополняющей, поскольку за индонезийские пряности часто платили индийскими тканями. Англичане, напротив, сосредоточились на Индии.

С середины XVII века Английская компания шла по стопам португальцев, пытаясь создать собственные порты на побережье. Чувство незащищенности было пронизывающим из-за вероятности нападения голландцев или преследований со стороны провинциальных правителей. Политические неурядицы в Англии, непростые отношения между короной и парламентом, а также двусмысленное положение компании в этих спорах также бросали свою тень.

Фирмы хотели обезопасить свое положение на морском побережье, возведя оборонительные сооружения вокруг своих поселений. Офицеры добивались от местных штатов разрешения стать землевладельцем. Решение о владении фортами обычно принимали офицеры, размещенные в Индии, вопреки приказам Лондона. Успех привел к основанию Мадраса (ок. 1632 г.), Бомбея (ок. 1661 г.) и Калькутты (1690 г.). Мадрас был куплен у небольшого королевства Чандрагири. Бомбей был подарен португальцами, а Калькутта, расположенная в Бенгальской провинции империи Великих Моголов, была арендована у вассала правителя провинции. Все эти места имели нестабильное начало в качестве торговых портов. В конце концов, Бомбей был соперником гораздо более крупного порта Сурат, Мадрас — Масулипатнама, а Калькутта — Хугхли. Мадрас сумел оттянуть на себя большую часть торговли, поскольку Масулипатнам уже некоторое время приходил в упадок из-за слабости государства Голконда. Калькутта привлекала индийских купцов и банкиров со второй четверти XVIII века. Бомбей вступил в свои права после того, как в 1760 году начался постепенный упадок Сурата.

Эти три порта представляли собой уникальные сильные стороны. Они олицетворяли собой особую культуру ведения бизнеса в Индии. Если Сурат и Масулипатнам принадлежали государствам, которые жили в основном за счет земельных налогов, то города Компании находились за океаном и не были связаны с землей. Бомбей, Калькутта и Мадрас были портами, где правили и принимали законы морские купцы, а не помещики и военачальники. Поэтому эти порты были привлекательны для индийских купцов, банкиров, ремесленников и рабочих. Здесь всегда можно было найти работу. Хозяин этих портов был заинтересован в том, чтобы обеспечить эти средства к существованию. А обычаи в переговорах о ценах и зарплате играли меньшую роль, чем во внутренних районах.

Тем не менее, в 1700 году было нелегко предвидеть будущее, в котором эти порты станут ступеньками для создания империи. Продолжающиеся политические неурядицы внутри страны заставляли Компанию осторожничать и избегать риска. Ее деловые привилегии, которые представляли собой монопольную хартию, выданную короной, подвергались нападкам со стороны частных торговцев и даже ее собственных служащих, которые хотели отозвать хартию. На рубеже XVIII века компании пришлось иметь дело с конкурирующей фирмой, которая имела поддержку как в Лондоне, так и в Индии. Отношения между индийскими деловыми фирмами и индийскими правителями основывались на установленных протоколах и услугах, которые индийские фирмы оказывали в финансировании королевских долгов и переводе налогов в деньги. Европейцы не пользовались такой благосклонностью, и их услуги не были столь полезны. В обмен на лицензию на торговлю они должны были платить деньги индийским королям. Эти подарки вызывали раздражение у служащих Компании. С другой стороны, ожидание, что короли встанут на сторону соперничества европейских фирм, раздражало королей. В Аравийском море было множество европейских каперов и пиратов, которым офицеры Компании тайно покровительствовали. Раздраженный защитой, которую европейские пираты получали от этих покровительственных сетей, император Аурангзеб был близок к тому, чтобы положить конец английской торговле в Сурате и Бомбее.

Несмотря на эти препятствия, в середине десятилетий 1700-х годов потенциальные последствия нового делового мира начали становиться очевидными (Карта 5.1).

КАРТА 5.1 Торговый мир в Индийском океане, маршруты и порты, 1700 год.

Торговля в Индийском океане: восемнадцатый век

Следует отметить три тенденции. Во-первых, Бенгалия стала основной сферой инвестиций английской — теперь уже британской — Ост-Индской компании, которая становилась крупнейшей из всех европейских фирм в Индии. К 1750 году две трети всего экспорта крупных компаний приходилось на нее. Состав и направление торговли также изменились: в Бенгалии появилось несколько новых товаров, основными примерами которых стали индиго, селитра и опиум. Компания стала проявлять значительный интерес к китайскому чаю, а огромное количество серебряных слитков, которые она импортировала, частично было перенаправлено в восточноазиатскую торговлю. Калькутта снова стала удобным портом для транзита между Европой и Китаем, а когда бенгальский опиум начали использовать в качестве платежного средства в китайской торговле, она стала играть важную роль в этой торговле.

Бенгалия имела такие преимущества, как низкие цены на продукты питания и дешевые перевозки по дельтовым рекам. Крупные речные системы можно было использовать для перевозки грузов в северную Индию и обратно при относительно небольших затратах, что позволило европейцам получить доступ к селитре и индиго. В Бенгалии было много высококвалифицированных ремесленников-текстильщиков. За смещением акцентов в бизнесе последовали и изменения в структуре потребления европейцев. От грубого хлопка или окрашенного и набивного хлопка, в производстве которого преуспело Коромандельское побережье, спрос относительно изменился в сторону тонкого белого хлопка или муслина. Бенгальские ремесленники и местные традиции выращивания хлопка хорошо справлялись с изготовлением муслинов. Более важное значение сдвига Компании в сторону Бенгалии заключалось в том, что бенгальская политика и британское предпринимательство становились взаимозависимыми.

Вторым важным событием этого времени стал распад империи Великих Моголов. Со второго десятилетия XVIII века во внутренних районах страны начались военные действия. К середине века сотни богатых индийских купцов и банкиров из западной части Гангских равнин мигрировали в города Компании. Экзо-дус был значительного масштаба в Бенгалии, где повторяющиеся набеги маратхов повышали опасения за торговые западные границы. Некоторые из этих купцов, прибывших в Калькутту, играли посредническую роль в отношениях компании с региональными государствами. Более поздние поколения купцов и мигрантов будут сотрудничать с британскими частными торговцами.

Третье значительное изменение произошло с приходом Французской Ост-Индской компании. Позднее появившись в Индийском океане и значительно уступая Британской компании в масштабах бизнеса, французы стали грозной военной силой и превратились в главных соперников британцев в региональной политике. Соперничество вылилось в территориальные войны во время Войны за австрийское наследство (1740–48) и Семилетней войны (1756–63, см. также главу 2). В обоих случаях местные лидеры занимали противоположные стороны в спорах о престолонаследии и дворцовых интригах в Бенгалии и Карнатике. Британцы одержали победу в этих сражениях, что привело к заключению Парижского договора в 1763 году, который практически уничтожил французские амбиции в Индии. Французская компания была ликвидирована, возобновлена и снова ликвидирована во время наполеоновских войн. Во время англо-французского конфликта в Индии в середине XVIII века местные руководители обеих компаний не подчинялись указаниям директоров. Тихое стремление к автономии достигло решающего момента. Офицеры, размещенные для защиты портов, и их друзья, частные торговцы, определяли политику Ост-Индской компании в Индии.

Кульминацией этих трех тенденций стало военно-политическое господство в Карнатике и Бенгалии. В течение более десяти лет после 1765 года, когда была приобретена Бенгалия (см. главу 2), управление было разделено между местным правителем и компанией. Компания практически не влияла на управление. Однако она оказала непосредственное влияние на платежный баланс. Длительная зависимость от серебра для оплаты индийского экспорта прекратилась. Теперь компания стала использовать доходы от продажи земли для оплаты экспорта и больше занимать на месте. В период с 1757 по 1787 год официальная статистика фиксировала незначительный импорт серебра в Индию (см. также главу 3). Вероятно, эти данные недооценивали истинные масштабы импорта серебра. Частные купцы вели большие дела и ввозили серебро на частные счета, что плохо поддается учету. Кроме того, снижение объемов отражает тот факт, что компания начала добиваться определенных успехов в продаже британских товаров в обмен на индийские. Британские товары, которые хорошо продавались в это время, включали в себя железо, инструменты, пушки и ружья.[167] Кроме того, увеличение расходов на оборону привело к тому, что компания стала тратить больше местных доходов на другие цели, кроме заморской торговли.

Военные авантюры компании в Северной Индии в 1770-х годах вызвали резкую критику со стороны лоббистов в парламенте, особенно критиков монопольной хартии. К этой критике присоединились британские провинциальные меркантильные и промышленные круги, из рядов которых вышли многие ведущие частные торговцы. Адам Смит придал этим сомнениям философское обоснование в своем труде «Богатство народов» (1776), предположив не только, что монополия — плохой рыночный принцип, но и, применительно к компании, что фирма, управляющая государством, потерпит крах и как фирма, и как государство. Компания накопила огромный долг и взяла взаймы у парламента, выступая против более строгого парламентского регулирования управления в Индии. На смену неудачному регулирующему акту 1773 года пришел более всеобъемлющий Акт об Индии Уильяма Питта (1784), который создал административную структуру для установления власти парламента над индийскими территориями, приобретенными компанией.

Акт об Индии подтвердил роль Компании как правителя в Индии и обесценил ее роль как торговца. При пересмотре устава в 1793 году частная торговля получила значительные формальные привилегии. Компания подняла голос протеста, но эффективной оппозиции не было. Не было более чем символической оппозиции и в 1813 году, когда монополия была отменена в индийской торговле Компании. В течение десятилетий до этого монополия действовала только под именем.

Частные торговцы

К 1750 году компания практически отказалась от длительной борьбы с частными купцами. Действительно, тесные отношения покровительства и защиты между местными офицерами и растущим числом частных торговцев делали дисциплинирование последних невозможным. Среди этих людей некоторые были служащими фирмы, а некоторые хорошо знали офицеров или были у них на хорошем счету. Значительная часть этих предприятий носила характер тайных совместных предприятий с офицерами.

Эти партнерства ставят вопрос о характере фирмы. Некоторые ученые полагают, что чартерные компании можно сравнить с современными многонациональными компаниями, поскольку и те, и другие имели общие стратегии, позволявшие менеджерам экономить на транзакционных издержках и снижать оппортунизм агентов.[168] Другие полагают, что в отличие от современных многонациональных компаний, компания не имела унитарной командно-контрольной структуры. Ее заграничное предприятие сочетало в себе современный акционерный принцип привлечения денег и досовременное партнерство в управлении. Партнерами были лондонские купцы из Сити с одной стороны и странствующие матросы, солдаты и офицеры с другой. Эти два класса не были дружны между собой на родине. Но моряки и солдаты присоединились к предприятию, пообещав, что смогут торговать на стороне. Последним пришлось заводить друзей в Индии, иметь дело с враждебными королями и ненадежными агентами, и они были более агрессивны, осведомлены о местных условиях и склонны к тунеядству, чем акционеры. По мере того как местные офицеры вовлекались в индийскую политику, они часто действовали вопреки указаниям лондонских боссов.[169] Экономические интересы частных торговцев и местных агентов совпадали, и военные успехи одних делали других смелее, чем прежде. Конфликты с бенгальским государством в 1756–1763 годах касались налогообложения частной европейской торговли. Спор перерос в битву, потому что офицеры встали на сторону частных торговцев. Аналогичные проблемы возникли в Авадхе в 1760-х годах.

После того как компания взяла власть в свои руки, частные торговцы стали передвигаться более свободно, а некоторые открывали предприятия, связанные с новыми видами риска. После 1813 года ремесленники пополнили ряды купцов и охотников за удачей, прибывших в Индию. Поскольку железо уже было основным импортом из Британии в Индию, а в предгорьях Чотанагпура в изобилии имелись и железная руда, и древесный уголь, в 1770-х годах в этих районах возникло несколько предприятий по выплавке железа. На верфях близ Калькутты работал европейский капитал. В 1790-х годах большой интерес вызвала также переработка индиго и хлопка на плантациях карибского типа. Самая большая группа частных предприятий занималась торговлей товарами — опиумом, индиго, хлопком, солью и некоторыми другими товарами — и создавала банки и страховые компании для финансирования таких сделок. Почти все они состояли в индоевропейском партнерстве. В таких фирмах, как знаменитое предприятие Карра-Тагора в Калькутте, индийский партнер обеспечивал капитал, а европейцы — управление. История этих гибридных партнерств сегодня хорошо изучена. Так же как и потрясения, которые погубили многие из них в 1830-х и 1840-х годов.[170] Эти потрясения были вызваны спекуляциями на сырьевых рынках и колебаниями цен, которые вылились в банковские крахи, погубившие многие здоровые предприятия.

Не все компании исчезли во время этих эпизодов, а многие, пережившие потрясения, заложили основу для индустриализации в конце XIX века. Однако легкая дорога к банкротству в торговле и кустарных предприятиях показала, что такие предприятия сталкивались с плохим доступом к информации, недостаточным хеджированием, высокими торговыми издержками, риском инсайдерского кредитования, небольшими резервами и, прежде всего, узким, несовершенным и дорогим рынком капитала. Когда крах стал неизбежным, деньги иссякли. В то же время земля стала привлекательной альтернативной инвестицией в Бенгалии, поскольку налоги заминдари стали более доступными.

Государство Компании в начале XIX века не было особенно дружелюбно к этим европейским предприятиям. К 1800 году сама компания превратилась из органа купцов в правительство. Многие отдельные офицеры по-прежнему были знакомы с предпринимателями, но открытая поддержка не приветствовалась. Как правитель, компания жила за счет земельного налога, как и любой другой индийский режим, и была глубоко против вмешательства европейцев в имущественные отношения в сельской местности. Только после 1830-х годов земельное законодательство было смягчено настолько, что позволило европейцам иметь крупные земельные владения. Фирма также пыталась заблокировать предоставление банковской хартии, которая была важным каналом для перевода денежных средств.

Если европейские частные торговцы имели разнообразный опыт, то судьба индийских купцов, работавших в Индийском океане после прихода европейцев, также была неоднозначной.

Индийские морские купцы

Ашин Дас Гупта предложил три полезных наблюдения о купцах Индийского океана в XVIII веке. Во-первых, крупные купцы, владевшие кораблями и действовавшие как самостоятельные коммерческие фирмы, стояли на своем до начала XVIII века. Европейские торговцы еще не были доминирующими игроками в морской торговле. Однако относительное падение экономического положения Османской империи, Моголов и Персидского государства могло повлиять на аравийскую морскую торговлю и, в свою очередь, отразиться на этих купцах. Во-вторых, изменение направления торговли с внутриазиатского на азиатско-европейское благоприятствовало купцам, работавшим в качестве партнеров и агентов компании. В-третьих, после европейского доминирования произошел пересмотр индоевропейских отношений, старые формы партнерства уступили место новым формам.

Кем были индийские купцы, с которыми мы имеем дело? История упадка относится не ко всем категориям индийских торговцев. Она относится к тому классу, который владел кораблями, использовал крупные капиталы и совершал относительно длинные рейсы между Суратом и Западной Азией или на востоке, между Бенгалией или Короманделом и Юго-Восточной Азией. В Аравийском море эти крупные купцы перевозили ценные грузы и часто пользовались особым отношением на борту других кораблей и в портах. Менее крупными были купцы, которые не имели собственных судов и часто работали в качестве агентов главных купцов.

Ниже их располагалось множество мелких купцов, которые перевозили типовые грузы. Судоходство было важным маркером в этой иерархии. Соединение торговли и судоходства выделяло крупных игроков, которые были потенциальными конкурентами европейских фирм. Одной из причин жизнеспособности индийского судоходства было то, что оно взимало более низкие ставки фрахта, чем европейские суда. Однако торговых фирм, владевших судами, было не так много, поскольку судоходство не было популярной сферой для инвестиций. Суда находились в индивидуальной собственности, и хотя страховка распространялась на товары, она не распространялась на суда.

Крупные купцы не стали вступать в индийско-европейскую торговлю, потому что европейцы обладали большими знаниями о трансокеанской навигации и потребительских рынках в Европе. Их знания о схемах, картах, океанских течениях, инструментах, маршрутах, а также техника изготовления более прочных и больших кораблей с пушками на борту превосходили знания индийских морских купцов. Индийцы были хорошими мореплавателями, но они не выходили за пределы Индийского океана. Особое преимущество, которое давал европейцам этот глобальный охват, заключалось в доступе к испанскому серебру.

Но эти различия не объясняют, почему крупные индийские фирмы вынуждены были уступать даже на индийских берегах. Дас Гупта предложил ответ, оспорив мнение голландского историка индонезийской торговли и общества Якоба Ван Леура. В 1955 году Ван Леур заявил, что европейские и азиатские торговые компании используют разные организации бизнеса. Азиатский купец был торговцем, торговля ограничивалась предметами роскоши, состав товаров оставался неизменным на протяжении веков, а влиятельные аристократы контролировали торговцев. Как торговый мир, он «не имел никакого отношения к последующему капиталистическому развитию».[171]

Торговля, как показал Дас Гупта, не ограничивалась предметами роскоши, а удовлетворяла потребности простых людей. Правящие круги на побережье зависели от морских купцов и даже сотрудничали с ними.[172] Если торговец вызывает в воображении образ мелкого игрока, то среди суратских купцов, владевших кораблями, было немало исключений из этого правила. И все же многих из них объединяла зависимость от спотовых рынков и аукционных продаж и отвращение к созданию долгосрочных договорных отношений и прочных институтов: «Возможно, где-то глубине своего сознания они так и остались торгашами».[173]

Еще одно существенное отличие заключалось в том, что индейцы работали в рамках семейных фирм, в то время как европейцы создавали акционерные общества. Личная честность и сотрудничество между родственниками были важны для коммерческого успеха индейцев. Это было ограничением, поскольку, когда купцы были выходцами из разных общин, зависимость от личных связей не приводила к «сознанию того, что они люди одного призвания».[174] Они не могли создавать профессиональные коллективы. Купцы были потенциально уязвимы для политического давления. Особым следствием такого разделения стала фрагментация финансового рынка. Финансовая система могла выполнять большинство рутинных задач, но не могла справиться с кризисами, поскольку «деньги не объединялись даже в пределах Сурата».[175] Несмотря на большое количество сделок и крупные сделки на товарном рынке Сурата, конкуренция не была свободной из-за информационных и входных барьеров.[176]

По мнению Даса Гупты, упадок высшего звена индийского торгового флота не был результатом европейской конкуренции. Напротив, упадок начался, когда местные правители усилили давление на них для финансирования войн. Купцы были «затравлены до смерти безжалостным политическим давлением во второй половине XVIII века».[177] Особенно остро этот стресс ощущался в тех ведущих портах, которые входили в состав империй. Те, кому «грозило вымирание от рук индийских администраторов, меняли опасное положение на стесненное существование».[178]

Эта форма управления позволила Британской компании объединить огромные суммы денег и использовать эффект масштаба, доступный в заморской торговле. Она могла построить сложную инфраструктуру, состоящую из фортов, фабрик, гаваней и кораблей. Акционерное общество также позволяло лучше рисковать. Большинство индийских торговцев распределяют риски, торгуя различными товарами на биржах аукционного типа. Благодаря способности принимать на себя риски компания торговала несколькими товарами, которые закупала в больших объемах. Будучи специализированной, она должна была из года в год заключать контракты с определенным кругом поставщиков и выплачивать огромные суммы денег в качестве авансов. Договорная продажа товаров не была неизвестна в Индии и раньше, но договорная продажа в таких масштабах одной фирмой не имела прецедента. Наконец, европейцы работали на более интегрированном финансовом рынке, чем индийцы, что позволило им увеличить масштабы инвестиций, повысить способность к поглощению рисков и интенсивность капитала. Например, их способность закупать серебро в больших количествах объясняется наличием хорошо развитых финансовых рынков в Европе в это время. В Индии банковское дело было менее развито, деньги проходили через меньшее количество рук, а процентные ставки были выше.

Применяя эти идеи, мы можем понять, почему в XVIII веке, после упадка могущества Великих Моголов, в торговом сообществе Сурата «больше не доминировали несколько купеческих князей, обладавших огромным богатством и влиянием в политических кругах и местной администрации».[179] Вместо них существовало множество купеческих фирм схожего положения. Возможно, воспользовавшись этой нивелировкой, «ИИК и VOC разделили круг обязанностей маклера и наняли несколько купцов, каждый из которых выполнял определенное задание». В целом агенты и партнеры европейцев становились все более зависимыми от конкретного обычая. Эта картина выравнивания положения индийских купцов в Сурате в период заката империи Великих Моголов должна быть, по крайней мере в общих чертах, применима к нескольким более старым портам. Состояние Масулипатнама, самого важного порта Короманделя в XVII веке, быстро ухудшилось, потому что его известность слишком зависела от силы государства Голконда.[180] Как Сурат, так и Масулипатнам купцы и банкиры перебрались в Бомбей и Мадрас соответственно.

Хотя после 1700 года верхняя часть населения сократилась, многочисленные группы населения получали выгоду от расширения индоевропейской торговли вдоль побережья. Корабли Компании не переправляли материалы и припасы, такие как зерно или древесина, между пунктами на индийском побережье. Они даже не часто курсировали между тремя портами Компании. И все же рост этих городов, увеличение объема перевозок в них и военные действия во внутренних районах значительно увеличили потребность в прибрежных перевозках. Пробел был заполнен местным судоходством. Возрос спрос и на услуги по ремонту судов. Чхайя Госвами показывает, что купцы-гуджарати из Каччха продолжали без серьезных перебоев работать в XIX веке, используя диаспору и общинные сети.[181] Другие, такие как парсы из Сурата и Бомбея, хотя и не были традиционным деловым сообществом, легко и эффективно использовали новые возможности.

Среди других групп, которые непосредственно выиграли от прихода европейцев, были купцы, заключавшие контракты с европейскими компаниями.

Агенты и партнеры

Компании и частные торговцы должны были нанимать агентов для закупки товаров. Процесс переговоров между крупными фирмами на морском побережье и тысячами артелей в сельской местности был сложным делом. Контракты и их исполнение ежедневно привлекали офицеров Компании и заполняли страницы «книг консультаций», которые велись на фабриках. В начале 1600-х годов большая часть покупок в заморской торговле осуществлялась на спотовом рынке. Однако важность контрактных продаж возросла, особенно после того, как хлопчатобумажный текстиль стал основным капиталовложением компаний. Изначально подрядчиками были влиятельные люди; некоторые из них были военачальниками на Коромандельском побережье. Но в XVIII веке типичным подрядчиком был либо местный текстильный торговец, либо ткач-руководитель, либо сочетание того и другого.

Контракты часто заключались на целый год и предполагали выдачу крупных денежных сумм в качестве аванса. Требования к качеству ткани, рисункам и объему были очень подробными, что увеличивало риск возникновения споров при доставке. Споры возникали как по качеству, так и по количеству поставляемого товара. Такие переговоры, контракты и споры не имели индийских прецедентов, а значит, не были защищены никаким индийским законодательством. С юридической точки зрения компании мало что могли сделать, когда контракты умышленно игнорировались.

Чтобы избежать подобных ситуаций, Британская компания тщательно подбирала своих главных агентов. Часто это были люди, обладающие властью над ремесленниками. В то же время они были более осведомлены о месте производства, чем служащие компании. Будучи более влиятельными или более информированными, чем обе стороны, агенты могли стать скорее помехой, чем подспорьем. Поэтому офицеры компании не любили эту зависимость и не доверяли своим ближайшим партнерам по торговле, но и обойтись без них не могли.

В традиционной историографии существует двойственное и неопределенное отношение к этим транзакционным издержкам. Большинство исследований склонны не замечать невыполнения контрактов или рассматривать это как признак силы ремесленников на переговорах.[182] Другое направление в литературе утверждает, что риски существовали, но что восхождение Ост-Индской компании качестве правительства могло привести к принудительному способу обеспечения исполнения контрактов.[183] Оба тезиса верны, но ограничены. Теория торга упускает из виду, что у компаний не было ни достаточной власти, ни информации для контроля за исполнением контрактов. Если ткачи или агенты решались на обман, фирма не могла наложить на них никакого юридического взыскания. Начало государственного контроля устранило один недостаток — отсутствие полицейских полномочий. Но оно не устранило правовой вакуум и не решило проблему асимметричной информации. В начале XIX века эти две проблемы продолжали мучить и частных торговцев. Третья точка зрения заключается в том, что эти проблемы определили эволюцию организации бизнеса в 1800-х годах и даже заставили служащих компании быть более заинтересованными в защите прибыли путем захвата части власти.[184]

Все европейские фирмы, работавшие в Индии, действовали через индийского агента или брокера. Иногда маклер входил в состав коммерческой группы. Некоторые из них использовали эти отношения как трамплин для вступления в торговлю. У брокера были сложные манагерские обязанности. Маклер отвечал за соблюдение договоров между фирмой и ремесленниками. Хотя изначально эти отношения были договорными, они приобрели политический оттенок, когда компания вступала в борьбу с местными властями и нуждалась в маклере как во влиятельном союзнике. Начиная с 1720-х годов, как на Коромандельском побережье, так и в Сурате, «началось новое уравнение между купцами», таким образом, были налицо.[185] Когда в середине века разгорелось англо-французское соперничество, главными посредниками стали союзник и информатор.

Некоторые парсы из Западной Индии выступали в качестве брокеров компании. К 1820 году многие из них стали известными судостроителями и купцами. Они начинали как плотники, в конце XVIII века занялись судостроением и ремонтом в Сурате и Бомбее, а закончили как купцы. Развитию этих навыков способствовала хорошо развитая система ремесленного ученичества, которая обеспечивала сохранение статуса мастера-строителя по семейным линиям. Они были одними из первых индийских торговцев и мореплавателей, отправившихся в Англию для обучения кораблестроению. Такой опыт имел большое значение во время перехода от паруса к парусу в 1840-х гг. Парсийские мастера-строители перенесли этот переход довольно легко.

Когда компания начала выходить из индийской торговли (после 1813 года), а через двадцать лет — из китайской (срок действия чартера закончился в 1833 году), грузоотправители-парси выкупили часть кораблей и переоборудовали их для прибрежной или китайской торговли. Во время войн с Китаем (1839–42 гг.) и Бирмой (1824–6 гг.) эти корабли использовались для поставок. Уже тогда индийский опиум стал основным экспортом в Китай, а доходы от продажи опиума финансировали огромные партии чая, импортируемые из Китая в Атлантику. Парсийские грузоотправители играли важную роль в перевозке грузов на маршрутах Бомбей-Кантон и Калькутта-Кантон.

Компания и частные торговцы также полагались на индийских банкиров. В частности, две услуги были весьма важны: конвертация испанских денег в индийские и денежные переводы между индийскими регионами. Репутация имела значение в бизнесе по оценке монет в мире, где почти все ценные монеты были сделаны из сплавов золота и серебра. Поэтому игроков в этом бизнесе было не так много. Позднее, в XVIII веке, доходы компании переводились между тремя президентствами (основными территориальными подразделениями) с помощью банковских тратт, выписанных на индийские банковские дома. И в этом случае решающее значение имела репутация. Эти услуги получили сравнительно большее развитие в западной Индии, чем в восточной. Главными центрами банковского дела в Индии были Сурат и Ахмадабад. Ряд крупных фирм существовал и в городах Гангских равнин. Некоторые из них достигли политического могущества благодаря обширному налоговому хозяйству. С конца XVIII века купцы и банкиры восточного региона вкладывали деньги в поместья заминдари.

С другой стороны, некоторые виды банковского дела, в силу своей тесной и растущей зависимости от региональных государств, также столкнулись с устареванием и даже враждебностью нового режима. Главный банкир Бенгалии в 1750-х годах, Джагатсет, был крупной фирмой, но его известность объяснялась слабостью государства, при котором он работал. Она была крупной благодаря правительственной лицензии, которой она пользовалась, чтобы чеканить деньги, менять деньги и взимать налоги. Будучи другом Компании, «Джагатсет» быстро утратила свою значимость, когда первая укрепила свое фискальное управление и унифицировала валюту.

Крупный бизнес заключал сделки с сотнями тысяч ремесленников-текстильщиков — настоящей основой индоевропейской торговли в XVIII веке.

Ремесленники

Основными регионами поставок текстиля для европейских торговцев были Бенгалия, Коромандель и Гуджарат. Из этих трех регионов Гуджарат был доступен первым, Коромандель — следующим, но в XVIII веке Бенгал доминировал в торговле. Ведущие истории европейских компаний и региональной экономики были сосредоточены в основном на Бенгалии и Короманделе.[186] Только недавно появились исследования по Гуджарату.[187] Между этими регионами существовало значительное сходство в их торговых системах. Во всех случаях экспортный текстиль производился в крупных деревнях, расположенных недалеко от портовых городов. Эти кластеры не располагались глубоко в глубине страны. Транспортировка по суше была дорогостоящей и ненадежной, поэтому ткачам было выгодно переезжать поближе к складам. Поэтому постепенно текстильное производство на экспорт стало тяготеть к Калькутте и Мадрасу. Хотя в обоих городах жили купцы и агенты, ремесленники не переезжали в городское ядро, предпочитая оставаться на периферии городов, вероятно, чтобы наслаждаться более низкой стоимостью жизни и лучшим качеством жизни.

В сельских центрах экспорта в Короманделе и Бенгалии проживал элитный класс ткачей, которые заключали контракты на поставку с агентами и посредниками компаний и пользовались большим авторитетом на местах. Их власть определялась способностью вести переговоры с несколькими компаниями одновременно, умением торговать на стороне и знанием европейских языков. Прядение хлопчатобумажной пряжи осуществлялось на месте вручную, а хлопок не рос в тех же районах, где производилась текстильная плитка. Прядением занималась домашняя прислуга. Старосты прямо или косвенно заботились о поставках хлопка в этот разбросанный трудовой коллектив. Они могли злоупотреблять своей властью, притесняя тех, кто производил текстиль. П. Сварналатха показывает, что ткачи с большей готовностью принимали власть старосты, когда он считался человеком из касты, и оспаривали ее, когда он был выходцем из другой общины.[188]

Переход к колониализму в Бенгалии и Южной Индии привел к изменениям в организации бизнеса. Преобразования снизили конкуренцию других европейских корпораций на текстильном рынке, усилили удушающий контроль офицеров Компании и частных торговцев над ремесленниками-текстильщиками и обеспечили договорные обязательства между ткачами и британскими купцами, иногда насильственными методами.[189] Эти злоупотребления ослабили позиции старост и мастеров-ткачей задолго до того, как импортный хлопковый текстиль выбил почву из-под их ног.

По сравнению с ремесленниками, обеспечивавшими индоевропейскую торговлю, гораздо более многочисленная группа, обслуживавшая внутренний рынок и продававшая товары, поступавшие в сухопутную торговлю, остается недостаточно изученной. Благодаря обычаям богатых военачальников и помещиков городские ремесла были сосредоточены на Гангских равнинах. В городских мастерских и на фабриках ремесленники изготавливали ковры, изделия из латуни, тонкую керамику, одежду из шерсти и шелка, а также другие товары. Потребители владели некоторыми из этих фабрик, подражая практике императорского дома.[190] Внутри фабрик команды ремесленников-мужчин, организованные в иерархические отношения мастер-ученик, выполняли заказы. Во всех других сферах производства доминировал домашний труд, что позволило большему числу женщин работать в промышленности.

Эти квалифицированные городские ремесла пострадали от ослабления государственной власти, но не распались. Некоторые из них восстановились как городские ремесла после захвата Британией регионов Индо-Гангского бассейна. Многие источники сообщают о существовании городских мастерских и фабрик в одном и том же регионе с начала до середины XIX века, носящих то же название, что и мастерские во времена Великих Моголов (кархана). Эти реинкарнации чаще всего встречались на востоке Гангских равнин, но в старых могольских городах их оставалось немного, что говорит о том, что полного исчезновения этих навыков и способов работы не произошло. Тем не менее, произошли значительные изменения. Изделия, производимые на этих предприятиях, теперь шли на растущий экспортный рынок или рынок городского среднего класса. Фабрики принадлежали либо самим мастерам (частичная конвергенция с семейной фирмой), либо купцам-экспортерам, а не аристократическим и богатым потребителям, как в прошлом.

О ремесленниках в княжеских штатах известно не так много. Одна исключительная работа проливает некоторый свет на эту тему.[191] Территория Джодхпура была в основном засушливой, с небольшим участком орошаемых земель в восточной половине. Стратегически расположенный на сухопутных торговых путях, штат был домом для множества купцов и банкиров, которые поставляли в города многие трудоемкие производства. Эти капиталисты процветали благодаря фискальной слабости штата. Ключевым моментом исследования является разница в политической организации между городами и деревней. В обоих случаях ремесленники развивали общинные институты разрешения споров, а государство уважало их автономию в области гражданского права. Однако в сравнительном плане сельские ремесленники были менее организованы и более подвержены произволу помещиков и эксплуатации. В отличие от них, городские ремесленники могли более эффективно использовать общинную солидарность.

Как и эти ремесленники, сухопутная торговля и связанные с ней торговцы оставались далеки от индоевропейской торговли. Поэтому сухопутная торговля остается теневой в большинстве архивных источников. Однако в этой сфере произошли важные изменения.

Внутренняя сухопутная торговля

Хотя реки не были судоходными на всем своем протяжении, они позволяли перевозить сыпучие товары, такие как зерно, сахар, соль и ткани, а также ценные товары, такие как шелк и пряности, гораздо дешевле в северной Индии, чем в южной. Сами равнины обеспечивали колесное движение и перевозку караванов на короткие расстояния. Эти артерии вдоль Ганга и Инда соединялись в Пенджабе, где пересекались трансгималайские караванные пути, что привело к появлению крупных сезонных ярмарок и точечных рынков в окрестностях Дели и Лахора. Несколько дорог вели из северной Индии в Афганистан, Персию и Среднюю Азию. Горные перевалы могли принять овец и лошадей, но не верблюдов и быков. Поэтому грузоподъемность торговли была невелика. Торговля была сосредоточена на малотоннажных и дорогостоящих товарах, таких как шелк и шерсть.[192] Кроме того, из-за гор пришли лошади, которые были необходимы для ведения войны.

Вопрос о том, что произошло с этими системами в XVIII веке и после него, остается открытым. В восемнадцатом веке два значительных сухопутных сегмента, о которых мы имеем некоторые сведения, перевозили ценные товары, такие как бенгальский шелк, в Северную Индию и за ее пределы. Караваны на быках перевозили зерно на побережье и хлопок в районы производства текстиля. Сушил Чаудхури утверждает, что азиатские купцы, организовавшие сухопутную торговлю вдоль равнин Ганг-Джумна и экспортировавшие из этого региона множество ремесленных товаров, действовали в более широких масштабах, чем заморская торговля. Это утверждение заслуживает доверия и ставит под сомнение тенденцию чрезмерно подчеркивать европейский элемент в региональной торговле.[193] На фоне этой картины роста есть много сообщений о местном упадке торговли. Одним из признаков местного упадка стала миграция групп, тесно связанных с маршрутами Инд-Ганг, во времена Великих Моголов в столицы государств-преемников и порты.

В историографии раннеколониальной Индии наблюдается резкая поляризация взглядов на условия торговли в период с 1800 по 1857 год. «Резкое расширение торговли вдоль Ганга, — пишет Том Кессинджер, — стало самым значительным событием для экономики Северной Индии после 1757 года. С возвращением мира в долину верхнего Ганга в 1801 году увеличившийся поток товаров начал двигаться вниз по реке, чему способствовали относительно низкие транспортные расходы и привлекательность связи с мировым рынком через Калькутту».[194] В другом исследовании Индо-Гангского региона отмечается, что за некоторое время до начала строительства железных дорог в 1860-х годах здесь наблюдались признаки «расширения торговли, роста населения и увеличения посевных площадей… Улучшались рыночные связи с недавно присоединенными Центральными провинциями и Пенджабом, повозки с быками заменяли вьючных животных, каналы вводились в западного Доаба, а пароходы — на Ганге ниже Аллахабада».[195]

Следует с осторожностью относиться к «драматическому» элементу в рассказе Кессинджера. Интеграция рынков происходила медленно, часто прерываясь из-за неурожаев и резких изменений в условиях торговли. При современном уровне знаний трудно точно оценить тенденции конвергенции цен. В реальности интеграция цен в масштабах всей Индии была отдаленной перспективой после строительства железной дороги, в то время как в таких субрегионах, как артерия Ганга, сближение цен могло иметь место.

На противоположном конце мы слышим о «великой» депрессии между 1825 и 1856 годами в президентстве Мадрас и в более коротком периоде в том же регионе, о котором писал Кессинджер.[196] «В начале XIX века, — писал К. А. Бейли, — в экономике наблюдался явный циклический кризис».[197] Исследователи депрессии объясняют этот процесс сокращением денежной массы, вызванным оттоком серебра по государственному счету, и указывают на ценовую депрессию как доказательство депрессии. Аргумент о денежной контракции слаб, поскольку правительство было настолько малой частью экономики, что утверждение о том, что оно могло вызвать депрессию, отправляя денежные переводы за границу, не заслуживает доверия. На практике серебро поступало в страну через положительное сальдо торгового баланса и выводилось через государственные выплаты. В лучшем случае они должны уравновешивать друг друга, за исключением того, что частные сделки почти всегда недооцениваются. В любом случае не существует прямого измерения спроса на деньги, чтобы показать, действительно ли имело место сокращение денежной массы. Ценовые тенденции мало что говорят нам о периоде 1800–1858 годов. Данные о динамике цен противоречивы. Цены на зерно в одних отчетах были стабильными, в других — росли.[198] Роберт Аллен и Роман Штудер собрали данные о ценах на зерно на восьми рынках восточной и северной Индии; этот набор данных показывает, что средняя цена выросла в первой половине XIX века.[199]

Нет необходимости выбирать между этими двумя конкурирующими историями — ростом рынков и их упадком. Более вероятный сценарий заключается в том, что коммерциализация быстрее развивалась в Северной Индии, потому что колониальная экспансия началась раньше и в уже высокоторговом регионе, а также потому, что торговые и транспортные расходы в этом регионе были меньше, чем на юге. Единственным препятствием для торговли были политические и военные барьеры, которые уменьшились с приходом британской власти. Этот фактор был слаб на юге Индии. Возможно, он был слаб и в тех районах, где правили обанкротившиеся королевства, например в Авадхе.[200] Сохраняющиеся транзитные пошлины были меньшей проблемой на севере Индии, чем на юге.[201]

В книге «Правители, горожане и базары» К.А. Бейли описал «промежуточные группы, которые консолидировались между государством и крестьянством» в конце XVIII – начале XIX века на востоке Гангских равнин.[202] Они были индуистскими купцами, жили в небольших городах и благодаря своим ассоциациям, корпорациям и храмам сохраняли определенную преемственность в образе жизни и ведении дел. Британская экспансия в этом регионе не нарушила их социальной сплоченности и экономической значимости. Я бы добавил, что рыночная интеграция в Индо-Гангском бассейне по мере распространения колониализма позволила купцам и банкирам получить доступ к продукции более крупного региона, снизить транзакционные издержки и открыть новые инвестиционные возможности.

Почти все группы купцов-банкиров, о которых пишут Байли и другие, были иммигрантами из западной и северной Индии. За вторжением Моголов в Бенгалию последовала миграция пенджабских кхатри в Восточную Индию. Они переселились в качестве придворных, военных и землевладельцев в некоторые из крупных поместий. В 1750-х годах Амирчанд или Умичанд, купец-хатри, был одним из главных агентов компании в Бенгалии.[203] Кхатри занимали видное место в Калькутте в качестве брокеров и агентов европейских фирм, хотя впоследствии некоторые из них были заменены марварами в этой роли.[204]

Если переезд кхатри в Калькутту начался как партнер империи Великих Моголов, то миграция марварских купеческих и банковских фирм следовала более коммерческой логике. Наиболее известные из этих фирм возникли в Раджпутане, где торговые пути с востока на запад открывали перед ними возможности для бизнеса, а княжеские штаты предоставляли им юридическую автономию и иммунитет. С этой базы в XVIII веке некоторые из них перебрались в Индор и Хайдарабад. Но то ли подразумеваемых гарантий безопасности оказалось недостаточно, то ли деловые возможности иссякли, так как около 1800 года эти фирмы стали отдавать предпочтение британским территориям.[205] С Индором марварские купцы, занимавшиеся внутренней торговлей опиумом из Мальвы, установили связь между Бомбеем и центральной Индией. С начала XIX века приход марвари в Калькутту расширился по масштабам и диверсифицировался по деловым интересам.

Начало XIX века открывало множество возможностей для торговцев из портовых городов. Купцы марвари, как уже говорилось, обеспечивали связь между Бомбеем и центральной Индией. Купцы гуджарати и парси, базировавшиеся в Бомбее или имевшие значительное присутствие в этом городе, вели экспортную торговлю хлопком. Рост экспортной торговли хлопком из бомбейского порта в Китай с конца XVIII века способствовал миграции в город деловых семей парси, бхатиа и марвари. Они принесли с собой опыт азиатской торговли и сухопутной торговли. Британская вице-власть над маратхами в 1818 году привела обширные районы выращивания хлопка в непосредственную связь с городом и экспортным рынком.[206]

Помимо экспортируемых товаров — опиума, индиго и хлопка — существовали товары, которыми торговали во внутренней экономике: зерно, импортные хлопчатобумажные ткани и пряжа. В книге Томаса Тимберга «История марваров» описывается родословная Омкармала Джатиа (1882–1938), близкого компаньона промышленной группы Эндрю Юла в Калькутте. В 1838 году, когда филиал фирмы переехал в Калькутту, ее основная деятельность проходила в Хурдже и занималась торговлей зерном.[207] После открытия железных дорог Калькутта стала транспортным узлом для внутренней торговли зерном, и этот шаг принес свои плоды. Точно так же предки калькуттской группы марвари Гоенки работали в партнерстве с фирмой Пантия Ралли, которая впоследствии стала крупным зернотрейдером.

Примерно с 1820 года из Манчестера в Индию стали импортировать все большее количество хлопчатобумажной пряжи и тканей. С трех миллионов фунтов в 1820 году объем импорта пряжи достиг 31 миллиона в 1860 году и стабилизировался на этом уровне. Импорт хлопчатобумажной ткани вырос с нуля в 1820 году до 825 миллионов ярдов в 1860 году, что составляло около 40% от общего потребления ткани.[208] Импорт тканей такого порядка положил конец существованию многих ремесленников. С другой стороны, он приносил огромную пользу потребителю и открывал огромные возможности для индийских купцов, которые перевозили ткани и пряжу из портов во внутренние районы страны и продавали их. Поскольку потребление хлопчатобумажных тканей на душу населения в эти годы росло, увеличение объема торговли компенсировало некоторый спад в торговле тканями ручной работы. Сбыт импортируемой ткани во внутренних районах снова оказался в руках индийцев и начался из портового города. Почти все крупные фирмы марвари в Калькутте в начале XIX века выступали в качестве агентов импортных домов.

Еще одной растущей сферой инвестиций стало финансирование торговли сельскохозяйственной продукцией, о чем пойдет речь в следующем разделе.

Банки, финансы и современные формы агентирования

Несмотря на утверждения историков средневековой Индии о том, что банковское дело и торговля процветали в имперском царстве, найти конкретную информацию об этих фирмах по-прежнему сложно. В истории бизнеса Индии Великих Моголов мало упоминаний о конкретных деятелях или фирмах.[209] Мы знаем кое-что о денежном обращении среди знати или городских купцов. В XVII веке существовали банки Агры, основными клиентами которых была военно-политическая элита тех же городов.[210] Пожалуй, единственной реальной фирмой, о которой есть достоверные данные, благодаря ее сложным отношениям с британцами, была Джагатсет в XVIII веке в Бенгалии.

Но их история была необычной. Фирма Джагатсетов имела лицензию на выполнение различных денежных функций, которые обычно должно было выполнять государство. Они были крупными и могущественными в той же степени, в какой шатким был контроль бенгальского наваба над денежной системой. Тем не менее, деньги в Бенгалии были ценны из-за индоевропейской торговли. Неудивительно, что эта крупная фирма пришла в упадок в течение нескольких лет после политических преобразований в Бенгалии.

Иногда к торговле присоединялись политические деятели. Санджай Субрахманьям говорит, что «отношения между государством Великих Моголов, знатью и торговой экономикой принимали различные формы», и, в частности, правящие круги «сами иногда проявляли значительный интерес к торговле».[211] Некоторые военачальники владели кораблями.[212] Однако это не обязательно признак сильного капитализма. Вспомним Адама Смита, который считал, что купцы, управляющие государством, — это плохо для конкуренции. Придворные, управляющие кораблями, могли иметь тот же эффект. Отсутствие биографических материалов не позволяет судить о том, вытесняли ли политики, занимавшиеся торговлей, независимых акторов или их было слишком мало, чтобы иметь значение. В любом случае, предприятия такого рода были, очевидно, слабо связаны с банковским делом.

Финансы были той сферой, где в 1700-х годах начались большие перемены. В 1770–1780-х годах в Бенаресе, Сурате, владениях Пешвы, и в Бенгалии, принадлежавшей Компании, существовали крупные банковские фирмы, о которых мы имеем более чем беглые сведения благодаря архивам Пешвы и Компании. Из этих статистических документов мы знаем, что Гопал Дас и его сын Манохар Дас из Бенареса отправляли послания с выражением благодарности за британскую власть и победу и ссужали деньги компании в трудные времена, что Джагатсет поставлял текстиль британским торговцам и менял для них деньги, что Арджунджи Натхи из Сурата организовывал денежные переводы для компании, что группа банкиров управляла огромным долгом пешвы и что Харибхакти работал банкиром в государстве Барода. Некоторые из этих фирм, как Харибхакти, достигли известности благодаря доходному хозяйству. Эти записи свидетельствуют о том, что основной деятельностью банкиров было финансирование войн и политических деятелей (см. рис. 5.1).

Однако это лишь предвзятость, созданная архивами. Менее чем через столетие основной вид деятельности частных индийских банков радикально изменился — они стали финансировать торговлю товарами. Политические клиенты исчезли из бухгалтерских книг, но банковский бизнес не исчез. Когда произошли изменения? Когда они начались? Логичный ответ заключается в том, что они произошли вместе с политическими преобразованиями в Индии, которые имели двойной эффект: обнищание многих политических игроков и создание гораздо более широкого географического пространства, на котором можно было перестраивать коммерческие связи.

Большинство индийских банкиров, живших в Бенаресе, Матхуре, Касимбазаре, Бароде или Пуне, не занимались депозитными операциями. Их основным бизнесом было финансирование торговли и кредитование известных клиентов со значительными активами. «По происхождению все местные банкиры были торговцами и купцами. Прибыль от торговли давала им необходимые средства для начала банковского дела».[213] Некоторые из них, вероятно, имели дело с политическими деятелями в необычных условиях 1770–1800 годов, но это был в лучшем случае преходящий этап. Их «многообразная коммерческая деятельность» пережила этот этап.[214] «Главным преимуществом, которым обладали торговые группы XVIII века, — говорится в исследовании, посвященном Бенаресу, — была их способность распоряжаться ресурсами на гораздо большем расстоянии»[215]. Это видно из расположения филиалов фирмы Гопала Даса Манохара Даса. Из двадцати филиалов десять находились на британских территориях. В 1920-х годах комитет по банковским расследованиям в провинции Бихар опросил городских банкиров и записал историю ведущей марварской торговой фирмы Деби Прашад. Фирма начала свою деятельность в 1840 году недалеко от Патны в качестве банкира. Она привлекала на депозитные счета богатых индийских жителей и европейскую общину северного Бихара.[216] Описания крупных марварских фирм Калькутты, Джабалпура, Дели, Патны и Бомбея свидетельствуют о том, что многие семейные фирмы мигрировали в эти развивающиеся центры торговли и управления (около 1840–50 гг.), чтобы найти клиентов среди торговцев и работников сферы услуг.

РИСУНОК 5.1 Дом банкира в Аджмере, 1858 год. Эскиз дворцового дома банкира из Раджпутаны для лондонской газеты. © Antiqua Print Gallery/Alamy Stock Photo.

К 1900 году банковский бизнес коренного населения был прочно связан с торговлей сельскохозяйственными товарами. В этом свете можно увидеть значение массовой миграции марварцев, в основном банкиров. Портовые города, Бомбей, Калькутта и Мадрас, были финансовыми центрами, где базировались крупнейшие банкиры. В конце XIX века несколько внутренних городов превратились в финансовые центры благодаря значительным объемам торговли зерном. Среди крупных игроков были банкирские дома Кханделвалов, Матхура, банкиры Освалы из средней Бенгалии, банкиры Шримали и Порвалы в Ахмадабаде, банкиры Махесвари в Джабалпоре, не говоря уже о владельцах складов в рыночных городах, перевозчиках, прессовщиках джута и сборщиках хлопка. И все же портовые города были центрами финансовых рынков.

Почему именно портовый город? В верхней части шкалы коренные фирмы и индоевропейские корпоративные банки много сотрудничали, снижая риски для обеих сторон. Крупные фирмы финансировали других банкиров, которые перевозили деньги внутри страны. Бизнес по переводу денег из центра в филиалы опирался на тратты, известные как хунди. Корпоративные банки принимали хунди, выданные городскими фирмами, отсюда и привлекательность портового города.[217] В XIX веке в городе появились и другие сферы инвестиций, такие как биржевая торговля, торговля слитками и товарными фьючерсами. Большая часть этого развития пришлась на период, охватываемый книгой, но началось оно раньше.

К концу этого периода перед индийскими предпринимателями открылась новая перспективная сфера деятельности — агентирование. Огромные строительные проекты, такие как Гангский канал в 1840-х годах, железные дороги после 1853 года и плотины в дельтах южноиндийских рек, требовали найма тысяч людей. Нигде они не нанимались непосредственно инженерами, руководителями и прорабами. Их непосредственными работодателями были группы подрядчиков, которые обязывались поставлять рабочую силу и выполнять необходимые задачи. Трудовые подрядчики также широко использовались для поставки наемных рабочих на Маврикий, чайные плантации Ассама, кофейные плантации Майсура и чайных рабочих на Цейлоне. Не все потоки были полностью активны до 1857 года, но большинство уже начали свою деятельность. За редким исключением, подрядчиками были индийцы. Хотя некоторые из них были выходцами из предпринимательской среды, большинство были представителями среднего класса, которые видели в агентстве по трудовым контрактам перспективную сферу деятельности.[218]

В значительной степени этот динамизм был характерен для Индо-Гангского бассейна. На юге Индии рубеж веков был более разрушительным временем, начиная с падения караванной торговли.

Мобильные перевозчики южной Индии

Основные караванные пути отходили от рыночных пунктов, расположенных на Ганге и Инде, и направлялись в центральную, западную и южную Индию. Вдоль этих дорог караваны с быками управлялись специалистами-перевозчиками, известными как банджары или ламбады. Происхождение банджарасов остается предметом спекуляций. Несомненно, их значение для торгового мира засушливых внутренних районов и лесистых возвышенностей южной и центральной Индии, где было мало судоходных рек и дорог, пригодных для колесного транспорта, вплоть до эпохи железных дорог. Присутствие караванов с быками в этих регионах было зафиксировано с XV века, когда влияние Делийского султаната начало распространяться на юг. Однако особое значение караваны приобрели во время организованных военных кампаний в Декане между 1670 и 1818 годами. По этой причине записи Ост-Индской компании и современные рассказы о путешествиях содержат много ценного материала о них.[219]

Караванная торговля на Деканском плоскогорье стимулировалась двумя различными способами, которые принесли пользу банджарам.[220] Первый из них был связан с необходимостью поставлять хлопок-сырец в кластеры по производству хлопчатобумажного текстиля на побережье. Большая часть хлопка, поступавшего в дальнюю торговлю, поступала из западной Индии и двигалась на восток в направлении Бенгалии и Короманделя. Торговля была настолько налажена, что около 1800 года попытки компании закупать хлопок на экспорт, что означало попытку отвлечь хлопок от внутренних маршрутов, не увенчались успехом. Лишь значительно позже, в середине XIX века, эти попытки начали увенчиваться успехом. К тому времени из-за сокращения ручного прядения внутренний спрос на хлопок значительно снизился. В конце XVIII века этот хлопок экспортировался из Калькутты в Китай, что было немалым делом, но о нем мало что известно.

Вторым стимулом было снабжение армий зерном в походах. Крупные державы на плоскогорье Декан — маратхи, Хайдарабад и Майсур — все полагались на караваны банджара для пропитания солдат. В отличие от Компании, они не имели свободного доступа к морским портам, куда можно было доставлять зерно из богатых дельт. В обмен на свои услуги региональные государства предоставляли банджарам свободу передвижения. Благодаря своим портам у Компании было больше возможностей для транспортировки зерна. Но, участвуя в сражениях в глубине Деканского плоскогорья, она все еще зависела от тех же групп и должна была вести переговоры с банджарасами точно так же, как и с другими.

Все эти изменения оказали огромное давление на группы банджара к концу XVIII в. Действовало несколько групп. Несмотря на их оретический нейтралитет, длительное военное соперничество неизбежно вылилось в противостояние между группами, союзными разным армиям. Вопросы лояльности приобретали первостепенное значение, и в постоянных попытках отвлечь поставки от вражеских армий предлагались поощрения и применялись наказания. Идея дипломатического иммунитета не получила широкого распространения в Декане конца 1700-х годов. Кроме того, зерно не всегда было доступно. Так, во время великих голодов 1770 и 1783 годов достать зерно было практически невозможно. Следует помнить, что банджары были исключительно перевозчиками и не обладали стационарными хранилищами. Фактически, они были едва заметны на постоянных рынках в качестве торговцев.

Согласно одному из документов компании, в 1790 г. караваны с быками, перевозившие зерно, хлопок и соль между севером и югом Индии и через плато Декан, совокупную грузоподъемность двух крупных банджарских лагерей Ратхор и Бартия, насчитывали 170 000 быков.[221] Средний груз, перевозимый быком среднего размера, составлял 75 кг.[222] Пропускная способность сухопутной системы на пике ее развития составляла немногим более 10 000 тонн, что было ничтожной долей (менее 1%) от возможного объема южноиндийского производства зерна в несколько сотен миллионов тонн. Для сравнения, в 1901 году грузы основных южноиндийских железнодорожных компаний составляли более пяти миллионов тонн. Если добавить сюда Великую Индийскую полуостровную железную дорогу, которая соединяла Бомбей с западной частью плато Декан, то цифра возрастет до восьми миллионов тонн. Это было увеличение в 800 раз. Производство в регионе выросло бы в период между этими двумя контрольными показателями, но, возможно, даже не удвоилось. Короче говоря, если уровень торговли в эпоху железных дорог отражает пик коммерциализации, то уровень торговли в более раннем контрольном году был невелик. Подобные сравнения были бы некорректны, если бы караваны перевозили ценные товары. Основным бизнесом караванов на быках были не шелк, золото или шерсть, а зерно, хлопок и соль. Что касается зерна, то современная оценка Бенгалии, согласно которой «за исключением городов, основная масса людей везде выживает за счет продукции своих ближайших окрестностей», была верна и в XVIII веке для Декана.[223]

Незначительный процент, который сухопутная торговля формирует от спроса на зерно, говорит о том, что в мирное время Банджары не были эффективным или важным игроком на зерновых рынках. И все же предполагаемый объем был достаточно велик, чтобы прокормить воюющие армии. Общее число участников крупных деканских конфликтов не было большим в любое время, обычно оно не превышало ста тысяч человек в каждом случае. Для такого количества 10 000 тонн могли означать полугодовой паек. Короче говоря, банджары не могли стимулировать общую рыночную активность, но они были критически важным подспорьем в ведении войны.

В результате такого значения XVIII век закончился резким ростом спроса на услуги этих мобильных перевозчиков и неуклонно растущим давлением в сторону политизации их услуг. Кроме того, с окончанием военных действий на юге Индии наступило время, когда банджары столкнулись с растущей неактуальностью. Позднее, в XIX веке, железные дороги и огораживание общих земель под фермы или леса лишили их рынков и пастбищ и заставили многих заняться неблаговидным промыслом, который государство связывало с преступностью.[224]

Заключение

В историографии индийского бизнеса XVIII века материалы, хранящиеся в европейских торговых архивах, играют настолько большую роль, что легко преувеличить масштабы заморской торговли и поверить, что индоевропейская торговля раннего периода положила начало односторонним отношениям, как и империя, которую она породила. Правда в том, что индоевропейская торговля была слишком мала, чтобы доминировать над чем-либо. Значение коммерции XVIII века заключалось в другом.

Он может быть найден в движении к интеграции сухопутного и морского транспорта. Потенциальный масштаб торговли сельскохозяйственными товарами, текстилем массового потребления, прибрежными и индо-китайскими товарами был гораздо больше, чем экспорт индийского хлопчатобумажного текстиля, осуществляемый компаниями. Все чаще купцы и банкиры, проживающие в портовых городах, финансировали или организовывали эти торговые операции. В торговле преобладали индийцы, а не европейцы.

Если индоевропейская торговля и имела какое-то значение для истории бизнеса, то оно было косвенным. Индоевропейская торговля велась через портовые города. В конце XVIII века бизнес, основанный в сфере Моголов, пришел в упадок, поскольку торговые города обезлюдели. С другой стороны, банкиры и купцы начали переходить от шелка-сырца к хлопку-сырцу. К 1830 году коренные купцы закрепились почти во всех основных видах торговли в регионе: хлопком, зерном, сукном, опиумом и индиго. Порты Компании и несколько внутренних городов, хорошо связанных между собой такие портовые города, как Патна или Ахмадабад, были центрами потребления и обслуживания, необходимыми для торговли на дальние расстояния. Железнодорожная сеть, которая начала строиться с 1850-х годов, стала следующим логическим шагом к интеграции внутренних районов и портовых городов.

Одним из ключевых факторов, обусловивших асимметричную реакцию бизнеса на новый политико-экономический порядок, стал упадок городов в Северной Индии. В главе 6 этот эпизод рассматривается в контексте.

6. Города

Возникновение и падение городов иллюстрирует становление и распад государства, изменения в отношениях между бизнесом и политикой, а также развивающиеся связи между портами и внутренними районами страны. Ключевой закономерностью Индии XVIII века был первоначальный упадок и последующее восстановление городов в Индо-Гангском бассейне, в то время как прибрежные торговые центры переживали неуклонный подъем. В этой главе ставится задача изучить общий характер перестановки городов. Модель урбанизма, в которой политика была главным препятствием для бизнеса в более раннюю эпоху, была заменена в новом мире моделью урбанизма, в которой бизнес привлекал новый бизнес. Произошел переход от политических городов к городам бизнеса.

С этой точки зрения, такие новые места, как колониальные порты, возникали не благодаря концентрации власти, но и благодаря удивительному сочетанию морской торговли и космополитического делового класса. С такими основами в XIX веке порты могли оставаться на рубежах глобализации. Порты на побережье Индийского океана перемещали между собой деньги и коммерческие навыки; они были центрами таких услуг, как финансы, но уже не обязательно гарнизонными или храмовыми городами. В этой главе рассказывается предыстория этого возникновения.

Необходимо начать с определения понятия «город» в рассматриваемый период.

Что представлял собой город в 1700 году?

Граница между городом и деревней всегда была размыта.[225] Тем не менее в имперской Северной Индии в городе часто встречались девять признаков — гарнизон, форт, судебные инстанции, полиция, большой базар, поселения ремесленников, банкиров, перевалочный пункт в дальней торговле и большая мечеть. Иными словами, в тех поселениях, где эти признаки встречались вместе, резко возрастала численность населения. На юге Индии города не обязательно обладали всеми этими признаками. Некоторые из них отличались друг от друга, например, храм служил культурным и производственным центром. Они также были меньше по размеру по сравнению с теми, что располагались на Гангских равнинах, и были немногочисленны. Скопления деревень, специализирующихся на такой отрасли, как ручное ткачество, иногда приобретали черты городов, то есть становились центрами управления, привлекательными местами для мигрантов, торговли и банковского дела. Несмотря на эти различия, североиндийское созвездие черт, знаменующих слияние экономических, культурных и духовных столиц, помогает понять историю городов во всех регионах. Она помогает нам понять, почему города были так важны для бизнеса.

Как на севере, так и на юге Индии город и деревня были взаимозависимы. Деревня поставляла налоги, продовольствие и наемных солдат, а политическая элита, жившая в городах, защищала права собственности на землю и спонсировала расширение земледелия. Таким образом, город жил за счет сельских ресурсов, а деревня — за счет городской власти. Города были сосредоточением квалифицированных и капиталоемких услуг. Крупнейшие банковские фирмы финансировали торговлю на дальние расстояния, помогали с денежными переводами и выдавали кредиты богатым клиентам. Они занимались сельским кредитованием косвенно, финансируя других банкиров или купцов.

В главе говорится, что после середины XVIII века такие города, если они не обладали коммерческими преимуществами, пришли в упадок, в то время как города с коммерческими преимуществами выросли. Более подробно: после распада империи Великих Моголов и возникновения новых государств основная городская зона переместилась из западной части Индо-Гангского бассейна на восток, в Бихар, Бенгалию, Бенарес и Авадх. Возникновение новых режимов из старых могольских провинций Авадх, Хайдарабад и Бенгалия стимулировало рост городов. Ни одна из этих новых столиц не была такой большой, как имперские города в их лучшие времена, но они росли в размерах и разнообразили занятия. В трех портах, где Компания была арендодателем, наблюдался аналогичный рост населения и доходов. Быстрый рост Мадраса и Калькутты был обусловлен торговлей, которой непосредственно занималась Компания, и их привлекательностью для индийских капиталистов, мигрировавших из внутренних районов и других приходящих в упадок портов. Бомбей выиграл от проблем Сурата, Мадрас — от упадка государства Голконда и его главного порта Масулипатнам, а Калькутта — от беспорядков в западной Бенгалии и истощения Хугли. В стороне от этих грандиозных траекторий сельскохозяйственная торговля способствовала возникновению и росту рыночных городов — мест, где торговали хлопком, продовольствием и тканями и которые располагались ближе к источникам поставок этих товаров.

Модель формирования политического города уступила место новой модели формирования коммерческого города. Городам не нужно было обладать всеми этими девятью характеристиками, чтобы оставаться актуальными.

Насколько велико было городское население?

Семнадцатый век

Описание Северной Индии, сделанное Алигархской школой, предполагает относительно высокий уровень урбанизации, что является следствием высокой доли валовой продукции земли, изымаемой в качестве налогов и направляемой в центры военного и фискального управления.[226] В этих городских центрах жили солдаты, ремесленники, служащие при дворах, банкиры и купцы, вкладывавшие деньги в сухопутную торговлю и денежные переводы. Три города — Агра, Дели и Лахор — в период своего расцвета имели население по 400 000 человек. Существовал целый кластер более мелких населенных пунктов — Будаун, Канаудж, Байана, Самбхал, Матхура, Лакхнау или Бенарес, — живущих за счет торговли и услуг, иногда за счет определенного основного или ходового товара (индиго в Байане), а также за счет военных поселений.

Есть и противоположная картина. Стивен Блейк утверждает, что «экономика Индии Великих Моголов была аграрной; 90–95 процентов населения жили в небольших деревнях…» Основными составляющими фискальной администрации и городской экономики были военные, а не капиталисты.[227] Три главных города империи, несомненно, были большими, но благодаря их военному и политическому значению. Города, не имевшие такого значения, были слишком малы, чтобы иметь значение. Экономический стимул к урбанизации был относительно слабым. Аналогичным образом К. Н. Чаудхури называет Лахор, Дели, Агру, Патну, Бурханпур и Ахмедабад «приматами» империи, то есть городами, во много раз превосходящими по размеру следующие по величине, что свидетельствует о высокой степени концентрации.[228] Эти города были ядром, втягивающим в себя ресурсы, а остальная часть региона — зависимой периферией без особого городского динамизма.

Существует и четвертая интерпретация, согласно которой Индия представляла собой совокупность автономных региональных сегментов, каждый из которых имел свой собственный набор городов. Б.Г. Гокхале делит Индию на шесть региональных систем, которые вели больше торговли внутри себя и с чужаками, чем между собой. «В каждой из них доминировал крупный городской центр, обслуживающий обширную территорию, богатую сельскохозяйственной и промышленной продукцией, а также государство, обладавшее достаточной властью для стабильного фискального управления»: Бенгальско-Бихарская (Дакка-Патна), Агра, Пенджабская (Сиалкот-Мултан), Декканская (Бурханпур), Мадрасская (Кочин) и Гуджаратская (Сурат и Ахмадабад).[229]

Морские порты вообще не фигурируют в описаниях Алигарха-Блейка-Чодури. А если они и появляются в описании Гокхале, то, как правило, классифицируются как часть внутреннего региона. Сурат в приведенной схеме фигурирует в Гуджарате, в то время как это был порт Моголов, и его основная деятельность опиралась не на Гуджарат и не на Северную Индию, а на Аравийское море. Значение Сурата заключалось в его выходе к Красному морю и Персидскому заливу, а также в том, что он был портом для паломников, отправлявшихся в хадж. Я подчеркиваю автономию приморских городов; они были продуктом торговли, а не государства, и функционировали полуавтономно от влияния внутренних государств. Эти различные городские пространства действительно стали более тесно связаны друг с другом, но это было следствием появления Ост-Индской компании как государства.

Тем не менее, есть и точка согласия. Независимо от того, начнем ли мы строить общую картину с империи или с регионов, одной из фундаментальных причин концентрации городов была «взаимодополняемость экономических узлов и политических атрибутов».[230] Происходил взаимодополняющий рост военно-политической мощи и экономической деятельности. Многие европейские описания внутренних городов — таких как Дели, Агра, Лахор, Бурханпур, Ахмедабад или Дакка — отмечали одновременное присутствие четырех атрибутов в каждом из этих мест: рынка, на котором продавалась продукция обширных внутренних районов, космополитического собрания купцов и банкиров, административного центра и большого гарнизона с хорошо обороняемым фортом. Поселение войск и их командиров делало город привлекательным для купцов, банкиров и искусных ремесленников. К этому списку добавилось еще одно измерение — религиозные пожертвования. Правители строили религиозные памятники и гражданские учреждения, которые одновременно выполняли функции торговых центров.[231] Таким образом, мы получаем созвездие из девяти признаков, характеризующих город в наше время (см. начало главы).

Такой политически мотивированный урбанизм предполагает, что с политическим упадком упадут и города. Это также предполагает, что политические потрясения не так сильно влияли на бизнес, потому что бизнес мог уехать. Военачальники, чьи интересы были связаны с землей, не могли так легко уйти и пострадали больше. Происходило ли все это? (Карта 6.1)

КАРТА 6.1 Сухопутные торговые пути и торговые города, 1700 г.

ТАБЛИЦА 6.1 Оценка численности населения отдельных городов

Источники: См. текст, а также Индия, Имперский справочник Индии, том 8, Оксфорд: Clarendon Press, 1908, 410; Walter Hamilton, The East India Gazetteer, London: John Murray, 1815, 114, 204, 678; Том Кессинджер, «Региональная экономика: Северная Индия», в Дхарма Кумар, ред., Кембриджская экономическая история Индии, том 2, 1757–1970, Кембридж: Cambridge University Press, 1983, 265–6; Ирфан Хабиб, «Изучение колониальной экономики — без восприятия колониализма», Modern Asian Studies, 19(3), 1985, 355–81; Мухаммад Умар, «Индийские города в восемнадцатом веке — исследование шести городов в Уттар-Прадеше», Труды Индийского исторического конгресса, 37, 1976, 208–218; Эдвард Торнтон, «Бюллетень территорий, находящихся под управлением Ост-Индской компании, и туземных государств на континенте Индии», London:W.H.Allen, 1854; Индия, Статистическая сводка по Британской Индии, разные годы, London: HMSO.

Что показывают цифры?

Почти все, кто занимается этой темой, согласны с тем, что цифры трудно найти даже для самых крупных городов. В данном случае появление запредельно больших цифр говорит о том, что те, кто сообщал эти данные, не знали, где начинается город и где он заканчивается. Если не обращать внимания на выбросы, то все равно можно сделать пять выводов (табл. 6.1). Во-первых, главные города Индо-Гангского бассейна обезлюдели в XVIII веке. Во-вторых, на той же обширной территории росли небольшие города. В-третьих, города на Деканском плоскогорье по отдельности были слишком малы, чтобы изменить общую картину. Хайдарабад и Пуна насчитывали около 100 000 жителей; Майсур, насколько нам известно, был примерно вдвое меньше. В-четвертых, спад во внутренних районах страны был значительно превышен ростом в трех портах, принадлежащих Компании. Пятое утверждение, пожалуй, самое удивительное. Если мы посмотрим на ситуацию в перспективе и перенесем данные о размерах городов в двадцатый век, то станет ясно, что где-то с середины девятнадцатого до середины двадцатого века внутренние города начали вновь занимать видное место, причем некоторые из них сделали это весьма драматично.

Главным местом этой перестановки стала Северная Индия эпохи поздних Великих Моголов. Хотя статистические данные, позволяющие это измерить, найти сложно, этот факт не мешает историкам делать смелые заявления о доле городского населения в этом регионе и о том, как это соотношение изменилось в XVIII веке. Стивен Блейк считает, что процент городского населения в Индии XVII века составлял около пяти. Джеймс Хейтцман пишет: «Если сопоставить с оценками общей численности населения Южной Азии между 100 и 200 миллионами около 1750 года, мы можем предположить, что городское население тогда составляло от 10 до 20 процентов всего населения (я склонен принять цифру около 20 миллионов городских жителей)».[232] Поскольку население трех крупных городов Северной Индии не превышало 1,2–1,4 миллиона человек, а эти города были самыми крупными, цифра в 20 миллионов является преувеличением. Даже длинный список городов Гангских равнин не даст более 20 поддающихся идентификации крупных городских объектов. Остальные были незначительны как места концентрации населения. В любом случае, уровень урбанизации в западной части Гангских равнин составлял 8–10% в 1800 г. Цифра 20% в 1750 г. должна означать невероятно большое сокращение городского населения в конце XVIII века. В равной степени предположение о 5% в 1700 г. говорит о росте урбанизации, но точный период этого роста остается неустановленным. Я склоняюсь к третьей альтернативе — что падение было, но не такое резкое.

Плохие цифры позволяют выбирать между крайностями — в данном случае между мрачным запустением и энергичным экономическим ростом. Мы можем лучше использовать примеры.

Деурбанизация: Дели, Агра, Лахор, Дакка

Мало кто спорит с тем, что эти первобытные города пришли в упадок, а пришли они в упадок потому, что политика была жизненно важна для их экономики. В 1700 году население Дели, Агры и Лахора составляло по 400 000 человек, а к 1800 году сократилось до 100 000. Эти города разрослись в XVII веке, поскольку их власть над финансовыми ресурсами возросла. Их упадок начался с конца XVII века, когда начались восстания, войны, фискальный упадок и миграция капитала. Формальные и более заметные процессы распада империи начались лишь во втором, а то и в третьем десятилетии XVIII века. Но семена упадка уже были посеяны.

Если взглянуть на ситуацию достаточно далеко, то упадок будет слишком сильным словом для описания того, что происходило в этих городах. Лахор, первая столица империи Великих Моголов, был расположен на хорошо возделанных берегах Рави. Город укрепил свое положение, став транзитным пунктом в сухопутной торговле между индийскими равнинами и гималайскими рынками. Его коммерческое значение сохранялось вплоть до 1730-х гг. После этого иностранные вторжения и войны вытеснили многих состоятельных жителей в Амритсар. Лахор возродился в последней четверти века как второй город сикхской конфедерации при Ранджит Сингхе. Это был «все еще город значительных размеров, с хорошим базаром», но междугородней торговли и банковского дела оставалось мало.[233]

Дели, столица султанатов с XIII по начало XVI века и вновь столица империи Великих Моголов с 1648 по 1858 год, постигла та же участь в 1700-х годах, когда он неуклонно терял доступ к своей налоговой базе и неоднократно подвергался разграблению. Руины Дели больше всего привлекали внимание ностальгирующих дворян, путешествующих между Индостаном и Афганистаном во время поездки в Персию.[234] Интересно, что захватчики из Афганистана и Персии были двумя значительными факторами, которые привели к бедам Дели. Изображения вызывающие, но не добавляют никакого понимания в повествование об экономической истории. Он имел достаточную стратегическую и символическую ценность, чтобы вновь стать крупным городским центром, но это произошло гораздо позже.

Агра была крупнейшим деловым центром троицы, а также столицей империи на протяжении целого столетия. Агра лучше, чем Дели и Лахор, иллюстрирует последствия военных столкновений в Северной Индии. Агра была узловым пунктом, соединявшим торговлю из восточной Индии с торговлей из Раджпутаны и Мальвы. Это был пункт, где торговля по осям Ганга и Джумны покидала реки и уходила по дорогам к Камбейскому заливу или в Персию. Расположенная в районе производства хлопка и индиго, Агра была выгодна для текстильной промышленности. Эти преимущества не исчезли, даже когда изменился политический статус города. В 1648 году Агра перестала быть имперской столицей. В течение 20 лет большая сельскохозяйственная и торговая провинция, центром которой была Агра, столкнулась с восстанием джатов. Возникшие военные действия были периодическими, и в 1721 году было заключено своеобразное перемирие. Однако перемирие нарушилось после вторжения Надир-шаха в Дели (1739). В 1750-х годах Агра снова оказалась в водовороте соперничества между афганцами и маратхами. Город попеременно находился под властью Моголов (до 1757, 1773–83), маратхов (1757–61, 1772–3, 1784–1803), джатов (1761–8), англичан (1803–), а между этими годами фактически не имел своего правительства. По мнению Джадунатха Саркара, известность города как делового центра сохранялась на протяжении всех потрясений отчасти благодаря оттоку богатых капиталистов из Дели в Агру. Эта оценка нуждается в уточнении. Внутренние районы города были сильно сжаты, поскольку основные торговые пути на запад и восток оказались под контролем конкурентов.[235]

Вдали от центра военных состязаний многочисленные бывшие административные коммерческие центры в XVIII веке пришли в упадок. Если Дели, Агра и Лахор находились на линии огня, то в провинциальных столицах жизнь была не так уж и небезопасна. Тем не менее эти места постепенно лишались торговли, налоговых поступлений и государственной поддержки гражданских институтов, поскольку денежный капитал и квалифицированная рабочая сила стали уезжать. Дакка временно была столицей могольской провинции Бенгалия. Когда столица переместилась в Муршидабад (ок. 1703–12 гг.), Дакка была спасена только благодаря большому интересу европейцев к муслинам, которые по-прежнему производились в окрестностях города. Присутствие европейских компаний и частных торговцев, покупавших эту ткань на экспорт, продолжалось и в XIX веке. Трудно точно определить, когда этот бизнес стал невыгодным. К 1830 году Дакку постигла та же участь, что и Муршидабад, а до него — другую бенгальскую столицу Раджмахал, — политическая неактуальность. Официальный визит в 1850-х годах показал, что «все ее великолепные здания… дворцы древних ньюаубов, фабрики и церкви голландцев, французов и португальцев, все погрузилось в руины и заросло джунглями».[236] Бурханпур и Ахмадабад, как и Дакка, были столицами крупных могольских провинций в VII–X веках и выросли как торговые и производственные центры, пункты караванной торговли и военные поселения. Оба города постигла аналогичная участь в XVIII веке, хотя оценки численности населения недоступны, чтобы судить о степени и сроках упадка.

Возникновение региональных столиц: Лакхнау, Бенарес, Патна, Хайдарабад, Пуна

По мере распада империи Великих Моголов урбанизация перемещалась с запада и середины Индо-Гангского бассейна на восток и юг. В возникающих городах политика по-прежнему оставалась важнейшей составляющей. Но фермеры и банкиры получили больше прав на управление штатами. Это было продолжением более ранней тенденции — развития более прочных связей между имперской столицей и местными торговыми центрами.[237] Во второй половине XVIII века торговые центры росли в богатстве и могуществе. Возникающие города отличались друг от друга по нескольким признакам. Постоянная необходимость финансировать военные действия увеличивала масштаб и характер предлагаемых экономических услуг. У банкиров были богатые клиенты, и все же им приходилось снижать риски, связанные с предоставлением кредитов нуждающимся в деньгах военачальникам, с помощью налогового хозяйства, торговли товарами или размена денег. Небольшие города не могли полагаться на поток дани из-за пределов основного региона. Владычество Пешвы зависело от такого потока, но он уменьшился, когда государства маратхов в Малве, Бунделкханде и Гуджарате обрели независимость. Например, брахманские правители Пуны оставили свой след по всему городу и сделали его в культурном отношении отличным от Хайдарабада, правители которого считали себя носителями наследия Великих Моголов.

Работа К.А. Бэйли свидетельствует о том, что со второй половины XVIII века на Гангских равнинах происходило смещение городских предприятий. По мере того как империя Великих Моголов распадалась после 1740 г., возникали региональные центры власти в Рохилкханде, Авадхе, владениях джатов в Харьяне, Пенджабе под властью сикхов, Бунделкханде и Мальве под властью маратхов, Бенаресе под властью браминов-бхумихаров и в Бенгалии под властью Ост-Индской компании. Между 1700 и 1800 годами Бенарес и Лакхнау расширились до 200 000 человек каждый. За тот же период Дели, Агра и Лахор стали меньше, но их деурбанизация означала лишь перемещение частного капитала сначала в Лакхнау, Бенарес и Патну, а затем в Калькутту. Города в новых зонах, как правило, управлялись полунезависимыми органами, состоявшими из купцов и дворян. Примером может служить партнерство между джагатсетом, навабом и видными заминдарами в Муршидабаде. Распад этого партнерства, приведший к концу правления, говорит о том, что модель государства-преемника была в основе своей не очень стабильной.

Провинциальный город Великих Моголов, Патна была выгодно расположена на берегу Ганга и на одной из главных артерий товарного сообщения между Бенгалией и Агрой. Имперский упадок не сильно затронул Патну, поскольку уже в первой половине XVIII века она стала транзитным пунктом в индоевропейской торговле. На протяжении XVIII века в Патну постоянно прибывали богатые землевладельцы, купцы и художники. «Распад империи Великих Моголов и неоднократные вторжения персов и афганцев при Надир-шахе и Ахмад-шахе Абдали стимулировали процесс иммиграции в Патну аристократических семей, купцов, поэтов, художников и святых».[238] Временное прекращение этого процесса произошло на рубеже девятнадцатого века. После этого экономическое становление Патны возобновилось на другой основе — торговле товарами, защищенной властью Бенгалии, управляемой британцами (рис. 6.1).

РИСУНОК 6.1 Патна Голгар. Огромное зернохранилище, построенное в 1784 году по приказу Уоррена Гастингса в качестве страховки от голода, также свидетельствует о важнейшем значении этого города как центра торговли зерном. © CPA Media Pte Ltd/Alamy Stock Photo.

Коммерческое значение города укрепилось через несколько лет после вступления Компании в дивани, когда выросли два вида бизнеса, жизненно важных для выживания режима: селитра и опиум. Кумкум Банерджи показывает, что в конце XVIII века ось бизнеса сместилась с запада на восток.[239] Оживление было вызвано новыми внешними и внутренними торговыми операциями, которые вели европейские капиталисты в восточной Индии. Равнины Бихара органично вписались в торговую систему Бенгалии. Расположенная на плодородной равнине, Патна была узлом обширной сети торговли зерном, которая развивалась от небольших рыночных городов, транспортных узлов до крупных рынков и пунктов хранения зерна, главным из которых была Патна. Капитал и кредит текли вниз по иерархической структуре, достигая самых отдаленных деревень, где имелись товарные излишки. Часть прибыли от торговли и финансов оставалась в городах, расположенных в нижней части меркантильной пирамиды. В список этих городов с растущим и формирующимся рынком входили Бхагалпур, Пурнеа, Думраон, Сасарам и Бахтиярпур.

Исследование Патны, проведенное Анандом Янгом, показывает, что бум конца восемнадцатого века, основанный на доходном земледелии, банковском деле и производстве, закончился в середине второго десятилетия девятнадцатого века с упадком ремесленного производства. Но после этого потрясения торговля и финансы вновь возродились в городе, теперь уже на основе сельскохозяйственной торговли и финансов. Патна была одним из главных центров нового облика торговли и банковского дела в конца 1800-х годов и показательным примером.[240]

Гипотеза об активной миграции денежного капитала из имперского ядра получила подтверждение в работе Карен Леонард о банковском деле в Хайдарабаде. С этой точки зрения, миграция «крупных фирм» из центра империи способствовала ее краху, лишив ее кредитов. Вопрос о том, можно ли считать миграцию крупных фирм доказательством теории имперского краха, является спорным. На сайте неясно, какая переменная — торговый крах, крах государства и миграция капитала — была причиной, а какая — следствием.[241] Сам факт миграции достаточно надежен.

Состояние региональных центров не обязательно было надежным, как показывает пример Лакхнау. Когда Асаф уд-Даула перенес свою столицу из Файзабада в Лакхнау (1774), «банкиры и люди с собственностью сопровождали двор».[242] Богатое государство порождало богатую аристократию и, как следствие, состоятельных капиталистов и квалифицированных ремесленников. Но, находясь в центре обширной плодородной сельскохозяйственной зоны, которая приносила самые высокие налоги в Индии, регион постоянно подвергался требованиям со стороны маратхских войск. Не в силах противостоять этой угрозе, государство стало зависимым от Компании.

Дальнейшая история государства — это вымогательство со стороны Компании, а также неэффективность и растрата оставшихся денег. Во второй половине XVIII века на территории Авадха произошел резкий спад торговли городскими мануфактурами. Таможенные сборы государства упали в 1785 году до 20% от того, что было за 30 лет до этого. Считается, что в Аллахабаде, Танде и столице Лакхнау мануфактура и торговля значительно сократились в масштабах. Согласно одному из отчетов, представленному в 1787 году, падение произошло из-за усилий Компании по силовому пресечению конкуренции почти во всех основных видах торговли региона, главным образом суконной.[243] Привилегии, которые Компания требовала от зависимого населения, привели к падению доходов кузена, которые и так были невелики. Другим фактором падения стало сокращение торговли в регионе в целом, особенно торговли в направлении Агры и Дели. Отчет успешно восстановил «свободную» торговлю в регионе после 1787 года, но к тому времени власть государства настолько ослабла, что от таможенных пошлин продолжали уклоняться. К началу XIX века аристократия была правителем только по имени. Когда Компания в конце концов взяла власть в Авадхе (1856 г.), торговля оживилась, а государство еще больше ослабло.

Когда тень империи отступила от Бенареса, величайшего из всех индуистских центров паломничества, город пережил небольшой строительный бум. На пожертвования маратхских и раджпутских князей возводились храмы, купальни, монастыри, учебные заведения и дворцы. Вместе с богатыми потребителями, жившими здесь, этот фактор стимулировал производство роскошных ремесленных изделий, в основном изделий из латуни, и шелкового текстиля. Сельские районы, расположенные между двумя деловыми городами, находящимися в 50 милях друг от друга, Мирзапуром и Бенаресом, и удобно расположенные на Большой магистрали, стали центром производства хлопчатобумажных и шерстяных ковров. В XIX веке железнодорожное сообщение еще больше укрепило эти три основы экономики Бенареса: религию, образование и ремесла.

Правители возникающих городов сохраняли и намеренно воссоздавали некоторые черты старого режима. Они спонсировали поселение квалифицированных ремесленников, селили гарнизоны и их командиров, строили крепостные стены и большие рынки. Периоды длительного мира укрепляли все эти элементы, сохраняя в неприкосновенности налоги, поступающие в столицу. Поставщики квалифицированных услуг, такие как писцы, банкиры и ремесленники, составляли средний класс. Даже самые бедные из них, городские ремесленники, все равно обладали гораздо большим престижем и властью, чем ремесленники в деревнях. Эта власть имела корпоративную основу. Исследование Нандиты Сахаи, посвященное Джодхпуру конца XVIII века, выявило сильные кастовые объединения ремесленников в столице. Эти объединения, несомненно, выигрывали от близости ко двору.[244]

В новых столицах торговля и банковское дело процветали, как и в империи Великих Моголов, благодаря фискальной системе, которая жила за счет земельного налога и дани с зависимых территорий. Исследование Леонарда, посвященное Хайдарабаду, рисует картину процветающего торгово-финансового центра, в котором богатство было сосредоточено в руках аристократии, жившей за счет налогов на землю.[245] Другой пример — Пуна. Шиваджи интересовался этим городом, но именно пешва в 1730 году принял Пуну в качестве столицы маратхского владычества и возвел ее в «нервный центр» современной индийской политики.[246] Читпаванские брамины и бхаты, переселенцы из западных прибрежных городов, попавших под влияние мусульманских морских капитанов, известных как сиды, стали офицерами двора и обогатили религиозную и интеллектуальную жизнь города. Прибыль, поступавшая в ядро города, поддерживала эту надстройку. Хотя город не был крупным торговым центром, не имел удобного доступа к дальним торговым путям и располагался в полузасушливом сельскохозяйственном районе, его экономическое значение продолжало расти благодаря процветанию государства. Военная машина не находилась под непосредственным управлением государства, а была передана в распоряжение вождей. Эти военачальники, в свою очередь, финансировали свое участие в войнах за счет привлечения кредитов. Таким образом, в Пуне также сформировался денежный рынок, ориентированный на ведение войн.[247]

Б.Г. Гокхале отмечает, что две характерные черты Пуны XVIII века — военно-фискальное происхождение и систематическое использование религии в качестве государственной идеологии — сделали Пуну особым случаем: «В городской истории Индии мы не имеем примеров другого такого большого города с подобным характером. Пуна отражала нравы образа жизни, в котором доминировали брахманические идеи, в гораздо большей степени, чем любой другой город». По оценкам Гокхале, до 10% доходов пешвы — ошеломляющая сумма — уходило на религиозные учреждения. В меньших масштабах, чем в империи Великих Моголов, конец владычества маратхов в период с 1803 по 1818 год привел к упадку городов. С упадком владычества и потерей притоков в конце века сократился и банковский бизнес. В 1815 году, когда городом еще управлял пешва, Пуна «больше подходит под описание большой деревни, чем города».[248] Но тот же источник писал, что в городе был большой базар. Хотя Пуне не суждено было стать неактуальным, она оставалась на грани безвестности в течение многих десятилетий, прежде чем вновь стала административным центром.

Когда Каттак перешел в руки британцев из-под контроля правителей Нагпура, первые европейские посетители этого города Ориссы считали, что город долгое время страдал от обезлюдения и декоммерциализации из-за чрезмерного вмешательства государства. Гвалиор и Барода, возможно, также пережили подобный период инертности на рубеже XIX века.

Совсем другой порядок возникновения городов был на морском побережье.

Порты: Сурат, Бомбей, Калькутта, Мадрас, Карачи.

Портовые города, как я уже говорил, качественно отличались от внутренних. Они получали средства к существованию от моря, а не от земельного налога или вооруженных групп, управлявших фискальной системой. В равной степени государства, основанные такими группами, не проявляли особого интереса к морю. Большая часть аналитических дискуссий о городских сдвигах упускает этот раскол в характере городов.

Империя Великих Моголов владела портами. Сурат и Хугли были главными портами на рубеже XVIII века. Но порты не были жизненно важным ресурсом для империи. Не были они жизненно важны и для полуостровных государств семнадцатого века. Эти государства хотели иметь выход к морю, но в большинстве случаев его обеспечение было бы слишком дорогостоящим. Их выживание было связано с возделыванием земли внутри страны. К 1800-м годам эта картина изменилась до неузнаваемости. Три портовых города контролировали внутренние районы в военном отношении. Рост населения отражал это значение. К 1760 году Калькутта и Мадрас были намного больше по численности населения, чем большинство индийских городов того времени.

И все же в 1760-х годах их значение как базовых лагерей в завоевательных походах вряд ли можно было предугадать. Когда в конце XVIII века эти города стали участвовать в территориальных кампаниях, они были гораздо крупнее, разнообразнее и космополитичнее как деловые центры, чем их собратья во внутренних районах. Другими словами, колониальное завоевание не сделало их перекрестками торговых путей. Их статус торговых центров обеспечил колониальное завоевание. Такое сочетание богатства, власти и глобальной ориентации было беспрецедентным для региона, как и беспрецедентной была концепция империи, основанной мореплавателями. В XIX веке, когда многие внутренние государства исчезли, дисбаланс усилился. Не только Бомбей, Калькутта и Мадрас привлекали капитал и рабочую силу со всей Индии, но и другие места, где Компания имела твердый контроль и удобную транспортную доступность, также переживали подобный рост. Например, Канпур, Аллахабад, Патна и Карачи росли за счет участия в морской торговле, которая была источником процветания портовых городов Компании. В 1850-х годах большинство крупных индийских торговых и банковских фирм имели базы как в этих местах, так и в одном или нескольких портах.

Ранняя история этих трех портов слишком хорошо известна, чтобы повторять ее в деталях. Карл II получил от португальцев остров Бомбей в 1661 году и передал его Компании семь лет спустя. Вступить во владение новыми владениями было непросто в условиях враждебности со стороны португальских поселенцев и голландской Ост-Индской компании, которой не нравилась эта сделка. Государства на побережье Конкана были слабы по отдельности, но все же могли доставить неприятности кораблям Компании на море. Адмиралы Моголов, сиды и маратхи под командованием Шиваджи угрожали порту. Английская политика бросала неблагоприятную тень на будущее порта (см. главу 5). Вдобавок ко всем этим неприятностям Аурангзеб поссорился с губернатором Бомбея из-за европейских пиратов в Аравийском море. Бомбей пережил эти проблемы, но до начала XVIII века он не мог стать сильным соперником Сурата. Только последующий упадок Сурата, который плохо защищался как от нападений маратхов, так и от пиратов, изменил баланс преимуществ в пользу Бомбея.

Ранняя история Калькутты похожа на историю Бомбея. Около 1690 года офицер и, по совместительству, глава представительства Компании в Бенгалии Джоб Чарнок добился от правителя провинции разрешения на строительство форта на реке Хугли. Это поселение могло бы остаться малозначимым для будущего Бенгалии и Компании, если бы не два обстоятельства: начавшаяся война в Европе (1740–60 гг.), которая столкнула французов с англичанами в Бенгалии, и набеги маратхов в западную Бенгалию, которые привели большое количество бенгальских предпринимателей и служащих в Калькутту (1740-е гг.). Неудачи французов на юге Индии, а также сотрудничество с этими местными купцами помогли англичанам захватить Бенгалию в 1757–1765 годах.

Как показано в главе 5 на примере кхатрисов и марваров, упадок империи Великих Моголов и последовавшие за ним перебои в торговле в основной имперской зоне подтолкнули торговцев и банковские фирмы к миграции в столицы государств-преемников в центральной, южной и восточной Индии. Купцы, занимавшиеся сухопутной торговлей, больше не могли вести свою деятельность свободно и безопасно. В результате торговля между крупными городами и их внутренними районами, а также торговля, связанная с системой налогообложения, значительно сократилась в масштабах. Это была нестабильная торговая зона, из которой купцы и банкиры бежали во второй половине XVIII в. Поток в Калькутту с севера почти наверняка был гораздо больше по масштабам, чем в любую другую.

Мадрас был самым ранним из трех поселений, и, несмотря на французскую оккупацию в 1746 году, он пережил восемнадцатый век без существенных потерь в своем политическом и экономическом значении. Его экономическое значение было обусловлено в основном торговлей хлопчатобумажным текстилем, который продавался по контрактам в крупных ткацких поселках в пределах городской черты. Как и в Калькутте, в Мадрасе наблюдался рост населения, поскольку местные бизнесмены, некоторые из которых были связаны с текстилем, а некоторые нет, переезжали туда в поисках безопасности и более высокой прибыли от инвестиций.

Бомбей находился в прямой конкуренции с крупнейшими старыми индийскими портами. Его экономические преимущества не были очевидны для местных предпринимателей в начале 1700-х годов. Значение Бомбея в первой половине XVIII века было связано скорее с обороной, чем с торговлей. Его население было небольшим по сравнению с населением Калькутты и Мадраса. Несмотря на усилия местных властей по расширению торговли и приглашению поселенцев, он не привлек много капитала из Сурата. Прибыль от торговли не оправдывала расходов на содержание этого поселения. Ресурсная база города была невелика до тех пор, пока в 1770-х годах не были приобретены новые территории в обмен на участие в конфликтах за наследство Маратхов. Несмотря на то, что Бомбей был лучше защищен, чем Сурат, он все равно подвергался нападениям маратхского флота. Кроме того, по сравнению с Суратом, у него было мало собственной коммерческой инфраструктуры, позволявшей постоянно поставлять текстиль и другие товары для торговли.

Однако у города было одно преимущество. Он имел лучший, чем Сурат, доступ к древесине из лесов Малабара. Поэтому Бомбей был лучше расположен для кораблестроения. Во время решающего периода в политике Сурата несколько плотников и ткачей покинули город и поселились в Бомбее. Плотники-парси создали судостроительную промышленность, которая в итоге превзошла масштабы промышленности в Сурате. В 1740-х годах главный кораблестроитель Лоуджи Вадиа был главным подрядчиком по ремонту и строительству кораблей для Компании. В то же время три других крупных парсийских купеческих дома владели лесозаготовительными предприятиями (глава 5).

В первой половине XVIII века в 30-тысячном купеческом сообществе Сурата возникли новые конфликты и наладилось сотрудничество. Уже на рубеже веков, когда город еще не ощутил последствий распада империи, пиратство европейских каперов у побережья привело к ряду споров между европейскими компаниями и индийскими купцами города. Репрессий со стороны двора Великих Моголов удалось избежать благодаря соглашению о предоставлении защиты воям торговых судов. Но это решение не устроило ни Британскую компанию, которая считала его дорогим, ни местных купцов, которые считали его неэффективным. В этой атмосфере недружелюбия несколько семей парси стали доверенными лицами англичан. Пионером в налаживании этого сотрудничества стал Рустом Манок. Необычайно находчивый и искусный переговорщик, он сумел завоевать доверие офицеров в Сурате и создать в плену ремесленников, которые поставляли товары в срок и требуемого качества.[249]

Агентство семьи Рустома Манока стало спорным из-за постоянного подозрения, что агенты не вполне заслуживают доверия и пытаются запугать других купцов. Недолговечная попытка исключить парсов из числа агентов была отменена в 1720-х годах, когда сын Манока отправился в Лондон, чтобы отстаивать свои интересы перед директорами Компании, и добился решения в свою пользу. Вполне вероятно, что, принимая решение в пользу претензий Манока на сохранение обычаев Компании, лондонские директора и представители совета Сурата учитывали меняющуюся политику. Вторжения маратхов в Гуджарат нарушили поток продовольствия, налоговых поступлений и тканей в город, а споры между купцами грозили стать взрывоопасными в условиях разлагающейся городской администрации. Купцы объединялись под властью своих общин или вставали на сторону империи или местного правителя. Единственной общиной, у которой не было альтернативы встать на сторону англичан, были парсы. Перспектива партнерства между прибрежными купцами-парсами и европейскими торговцами, таким образом, стала преимуществом для Компании во враждебной обстановке 1730-х годов.

Компания фактически оккупировала Сурат с 1759 г. Уже тогда началось отвлечение торговли и судоходства в сторону Бомбея. В 1720-х и 1730-х годах европейские фактории, размещенные в Сурате, жаловались на сокращение судоходства из этого города. Для британцев это стало аргументом в пользу полномасштабного перехода к более безопасному порту Бомбей. По мере того как власть Великих Моголов над Суратом рушилась, экономическая сфера города уменьшалась в масштабах, а местные политические деятели оставались без эффективного контроля сверху. Возросла вероятность возникновения споров между индийцами и европейцами, что побудило европейцев несколько раз блокировать порт.[250] События, приведшие к захвату британцами крепости Сурат в 1759 году стал предметом дебатов о взаимоотношениях между Компанией, городской администрацией и индуистскими и джайнскими купцами и банкирами, имевшими свою базу в Сурате. Суть дебатов в том, была ли эта оккупация следствием партнерства или конфликта деловых интересов.[251] Независимо от вывода, можно не сомневаться, что Сурат был особым случаем. Хотя он столкнулся с теми же источниками упадка, что и другие города империи, он был уникален тем, что являлся крупным портом и имел космополитическую городскую среду.

Во второй половине века Бомбей затмил Сурат. Но Сурат не утратил своей значимости. Лакшми Субраманиан показала, что он продолжал играть важную роль, хотя и на другой политической и экономической основе, в современной истории бизнеса Западной Индии. Даже когда морская торговля сошла на нет, торговые и банковские связи между Северной Индией и Западной Индией расширились в конце XVIII в. Оживление было вызвано ростом денежных переводов между двумя зонами и развитием новых торговых отношений с Китаем, что стало косвенным результатом возвышения Компании в Сурате и Бомбее. В этих процессах банкиры из числа местных жителей играли ведущую роль, а также оказывали политическую поддержку Компании, когда она в 1800 году официально установила свою власть над Суратом.[252] Сурат также участвовал в торговле с Восточной Африкой, обменивая хлопчатобумажные изделия на слоновую кость. Хотя положение Сурата в торговле на Аравийском море изменилось, обмен хлопка на слоновую кость продолжался.[253]

Последним крупным морским портом стал Карачи, который возник в конце XVIII века как канал для грузоперевозок по реке Инд. Карачи был небольшим портом, который жил за счет торговли через Красное море. Около 1790 года население Карачи составляло 10 000 человек, в основном купцов и механиков, которые торговали с Маскатом, Суратом, Бомбеем, Малабаром по морю и по суше на верблюдах с Кандагаром и Кабулом. Поскольку в Карачи не было собственной древесины, важной статьей импорта была древесина из Малабара. Поскольку в Карачи не было собственной древесины, важным предметом импорта была древесина из Малабара. Ранее здесь располагался глинобитный форт и не более того, население региона сохраняло военную выправку и всегда ходило с оружием. К 1840-м годам Карачи начал участвовать в индоевропейской торговле. В 1843 году Синд перешел под контроль Великобритании, начался процесс демилитаризации, и Карачи стал превращаться в порт, конкурирующий с Бомбеем.

Были ли колониальные поселения качественно иными, чем коренные? Они явно отличались тем, что были в основном деловыми городами. История городов исследует еще одно измерение различий — этническую принадлежность и структуру поселений.

Морфология портового города: один мир, два мира, много миров?

Исторические географы пытаются выявить ключевые особенности колониальных городов.[254] В этих работах часто используется слово «гибридный» и делается попытка наполнить его аналитическим содержанием. Гибридный означает дуалистический мир, состоящий из «белого города», сосредоточенного вокруг форта, и «черного города», снабжавшего первый продовольствием и рабочей силой. Эти два мира вели между собой активную торговлю, но никогда не смешивались в социальном плане. Изначально ими управляли не те же правила. Действительно, «эти две части города — европейская и индейская — имели мало общих социальных и экономических институтов».[255] Коренная часть колониального города черпала символы пропитания из городов коренных народов. Например, исследование Мадраса показывает, как индийское население Мадраса пыталось воссоздать центральное положение храма, столь характерное для урбанизма региона.[256] Интересный вопрос для историков — справедлива ли этническая дуалистическая модель только для городов Компании или она в равной степени применима и к имперским городам Великих Моголов, где правителями опять же были более состоятельные мигранты.

Эта картина резкого разделения, вероятно, излишне стилизована. Она проблематична для восемнадцатого века. Гетерогенность, а не однородность характеризовала оба пространства.[257] В так называемом черном городе обычно проживало определенное количество европейских ремесленников, моряков и рабочих, которые вступали в брак с индейцами. А в деловых отношениях белые города настолько сильно зависели от сотрудничества с видными индийскими купцами и банкирами, что между ними неизбежно возникала определенная близость.

Усилия по преодолению разрыва предпринимались и на уровне штатов. Сьюзан Нейлд назвала Мадрас городом деревень, подчеркнув, что пригородный Мадрас уходит корнями в доколониальное аграрное общество, лежавшее на его границах, продолжает зависеть от него и периодически вступает в конфликты с ним.[258] Рави Ахуджа показал, как «город деревень» превратился в настоящий город в XVIII веке под воздействием совокупного импульса отчуждения земель, миграции, роста цен на недвижимость и формирования бюрократического аппарата, созданного для определения и регулирования прав собственности.[259]

Этнодуалистическая модель кажется преувеличением и историку бизнеса, который должен найти систематические обмены, партнерство, взаимную зависимость и взаимопроникновение между этими сферами. Проблему представляют люди смешанной этнической принадлежности. На протяжении большей части XVIII века Калькутта была индийским городом с некоторыми отличиями. Она была индийской, потому что ее население состояло в основном из коренных торговцев и ремесленников, среди которых было немного европейцев. В городе проживала армянская община. В нем жили индо-португальские народы. Здесь жили и работали многие европейские ремесленники. Ни одна из этих групп не принадлежала к европейской элите. До индустриализации европейский бизнес Калькутты был в той же степени индийским, что и европейским, и различие между ними было не таким резким, как мы можем себе представить, если смотрим на городскую историю через призму имперской истории.

Эти города стали плодородной почвой для индоевропейского сотрудничества в управлении, бизнесе и интеллектуальной деятельности. Грамотные слои населения города сотрудничали с правительством, сформировавшимся после передачи Дивани, и частными европейскими купцами, которые вели дела из Калькутты после того, как торговые интересы Компании пошли на убыль. Капил Радж, называющий Калькутту конца XVIII века «контактной зоной», показывает, как интеллектуальное предприятие, первоначально основанное на административной потребности в юридических служащих, знающих туземное право, в то же время продвигалось к изучению языка, натурфилософии, медицины, ботаники, социальных обычаев и практики.[260] Контакты не были дистанционными; происходил взаимный обмен информацией и идеями, что подготовило почву для последующего интеллектуального расцвета в городе.

К концу века среди состоятельных жителей Калькутты было много европейских торговцев и механиков. Питер Робб называет их «европейскими жителями среднего достатка».[261] По описанию Робба, составленному на основе частного дневника, написанного в 1790-х годах, многие люди здесь вели спекулятивный образ жизни на деньги, взятые в долг. Удачу можно было заработать на новых инновационных предприятиях. В равной степени часто состояния терялись на спекуляциях с рискованными предприятиями. Большинство из них шли на необычный риск и финансировали свои предприятия за счет денег, взятых взаймы под высокие проценты. Поскольку бегство в глубь страны было непростым, а то и вовсе невозможным, риск для кредитора был невелик. И все же в этом хаотическом потоке зарождался новый институциональный порядок, поскольку «частный кредит втягивался в отношения с законом и государством». Долговые контракты были признаны в суде Компании, а трудовые контракты начали приобретать правовую форму и юридическое признание. Исполнение контрактов могло включать применение физической силы как среди индейцев, так и среди европейцев. Насилие так легко опиралось как на индийские, так и на британские традиции, что «было бы неправильно считать его типично колониальным».

К концу XVIII века частные торговцы и спонсорство Компании способствовали появлению ряда значительных промышленных предприятий в нижней Бенгалии. Крупномасштабная выплавка железа на древесном угле, судоремонт и верфи, производство индиго и добыча соли — вот, пожалуй, самые известные примеры. Индиго, соль и железо были предприятиями, основанными на ресурсах, и их нужно было размещать глубоко в сельской местности, где эти ресурсы были доступны относительно дешево. Но фирмам, которые входили в эти отрасли, необходимо было поддерживать тесную связь с Калькуттой, чтобы получать кредиты, иметь доступ к портам, а в случае с железом — и к рынкам сбыта. Единственные существующие доки, пусть и примитивной конструкции, находились на реке Хугхли в Калькутте.

В период с 1790 по 1850 год некоторые из этих предприятий обанкротились и были заброшены, особенно в производстве железа. Некоторые из них были успешными, например, производство индиго. Другие, такие как судостроение и кораблестроение, продолжали развиваться, несмотря на частые банкротства. А другие, такие как производство соли, были переданы государству по фискальным соображениям. В совокупности они создали основу для более масштабных событий, которые должны были произойти в конце XIX века. Таким образом, рост акционерных банков, страхования, контрактов, глубокой шахтной добычи, паровых двигателей и городского лобби, стремящегося к быстрой и безопасной транспортировке в глубь страны, заложил основу для последующей индустриализации.

Рыночные города

С политическим объединением на рубеже XIX века появился еще один путь урбанизации — укрепление рыночных городов и расширение обмена между ними. Ни политика, ни гарнизоны не привлекали мигрантов в эти места. Их привлекал только бизнес и все больше возможности для получения образования. В процессе возрождались и перерождались новые и старые поселения на Гангских равнинах. На юге Индии вновь возникли текстильные кластеры.

Канпур в Индо-Гангском бассейне развивался по той же траектории, что и Патна. До конца XVIII века город не имел большого коммерческого значения кроме как в качестве места расположения торговой станции Компании. В 1778 году Канпур также стал военной станцией, расположенной здесь для защиты территорий Авадха и наблюдения за навабом. Так закончился восемнадцатый век. Впоследствии военное значение Канпура возросло, и он стал привлекательным для европейских предпринимателей, поставлявших провизию и товары для гарнизона. Удобное расположение на реке стимулировало торговлю зерном, шкурами и хлопком на базарах. На их основе впоследствии развилась обширная кожевенная и текстильная промышленность, сделавшая Канпур вторым после Ахмадабада промышленно развитым городом внутри страны.

Модель возникновения торговых городов присутствовала и в последующих штатах. Как показано в одном из рассказов о Марваре, в конце XVIII века многие небольшие населенные пункты развивались вокруг одного ресурса — крупного рынка зерна.[262] На территории нынешней южной части штата Андхра-Прадеш, где ранее правили короли-притоки, союзные с государствами Майсур или Маратха, в конце 1700-х годов возникла аналогичная модель рыночной урбанизации, зависящей от торговли зерном.[263] Такая урбанизация стала результатом улучшения связей между рынками и производственными зонами.

Другая модель урбанизации, основанная на торговле, развивалась в дельте Кавери вокруг скопления крупных деревень — модель, которую Дэвид Ладден называет «текстильным урбанизмом раннего модерна» и иллюстрирует на примере Канчипурама и Тирунелвели.[264] Согласно этому описанию, «в этих больших деревнях сходились земледелие, производство, война, финансы и торговля товарами». Орошаемое цистернами сельское хозяйство поддерживало обширное производство зерна и торговлю. Храмы подтверждали власть растущих групп торговцев и ремесленников. Квалифицированные ремесленники были организованы вокруг сильных кастовых ассоциаций. А купцы и агенты участвовали в торговле на дальние расстояния.[265]

Сближение различных типов городов на основе экономических интересов усилилось в XIX веке, когда железные дороги и новые сельскохозяйственные промыслы возродили сравнительные преимущества некоторых старых имперских городов. В начале XIX века путь могольских городов в безвестность продолжился, но затем стал замедляться. Некоторые из региональных столиц продолжали сохранять иллюзию власти под властью княжеских государств. Но некоторые другие возвращались в дело. Дели, Агра и Лахор ожили после того, как в середине XIX века железные дороги соединили их с портами и основными маршрутами сухопутной торговли вдоль Ганга и Инда. Во всех из них начался рост населения (табл. 6.1), который в итоге превзошел по масштабам все, что эти места видели во времена своего существования в качестве имперских столиц. Ахмадабад, Дакка и Каттак также пережили политические потрясения. В конце XIX века население Дакки и Каттака быстро увеличилось благодаря выгодному положению и возрождению в качестве административных центров.

По мнению Ладдена, текстильный урбанизм пришел к концу в Южной Индии с прекращением торговли Компании и крестьянизацией сельской местности. Однако вскоре после этих трагических событий в городах, которые когда-то были лидерами текстильной торговли, произошло огромное возрождение ручного ткачества. Теперь эта отрасль обслуживала внутренних потребителей. В 1930 году промышленность Канчипурама была во много раз больше, чем в 1700 году. Покровительство упало, а адаптационный потенциал укрепился, теперь уже с прицелом на новые ремесла.

Заключение

Эта глава посвящена изучению общего характера перестановки в городах. Факт перестановки был замечен, особенно на Гангских равнинах.[266] Большинство исследований ограничивают сферу аргументации Северной Индией. Я предлагаю более широкие и качественные изменения. Модель урбанизма, в которой политика была главной приманкой для бизнеса в более раннюю эпоху, была заменена в новом мире моделью урбанизма, в которой бизнес привлекал новый бизнес. Произошел переход от политических городов к городам бизнеса. По мере роста и диверсификации городов они приобретали агломерационную экономику, поддерживаемую знанием рабочих мест и возможностей, наличием навыков, образованием и безопасностью.

С этой точки зрения, такие новые места, как колониальные порты, возникали не из-за концентрации власти, а благодаря экономии на масштабе, изначально основанной на привлекательности в качестве торговых центров. С такими основами в XIX веке порты могли оставаться на границах глобализации. В портах на побережье Индийского океана перемещались деньги и коммерческие навыки, они были центрами таких услуг, как финансы. Они не были гарнизонными или храмовыми городами.

Для капиталиста из Пенджаба, Гуджарата или Раджпутаны, или искусного ремесленника с Гангских равнин привлекательность городов Компании и этих новых городских центров была обусловлена как преимуществами дешевых рынков сбыта финансовых и профессиональных товаров, так и защитой, которую обеспечивали размещенные там гарнизоны. Потребление живших там аристократических классов было несущественным фактором. Таким образом, в ранней современной Индии наблюдался упадок одной модели формирования городов и рост другой. Новый принцип урбанизации основывался не на спонсорстве элиты, а на диверсификации базы средств к существованию — от торговли до финансов и образования. Купеческое спонсорство общественных благ в сочетании с государственными инвестициями в инфраструктуру и управление укрепили агломерационную экономику городов.

Как показано в главе 5, политическая интеграция соединяла рынки и давала возможность торговым и банковским фирмам открывать филиалы в гораздо большем количестве мест, чем раньше. В период империализма конца XIX века империя соединила портовые города от Адена до Бомбея, от Рангуна до Сингапура и Гонконга. Благодаря этой связи деловые круги перемещали капитал между этими местами. По этим меркам возникновение государств-преемников оказало ограниченное и порой преходящее влияние на динамизм городов.

Что стало волшебным ингредиентом коммерческого урбанизма? Что означает агломерационная экономика? Информация — одна из составляющих ответа. В прошлом «системы коммуникации, часто основанные на межличностных, кастовых и религиозных связях, были ключом к торговле», и это было так, особенно потому, что коммерческая информация проходила по каналам общин. До XVIII века эти системы коммуникации не обязательно были ориентированы на города.[267] Отдаленные храмовые города, представлявшие собой места происхождения и религиозные связи мобильных купеческих общин, продолжали оказывать большое влияние на структуру предпринимательства, поток информации и кредитов, а также на миграцию купцов по обширным пространствам субконтинента. В новом мире эта связь становилась все слабее. Портовые и другие торговые города стали домом для крупных и оседлых групп купцов, занимавшихся новым бизнесом, чтобы выработать определенную автономию и отдалиться от родных мест. Позднее развитие железных дорог и телеграфа укрепило эту связь между городами и капитализмом. В этих городах концентрировались новые формы рыночной информации.

В главах 2–6 рассказывается о взлете и падении. Что в итоге повлияло на жизнь людей?

7. Уровень жизни

До сих пор рассказ о том, кто выиграл и кто проиграл от грандиозных преобразований века этак восемнадцатого, был сосредоточен в основном на крупных игроках — военачальниках, помещиках, купцах и банкирах. Выиграли ли простые люди? В главе 4 выражается сомнение в том, что уровень жизни крестьян мог измениться в любую сторону. Правильно ли это мнение?

Попытка ответить на эти вопросы столкнется с двумя проблемами. Первая проблема — разнообразие. Общие интерпретации того времени, как правило, окрашиваются политическими преобразованиями, что создает риск навязывания слишком большого единообразия территории, не имеющей существенного единства. В XVIII веке Индия не существовала как единое политическое, экономическое и экологическое целое. Условия жизни и параметры экономических изменений существенно различались между регионами. Некоторые из этих регионов по размерам не уступали средней европейской стране. В засушливых центрально-индийских и деканских возвышенностях штаты были бедными, в хорошо обводненных зонах — более богатыми (в пересчете на налог с человека или налог на квадратную милю). Морское побережье было более подвержено дальним торговым связям. В городских и полугородских поселениях, расположенных в крупных дельтах, в XVIII веке процветало текстильное производство и развивалась экспортная торговля. В сельской местности подобное развитие вряд ли было возможно. Учитывая такие различия, любые обобщения о средних показателях будут обманчивы.

Вторая проблема — источники. Современные источники лучше освещают торговлю, налогообложение и военные действия, чем уровень жизни. Английские и голландские источники имеют дело с небольшим сегментом большого торгового мира. Историки решали эту проблему, используя заработную плату и доходность земли в качестве косвенных показателей среднего состояния. Эти наборы данных страдают от ужасных проблем, связанных с предвзятостью выборки. В этой главе я утверждаю, что основания для прогнозирования значительных сдвигов в среднем состоянии в любом направлении остаются слабыми. Это не исключает сдвигов между регионами или средствами к существованию.

Исследования заработной платы

В 1968 году один из участников дебатов по экономической истории Индии представил рисунок, на котором от руки было изображено экономическое состояние страны за 300 лет. На рисунке был виден устойчивый спад в XVIII веке.[268] Старейшая традиция количественной истории среди индийских ученых использовала стилизованные ряды заработной платы и подтвердила именно такое падение уровня жизни. Основываясь в основном на голландских отчетах о зарплате, выплачиваемой неквалифицированным и полуквалифицированным рабочим в заведениях Великих Моголов (3–10 рупий в месяц), и на том, что голландская фабрика выплачивала аналогичному классу рабочих, индийский историк межвоенного периода Бридж Нараин пришел к выводу, что простые наемные работники были роскошно обеспечены во времена императора Джахангира (1605–27), сравнивая с периодом жизни самого Нараина (1929).[269] В 1927 году реальная заработная плата составляла менее 20% от уровня 1627 года. Рабочему 1627 года требовалось не более трети заработка, чтобы прокормить большую семью, а две трети оставалось «на топленое масло, молоко, овощи, соль, сахар и одежду». Многие из этих статей отсутствовали в бюджете даже богатых сельских жителей 300 лет спустя.

Ведущий историк доколониальной Индии Уильям Морланд уже использовал некоторые из тех же источников, и его вывод был иным.[270] Он оценил уровень заработной платы как несколько меньший в более ранние годы и склонился к мнению Франциско Пелсаэрта и других современных европейских путешественников, что «простые люди» в XVII веке были «бедными несчастными», чья жизнь была мало чем тер, чем жизнь «презренных земляных червей».[271] С таким исходным уровнем, как этот, любые перемены должны быть переменами к лучшему.

Если был спад, то когда он произошел? Если принять вольную трактовку Тапана Райчаудхури, то падение произошло между 1689 и 1813 годами, после чего последовало восстановление. Если мы вслед за Фрэнком Перлином и другими считаем, что восемнадцатый век был временем сильного капитализма, а колониальное господство прервало этот процесс, то в 1700–1813 годах должен наблюдаться подъем, а после 1813 года — спад. По одной версии, британское колониальное правление сдерживало спад, по другой — колониальное правление вызвало спад.

Заработная плата, используемая большинством писателей, выплачивалась на рынке труда, о котором мы ничего не знаем. И все же для того, чтобы что-то понять по динамике заработной платы, необходимо это знание, поскольку иначе мы не смогли бы сказать, отражает ли та или иная тенденция изменения в заработной плате или изменения в способе оплаты. Кроме того, необходимо убедиться, что характер оплачиваемой работы не изменился.

Исследование труда и занятости, проведенное одним из ведущих специалистов по экономической истории Великих Моголов, говорит о том, что в 1600 году существовало не одно, а несколько широких классов работников. Среди них были домашние слуги в императорских домах, квалифицированные ремесленники и рабочие в императорских и аристократических учреждениях, рабы-аграрии и сельские слуги.[272] Далее в исследовании говорится, что для сельских слуг «обычные права на землю и заработную плату в денежной и натуральной форме были неразрывно смешаны», подразумевая, что денежная зарплата не говорила ничего существенного о том, как деревенская элита оценивала их труд или платила за него. Что касается домашней прислуги, то в исследовании говорится, что «практика удержания заработной платы была довольно распространенной». Это означает, что многие работники были в долгу у своих работодателей или платили натурой. В сельской местности «кастовая система в форме всеобщих репрессий против „неприкасаемых“… влияла на уровень заработной платы». И повсеместно «женский труд в основном не вознаграждался деньгами и часто включался в семейный доход, получаемый мужчинами в семье», даже когда женщины работали бок о бок с мужчинами, выполняя одни и те же работы. Короче говоря, среди индийских рабочих классов существовало «бесчисленное множество социальных различий».

Теоретически возможно, что высокая зарплата, выплачиваемая даже рядовому работнику в Индии Великих Моголов, содержала неявную оплату труда семьи. Перенесемся на 200 лет вперед, и в большинстве рабочих мест мужчины и женщины обычно оплачивались отдельно. Конечно, сравнивая эти две ставки заработной платы, мы должны увидеть падение. Но это ничего не значит. Ни Бридж Нарайн, ни более поздние историки, использовавшие данные Моголов, не признавали проблем, связанных с подобным сравнением ставок заработной платы. Реагируя на подобные проблемы в раннем современном Китае, Кент Денг и Патрик О’Брайен отвергают всю процедуру использования заработной платы во времени для определения долгосрочных моделей изменения уровня жизни.[273] Я разделяю их мнение о том, что показатели изменения уровня жизни на основе заработной платы — это не более чем «необоснованные догадки».

В последнее время Прасаннан Партасаратхи возродил традицию исследований, основанных на заработной плате.[274] Саши Сиврамкришна использует данные о заработной плате из опросов Фрэнсиса Бьюкенена.[275] Эти и подобные им исследования были вдохновлены конкретным вопросом, вытекающим из дебатов по сравнительной истории, известных как «дивергенция»: были ли индийские рабочие хуже или нет по сравнению с британскими до начала индустриализации.[276] Поскольку в данной книге я не задаюсь этим вопросом, я не буду комментировать эти работы.

В этих работах не рассматриваются непосредственно тенденции. Тем не менее, очевидно, что при высоком уровне заработной платы в качестве эталона, в XIX веке могло произойти только массовое падение реальной заработной платы — катастрофа, виновником которой следует считать колониализм. Как ни странно, все современные работы, использующие данные о заработной плате, показывают, что уровень жизни в регионе Южной Азии упал с 1600 года, хотя в одной из работ отмечается, что тенденция замедлилась с 1750 года.[277] Националистическая мечта, тезис о том, что процветающие работники впадают в нищету, отвергается лучшими временными рядами данных о заработной плате, которыми мы располагаем в настоящее время. Эти данные показывают, что в начале XIX века уровень жизни сельскохозяйственных рабочих медленно повышался. Этот вывод заставляет усомниться в том, что заработная плата могла означать в ранние современные времена.[278]

Заработная плата должна быть связана с производительностью, особенно с производительностью в сельском хозяйстве, являющемся основным источником средств к существованию. Что мы знаем о производительности земли?

Урожайность земли

География влияла на средства к существованию в сельском хозяйстве до «зеленых революций» двадцатого века. С точки зрения агроэкологических условий на Индийском субконтиненте можно выделить пять основных субрегионов: предгорный, западная пустыня и саванна, поймы двух великих гималайских речных систем (Ганга и Инда) или Индо-Гангский бассейн, полуостровные возвышенности и морское побережье. Из этих пяти зон предгорные земли были в основном покрыты лесом, пока часть лесов не была вырублена для выращивания чая и заготовки древесины в XIX веке; а в пустыне и саванне жили только скотоводы. В трех других зонах оседлое сельское хозяйство было нормой, основным источником существования и главным источником налогов. Все они зависели от муссонных дождей, приносящих основной урожай. Однако условия орошаемого земледелия и перспективы повышения интенсивности возделывания или диверсификации культур сильно различались.

В среднем в большинстве мест поймы и морского побережья почва была лучше, чем на полуострове: суглинистая, богатая питательными веществами, с более легким доступом к грунтовым водам. На полуострове почвы были хуже в обоих отношениях, за исключением узких речных долин. Еще одним отличием было среднее количество осадков. В этом отношении полуостров также был относительно дефицитным. В западных частях бассейна или Пенджаба осадков выпадало меньше, что привело к возникновению саванн. Однако в Пенджабе были огромные реки, питаемые таянием снегов. Близость к этим многолетним рекам потенциально могла создать хорошие условия для сельского хозяйства. В целом же полуостровные реки, зависящие от муссонов, обеспечивали более ограниченный и неопределенный источник воды. Благодаря способности производить ценные злаки, такие как пшеница и рис, а также наличию больших сельскохозяйственных излишков и удобству транспортировки, поймы стали местом расположения могущественных имперских государств, сухопутной торговли и процветающих городских центров. Напротив, Деканское плоскогорье, которое доминирует на карте полуострова, было более бедной в сельскохозяйственном отношении зоной, где выращивали местное просо и подвергались угрозе неурожая.

Учитывая такое разнообразие, необходимо рассматривать любые данные об урожайности земель с привязкой к конкретным регионам. Существует один блок исследований, посвященных условиям на Гангских равнинах. В известной работе Ашока Десаи, посвященной Северной Индии, оценивается соотношение между средним потреблением во времена Акбара и средним потреблением в 1960-е годы, исходя из того, что потребление было примерно пропорционально сельскохозяйственной добавленной стоимости на одного работника.[279] Оказалось, что потребление в XVII веке было на 40–80% выше, чем в 1960-е годы. В работе использовались данные Айн-и-Акбари (1595) о средней производительности на акр и человека по основным культурам на разных по качеству землях. Даже если считать, что образцы были взяты только из Северной Индии, кажется, что урожайность в сельском хозяйстве в XVII веке была выше, чем в середине XX. Десаи предполагает, что на протяжении этих трех столетий рост населения и распространение земледелия на более плохие земли приводили к снижению урожайности на акр и на одного работника, и, в свою очередь, к снижению потребления и уровня жизни. Более поздний пересмотр базы данных предполагает пересмотр оценок в сторону уменьшения и позицию, более близкую к позиции Уильяма Морленда, согласно которой «среднее значение не могло сильно отличаться от сегодняшнего».[280]

Британская Индия начала систематический сбор данных об урожайности сельскохозяйственных культур с конца 1800-х годов. Большинство данных об урожайности, полученных в более ранние времена, относятся к высокоплодородным и хорошо орошаемым землям Индо-Гангского бассейна или южных дельт рек, что создает предвзятое впечатление о средней урожайности раннего периода. «Один поразительный факт об индийском сельском хозяйстве в доколониальные и раннеколониальные времена — это очень высокая урожайность с акра», — пишет Тапан Райчаудхури.[281] В качестве доказательства Райчаудхури приводит данные Даниэля Бьюкенена по урожайности риса — 200 семян с бигха (700 кг/акр) на равнинах центрального Бихара в 1800 году. Сравнение между этими цифрами, относящимися к 1600–1800 гг. и цифры из статистики обследований конца XIX века обычно приводят к выводу о снижении производительной силы земли в период между доколониальной и колониальной Индией. Другой набор данных из Южной Индии, предложенный Партхасаратхи, подтверждает высокую естественную урожайность на начальном этапе и предполагает возможное снижение урожайности в XIX веке. Партасаратхи приводит данные по урожайности риса в конце XVIII века в дельте реки на юге Индии (708 кг/акр), что почти вдвое превышает среднюю урожайность в Танджоре в 1906 году.[282] Райчаудхури и Хабиб приводят три оценки урожайности риса в Танджоре, которые в среднем составляют 650 кг/акр. Это опять же значительно больше, чем данные, полученные в ходе более поздних исследований.[283]

Снижение урожайности не является чем-то неправдоподобным. К.А. Бейли предполагает, что климатические изменения вызвали растущий экологический стресс в регионе Дели-Агра в середине XVIII X в. Недавняя статья о генезисе мирового неравенства частично опирается на эту гипотезу.[284] Могут ли климатические потрясения повлиять на тенденцию изменения урожайности? В последней четверти XIX века наблюдались голод и засухи, вызванные Эль-Ниньо, однако в этом случае не наблюдалось никаких изменений в тенденции урожайности. Это надежный вывод, поскольку данные об урожайности получены в результате правильных выборочных обследований. Восемнадцатый век не должен был отличаться от этой модели. Кроме того, всеобщее отсутствие дождей — относительно редкое явление, а эффект от частичной потери дождей зависит от того, где они не прошли. Два реальных случая голода, о которых нам известно, — это голод в Чалисе (1783–4 гг.) и голод в Бенгалии (1770 г.), причем оба они затронули регионы с относительно большим количеством осадков, лучшей ирригацией и развитым сельским хозяйством. В целом, связь между явлениями Эль-Ниньо и постоянными сдвигами в условиях аграрного производства бесперспективна.

Экологический стресс иного рода проявлялся с XIX века в западной дельте и на возвышенностях Бенгалии. С расширением земледелия и изменением русла рек земли деградировали и даже были потеряны. Почти наверняка в некоторых районах этот процесс начался еще в прошлом веке. Отчасти этот процесс был эндогенным для аграрного строя, поскольку являлся результатом более интенсивной обработки земли. Могло ли это привести к снижению отдачи, даже к фактическому падению урожайности? Слишком сильное умозаключение.

Если бы непосредственными факторами, определяющими урожайность сельскохозяйственных культур, были ресурсные условия и технологии, мы не должны были бы ожидать никаких изменений. Нет никаких существенных свидетельств ни резкого улучшения, ни ухудшения технологий и ресурсного обеспечения сельскохозяйственного производства, чтобы оправдать ожидания роста или падения урожайности. Подавляющая зависимость сельскохозяйственного производства от осадков и почвы не уменьшилась нигде на субконтиненте в течение восемнадцатого века. Доступных вариантов вмешательства человека в снижение рисков сельского хозяйства было мало, и нет никаких свидетельств того, что в это время появились новые варианты. Некоторые из существующих активов, такие как каналы и набережные, пришли в упадок в восемнадцатом веке. Но влияние потери капитала на урожайность земли неизвестно. В целом, режимы земледелия оставались более или менее неизменными.

Существует мало свидетельств того, что в XVIII веке на субконтиненте предпринимались достаточно масштабные попытки повысить продуктивность земли. Критическим ресурсом в этом климатическом режиме была вода, а не земля. Каналы в любом месте и скважины в любом месте, кроме частей Индо-Гангского бассейна, стоят огромных денег. Государства не проявили ни способности, ни интереса к крупномасштабным инвестициям. Наиболее ценная форма прав собственности на землю принадлежала джагирдарам (военно-фискальным держателям) и заминдарам (помещикам), «чье участие в сельскохозяйственном производстве было практически нулевым».[285]

Б.Б. Чаудхури в своей недавней оценке исследований по экономической истории XVIII века считает, что любые ожидания изменений в производительности земли не только спекулятивны, но и неправдоподобны на том основании, что люди, обладающие деньгами, властью и, следовательно, преимущественным доступом к потенциальным выгодам, были слишком далеки от системы производства.[286] Их задача состояла в том, чтобы преодолеть обязательное экологическое препятствие — нехватку и высокую стоимость добычи и хранения воды из-под земли. Зависимость от богарного земледелия и, как следствие, нерегулируемый поток влаги делали контролируемое использование навоза практически невозможным и тем самым сдерживали уровень его применения в индийском сельском хозяйстве. Высокий риск неудачи муссонов делал частные инвестиции рискованными и ограниченными по масштабам. Неудивительно, что «восемнадцатый век не произвел перелома в сельскохозяйственных технологиях Индии».[287] Опять же, в западном Декане «частные инвестиции в технологические улучшения или ирригацию оставались довольно ограниченными. Экологический контекст делал доходы от сельского хозяйства рискованными и значительно более низкими, чем те, которые можно было получить в военно-политической сфере. Люди с высоким чистым капиталом, склонные к риску, как правило, вкладывали деньги в военно-политический процесс, а не в сельское хозяйство из-за огромной разницы в доходах».[288]

Высокие показатели естественной урожайности, которые я приводил ранее, были тогда исключением, встречавшимся лишь в некоторых районах дельт и пойм. В целом, обеспеченность ресурсами ограничивала технологические возможности, а война отвлекала ресурсы от продуктивных инвестиций.

Отсутствие данных об урожайности засушливых культур — большой пробел в этой дискуссии. Основная проблема перевода набора данных какого-либо одного региона в надежное среднее значение для субконтинента заключается в том, что не было предпринято никаких попыток собрать данные о производительности засушливых культур, таких как сорго в XVIII веке, или даже о производительности риса в засушливых районах по сравнению с орошаемым рисом. Хотя Райчаудхури считает, что цифры, полученные на западе Гангских равнин, нельзя сбрасывать со счетов как «ошибки наблюдения», их использование вне контекста может привести к ошибкам анализа. Любой анализ урожайности зерновых должен учитывать значительные различия между районами в урожайности, которые в основном зависят от качества почвы и доступных ресурсов грунтовых вод. Состояние грунтовых вод и, в связи с этим, интенсивность внесения навоза могли сильно меняться даже между соседними районами. Различия между аллювиальными равнинами, возвышенностями и морским побережьем были очень велики. Если взять более поздние исследования, то по рису в пределах Бенгалии разница составляла 1:3 (1900 г.). По рису в Мадрасе разброс был примерно 1:2 (1906). В пшенице диапазон составлял 1:4 (1870).[289] Более высокие цифры, приведенные в более ранних единичных оценках, отражали ситуацию во влажных зонах. Начиная с конца XIX века официальная статистика преодолевала различные неясности, вызванные региональным разнообразием, и рассчитывала «стандартную урожайность» на основе экспериментов с посевами, стандартизировала единицы измерения и собирала данные по каждому району. Несмотря на великолепный труд Абул Фазла (Ain-i-Akbari, ок. 1595 г.), Индия Великих Моголов не располагала набором данных, сопоставимым по репрезентативности. Сравнение единичных цифр, взятых с орошаемых земель в 1600 или 1800 годах, с более поздними средними показателями не может привести ни к какому разумному результату.

Единица измерения также часто остается неясной в научных работах. Имеющиеся оценки урожайности основных культур, например, озимого риса, страдают от двух видов двусмысленности в отношении единицы измерения. Во-первых, неясно, относятся ли эти оценки к нелущеному рису или лущеному. Необходимо отметить, что все доступные рыночные цены — это цены на рис, поэтому нам необходимо знать урожайность в пересчете на рис. Обычно доля риса составляла около 60% от доли риса падди. Во-вторых, хотя во всех оценках используются единицы «монд» для веса и «бига» для площади, определение этих двух единиц варьировалось во времени и в разных регионах, пока официальная метрология в конце 1800-х годов не установила единообразие.[290] Чтобы увидеть разницу в единицах измерения, предположим, что цифра Бьюкенена, приведенная ранее, относится к нелущеному рису, а единицей измерения земельной площади является бигха раиати. Урожайность риса в Патне и Гае, приведенная Райчаудхури, равна 330 кг/акр, что совпадает со средней урожайностью в этих районах в конце XIX века. Аналогичным образом, высокие цифры Танджоре, если уменьшить их, исходя из предположения, что в оригинале речь шла о рисе в шелухе, будут похожи на те, что были получены в ходе сельскохозяйственных исследований в начале 1900-х годов. Какую разницу могут внести региональные различия? Давайте проиллюстрируем это на примере цифр, взятых из Бенгалии XVIII–XIX веков. Сначала рассмотрим степень разброса вокруг среднего значения в двух наборах данных за 1860–1900 годы, когда в Большой Бенгалии впервые в истории были проведены надежные и всесторонние выборочные обследования.[291] Согласно этим данным, средняя урожайность риса в Бенгалии находилась в диапазоне 410–440 кг/акр (444 в 1866 году и 409 в 1901 году). Самый ранний из них — отчет Уильяма Хантера, подготовленный после голода 1866 года в Ориссе. По его данным, самые низкие урожаи были получены в северном Бихаре (Пурнеа 285), в то время как в дельте Бенгалии урожайность достигала 571 кг/акр (Раджшахи). Согласно официальным данным 1901 года, полученным из двух источников, «стандартная» урожайность в Пурнеа составляла 276 кг/акр, в семи нижних бенгальских округах — 550, а в среднем по всей Бенгалии — 409. В обоих случаях средний показатель по Бенгалии составлял 75% от показателя дельтовой Бенгалии. Не исключено, что урожайность риса на отдельных участках в дельте иногда превышала 600 кг. Но средний показатель все равно был значительно ниже этих высоких показателей.

Учитывая, что в период 1750–1860 годов не произошло никаких заметных механических или биологических изменений в способе выращивания риса, если мы предположим, что для 1750 года характерен такой же уровень разброса урожайности, как и для 1860 года, то есть не допустим ни межрегиональной конвергенции, ни дивергенции, в результате средняя урожайность будет значительно меньше той, что обычно приводится в сравнениях «до и после». Нам удалось найти четыре оценки «большого» урожая риса конца XVIII – начала XIX века.[292] Наблюдатели находились в дельте Нижней Бенгалии. Во всех случаях единица измерения может быть установлена. Эти четыре оценки составляют (в кг/акр) 396, 444, 634 и 543. Два числа в середине принадлежат Х.Т. Коулбруку. Среднее из этих цифр, 540 кг, близко к тому, что официальная статистика определила как стандартную урожайность дельты Бенгалии столетие спустя. Раджат Датта сообщает о четырех других оценках из нижней Бенгалии. Единицы измерения не определены. Если предположить, что эти цифры относятся к рису в шелухе, большому маунду и маленькому бигха, то средняя урожайность составит 633 кгс/акр.[293] Эти наблюдения — самые высокие показатели урожайности, которые мы можем получить для XVIII века, и все они получены в наиболее плодородных районах поймы. Но эти высокие урожаи 1760–1800 годов были близки к высоким урожаям 1860–1900 годов. Если предположить, что за прошедшие годы не было межрайонной конвергенции или дивергенции, то ранние низкие урожаи и поздние средние низкие урожаи также будут одинаковыми. И, следовательно, средняя урожайность не изменилась бы вообще.

В заключение следует отметить, что после корректировки единиц измерения и учета наличия диапазона вывод о том, что урожайность зерновых в среднем была выше, чем в XIX веке, выглядит маловероятным. Возможно, с цифрами все в порядке, но для того, чтобы их использовать, нам необходимо знать разброс этих цифр. Более приемлемой гипотезой является то, что производительность не изменилась ни в сторону повышения, ни в сторону понижения в XVIII веке. Возможно, имело место экологическое напряжение и уменьшение отдачи, но эти последствия не могли быть серьезными.

Было предпринято несколько попыток определить уровень жизни на основе численности населения и доходов.

Население и доход

Более старая наука пыталась сделать выводы об уровне жизни и особенно о влиянии на него потрясений, связанных с прожиточным минимумом, на основе изучения демографических данных. Урбанизация — сложная тема, которая заслуживает отдельного и более подробного рассмотрения (см. Глава 6). Чтение демографических данных — тоже непростая задача. По одной из точек зрения, в XVII веке наблюдался небольшой, но положительный (менее 1%) прирост населения.[294] Согласно другому пересмотру данных, полученных до переписи населения (до 1872 года), в начале XIX века в Бенгалии население росло примерно на 1%, в Мадрасе — несколько выше, а в Северной Индии — почти на нуле.[295] Маловероятно, чтобы темпы роста населения в XVIII веке в Индии значительно превышали нулевые; любые перспективы роста были сведены на нет двумя крупными голодами, случившимися в последней четверти века. Использование численности населения для прогнозирования уровня жизни в долгосрочной перспективе зависит от того, как понимать взаимосвязь между этими двумя переменными. Это спорная задача, и от нее лучше отказаться, хотя в последнее время она возрождается.[296] Один из подходов к измерению масштабов региональных доходов использует государственные налоговые поступления. Исходя из предпосылки, что доходы правительства были значительным источником совокупного спроса, упражнение в этом классе предполагает, что экономика Бенгалии, возможно, переживала некоторый рост в первой половине XVIII века.[297] Такие показатели обязательно должны предполагать, что соотношение налогов и доходов не изменилось. Кроме того, можно показать, что масштабы реальных налоговых сборов чувствительны к ряду цен, используемых для дефляции номинальных сборов. В более позднем исследовании было показано, что наиболее широко используемые цены на зерно должны привести к выводу, что налоговые сборы в реальном выражении не изменились в Бенгалии в период с 1720 по 1763 год.[298] Последующий устойчивый рост был обусловлен успешным манипулированием соотношением налогов и доходов в режиме Ост-Индской компании.

Наконец, новаторское исследование по оценке ВВП на голову на основе производственной функции позволило найти достаточно оснований, чтобы предположить, что «индийский ВВП на душу населения неуклонно снижался в период с 1600 по 1871 год».[299] Это снижение справедливо для восемнадцатого десятого века и подтверждается данными о серебряных зарплатах, дефлированных ценами на основные предметы потребления.[300] Преимущество такого упражнения, как это, по сравнению с упражнениями типа «до-после» в том, что оно позволяет нам лучше проследить тенденцию и, следовательно, соответствует более реалистичному ощущению времени. В данном случае в этот период действительно наблюдалось снижение предполагаемого ВВП на голову. Но порядок снижения был невелик, и резкого разворота тренда не произошло. Истории, объясняющие экономические тенденции политическими сдвигами, заставляют нас ожидать иного.

Пессимистическое прочтение данных о заработной плате, урожайности и ВВП не обязательно оспаривает другой ряд выводов, свидетельствующих о коммерциализации и «протоиндустриализации» в дельтово-прибрежных зонах.

Сельское хозяйство: расширение торговли и культивации

Бенгалию часто считают процветающим регионом до колониального правления. На самом деле она была слишком разнообразной, чтобы можно было сделать какое-либо общее заявление. Тем не менее в некоторых частях Бенгалии относительно высокая урожайность сельского хозяйства и доступ к перевозкам по судоходным водам создавали высокий внутренний спрос на мануфактуру и позволяли богатеть государствам. Это относится к частям Бенгальской дельты, восточной части Гангской котловины и дельты Кавери, изученным Партасаратхи.

В этих зонах или рядом с ними во второй половине XVIII века развивалась торговля пшеницей, рисом и хлопком на дальние расстояния. Это не могло быть революцией. Ведь большая часть новой торговли зависела от немногочисленных дорог, существовавших во внутренних районах, трудоемкой караванной торговли и прибрежного судоходства, обслуживавшего лишь ограниченные внутренние районы. Тем не менее, коммерциализация зерна и хлопка, по крайней мере, совместима с моделью региональной специализации в обрабатывающей промышленности. Во второй половине XVIII века гуджаратский хлопок нашел сбыт в Китае. Хлопок из Берара продавался по суше в Бенгалию, и продолжалась процветающая торговля рисом на восточном побережье. В исследованиях, посвященных Средне-Гангским равнинам, также отмечается значительная межрегиональная торговля зерном. К концу XVIII века опиум и индиго присоединились к рису и хлопку в качестве предметов торговли на дальние расстояния. Была ли эта коммерциализация достаточно общей и присутствовала в большинстве регионов субконтинента? Способствовала ли она росту сельского хозяйства?

Гулам Надри видит «расширение сельскохозяйственного производства во второй половине восемнадцатого века» в Гуджарате, основываясь на данных о росте продаж хлопка.[301] Недавние исторические исследования без исключения отмечают рост сельского хозяйства во многих других регионах в XVIII веке. Почти всегда этот рост был связан с переселением крестьян-мигрантов и рабочих на новые земли, а в некоторых случаях — с переселением в регионы, опустевшие из-за голода или войны. В засушливых регионах, таких как Пенджаб или на Деканском плато, нехватка воды ограничивала возможности расширения. С другой стороны, в районах с обильными запасами воды, таких как Бенгалия, переселение лесных массивов шло быстрыми темпами. Заметную роль сыграли как демографическая экспансия, так и предложение экономических стимулов со стороны заминдаров, чтобы побудить к рекультивации лесных земель. Ричард Итон показывает, что в дельте Восточной Бенгалии было много земельных грантов религиозным учреждениям, где также проводилась масштабная вырубка лесов.[302] В западной части Бенгалии данные о расширении территории и вырубке лесов гораздо слабее, а голод 1770 г. поставил заслон такому развитию событий, которое, возможно, продолжалось не одно поколение. Локальный рост отчасти мог быть следствием перемещения ресурсов из пострадавших от голода и войны зон в более безопасные районы.

История сельскохозяйственной экспансии позволяет нам рассуждать о неравенстве доходов и богатства в сельской экономике. Исследования, посвященные сельской местности в XVIII веке, свидетельствуют о том, что в некоторых регионах, где земля была более плодородной, а вода — более обильной, политическая раздробленность привела к консолидации сельских магнатов, которые в конечном итоге осуществляли значительный контроль над правами собственности в колониальный период (см. также главу 4). Если это кажется свидетельством растущего неравенства, то следует помнить, что земли по-прежнему было много, крестьян, готовых прилагать усилия для ее обработки, по-прежнему было относительно мало, а государства и магнаты зависели от крестьянства в удовлетворении своих потребностей. Кроме того, образование магнатов, или «джентрификация», не было всеобщим явлением, оно было заметно слабее в засушливых районах, где землю было труднее обрабатывать, урожайность была слишком мала, чтобы содержать магнатскую группу, а желающих было труднее найти. В целом можно констатировать тенденцию к усилению иерархии, классовой принадлежности и неравенства в сельском мире XVIII века, даже когда институциональный контроль переходил от высших слоев правящей элиты к низшим слоям, расположенным вблизи деревни.

Два последних момента в истории изменения качества жизни требуют лишь краткого упоминания. Один из них — падение способности региональных правительств создавать общественные блага, но этот вопрос уже обсуждался в главе 3. Вторая причина — рост потребления хлопчатобумажных тканей. В XIX веке цены на ткани сильно упали благодаря промышленной революции в Англии. Индия, производитель текстиля, не только потеряла часть своей внутренней промышленности из-за конкуренции, но и импортировала британские ткани в больших количествах. Для среднего покупателя эффект зависел от замещения и чистого роста потребления. До 1840 года преобладал эффект замещения, то есть покупатели сокращали закупки отечественного сукна и приобретали такое же количество импортного. После 1840 года начал действовать эффект дохода, то есть покупатели (считая, что в целом они стали жить лучше) покупали в среднем больше ткани. С 1840 по 1860 год потребление хлопчатобумажных тканей на душу населения выросло на 40–45%.[303] Поскольку эти изменения произошли так поздно в рассматриваемое в книге время, их подробное рассмотрение не требуется.

Заключение

Мы не знаем достаточно, чтобы утверждать, что простые люди были лучше во времена Моголов или в государствах-преемниках и стали беднее во времена правления Компании. Ни одна из статистических данных, используемых в настоящее время для оценки тенденции, не является достаточно богатой или прямой, чтобы обосновать какое-либо серьезное утверждение.

Несомненно, изменилось бы и региональное неравенство. Условия торговли ухудшились в районах, страдавших от частых войн и перебоев в торговле. Этот спад был сбалансирован коммерческой экспансией в дельтах рек, портах и на восточных Гангских равнинах. Политические преобразования между 1707 и 1857 годами привели к перераспределению капитала и навыков между географическими регионами. Если верить недавнему пересмотру ВВП на душу населения, средний показатель мог измениться из-за неравномерной коммерциализации. Если судить по условиям производства, то мало что указывает на то, что крестьяне, ремесленники и рабочие стали жить лучше или хуже за время действия книги.

Основной характеристикой процесса перераспределения было падение власти землевладельцев и рост власти капиталистов. В 1857 году произошло столкновение этих двух миров.

8. Восстание 1857–1858 гг.

«Все классы населения Индии, — писал историк Р.К. Маджумдар в 1957 году, — были глубоко недовольны и настроены против британцев» незадолго до начала мятежа сипаев в мае 1857 года.[304] В этой главе мы покажем, что не только «все классы» не присоединились к восстанию, но и что разделенная реакция последовала по определенному пути и стала решающей причиной его провала. Глава иллюстрирует ключевой тезис этой книги: неравенство в североиндийском обществе между землевладельцами и капиталистами углубилось во время правления Компании. Одна группа потеряла, а другая приобрела в результате функционирования того, что я назвал ранее новой политической экономией. Большинство крупных предпринимателей нашли общий язык с режимом Компании.

Мятеж вспыхнул в мае 1857 года в изолированных военных лагерях. Прежде чем закончиться в муссонные месяцы 1858 года, он перерос в гражданское сопротивление правлению Британской Ост-Индской компании над индийскими территориями.[305] У пехотинцев были свои причины быть недовольными отношением своих командиров и работодателей. До 1818 года дистанция между индийскими солдатами и европейскими командирами в армии Компании была относительно близкой. В последующие 30 лет мира иерархия ужесточилась. Режим еще мог бы справиться с мятежом так же, как он справлялся с мятежами раньше. Но когда к восставшим солдатам присоединились армии частных землевладельцев и они совместно создали правительства на захваченных мятежниками территориях, кризис стал неуправляемым с помощью обычных средств. Это был, безусловно, самый серьезный и масштабный конфликт, в который было вовлечено государство Британская Индия, которому тогда исполнилось почти сто лет, и единственный, который разворачивался (в основном) на Гангских равнинах, в самом сердце субконтинента.

К марту или апрелю 1858 года ход восстания был достаточно ясен. Оно терпело неудачу, поскольку индийское население даже в основных районах восстания было глубоко разделено в своих симпатиях к делу повстанцев. Даже если этот момент был очевиден для многих современников, историки в наши дни не исследовали его достаточно глубоко.

Военную кампанию мятежников возглавляли профессиональные солдаты, в то время как в гражданском восстании участвовали помещики, князья, крестьяне, иногда городские ремесленники. Многие пехотинцы присоединились к мятежу. А многие не присоединились. «Победа британцев, — писал К.А. Бэйли, — отчасти явилось следствием того, что Бомбейская и Мадрасская армии не последовали примеру североиндийских сепаев».[306] Если это утверждение указывает на разделение симпатий в армии, то подобные разногласия существовали и среди гражданского населения. Королевства и аристократы были разделены, а некоторые крупные из них, близкие к сайту, действовали как «волнорезы против бури, которая в противном случае пронеслась бы над нами».[307] Иногда это происходило из чувства лояльности к режиму Компании, но не всегда. Пехотинцы были в основном из Средне-Гангского бассейна, где была возможна широкая коалиция между бывшими военачальниками, землевладельцами и солдатами. В остальной Индии князья и землевладельцы не могли рисковать. Крестьяне находились в аналогичной ситуации. Мало что значило, что крестьяне думали или делали по поводу дела; в большинстве мест у них не было возможности повлиять на результат.

Горожане, напротив, играли важную роль. Поскольку основными местами сражений были несколько городов, симпатии городских капиталистов имели значение для результата. Капиталисты, в общем и целом, не присоединились к мятежникам. После начала мятежа богатые и грамотные жители Бомбея, Мадраса, Калькутты, Малабара и других мест прислали ряд заявлений о поддержке правления Компании. Купцы и банкиры, находившиеся в захваченных мятежниками городах или поблизости от них, тайно помогали кампании Британской Индии. Не все это делали. Но большинство — да. Если бы их поддержка перешла к повстанцам, британский колониализм закончился бы в Индии в 1857 году (см. карту 8.1, где указаны наиболее пострадавшие районы).

Как мы понимаем эту тенденцию капиталистического согласия с британским правлением? Почему городские купцы и банкиры отвернулись от повстанцев? В конкретных местах выбор стороны зависел от многих факторов. Тем не менее, поскольку капиталистическое сопротивление было практически повсеместным, нам нужна универсальная история. Мой тезис заключается в том, что Компании больше доверяли в вопросах торговли и финансов и что ее правительство представляло экономическую систему, которая устраивала индийских предпринимателей больше, чем то, что могли предложить режимы коренного населения, присоединившиеся к повстанцам.

Большая часть историографии слишком сосредоточена на мелких местах конфликтов и споров, чтобы понять, насколько глубокими были разногласия в индийском обществе.

Неравномерная историография

Изучение восстания развивалось по четырем темам: военная стратегия, представления (в колониальной историографии, индийском и викторианском литературном воображении), действия повстанцев и их намерения, а также последствия.[308] В последнее время нововведения в источниках привели к дальнейшему разделению. Эти анализы, в свою очередь, привели к спорам о явных или скрытых националистических и антиколониальных дискурсах. Мое прочтение восстания связано с пятой группой работ и соответствующих источников, посвященных экономическим факторам, которые вызвали восстание и способствовали его провалу. Эта литература гораздо меньше. Но некоторые из ее авторов — известные фигуры.

КАРТА 8.1 Территория, наиболее пострадавшая от восстания, 1857 год.

Например, Карл Маркс был увлечен этим эпизодом не меньше, чем британским правлением в Индии, и предположил, что мятеж отражал классовую борьбу, вызванную попытками британцев провести институциональные реформы.[309] Маркса мало интересовали индийские капиталисты. Фридрих Энгельс, поддерживавший точку зрения о классовой борьбе, интересовался в основном сельской местностью. Как и более поздние марксистские чтения М.Н. Роя и Р. Палме Датта. Оба они отметили, что восстание повлекло за собой конфликт между меркантильными и земельными интересами, но вслед за Марксом поместили капиталиста в повествование о деревне. Полемизируя с господствовавшим в то время мнением о том, что мятеж был феодальным и религиозно-реакционным, марксистско-националистическая работа 1960-х годов утверждала, что было восстанием против «торгово-промышленных классов, банкиров и махаджанов».[310] В работе не было достаточно подробно описано, кто были эти люди и по каким причинам они перешли на ту или иную сторону. Позднее Эрик Стоукс показал, что некоторые солдаты разделяли убеждения и взгляды крестьянства, поскольку были выходцами из одного и того же мира.[311] В одном из недавних материалов вновь говорится о том, что солдатско-крестьянские порядки, к которым в некоторых случаях присоединялись городские ремесленники, страдали от «растущих экономических трудностей и нищеты»[312].

Правда, на ранних этапах нападкам подвергались ростовщики и плантаторы индиго.[313] После захвата британцами Авадха (1856 г.) некоторые из аукционных покупателей крупных помещичьих владений (талукдаров) были меркантильны по происхождению. И крестьяне не любили их, хотя не обязательно из-за новых экономических отношений, которые возникли.[314] Исследования Авадха и Бунделкханда также показывают, что сельские купцы и ростовщики часто становились объектами нападок со стороны крестьян.[315] Некоторые из этих более поздних работ были написаны под влиянием новой интерпретации индийского национализма в рамках Subaltern Studies. Есть две проблемы с этим в целом марксистским подходом к пониманию классовых союзов и классовых конфликтов. Во-первых, он слишком сосредоточен на деревне, где действия были спорадическими и часто не имели значения для исхода восстания. Неявный тезис о том, что крестьяне присоединились к повстанцам, а капиталисты — к британцам, потому что крестьяне возмущались экономической эксплуатацией, является не более чем марксистским мотивом и заставляет задуматься о расчетах купцов. Недолговечные повстанческие правительства не считали, что капиталистическая эксплуатация является предметом беспокойства. Ни в одной из их прокламаций, насколько нам известно, не упоминалась эксплуатация бедных богатыми, и, по крайней мере, одно из них поддерживало купцов.[316] Тезис о классовом конфликте не уживается с тезисом о разнообразии в ответах крестьян.

Во-вторых, в этом повествовании о том, как общество отреагировало на мятеж, городские купцы и банкиры, сокращенно «капиталисты», остаются тенью, если не пропадают вовсе (я скоро придам этому слову конкретное значение). Например, слова «купец», «банкир», «торговля» или «рынок» не встречаются ни в указателях, ни в качестве важных тем в ряде крупных работ, старых и новых, посвященных этой теме.[317] В последних работах, посвященных Дели времен мятежной администрации, банкиру уделяется некоторое внимание, но лишь по касательной при обсуждении политики двора и управления городом.[318] Ростовщику тоже уделяется внимание, но почти всегда как части крестьянского мира. Это любопытное упущение, поскольку наиболее важные военные действия происходили не на открытых полях сражений, а в городах и вокруг них. Наиболее значимыми экономическими акторами были городские фирмы, которые имели мало прямых контактов с земледелием, но потенциально могли сыграть важную роль в укреплении фискальных предприятий с обеих сторон.

Это упущение любопытно еще и потому, что военная разведка выявила множество случаев оппортунистических нападений на купеческую собственность со стороны солдат и городских банд, как это случается в любой ситуации временного распада государства. В пределах территорий, контролируемых повстанцами, существовала скрытая рента капиталистического сопротивления военным предприятиям повстанцев и выражение поддержки британской индийской армии за пределами этой зоны. Как и в любой войне, снабжение армий материальными средствами и финансами имело огромное значение. Деловые интересы могли либо помочь кампании, поддерживая поставки, либо навредить ей, блокируя их. Мятеж нарушил торговлю зерном и финансирование торговли на значительной территории в период с мая по сентябрь 1857 года. Поэтому снабжение «полевых армий» стало проблемой для обеих сторон. Повстанцы, удерживавшие ключевые города, должны были наладить партнерские отношения с городскими купцами и банкирами. Британцы нуждались в индийских купцах еще больше, потому что эмигранты купцы на Гангских равнинах были либо мертвы, либо находились в осаде. Историческая наука дает некоторые представления о том, как развивалось предприятие по созданию партнерского корабля, но не предлагает полезных обобщений об этом процессе.

Я покажу, что капиталистические симпатии действительно приняли определенную форму и что этот факт имел решающее значение. Однако было ли это просто симпатиями? Некоторые купцы и банкиры могли предвидеть, что британское правление будет лучше отвечать их экономическим интересам. Но это неполная история. В зоне боевых действий принятие любой стороны сопряжено с рисками и угрозами, купцам и банкирам было что терять, и экономическая история мятежа должна учитывать эти краткосрочные риски, а также ожидаемую долгосрочную прибыль. Непосредственная угроза собственности играла большую роль в расчетах капиталистов, чем империалистическая лояльность. Их решения следует понимать как реакцию на незащищенность частной собственности. Их реакция действительно повлияла на исход войны. В рассматриваемом здесь материале мы не можем напрямую соотнести конкретные сражения и действия капиталистов в них. Тем не менее можно утверждать, что недовольство и пассивное сопротивление купцов повредили делу повстанцев и что купцы и банкиры были участниками британских военных действий, которые были направлены на поддержание открытых, безопасных и хорошо снабжаемых торговых путей дальнего следования.

Кем были капиталисты? Я имею в виду людей, которые вели и финансировали торговлю на дальние расстояния и обычно базировались в городах. В исследованиях о мятеже наиболее заметной группой торговцев являются люди, финансирующие земледелие и имеющие дело с крестьянами. Между этими группами есть некоторые совпадения, но они также отличаются в институциональном и социальном плане. Первая группа действовала в более широких масштабах и выпускала векселя (хунди), тогда как вторая этого не делала. Ее клиентами были другие крупные торговцы и служащие судов, они принадлежали к известным торговым кастам и общинам. Городские банкиры работали на менее сезонном денежном рынке, чем сельские группы, действовали в более крупных масштабах и принимали вклады, в то время как сельские ростовщики делали это редко.[319]

Первый сегмент представляет особый интерес, поскольку городской актор действовал в достаточно крупных масштабах, долгое время участвовал в фискальном управлении и имел достаточную репутацию, чтобы рассматриваться в качестве союзника во время войны. Поскольку эта группа финансировала торговлю, союзничество имело значение для обеспечения поставок и получения займов. В документах, которые я использую, содержатся соглашения о долговых контрактах между некоторыми банкирами, о которых идет речь в этой главе, и членами двора Великих Моголов, датируемые десятилетиями, предшествовавшими мятежу. И повстанцы, и англичане понимали стратегическую важность городской столицы. В это время видные городские группы состояли из нескольких каст и общин. В основном это были индуистские кхатрисы в Дели, а также джайны и индуистские торговые касты из Раджастхана или других мест. Так, Матхура стала базой для Гокулдаса Париха, бывшего казначея штата Гвалиор, сыгравшего важную роль в противодействии мятежникам. Наследниками фирмы стали джайнские освалы. Насколько важную роль играла эта часть населения в обществе? Насколько крупной и активной была городская торговля в десятилетия, предшествовавшие 1857 году? Западная и центральная части Гангских равнин были относительно урбанизированы. Несмотря на некоторый спад в городское население в западных регионах, население крупных городов в восточных областях увеличилось.[320] Городские торговцы и банкиры не были депрессивной группой. Как показано в главе 5, даже если некоторые из их традиционных видов бизнеса, связанных со сбором налогов, пришли в упадок, торговля сахаром, хлопком, индиго и зерном росла. Прямо или косвенно эти виды торговли создавали возможности для сотрудничества между заморской и сухопутной торговлей, и, в свою очередь, между европейцами и индейцами. Несмотря на прекращение экспортной торговли текстилем, грузооборот портов Калькутты и Бомбея в период с 1840 по 1857 год вырос в три раза, а экспорт превысил импорт. Значительная часть торговли происходила на Гангских равнинах и осуществлялась по реке Ганг в направлении портовых городов.

В отличие от предыдущих глав книги, опирающихся на существующие исследования, эта основана на анализе источников. Более полное обсуждение источников можно найти в работе, опубликованной в 2016 г. Материал отличается некоторой новизной, поэтому необходимо его подробное описание.

Анализ источников

Каковы источники информации об этом событии? Значительная часть официальных документов об этом событии содержится в британских парламентских документах. Некоторые сборники печатных документов были также опубликованы около 1900 года и доступны в виде цифровых книг.[321] В этих томах содержатся отчеты, направленные офицерами гражданской администрации в канцелярию генерал-губернатора о состоянии дел в их юрисдикции; переписка военного, железнодорожного, внутреннего и политического департаментов; отчеты о сражениях, подготовленные военными офицерами.[322] Современные источники, такие как работа Джона Кейя, дополненная Г.Б. Маллесоном, использовали в основном эти источники, дополняя их мемуарами и свидетельствами очевидцев.[323] Этот корпус насчитывает несколько тысяч печатных страниц, но материалы по экономической истории, касающиеся торговли, рынков, поставок и транспорта, разбросаны по ним в виде нескольких отдельных высказываний. Я дополняю эти материалы несколькими малоизвестными печатными источниками, такими как биографические словари.

Неофициальные англоязычные документы, такие как мемуары бывших солдат и рассказы современников, составляют более обширную группу материалов. В основном это описания сражений, иногда написанные теми, кто принимал в них участие, а иногда, как в случае с Джорджем Форрестом, архивариусами.[324] Задуманные как «дань славе нашего оружия», военные мемуары часто были сдержанными в отношении роли индейцев.[325] Этот недосмотр означал, что неофициальные лица упускали из виду такие темы, как питание, одежда и обслуживание армий, которые в основном осуществлялись за счет ресурсов коренного населения. Материалы на индейских языках имеют решающее значение для понимания условий жизни в городах, удерживаемых повстанцами. Эти материалы включают фольклор, газеты, частные рассказы, памфлеты и прокламации, изданные повстанческими правительствами.[326] Однако если проект по переводу пролил свет на историю культуры, то он еще не продемонстрировал значительных перспектив в расширении знаний об экономической, деловой или военной истории.

Из этого правила есть одно исключение. Данные военной разведки Британской Индии и свидетельства людей, живших в захваченных повстанцами городах, сходятся в обширной подборке из более чем тысячи документов на персидском и урду, составленной в период между маем и сентябрем 1857 года. Некоторые из них были официальными посланиями и приказами, другие — донесениями шпионов, некоторые — договорами между купцами и придворными, а некоторые — выдержками из газет. Они были сохранены и каталогизированы для использования в суде над последним императором Великих Моголов Бахадур Шахом Зафаром. По словам Джона Лоуренса, главного комиссара Пенджаба и одного из главных участников военных действий, эти документы служили доказательством «системы, в которой действовало общее правительство», включая «получение займов».[327] Подробно, впервые, этот ресурс был использован в работе Махмуда Фаруки о Дели.[328] В другой работе, посвященной Дели, используются английские источники, освещающие некоторые из тех же тем.[329] Я черпаю из печатного тома на английском языке с описанием темы сообщений, а не из их полного содержания.[330] Этот 400-страничный «пресс-лист» имеет большую ценность для экономической истории, чему он и служит в данной главе.

Я начинаю с сообщений о недовольстве купцов повстанческим движением.

Недовольство

На Средне-Гангских равнинах наиболее значительные сражения происходили за контроль над Дели, Лакхнау и Канпуром. Сражения происходили между неподвижными армиями и имели элементы осадной войны. Это были густонаселенные, крупные и процветающие городские центры, в которых было много рынков и крупных поселений купцов и банкиров. Окружающая сельская местность была сильно возделана и производила большую часть зерновых Северной Индии. Страна была равнинной, с множеством хороших дорог и хорошей перспективой речной торговли. Поэтому сухопутная торговля была очень обширной. По этим причинам снабжение поначалу было небольшой проблемой для нескольких сотен тысяч повстанческих солдат, которые двинулись в города. По крайней мере, военная разведка в мае редко упоминала о проблеме снабжения городов. Новое правительство захватило государственную казну. В большинстве случаев из тюрем освобождали осужденных. В одном из отчетов говорится, что освобожденные каторжники рассматривались как более лояльные перевозчики товаров, чем население в целом.[331] В большинстве районов Ганг-Джумна-Доаб гражданская власть Компании распалась, а помещики, даже если они не приветствовали повстанцев, не были достаточно сильны, чтобы остановить или отказать в поставках солдатам. В восточных районах Авадха помещики из племени байсвара поддерживали повстанцев, предположительно потому, что среди солдат бенгальской армии было много раджпутов из племени байсвара.

Однако организованное управление ресурсами и обеспечение стабильного притока доходов ставили перед новыми правительствами сложные задачи. Непосредственно о налоговом и денежном управлении городов, находившихся под властью повстанцев, имеется мало информации. Мы знаем, что с самого начала повстанцы и британцы, как мы увидим далее, собирали деньги у банкиров и купцов в городах. Документы показывают, что в начале мая, как только в Дели была создана административная структура, по приказу главнокомандующего Мирзы Мугала котвал, или начальник полиции, составил списки купцов и банкиров и подсчитал «подписки», которые должны были быть собраны с них.[332] В мае и июне поступили жалобы от торговцев зерном на преследования и вымогательства со стороны отрядов солдат.[333] Банкиры не жаловались, но они все время находились в центре внимания. 11 июня один из придворных вновь поднял вопрос о подписках банкиров.[334] 1 июля два банкира подали петицию о том, что, хотя они и платят деньги королю, «подвергаются притеснениям со стороны принцев и грабежу их домов и имущества со стороны сепаев».[335] 11 июля «мятежники требуют денег у ростовщиков Дели».[336] Бахт Хан, командующий армией из Барейли, прибыл в Дели в том же месяце и обнаружил, что «многие грубияны совершают зверства под видом сепаев» и что «некоторые из принцев, в частности Мирза Хизр Султан, активно вымогают деньги у банкиров».[337]

Через две недели король приказал главнокомандующему «занять деньги у пенджабцев и других богатых людей для покрытия военных расходов».[338] Несколько раз в августе суд созывал городских банкиров, чтобы обсудить, как собрать больше денег.[339] Один из свидетелей вспоминал, что в начале августа суд едва не стал причиной смерти.[340] Суд также пытался успокоить банкиров, которые к тому времени стали жертвами многочисленных несанкционированных требований денег со стороны Котвала, отдельных чиновников и солдат. В августе было принято по меньшей мере четыре постановления о том, что только суд может иметь дело с банкирами.[341] Похоже, к этим приказам мало кто прислушался. Считается, что Мирза Хизр заставил банкиров ссудить ему деньги на жалованье солдатам, а сам оставил деньги себе. Купцы и банкиры были так раздосадованы этими издевательствами, что Бахт-хан посоветовал фирманам оставаться вооруженными.[342]

В сентябре некоторые солдаты «решили разграбить город Дели, чтобы получить свое жалованье», а несколько других заявили о своем намерении не сражаться, пока им не заплатят.[343] Мятежники, которым не заплатили, ограбили несколько лавочников.[344] Запасы селитры были на исходе. В лавку торговца Деби Даса ворвались солдаты, чтобы забрать еще товара.[345] «Уважаемых людей в Дели посадили в тюрьму, так как они не заплатили деньги мятежникам».[346] Магазины закрыты из-за страха перед облавами.[347]

Как читать эти отчеты? Согласно одной из интерпретаций, эти отчеты говорят о том, что полиция следила за тем, чтобы купцы и банкиры действительно платили.[348] Это оставляет открытым вопрос о том, зачем было нужно принудительное вымогательство и повредило ли оно войне или помогло. Отчеты о вымогательстве подтверждают общее и вполне обоснованное мнение о том, что административная система повстанцев была «рыхлой и ненадежной», даже «хаотичной и некомпетентной».[349] Они предлагают два дополнительных момента, объясняющих, почему эта структура была ненадежной. Во-первых, суд обратился к городским банкирам и купцам за жильем, поскольку не смог обеспечить стабильный источник дохода от земли. Слабость суда, в свою очередь, подвергала капиталистов оппортунистическим нападениям солдат, которые суд не мог остановить. Слабость объяснялась шаткими финансами государства и тем, что мятежные солдаты разделились на группы, которые больше следовали за своими командирами, чем выполняли предписания, выданные судом.

Второй момент заключается в том, что купцы и банкиры отвечали на эти риски различными актами пассивного сопротивления и тайного шпионажа в пользу британцев. Конечно, банкиры часто упоминались в качестве агентов или судебных чиновников. Наиболее ярким примером является Лала Джаваланатх, которому суд или отряд солдат часто приказывали оплатить ту или иную статью расходов. Такие приказы означали либо то, что Джаваланатх обладал налоговыми полномочиями, возможно, он брал на себя сбор денег с купцов и банкиров, или же он распоряжался частью доходов. С другой стороны, был Канхайя Лал Салиграм, у которого были неоднозначные отношения с судом. Он работал на него, но однажды по приказу суда был арестован. Он был не один, а в числе нескольких банкиров, которые скрывались или отказывались платить за войну. Салиграм пошел дальше. Не зная о повстанцах, он информировал британцев о ситуации в городе. В июне от Лалы Салиграма (вместе с Матра Дасом, Джайналом и Руп Кишором из Морадабада) британскому агенту в Дели поступили коммюнике о состоянии людей (предположительно купцов и банкиров), лояльных компании и заключенных в тюрьму по решению суда.[350] Мы не удивимся, если таких деятелей, как Салиграм, было гораздо больше. Действительно, другой делийский купец Джат Малл, свидетель на суде над Бахадур Шахом, заявил, что «купцы и уважаемые торговцы среди индусов сожалели [о свержении британского правительства]».[351]

Кроме того, несколько видных купцов и банкиров в Лакхнау и за его пределами были готовы помочь правительству повстанцев. Мы знаем об этих сетях от британской разведки после того, как они укрепили свои позиции в Бенаресе, Матхуре, Патне, Мееруте и пригородах Лакхнау. Из того же источника неизвестно, в скольких случаях мятежные помещики или генералы были клиентами банкиров, которые хотели обеспечить свои интересы. В июне 1857 года, когда британцы установили власть в Мееруте, попытки привлечь государственный заем провалились, поскольку местные банкиры не откликнулись.[352] До зимы 1857 года торговцы Лакхнау отказывались обслуживать британцев. Байро Першад и Эсри (Ишвар) Першад, бенаресские банкиры, вели тайную переписку с мятежным правительством в Лакхнау.[353] По слухам, они были близки к Мадхо Сингху, помещику Аметхи. Банкир из Патны Лутф Али Хан был арестован по подозрению в предоставлении убежища солдатам повстанцев, но отпущен за отсутствием доказательств.[354] С точки зрения стратегии, повстанцы знали, как выгодно подружиться с купцами и банкирами. Правительства захваченных городов проводили с ними встречи. Военный совет Наны Сахеба в Канпуре не включал в себя богатых купцов и банкиров, но был готов выслушать их.[355]

Подозрения в сотрудничестве мешали усилиям по созданию общей платформы. Нигде это не было так очевидно, как в Канпуре. В Канпуре среди потенциальных подозреваемых была большая часть среднего класса. В большей степени, чем Дели или Лакхнау, Канпур был индоевропейским городом. Его известность была обусловлена наличием военного лагеря, административных учреждений и торговлей сахаром и индиго на дальние расстояния. Немногие банкиры, купцы и бенгальские «писатели» или клерки, поселившиеся в городе, чувствовали себя вынужденными присоединиться к европейцам, укрывшимся в окопах. Но многие из них «получили много досады от мятежников», были заключены в тюрьму и «спрятались», чтобы спасти свои жизни.[356] Доказанные случаи сделки с европейским окопом карались смертью.[357]

К июню 1857 года военная разведка получила множество сообщений о напряженной обстановке в Канпуре. Большая часть захваченных правительственных сокровищ выплыла наружу. Эти приобретения не способствовали укреплению фискальной системы. Например, огромное количество гербовой бумаги, захваченной в Аллахабаде, спустя несколько месяцев оказалось на подпольных рынках Бенгалии и Бихара, причем в одном случае ее продавали моряки, работавшие на речных пароходах.[358]

Управление Канпуром фактически перешло от Нана Сахеба к солдатам. «Мятежники, нуждаясь в селитре, заключили Джаггуннатха, продавца этого товара, в тюрьму, чтобы вымогать необходимые запасы».[359] Солдаты, обслуживающие батареи снаружи осажденного европейского укрепления, расхищали «привезенные припасы, … угощаясь большим количеством сахара…».[360] Когда в июле до города дошли сообщения о готовящемся нападении британских войск, военному совету было трудно обеспечить перевозку и снабжение.[361]

В Канпуре и его окрестностях купцы тайно поставляли разведданные и обеспечивали защиту Компании и ее союзников. В июле в Калпи был пойман торговец тканями Ганеш, пытавшийся защитить партию европейцев.[362] В июне купцы Канпура отправляли британским гарнизонам сведения об условиях жизни осажденного европейского населения. «Письмо туземного купца из Коунпора» пролило свет, очень полезный для британцев, на разногласия между Нана Сахебом и солдатами, которые в один прекрасный момент угрожали его жизни.[363] То, что многие солдаты-повстанцы считали себя наемниками, делало эти споры трудноразрешимыми.[364]

Если в Канпуре, Дели и Лакхнау были мятежные правительства, а значит, и переговорный пункт между государством и деловыми кругами, то в других городах Гангетских равнин власть любой стороны была слаба.[365] Из этих мест стали поступать многочисленные сообщения о нападениях на купеческую собственность. В ночь на 10 мая городские банды совершили налеты на купеческие дома в Мируте.[366] Эти набеги превращались в небольшие сражения, поскольку у купцов были частные армии. В городе Банда в июне купеческим армиям удалось оттеснить налетчиков.[367] В городе Азамгарх в июне 1857 года «большие суммы денег были вырваны насилием или угрозами насилия у купцов и банкиров города».[368] При известии о вспышке мятежа в Мееруте «черная почта… свободно взималась бунтовщиками со всех бунний и мухаджанов в их окрестностях».[369] В мае 1857 года солдаты повстанцев напали в Морадабаде на дом «богатого буннея» и замучили одного из членов семьи.[370] В сентябре 1800 года, когда британские войска вошли в Хазарибагх, они обнаружили, что базар разграблен.[371] Маленькая банда повстанцев, проходящая через Мирзапур, силой забирала припасы.[372] До марта 1858 года из деревень Доаба поступали сообщения о нападениях на торговцев, но нападавшие не были известны.[373]

Некоторые из этих нападений на купеческую собственность принимали форму попыток взимания налогов, санкционированных или нет, а некоторые были попытками наказать коллаборационистов. В августе 1857 года министр (назим) короля Лакхнау занял город Горакхпур и «насильно потребовал большие суммы денег от купцов города».[374] В октября 1857 г. мятежный генерал Ниаз Махомед Хан «взимал штрафы» с купцов в Сахасване.[375] В Тирхуте армия Куар Сингха из Джагдишпура вызвала большое беспокойство у городских купцов. В письмах, перехваченных к югу от Джумны в ноябре 1857 года, были обнаружены свидетельства того, что повстанцы наводили справки о том, как купцы торговали с англичанами.[376] В Морадабаде напряженный момент произошел в апреле 1858 года, когда прибыл командир рохилкхандских повстанцев и «потребовал денег и припасов». Ход войны был уже предрешен, и неудивительно, что «жители города отказались… после чего принц, после некоторых переговоров, попытался себе помощь силой».[377]

В первые дни вспышки войны в Пенджабе были зафиксированы случаи захвата торгового имущества. В Лудхиане из магазинов силой забирали зерно, и «везде, где можно было найти лошадь или мула, рука мятежника мгновенно накладывалась на него».[378] Сообщалось, что банкиры спокойно передали свои денежные сундуки, а купцы заперли магазины. В Джуллундере мятежники не причинили особого ущерба, за исключением «случайных… требований денег, [и] выноса пуха и зерна из лавок банщиков»[379].

В Раджпутане и Мевате «воздух был заражен паникой».[380] Раджпутана, где проходили важные сухопутные торговые пути и располагались поселения купцов и банкиров, была слабо защищена и в этих случаях особенно подвергалась нападениям не генералов повстанцев, а полукочевых групп. В июле 1857 года вооруженные гуджарские отряды двинулись по Мевату. Самым известным в британских записях был Деоханс, который напал на город Дхолепур. Среди его жертв были три городских купца. Купцы искали защиты у некоего Бухама, убитого в столкновении с Деоханом в июле.[381] В «великих центрах» торговли Раджпутаны банкиры в июне 1857 года выслали свои семьи и направили петиции генерал-губернатору с просьбой о «совете и защите». В самом Мевате гуджары в некоторых случаях вдохновлялись перспективой нападения на своих кредиторов и уничтожения бухгалтерских книг.[382]

Некоторые из набегов, проводившихся в сентябре–октябре, были связаны с высокими ценами на продовольствие в тот сезон.[383] Урожай кхарифа (осени) 1857 года был хорошим, но цены на зерно были выше, чем обычно, из-за перебоев с поставками.[384] На равнинах Рохилкханда стационарные сражения закончились к декабрю с падением Лакхнау, уступив место зимой и весной 1858 года мелким столкновениям между мобильными армиями. Эти эпизоды происходили достаточно часто, чтобы истощить запасы продовольствия, и обе стороны столкнулись с трудностями в его приобретении. Когда на базарах стало не хватать продовольствия, выбор торговцев приобрел еще более важное значение. За несколько месяцев до этого в рыночных городах Раджпутаны британским войскам не удавалось закупить продовольствие в июне, пока новости о сражении при Бадлики-Сараи (8 июня) не достигли городов, и ситуация со снабжением резко изменилась.[385] То же самое произошло зимой в Авадхе. Победа в Лакхнау и над контингентом в Гвалиоре резко изменила отношение к торговцам в самом центре зоны боевых действий.[386] С британской стороны карательные рейды на мелких землевладельцев, подозреваемых в помощи повстанцам, были нацелены на продовольствие. «Мы забрали все зерно, которое смогли найти, и сожгли деревню», — этот рефрен повторялся снова и снова осенью 1857 года.[387] К тому времени помещики Авадха от отчаяния обратились против британцев.[388]

Если эти отчеты иллюстрируют непростые отношения между повстанческими правительствами и капиталистами, то попытки наладить связи с частной торговлей прошли для британской стороны относительно без проблем.

Военные припасы

В этом разделе собраны свидетельства о двух вещах, которые имели значение для британских военных действий: защита и финансовая помощь, оказываемая купцами в зонах конфликтов, и обеспечение безопасности, снабжения и функционирования дальних торговых путей. Вторая стратегия не могла быть успешной, если бы индийские торговцы не решили помочь комиссариату. Это было так, потому что государство Компании не имело административных средств и не собиралось поступать так, как часто поступают современные государства в периоды конфликтов, — напрямую регулировать рынки.

«За армией в Индии, — писал один из ветеранов англо-пенджабских войн, — следует другая армия, генералом или главнокомандующим которой является базарный котувал».[389] Вскоре после падения Дели 11 мая 1857 года войска, переброшенные из Пенджаба на окраины города, действовали в двухуровневой системе такого рода. Многие члены тыла были ремесленниками и работниками сферы обслуживания: «парикмахеры, повара, сапожники и т. д.», а также большое количество бхести или разносчиков воды. Пожилые члены группы вспоминали афганские войны 1840–2 годов.[390] Базарный котувал следил за закупкой продовольствия. В XVIII веке снабжение осуществлялось в основном с помощью конвоев, перевозивших зерно, и лагерных последователей, которые оказывали кустарные услуги и иногда занимались заготовкой зерна в пути.

В самом начале кризиса, когда падение режима Компании казалось несомненным, «последователи лагеря, столь необходимые для эффективности армии в Индии, дезертировали, как крысы с тонущего корабля».[391] Действительно, впоследствии в источниках, посвященных мятежам, лагерные последователи получили мало упоминаний. В одном редком случае древняя система возродилась. В феврале 1858 года майор (впоследствии генерал-майор) Джон Кок, расквартированный в окрестностях Морадабада, привлек к работе передвижных караванщиков или банджарских старост, которые пасли свой скот в Тераи.[392] Но заключение контрактов с караванщиками не было нормой.

Это неудивительно. В 1857 году армия Компании вела войну, отличную от тех, в которых она участвовала раньше. Она никогда раньше не вела столь масштабных сражений на равнинах Ганга-Джумны. Ее силы были в среднем больше, чем в XVIII веке, и она пыталась вернуть города, находившиеся под вражеской оккупацией, а эта операция требовала времени. Эти обстоятельства сделали снабжение важнейшей проблемой и заставили закупать припасы бюрократическим путем, полагаясь на доходы и торговлю. Во время кампании режим Компании получил множество деклараций о лояльности от неофициальных европейцев и евразийцев. Но если неофициальные европейцы были полезны как военные добровольцы, они редко могли помочь как торговцы, ремесленники и плантаторы. За исключением Канпура, их знания о сухопутной и внутренней торговле не представляли ценности. Лишь немногие имели опыт торговли зерном и селитрой — двумя жизненно важными ресурсами. Большинство из них занимались бизнесом в европейских кварталах, были немногочисленны и, за редким исключением, бежали, были убиты или осаждены.

Британские власти считали, что индийские купцы обязаны своим богатством радже и, естественно, придут ему на помощь: «Если в Индии и есть какая-то группа людей, которая должна была бы прийти на помощь в трудную минуту, то это „денежная интеллигенция“».[393] В этом утверждении был элемент истины. Некоторые купцы и банкиры были мобильны и обладали большей информацией о ходе событий в более широком масштабе. Например, в Ассаме и Рангпуре купцы-марвари делали заявления на сайте, что, «как, должно быть, знает каждый, кто, подобно нам, путешествовал», масштабы реинтеграции из Калькутты были слишком велики, чтобы восстание могло устоять.[394] В Мееруте и Пешаваре британцы действовали в соответствии со своими убеждениями и в мае и июне обратились к купцам с призывом подписаться на военные займы. Как мы уже видели, в Мируте реакция была вялой. Он был щедрым в Пенджабе, но не раньше, чем к нему прибегли с оружием в руках[395]. Демонстрация нейтралитета была политически более безопасным вариантом для купцов и имела экономический смысл, поскольку государственные бумаги быстро теряли в цене. В Авадхе и Рохилкханде уверенность в том, что купцы будут добровольно рисковать жизнью ради британцев, быстро исчезла.

Тем не менее, сотрудничество имело заметные масштабы. В первые месяцы мятежа переходить на сторону британцев в любой точке средних Гангских равнин было сопряжено с серьезным риском. Тем не менее, многие фирмы пошли на это. Яркими примерами являются банковские фирмы Лакшми Чанда Джайна из Матхуры и Маника Чанда из Аллахабада.[396] Вместе со своими братьями Радха Кришаном и Гобинд Дасом Лакшми Чанд послал первые разведданные чиновнику по доходам Агры о неспокойной обстановке в армии, что привело к разоружению пехотных войск в Агре. После подхода бригады Нимаха в августе 1857 года братья предоставили убежище беглым европейским семьям, доставили их в целости и сохранности в Агру, поддерживали поток разведданных, а в те месяцы, когда банковская система Северной Индии полностью разрушилась, предоставляли кредиты администрации.[397] Банкиры могли предложить некоторые из этих услуг, потому что командовали армиями и верили, что смогут самостоятельно справиться с мелкими угрозами. Похожие истории происходили в Раджпутане и Пенджабе. Марварский банкир из Биканера Банси Лал Дага начал скупать государственные ценные бумаги компании, которые продавались за четверть номинала в мае 1857 года, и через семь месяцев оказался чрезвычайно богат. Чтобы защитить свои инвестиции, он «настолько полно отождествил себя с делом правительства, что взял на себя крупные контракты на поставку продовольствия для войск в поле, и свободно выдавал деньги на линии снабжения, проведенные по другим частям страны, как бы дезорганизованна она ни была».[398]

Захват форта Агры в июле 1857 года привел к созданию рынка внутри гарнизонного комплекса. Внутри форта появились ремесленники и лавочники. То же самое позже произошло и в форте Саугор. Что касается поставок продовольствия в форт Агры, то «заботы комиссариатского департамента… были значительно облегчены благодаря влиянию… Лала Джоти Паршада, подрядчика, чье успешное снабжение армии во время Афганской, Сикхской и Гвалиарской войн принесло ему большую и заслуженную репутацию».[399] В Дехра-Дуне «продовольствие закупалось через местных торговцев».[400] В августе правительство поручило Джйоти Прасаду организовать регулярные конные фургоны из Агры на юг для перевозки грузов.[401]

В отчете полковника Р. Бэрда Смита из Рурки о Гангском канале говорится, что первые сведения о перспективе мятежа поступили от купцов, занимавшихся торговлей зерном для военного базара в Фатехгархе.[402] Они также были мельниками, и их косвенно обвинили в подмешивании костной пыли в муку. Масштабы распространения слухов встревожили их. Однако купцы продолжали делать инвестиции, что позволило Бэрду Смиту заподозрить, что «хотя они и осознавали всеобщее чувство… отчуждения, фактическая вспышка мятежа застала их класс почти такой же врасплох, как и нас самих».[403]

Несмотря на эти случаи, конкретные фирмы, отдельные лица или группы торговцев по-прежнему редко фигурировали в военной разведке. Гораздо больше места уделено возрождению торговли на западной и восточной сторонах зоны боевых действий. Британцы могли надеяться удержать два стратегических маршрута снабжения: пенджабский участок Большой магистрали, между Джумна и Сатледж, соединявшие через реку Сатледж-Индус Бомбей и Аден, а также Ганг, связывавший Северную Индию с Калькуттой. После возвращения Пенджаба под британский контроль сотрудничество между купцами и небольшой армией, осаждавшей Дели без непосредственной надежды на повторный захват, оказалось крайне полезным. После того как 14 сентября Дели пал, в отчете командующего в боях за Дели были отмечены две инициативы по обеспечению армии Компании продовольствием. Одной из них был Генеральный комиссариат. Другой — вклад штатов Пенджаб, Патиала, Капуртхала, Набха, Малер Котла и Джинд, в защиту торговых путей и поставку повозок и грузов (см. рис. 8.1).[404] Государства не закупали товары, это делали купцы, но они защищали собственность. «Большая магистраль [Пенджаб — Дели] вскоре ожила повозками, каретами и ношами, доставлявшими вниз все самое необходимое для армии».[405] С западной стороны к Ферозепуру по Сутледжу подходили грузовые суда из Карачи, которые перевозили грузы из Адена и Бомбея. Это были важнейшие услуги, и именно поэтому руководителям делийской кампании, таким как военный секретарь генерал Арчибальд Элисон, не приходилось всерьез беспокоиться о продовольствии и других жизненно важных вещах.

РИСУНОК 8.1 Три сикхских офицера, сражавшихся во время мятежа. Феличе Беато (ок. 1832–1909 гг.) был британско-итальянским фотографом, работавшим в Средиземноморье в 1857 году. Услышав новости о мятеже, он отправился в Калькутту. Но он приехал слишком поздно, чтобы стать свидетелем событий, как он надеялся. В его альбоме «Мятеж» есть фотографии нескольких значимых мест и зданий, а также несколько групповых фотографий солдат, как, например, эта. © Album / Alamy Stock Photo.

Имея в своих руках торговые пути и коммерческую разведку, британцы в Пенджабе могли ограничить продажу серы, селитры и свинца и лишить Дели этих материалов.[406] Сотни ремесленников были собраны в Ферозепуре, вдали от мятежников. Город превратился в крупный центр производства палаточной ткани.[407] То, как сильно изменилось положение дел с серой и селитрой, было продемонстрировано 7 августа. Несколько сотен ремесленников в Дели были вынуждены изготавливать порох в доме Бегум Самру.[408] 7 августа снаряд уничтожил эту фабрику и склад, а также жизни пятисот или более ремесленников.[409] Неудивительно, что эта атака была воспринята британским лагерем как значительная стратегическая победа.

Если правители Сис-Сутледжа защищали торговые пути в Пенджабе, то на Ганге между Калькуттой и Аллахабадом Компания ставила пикеты. Несмотря на восстание в Данапуре (25 июля), командиры повстанцев так и не предприняли решительной попытки остановить поставки по реке. Речные пароходы использовались для перевозки командиров и разведывательных миссий британцев, доставки раненых солдат и их семей в Калькутту, а также для перевозки грузов. В августе 1857 года по Джумне курсировали багажные лодки, организованные купцами, чтобы доставить припасы в части, действующие в стратегически важных районах Доаба.[410] Эти суда подвергались нападениям с суши и часто задерживались, опасаясь нападений.[411] Однако реки продолжали использоваться войсками и торговцами. Вновь созданные управления координировали закупки. В августе было создано управление под названием «Суперинтендант по перевозкам и снабжению». Комиссариат в Бенгалии выдавал многочисленные инденты и контракты на закупку продовольствия, угля, серы и селитры, а также сукна.[412] Переписка этих ведомств свидетельствует о том, что после августовской реорганизации закупки на рынке и транспортировка грузов стали работать лучше. Во всяком случае, закупка материальных средств на рынке стала большой темой для обсуждения[413].

Хотя ни Бомбей, ни Калькутта не были местом боевых действий, оба они играли важнейшую роль в снабжении. В июне 1857 года новый командующий Бенгальской армией Патрик Грант передал командование полевыми войсками Генри Хавелоку, сославшись на необходимость оставаться в тылу и управлять снабжением из Калькутты.[414] В последующие месяцы «Калькутта заслуживает внимания как… склад магазинов и припасов».[415] Бомбей также находился далеко от места действия, но обслуживал Пенджаб. Джабалпур и Саугор, два крупных рыночных города, также обслуживали центральный индийский фронт в 1858 году. Сухопутный маршрут между Бомбеем и Джабалпуром играл роль, схожую по важности с магистралью Гранта на север.[416]

В Бомбее и Калькутте купцы и банкиры не нуждались в давлении, чтобы поддержать режим Компании. В Калькутте, когда в марте–июне 1857 года среди 19-й и 34-й «туземной пехоты» возникли первые признаки мятежа, и особенно после падения Дели, часть бенгальской прессы выражала симпатии к мятежникам. Власти спокойно отнеслись к этому. Расхождения в тоне бенгальской и английской прессы вскоре исчезли. В конце концов, «как у торговцев, интересы европейских и местных купцов были одинаковы».[417]

В сентябре 1857 года во главе с махараджей Бурдвана и ведущими членами сословия Совабаджар, Радхакантой Дебом и Каликришной Дебом, более 2500 видных индийских граждан Калькутты подписали обращение, поздравляющее вице-короля с захватом Дели.[418] Среди подписавшихся, по их свидетельству, были «купцы и торговцы». За этим посланием последовало другое, представленное несколько месяцев спустя и подписанное более чем 5000 человек; среди подписантов снова было много купцов. Эти обращения были не просто выражением лояльности; они также выражали беспокойство за частную собственность и жизнь бенгальцев-эмигрантов. Бенгальская пресса того времени сетовала на «дезорганизацию, вызванную мятежом».[419]

В Бомбее и Сурате мятеж привел к панике среди кантильщиков. Порядок был восстановлен, когда единственный потенциально серьезный эпизод в пехотном полку был жестоко подавлен начальником полиции Чарльзом Форджетом. Когда Форджетт вышел в отставку, «туземные хлопковые купцы» наградили его кошельком в пятнадцать сотен фунтов и акциями хлопковой фабрики стоимостью еще тринадцать тысяч.[420] Кристофер Бердвуд также был отмечен бомбейскими купцами; его вклад заключался в организации, в качестве главного офицера комиссариата, поездов на быках между Бомбеем, Васиндом и Мхоу.[421] В Сурате, торговом городе, в середине 1858 года началась паника, когда Татия Топе запланировал нападение на город. Купец-землевладелец Сяд Хоссан-аль-Эдрус предложил присоединиться к кампании против Топе.[422] Подобные заявления поступили из нескольких городов Малабара.[423]

С созданием торговой инфраструктуры зимой рынки оживились. В относительно спокойном Чампаране европейские плантаторы индиго продолжали вести свой бизнес как обычно, хотя и испытывали неудобства из-за отказа местных банкиров в выдаче наличных. В период с мая по август деньги были в дефиците из-за краха бизнеса денежных переводов и векселей. В Монгыре банкиры отказывались выдавать тратты.[424] Но к сентябрю в Бихаре, «торговля оживилась… и денежные знаки стали доступны».[425] По мере того как британцы укрепляли контроль над двумя речными транспортными и торговыми каналами, только удерживаемый повстанцами Авадх в центре оставался отрезанным от торговли и нормального потока денежных средств.

Повторное завоевание вызвало ответную реакцию купцов, оставшихся в удерживаемых повстанцами городах, или же они просто стали объектами очередного грабежа. В октябрьской депеше 1857 года из Музаффарпура сообщалось, что индийские солдаты Компании запугивают лавочников, заставляя их продавать продукты по ценам ниже рыночных.[426] Аналогичные жалобы поступали и из Патны. В Дели происходили масштабные грабежи, от которых страдали купцы. Капитан 61-го полк, отвоевавшего Дели, с восторгом вспоминал, как после нескольких дней безуспешных рейдов они с коллегой наткнулись на огромный запас золотой парчи в потайном хранилище купеческого дома, казавшегося заброшенным.[427]

Но также росло беспокойство по поводу недовольства купцов, которое подпитывалось ощущением того, что частная торговля была важнейшим союзником. Таким образом, даже когда солдаты выходили из-под контроля, администрация шла навстречу. После восстановления полного контроля над городами Авадха в январе 1858 года администрация выпустила прокламации, чтобы заверить купцов в том, что закупки будут оплачены.[428] Процесс умиротворения оказался более мучительным в Лакхнау. Лояльность купцов была под большим вопросом в Лакхнау, поэтому притеснения и вымогательства со стороны мародерствующей армии Компании были здесь особенно жестокими. «Они были успокоены личной заинтересованностью нового главного комиссара в их благополучии и практическими мерами, которые он предпринял, чтобы прекратить захваты и разрушение домов в городе, которые были одной из основных причин их недовольства».[429]

После ноября 1857 года ось мятежа сместилась в сторону центральной Индии, где командовал союзник Татья Топе. Здесь достаточно добавить лишь небольшое замечание о центральной Индии. Важным отличием этого региона была его экономическая география. Бунделкханд и Малва состояли в основном из лесистых возвышенностей, на которых не было густо возделанных земель за пределами долины реки Нармада. Здесь было мало городов, сопоставимых по размерам с северной Индией, транспортные артерии имели меньшую пропускную способность. В боевых действиях участвовали мобильные армии, поэтому снабжение по дорогам имело решающее значение. И британской индийской армии, и повстанцам необходимо было заручиться поддержкой княжеских штатов.

Как оказалось, за исключением Джханси, большинство штатов в центральной Индии оставались лояльными англичанам, хотя часто были парализованы из-за разделения лояльности внутри двора.[430] Неопределенность была сильна в штате Рева, который столкнулся с восстанием в октябре. Несколько вождей Бунделкханда объявили, что если Рева присоединится к повстанцам, то и они присоединятся. Ценность этого буфера заключалась в том, что «ежедневно через него проходило не менее 200 быков, груженных зерном» (см. рис. 8.2).[431] В других местах союзы между местными войсками и повстанцами побуждали правителей открывать последним пути снабжения. Так произошло с Холкарами, когда 1 июля была атакована резиденция в Индоре.[432] Это повторилось после того, как Топе захватил Чаркхари в декабре и Гвалиор в мае 1858 г. Министр финансов Гвалиора передал казну объединенной повстанческой армии. После этого центрально-индийская кампания фактически закончилась. Истощенная армия Топе продвигалась по территориям к югу от Нармады, время от времени совершая набеги на караваны торговцев и встречая сопротивление со стороны купцов и крестьян в других местах.[433] Несколько сообщений об оппортунистических налетах на купеческие караваны появились в 1860 году, когда бомбейские торговцы опиумом подали прошение о компенсации. Выяснилось, что в течение некоторого времени в 1858 и 1859 годах опиумные поезда также находились под защитой вооруженного эскорта, предоставленного государством.[434]

РИСУНОК 8.2 Король Ревы в суде, ок. 1880 г. Во время мятежа несколько центральных индийских штатов потеряли контроль над своими солдатами. Рева, крупный штат, имевший решающее значение для безопасности торговых путей с севера на юг, некоторое время колебался, но в итоге остался верен радже Компании, к большому облегчению последней. © Antiqua Print Gallery / Alamy Stock Photo.

Заключение

На узком уровне смысл главы заключается в том, что купцы определили ход восстания 1857 года. Политические решения купцов и банкиров отражали не только лояльность или страх. Купцы, оказавшиеся в зоне военных действий, подвергались риску и шли на риск, принимая политические решения. Отношение к капитализму формировалось под влиянием нападений на частную собственность и непростых отношений между солдатами повстанцев, повстанческими правительствами и богатыми горожанами. Финансовая база повстанцев ограничивалась экономикой нескольких городов. Все больше отрезанные от торговли и потоков доходов, военные действия внутри городов оборачивались поборами для местных купцов, некоторые из которых тайно помогали военным действиям Компании. За пределами зоны военных действий военный контроль над прибрежными торговыми путями обеспечивал британцам доступ к портам и продовольствию, селитре и повозкам от более дружелюбных торговцев, расположенных во внутренних районах страны. Военные действия увенчались успехом благодаря тому, что торговля и снабжение объединили свои усилия.

На более широком уровне эта глава подтверждает ключевой тезис данной книги: городские классы видели империю иначе, чем крестьяне и помещики. В городские классы входили не только торговцы и банкиры, но и представители обслуживающей элиты, работавшие в школах, колледжах, больницах и офисах, а также художники и интеллектуалы. Многие из них восприняли английское образование и космополитизм города Компании и отвергли традиции старого режима, получившие кратковременное возрождение во время восстания. Примером служилой элиты был поэт Мирза Галиб (Асадулла Баиг Хан, 1797–1869), который жил в Дели во время восстания. Он не слишком верил в миф о том, что британцы узурпировали власть, которая по праву принадлежала королям Великих Моголов. Однако он не был англофилом. Он с ужасом наблюдал за зверствами, творимыми англичанами при захвате города, и потерял свои сбережения в результате грабежа англо-индийских войск. Он избежал смерти, потому что жил в районе, где обитали хакимы, или врачи, а король Патиалы хотел, чтобы их защищали. Некоторым из его друзей не так повезло. Галиб вышел из старого мира, его творчество имело там корни и нашло там признание. Он просто достаточно хорошо путешествовал, чтобы сравнить старый мир и космополитизм нового и выбрать последний. Прославленный интеллектуал и социальный реформатор своего времени Саид Ахмад Хан (1817–98) сделал аналогичный выбор (В.Н. Датта, «Дели Галиба». Труды Индийского исторического конгресса, 64, 2003, 1103–1109).

9. Заключение

Согласно всем общим представлениям о времени, в период 1707–1857 гг. произошли значительные изменения в экономической ситуации в Индии. Каковы были эти изменения? Почему они были значительными? Эта книга отвечает на эти вопросы.

Этот период имеет большое значение для экономической истории Индии, как я показываю, по двум причинам: возникновение режима, благоприятствующего купечеству, и инновации в государственном устройстве — от децентрализованной политической системы к консолидации налогов и военного потенциала в одном центре. Сильная форма политической интеграции также интегрировала рынки — это была хорошая новость для купечества и плохая новость для земельной элиты старого режима. Однако переходный период не оказал прямого влияния на условия производства в сельской местности, оставив многие средства к существованию практически нетронутыми. В книге эти идеи используются как строительные блоки в истории, которая начинается с распада империи Великих Моголов и заканчивается великим восстанием 1857 года.

В совокупности они объясняют, почему процесс консолидации государства привел к более значительным изменениям в таких институтах, как торговое право, право собственности и налоговая система, чем в создании сельской инфраструктуры (глава 3). Или почему старая военно-помещичья элита иногда теряла власть, но это не обязательно сказывалось на приближенных к деревне лендлордах или крестьянах (глава 4). Наиболее динамичные сдвиги произошли в сфере меркантильного предпринимательства в портовых городах, где зарождался космополитический деловой мир, и в городах восточной части Гангского бассейна, которые раньше попали под контроль Британии. Основу этого делового мира составляло сельскохозяйственное производство, при этом поддерживались тесные связи с портами и заморской торговлей. Такая форма интеграции сельского хозяйства и заморской торговли, или интеграции суши и моря, не имела прецедентов в экономической истории Индии (глава 5).

Торговля на дальние расстояния велась в основном в прибрежных районах океана, дельтах и вдоль Ганга. Торговые центры с давних пор располагались в устьях четырех речных систем — Ганга, Годавари-Кришны, Кавери и Нармада-Тапти. Как и в предыдущие периоды, в XVIII веке в этих кластерах бурно развивалось текстильное производство и экспортная торговля. Установление в этих кластерах режима, благоприятствующего купечеству, способствовало интеграции рынков и предоставило капиталистам возможность перемещать по ним деньги и людей.

Развитие этих кластеров, в свою очередь, стимулировало внутреннюю торговлю хлопком и зерном на дальние расстояния. Какие бы межрегиональные перестановки ни происходили, а их было немало, они сводились к торговле, банковскому делу и услугам. Поставщики этих услуг стали более мобильными, чем раньше, и более взаимосвязанными благодаря общему и растущему интересу к зерну и хлопку.

Рост населения в городах отражал смещение оси капиталистического предпринимательства из основных регионов при Моголах и государств-преемников в сторону тех мест, где собирались купцы-мигранты (глава 6). Города Компании и города, связанные с динамичным деловым миром, росли в масштабах. Они представляли собой новую модель урбанизации, в которой бизнес привлекал бизнес, а агломерационная экономика давала толчок к развитию, в отличие от старых имперских и внутренних городов, где концентрация военно-политической и религиозной власти привлекала бизнес. Хотя в абсолютном и относительном масштабе городское литоральное пространство было еще невелико, оно притягивало к себе предпринимателей.

Не стоит преувеличивать динамизм. Уровень жизни не имел практически никаких тенденций. Время от времени во всех районах случались голодные периоды для сельскохозяйственных классов. Статистика заработной платы, урожайности и доходов, казалось бы, свидетельствует о том, что в долгосрочной перспективе условия были сдерживающими, но ни один из этих наборов данных не является достаточно надежным, чтобы утверждать это с такой уверенностью. Компания выполнила свою задачу по обузданию потенциальных нарушителей порядка, добилась определенного успеха в оживлении торговли, но не смогла развить производственные условия в сельском хозяйстве.

Почему государство должно быть необходимо в сельском хозяйстве? Географические ограничения на сельскохозяйственные технологии сделали значительный рост урожайности без внешней помощи практически невозможным. Доказательства увеличения или уменьшения средней урожайности остаются слабыми, потому что нигде нельзя найти документального подтверждения изменений в сельскохозяйственных технологиях, методах выращивания и доступе к природным ресурсам. Если политический сдвиг и повлиял на сельское хозяйство, то его влияние, хорошее или плохое, ограничивалось исключительно коммерческими возможностями. Существовали развивающиеся коммерческие зоны, где процветала промышленность, и декоммерциализированные районы. Эти два мира не были ни глубоко связаны, ни взаимозависимы.

По мере развития политико-экономического мира менялась и классовая структура. Военно-политический слой, состоящий из генералов, министров и солдат, а также изредка вторичных и первичных помещиков, подвергался наибольшему риску и переживал наибольшие изменения в процессе формирования государства в XVIII веке. В среде многочисленных групп населения наблюдалось падение богатства и власти, а среди части из них укоренилось представление о Компании как об узурпаторе власти. Среди купцов и банкиров также произошли значительные перестановки. Как и судовладельческие купцы Сурата, некоторые группы увидели, что их удача рухнула с падением азиатских империй. На сцену вышли полчища европейцев. Но в целом политическая власть пошла на пользу торговле, поскольку снизила операционные издержки при перемещении массовых товаров на большую территорию и связала морскую торговлю с сельской более тесно, чем раньше.

Реальные перемены, таким образом, стали началом процесса, который привел к более тесной интеграции литорали с внутренними районами, морской торговли с сухопутной, торговли с производством, земли с морем и между рынками товаров, капитала, знаний, предпринимательства и труда. Если интегрированный рынок является признаком современного капитализма, то восемнадцатый век положил начало этому процессу в Индии. Этот шаг был связан с возвышением Компании как политической силы. За несколько десятилетий до начала колониализма три порта Ост-Индской компании — Бомбей, Мадрас и Калькутта — приобрели сильные стороны, которые в конечном итоге сделали их местами экспорта сельскохозяйственной продукции, индустриализации и совместных индоевропейских предприятий. Купеческая миграция уже начала создавать в этих местах новые центры космополитического предпринимательства.

Хотя эти города были основаны Компанией, средства к существованию в них не зависели от власти и потребления военно-политической элиты, как во внутренних городах. Это были города, где бизнес развивал значительную синергию между собой и с зарубежной торговлей. Рынки факторов производства — капитала и квалифицированной рабочей силы — в этих городах были значительно более ориентированы на внешний рынок. Присутствие Компании, а затем и нового государства, управляемого купцами, уже привело в движение процессы, которые сделали институциональную среду более благоприятной для неортодоксальных партнерств. Миграция европейского и индийского капитала и рабочей силы быстро обогатила ресурсную базу индоевропейских портовых городов. Этот урбанизм, начавшийся в городах Компании на побережье, в XIX веке приобрел более широкий характер и изменил характер некоторых региональных политических столиц.

Восстание 1857–58 годов стало ответной реакцией на эти сдвиги. Строительство нового государства, которое лишило власти военачальников и расширило возможности купечества, дошло до крайности. Интерпретации этого эпизода говорят о том, что мятеж пехотинцев перерос в гражданское восстание. Однако восстание провалилось, потому что не все слои общества присоединились к мятежникам, а некоторые оказали им сопротивление. Нет четкого объяснения, почему возникли эти разногласия. Старая марксистская точка зрения, согласно которой врагами восставших были эксплуататоры, является грубой и неработоспособной. Главный тезис книги о том, что в начале X века возникло государство, которое оказывало неодинаковое влияние на владельцев богатств, может дать лучшее объяснение (глава 8).

По окончании восстания Индия стала колонией Британской короны. Правительство объявило о прекращении дальнейших территориальных приобретений. Воцарился непростой мир, нарушаемый эпизодами массовых протестов и насилия, такими как Голубой мятеж 1859 года или беспорядки в Декане 1875 года. Но эти эпизоды не бросали вызов государственной власти. Некоторые историки говорят, что правительство стало более консервативным, особенно в вопросах изменения институтов. Это утверждение неправомерно. После 1858 года государство приняло не меньше, а больше законов, касающихся бизнеса и собственности. Оно реформировало судебную инфраструктуру и приняло законы о защите коммерческой и крестьянской собственности, включая основные законы об аренде и долгах. Правильная оценка заключается в том, что новые законы отражали осторожность, направленную на избежание передачи собственности в сельской местности, и одновременно поощряли договорной обмен в торговле и промышленности.

Прямо или косвенно процесс рыночной интеграции, опирающийся на процесс политической интеграции, продолжался и после 1858 года, теперь уже благодаря строительству железных дорог. Начавшиеся сдвиги в динамике деловой активности предвещали грядущие более значительные перемены. Без преобразования Бомбея, Калькутты и Мадраса в XVIII веке, без зарождающейся торговли хлопком и зерном, без распространения власти Компании вглубь страны, без миграции индийских предпринимателей в портовые города, без предприимчивости частных торговцев индиго и опиумом, и без институциональных последствий индоевропейской торговли было бы трудно объяснить появление в Индии XIX века экономической системы, которая была современной в двух смыслах: в плане создания перспектив одного из самых впечатляющих эпизодов индустриализации за пределами Европы и в плане утверждения Индии в качестве торговой державы в глобализирующемся мире.

Источники

Индус (1858), «Мятежи и люди, или Заявления о верности туземцев, продемонстрированные во время вспышки 1857–58 годов», Калькутта: Памфлет.

Ахмад, Эхтешам Уддин (2008), «Сельскохозяйственное производство и цены в позднем Наваби Авадхе (1801–1856)», Труды Индийского исторического конгресса, 69 (2008), 603–611.

Ахмед, Фероз (1984), «Аграрные изменения и формирование классов в Синде», Economic and Political Weekly, 19(39), A149–A164.

Ahuja, Ravi (2001), «Expropriating the Poor:Urban Land Control and Colonial Administration in Late Eighteenth Century Madras City», Studies in History, 17(1), 81–99.

Ахуджа, Рави (2004), «Открыть страну? Patterns of Circulation and Politics of Communication in Early Colonial Orissa,» Studies in History, 20(1), 73–130.

Алам, Музаффар (1986), Кризис империи в могольской Северной Индии: Авадх и Пенджаб, 1707–48, Нью-Йорк: Oxford University Press.

Alam, Muzaffar and Sanjay Subrahmanyam (1998), «Introduction,» in Alam and Subrahmanyam, eds., The Mughal State 1526–1750, New Delhi: Oxford University Press, 1–71.

Алави, Сима, ред. (2002), Восемнадцатый век в Индии, Нью-Дели: Издательство Оксфордского университета. Али, Атхар М. (2003), «Недавние теории Индии восемнадцатого века», в P.J. Marshall, ed., The Eighteenth Century in Indian History: Evolution or Revolution?, Delhi: Oxford University Press.

Аллен, Р.К. (2005), «Реальная заработная плата в Европе и Азии: Первый взгляд на долгосрочные закономерности» в R.C. Allen, T. Bengtsen and M. Dribe, Living Standards in the Past: Новые взгляды на благосостояние в Азии и Европе, Оксфорд: Oxford University Press, 111–130.

Аллен, Роберт К., Жан-Паскаль Бассино, Дебин Ма, Кристин Моллмурата и Ян Луитен Ван Занден (2011), «Заработная плата, цены и уровень жизни в Китае, 1738–1925: В сравнении с Европой, Японией и Индией, Обзор экономической истории», 64(S1), 8–38.

Андерсон, Клэр (2007), Индийское восстание 1857–8 гг. Тюрьмы, заключенные и восстание, Лондон: Anthem.

Anon. (1793), British India Analyzed: Провинциальные и налоговые учреждения Типу Султана, Лондон: E. Jeffrey, vol. 1.

Anon. (1799), «An Account of the Battle of Panipat,» Asiatic Researches, 3, 91–140.

Анон. (1801), «Отчет о нынешнем состоянии карраки в Синде», Азиатский ежегодник, Лондон: J. Debrett, 69–70.

Арасаратнам, Синнапах (1980), «Ткачи, торговцы и компании: The Handloom Industry in Southeastern India 1750–1790,» Indian Economic and Social History Review, 17(3), 257–281.

— (1986), Купцы, компании и торговля на Коромандельском побережье, 1650–1740, Нью-Дели: Oxford University Press.

Арши, Нида (2011), «Ост-Индская компания, раджпутские вождества и пиндари: Меняющаяся динамика трехсторонних отношений», Труды Индийского исторического конгресса, 72(I), 650–662.

Авинери, Шломо, ред. (1969), Карл Маркс о колониализме и модернизации, NewYork: Doubleday. Аксельрод, Пол (2008), «Жизнь на краю: деревня и государство на Гоа-Маратха. Фронтир», Индийский обзор экономической и социальной истории, 45(4), 553–580.

Багчи, Амия Кумар (1982), Политическая экономия слабого развития, Кембридж: Cambridge University Press.

Багчи, Амия Кумар. (1985), «Переход от индийской к британской индийской системе денег и банковского дела 1800–1850», Современные азиатские исследования, 19(3), 501–519.

Баджекал, Мадхави (1988), «Государство и сельский рынок зерна в Восточном Раджастане восемнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 25(4), 443–473.

Банерджи, Кумкум (1986), «Торговцы зерном и Ост-Индская компания: Патна и ее внутренние районы в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков», Индийский обзор экономической и социальной истории, 23(4), 403–429.

Барнетт, Ричард (1980), Северная Индия между империями: Авадх, Моголы и британцы, 1720–1801, Беркли: Издательство Калифорнийского университета.

Барторп, Майкл и Дуглас Андерсон (1994), Британские войска в индийском мятеже 1857–59, Оксфорд: Osprey.

Басу, Пурненду (1943), Оудх и Ост-Индская компания 1785–1801, Лакхнау: Maxwell. Бейтс, Криспин (1981), «Природа социальных изменений в сельском Гуджарате: Район Кхеда, 1818–1918», Современные азиатские исследования, 15(4), 771–821.

Бейтс, Криспин, ред. (2013), Мятеж на периферии: New Perspectives on the Indian Uprising of 1857, vol. 1 of 6, New Delhi and Thousand Oaks: Sage.

Бейли, К.А. (1973), «Покровители и политика в Северной Индии», Современные азиатские исследования, 7(3), 349–388.

Бейли, К.А. (1983), Правители, горожане и базары: North Indian Society in the Age of British Expansion 1770–1870, Cambridge: Cambridge University Press.

Бэйли, К.А. (1985), «Государство и экономика в Индии за семьсот лет», Обзор экономической истории, 38(4), 583–596.

Бейли, К.А. (1988), Индийское общество и становление Британской империи, Кембридж: Cambridge University Press.

Бейли, К.А. (1989) Имперский меридиан: Британская империя и мир 1780–1830, Лондон: Routledge.

Bayly, C.A. (2002), «Эпилог к индийскому изданию», в Seema Alavi, ed., The Eighteenth Century in India, New Delhi: Oxford University Press, 165–198.

Bayly, C.A. (n.d.), ’Das Family’, Oxford Dictionary of National Biography, https://doi. org/10.1093/ref:odnb/75041 (дата обращения: 20 января 2021 г.).

Бенгалия (1901–2), Отчет о сезоне и урожае в Бенгалии, Калькутта: Government Press.

Бенджамин, Н. (1978), «Торговля центральных провинций Индии (1861–1880)», Обзор экономической и социальной истории Индии, 15(4), 505–514.

Бхадани, Б.Л. (1992), «Земельный налог и торговля сельскохозяйственной продукцией в Западном Раджастане семнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 29(2), 215–225.

Бхамби, Рита П. (2012), «Железнодорожная компания Великого Индийского полуострова и ее подрядчики (1853–1871)», Труды Индийского исторического конгресса, 73, 880–887.

Бхаргава, Мина (1996), «Права на земельную собственность в переходный период: A Note on Cultivators and Agricultural Labourers in Gorakhpur in the Late Eighteenth and Nineteenth Centuries,» Studies in History, 12(2), 243–253.

Бхаттачарджи, Дж. Б. (2000–2001), «Лорд Далхаузи о политике нага и гаро: The Non-Interventionist Face of an Expansionist General Governor,» Proceedings of the Indian History Congress, 61(I), 612–616.

Бхаттачарья, Ананда (2012), «Переосмысливая восстание санньяси», Social Scientist, 40(3/4), 81–100.

Бхукья, Бхангия (2007), «Делинквентные субъекты: Дакоити и создание общества наблюдения в штате Хайдарабад», Индийский обзор экономической и социальной истории, 44(2), 179–212.

Бхукья, Бхангия (2010), Порабощенные кочевники: Ламбады под властью низамов, Хайдарабад: Ориент Блэксван.

Бисселл, Уильям К. (2011), «Между фиксированностью и фантазией: Оценка пространственного влияния колониального городского дуализма» (Journal of Urban History, 37(2), 208–229).

Блэк, Джереми (1998), Война и мир, Нью-Хейвен и Лондон: Издательство Йельского университета. Блейк, Стивен П. (1987), «Городская экономика в досовременной мусульманской Индии: Шахджаханабад, 1639–1739», Современные азиатские исследования, 21(3), 447–471.

Блант, Дж. Т. (1801), «Описание маршрута из Чунаргарха в Раджахмундри», Азиатский ежегодник, Лондон: J. Debrett, 128–200.

Боуэн, Х.В. (2010), «Слитки для торговли, войны и возврата долгов: British Movements of Silver to, around, and from Asia, 1760–1833,» Modern Asian Studies, 44(3), 445–475.

Boxer, Charles R. (1969), The Portuguese Seaborne Empire, 1415–1825, London: Hutchinson. Бренниг, Джозеф (1986), «Производители текстиля и производство в конце семнадцатого века. Коромандель», Индийский обзор экономической и социальной истории, 23(4), 333–355.

Бриггс, Джон (1819), «Рассказ о происхождении, истории и нравах расы людей, называемых бунджарами», Transactions of the Literary Society of Bombay, vol. I, London: John Murray, 170–197.

Британские парламентские документы (1857a), Приложение (A) к дальнейшим документам (№ 5), касающимся мятежей в Ост-Индии, документ № 2302, Лондон: HMSO.

Британские парламентские документы. (1857b), Дополнительные документы (№ 6 в продолжение № 4) по поводу мятежей в Ост-Индии, документ № 2330, Лондон: HMSO.

Британские парламентские документы. (1857c), Дополнительные документы (№ 7, в продолжение № 5), касающиеся мятежей в Ост-Индии, документ № 2363, Лондон: HMSO.

Британские парламентские документы. (1857d), Further Papers, No. 5 relative to the Mutinies in the East Indies, Paper No. 2295, London: HMSO.

Британские парламентские документы. (1858a), Дополнительные документы (№ 8, в продолжение № 6), касающиеся восстания в Ост-Индии, документ № 2448, Лондон: HMSO.

Британские парламентские документы. (1858b), Дополнительные документы (№ 9, в продолжение № 7), касающиеся восстания в Ост-Индии, документ № 2449, Лондон: HMSO.

Британские парламентские документы. (1858c), Документы, касающиеся мятежа в Пенджабе в 1857 году, документ № 75, Лондон: HMSO.

Британские парламентские документы (1862) (53), Ост-Индия (претензии туземных купцов). Документы, касающиеся претензий Таррачанда Ситарама и других туземных купцов Бомбея, Лондон: HMSO. Бродберри, С. и Б. Гупта (2006), «Великое расхождение в раннем Средневековье: заработная плата, цены и экономическое развитие в Европе и Азии, 1500–1800 гг.», Обзор экономической истории, 59(1), 2–31.

Бродберри, С. и Б. Гупта (2010), «ВВП Индии до 1870 года: Некоторые предварительные оценки и сравнение с Британией», Лондон: CEPR Working Paper.

Бродберри, С. и Б. Гупта (2013), «Индийские экономические показатели и уровень жизни: 1600–2000», в Латика Чаудхури, Бишнуприя Гупта, Тиртханкар Рой и Ананд Свами, изд-во «Индия под колониальным управлением: Экономический анализ,» 15–32.

Бродберри, Стивен, Йоханн Кустодис и Бишнуприя Гупта (2015), «Индия и великое расхождение: Англо-индийское сравнение ВВП на душу населения, 1600–1871 гг.», Explorations in Economic History, 55(1), 58–75.

Бродкин, Е. И. (1972), «Борьба за престолонаследие: Повстанцы и лоялисты в индийском мятеже 1857 года», Modern Asian Studies, 6, 277–290.

Браун, Ребекка М. (2003), «Кладбища и пригороды: Патна бросает вызов колониальному городу в Южной Азии», Journal of Urban History, 29(2), 151–172.

Брайант, Г. Дж. (2004), «Асимметричная война: Британский опыт в Индии восемнадцатого века», Журнал военной истории, 68(2), 431–469.

Брайант, Г. Дж. (n.d.-a), «Мунро, сэр Гектор (1725/6–1805/6)», Оксфордский словарь национальной биографии, https://doi.org/10.1093/ref:odnb/19546 (дата обращения: 3 декабря 2020 г.).

Брайант, Г. Дж. (n.d.-b), «Адамс, Томас (1730?–1764)», Оксфордский словарь национальной биографии, https://doi.org/10.1093/ref:odnb/134 (дата обращения: 3 декабря 2020 г.).

Бакленд, К. Э. (1905), Словарь индийской биографии, Лондон: Swan Sonnenschein. Баклер, Ф.У. (1922), «Политическая теория индийского мятежа», «Транзакции Королевского Исторического общества», 5, 71–100.

Калангуткар, Арчана (2012), «Марварцы в хлопковой торговле Мумбаи: сотрудничество и конфликт (около 1850–1950 гг.)», Труды Индийского исторического конгресса, 73, 658–667.

Калкинс, Филип (1970), «Формирование регионально ориентированной правящей группы в Бенгалии, 1700–1740», Журнал азиатских исследований, 29(4), 799–806.

Карлос, А.М. и С. Николас (1988), «Гиганты раннего капитализма: Чартерные торговые компании как современные транснациональные корпорации», Business History Review, 62(3), 398–419.

Чайклин, Марта (2018), «Сурат и Бомбей: Слоновая кость и коммерческие сети в Западной Индии», в Adam Clulow and Tristan Mostert, eds., The Dutch and English East India Companies: Дипломатия, торговля и насилие в ранней современной Азии, Амстердам: Amsterdam University Press, 101–124.

Чандра, Сатиш (1973), «Социальные предпосылки подъема движения маратхов в XVII веке в Индии», Индийский обзор экономической и социальной истории, 10(3), 209–217.

Чандра, Сатиш. (1979), Партии и политика при дворе Великих Моголов, Дели: Народное издательство.

Чандра, Сатиш. (1983), «Уровень жизни I: Индия Великих Моголов» в Тапан Райчаудхури и Ирфан Хабиб, ред. 1750, Кембридж: Cambridge University Press, 458–471.

Чаттерджи, Кумкум (1996), Купцы, политика и общество в ранней современной Индии. Бихар, 1733–1820, Лейден: E.J. Brill.

Чаттопадхьяй, Свати (2000), «Размывание границ: Пределы „белого города“ в колониальной Калькутте», Journal of the Society of Architectural Historians, 59(2), 154–179.

Чаудхури, Бинай Бхушан (2008), Крестьянская история поздней преколониальной и колониальной Индии, Нью-Дели: Pearson Longman.

Чаудхури, К.Н. (1985), Торговля и цивилизация в Индийском океане: экономическая история от восхода ислама до 1750 г., Кембридж: Cambridge University Press.

Чаудхури, К.Н. (1991), Азия до Европы: Экономика и цивилизация Индийского океана с момента возникновения ислама до 1750 года, Кембридж: Cambridge University Press.

Чаудхури, К.Н. (1978), «Некоторые размышления о городе и деревне в Индии Великих Моголов».

Современные азиатские исследования, 12(1), 77–96.

Чаудхури, Саши Бхушан (1965), Теории индийского мятежа, I857–59, Calcutta:The World Press.

Чаудхури, Сушил (1993), «Европейские компании и текстильная промышленность Бенгалии в восемнадцатом веке: Подводные камни применения количественных методов», Modern Asian Studies, 27(2), 321–340.

Чаудхури, Сушил. (1995), От процветания к упадку: Eighteenth Century Bengal, New Delhi: Manohar.

Чаудхури, Сушил и Мишель Морино, ред. (1999), Купцы, компании и торговля: Европа и Азия в эпоху раннего Нового времени, Кембридж: Cambridge University Press.

Чокси, Р.Д. (1969), Экономическая жизнь в Бомбейском Гуджарате (1800–1939), Лондон: Asia Publishing House.

Клингсмит, Д. и Дж. Г. Уильямсон (2008), «Деиндустриализация в Индии XVIII и XIX веков: Упадок Моголов, климатические потрясения и британский промышленный подъем», Explorations in Economic History, 45(3), 209–234.

Кон, Бернард (1962), «Политические системы в Индии восемнадцатого века: регион Банарас».

Журнал Американского восточного общества, 82(3), 312–320.

Коулбрук, Х.Т. (1804), Замечания о хозяйстве и внутренней торговле Бенгалии, Калькутта. Дейл, Стивен Ф. (2008), «От средних городов к средним городам в Южной Азии, 1800–2007», журнал «Journal of Urban History», 35(1), 15–38.

Дейл, Стивен Ф. (2010), «Империи и империи: Palace, Mosque, Market, and Tomb in Istanbul, Isfahan, Agra, and Delhi», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 53 (1–2), 212–229.

Далримпл, Уильям (2007), Последний Могол, Лондон: Блумсбери.

Далримпл, Уильям. (2013), «Логистический провал со стороны повстанцев в 1857 году», в G. Rand и C. Bates, eds., Mutiny at the Margins: New Perspectives on the Indian Uprising of 1857, vol. 4 of 6, New Delhi and Thousand Oaks: Sage, 61–75.

Далримпл, Уильям. (2019), The Anarchy:The Relentless Rise of the East India Company, London: Bloomsbury Publishing.

Дас Гупта, Ашин (1967), Малабар в азиатской торговле 1740–1800, Кембридж: Cambridge University Press.

Дас Гупта, Ашин (1979), Индийские купцы и упадок Сурата в 1700–1750 годах, Висбаден: Franz Steiner Verlag.

Дас Гупта, Ашин (2001), Мир торговца Индийского океана 1500–1800, Нью-Дели: Издательство Оксфордского университета.

Дас Гупта, Ашин и Майкл Н. Пирсон, ред. (1987), Индия и Индийский океан, Калькутта: Oxford University Press.

Дасгупта, Сабьясачи (2007), «Повстанческая армия в 1857 году: В авангарде войны за независимость или тирания оружия?», Economic and Political Weekly, 42(19), 1729–1733.

Датта, К.К. (1959), «Торговля Индии с Европой и Америкой в восемнадцатом веке», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 2(3), 313–323.

Датта, Раджат (2000), Общество, экономика и рынок: Commercialization in Rural Bengal, c. 1760–1800, New Delhi: Manohar.

Датта, В.Н. (2003), «Дели Галиба», Труды Индийского исторического конгресса, 64, 1103–1109. Дэвид, Сол (2002), Индийский мятеж: 1857, Лондон: Penguin.

Денг, Кент и Патрик О’Брайен (2016), «Создание статистических основ хронологии Великого расхождения: Обзор и критика первоисточников для построения относительных уровней заработной платы в Китае эпохи Мин-Цин», Economic History Review, 69(4), 1057–1082.

Дербишир, Иан (1987), «Экономические изменения и железные дороги в Северной Индии, 1860–1914 гг.», Современные азиатские исследования, 21(3), 521–545.

Десаи, А.В. (1972), «Население и уровень жизни во времена Акбара», Индийский обзор экономической и социальной истории, 9(1), 43–62.

Дивекар, В.Д. (1982), «Возникновение коренного делового класса в Махараштре в восемнадцатом веке», Современные азиатские исследования, 16(3), 427–443.

Даунинг, Брайан (1991), Военная революция и политические изменения в ранней современной Европе, Принстон: Princeton University Press.

Дафф, Джеймс Грант (1826), История махраттов, Лондон: Longman, Rees, Orme, Brown and Green, vols. I и II.

Итон, Ричард (1993), Подъем ислама и бенгальская граница, 1204–1760, Беркли и Лос-Анджелес: Издательство Калифорнийского университета.

Элфинстоун, Маунтстюарт (1821 г.), Отчет о территориях, отвоеванных у пайшва, Калькутта. Эмбри, Эйнсли Т. (n.d.), «Напьер, сэр Чарльз Джеймс (1782–1853)», Оксфордский словарь национальной биографии, доступно на https://doi.org/10.1093/ref:odnb/19748 (доступ получен в декабре 16 2020).

Фаруки, М. (2013), «Полиция в Дели в 1857 году», в Криспин Бейтс, ред: New Perspectives on the Indian Uprising of 1857, vol. 1 of 6, New Delhi and Thousand Oaks: Sage, 98–128.

Форбс-Митчелл, Уильям (1897), Воспоминания о Великом мятеже 1857–59, Лондон: Макмиллан.

Франк, Андре Гундер (1998), ReOrient: Глобальная экономика в эпоху Азии, Беркли и Лос-Анджелес: Издательство Калифорнийского университета.

Фурбер, Холден (1940), «Обзор „A. Мервин Дэвис, Клайв из Плэсси: Биография“», New York: Charles Scribner’s Sons, 1939, American Historical Review, 45(3), 635–637.

Фурбер, Холден. (1948), John Company at Work, Cambridge, MA: Harvard University Press. Геллер, Джей Говард (2000), «К новому империализму в Индии восемнадцатого века: Дюплеи, Ла Бурдонне и французская „Компани дез Инд“», Португальские исследования, 16 (2000), 240–255.

Гхозе, Локе Натх (1881), Современная история индийских вождей, раджей, заминдаров, Калькутта: Presidency Press.

Гулам Хусайн Хан (1832), Сияр-уль-Мутахерин (перевод Джона Бриггса), Лондон: John Murray. Гокхале, Б.Г. (1969), «Ахмадабад в XVII веке», Журнал экономических и социальных исследований.

История Востока, 12(2), 187–197.

Гокхале, Б.Г. (1985), «Религиозный комплекс в Пуне восемнадцатого века», Журнал Американского восточного общества, 105(4), 719–724.

Гомманс, Джос (1995), «Индийские войны и афганские инновации в восемнадцатом веке».

Исследования в области истории, 11(3), 261–280.

Гопал, Сурендра (1975), Торговля и ремесла в Гуджарате, 16 и 17 века: исследование влияния европейской экспансии на докапиталистическую экономику, Нью-Дели: Народное издательство.

Гордон, Стюарт (1977), «Медленное завоевание: Административная интеграция Малвы в империю Маратхов, 1720–1760 гг.», Modern Asian Studies, 11(1), 1–40.

Гордон, Стюарт. (1986), Маратхи, мародеры и формирование государства, Дели: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1994.

Гордон, Стюарт. (1993), Маратхи 1600–1818, Кембридж: Cambridge University Press. Госвами, Чхая (2016), Глобализация до своего времени. Купцы-гуджарати из Каччха, Нью-Дели: Пингвин.

Гриффитс, Чарльз Джон (1910), Рассказ об осаде Дели с описанием мятежа в Ферозепоре в 1857 году, Лондон: Джон Мюррей.

Growse, F.S. (1883), Mathura: A District Memoir, Lucknow: Government Press.

Гуха, Нихилес (1985), Добританская государственная система в Южной Индии: Майсур 1761–1799, Калькутта: Ratna Prakashan.

Гуха, Сумит (2001), «История населения Южной Азии с семнадцатого по двадцатый век: An Exploration», in Ts’ui-jung Liu, James Lee, David Sven Reher, Osamu Saito and Wang Feng, eds. История населения Азии, Оксфорд: Oxford University Press, 63–78.

Гуха, Сумит (2015), «Переосмысление экономики Индии Великих Моголов: Lateral Perspectives», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 58(4), 532–575.

Хабиб, Ирфан (1964), «Ростовщичество в средневековой Индии», Сравнительные исследования общества и истории, 6(4), 393–419.

Хабиб, Ирфан. (1969), «Потенциал капиталистического развития в экономике Индии Великих Моголов», Journal of Economic History, 29(1), 32–78.

Хабиб, Ирфан. (1985), «Изучение колониальной экономики — без восприятия колониализма», Современные азиатские исследования, 19(3), 355–381.

Хабиб, Ирфан. (1998), «Пришествие 1857 года», Social Scientist, 26(1/4), 6–15.

Хабиб, Ирфан. (2003), «Восемнадцатый век в индийской экономической истории», в книге Маршалла, ред: Evolution or Revolution?, Delhi: Oxford University Press.

Хабиб, Ирфан и Фаиз Хабиб (2014), «Составление карты расчленения Авадха 1775–1801 гг.» Труды Индийского исторического конгресса, 75, 455–460.

Гамильтон, Уолтер (1815), Ост-Индский справочник, Лондон: Джон Мюррей.

Хардгрейв-младший, Р.Л. (2004), Портрет индусов: Бальтазар Солвинс и европейский образ Индии 1760–1824, Нью-Йорк: Oxford University Press.

Хатекар, Нирадж (2003), «Фермеры и рынки в доколониальном Декане: правдоподобность экономического роста в традиционном обществе», Прошлое и настоящее, 178(1), 116–147.

Хатекар, Нирадж. (2004), «Экономическая история как исчезающая дисциплина: Проблемы доколониальных исследований», Economic and Political Weekly, 39(42), 4675–4676.

Хиткот, Т.А. (1995), Военные в Британской Индии: развитие британских сухопутных сил в Южной Азии, 1600–1947, Манчестер: Manchester University Press.

Хеджибу, Санти (2005), «Исполнение контрактов в английской Ост-Индской компании», Journal of Economic History, 65(2), 496–523.

Герберт, Кристофер (2007), Война без жалости: Индийский мятеж и викторианская травма, Принстон: Princeton University Press.

Хоссейн, Хамида (1988), Ткачи Бенгальской компании: Ост-Индская компания и организация текстильного производства в Бенгалии, 1750–1813, Дели: Издательство Оксфордского университета.

Хантер, У. У. (1874), Аспекты голода в бенгальских районах, Лондон: Трюбнер. Хантер, У. У. (1868), Анналы сельской Бенгалии, том 1, Нью-Йорк: Leypoldt and Holt.

Хусайн, Икбал (1985), «Бахт Хан — ведущий генерал сипаев 1857 года», Труды Индийского исторического конгресса, 46, 373–386.

Ибрагим Кунджу, А.П. (1960), «Отношения между Траванкором и Майсуром в XVIII веке», Труды Индийского исторического конгресса, 23(II), 56–61.

Индия (1881), Рассказы о событиях, связанных с мятежом в Индии 1857–58 гг. и восстановлением власти, том I, Калькутта: Foreign Department Press.

Индия (1898–1902), Избранные письма, депеши и другие государственные документы военного департамента правительства Индии, 1857–58, т. 1–3, Калькутта: Government Press.

Индия (1908), Имперский справочник Индии, Оксфорд: Clarendon Press.

Индия. (1921), Press-list of ’Mutiny Papers’ 1857, being a collection of the correspondence of the mutineers at Delhi, reports of spies to English officials and other miscellaneous papers, Calcutta, Imperial Records Office.

Индия. (ежегодная публикация), Статистическая сводка, касающаяся Британской Индии, Лондон: HMSO. Иннес, А.Д. (1919), Краткая история британцев в Индии, Лондон: Macmillan.

Джайн, Шалин (2001), «Торговые интересы Ост-Индской компании в Авадхе, 1764–1787», Труды Индийского исторического конгресса, 62, 390–399.

Канакаратнам, Н. (2014), «Морская торговля и рост городской инфраструктуры в портовых городах колониальной Андхры: исследование Масулипатнама», Proceedings of the Indian History Congress, 75, 690–696.

Казми, Сабина (2013), «Колониальная интервенция в Авадхе: местные политические структуры и непрямое правление в восемнадцатом веке», Труды Индийского исторического конгресса, 74, 447–457.

Кин, Х.Г. (1894), Восточный биографический словарь, основанный на материалах, собранных покойным Томасом Уильямом Билом, Лондон: W.H. Allen.

Кемме, Клара (2014), «История европейского международного права в глобальной перспективе: Взаимоотношения в Индии восемнадцатого и девятнадцатого веков», in Thomas Duve, ed., Entanglements in Legal History: Conceptual Approaches, Frankfurt am Main: Max Planck Institute for European Legal History, 489–542.

Кессингер, Том (1983), «Региональная экономика (1757–1857): Северная Индия», в Дхарма Кумар, ред., Кембриджская экономическая история Индии, том 2, Кембридж: Cambridge University Press, 242–270.

Хан, Иктидар Алам (1976), «Средние классы в империи Великих Моголов», Social Scientist, 5(1), 28–49.

Khan, Iqtidar Alam.(1998), «The Gwalior Contingent in 1857–58: A Study of the Organisation and Ideology of the Sepoy Rebels,» Social Scientist, 26(1/4), 53–75.

Клейн, Айра (2000), «Материализм, мятеж и модернизация в Британской Индии», Современные азиатские исследования, 34(3), 545–580.

Клинг, Блэр Б. (1977), Партнер империи: Дварканат Тагор и эпоха предпринимательства в Восточной Индии, Беркли и Лос-Анджелес, Издательство Калифорнийского университета.

Кочхар, Раджеш (2011), «Хинду-колледж Калькутты пересмотрен: Его предыстория и роль Раммохуна Роя, Материалы Индийского исторического конгресса», 72(I), 841–862.

Колфф, Дирк Х.А. (1998), Наукар, раджпут, сипай: An Ethno-History of the Military Labour Market in North India, Cambridge: Cambridge University Press.

Колфф, Дирк Х.А. (2013), «Крестьяне, борющиеся за жизнь в ранней современной Северной Индии», в Эрик-Ян Цюрхер, ред: A Comparative Study of Military Labour 1500–2000, Amsterdam: Amsterdam University Press, 243–265.

Косамби, Меера и Джон Э. Браш (1988), «Три колониальных портовых города в Индии», Географическое обозрение, 78(1), 32–47.

Крантон, Р.Е. и А.В. Свами (2008), «Контракты, удержание и экспорт: текстиль и опиум в колониальной Индии», Американское экономическое обозрение, 98(5), 967–989.

Кулкарни, А.Р. (1996), Маратхи, Нью-Дели: Книги и книги.

Кумар, Дхарма (1965), Земля и касты в Южной Индии, Кембридж: Cambridge University Press.

Кумар, Дхарма, ред. (1983), Кембриджская экономическая история Индии, том 2, 1750–1970, Кембридж: Cambridge University Press.

Кумар, Винод и Шив Нараян (2012), «Колониальная политика и культура иммиграции: Цитирование социальной истории Варанаси в девятнадцатом веке», Труды Индийского исторического конгресса, 73, 888–897.

Лал, Дипак (2003), «Азия и доминирование Запада», Журнал азиатско-тихоокеанской экономики, 8(3), 283–299.

Лал, Неха (2015), «Мирзапур: Did the Railways Change its Commercial Narrative?», Proceedings of the Indian History Congress, 76, 408–425.

Леонард, Карен (1971), «Политическая система Хайдарабада и ее участники», Journal of Asian Studies, 30(3), 569–582.

Леонард, Карен. (1979), «Теория „Великой фирмы“ об упадке империи Великих Моголов».

Сравнительные исследования в области общества и истории, 21(2), 151–167.

Леонард, Карен. (1981), «Indigenous Banking Firms in Mughal India: A Reply», Comparative Studies in Society and History, 23(2), 309–313.

Леви, Скотт К. (1999), «Индия, Россия и трансформация караванной торговли в Центральной Азии в восемнадцатом веке», Журнал экономической и социальной истории Востока, 42(4), 519–548.

Леви, Скотт К. (2002), Индийская диаспора в Центральной Азии и ее торговля, 1550–1900, Лейден: Брилл.

Левандовски, Сьюзан Дж. (1975), «Рост городов и муниципальное развитие в колониальном городе Мадрас, 1860–1900 гг.», Журнал азиатских исследований, 34(2), 341–360.

Линдерт, Питер (2017), «Доходы Европы и Азии в 1914 году: Новый взгляд на Великую дивергенцию», доступно на https://voxeu.org/article/european-and-asian-incomes-1914– new-take-great-divergence (доступ получен 15 декабря 2020 г.).

Ломбард, Дениз и Жан Обен, ред. (2000), Азиатские купцы и бизнесмены в Индийском океане и Китайском море, Нью-Дели: Издательство Оксфордского университета.

Лукассен, Ян (2006), «Забастовки каменщиков на Гангском канале в 1848–1849 годах».

Международный обзор социальной истории, 51 (Дополнение 14), 47–83.

Ладден, Дэвид (1985), История крестьянства в Южной Индии, Принстон: Princeton University Press. Ludden, David. (1994), «Введение», в книге «Сельскохозяйственное производство и история Индии», Дели: Издательство Оксфордского университета, 1–23.

Ладден, Дэвид. (1999), Аграрная история Южной Азии, Кембридж: Cambridge University Press.

Ладден, Дэвид. (2002), «Спектры аграрной территории в Южной Индии», Индийский обзор экономической и социальной истории, 39(2–3), 233–257.

Мачадо, Педро (2009), «Региональный рынок в условиях глобализации экономики: Восточно-Центральная и Юго-Восточная Африка, купцы Гуджарати и индийская текстильная промышленность в XVIII и XIX веках», Джорджио Риелло и Тиртханкар Рой, ред., «Как Индия одевала мир: мир текстиля Южной Азии 1500–1850», Лейден: Брилл, 53–84.

Маккензи, А.Р.Д. (1892), Мемуары о мятеже, Аллахабад: Pioneer Press.

Мадрас (1905–6), Отчет о сезоне и урожае в штате Мадрас, Мадрас: Департамент статистики.

Мейджор, Эндрю (1996), Возвращение в империю: Пенджаб под властью сикхов и британцев в середине девятнадцатого века, New Delhi: Sterling.

Маджумдар, Р. К. (1963), Мятеж сипаев и восстание 1857 года, Калькутта: Firma K. L. Mukhopadhyay.

Малик, З. У. (1990), «Ядро и периферия: Вклад в дискуссию о восемнадцатом веке», Social Scientist, 18(11/12), 3–35.

Маллесон, Г.Б. (1914), История индийского мятежа 1857–8 годов, Лондон: Longmans Green, vols. 1–6.

Маршалл, П. Дж. (1975), «Экономическая и политическая экспансия: Случай Оудха», Modern Asian Studies, 9(4), 465–482.

Маршалл, П. Дж. (1988), Бенгалия — британский плацдарм: Восточная Индия 1740–1828, Кембридж: Cambridge University Press.

Маршалл, П. Дж. (2000a), «Белый город Калькутты под властью Ост-Индской компании», Современные азиатские исследования, 34(3), 307–331.

Маршалл, П. Дж. (2000b), «Президентская речь: Британия и мир в восемнадцатом веке: III, Британия и Индия», Transactions of the Royal Historical Society, 10, 1–16.

Майер, П. Б. (1980), «Проникновение капитализма в один из южноиндийских районов», Южная Азия, 3(2), 1–24.

Майер, Питер Б. (2006), «Тенденции реального дохода в Тиручирапалли и дельте Верхней Кавери, 1819–1980 гг: Сноска в честь Дхармы Кумара», Indian Economic and Social History Review, 43(3), 349–364.

Маклейн, Джон Р. (1993), Земля и местная власть в Бенгалии восемнадцатого века, Кембридж: Cambridge University Press.

Макферсон, Кеннет (1998), Индийский океан: История людей и моря, Дели и Оксфорд: Oxford University Press.

Меткалф, Томас (1964), Последствия восстания: Индия 1857–1870, Принстон: Princeton University Press.

Меткалф, Томас (1988), Имперское видение: Индийская архитектура и британский радж, Беркли: Издательство Калифорнийского университета.

Милль, Джеймс (1858), История Британской Индии с 1805 по 1835 год, изд. H.H.Wilson, 3 тома, Лондон: James Madden.

Мишра, Камала Прасад (1973), «Роль банкиров Банараса в экономике Верхней Индии восемнадцатого века», Труды Индийского исторического конгресса, 34 (II), 63–76. Мидзусима, Цукаса (2013), «Система Мираси и местное общество в доколониальной Южной Индии», в книге «Местные аграрные общества в Южной Индии» в Peter Robb, Kaoru Sugihara, Haruka Yanagisawa, eds., Local Agrarian Societies in Colonial India: Japanese Perspectives, Abingdon: Routledge, [1996], 77–146.

Моосви, Ширин (2010–2011), «Мир труда в Индии Великих Моголов (ок. 1500–1750)». Труды Индийского исторического конгресса, 71, 343–357.

Морланд, У. Х. (1917–8), «Айн-и-Акбари — основа для экономической истории Индии», Индийский журнал экономики, 1(1), 44–53.

Морланд, У.Х. (1923), От Акбара до Аурангзеба: A Study in Indian Economic History, London: Macmillan.

Мосс, Дэвид (1999), «Колониальные и современные идеологии „общинного управления“: Пример развития резервуарной ирригации в Южной Индии», Modern Asian Studies, 33(2), 303–338.

Мукерджи, Нилмани (1962), Система райотвари в Мадрасе: 1792–1827. Калькутта: Firma K.L. Мукхопадхьяй.

Мукерджи, Рила (1994), «История Касимбазара: торговцы шелком и торговля в Индии восемнадцатого века», Обзор, 17(4), 499–554.

Мукерджи, Рудрангшу (1982), «Торговля и империя в Авадхе 1765–1804», Прошлое и настоящее, 94, 85–102.

Мукерджи, Рудрангшу. (1984), Awadh in Revolt, 1857–1858: A Study in Popular Resistance, New York: Oxford University Press.

Мукерджи, Тилоттама (2009), «Совместное государство и экономика: Низамат в Бенгалии восемнадцатого века», Современные азиатские исследования, 43(2), 389–436.

Мукхиа, Харбанс (1977), «Незаконные поборы с крестьян, ремесленников и рабочих в Восточном Раджастане восемнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 14(2), 231–245.

Мертон, Брайан Дж. (1973), «Ключевые люди в сельской местности: Лица, принимающие решения во внутреннем Тамилнаду в конце восемнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 10(2), 157–180.

Надкарни, Р.В. (1966), Взлет и падение владений маратхов, Бомбей: Popular Prakashan. Надри, Гулам А. (2010), Восемнадцатый век Гуджарата: Динамика его политической экономики, Leiden: Brill.

Надри, Гулам А. (2018), «Английская и голландская Ост-Индские компании и индийские купцы в Сурате в XVII и XVIII веках: Взаимозависимость, компетиция и оспаривание», в Adam Clulow and Tristan Mostert, eds., The Dutch and English East India Companies: Дипломатия, торговля и насилие в ранней современной Азии, Амстердам: Amsterdam University Press, 125–149.

Наг, Панкадж (1998), «1857 год: Необходимость в альтернативных источниках». Social Scientist, 26(1/4), 113–147.

Накви, Х.К. (1967), «Прогресс урбанизации в Объединенных провинциях, 1550–1800», Журнал экономической и социальной истории Востока, 10(1), 81–101.

Нараин, Бридж (1929), Экономическая жизнь Индии: Прошлое и настоящее, Лахор: Уттар Чанд Капур и сыновья.

Нараян, Бадри (1998), «Популярная культура и 1857 год: Память против забвения», Social Scientist, 26(1/4), 86–94.

Нейлд, Сьюзан М. (1979), «Колониальный урбанизм: Развитие города Мадрас в XVIII и XIX веках», Современные азиатские исследования, 13(2), 217–246.

Оак, Мандар и Ананд Свами (2012), «Близорукость или стратегическое поведение? Индийские режимы и Ост-Индская компания в Индии конца восемнадцатого века», Explorations in Economic History, 49(3), 352–366.

О’Брайен, Патрик Карл (2012), «Фискальные и финансовые предпосылки для формирования развивающихся государств на Западе и Востоке от завоевания Сеуты (1415) до Опиумной войны (1839)», Журнал всемирной истории, 23(3), 513–553.

О’Нил, Дэниел И. (2009), «Переосмысление Берка и Индии», История политической мысли, 30(3), 492–523.

Огава, Мичихиро (2012), «Социально-экономическое исследование Индапур Парганы (1761–1828)», докторская диссертация Университета Пуны.

Пачаури, С.К. (1995), «Британские отношения с княжескими государствами в XIX веке — исследование отношений доверия и верности с правителем Патиалы», Труды Индийского исторического конгресса, 56, 532–544.

Паркер, Джеффри (1998), Военная революция: Military Innovation and the Rise of the West 1500–1800, Cambridge: Cambridge University Press.

Партасаратхи, Прасаннан (1998), «Переосмысление заработной платы и конкурентоспособности в восемнадцатом веке: Британия и Южная Индия», Past and Present, 158, 79–109.

Партхасаратхи, Прасаннан. (2001), Переход к колониальной экономике: Ткачи, купцы и короли в Южной Индии, 1720–1800, Кембридж: Cambridge University Press.

Партасаратхи, Прасаннан. (2011), Почему Европа разбогатела, а Азия нет: Глобальная экономическая дивергенция 1600–1850, Cambridge: Cambridge University Press.

Партхасаратхи, Прасаннан. (2017), «Вода и сельское хозяйство в Тамилнаде XIX века».

Современные азиатские исследования, 51(2), 485–510.

Патель, М.А. (1979), «Банковские операции коренного населения в штате Барода в последние годы XVIII века и в начале XIX века», Труды Индийского исторического конгресса, 40, 768–773.

Пати, Бисвамой, ред. (2007), Восстание 1857 года, Дели: Издательство Оксфордского университета.

Пати, Бисвамой, ред. (2010), Великое восстание 1857 года в Индии: Исследуя трансгрессии, соревнования и различия, Лондон: Routledge.

Пирс, Дуглас М. (1989), «Война и государственные финансы в Британской Индии начала XIX века: Первая Бирманская война», Международный исторический обзор, 11(4), 628–647.

Пелсаерт, Франциско (1925), Индия Джахангира: The Remonstrantie of Francisco Pelsaert (W.H. Moreland and P. Geyl, tr.), Cambridge:W. Heffer.

Пембл, Джон (1960), Радж, индийский мятеж и королевство Оудх 1801–1859, Дели: Издательство Оксфордского университета.

Пембл, Джон. (1976), «Ресурсы и техника во второй войне с маратхами», Исторический журнал, 19(2), 375–404.

Перлин, Фрэнк (1978), «Белый кит и земляки в Декане Маратха восемнадцатого века: Расширенные классовые отношения, права и проблема сельской автономии при старом режиме», Journal of Peasant Studies, 5(1), 172–237.

Перлин, Фрэнк. (1983), «Протоиндустриализация в доколониальной Южной Азии», Past and Present, 98, 30–95.

Перлин, Фрэнк. (2003), «Проблема восемнадцатого века», в P.J. Marshall, ed., The Eighteenth Century in Indian History: Evolution or Revolution?, Delhi: Oxford University Press, 53–61.

Пракаш, Анита (2009–2010), «Система знаний коренных народов и колониальное вмешательство в Центральном Доабе в начале XIX века — некоторые наблюдения», Труды Индийского исторического конгресса, 70, 413–420.

Пракаш, Ом (1976), «Слиток за товар: Международная торговля и экономика Бенгалии начала восемнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 13(2), 159–186.

Пракаш, Ом. (1985), Голландская Ост-Индская компания и экономика Бенгалии, 1630–1720, Принстон: Princeton University Press.

Пракаш, Ом. (1998), Новая кембриджская история Индии; том II.5. Европейское коммерческое предпринимательство в доколониальной Индии, Кембридж: Cambridge University Press.

Пракаш, Ом. (2002), «Торговля и политика в Бенгалии восемнадцатого века», в P.J. Marshall, ed.

Восемнадцатый век в Индии, Нью-Дели: Издательство Оксфордского университета, 136–164.

Пракаш, Ом. (2005), «Великая дивергенция: Evidence from Eighteenth Century India», доклад, представленный на седьмой конференции Глобальной сети экономической истории в Стамбуле.

Пракаш, Ом. (2007), «От переговоров к принуждению: Текстильное производство в Индии в восемнадцатом веке», Современные азиатские исследования, 41(5), 1331–1368.

Приор, Д.Л. (n.d.) «Карнак, Джон (1721–1800)» в Оксфордском словаре национальной биографии, https://doi.org/10.1093/ref:odnb/4711 (дата обращения: 3 декабря 2020 г.).

Радж, Джагдиш (1965), Мятеж и британская земельная политика в Северной Индии, 1856–1868, Нью-Йорк: Азия.

Радж, Капил (2011), «Историческая анатомия контактной зоны: Калькутта в восемнадцатом веке», Индийский обзор экономической и социальной истории, 48(1), 55–82.

Рана, Р.П. (1981), «Аграрные восстания в Северной Индии в конце XVII – начале XVIII века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 18(3–4), 287–325.

Рао, Г.Н. (1977), «Аграрные отношения в прибрежной Андхре в период раннего британского правления», Social Scientist, 6(1), 19–29.

Рао, Нараян Сингх (2002), Сельская экономика и общество: Исследование юго-восточного Раджастана в течение восемнадцатого века, Джайпур и Нью-Дели: Рават, 61–62.

Рей, Ратналекха (1979), Изменения в аграрном обществе Бенгалии в 1760–1850 годах, Дели: Манохар.

Райчаудхури, Тапан (1962), Компания Джан в Короманделе, 1600–1690 гг: A Study in the Interrelations of European Commerce and Traditional Economies, The Hague, Martunus Nijhoff.

Raychaudhuri, Tapan. (1968), «Переосмысление экономической истории Индии?», Индия Обзор экономической и социальной истории, 5(1), 77–100.

— (1983a), «Внутренняя торговля», в Tapan Raychaudhuri и Irfan Habib, eds., The Cambridge Economic History of India, vol. 1: c.1200–c.1750, Cambridge: Cambridge University Press, 325–359.

— (1983b), «Фон середины восемнадцатого века», in Dharma Kumar, ed., The Cambridge Economic History of India, vol. 2: c. 1757–1970, Cambridge: Cambridge University Press, 3–35.

Ричардс, Джон Ф. (1975), «Хайдарабадский карнатик, 1687–1707», Современные азиатские исследования, 9(2), 241–260.

Ричардс, Джон Ф. (1981), «Финансы государства Великих Моголов и досовременная мировая экономика».

Сравнительные исследования общества и истории, 23(2), 285–308.

Ричардс, Джон Ф. (1995), Империя Великих Моголов, Кембридж: Cambridge University Press. Ричардс, Джон Ф. (1997), «Ранняя современная Индия и всемирная история», Журнал всемирной истории, 8(2), 197–209.

Ричардс, Джон Ф. (2004), «Воины и государство в ранней современной Индии», Журнал экономической и социальной истории Востока, 47(3), 390–400.

Риелло, Джорджио и Тиртханкар Рой, ред. (2009), Как Индия одевала мир: мир южноазиатского текстиля 1500–1850, Лейден: Брилл.

Ризви, Саид Наджмул Раза и Саид Захир Хусайн Джафри, ред. (2009), Великое восстание 1857 года: Комментарии, исследования и документы, Нью-Дели: Anamika.

Робб, Питер (2000), «Кредит, работа и раса в Калькутте 1790-х годов: Ранний колониализм через взгляд современного европейца», Обзор экономической и социальной истории Индии, 37(1), 1–25.

Ротермунд, Дитмар (2014), Жестокие торговцы: Europeans in Asia in the Age of Mercantilism, Delhi: Manohar.

Рой, Каушик (2005), «Военный синтез в Южной Азии: Армии, войны и индийское общество, c.1740–1849», Journal of Military History, 69(3), 651–690.

Рой, Каушик. (2007), «Начало „народной войны“ в Индии», Economic and Political Weekly, 42(19), 1720–1728.

Рой, Тапти (1994), Политика народного восстания: Бунделкханд 1857, Дели: Издательство Оксфордского университета.

Рой, Тиртханкар (2001), «Азиатская мировая экономика?», Economic and Political Weekly, 36(31), 2937–2942.

Рой, Тиртханкар. (2010a), «Экономические условия в ранней современной Бенгалии: вклад в дискуссию о дивергенции», Journal of Economic History, 70(1), 179–194.

Рой, Тиртханкар. (2010b), «Индиго и закон в колониальной Индии», Обзор экономической истории, 64(S1), 60–75.

Рой, Тиртханкар. (2010c), Компания родственников: Предприятие и община в истории Южной Азии 1700–1940 гг., New Delhi: Oxford University Press.

Рой, Тиртханкар. (2011a), «Право и экономика ранней современной Индии», в Дебин Ма и Ян Луитен ван Занден, ред., Право и долгосрочные экономические изменения: A Eurasian Perspective, Stanford: Stanford University Press, 115–137.

Рой, Тиртханкар. (2011b), «Где находится Бенгалия? Situating an Indian Region in the Early Modern World Economy», Past and Present, 213, 115–146.

Рой, Тиртханкар. (2011c), Ост-Индская компания: Самая могущественная корпорация в мире, Дели: Аллен Лейн.

Рой, Тиртханкар. (2012a), «Потребление хлопчатобумажной ткани в Индии, 1795–1940», Australian Economic History Review, 52(1), 61–84.

Рой, Тиртханкар. (2012b), «Империя, закон и экономический рост», Economic and Political Weekly, 47(8), 98–104.

Рой, Тиртханкар. (2012c), Индия в мировой экономике с древности до наших дней, Кембридж: Cambridge University Press.

Рой, Тиртханкар. (2012d), Природные катастрофы и история Индии, Нью-Дели: Oxford University Press.

Рой, Тиртханкар. (2013), «Переосмысление истоков Британской Индии: Формирование государства и военно-фискальные обязательства в мировом регионе восемнадцатого века», Современные азиатские исследования, 47(4), 1125–1156.

Рой, Тиртханкар. (2020a), Экономическая история Индии 1857–2010, Дели: Oxford University Press, 4-е издание.

Рой, Тиртханкар. (2020b), Ремесло и капитализм: ткацкая промышленность в колониальной Индии, Абингдон: Routledge.

Рой, Тиртханкар и Ананд В. Свами (2016), Право и экономика в колониальной Индии, Чикаго: University of Chicago Press.

Сачдева, В. (1993), Политика и экономика Пенджаба в конце восемнадцатого века, Дели: Манохар.

Сахай, Нандита Прасад (2005), «Ремесленники, государство и политика ваджаби в Джодхпуре восемнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 42(1), 41–68.

Сахай, Нандита Прасад. (2006), Политика патронажа и протеста: государство, общество и ремесленники в раннем современном Раджастане, Нью-Дели: Oxford University Press.

Сангван, Сатпал (2007), «Уровень сельскохозяйственных технологий в Индии (1757–1857 гг.)», Азиатская история сельского хозяйства, 11(1), 5–25.

Саньял, Рам Гопал (1886), Жизнь достопочтенного Рая Кристо Даса Пал Бахадура, Калькутта: The Bengalee Press.

Сарада Раджу, А. (1941), Экономические условия в Мадрасском президентстве, 1800–1850, Мадрас: Madras University Press.

Саркар, Джадунатх (1932–50), Падение империи Великих Моголов 1789–1803, 4 тома, Калькутта: M.C. Sarkar.

Сешан, Радхика (2009–2010), «От главного торговца к акционерному торговцу: сравнительное исследование Касивираны и Педды Венкатадри, главных торговцев Мадраса», Труды Индийского исторического конгресса, 70, 347–353.

Сетон, Розмари (1986), Индийский «мятеж» 1857–58 годов: руководство по источникам в библиотеке и архивах Управления по делам Индии, Лондон: Британская библиотека.

Шарма, Г.Д. (1985), «Бизнес и бухгалтерский учет в Западной Индии в восемнадцатом веке», Труды Индийского исторического конгресса, 46, 308–315.

Шоуэрс, Лайонел (1888), Пропавшая глава индийского мятежа, Лондон: Kessinger. Шривастава, Нрипендра Кумар (2010–2011), «Вклад торговли и коммерции в Тенденции и характер роста городов Патны (1657–1765 гг.)», Труды Индийского исторического конгресса, 71, 327–334.

Шумайс У (2016), «Последствия восстания 1857 года в Южной Индии», Труды Индийского исторического конгресса, 77, 410–417.

Сиддики, Асия (1981), «Деньги и цены на ранних этапах империи: Индия и Британия 1760–1840», Индийский обзор экономической и социальной истории, 18(3–4), 231–262.

Сингх, Дилбагх (1974), «Роль махаджанов в сельской экономике Восточного Раджастхана в XVIII веке», Social Scientist, 2(10), 20–31.

Сингх, Дилбагх. (1990), Государство, лендлорды и крестьяне: Раджастхан в XVIII веке, Дели: Манохар.

Сингх, Кхушвант (1963), История сикхов. Том I. 1469–1839, Принстон: Princeton University Press.

Синха, Н.К. (1962), Экономическая история Бенгалии — от Плэсси до постоянного поселения, т. II, Калькутта: Firma KLM.

Сивакумар, С.С. (1978), «Трансформация аграрной экономики в Тондаймандаламе: 1760–1900», Social Scientist, 6(10), 18–39.

Сиврамкришна, Саши (2009), «Определение уровня жизни в бывшем Майсуре, Южная Индия, по данным путешествия Фрэнсиса Бьюкенена в 1800–01 годах: эмпирический вклад в дискуссию о великом расхождении», Журнал экономической и социальной истории Востока, 52(4), 695–733.

Сподек, Говард (1974), «Правители, купцы и другие группы в городах-государствах Саураштры, около 1800 г.», Сравнительные исследования общества и истории, 16, 448–470.

Сподек, Говард. (1980), «Изучение истории урбанизации в Индии», Journal of Urban History, 6(3), 251–295.

Сримани, Сумитра (1998), «Проблемы написания истории Калькутты конца XVIII века», Труды Индийского исторического конгресса, 59, 579–586.

Стайн, Бертон (1990), «Десятилетие исторического эффлоресценции», Исследования Южной Азии, 10, 125–138. Stein, Burton. (2010), A History of India, Chichester:Wiley.

Стайн, Бертон, ред. (1992), Создание аграрной политики в Британской Индии 1770–1900, Нью-Дели: Издательство Оксфордского университета.

Стерн, Филип Дж. (2011), Компания-государство: Корпоративный суверенитет и ранние современные основы Британской империи в Индии, Оксфорд: Oxford University Press.

Стоукс, Эрик (1983), «Аграрные отношения: Северная и Центральная Индия», Кембриджская экономическая история Индии, том 2, 1750–1970, Cambridge: Cambridge University Press, 36–85.

Стоукс, Эрик (1986), Крестьянин вооружен: Индийское восстание 1857 года, Оксфорд: Oxford University Press.

Стрэчи, Джон (1902), Индия: Управление и прогресс, Лондон: Макмиллан.

Штудер, Роман (2008), «Индия и великое расхождение: Оценка эффективности зерновых рынков в Индии восемнадцатого и девятнадцатого веков», Journal of Economic History, 68(4), 393–437.

Субрахманьям, Санджай (1989), «Война и государственные финансы в Водеяре Майсуре, 1724–25: взгляд миссионера», Индийский обзор экономической и социальной истории, 26(2), 203–233.

Субрахманьям, Санджай. (1990), Политическая экономия торговли: Южная Индия, 1500–1650, Кембридж: Cambridge University Press.

Субрахманьям, Санджай. (1992), «Государство Великих Моголов — структура или процесс? Размышления о недавней западной историографии», Индийский обзор экономической социальной истории, 29(3), 291–321.

Субрахманьям, Санджай (2001), Penumbral Visions: Making Politics in Early Modern South India, Ann Arbor: University of Michigan Press.

Субрахманьям, Санджай и К.А. Бейли (1988), «Портфельные капиталисты и политическая экономия ранней современной Индии», Индийский обзор экономической и социальной истории, 25(4), 401–424.

Субраманиан, Лакшми (1991), «Социальный порядок восемнадцатого века в Сурате: Ответ и экскурс о бунтах 1788 и 1795 годов», Modern Asian Studies, 25(2), 321–365.

Субраманиан, Лакшми. (1996), Коренной капитал и имперская экспансия: Бомбей, Сурат и западное побережье, Нью-Дели: Oxford University Press.

Субраманиан, Лакшми. (2010), История Индии 1707–1857, Нью-Дели: Ориент Блэксван. Сур, Никхил (1977), «Бихарский голод 1770 года», Индийский обзор экономической и социальной истории, 13(4), 525–531.

Сварналатха, П. (2001), «Восстание, свидетельство, петиция: Протесты ремесленников в колониальной Андхре», Международный обзор социальной истории, 46(1), 107–129.

Тагор, Дебендранат (1911), Джибан Чарит, Калькутта.

Тарур, Шаши (2017), Бесславная империя: что британцы сделали с Индией, Лондон: Hurst.

Томас, П. Дж. и Б. Натараджан (1936), «Экономическая депрессия в Мадрасском президентстве (1825–54)», Обзор экономической истории, 7(1), 67–75.

Томсон, Дж. П. (1923), «Автобиографические воспоминания о Луи Бурсьене», Журнал Пенджабского исторического общества, 9(1), 36–71.

Торнтон, Эдвард (1854), Бюллетень территорий, находящихся под управлением Ост-Индской компании, и туземных государств на континенте Индии, Лондон: W.H. Allen.

Тилли, Чарльз (1989), «Города и государства в Европе, 1000–1800», Теория и общество, 18(5), 563–584.

Тимберг, Томас (1973), «Три типа марварской фирмы», Индийский обзор экономической и социальной истории, 10(1), 3–36.

Tod, James (1920), Annals and Antiquities of Rajasthan, 3 vols London: Humphrey Milford. Torri, Michelguglielmo (1987), Сурат во второй половине восемнадцатого века: Что за социальный порядок? Ответ Лакшми Субраманиану, Современные азиатские исследования, 21(4), 679–710.

Трипатхи, Движендра (1981), «Профессиональная мобильность и промышленное предпринимательство в Индии: Исторический анализ», Developing Economies, 19(1), 52–68.

Варади, Р.Г. (1979), «Североиндийские банджары: Их эволюция как перевозчиков», Южная Азия, 2(1), 1–18.

Вартавариан, Месоб (2014), «Открытая военная экономика: The British Conquest of South India Reconsidered, 1780–1799», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 57(4), 486–510.

Верма, Трипта (1994), Карханы при Моголах, от Акбара до Аурангзеба: исследование экономического развития, Дели: Прагати.

Фолькер, Дж. А. (1893), Отчет об улучшении индийского сельского хозяйства. Лондон: Eyre and Spottiswoode.

Валлерстайн, Иммануил (1986), «Включение индийского субконтинента в капиталистическую мировую экономику», Economic and Political Weekly, 21(4), PE28–PE39.

Уоринг, Э.С. (1810), История махраттов, Лондон: J.F. Richardson.

Уошбрук, Дэвид (2007), «Индия в мировой экономике раннего Нового времени: Способы производства, воспроизводства и обмена», Journal of Global History, 2(1), 87–111.

Вебстер, Энтони (2009), Сумерки Ост-Индской компании: эволюция англо-азиатской торговли и политики, 1790–1860, Рочестер: Boydell and Brewer.

Уайт, Дэвид Л. (1979), «Парсы как предприниматели в Западной Индии восемнадцатого века: Семья Рустума Манока и община парси в Сурате и Бомбее», докторская диссертация Университета Вирджинии.

Wilson, Jon (2003), «False and Dangerous», доступно по адресу https://www.theguardian.com/education/2003/feb/08/highereducation.britishidentity (доступ получен 20 сентября 2020 г.).

Винк, Андре (1986), Земля и суверенитет в Индии, Кембридж: Cambridge University Press. Янг, Ананд А. (1998), Базарная Индия: Рынки, общество и колониальное государство в Бихаре, Беркли: Издательство Калифорнийского университета.

Примечания

1

Аурангзеб (1618–1707) правил с 1658 г. до своей смерти в 1707 г. Последний из так называемых «великих Моголов», его правление отличалось двумя событиями, которым иногда приписывают быстрый упадок империи после его смерти. Это восстания на окраинах империи и долгая и изнурительная кампания по присоединению Декканских возвышенностей к империи. Последняя завершилась появлением маратхов как военной силы и как одного из постмогольских государств-преемников. Об этом переходе и связанной с ним историографии см. в книге Seema Alavi, ed., The Eighteenth Century in India, New Delhi: Oxford University Press, 2002, 1–56 (Введение).

2

Кристофер Бейли, Имперский меридиан: Британская империя и мир 1780–1830, Лондон: Routledge, 1989.

3

Цитируется в Джеймс Милл, История Британской Индии с 1805 по 1835 год (под редакцией Х.Х. Уилсона), 3 тома, Лондон: James Madden, 1858 (первоначально опубликовано в 1817 году), т. 2, 235.

4

Джон Стрэчи, Индия: Управление и прогресс, Лондон: Macmillan, 1902, 159, 392.

5

Шаши Тарур, Бесславная империя: что британцы сделали с Индией, Лондон: Hurst, 2017.

6

Дипак Лал, «Азия и господство Запада», Журнал азиатско-тихоокеанской экономики, 8(3), 2003, 283–99.

7

Уильям Далримпл, Анархия: The Relentless Rise of the East India Company, London: Bloomsbury Publishing, 2019.

8

Термины «завоевание» и «уступка» были частью дискурса, с помощью которого Компания обосновывала свои территориальные приобретения в Британии.

9

Идея родительского государства очень важна, поскольку многие из тех, кто занимался обоснованием, верили, что Ост-Индская компания является справедливым преемником империи Великих Моголов. До начала XIX века Компания сохраняла этот образ в официальных ритуалах. Более подробные рассуждения на эту тему см. в статье Clara Kemme, «История европейского международного права в глобальной перспективе: Взаимоотношения в Индии восемнадцатого и девятнадцатого веков», in Thomas Duve, ed., Entanglements in Legal History: Conceptual Approaches, Frankfurt am Main: Max Planck Institute for European Legal History, 2014, 489–542.

10

П. Дж. Маршалл, «Президентская речь: Британия и мир в восемнадцатом веке: III, Британия и Индия», Transactions of the Royal Historical Society, 10, 2000, 1–16.

11

Маршалл, «Президентское обращение».

12

Правители, горожане и базары: North Indian Society in the Age of British Expansion 1770–1870, Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

13

Там же, 5.

14

В книге «Восемнадцатый век в истории Индии», Дели: Издательство Оксфордского университета, 2003, П. Дж. Маршалл рассказывает об этой науке.

15

Тилоттама Мукерджи, «Совместное государство и экономика: Низамат в Бенгалии восемнадцатого века», Современные азиатские исследования, 43(2), 2009, 389–436.

16

«Близорукость или стратегическое поведение? Индийские режимы и Ост-Индская компания в Индии конца восемнадцатого века», Explorations in Economic History, 49(3), 2012, 352–366.

17

Дитмар Ротермунд исследует связь между инфраструктурой насилия и меркантилистской идеологией в книге «Жестокие торговцы: Европейцы в Азии в эпоху меркантилизма», Delhi: Manohar, 2014.

18

Джей Говард Геллер, «К новому империализму в Индии восемнадцатого века: Дюплеи, Ла Бурдонне и французская компания „Compagnie des Indes“», Portuguese Studies, 16, 2000, 240–255.

19

Филипп Дж. Стерн, Компания-государство: Корпоративный суверенитет и ранние современные основы Британской империи в Индии, Oxford: Oxford University Press, 2011.

20

Об организационной стратегии см. Santhi Hejeebu, «Contract Enforcement in the English East India Company», Journal of Economic History, 65(2), 2005, 496–523.

21

Джеффри Паркер, Военная революция: Военные инновации и подъем Запада 1500–1800, Кембридж: Cambridge University Press, 1988, 136. Также G.J. Bryant, «Асимметричная война: Британский опыт в Индии восемнадцатого века». The Journal of Military History, 68(2), 2004, 431–469; и краткое обсуждение в Jeremy Black, War and the World, New Haven:Yale University Press, 152.

22

Каушик Рой, «Военный синтез в Южной Азии: Армии, войны и индийское общество, ок. 1740–1849 гг.», Journal of Military History, 69(3), 2005, 651–690.

23

См. обсуждение в Patrick Karl O’Brien, «Фискальные и финансовые предпосылки формирования развивающихся государств на Западе и Востоке от завоевания Сеуты (1415) до Опиумной войны (1839)"», Journal of World History, 23(3), 2012, 513–553; и набор данных, https://ata.boun.edu.tr/sevketpamuk/JEH2010articledatabase, доступ 18 сентября 2020 г.

24

Джон Ф. Ричардс, «Воины и государство в ранней современной Индии», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 47(3), 2004, 390–400.

25

Дэниел И. О’Нил, «Переосмысление Берка и Индии», История политической мысли, 30(3), 2009, 492–523.

26

К.А. Бейли, Индийское общество и становление Британской империи, Кембридж: Cambridge University Press, 1988, 84.

27

Двиджендра Трипатхи, «Профессиональная мобильность и промышленное предпринимательство в Индии: Исторический анализ», Развивающиеся экономики, 19(1), 1981, 52–68.

28

Сумит Гуха, «Переосмысление экономики Индии Великих Моголов: Латеральные перспективы», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 58(4), 2015, 532–575.

29

Трипатхи, «Профессиональная мобильность».

30

Камала Прасад Мишра, «Роль банкиров Банараса в экономике Верхней Индии восемнадцатого века», Труды Индийского исторического конгресса, 34 (II), 1973, 63–76.

31

Ирфан Хабиб, «Восемнадцатый век в экономической истории Индии», в книге Маршалла, изд. «Восемнадцатый век в истории Индии», 100–119; М. Атхар Али, «Последние теории Индии восемнадцатого века», в книге Маршалла, изд. «Восемнадцатый век», 90–99. https://www.theguardian.com/education/2003/feb/08/highereducation.britishidentity (доступ получен 20 сентября 2020 г.).

32

У Тарура есть «доказательство»: Индия производила 25% мировой продукции в 1800 г. и 2–4% в 1900 г. (обложка книги «Бесславная империя»). Это неосторожный аргумент. Любые оценки мирового и регионального производства в 1800 году — это не более чем предположения. И процентное изменение не говорит о том, что Индия когда-то была богатой, а потом стала бедной. Оно лишь говорит о том, что производительность труда на Западе за этот период выросла на 4–600%. Чтобы понять, почему это произошло, нам нужно углубиться в историю Западной Европы. Вполне возможно, что европейцы эксплуатировали азиатов, но никакая реалистичная история эксплуатации не может объяснить необычайный рост эффективности, который скрывается за этими цифрами.

33

Стивен Бродберри, Йоханн Кустодис и Бишнуприя Гупта, «Индия и великое расхождение: Англо-индийское сравнение ВВП на душу населения, 1600–1871 гг.», Explorations in Economic History, 55(1), 2015, 58–75; Robert C. Allen, Jean-Pascal Bassino, Debin Ma, Christine Mollmurata And Jan Luiten Van Zanden, «Заработная плата, цены и уровень жизни в Китае, 1738–1925 гг: В сравнении с Европой, Японией и Индией», Economic History Review, 64(S1), 2011, 8–38; Peter Lindert, «European and Asian incomes in 1914: Новый взгляд на Великую дивергенцию», размещена на сайте https://voxeu.org/article/european-and– asian-incomes–1914–new-take-great-divergence (доступ получен 15 декабря 2020 г.).

34

В некоторых работах на основе небольших неслучайных выборок заработной платы (более подробно об этом говорится в главе 7) приводятся данные, свидетельствующие об исключительно высоких зарплатах в хорошо обводненных регионах Южной Индии, которые не являются репрезентативными для засушливых регионов. Большая часть Южной Азии засушлива в течение длительного времени или всего года. Правомерность построения сравнительного исторического нарратива на таких легких данных — «необоснованных догадках», как назвала эту процедуру одна критическая статья, — остается открытым вопросом. Цит. по Кент Денг и Патрик О’Брайен, «Создание статистических основ хронологии Великого расхождения: A Survey and Critique of the Primary Sources for the Construction of Relative Wage Levels for Ming-Qing China», Economic History Review, 69(4), 2016, 1057–1082. Данные о заработной плате, если они вообще полезны, позволяют сделать вывод о тенденции, а не об уровне.

35

Бродберри, Кустодис и Гупта, «Индия и великое расхождение», Аллен и др., «Заработная плата, цены».

36

П.Б. Майер, «Тенденции реального дохода в Тиручирапалли и дельте Верхней Кавери, 1819–1980 гг: Сноска в честь Дхармы Кумара», Indian Economic and Social History Review, 43(3), 2006, 349–364.

37

Цитата из James Tod, Annals and Antiquities of Rajasthan, London: Humphrey Milford, 1920, vol. 1 of 3, 475. Более подробные биографические сведения о правителях этих государств см. в H.G. Keene, An Oriental Biographical Dictionary founded on materials collected by the late Thomas William Beale, London:W.H. Allen, 1894, 188, 336, 341.

38

Дж. Ф. Ричардс, «Финансы государства Великих Моголов и досовременная мировая экономика», Сравнительные исследования общества и истории, 23(2), 1981, 285–308. Музаффар Алам и Санджай Субрахманьям, ред., Государство Великих Моголов 1526–1750, Дели: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1998, 55–68.

39

Дж. Ф. Ричардс писал: «В конце концов империя Великих Моголов не смогла превратить вооруженную воинственную аристократию сельской местности в квази-чиновников в ходе серьезных структурных изменений, которые были необходимы для подлинно централизованного правления», John F. Richards, «Ранняя современная Индия и всемирная история». Journal of World History, 8(2), 1997, 197–209.

40

Ричард Барнетт, Северная Индия между империями: Авадх, Моголы и британцы, 1720–1801, Беркли: University of California Press, 1980.

41

Кризис империи Моголов в Северной Индии: Awadh and the Punjab, 1707–48, New York: Oxford University Press, 1986.

42

«Политические системы в Индии восемнадцатого века: Регион Банараса», Journal of the American Oriental Society, 82(3), 1962, 312–320.

43

Сайид Гулам Али Хан, цитируется в Irfan Habib and Faiz Habib, «Mapping the Dismemberment of Awadh 1775–1801», Proceedings of the Indian History Congress, 75, 2014, 455–460. См. также Сабина Казми, «Колониальная интервенция в Авадхе: местные политические структуры и косвенное правление в XVIII веке», Труды Индийского исторического конгресса, 74, 2013, 447–457.

44

Шалин Джайн, «Торговые интересы Ост-Индской компании в Авадхе, 1764–1787», Труды Индийского исторического конгресса, 62, 2001, 390–399.

45

«Формирование регионально ориентированной правящей группы в Бенгалии, 1700–1740», Журнал Asian Studies, 29(4), 1970, 799–806.

46

Джон Маклейн, Земля и местная власть в Бенгалии восемнадцатого века, Кембридж: Cambridge University Press, 1993.

47

О сражениях см. G.J. Bryant, «Munro, Sir Hector (1725/6–1805/6)» и «Adams, Thomas (1730?–1764)», оба в Oxford Dictionary of National Biography, https:// doi.org/10.1093/ref:odnb/19546 (дата обращения: 3 декабря 2020 г.), и https://doi. org/10.1093/ref:odnb/134 (дата обращения: 3 декабря 2020 г.); D.L. Prior, «Карнак, Джон (1721–1800)», in Oxford Dictionary of National Biography, https://doi.org/10.1093/ ref:odnb/4711 (дата обращения: 3 декабря 2020 г.).

48

P.J. Marshall, «Economic and Political Expansion: The Case of Oudh,» Modern Asian Studies, 9(4), 1975, 465–482; Rudrangshu Mukherjee, «Trade and Empire in Awadh 1765–1804», Прошлое и настоящее, 94, 1982, 85–102.

49

Джеймс Грант Дафф, История махраттов, Лондон: Longman, Rees, Orme, Brown and Green, 1826, vol. I, 60.

50

Сатиш Чандра, «Социальные предпосылки подъема движения маратхов в XVII веке в Индии», Индийский обзор экономической и социальной истории, 10(3), 1973, 209–217.

51

Стюарт Гордон, «Медленное завоевание: Административная интеграция Малвы в империю Маратхов, 1720–1760 гг.», Современные азиатские исследования, 11(1), 1977, 1–40.

52

После 1757 года доминирующий партнер бенгальских навабов, Ост-Индская компания, хотя и не принимала в этом непосредственного участия, укрепила оборону Калькутты, выкопав то, что тогда называлось Маратхским рвом, а позже было переименовано в Круговую дорогу.

53

О военном состязании между маратхами и афганцами см. Jos Gommans, «Indian Warfare and Afghan Innovation during the Eighteenth Century,» Studies in History, 11(3), 1995, 261–280.

54

Грант Дафф, История махраттов, том 2, 138.

55

Стандартные источники о битве включают «Рассказ о битве при Панипате», Asiatic Researches, 3, 1799, 91–140, перевод персидской рукописи Кази Раджа (Каширадж) Пандита, вакила из Авадха и очевидца; и Гулам Хусайн Хан, «Сияр-уль-Мутахерин» (перевод Джона Бриггса), Лондон: John Murray, 1832.

56

E.S.Waring, A History of the Mahrattas, London: J.F. Richardson, 1810, 164.

57

Мичихиро Огава, «Социально-экономическое исследование Индапур Паргана (1761–1828)», докторская диссертация Университета Пуны, 2012.

58

См., например, статью в John Pemble, «Resources and Techniques in the Second Maratha War», The Historical Journal, 19(2), 1976, 375–404.

59

J. Томсон, «Автобиографические воспоминания о Луи Бурсьене», Журнал Пенджабского исторического общества, 9(1), 1923, 36–71. Бурсьен был французским наемником и, возможно, вторым по старшинству после Перрона в армии Синдхии. Он был одним из тех офицеров, которые отказались присоединиться к вражескому лагерю, но все равно были изгнаны Даулатрао Синдхией. Хотя его присутствие было отмечено военными историками из других источников, его собственная автобиография и дневник событий представляют собой важный ресурс, который еще не был полностью использован.

60

Нида Арши, «Ост-Индская компания, раджпутские вождества и пиндари: Меняющаяся динамика трехсторонних отношений», Труды Индийского исторического конгресса, 72(I), 2011, 650–662.

61

Уоринг, История махраттов, 164.

62

Стюарт Гордон, Маратхи 1600–1818, Кембридж: Cambridge University Press, 1993, 126–7.

63

«Возникновение коренного предпринимательского класса в Махараштре в восемнадцатом веке», Современные азиатские исследования, 16(3), 1982, 427–443.

64

Дж. Ф. Ричардс, «Хайдарабадский карнатик, 1687–1707», Современные азиатские исследования, 9(2), 1975, 241–260.

65

Карен Леонард, «Политическая система Хайдарабада и ее участники», Journal of Asian Studies, 30(3), 1971, 569–582.

66

Санджай Субрахманьям, «Война и государственные финансы в Водеяре Майсуре, 1724–25: взгляд миссионера», Индийский обзор экономической и социальной истории, 26(2), 1989, 203–233.

67

Нихилес Гуха, Добританская государственная система в Южной Индии: Майсур 1761–1799, Калькутта: Ratna Prakashan, 1985.

68

Британская Индия: Провинциальные и налоговые учреждения Типу Султана, Лондон: E. Jeffrey, 1793, vol. 1, 90.

69

А.Ибрагим Кунджу, «Отношения между Траванкором и Майсуром в XVIII веке». Труды Индийского исторического конгресса, 23 (II), 1960, 56–61.

70

R. D. Choksey, Economic Life in the Bombay Gujarat (1800–1939), London:Asia Publishing House, 1969.

71

Криспин Н. Бейтс, «Природа социальных изменений в сельском Гуджарате: The Kheda District, 1818–1918», Modern Asian Studies, 15(4), 1981, 771–821.

72

R. Рана, «Аграрные восстания в Северной Индии в конце XVII – начале XVIII века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 18(3–4), 1981, 287–325.

73

Тод, Анналы и древности, том 1, 510.

74

Тод, Анналы и древности, т. 3, 1432.

75

Мадхави Баджекал, «Государство и сельский рынок зерна в Восточном Раджастане восемнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 25(4), 1988, 443–473.

76

Харбанс Мукхиа, «Незаконные поборы с крестьян, ремесленников и рабочих в Восточном Раджастане восемнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 14(2), 1977, 231–45.

77

Государство, лендлорды и крестьяне: Rajasthan in the 18th Century, Delhi: Manohar, 1990.

78

Алам, Кризис империи в могольской Северной Индии: Авадх и Пенджаб, 1707–48 гг.

79

Кхушвант Сингх, История сикхов. Том I. 1469–1839, Принстон: Princeton University Press, 1963.

80

Эндрю Мейджор, Возвращение в империю: Пенджаб под властью сикхов и британцев в середине девятнадцатого века, Нью-Дели: Стерлинг, 1996.

81

Фероз Ахмед, «Аграрные изменения и формирование классов в Синде», Economic and Political Weekly, 19(39), 1984, A149–A164.

82

Эйнсли Т. Эмбри, «Напьер, сэр Чарльз Джеймс (1782–1853)», Оксфордский словарь национальной биографии, доступно на https://doi.org/10.1093/ref:odnb/19748 (дата обращения: 16 декабря 2020 г.).

83

А.Д. Иннес, Краткая история британцев в Индии, Лондон: Macmillan, 1919, 279.

84

J.B. Bhattacharjee, «Лорд Далхаузи о политике в отношении нага и гаро: Неинтервенционистское лицо экспансионистского генерал-губернатора», Proceedings of the Indian History Congress, 61(I), 2000–2001, 612–616.

85

Ф.В. Баклер, «Политическая теория индийского мятежа», Transactions of the Royal Historical Society, 5, 1922, 71–100.

86

Эти альтернативы не исключали друг друга; на самом деле, без способности к милитаризму невозможно было бы достичь государственности. Поэтому у слабого в военном отношении режима вообще не было бы выбора.

87

Сумитра Сримани, «Проблемы написания истории Калькутты конца XVIII века». Труды Индийского исторического конгресса, 59, 1998, 579–586.

88

«Изучение колониальной экономики — без восприятия колониализма», Современные азиатские исследования, 19(3), 1985, 355–81, цитируемый текст на с. 358.

89

К.К. Датта, «Торговля Индии с Европой и Америкой в восемнадцатом веке», Журнал экономической и социальной истории Востока, 2(3), 1959, 313–323.

90

Дж. Ф. Ричардс, Империя Великих Моголов, Кембридж: Cambridge University Press, 1995, 77.

91

Стивен Бродберри, Йоханн Кустодис и Бишнуприя Гупта, «Индия и великое расхождение: An Anglo-Indian Comparison of GDP Per Capita, 1600–1871,» Explorations in Economic History, 55(1), 2015, 58–75.

92

Ричардс, Империя Великих Моголов, 68.

93

Там же.

94

Там же.

95

Карен Леонард, «Теория „Великой фирмы“ упадка империи Великих Моголов», Сравнительные исследования общества и истории, 21(2), 1979, 151–167; Дж. Ф. Ричардс, «Государственные финансы Великих Моголов и досовременная мировая экономика», Сравнительные исследования общества и истории, 23(2), 1981, 285–308.

96

Дуглас М. Пирс, «Война и государственные финансы в Британской Индии начала девятнадцатого века: The First Burma War», International History Review, 11(4), 1989, 628–47.

97

T.A. Heathcote, The Military in British India:The Development of British Land Forces in South Asia, 1600–1947, Manchester: Manchester University Press, 1995.

98

Месроб Вартаварян, «Открытая военная экономика: The British Conquest of South India Reconsidered, 1780–1799», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 57(4), 2014, 486–510.

99

Дирк Х.А. Колфф, «Крестьяне борются за жизнь в ранней современной Северной Индии», в Эрик-Ян Цюрхер, ред: A Comparative Study of Military Labour 1500–2000, Amsterdam: Amsterdam University Press, 2013, 243–265.

100

Ананда Бхаттачарья, «Переосмысливая восстание санньяси», Social Scientist, 40(3/4), 2012, 81–100.

101

Рила Мукерджи, «История Касимбазара: торговцы шелком и торговля в Индии восемнадцатого века», Обзор, 17(4), 1994, 499–554.

102

Обсуждение и некоторые цитаты см. в Tirthankar Roy, Natural Disasters and Indian History, New Delhi: Oxford University Press, 2012, Chapter 3.

103

Дэвид Мосс, «Колониальные и современные идеологии „общинного управления“: Случай развития резервуарной ирригации в Южной Индии», Современные азиатские исследования, 33(2), 1999, 303–38.

104

Роман Штудер, «Индия и великое расхождение: Оценка эффективности зерновых рынков в Индии восемнадцатого и девятнадцатого веков», Journal of Economic History, 68(4), 2008, 393–437.

105

Анита Пракаш, «Система знаний коренных народов и колониальное вмешательство в Центральном Доабе в начале XIX века — некоторые наблюдения», Труды Индийского исторического конгресса, 70, 2009–2010, 413–420.

106

Неха Лал, «Мирзапур: Изменили ли железные дороги его коммерческий нарратив?», Труды Индийского исторического конгресса, 76, 2015, 408–425.

107

Арчана Калангуткар, «Марварцы в хлопковой торговле Мумбаи: сотрудничество и конфликт (около 1850–1950 гг.)», Труды Индийского исторического конгресса, 73, 2012, 658–667.

108

Амия Кумар Багчи, «Переход от индийской к британской системе денег и банковского дела 1800–1850 гг.», Современные азиатские исследования, 19(3), 1985, 501–19.

109

Прасаннан Партхасаратхи, «Вода и сельское хозяйство в Тамилнаде XIX века», Современные азиатские исследования, 51(2), 2017, 485–510.

110

Тиртханкар Рой и Ананд В. Свами, Право и экономика в колониальной Индии, Чикаго: University of Chicago Press, 2016.

111

Р.Е. Крантон и А.В. Свами, «Контракты, удержание и экспорт: Текстиль и опиум в колониальной Индии», American Economic Review, 98(3), 2008, 967–89; Bishnupriya Gupta, «Конкуренция и контроль на рынке текстиля: Индийские ткачи и английская Ост-Индская компания в восемнадцатом веке» в Джорджио Риелло и Тиртханкар Рой, ред: The World of South Asian Textiles, 1500–1850, Leiden: Brill, 2009, 281–308.

112

Раджеш Кочхар, «Хинду-колледж Калькутты пересмотрен: Его предыстория и роль Раммохуна Роя», Труды Индийского исторического конгресса, 72 (I), 2011, 841–862.

113

М.А. Патель, «Банковские операции коренного населения в штате Барода в конце XVIII и начале XIX века», Труды Индийского исторического конгресса, 40, 1979, 768–773.

114

Пол Аксельрод, «Жизнь на краю: деревня и государство на границе Гоа и Маратхи», Индийский обзор экономической и социальной истории, 45(4), 2008, 553–580. См. также Frank Perlin, «Of White Whale and Countrymen in the Eighteenth Century Maratha Deccan: Расширенные классовые отношения, права и проблема сельской автономии при старом режиме», Journal of Peasant Studies, 5(1), 1978, 172–237; Stewart Gordon, Marathas, Marauders, and State Formation, Delhi: Oxford University Press, 1994; and André Wink, Land and Sovereignty in India, Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

115

Нирадж Хатекар, «Фермеры и рынки в доколониальном Декане: Правдоподобность экономического роста в традиционном обществе», Прошлое и настоящее, 178(1), 2003, 116–147.

116

Б.Б. Чаудхури, Крестьянская история в поздней преколониальной и колониальной Индии, Дели: Pearson Longman, 2008.

117

См. обсуждение в David Ludden, «Introduction,» in Ludden, ed, Agricultural Production and Indian History, Delhi: Oxford University Press, 1994, 1–23.

118

Об иерархии: Dilbagh Singh, The State, Landlords, and Peasants: Rajasthan in the 18th Century, New Delhi: Manohar, 1990; Narayan Singh Rao, Rural Economy and Society: Исследование юго-восточного Раджастхана в восемнадцатом веке, Джайпур и Дели: Rawat, 2002, 61–62.

119

Обзор научных работ см. в: Tirthankar Roy, The Economic History of India 1857–2010, Delhi: Oxford University Press, Fourth Edition, 2020, Chapter 2; Burton Stein, ed., The Making of Agrarian Policy in British India 1770–1900, New Delhi: Oxford University Press, 1992; Dharma Kumar, ed., The Cambridge Economic History of India, vol. 2, 1750–1970, Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

120

Раджат Датта, Общество, экономика и рынок: Commercialization in Rural Bengal, c. 1760–1800, New Delhi: Manohar, 2000.

121

Кумкум Чаттерджи, Купцы, политика и общество в ранней современной Индии. Бихар, 1733–1820, Лейден: E.J. Brill, 1996.

122

Рост цен противоречит утверждению, что сокращение притока серебра после 1765 года вызвало сокращение денежной массы, Asiya Siddiqi, «Money and Prices in the Earlier Stages of Empire: India and Britain 1760–1840,» Indian Economic and Social History Review, 18(3–4), 1981, 231–262.

123

Изменения в аграрном обществе Бенгалии в 1760–1850 годах, Нью-Дели: Манохар, 1979, 284.

124

Ричард М. Итон, Подъем ислама и бенгальская граница, 1204–1760, Беркли и Лос-Анджелес: University of California Press, 1993.

125

Датта, Общество, экономика и рынок.

126

См. дальнейшее обсуждение и цитаты в книге Тиртханкар Рой, «Стихийные бедствия и история Индии», Дели: Издательство Оксфордского университета, 2012.

127

У.В. Хантер, Анналы сельской Бенгалии, том 1, Нью-Йорк: Leypoldt and Holt, 1868. См. также Datta, Society, Economy and the Market; Nikhil Sur, Бихарский голод 1770 года, Indian Economic and Social History Review, 13(4), 1977, 525–531; N.K. Sinha, Economic History of Bengal — from Plassey to the Permanent Settlement, vol. II, Calcutta: Firma KLM, 1962.

128

Чаудхури, Крестьянская история, 180–181.

129

«Протоиндустриализация и доколониальная Южная Азия», Прошлое и настоящее, 98, 1983, 30–95. См. 82–3.

130

J. Маклеод, «Выдержка из письма капитана Гранта, политического агента Саттары, достопочтенному М. Элфинстоуну, от 17 августа 1891 г.», Маунтстюарт Элфинстоун, «Отчет о территориях, отвоеванных у пайшва», Калькутта, 1821 г., Приложение, xv-xxiv. Автор — Джеймс Грант Дафф (1789–1858), историк, армейский офицер, а впоследствии администратор. Элфинстоун (1779–1859), ученый и администратор (губернатор Бомбея и другие должности).

131

Джеймс Грант Дафф, История махраттов, Лондон: Longman, Rees, Orme, Brown and Green, 1826, vol. I, 22–23.

132

Грант Дафф, История махраттов, т. I, 315, упоминание о пешве Баладжи Бишванатхе, ок. 1715 г.

133

Дилбагх Сингх, Государство, лендлорды и крестьяне: Раджастхан в XVIII веке, Дели: Манохар, 1990.

134

Джеймс Тод, Анналы и древности Раджастхана, том 1 из 3, Лондон: Хамфри Милфорд, 1920, 576.

135

Дилбагх Сингх, «Роль махаджанов в сельской экономике Восточного Раджастхана в XVIII веке», Social Scientist, 2(10), 1974, 20–31.

136

Эрик Стокс, «Аграрные отношения: Северная и Центральная Индия», Кембриджская экономическая история Индии, том 2, 1750–1970, Кембридж: Cambridge University Press, 36–85, 39.

137

Правители, горожане и базары: North Indian Society in the Age of British Expansion, Cambridge: Cambridge University Press, 1983, 92–93.

138

Там же, 84–86.

139

Там же, 104.

140

«Права на земельную собственность в переходный период: заметка о культиваторах и сельскохозяйственных рабочих в Горакхпуре в конце восемнадцатого и девятнадцатом веках», Studies in History, 12(2), 1996, 243–253.

141

Музаффар Алам, Кризис империи в могольской Северной Индии: Авадх и Пенджаб 1707–1748, Дели: Oxford University Press, 1992.

142

В. Сачдева, Политика и экономика Пенджаба в конце восемнадцатого века, Дели: Манохар, 1993.

143

Дж. Т. Блант, «Описание маршрута из Чунаргарха в Раджахмундри», Азиатский ежегодник, Лондон: J. Debrett, 1801, 128–200.

144

Г.Н. Рао, «Аграрные отношения в прибрежной Андхре в период раннего британского правления», Social Scientist, 6(1), 1977, 19–29.

145

Цукаса Мидзусима, «Система Мираси и местное общество в доколониальной Южной Индии», Питер Робб, Каору Сугихара, Харука Янагисава, редакторы, Местные аграрные общества в колониальной Индии: Japanese Perspectives, Abingdon: Routledge, 2013 [1996], 77–146; David Ludden, Peasant History in South India, Princeton: Princeton University Press, 1985, 88, 90.

146

П.Б. Майер, «Проникновение капитализма в один из южноиндийских районов», Южная Азия, 3(2), 1980, 1–24.

147

Брайан Дж. Мертон, «Ключевые люди в сельской местности: Лица, принимающие решения во внутреннем Тамилнаду в конце восемнадцатого века», Indian Economic and Social History Review, 10(2), 1973, 157–180. О риотвари: Dharma Kumar, Land and Caste in South India, Cambridge: Cambridge University Press, 1965; Nilmani Mukherjee, The Ryotwari System in Madras: 1792–1827, Calcutta, 1962; A. Sarada Raju, Economic Conditions in the Madras Presidency, 1800–1850, Madras: Madras University Press, 1941.

148

Тод, Анналы и древности, т. 1, 575.

149

С.С. Сивакумар, «Трансформация аграрной экономики в Тондаймандаламе: 1760–1900», Social Scientist, 6(10), 1978, 18–39.

150

Ладден, Крестьянская история.

151

Я использую термин «ранний модерн» в качестве подготовительного, устанавливающего сцену времени.

152

Уильям Х. Морланд, Индия после смерти Акбара: An Economic Study, London: Macmillan, 1920; и From Akbar to Aurangzeb:A Study in Indian Economic History, London: Macmillan, 1923.

153

Новаторскими работами были истории организованных европейских предприятий. См. Holden Furber, John Company at Work, Cambridge, MA: Harvard University Press, 1948; Tapan Raychaudhuri, Jan Company in Coromandel, 1600–1690: A Study in the Interrelations of European Commerce and Traditional Economies, The Hague, Martunus Nijhoff, 1962; Charles R. Boxer, The Portuguese Seaborne Empire, 1415–1825, London: Hutchinson, 1969. Влиятельный вклад К.Н. Чаудхури помог сформировать концепцию Индийского океана как единого целого. См. особенно: Chaudhuri, Trade and Civilisation in the Indian Ocean:An Economic History from the Rise of Islam to 1750, Cambridge: Cambridge University Press, 1985; и Asia before Europe: Экономика и цивилизация Индийского океана от восхода ислама до 1750 г., Кембридж: Cambridge University Press, 1991. К числу важных обзоров и сборников следует отнести Kenneth McPherson, The Indian Ocean: A History of People and the Sea, Delhi and Oxford: Oxford University Press, 1998; Denys Lombard and Jean Aubin, eds., Asian Merchants and Businessmen in the Indian Ocean and the China Sea, New Delhi: Oxford University Press, 2000; Ashin Das Gupta and Michael N. Pearson, eds., India and the Indian Ocean, Calcutta: Oxford University Press, 1987; Om Prakash, The New Cambridge History of India; Vol. II.5. Европейское коммерческое предпринимательство в доколониальной Индии, Кембридж: Cambridge University Press, 1998. Важные региональные исследования см. в: Ashin Das Gupta, Malabar in Asian Trade 1740–1800, Cambridge: Cambridge University Press, 1967; Surendra Gopal, Commerce and Crafts in Gujarat, 16th and 17th Centuries: A Study in the Impact of European Expansion on a Pre-capitalist Economy, New Delhi: People’s Publishing House, 1975; Sinnappah Arasaratnam, Merchants, Companies and Commerce on the Coromandel Coast, 1650–1740, Delhi: Oxford University Press, 1986; Om Prakash, The Dutch East India Company and the Economy of Bengal, 1630–1720, Princeton: Princeton University Press, 1985; Sanjay Subrahmanyam, The Political Economy of Commerce: Южная Индия, 1500–1650, Кембридж: Cambridge University Press, 1990; Sushil Chaudhury, From Prosperity to Decline: Eighteenth-Century Bengal, Delhi: Manohar, 1995; Lakshmi Subramanian, Indigenous Capital and Imperial Expansion: Bombay, Surat and the West Coast, Delhi and Oxford: Oxford University Press, 1996; Prasannan Parthasarathi, The Transition to a Colonial Economy:Weavers, Merchants and Kings in South India, 1720–1800, Cambridge: Cambridge University Press, 2001. Недавние сборники исследований и обзоры в этой области можно найти в Giorgio Riello and Tirthankar Roy, eds., How India Clothed the World: the World of South Asian Textiles 1500–1850, Leiden: Brill, 2009; Tirthankar Roy, India in the World Economy from Antiquity to the Present, Cambridge: Cambridge University Press, 2012; и David Washbrook, «India in the Early Modern World Economy: Способы производства, воспроизводства и обмена», Journal of Global History, 2(1), 2007, 87–111.

154

«Включение индийского субконтинента в капиталистическую мировую экономику», Economic and Political Weekly, 21(4), 1986, PE28–PE39.

155

Протоиндустриализация относится к росту производства в полусельских районах, обслуживающих удаленные рынки. Фрэнк Перлин, «Протоиндустриализация в доколониальной Южной Азии», Прошлое и настоящее, 98, 1983, 30–95.

156

«Внутренняя торговля», в Тапан Райчаудхури и Ирфан Хабиб, ред., Кембриджская экономическая история Индии, том 1: с. 1200 по 1750 г., Кембридж: Cambridge University Press, 1983, 335.

157

Чаудхури, От процветания к упадку, 174–5.

158

Ом Пракаш, «Слиток за товар: Международная торговля и экономика Бенгалии начала восемнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 13(2), 1976, 159–86.

159

«Изучение колониальной экономики без восприятия колониализма», Современные азиатские исследования, 19(3), 1985, 355–81.

160

Тиртханкар Рой, «Экономические условия в Бенгалии раннего Нового времени: вклад в дискуссию о дивергенции», Journal of Economic History, 70(1), 179–94.

161

Там же.

162

Чаудхури, От процветания к упадку.

163

«Слиток для товаров».

164

«Переосмысление заработной платы и конкурентоспособности в восемнадцатом веке: Британия и Южная Индия в сравнении», Past and Present, 158, 1998, 79–109.

165

Более подробный обзор см. в разделе «Торговля в Индийском океане» в книге «Рой, Индия в мировой экономике».

166

Ашин Дас Гупта, Мир торговца Индийского океана 1500–1800, Нью-Дели: Оксфорд Юниверсити Пресс, 46.

167

Х.В. Боуэн, «Нити торговли и империи: Поставки товаров на экспорт в Ост-Индскую компанию в конце восемнадцатого века», Economic History Review, 55(3), 2002, 466–86.

168

Энн М. Карлос и Стивен Николас, «„Гиганты раннего капитализма“: чартерные торговые компании как современные транснациональные корпорации», Business History Review, 62(3), 1988, 398–419.

169

Холден Фёрбер, «Рецензия на книгу „А. Мервин Дэвис, Клайв из Плесси: Биография“», New York: Charles Scribner’s Sons, I939, American Historical Review, 45(3), 1940, 635–7.

170

Например, Энтони Вебстер, Сумерки Ост-Индской компании: Эволюция англо-азиатской торговли и политики, 1790–1860, Рочестер: Boydell and Brewer, 2009; Blair B. Kling, Partner in Empire: Дварканат Тагор и эпоха предпринимательства в Восточной Индии, Беркли и Лос-Анджелес: University of California Press, 1977. Также Тиртханкар Рой, История бизнеса Индии: Enterprise and the Emergence of Capitalism from 1700, Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

171

Дас Гупта, Мир торговца Индийского океана, 92.

172

См. также C.A. Bayly и Sanjay Subrahmanyam, «Portfolio Capitalists and the Political Economy of Early Modern India», Indian Economic and Social History Review, 25(4), 1988, 401–24.

173

Дас Гупта, Мир купцов Индийского океана, 98.

174

Там же, 131.

175

Там же, 100.

176

Там же, 101, 127.

177

Там же, 108.

178

Там же, 169.

179

Гулам А. Надри, «Английская и голландская Ост-Индские компании и индийские купцы в Сурате в XVII и XVIII веках: Взаимозависимость, конкуренция и борьба» в книге «Голландская и английская Ост-Индские компании и индийские купцы в Сурате в XVII–XVIII веках: взаимозависимость, конкуренция и борьба», Адам Клулоу и Тристан Мостерт, ред. Индийские компании: Дипломатия, торговля и насилие в ранней современной Азии, Амстердам: Amsterdam University Press, 2018, 125–149.

180

Н. Канакаратнам, «Морская торговля и рост городской инфраструктуры в портовых городах колониальной Андхры: исследование Масулипатнама», Proceedings of the Indian History Congress, 75, 2014, 690–696.

181

Чхайя Госвами, Глобализация до своего времени. Гуджаратские купцы из Каччха, Нью-Дели: Пингвин, 2016.

182

Прасаннан Партасаратхи, Почему Европа разбогатела, а Азия нет: Глобальная экономическая дивергенция, 1600–1850, Кембридж: Cambridge University Press, 2011.

183

Ом Пракаш, «От переговоров к принуждению: Текстильное производство в Индии в восемнадцатом веке», Современные азиатские исследования, 41(5), 2007, 1331–68.

184

Р.Е. Крантон и А.В. Свами, «Контракты, удержание и экспорт: текстиль и опиум в колониальной Индии», Американское экономическое обозрение, 98(5), 2008, 967–89; Рой, Индия в мировой экономике; и Тиртханкар Рой, Ост-Индская компания: Самая могущественная корпорация в мире, Дели: Аллен Лейн, 2011.

185

Цит. по Радхика Сешан, «От главного купца к акционерному торговцу: Сравнительное исследование Касивираны и Педды Венкатадри, главных купцов Мадраса», Труды Индийского исторического конгресса, 70, 2009–2010, 347–353.

186

Пракаш, Голландская Ост-Индская компания; Райчаудхури, Компания Джан в Короманделе; Арасаратнам, «Ткачи, купцы и компания: Индустрия ручного ткачества в Юго-Восточной Индии 1750–1790 гг.», Indian Economic and Social History Review, 17(3), 1980, 257–281; Subrahmanyam, Political Economy of Commerce; Parthasarathi, Transition to a Colonial Economy; Chaudhury, From Prosperity to Decline; Hameeda Hossain, The Company Weavers of Bengal: The East India Company and the Organization of Textile Production in Bengal, 1750–1813, Delhi: Oxford University Press, 1988.

187

Гулам А. Надри, Восемнадцатый век Гуджарата: динамика его политической экономики, 1750–1800, Лейден: Брилл, 2009; Педро Мачадо, «Региональный рынок в глобализированной экономике: East Central and South Eastern Africans, Gujarati Merchants and the Indian Textile Industry in the Eighteenth and Nineteenth Centuries,» in Giorgio Riello and Tirthankar Roy, eds., How India Clothed the World: the World of South Asian Textiles 1500–1850, Leiden: Brill, 53–84.

188

P. Сварналатха, «Восстание, свидетельство, петиция: Artisanal Protests in Colonial Andhra,» Международный обзор социальной истории, 46(1), 2001, 107–29.

189

Parthasarathi, Transition to a Colonial Economy; и Prakash, «From Negotiation to Coercion».

190

Трипта Верма, Карханы при Моголах, от Акбара до Аурангзеба: A Study in Economic Development, Delhi: Pragati, 1994.

191

Нандита Прасад Сахаи, Политика покровительства и протеста: государство, общество и ремесленники в раннем современном Раджастане, Дели: Издательство Оксфордского университета, 2006.

192

Трансгималайская торговля с Центральной Азией изучена Скоттом К. Леви, The Indian Diaspora in Central Asia and Its Trade, 1550–1900, Leiden: Brill, 2002, 30–1, и Levi, «India, Russia and the Eighteenth-century Transformation of the Central Asian Caravan Trade,» Journal of the Economic and Social History of the Orient, 42(4), 1999, 519–48. Также о сухопутной торговле можно прочитать в книге «Купцы, компании и торговля: Европа и Азия в раннюю современную эпоху» (Sushil Chaudhury and Michel Morineau, eds., Merchants, Companies and Trade: Europe and Asia in the Early Modern Era), Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

193

Чаудхури, От процветания к упадку.

194

Том Кессингер, «Региональная экономика (1757–1857 гг.): Северная Индия», в Дхарма Кумар, ред., Кембриджская экономическая история Индии, том 2, Кембридж: Cambridge University Press, 1983, 242–270.

195

Иан Дербишир, «Экономические изменения и железные дороги в Северной Индии, 1860–1914», «Современные азиатские исследования», 21(3), 1987, 521–545.

196

П.Дж. Томас и Б. Натараджан, «Экономическая депрессия в Мадрасском президентстве (1825–54)», Обзор экономической истории, 7(1), 1936, 67–75; Асия Сиддики, «Деньги и цены на ранних этапах империи: Индия и Британия 1760–1840», Обзор экономической и социальной истории Индии, 18(3–4), 1978, 231–261.

197

К.А. Бейли, «Государство и экономика в Индии за семьсот лет», Обзор экономической истории, 38(4), 1985, 583–596, цитируемый текст на 590.

198

Доказательства стабильности цен см. в Siddiqui, ’Money and Prices’. Свидетельства роста цен см. в Ehtesham Uddin Ahmad, «Agricultural Production and Prices in Late Nawabi Awadh (1801–1856)», Proceedings of the Indian History Congress, 69, 2008, 603–611.

199

https://gpih.ucdavis.edu/Datafielist.htm (доступ получен 15 декабря 2020 г.).

200

Ахмад, «Сельскохозяйственное производство», о плачевных условиях в Авадхе.

201

Томас и Натараджан, «Экономическая депрессия», о южной Индии.

202

К.А. Бейли, Правители, горожане и базары: North Indian Society in the Age of British Expansion, 1770–1870, Cambridge: Cambridge University Press, I983, 6–7.

203

Джон Р. Маклейн, Земля и местная власть в Бенгалии восемнадцатого века, Кембридж: Cambridge University Press, 1993, 177.

204

Томас Тимберг, «Три типа марварской фирмы», Индийский обзор экономической и социальной истории, 10(1), 1973, 3–36.

205

Там же.

206

Арчана Калангуткар, «Марварцы в хлопковой торговле Мумбаи: сотрудничество и конфликт (около 1850–1950 гг.)», Труды Индийского исторического конгресса, 73, 2012, 658–667.

207

Тимберг, «Три типа марварской фирмы».

208

Тиртханкар Рой, «Потребление хлопчатобумажной ткани в Индии, 1795–1940», Австралийский обзор экономической истории, 52(1), 2012, 61–84.

209

Обзор, хорошо отражающий эту слабость науки, см. в Karen Leonard, «The „Great Firm“ Theory of the Decline of the Mughal Empire», Comparative Studies in Society and History, 21(2), 1979, 151–67.

210

Ирфан Хабиб, «Ростовщичество в средневековой Индии», Сравнительные исследования общества и истории, 6(4), 1964, 393–419.

211

Санджай Субрахманьям, «Государство Великих Моголов — структура или процесс? Размышления о недавней западной историографии», Индийский обзор экономической социальной истории, 29(3), 1992, 291–321.

212

Примеры из Голконды см. в Sanjay Subrahmanyam and C.A. Bayly, «Portfolio Capitalists and the Political Economy of Early Modern India», Indian Economic Social History Review, 25(4), 1988, 401–24.

213

Камала Прасад Мишра, «Роль банкиров Банараса в экономике Верхней Индии восемнадцатого века», Труды Индийского исторического конгресса, 34 (II), 1973, 63–76. См. также C.A. Bayly, ’Das Family’, Oxford Dictionary of National Biography, https://doi. org/10.1093/ref:odnb/75041 (дата обращения: 20 января 2021 г.).

214

Г.Д. Шарма, «Бизнес и бухгалтерский учет в Западной Индии в восемнадцатом веке». Труды Индийского исторического конгресса, 46, 1985, 308–315.

215

Винод Кумар и Шив Нараян, «Колониальная политика и культура иммиграции: Цитирование социальной истории Варанаси в XIX веке», Труды Индийского исторического конгресса, 73, 2012, 888–897.

216

Там же, 158.

217

О взаимозависимости между двумя типами банков см. Амию Кумар Багчи, «Переход от индийской к британской индийской системе денег и банковского дела 1800–1850», Modern Asian Studies, 19(3), 1984, 501–519.

218

О двух контекстах заключения контрактов до 1857 года: Рита П. Бхамби, «Железнодорожная компания Великого Индийского полуострова и ее подрядчики (1853–1871)», Труды Индийского исторического конгресса, 73, 2012, 880–887; Ян Лукассен, «Забастовки каменщиков на Гангском канале в 1848–1849 годах», Международный обзор социальной истории, 51 (Дополнение 14), 2006, 47–83.

219

Бхангия Бхукья, Порабощенные кочевники: Ламбады под властью низамов, Хайдарабад, Ориент Блэксван, 2010.

220

Капитан Джон Бриггс (персидский переводчик при хайдарабадском дворе), «Рассказ о происхождении, истории и нравах расы людей, называемых бунджарами», Transactions of the Literary Society of Bombay, vol. I, London: John Murray, 1819, 170–197. См. также: R.G. Varady, «North Indian Banjaras: Their Evolution as Transporters», South Asia, 2(1), 1979, 1–18; и Joseph Brennig, «Textile Producers and Production in Late Seventeenth Century Coromandel», Indian Economic and Social History Review, 23(4), 1986, 333–55. Что касается девятнадцатого века, полезные ссылки на Банджараса можно найти в Ravi Ahuja, «Открыть страну? Паттерны циркуляции и политика коммуникации в раннеколониальной Ориссе», Studies in History, 20(1), 2004, 73–130; и N. Benjamin, «The Trade of the Central Provinces of India (1861–1880)», Indian Economic and Social History Review, 15(4), 1978, 505–14.

221

Цитируется по Briggs, «Account of the Origin».

222

H.T. Colebrooke, Remarks on the Husbandry and Internal Commerce of Bengal, Calcutta, 1804, 163.

223

Там же, 161.

224

Бхангия Бхукья, «„Делинквентные субъекты“: Дакоити и создание общества наблюдения в штате Хайдарабад», Индийский обзор экономической и социальной истории, 44(2), 2007, 179–212.

225

Дэвид Ладден, Аграрная история Южной Азии, Кембридж: Cambridge University Press, 1999, 145–7.

226

Обсуждение и необходимые цитаты см. в C.A. Bayly, «Государство и экономика в Индии за семьсот лет», Economic History Review, 38(4), 1985, 583–96. См. также в основном описательное исследование, H.K. Naqvi, «Прогресс урбанизации в Соединенных провинциях, 1550–1800 гг.», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 10(1), 1967, 81–101.

227

Стивен П. Блейк, «Городская экономика в досовременной мусульманской Индии: Шахджаханабад, 1639–1739», Modern Asian Studies, 21(3), 1987, 447–71. Я опираюсь на обсуждение в Sanjay Subrahmanyam and C.A. Bayly, «Портфельные капиталисты и политическая экономия ранней современной Индии», Indian Economic and Social History Review, 25(4), 1988, 401–24.

228

«Некоторые размышления о городе и деревне в Индии Великих Моголов», Современные азиатские исследования, 12(1), 1978, 77–96.

229

«Ахмадабад в XVII веке», Журнал экономической и социальной истории Востока, 12(2), 1969, 187–97.

230

Чаудхури, «Некоторые размышления».

231

Стивен Ф. Дейл, «Империи и империи: Дворец, мечеть, рынок и гробница в Стамбуле, Исфахане, Агре и Дели», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 53 (1–2), 2010, 212–29.

232

«Средние города — средние города в Южной Азии, 1800–2007,» Журнал городской истории, 35(1), 2008, 15–38.

233

Уолтер Гамильтон, Ост-Индский справочник, Лондон: John Murray, 1815, 489.

234

См. З.У. Малик, «Ядро и периферия: Вклад в дискуссию о восемнадцатом веке», Social Scientist, 18(11/12), 1990, 3–35.

235

Падение империи Великих Моголов 1789–1803, т. 1 из 4, Калькутта: M.C. Sarkar, 1932–50, 324–5.

236

Эдвард Торнтон, Бюллетень территорий, находящихся под управлением Ост-Индской компании, и туземных государств на континенте Индии, Лондон: W.H. Allen, 1854, 64.

237

Иктидар Алам Хан, «Средние классы в империи Великих Моголов», Social Scientist, 5(1), 1976, 28–49.

238

Нрипендра Кумар Шривастава, «Вклад торговли и коммерции в тенденции и характер роста городов Патны (1657–1765)», Труды Индийского исторического конгресса, 71, 2010–2011, 327–334.

239

«Торговцы зерном и Ост-Индская компания: Патна и ее внутренние районы в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков», Индийский обзор экономической и социальной истории, 23(4), 1986, 403–29.

240

Ананд А. Янг, Базарная Индия: Рынки, общество и колониальное государство в Бихаре, Беркли: University of California Press, 1998, глава 5.

241

Обсуждение дебатов вокруг подобных проблем см. в статье Karen Leonard, «Indigenous Banking Firms in Mughal India: A Reply», Comparative Studies in Society and History, 23(2), 1981, 309–13.

242

Гамильтон, Ост-Индский справочник, 497.

243

Комиссия Г.Х. Барлоу, цитируется по Purnendu Basu, Oudh and the East India Company, Lucknow: Maxwell, 1943, 134–5.

244

«Ремесленники, государство и политика ваджаби в Джодхпуре восемнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 42(1), 2005, 41–68.

245

«Политическая система Хайдарабада и ее участники», Журнал азиатских исследований, 1971.

246

Б.Г. Гокхале, «Религиозный комплекс в Пуне восемнадцатого века», Journal of the American Oriental Society, 105(4), 1985, 719–24.

247

В.Д. Дивекар, «Возникновение коренного предпринимательского класса в Махараштре в восемнадцатом веке», Современные азиатские исследования, 16(3), 1982, 427–43.

248

Hamilton, East India Gazetteer, p. 677.

249

Дэвид Л. Уайт, «Парсы как предприниматели в Западной Индии восемнадцатого века: Семья Рустума Манока и община парси в Сурате и Бомбее», докторская диссертация Университета Вирджинии, 1979.

250

Ашин Дасгупта, Индийские купцы и упадок Сурата в 1700–1750 годах, Висбаден: Franz Steiner Verlag, 1979.

251

Микельгульельмо Торри, «Сурат во второй половине восемнадцатого века: какой социальный порядок? Реплика Лакшми Субраманиан», Modern Asian Studies, 21(4), 1987, 679–710; Lakshmi Subramanian, «Социальный порядок восемнадцатого века в Сурате: Ответ и экскурс о бунтах 1788 и 1795 годов», Modern Asian Studies, 25(2), 1991, 321–365.

252

Лакшми Субраманиан, Туземный капитал и имперская экспансия: Бомбей, Сурат и западное побережье, Дели: Oxford University Press, 1996.

253

Марта Чайклин, «Сурат и Бомбей: Слоновая кость и торговые сети в Западной Индии» в книге Адама Клулоу и Тристана Мостерта, ред: Дипломатия, торговля и насилие в ранней современной Азии, Амстердам: Amsterdam University Press, 2018, 101–24.

254

В качестве примера из географии см. Meera Kosambi и John E. Brush, «Three Colonial Port Cities in India,» Geographical Review, 78(1), 1988, 32–47.

255

Томас Меткалф, Имперское видение: Индийская архитектура и британский радж, Беркли: University of California Press, 1988, 8. См. также P. J. Marshall, «Белый город Калькутты под властью Ост-Индской компании», Modern Asian Studies, 34(3), 2000, 307–31.

256

Сьюзан Дж. Левандовски, «Рост городов и муниципальное развитие в колониальном городе Мадрас, 1860–1900», Журнал азиатских исследований, 34(2), 1975, 341–360.

257

Ребекка М. Браун, «Кладбища и пригороды: Патна бросает вызов колониальному городу в Южной Азии», Journal of Urban History, 29(2), 2003, 151–72; William Cunningham Bissell, «Между фиксированностью и фантазией: Оценка пространственного влияния колониального городского дуализма» (Journal of Urban History, 37(2), 208–29); Свати Чаттопадхьяй (Swati Chattopadhyay), «Размывание границ: Пределы „белого города“ в колониальной Калькутте», Journal of the Society of Architectural Historians, 59(2), 2000, 154–79.

258

Сьюзан М. Нейлд, «Колониальный урбанизм: Развитие города Мадрас в XVIII и XIX веках», Modern Asian Studies, 13(2), 1979, 217–46.

259

«Экспроприация бедняков: контроль над городскими землями и колониальная администрация в Мадрасе конца восемнадцатого века», Исследования в области истории, 17(1), 2001, 81–99.

260

«Историческая анатомия контактной зоны: Калькутта в восемнадцатом веке», Индийский обзор экономической и социальной истории, 48(1), 2011, 55–82.

261

Питер Робб, «Кредит, работа и раса в Калькутте 1790-х годов: Ранний колониализм через призму современного европейского взгляда», Обзор экономической и социальной истории Индии, 37(1), 2000, 1–25.

262

Б.Л. Бхадани, «Земельный налог и торговля сельскохозяйственной продукцией в Западном Раджастане семнадцатого века», Индийский обзор экономической и социальной истории, 29(2), 1992, 215–25.

263

Дэвид Ладден, «Призраки аграрной территории в Южной Индии», Индийский обзор экономической и социальной истории, 39(2–3), 2002, 233–57.

264

Там же.

265

Ludden, «Spectres of Agrarian Territory»; Prasannan Parthasarathi, Transition to a Colonial Economy: Weavers, Merchants and Kings in South India, 1720–1800, Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

266

Naqvi, «Progress of Urbanization», 84; Tom Kessinger, «Regional Economy: Северная Индия», в Дхарма Кумар, ред., Кембриджская экономическая история Индии, том 2, 1757–1970, Кембридж: Cambridge University Press, 1983, 265–6; Bayly, Rulers, Townsmen and Bazaars.

267

Howard Spodek, «Studying the History of Urbanization in India», Journal of Urban History, 6(3), 1980, 251–95. См. также Spodek, «Rulers, Merchants and Other Groups in the City-States of Saurashtra, Around 1800,» Comparative Studies in Society and History, 16, 1974, 448–70.

268

T. Райчаудхури, «Переосмысление индийской экономической истории?», Indian Economic and Social History Review, 5(1), 1968, 77–100.

269

«Наиболее распространенная ставка заработной платы за обычную неквалифицированную работу во времена Джехангира составляла около 3 рупий в месяц». Indian Economic Life: Past and Present, Lahore: Uttar Chand Kapur & Sons, 1929, 13. Учитывая, что пшеница продавалась по 185 фунтов за рупию (Айн-и-Акбари, Бридж Нараин отстаивал использование цен Айн на 1637 год), если даже 70% этого дохода тратилось на еду, эти зарплаты означали ежедневный доступ к пшенице в размере 7 килограммов на одного работника в день, или в семье из четырех человек — 1,75 килограмма на душу населения. Яровое просо продавалось почти в два раза дешевле.

270

От Акбара до Аурангзеба: A Study in Indian Economic History, London: Macmillan, 1923. См. также W.H. Moreland, «The Ain-i-Akbari — A Base-Line for the Economic History of India», Indian Journal of Economics, 1(1), 1917–8, 44–53.

271

Франциско Пельсаерт, Индия Джахангира: The Remonstrantie of Francisco Pelsaert (W.H. Moreland and P. Geyl, tr.), Cambridge:W. Heffer, 1925, 64.

272

Ширин Мусви, «Мир труда в Индии Великих Моголов (ок. 1500–1750 гг.)», Труды Индийского исторического конгресса, 71, 2010–2011, 343–357. Все цитаты в данном параграфе взяты из этой статьи.

273

Кент Денг и Патрик О’Брайен, «Создание статистических основ хронологии Великого расхождения: Обзор и критика первоисточников для построения относительных уровней заработной платы в Китае эпохи Мин-Цин», Economic History Review, 69(4), 2016, 1057–1082.

274

Прасаннан Партасаратхи, «Переосмысление заработной платы и конкурентоспособности в восемнадцатом веке: Британия и Южная Индия», Прошлое и настоящее, 158, 1998, 79–109.

275

Саши Сиврамкришна, «Определение уровня жизни в бывшем Майсуре, Южная Индия, по данным путешествия Фрэнсиса Бьюкенена в 1800–01 годах: эмпирический вклад в дискуссию о большом расхождении», Журнал экономической и социальной истории Востока, 52(4), 2009, 695–733.

276

Р.К. Аллен, «Реальная заработная плата в Европе и Азии: Первый взгляд на долгосрочные закономерности», в R.C. Allen, T. Bengtsen, M. Dribe, Living Standards in the Past: New Perspectives on Wellbeing in Asia and Europe, Oxford University Press, Oxford, 2005, 111–30; и S. Broadberry and B. Gupta, «The Early Modern Great Divergence: Заработная плата, цены и экономическое развитие в Европе и Азии, 1500–1800 годы», Обзор экономической истории, 59(1), 2006, 2–31.

277

Стивен Бродберри, Йоханн Кустодис и Бишнуприя Гупта, «Индия и великое расхождение: Англо-индийское сравнение ВВП на душу населения, 1600–1871 гг.», Explorations in Economic History, 55(1), 2015, 58–75.

278

П.Б. Майер, «Тенденции реального дохода в Тиручирапалли и дельте Верхней Кавери, 1819–1980 гг: Сноска в честь Дхармы Кумара», Indian Economic and Social History Review, 43(3), 2006, 349–364.

279

А.В. Десаи, «Население и уровень жизни во времена Акбара», Индийский обзор экономической и социальной истории, 9(1), 1972, 43–62. См. Satish Chandra, «Standard of Living I: Mughal India», in Tapan Raychaudhuri and Irfan Habib, eds., The Cambridge Economic History of India vol. 1: c. 1200–c. 1750, Кембридж: Cambridge University Press, 1983, 458–71, где приводится несколько иной результат, основанный на заработной плате.

280

Цитируется по Desai, «Population and Standards of Living».

281

«The Mid-eighteenth-century Background,» in Dharma Kumar, ed., The Cambridge Economic History of India, vol. 2: c. 1757–1970, Cambridge: Cambridge University Press, 1983, 3–35, 17.

282

Прасаннан Партасаратхи, «Переосмысление заработной платы и конкурентоспособности в восемнадцатом веке: Британия и Южная Индия», Прошлое и настоящее, 158, 1998, 79–109.

283

Тапан Райчаудхури и Ирфан Хабиб, редакторы, Кембриджская экономическая история Индии, том 1: c. 1200–c. 1750, Кембридж: Cambridge University Press, 1983, 218, 232. Мадрас, Отчет о сезоне и урожае в штате Мадрас, Мадрас: Департамент статистики, 1905–6, 15. Средняя урожайность риса в Танджоре составляла 1600 фунтов на акр, что в пересчете составляет 436 кг риса с акра. Средний показатель по президентству Мадрас составлял менее 300 кг с акра.

284

D. Клингсмит и Дж. Г. Уильямсон, «Деиндустриализация в Индии XVIII и XIX веков: Упадок Моголов, климатические потрясения и британский промышленный подъем», Explorations in Economic History, 45(3), 2008, 209–234.

285

Бинай Чаудхури, Крестьянская история поздней преколониальной и колониальной Индии, Нью-Дели: Pearson Longman, 2008, 12.

286

Чаудхури, Крестьянская история, 49–107.

287

Сатпал Сангван, «Уровень сельскохозяйственных технологий в Индии (1757–1857 гг.)», Азиатская агроистория, 11(1), 2007, 5–25.

288

Нирадж Хатекар, «Экономическая история как исчезающая дисциплина: Вопросы доколониальных исследований», Economic and Political Weekly, 39(42), 2004, 4675–6.

289

J.A.Voelcker, Report on the Improvement of Indian Agriculture. Лондон: Eyre and Spottiswoode, 1893, 40–41.

290

В 1900 году, согласно официальной метрологии, один маунд делился на 40 сиров, а 1 сир — на 80 тола, каждый тола равнялся 180 зернам Трои. Каждый сир тогда был эквивалентен 2,057 фунта, а один маунд — 37 кг. В XVII веке ман-и-Акбари в Северной Индии снова делился на 40 сиров, но сир Акбара состоял из 30 дамов — медных монет, и весил меньше. В Восточной Индии XVIII века использовались как акбарский маунд (25 кг), так и колониальный маунд (37 кг). Бигха, общепринятая единица измерения площади земли в северной Индии, существовала в двух вариантах: бигха-илахи — 0,6 акра и райяти-бигха — 0,33 акра. В некоторых частях Северной Индии один и тот же термин применялся к разным мерам. Например, в Бенгалии раияти бигха была в конце восемнадцатого века в выращивании риса широко использовался бигха-илахи, а в выращивании индиго — бигха-илахи.

291

W.W. Hunter, Famine Aspects of Bengal Districts, London:Trübner, 1874, 17, 36, 64, 94, 100, 105, passim; и Bengal, Season and Crop Report of Bengal, Calcutta: Government Press, 1901–2.

292

«Пять четвертей риса на акр считаются большим урожаем» в Бенгалии, Уолтер Гамильтон, Ост-Индский вестник, Лондон: John Murray, 1815, 122. Мера четверти в других местах в том же отчете указана следующим образом: 15 маундов к 7 четвертям, 20. Х.Т. Коулбрук в двух разных измерениях принял 7 и 10 маундов за бигха нелущеного риса за стандарт для одного урожая, Remarks, 101, 107. Другой современный писатель об уровне жизни, Роберт Кайд, сообщал, что большой урожай риса составлял «13 маундов на бигха». Мера бигха была определена в 3600 квадратных «гуз», или илахигуз, см. рукопись India Office Record под номером IOR Mss Eur F95, 21.

293

Раджат Датта, Общество, экономика и рынок: Commercialization in Rural Bengal 1760–1800, New Delhi: Manohar, 2000, 41.

294

Джон Ф. Ричардс, «Ранняя современная Индия и всемирная история», Journal of World History, 8(2), 1997, 197–209.

295

Сумит Гуха, «История населения Южной Азии с семнадцатого по двадцатый век: An Exploration», in Ts’ui-jung Liu, James Lee, David Sven Reher, Osamu Saito and Wang Feng, eds. История населения Азии, Оксфорд: Oxford University Press, 2001, 63–78.

296

Андре Гундер Франк, ReOrient: Глобальная экономика в эпоху Азии, Беркли и Лос-Анджелес: University of California Press, 1998. См. также Тиртханкар Рой, «Азиатская мировая экономика?», Economic and Political Weekly, 36(31), 2001, 2937–42, для обсуждения использования Франком демографических данных в связи с экономическим ростом и уровнем жизни.

297

Сатиш Чандра, Партии и политика при дворе Великих Моголов, Дели: Народное издательство, 1979.

298

Тиртханкар Рой, «Экономические условия в ранней современной Бенгалии: вклад в дискуссию о дивергенции», Journal of Economic History, 70(1), 2010, 179–94.

299

С. Бродберри и Б. Гупта, «ВВП Индии до 1870 года: Some Preliminary Estimates and a Comparison with Britain», CEPR Working Paper, London, 2010.

300

С. Бродберри и Б. Гупта, «Индийские экономические показатели и уровень жизни: 1600–2000» в книге «Индия под колониальным управлением», в Latika Chaudhury, Bishnupriya Gupta, Tirthankar Roy and Anand Swamy, eds., India under Colonial Rule: An Economic Analysis.

301

Восемнадцатый век Гуджарат: динамика его политической экономики, Leiden: Brill, 2010, 141.

302

Подъем ислама и бенгальская граница, 1204–1760, Беркли и Лос-Анджелес: University of California Press, 1993.

303

Тиртханкар Рой, Ремесло и капитализм: ткацкая промышленность в колониальной Индии, Абингдон: Routledge, 2020.

304

Мятеж сипаев и восстание 1857 года, Калькутта, Фирма K.L. Mukhopadhyay, 1963, 99. Сипахи или сепаи обозначали индийских (в основном пехотных) солдат в армии Ост-Индской компании. Большинство мятежников служили в «туземной пехоте» и нерегулярных полках. Более подробное обсуждение историографии см. на сайте в следующем разделе.

305

Поскольку мятеж перерос в гражданское восстание, уместность термина «мятеж» для описания этого эпизода оспаривается. Альтернативные термины включают восстание, мятеж, мятеж-бунт, восстание и первую войну за независимость. В этой главе термин «мятеж» сохраняется. Причины, по которым мы продолжаем использовать этот термин, заключаются в том, что он удобен и привычен, а также в том, что ни один из альтернативных вариантов не является полностью удовлетворительным. Как пишет Клэр Андерсон, как бы мы его ни называли, «невозможно передать суть или смысл восстания… упрощенными, единичными способами»., The Indian Uprising of 1857–8. Тюрьмы, заключенные и восстание, Лондон: Anthem, 2007. Кроме того, в данном эссе характер восстания не является главным объектом исследования.

306

К.А. Бейли, Индийское общество и становление Британской империи, Кембридж: Cambridge University Press, 1988, 179. Схожее мнение высказывает Бертон Стайн, История Индии, Чичестер: Wiley, 2010, 222.

307

Чарльз Джон Каннинг, генерал-губернатор Индии. Каннинг упоминал Гвалиор, Хайдарабад, Патиалу, Рампур и Реву. Цитируется по S.K. Pachauri, «Британские отношения с княжескими государствами в XIX веке — исследование отношений доверия и верности с правителем Патиалы», Proceedings of the Indian History Congress, 56, 1995, 532–544, цитируемый текст с. 540.

308

См. Майкл Барторп и Дуглас Андерсон, Британские войска в индийском мятеже 1857–59, Оксфорд: Osprey, 1994; Kaushik Roy, «The Beginning of ’People’s War’ in India», Economic and Political Weekly, 42(19), 2007, 1720–8; Sabyasachi Dasgupta, «Повстанческая армия в 1857 году: В авангарде войны за независимость или тирания оружия?», Economic and Political Weekly, 42(19), 2007, 1729–33 о военной истории; Christopher Herbert, War of No Pity: The Indian Mutiny and Victorian Trauma, Princeton: Princeton University Press, 2007, о представлениях; E.I. Brodkin, «Борьба за престолонаследие: Мятежники и лоялисты в индийском мятеже 1857 года», Modern Asian Studies, 6, 1972, 277–290; Eric Stokes, The Peasant Armed: Indian Revolt of 1857, Oxford: Oxford University Press, 1986; Bayly, Indian Society; Rudrangshu Mukherjee, Awadh in Revolt, 1857–1858: A Study in Popular Resistance, New York: Oxford University Press, 1984; Tapti Roy, The Politics of a Popular Uprising: Bundelkhand 1857, Delhi: Oxford University Press, 1994, о действиях и намерениях повстанцев. Недавно вышел сборник эссе «Великое восстание 1857 года в Индии» (Biswamoy Pati, ed., The Great Rebellion of 1857 in India): Exploring Transgressions, Contests and Diversities, London: Routledge, 2010, содержит новые исследования, посвященные маргинальным группам и женщинам. Об институциональных эффектах см. Ira Klein, «Материализм, мятеж и модернизация в Британской Индии», Modern Asian Studies, 34(3), 2000, 545–80; Thomas Metcalf, The Aftermath of Revolt: India 1857–1870, Princeton: Princeton University Press, 1964; Jagdish Raj, The Mutiny and British Land Policy in North India, 1856–1868, New York: Asia, 1965.

309

Шломо Авинери, ред. Карл Маркс о колониализме и модернизации, NewYork: Doubleday, 1969.

310

Саши Бхушан Чаудхури, Теории индийского мятежа, I857–59, Калькутта: The World Press, 1965, 144.

311

Стоукс, Крестьянин вооружен.

312

Иктидар Алам Хан, «Контингент Гвалиора в 1857–58 гг.: исследование организации и идеологии повстанцев сипаев», Social Scientist, 26(1/4), 1998, 53–75. См. также Irfan Habib, «The Coming of 1857,» Social Scientist, 26(1/4), 1998, 6–15.

313

Маджумдар, Мятеж сипаев, 101.

314

Там же.

315

Рой, Политика, Мукерджи, Авадх в восстании 1857–8 гг.

316

Например, см. Habib, «The Coming of 1857», 13.

317

Metcalf, Aftermath of Revolt; Stokes, Peasant Armed; Mukherjee, Awadh in Revolt; Biswamoy Pati, ed., The 1857 Rebellion, Delhi: Oxford University Press, 2007; и Crispin Bates, ed., Mutiny at the Margins: New Perspectives on the Indian Uprising of 1857, vol. 1 of 6, New Delhi and Thousand Oaks: Sage, 2013.

318

Уильям Далримпл, «Последний Могол», Лондон: Блумсбери, 2007, содержит индексную запись о «ростовщиках» и краткое обсуждение банкиров Дели, 319–20; М. Фаруки, «Полиция в Дели в 1857 году» в Бейтсе, ред.

319

«Одна из важных линий разграничения проходила между теми, кто был в основном городским, и теми, кто был в основном сельским банкиром», — C.A. Bayly, «Patrons and Politics in Northern India», Modern Asian Studies, 7(3), 1973, 349–88.

320

Глава 6; Том Кессинджер, «Региональная экономика: Северная Индия», в Дхарма Кумар, ред., Кембриджская экономическая история Индии, том 2, 1757–1970, Кембридж: Cambridge University Press, 1983, 242–270; Индия, Статистическая сводка по Британской Индии, Лондон, разные годы.

321

British Parliamentary Papers (B.P.P. в дальнейшем), Further Papers, No. 5 relative to the Mutinies in the East Indies, Paper No. 2295, London: HMSO, 1857; B.P.P., Further Papers (No. 7, в продолжение No. 5) относительно мятежей в Ост-Индии, документ № 2363, Лондон: HMSO, 1857; Индия, изложение событий, связанных с мятежом в Индии в 1857–58 гг. и восстановлением власти, том I, Калькутта: Foreign Department Press, 1881; B.P.P., Papers relating to the Mutiny in the Punjab, in 1857, Paper No. 75, London: HMSO, 1858; B.P.P., Further Papers (No. 6 в продолжение No. 4) in relation to the Mutinies in the East Indies, Paper No. 2330 (London, 1857); B.P.P., Appendix (A) to Further Papers (No. 5) relative to the Mutinies in the East Indies, Paper No. 2302, London: HMSO, 1857. Два последующих сборника — B.P.P., Further Papers (No. 8, in Continuation of No. 6) relating to the Insurrection in the East Indies, Paper No. 2448, London: HMSO, 1858, и B.P.P., Further Papers (No. 9, in continuation or No. 7) relating to the Insurrection in the East Indies, Paper No. 2449, London: HMSO, 1858 — состояли из депеш в Контрольный совет в Лондоне, и в данном очерке использовались скупо.

322

См. Розмари Сетон, «Индийский мятеж 1857–58 годов: путеводитель по источникам в библиотеке и архивах Управления по делам Индии», London: The British Library, 1986, для описания ресурсов департамента.

323

Г.Б. Маллесон, Kaye and Malleson’s History of the Indian Mutiny of 1857–8, London: Longmans Green, 1914, vols. 1–6. Это сводное издание состоит из трех томов, выпущенных Джоном Кайе в 1864 году, и трех последующих томов, подготовленных Маллесоном в 1888 году. Джон Кайе (1814–1876) — солдат, журналист, военный историк; Джордж Маллесон (1825–1898) — офицер армии (во время мятежа), журналист и военный историк.

324

Избранные из депеш и других государственных документов Военного департамента правительства Индии, 1857–58, т. 1–3, Калькутта: Government Press, 1898–1902.

325

A.R.D. Mackenzie, Mutiny Memoirs, Allahabad: Pioneer Press, 1892, 93.

326

Бадри Нараян, «Популярная культура и 1857 год: Память против забвения», Social Scientist, 26(1/4), 1998, 86–94; и Syed Najmul Raza Rizvi and Saiyid Zaheer Husain Jafri, eds., The Great Uprising of 1857: Комментарии, исследования и документы, Нью-Дели: Анамика, 2009, раздел C.

327

Индия, пресс-лист «Mutiny Papers» 1857 г., представляющий собой собрание корреспонденции мятежников в Дели, донесений шпионов английским чиновникам и других разных бумаг, Калькутта: Imperial Records Office, 1921, ii. Подчеркивание добавлено.

328

Фаруки, «Полиция в Дели в 1857 году».

329

Dalrymple, The Last Mughal, 319–20.

330

Индия, Список прессы.

331

B.P.P., Further Papers, No.5, 55.

332

Индия, пресс-лист, 100–01.

333

Там же, 106, 311.

334

Там же, 384.

335

Джугал Кишор и Шео Паршад, банкиры, там же, 373.

336

Там же, 3.

337

Икбал Хусайн, «Бахт Хан — ведущий генерал сипаев 1857 года», Труды Индийского исторического конгресса, 46, 1985, 373–386. Мирза Хизр был одним из сыновей Бахадур-шаха Зафара.

338

Там же, 406.

339

Там же, 102.

340

Dalrymple, The Last Mughal, 320.

341

Индия, пресс-лист, 272–4.

342

Хусайн, «Бахт Хан».

343

Там же, 4.

344

Маджумдар, Мятеж сипаев, 81, 110, 158.

345

Индия, пресс-лист, 4,8.

346

Там же, 5.

347

Там же, 8, 98, 117, 278.

348

Farooqui, «Police in Delhi», 104–5 о «банкирах».

349

Mukherjee, Awadh in Revolt, 140; W. Dalrymple, «Логистическая неудача повстанцев в 1857 году», in G. Rand and C. Bates, eds., Mutiny at the Margins: New Perspectives on the Indian Uprising of 1857, vol. 4 of 6, New Delhi and Thousand Oaks: Sage, 2013, 61–75.

350

Индия, пресс-лист, 11.

351

Маллесон, История Кайе и Маллесона, 5, 335.

352

Кайе, История Кайе и Маллесона, 6, 127.

353

B.P.P., Приложение (A) к дальнейшим документам (№ 5), 299.

354

Там же, 35, 38–9, 53.

355

Например, 10 июня 1857 г. «городские мохаджуны… и влиятельные люди, такие как Шев Першо, нынешний казначей; Гунга Першо, изготовитель палаток; Джогул Кишор, ювелир; и Бидди, продавец ломбардов», смогли добиться того, чтобы их любимый начальник городской полиции Хулас Сингх был вновь назначен на свой пост после того, как он был первоначально отстранен. N.A. Chick, Annals of the Indian Rebellion, Calcutta, 1859, 677. Подробнее о роли купцов в правительстве Нана Сахеба можно узнать из источника, рассмотренного в Pankaj Nag, «1857: Необходимость в альтернативных источниках», Social Scientist, 26(1/4), 1998, 113–147, см. 123. Нана Сахеб или Дхонду Пант (1824 — ок. 1859) был пешвой, который на короткое время захватил Канпур у англичан.

356

Форрест, Избранное, т. 2, 126.

357

Чик, Анналы, 679.

358

B.P.P., Further Papers, No. 5, 102.

359

Чик, Анналы, 678.

360

Там же, 679.

361

Там же, 688.

362

Индия, повествование о событиях, 583.

363

Форрест, Избранное, т. 2, 82.

364

Сол Дэвид, The Indian Mutiny:1857, London: Penguin, 2002, исследует мотивы солдат.

365

В июле Канпур был вновь захвачен британцами, а после победы контингента Гвалиора 25 ноября 1857 года на короткое время вновь занят повстанцами.

366

Меерут, Индия, рассказ о событиях, 306, 335. Показания Бабу Койлаша Чандры Госе, Сундара Дасса, купцов из Меерута, 336–7, 342. См. также, 345.

367

Индия, повествование о событиях, 521.

368

Там же, 56.

369

Там же, 461.

370

Там же, 406.

371

B.P.P., Дополнительные документы (№ 7, в продолжение № 5), 7.

372

Индия, повествование о событиях, 47.

373

Там же, 249.

374

Петиция Ходабукш Хана, B.P.P., Дополнительные документы (№ 7, в продолжение № 5), 223.

375

Индия, повествование о событиях, 464.

376

B.P.P., Further Papers (No. 8), 714–6.

377

Маллесон, История Кайе и Маллесона, т. 4, 364.

378

Там же, 2, 381.

379

B.P.P., Документы, относящиеся к мятежу в Пенджабе в 1857 году, 116.

380

Маллесон, История Кайе и Маллесона, т. 4, 386.

381

Чик, Анналы, 770.

382

Индия, повествование о событиях, 487.

383

B.P.P., Дополнительные документы (№ 7, в продолжение № 5), 15.

384

B.P.P., Further Papers, No.5, 86–7.

385

Лайонел Шоуэрс, Пропавшая глава Индийского мятежа, Лондон: Kessinger, 1888, 40.

386

Контингент Гвалиора — это войска под командованием Синдхии, которые присоединились к повстанцам, не подчинившись приказу Синдхии.

387

B.P.P., Дальнейшие труды (№ 7, в продолжение № 5), 275.

388

Джон Пембл, Радж, Индийский мятеж и королевство Оудх 1801–1859 (Дели: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1960), 203–4.

389

Уильям Форбс-Митчелл, Воспоминания о Великом мятеже 1857–59, Лондон: Macmillan, 1897, 29–30. Bazaar kotwal примерно переводится как инспектор по снабжению.

390

Форбс-Митчелл, воспоминания, 29–30.

391

Пенджаб, записи о мятеже (Лахор, 1911), 6.

392

Маллесон, История Кайе и Маллесона, т. 4, 359–60.

393

Индия, повествование о событиях, 74.

394

B.P.P., Приложение (A) к дальнейшим документам N. 5, 244.

395

B.P.P., Документы, относящиеся к мятежу в Пенджабе в 1857 году, 75.

396

Bayly, «Эрик Стокс и восстание», 232–3.

397

Бригада была повстанческим отрядом, отправленным из Дели, чтобы напасть на тылы британских войск, осаждавших Дели. Бахт-хан, о котором говорилось выше, остался с бригадой, но в битву не вступил. Husain, «Bakht Khan;» F.S. Growse, Mathura: A District Memoir, Lucknow: Government Press, 1883, 14–5; C.E. Buckland, A Dictionary of Indian Biography, London: Swan Sonnenschein, 1905, 242.

398

Локе Натх Госе, Современная история индийских вождей, раджей, заминдаров, Калькутта: Presidency Press, 1881, 477.

399

Маллесон, История Кайе и Маллесона, т. 3, 190–1.

400

Там же, том 6, 120.

401

B.P.P., Дополнительные документы (№ 6, в продолжение № 4), 158.

402

Индия, повествование о событиях, 488.

403

Там же, 488.

404

Форрест, Избранное, т. 1, 36, 382–3.

405

Маллесон, История Кайе и Маллесона, т. 2, 384.

406

Пенджаб, записи о мятеже, 17.

407

Там же, 88–9.

408

Бегум Самру или Самру (ок. 1753 — ок. 1836), индийская жена европейского наемника, унаследовавшая армию после его смерти. Бегум умерла богатой, владея несколькими дворцами и поместьями, одно из которых находилось в Чандни-Чоук в Дели.

409

Форрест, Избранное, т. 1, 333, Телеграмма от бригадного генерала Дж.Г.С. Нилла.

410

Индия, Рассказ о событиях, 176. Редкий индийский рассказ очевидца о грузовых судах оставил бенгальский литератор и религиозный реформатор Дебендранат Тагор, который путешествовал из Аллахабада в Калькутту на военном грузовом судне с пассажирами в октябре 1857 года, Jiban Charit, Calcutta, 1911, 159–65.

411

Индия, повествование о событиях, 202.

412

B.P.P., Дополнительные документы (№ 7, в продолжение № 5), 88.

413

B.P.P., Дополнительные документы (№ 6, в продолжение № 4), 31.

414

Маллесон, История Кайе и Маллесона, т. 3, 19.

415

Там же, том 4, 291.

416

Там же, том 5, 101.

417

Там же, том 3, 11.

418

Индус, «Мятежи и люди, или Заявления о верности туземцев, продемонстрированные во время вспышки 1857–58 годов» (брошюра), Калькутта, 1858, 139–40.

419

Рам Гопал Саньял, Жизнь достопочтенного Рая Кристо Даса Пал Бахадура, Калькутта: The Bengalee Press, 1886, 189.

420

Маллесон, История Кайе и Маллесона, т. 5, 35.

421

Бакленд, Словарь индийской биографии, 42.

422

Ghose, Modern History, 514. Татия или Тантия Топе был командиром повстанцев и соратником Нана Сахеба.

423

Шумаис У, «Последствия восстания 1857 года в Южной Индии», Труды Индийского исторического конгресса, 77, 2016, 410–417.

424

B.P.P., Приложение (A) к дальнейшим документам (№ 5), 92, 97.

425

B.P.P., Further Papers, No.5, 50.

426

B.P.P., Дополнительные документы (№ 7, в продолжение № 5), 3.

427

Чарльз Джон Гриффитс, Повествование об осаде Дели с рассказом о мятеже в Ферозепоре в 1857 году, Лондон: John Murray, 1910.

428

B.P.P., Further Papers (No. 8), 109.

429

Маллесон, История Кайе и Маллесона, т. 3, 238.

430

Джханси, пострадавший из-за доктрины о задержке (глава 2), поначалу был лоялен, но в конце концов присоединился к мятежникам и проиграл ряд сражений под харизматичным руководством свергнутой королевы.

431

B.P.P., Дополнительные материалы (№ 7, в продолжение № 5), 84.

432

Маллесон, История Кайе и Маллесона, т. 3, 152–3, 159.

433

Там же, т. 5, 240, 304–10; Индия, Повествование о событиях, 620–21.

434

B.P.P., 1862 (53), Восточная Индия (претензии туземных купцов). Документы, касающиеся претензий Таррачанда Ситарама и других коренных купцов Бомбея.

Content

Тиртханкар Рой
Экономическая история Индии 1707–1857 гг.

Предисловие

1. Введение

2. Формирование государства

3. Консолидация государства

4. Аграрный порядок

5. Условия ведения бизнеса

6. Города

7. Уровень жизни

8. Восстание 1857–1858 гг.

9. Заключение

Источники

Примечания