Гудбай

(сборник рассказов)

icebook

Санкт-Петербург

2021

© Гуленок П., Савощенко К., Островская В., Оганесян М., Слащёва А., Кизымишина Е., Хазова В., перевод на русский язык, 2020

© Хронопуло Л., предисловие, 2020

© d’Arki, иллюстрации, 2020

© Icebook, издание на русском языке, оформление, 2021

* * *

Хронопуло Диала Юрьевна

Декадентские тенденции в японской литературе XX века и группа «Бурай-ха»

Ускоренное развитие литературного процесса в Японии после ее открытия для стран Запада и реставрации Мэйдзи (1868–1869) определило одновременное существование самых различных литературных направлений. В начале 1910-х годов, казалось, еще главенствовали натурализм и «повесть о себе», а противопоставляющий себя натурализму психологический, реалистический роман переживал расцвет. При этом уже начало 1920-х годов отмечено в японских литературе и искусстве быстрым развитием различных модернистских направлений.

Для интеллигенции наступил период поисков и блужданий. Часть молодых писателей, разделяя идеи марксизма, стали создателями пролетарской литературы, другие нашли себя в проникавших с Запада модернистских течениях — неопсихологизме, формализме, сюрреализме и т. д. Последние, отрицая традиционную японскую литературу натурализма, которую они называли «монотонной», также противостояли усиливающемуся влиянию пролетарской литературы, утверждая идеи «свободы и независимости искусства», «уважения личности». Как и все модернисты, японские писатели придавали огромное значение поискам новых форм. Представители модернистского течения, делившиеся на неосенсуалистов (син-канкаку-ха) и группу «Новое искусство» (синко гэйдзюцу-ха), утверждали, что «тревоги времени» осознаются при помощи чувств, и старались найти способы выражения ощущаемого современным человечеством кризиса.

Хирано Кэн, рассматривавший группу «Новое искусство» в контексте литературы модернизма в Японии, пишет в своих статьях, что эта группа, «в отличие от неосенсуалистской школы, представляла собой довольно искусственное движение, основанное на странной комбинации двух элементов: 1) эротизма и влияния американизма (то есть модернистской считалась литература, которая изображала гедонистическую жизнь современной городской молодежи, проводящей все свое время на улицах в лучах неоновой рекламы, в кафе, на танцевальных площадках, в магазинах, кинотеатрах); 2) идеологической оппозиции марксизму в литературе, воплотившейся в создании оппозиционной литературной группы»[1].

Танидзаки Дзюнъитиро[2] (1886–1965), известный японский писатель и драматург, на протяжении творческого пути неоднократно менявший литературную ориентацию, в ранние годы был ярым противником натурализма и приверженцем модернизма, авангардизма, романтизма, а также увлекался западной философией. Будучи необычайно самобытным писателем и певцом «эстетики безобразного», он сделал попытку соединить в своем творчестве традиционные японские литературные вкусы с принципами эстетики западноевропейской декадентской литературы. Именно Танидзаки стал одним из первых японских писателей, в чьей прозе проявились декадентские тенденции.

Ранний этап творчества Танидзаки Дзюнъитиро характеризовался влиянием Э. По, Ш. Бодлера, О. Уайльда, что привело к формированию эстетических принципов писателя. Танидзаки писал чрезвычайно смело, пренебрегая общепринятыми взглядами, — его ранние произведения насыщены демонической энергией духа и плоти, таинственной силой роковой любви и подчеркнутым эротизмом. Он создал уникальные для японской литературы женские характеры: женщина в его произведениях представлена губительным существом, дьявольскую власть разрушительной красоты которого невозможно преодолеть; да мужчина обычно и не хочет ничего преодолевать и готов терпеть любые унижения, в итоге с наслаждением подчиняясь своей мучительнице.

Наиболее ярко это проявилось в романе «Любовь глупца» (1925), главная героиня которого, раскрепощенная и эмансипированная Наоми, вовлекает в разврат своего супруга. Этот роман считается лучшим произведением первого периода творчества Танидзаки. Увлечение модернизмом проявилось и в раннем его рассказе «Татуировка», в котором писатель воплотил необычный сюжет: герой повести, татуировщик по профессии, встречает свою мечту — прекрасную девушку, которую случайно видит на улице; его воображение поразила красота ее босой ступни. Спустя долгое время ему удалось снова ее встретить. Он заманил девушку к себе, опоил сонным зельем и нанес иглой на ее спину рисунок — лучшее произведение своего искусства, а именно гигантского паука, ибо красота этой женщины представлялась ему столь же жестокой и смертоносной, как паук, убивающий своих жертв.

После Второй мировой войны модернизм продолжал развиваться в новых условиях. Япония только что пережила разгул милитаризма, крушение устоев духовной жизни. Пессимизм, самоотчуждение и утрата идеалов, которые царили в обществе, отразились и в «литературе плоти», или «физиологической литературе» (никутай бунгаку), изображающей психические аномалии, темные стороны человеческой натуры. Таким образом, от модернизма был сделан шаг в сторону литературы декаданса; многие писатели-модернисты экспериментировали в новом направлении, их творчество стоит особняком. Послевоенный модернистский роман в Японии обрел философскую базу в учении экзистенциализма; после поражения Японии во Второй мировой войне творческая интеллигенция была погружена в ощущение тоски и потерянности. Идеи экзистенциализма заставили японских писателей уделить особое внимание художественному исследованию трагического мироощущения личности в обществе отчуждения и самоизоляции индивида, что нашло проявление в творчестве представителей «Неоразвлекательной группы» (Син-гэсаку-ха), возникшей в 1946 году.

Термин «гэсаку» («развлечение») принадлежал литературе эпохи Эдо (XVII–XIX вв.), носившей развлекательный характер, в которой ведущим приемом поэтики обозначилась ирония. Юмористические зарисовки, комические сценки, шуточные ситуации, эротические мотивы были свойственны этим «несерьезным» сочинениям. По аналогии с ними, благодаря формальному признаку — иронии, отличавшей и произведения авторов новой эпохи, — группа таких писателей получила название «Новое объединение развлекательной литературы», или «Неоразвлекательная группа». Только это уже была литература об отчаянии, нигилизме, разочаровании, катастрофической бессмысленности жизни, когда мир представляется хаосом, где царит безумие; автор же описывает хаос, используя приемы гротеска и иронии. Участниками этого литературного объединения являлись Дадзай Осаму, Сакагути Анго, Ода Сакуноскэ, Исикава Дзюн, в произведениях которых за внешним сарказмом и парадоксальностью изложения скрываются духовная опустошенность и безысходность. И хотя формально это объединение не являлось литературной школой, подобно модернистским школам неосенсуализма и «нового искусства», за ним закрепилось еще одно наименование — «Декадентская группа» (Бурай-ха).

Несмотря на то что японский модернизм и его как довоенные, так и послевоенные школы получили подробное специальное рассмотрение, а произведения наиболее ярких представителей были изданы на русском языке[3], переводы японской декадентской литературы русскому читателю знакомы в гораздо более ограниченном объеме. Одним из первых декадентов на русский язык был переведен Дадзай Осаму (настоящее имя Цусима Сюдзи, 1909–1948). Произведения Дадзая Осаму написаны от первого лица и в большинстве своем отражают мировоззрение и жизнь автора, что характерно для натуралистических «повестей о себе» (ватакуси сё: сэцу, или эго-беллетристика), и в его творчестве, несомненно, присутствует экзистенциальное начало. Но «повесть о себе» у Дадзая Осаму оказалась окрашенной в трагические тона, что явилось результатом присущей ему душевной раздвоенности. Его литературный герой (например, в повести «Исповедь „неполноценного“ человека») — одинокое заброшенное существо, лишенное человеческого облика и не способное сопротивляться жизненным невзгодам. В этой повести пессимизм автора доведен до предела: герой предается необузданному разгулу, становится алкоголиком, чурается людей, среди которых чувствует себя неизлечимо больным. Он живет в постоянном ожидании смерти, являющейся для него единственной реальностью. В повести «Заходящее солнце» Дадзай показывает закат одной аристократической семьи в первые послевоенные годы, выражая страх перед надвигающейся бурей и предупреждая, что революция враждебна красоте и человечности. Его произведения пронизаны настроением отчаяния и неприятием общественных идеалов. В творчестве Дадзая японская молодежь находила образ своей юности, загубленной войной.

Сам Дадзай Осаму все больше разочаровывался в действительности, в демократическом движении, в котором раньше видел свой идеал; не найдя утешения ни в любовных отношениях, ни в семье, ни даже в литературном признании, которое пришло к нему уже в 1933 году, он впал в депрессию и несколько раз пытался покончить с собой. После одной из неудачных попыток писатель долго лечился в больнице и там пристрастился к обезболивающему — наркотикам; уколы позволяли ему испытать небывалый прилив вдохновения.

Семья и дети все больше тяготили Дадзая Осаму, сковывали его творческую свободу; ряд последних произведений Дадзая посвящен разочарованию не только в человеческом обществе, но и в счастье, которое когда-то он мечтал обрести в собственной семье, потому что в детстве в семье родителей ощущал себя ненужным и нелюбимым младшим сыном. Известие о капитуляции Японии в 1945 году стало для него шоком. Он снял комнату у Ямадзаки Томиэ, овдовевшей в годы войны и работавшей в салоне красоты парикмахером-стилистом, — у них начались отношения. За три дня до своего тридцать девятого дня рождения Дадзай Осаму вместе с Ямадзаки Томиэ совершили двойное самоубийство.

Рассказ «Гудбай», последняя рукопись Дадзая, остался незаконченным; его обнаружили после смерти автора на его письменном столе вместе с письмом-завещанием, адресованным жене. В рассказе есть персонажи, прототипами которых являются люди, бывшие близкими писателю в последние годы его жизни: например, одна из любовниц главного героя работает в салоне красоты парикмахером и потеряла мужа во время войны, подобно последней возлюбленной самого Дадзая Осаму. Как и повесть «Исповедь „неполноценного“ человека», рассказ «Гудбай» был написан в самый тяжелый период депрессии писателя, перед самоубийством, которому также предшествовали обострившаяся болезнь легких, ощущение опустошенности и неотвратимого угасания, упадка. Главный герой рассказа посещает всех своих любовниц и, прощаясь с ними, освобождает от отношений с собой; для пущей убедительности он нанимает хоть и вульгарную, грубую, но необыкновенно красивую женщину, которую представляет им своей супругой. Так сам писатель, перегорев, символически прощался со своими былыми увлечениями, с надеждами, со страстью к жизни и готовился к расставанию со всем, что когда-то любил, но что теперь лишь тяготило его.

Ода Сакуноскэ (1913–1947) неверие в человека и общество выразил в художественных произведениях «Условия времени» и «Госпожа Суббота», а также в литературно-критических статьях «Проблемы второстепенной литературы» и «Литература вероятности». Он показал процветание зла и порока, крах нравственных начал, нездоровую психику людей послевоенного времени, которыми руководит случай. Именно вероятность случайного стала ведущей концепцией его творчества, в котором писатель раскрывает «господство плоти». Прославившийся как эго-беллетрист, Ода решительно критиковал консервативный жанр «повести о себе»; он пытался найти новые пути создания романа, прибегая к синтезу художественного вымысла, от которого отказались авторы «повести о себе», и жизненного опыта.

Как и Дадзай Осаму и Ода Сакуноскэ, Сакагути Анго (настоящее имя — Сакагути Хэйго, 1906–1955) происходил из богатой аристократической семьи. В своих произведениях он поднимал актуальные проблемы современности, демонстрируя конфронтацию с обществом и государством. Будучи двенадцатым ребенком в семье влиятельного политика, Сакагути изучал в университете индийскую философию и хотел стать буддийским священником, чему помешал возросший интерес к литературе. Сакагути увлекся творчеством Акутагавы Рюноскэ, М. Пруста, П. Мериме, Стендаля и Ф. М. Достоевского. Ранние произведения Сакагути отличались комической направленностью и относились критиками к фарсу. Также писатель оставил ряд заметок о японской культуре, в которых задается вопросом: что представляет собой национальная идентификация японцев? Он показывает современного японца далеким от традиций национальной культуры с ее утонченными церемониями и ритуалами, и изображает человека, отягощенного страстями и пороками. Сакагути настаивает на том, что японская культура не монумент, которому нужно поклоняться, не эзотерический феномен, придающий Японии загадочность в глазах европейцев. Она жива, поскольку ее создают люди в каждом новом поколении. Ее носителем является индивид — его внутренний мир и представляет подлинную культурную ценность[4]. Нигилистическое отношение Сакагути к концепции японского национального духа выразилось в рассказе «Жемчуг». Его персонажи являются участниками атаки на Перл-Харбор. Это спецотряд смертников небольшой субмарины, которые стремятся укрепить свое мужество перед лицом неотвратимой гибели. Автор саркастически противопоставляет героизму воинов свой беспутный образ жизни: в то время как герои готовились к сражению, он пьянствовал с друзьями.

Герой знаменитого рассказа Сакагути Анго «Идиотка» — молодой человек, который в годы войны завязывает отношения с психически больной женщиной. Вместе с ней он скрывается от бомбардировок и находит утешение в плотской любви. Воплощенные в этом рассказе идеи писатель изложил в статье «О нравственном падении», ставшей его послевоенным манифестом. «Человек легко падает, — пишет он. — Падают и герои, и святые. Удержать их от этого нельзя. Удерживая, не спасешь. Человек живет, человек падает. Падение — самый короткий и простой путь помочь другому… Только пройдя весь путь падения, ты сможешь открыть самого себя и тем самым помочь себе и другим»[5]. Сакагути бросает вызов шовинистической идеологии военных лет, призывавшей подавлять плотское начало в человеке и возвеличивать дух. Он выступает с резкой критикой существующих порядков, принципов политики, устоев государства, направленных на отрицание естественных желаний личности; прибегая к апологии сексуальной сферы, писатель направляет свои усилия на разрушение фальшивых деклараций и выступает против лозунгов военщины. Нравственное падение рассматривается как необходимое условие обновления жизни нации; взгляд Сакагути на жизнь после падения оптимистичен. Подобная позиция обусловила широкое распространение «литературы плоти», или «физиологической литературы» (никутай бунгаку).

Последующие рассказы Сакагути Анго — «Женское тело», «Иду заниматься любовью» и другие — можно назвать эротическими. Значительным произведением стал его рассказ «Под сенью цветущей сакуры», опубликованный в первом номере журнала «Плоть» в 1947 году. Он представляет собой гротескную пародию на традиционные японские легенды. В этом произведении писатель сумел показать глубину традиционных образов и символов, дав новое направление литературному искусству, в котором через мифологическое начало метафорически проступает правда о человеческом падении. Подобно модернисту и первому декаденту Танидзаки Дзюнъитиро, в рассказе «Под сенью цветущей сакуры» Сакагути Анго показывает темную, порочную сторону женской натуры и безвольность мужчины, в данном случае разбойника, готового подчиниться власти демонической женщины, еще более развращенной и порочной, чем он сам.

«Раскрепощение плоти» Сакагути демонстрирует в романе «Убийства с перерывами», в котором он заявляет о себе как мастер детективного жанра, переключаясь на криминальную историю, сдобренную сексом и садизмом. Последним сочинением писателя было «Завещание сумасшедшего», в котором он, предчувствуя кончину, провел анализ своего психического состояния, граничащего с безумием, в последние несколько лет жизни.

Известный японовед Дональд Кин отмечает, что творчество Сакагути Анго было заново открыто и переосмыслено в начале 1970-х годов, когда новое поколение Японии, расставшись с иллюзиями 1960-х, оценило критическое отношение писателя к действительности[6].

В данном издании собраны переводы на русский язык прозы представителей группы «Бурай-ха» — Дадзая Осаму, Сакагути Анго и Оды Сакуноскэ.

Сакагути Aнго

Шифр

(Перевод Полины Гуленок)

Приехав по работе в Канда, Ядзима по обыкновению заглянул в букинистический магазин. Там ему на глаза и попалась книга Акиры Ооты «Исследования общественной структуры Древней Японии», которую он тут же взял полистать.

Когда-то у него был экземпляр этой книги, но во время войны, пока Ядзима служил на фронте, вся его личная библиотека сгорела дотла при бомбардировке. Поддавшись ностальгии от новой встречи с потерянным изданием, он не мог не взять его в руки, однако настроения покупать книгу не было: что с того, что он купит теперь одну-две книги то тут, то там… Однако и оставлять томик в магазине не хотелось.

Открыв книгу, Ядзима заметил на титульном листе печать: «Личная библиотека Камио». Он знал ее.

Несомненно, это была книга его старого друга, погибшего на войне, — дом Камио тоже сгорел во время бомбежек, а его вдова вернулась к родителям в Сэндай.

Предавшись воспоминаниям, Ядзима купил книгу. А когда, вернувшись на работу, вновь открыл ее, обнаружил заложенный между страниц знакомый фирменный бланк — «Издательство Гему». И Ядзима, и Камио до отправки на фронт работали там. На бланке были столбцы цифр:

Сначала Ядзима подумал, что друг просто записывал номера заинтересовавших его страниц, но потом понял, что числа повторяются, — значит что-то другое. Неужели шифр? Это увлекло Ядзиму, который ничем особенным не был занят в тот день, и он решил проверить: нашел четырнадцатую букву четырнадцатой строки тридцать четвертой страницы, затем так же расшифровал следующую строку шифра… На четвертой букве он заволновался — слова действительно складывались!

«Я буду на обычном месте. 5.07,15:00».

Вот что получилось в итоге. Несомненно, шифр.

У Камио был отличный почерк, но эти числа выведены не так аккуратно, и в целом похоже, что писала женщина. Однако даже если после эвакуации книга успела побывать в чужих руках, несомненно, записка имела отношение именно к Камио, так как была написана на бланке издательства «Тему».

Листок сложен в четыре раза. Похоже на послание от любовницы.

Камио был лучшим другом Ядзимы. У них были общие увлечения — оба интересовались историей, особенно исследованиями древней Японии. Так что они часто обменивались книгами, обсуждали новые исследования, а порой и проводили собственные, отправляясь ради этого в поездки. Будучи связаны столь тесными узами дружбы, они прекрасно знали даже мелкие подробности жизни друг друга, и хотя друзья у них в основном были общие, но, если так подумать, на личные темы, выходящие за пределы увлечений, они беседовали только между собой и ни с кем из коллег особенно не общались. Ко всему прочему, книга, в которой лежала записка, считалась достаточно редкой, и хотя у Ядзимы она была давно, Камио, кажется, купил свой экземпляр незадолго до того, как его друг ушел на фронт.

Однако Камио никогда не рассказывал Ядзиме о том, что у него была любовница. Даже если он скрывал это от других, уж другу-то он точно рассказал бы.

Ядзиму призвали на фронт второго марта девятнадцатого года эпохи Сёва[7], Камио — в феврале двадцатого года. Его отправили в Северный Китай, где он и погиб в бою. Так что, по-видимому, «5 июня», указанное в записке, относилось к девятнадцатому году Сёва, времени, когда Ядзима уже был на фронте, а Камио еще оставался в Токио.

Ядзима в то время часто уносил бланки издательства домой и пользовался ими для личных записей. Все остальные сотрудники тоже так делали — с бумагой в магазинах тогда было туго, так что постепенно количество бланков, принесенных с работы про запас, все росло, и даже после того, как Ядзиму отправили на фронт, дома должно было оставаться много таких листков.

Ядзима подумал про Такако, свою жену. Из всех знакомых Камио только у него самого могла быть эта книга. Кроме того, этими бланками тоже пользовались они оба.

Камио не был ветреным человеком. Да и бабником тоже никогда не считался. Однако людей, совершенно не способных на измену, не бывает, и полностью отрицать такую вероятность невозможно.

Когда Ядзима был демобилизован и вернулся с фронта, он узнал, что Такако ослепла и живет у своих родителей. Во время бомбардировки в их дом попал снаряд. Такако, потерявшую сознание из-за взрыва, подобрали и спасли, однако в этом хаосе пропали двое их детей и, вероятно, погибли где-то — их судьба так и осталась неизвестна.

Такако из больницы связалась с родителями, но пока весть дошла, пока ее отец прибыл в Токио — с момента бомбежки прошло уже две недели, и хотя он осмотрел руины дома, в итоге выяснить ничего не удалось.

Шрамы на лице Такако практически зажили, так что, если не присматриваться, и не заметишь ничего, но зрение она потеряла безвозвратно.

Камио погиб на войне. Такако ослепла. Ядзима почувствовал жгучий стыд, поймав себя на мысли: «Уж не небесная ли это кара?», но избавиться от тяжелых дум никак не мог.

У него не имелось никаких конкретных доказательств, что записку написала Такако, и теперь, когда она ослепла, а Камио погиб, не было смысла ворошить прошлое. «Война была одним сплошным кошмаром», — постарался успокоить себя Ядзима и, вернувшись домой, убрал книгу подальше на полку, решив ничего не говорить Такако. Однако с течением времени ноша этой тайны становилась все тяжелее и тяжелее, а оттого, что разделить ее было не с кем, становилось только хуже.

И как раз тогда Ядзима вдруг вспомнил вот что. До отправки на фронт Такако всегда держалась по левую сторону от него. Это была неизменная привычка, оставшаяся еще со сладкой поры, когда они только-только поженились.

Поздними вечерами Ядзима читал за столом, а Такако пристраивалась рядом. Оторвавшись от книги, он тянулся к ней за поцелуем. «Ах, щекотно!» — смеясь, восклицала она — в ту пору они, новобрачные, ребячились целыми днями, и уже тогда Такако неизменно держалась по левую руку от мужа. И ночами она всегда клала подушку слева от него.

Замужество открывает перед людьми новый мир. Ядзима наслаждался миром женщины, который распахнула перед ним Такако. Он жадно изучал его, совершая все новые открытия. Так что ему приходилось размышлять и об этой загадочной привычке Такако, которая всегда подходила к нему слева, спала слева и так далее. Едва ли то были инстинкты. Он думал, что, должно быть, дело в какой-то древней традиции, о которой он сам не знает, но которой научили Такако. Однако сколько в течение двадцати лет он ни читал исторических книг, ничего подобного так и не нашел.

Но если подумать, правая рука мужчины — рабочая, та, которой он чаще всего касается женщины и ласкает ее. Если размышлять в таком ключе и принять, что Такако придерживается левой стороны инстинктивно, то выводы будут неутешительные. С другой стороны, ему самому порой казалось, что справа он выглядит хуже, чем слева, так что, возможно, эта привычка родилась сама собой из стремлений обоих и никакого особого смысла в ней не было.

После того как он вернулся с фронта, Такако стала держаться то с правой, то с левой стороны и ночью перестала ложиться всегда слева. В целом тут не было ничего удивительного: она ведь ослепла. Ядзима всегда думал так.

Однако после обнаружения зашифрованного письма, вновь и вновь возвращаясь мыслями к нему, Ядзима вдруг совершил пугающее открытие, что совершенно выбило его из колеи.

Камио ведь был левшой.

* * *

После репатриации Ядзима работал главой выпускающего отдела в довольно известном издательстве. Как-то раз ему понадобилось съездить в Сэндай за авторской рукописью, и, решив воспользоваться возможностью и заодно нанести визит вдове Камио, он взял с собой ту самую книгу.

Закончив с работой и прибыв к жилищу, куда перебралась во время войны жена Камио, он увидел перед собой красивый дом на не тронутом огнем холме, с которого открывался прекрасный вид на воды реки Хиросэ.

Вдова Камио, обрадованная встречей, приготовила к выпивке закуску, и когда они выпили за ее покойного супруга, слегка затуманенные алкоголем глаза женщины загорелись живым, ясным светом — Ядзима вдруг словно заново открыл для себя красоту, что таит взгляд женщины.

Супруга Камио всегда была красавицей, но до чего оживленной она казалась по сравнению с ослепшей Такако! Как странно даже думать о том, что столь жизнерадостная красивая женщина — так же как и он, возможно, жертва предательства Камио и Такако.

Если бы Такако не ослепла, а погибла вместе с детьми, возможно, воспользовавшись сегодняшней встречей, он бы начал ухаживать за этой женщиной и даже вступил с ней в брак — подумал Ядзима. И, осознав, куда завели его размышления, вернулся к мыслям о Такако и Камио.

«Если уж мне пришли в голову такие похотливые мысли, то почему бы и им не прийти к тому же», — с пугающей ясностью осознал он.

Вернулась старшая дочь Камио — она училась на втором курсе колледжа для девушек. Если бы дочь Ядзимы была жива, ей было бы примерно столько же. Дочь Камио стала жизнерадостной, светлой, красивой девушкой. Она казалась еще более подвижной и яркой, чем мать, — ее походка, то, как она садилась, поворачивалась, смеялась, ее смущенные ясные глаза… Ядзима невольно вспомнил жену, постоянно тихо сидевшую на месте, или же осторожно, наощупь, передвигавшуюся вдоль стен, или опиравшуюся на его плечо, подобно пугливому зверьку, — порой казалось, что от нее осталась лишь физическая оболочка. «Если бы хотя бы наши дети остались живы и, как эта девушка, оживленно сновали вокруг…» — вдруг подумалось ему, и от этих мыслей захотелось плакать. На сердце потяжелело, настроение испортилось, и ему стало невыносимо больше находиться в доме вдовы, так что он решил разобраться с последним делом.

— Кстати, я недавно нашел в букинистическом магазине в Канда томик из библиотеки Камио и приобрел его в память о покойном. — Он достал из портфеля книгу. — Вы продали всю библиотеку Камио?

Вдова взяла томик в руки и взглянула на печать на первой странице.

— Перед тем как уйти на фронт, Камио разделил книги на те, что можно продать, и те, что нельзя. Я хотела по возможности забрать с собой в эвакуацию все, но с транспортом тогда были большие сложности, и в итоге оказалось, что получится взять только самый минимум. Поэтому мне пришлось продать большую часть библиотеки за гроши. Я еще думала тогда, до чего тяжело и грустно мужу будет узнать об этом, если он вернется с фронта живым.

— У него было много ценных и редких книг, но вы продали все разом?

— Да, в маленький букинистический недалеко от дома. Получилось очень дешево. Не то чтобы я продавала их ради денег. Но стоило только подумать, как ценны эти книги были для мужа… Сердце просто разрывалось.

— Но хорошо все же, что вы успели эвакуироваться из города.

— Да, только это и радует. Я уехала почти сразу после того, как муж отправился на фронт, в феврале 1945-го, незадолго до начала Большой бомбардировки Токио[8].

В таком случае никому из коллег Камио его книги попасть в руки не могли. А записка с шифром датирована 5 июня 1944 года… Кто, кроме Такако, мог ее написать?

«В книге была странная записка с кодом», — он подумал было сказать это легко, как бы между делом, но на его лице наверняка отразилось бы волнение, поэтому он не смог вымолвить и слова. «В такие моменты жалеешь, что у людей есть зрение», — подумал Ядзима.

Тут жена Камио снова взглянула на книгу и, подняв голову, вдруг сказала:

— Как странно. Я уверена, что привезла эту книгу с собой.

— Может, просто перепутали?

— Да, удивительно, ведь на ней стоит печать, но я точно помню, что она здесь. Сейчас посмотрю.

Вдова проводила его к остаткам библиотеки Камио. Стопки книг были плотно сложены в токонома[9]. Пробежавшись по ним глазами, женщина воскликнула:

— Есть! Вот, смотрите. Это же она?

Ошеломленный Ядзима замер. Произошло нечто из ряда вон выходящее. Действительно, точно такая же книга стояла на полке.

Ядзима достал книгу и открыл ее. Печати библиотеки Камио не было. Что за ерунда? Он рассеянно пролистал страницы. То тут, то там виднелись красные пометки. Вглядевшись в них, он наконец понял, в чем дело. Это была его книга. И пометки сделаны его же рукой.

— Понятно. Это моя книга. Когда же мы успели перепутать экземпляры?

— И правда странно.

Камио и Такако использовали эти книги, чтобы писать друг другу зашифрованные записки. Обсуждая детали шифра, они случайно обменялись экземплярами. Казалось, сам божественный промысел проливает свет на преступную связь Такако и Камио, являя безусловное доказательство, — лишь при одной мысли об этом Ядзима почувствовал, как его затягивает в бездонную пучину отчаяния.

Однако в его сознании вспыхнуло неожиданное воспоминание, заставив пересмотреть ситуацию. Оно было подобно свету надежды, сияющему в конце тоннеля.

Он сам с Камио и поменялся. Как-то Ядзима одалживал другу эту книгу. Позже Камио купил себе экземпляр, и когда Ядзиме пришла повестка, Камио пригласил его к себе проститься перед долгой разлукой. Заодно он решил вернуть Ядзиме книги, которые тот давал ему почитать, — среди них был и этот том. Когда они разыскивали книгу, оба были уже подвыпившими, и в итоге Ядзима унес не тот экземпляр, не рассмотрев его повнимательнее. Должно быть, тогда они и поменялись случайно книгами.

С тех пор у Ядзимы не было времени взять томик в руки и заметить подмену — он в спешке собирался на фронт, и в итоге его экземпляр так и остался в доме Камио.

* * *

Ощутив неожиданную радость от того, что хотя бы одна книга из его библиотеки уцелела, Ядзима забрал свой экземпляр в Токио, а книгу Камио оставил его жене.

Однако история с шифром стала еще более непонятной.

Почему книга из его личной библиотеки, сгоревшей дотла, вдруг оказалась в книжной лавке?

Может быть, ее продали еще до трагедии? Но его семья не испытывала финансовых затруднений. Тогда у них были хорошие вложения, унаследованные от родителей, и хотя сейчас счета заморожены, во время войны стеснения в средствах они не испытывали.

Вернувшись в Токио, Ядзима решил поговорить с женой.

— Я тут нашел книгу из своей библиотеки в букинистическом.

— Вот как! Надо же… Хорошо, что не все сгорели. Ты ведь купил ее? Покажи-ка мне.

Положив книгу на колени, Такако нежно погладила ее.

— Что это за книга?

— С длинным названием — «Исследования общественной структуры Древней Японии».

Произнеся название книги, Ядзима почувствовал, какое волнение отражается на его лице, однако Такако лишь продолжила тихо поглаживать обложку.

— Все книги сгорели, так почему же одна оказалась в магазине? До чего странно… Ты продавала что-то из моей библиотеки?

— Конечно нет.

— Может, одалживала кому-то в мое отсутствие?

— Журналы или романы я, пожалуй, могла дать почитать соседям, но чтобы такую большую книгу в твердом переплете — нет, едва ли.

— Может, у нас что-то крали?

— Тоже нет.

Книга, что должна была обратиться в пепел, попала на прилавок. Однако Такако не выглядела удивленной столь странным происшествием и, кажется, лишь предавалась тихой ностальгии.

— Должно быть, ты сам ее кому-то одолжил, а ее в итоге продали, — безмятежно сказала она.

Такого быть не могло. Ведь эту книгу он вернул прямо перед уходом на фронт.

Такако ослепла. Говорят, глаза — зеркало души. Возможно, потеря зрения означает и потерю способности выражать эмоции. Во всяком случае, лишившись зрения, несомненно, куда проще держать под контролем выражение лица, чтобы не выдавать своих чувств. Ядзима подумал вдруг, что его попытки прочесть что-то по лицу жены просто бессмысленны.

Однако остался еще один способ. «Раз уж зашел так далеко, нужно попробовать все», — решил он.

Так что Ядзима снова заглянул в ту самую книжную лавку в Канда и поинтересовался, откуда у них книга. Документов с того времени не осталось, но хозяин лавки рассказал, что этот экземпляр ему не приносили — он сам ходил забрать книгу в числе других по запросу, и дал адрес продавца.

Это оказался небольшой дом в европейском стиле, уцелевший во время бомбежек.

Хозяина не было дома, но выяснилось, что он работает совсем недалеко от издательства Ядзимы, так что тот заглянул на его рабочий адрес. Там он встретился с болезненного вида мужчиной лет тридцати пяти, оказавшимся редактором в научном издательстве.

Оба работали в одной сфере и были большими книголюбами, а уж услышав о цели визита Ядзимы, новый знакомый и вовсе проникся к нему расположением.

Вот что рассказал этот человек.

Однажды в начале лета, когда Токио был уже выжжен бомбардировками, на неприметной улочке недалеко от дома он увидел мужчину, разложившего на расстеленной на земле газете штук двадцать книг на продажу. Подойдя поближе, книголюб увидел, что то были сплошь отличные издания по истории, редкие в те времена, и сразу же купил больше половины. Спросив названия, Ядзима убедился: это были остатки его личной библиотеки. Книги по древней истории его собеседник продал, а вот издания на тему христианства у него остались — около десяти томов.

— Должно быть, их вынесли из дома во время пожара, а затем их кто-то украл, — предположил новый знакомый.

— Скорее всего, так и есть. В тот день моя жена ослепла, а дети погибли. Прошло две недели, прежде чем супруга смогла связаться с родными и ее отец приехал в Токио, а до этого некому было присматривать за тем, что осталось от дома. Так что, когда тесть пришел туда, никаких наших вещей уже не было. Я не знал, что жена пыталась вынести книги, поэтому и представить не мог, что часть библиотеки сохранится.

Хотя Ядзима и понял, как могли сохраниться книги, но оставалось непонятным, почему зашифрованная записка Такако осталась заложенной между страниц. Может, она забыла ее отправить? Нет, вряд ли. Скорее планы изменились и она написала другую. А эта, уже ненужная, так и осталась лежать в книге. И все же… Камио погиб. Дом Ядзимы сгорел. Все имущество обратилось в пепел, и тот факт, что в одной из десятка чудом сохранившихся книг остался листок со случайно забытой там запиской Такако и что эта книга, содержащая единственную зацепку, способную приоткрыть завесу тайны, попала в руки Ядзимы, имеющего к ней прямое отношение, иначе как судьбой и не назовешь…

Камио мертв, Такако ослепла — один хранитель тайны потерял жизнь, другой — зрение, однако улика, выдающая их, не сгорела в пламени и через вора случайно попала в руки того, кто способен раскрыть секрет, — просто невероятно! Словно книга обладает собственной волей или одержима, как в мистических историях. Даже если рассматривать произошедшее как божий промысел, все равно в дрожь бросает — до чего поразительное совпадение!

Заметив, что Ядзима крайне взволнован, его собеседник истолковал это по-своему и осторожно произнес:

— Я до сих пор ужасно жалею, что пришлось расстаться с теми книгами по древней истории. Поэтому прекрасно понимаю ваши чувства. Но лишиться теперь и тех изданий, что остались, для меня было бы непереносимой утратой.

Ядзима поспешил его утешить:

— Нет-нет, что вы. Вернуть сейчас десяток книг из сгоревшей библиотеки будет еще грустнее. Я лишь задумался о несчастье, что обрушилось в тот день на наш дом, вот и расчувствовался.

И, поблагодарив хозяина за теплый прием, он раскланялся с ним.

* * *

В тот вечер Ядзима спросил у Такако:

— Я понял, почему та книга уцелела. Кроме нее сохранилось еще около десятка томов. Кто-то вынес их из дома перед пожаром. Ты сказала, что не выносила книги. Кто же мог это сделать? Может, ты просто забыла? Вспомни еще раз хорошенько, что тогда произошло?

На слепое лицо Такако легла печать раздумья.

— Что ты делала, после того как послышался сигнал воздушной тревоги?!

— Тогда я уже предчувствовала, что настал черед нашего района. В округе только мы и остались. Так что, когда услышала сигнал, была уже готова, тут же разбудила детей и велела им поскорее одеваться, но все равно сборы заняли время. Я чувствовала: дом точно сгорит, и очень спешила, помогая им одеваться. Когда мы выбежали из дома, небо уже было освещено лучами прожекторов, гремели зенитные орудия — не успели оглянуться, как вокруг поднялись языки пламени, а прямо над нашими головами в лучах прожекторов закружили самолеты. Потеряв голову от страха, я схватила детей за руки, и мы бросились в бомбоубежище. Тогда я была так испугана, что и подумать не могла захватить что-то с собой. Мы перевели дух, и, хотя страх еще не отпустил, начали появляться мысли, что хоть какие-то вещи взять стоило. Тут и Акио сказал, мол, мама, если все-все сгорит, что же с нами будет? И Вако подхватила: «Мы ведь останемся нищими и умрем с голоду! Возьми хоть что-нибудь!» Мы вышли из бомбоубежища. В тот момент все небо уже окрасилось алым. Я его и видела лишь мельком — мы сразу бросились бежать. Но тогда мои глаза еще видели. Небо все-все, полностью, полыхало алым. Оно надвигалось на нас, подрагивая, — небо, полное огня.

Глаза Такако, в которых отразилось пылающее небо, навеки потеряли способность видеть. «Может быть, и сейчас в них отражается лишь тот охваченный пламенем небосвод», — подумал Ядзима. До чего душераздирающая мысль!

«Стоит ли погребенный под прошлым секрет жестокости, с которой я заставил жену вспомнить ужас того момента, когда вспышка пламени навсегда выжгла ее глаза? Справедливо ли это?» — спросил себя Ядзима.

— Я ведь трусиха. Меня охватил такой ужас, что я плохо помню происходившее. Думаю, раза три мы добежали до дома и обратно. Еда, постельные принадлежности — взяли, кажется, что-то подобное. Но тогда, хотя я и была еще зрячей, я совсем перестала понимать, что передо мной. Последнее, что я помню, — звук. И одновременно — яркая вспышка. Больше ничего. Я ведь тогда собрала детей и, держа за руки, привела в убежище, так почему же я не увидела их тогда? Все, что я видела в последний миг, — небо, полное огня, небо из самого ада… Я ведь должна была хоть раз увидеть их, когда мы носили вещи из дома, так почему их не было видно? Почему я не смогла увидеть? Почему не видела ничего вокруг?

— Ну-ну, хватит. Прости, что заставил вспоминать подобное.

Ядзима зажал уши руками и опрокинулся на постель — Такако все равно не увидит. Он решил больше не копаться в прошлом.

Но на следующий день ход его мыслей переменился. Не стоит мешать одно с другим. В его сердце даже закралось сомнение: не прикрывает ли Такако драмой, связанной с потерей зрения, свою тайну, не хитроумная ли это уловка? Ведь у него есть неопровержимое доказательство.

Он подумал даже, что это все не иначе как промыслы судьбы, указывающей ему путь к истине, и теперь он должен, не отступая и проявляя дьявольское упорство, пробиться сквозь все препоны и выяснить правду, невзирая на женские хитрости.

В тот же день еще раз позвонил новый владелец книг, с которым Ядзима встречался вчера, и сообщил нечто совершенно неожиданное.

— Мне стоило еще при первой встрече рассказать, но я только вспомнил. В ваших книгах были вложены листки с какими-то числами — похоже, заметки. Я тогда решил, что, должно быть, они были важны для прежнего владельца, и хотя не думал, что с ним удастся встретиться, все же, поддавшись сентиментальности, вернул их на место и так и оставил в книгах. Если нужно, я могу принести их завтра.

Ядзима поспешно ответил:

— Нет-нет, эти записки без книг не прочитать. Не могли бы вы позволить мне самому забрать их сегодня вечером?

Хозяин согласился.

В каждой книге оказался свой шифр. Что же это такое? Действительно, у него с Камио было много одинаковых книг. Возможно, Камио и Такако меняли книгу после каждой переписки, условившись, какая будет в следующий раз. Но в записке, которая была у него на руках, нигде не указан номер книги и вообще нет какого-либо указания на то, из какого тома шифр. Может, они заранее определили последовательность книг, поэтому номер и не был нужен, но все равно смысл такой схемы казался непонятным. И что еще более странно — как в таком случае можно забыть записку и не отослать ее?

Так и не поняв ничего, Ядзима отправился к новому владельцу книг.

Он попросил у него немного времени, чтобы разобраться с записками, и разложил перед собой десять книг из своей бывшей библиотеки. В некоторых был один листок, в других два или три — всего нашлось восемнадцать зашифрованных посланий.

Ядзима с головой погрузился в расшифровку.

За короткое время, которое ему понадобилось, он пролил больше слез, чем за всю жизнь до этого. Он был опустошен. До чего трогательными оказались послания. Автором записок была не Такако. Их погибшие дети, Акио и Вако, пользовались шифром для переписки.

Сообщения были бессвязными, но отголоски веселой жизни детей, сохранившиеся в посланиях, трогали до глубины души.

Переписка началась с наступлением лета — ни одной записки, датированной раньше июня, не нашлось.

«Я ушел в бассейн, 10 июня, 15:00».

Почерк был небрежным, крупным — рука Акио.

«Встретимся на обычном месте».

Тот же смысл, что и в записке, которую он нашел первой. Что это за место, интересно? Должно быть, какое-нибудь потрясающее секретное убежище где-нибудь в парке.

«Не говори маме про того щенка. 3 сентября, 19:30».

«Он лает, так что, даже если спрячем, она все равно найдет».

Про собаку было еще несколько посланий. Что, интересно, с ней в итоге случилось? В зашифрованных письмах об этом ничего не говорилось.

Откуда брат с сестрой узнали про подобный код? Дело происходило во время войны, поэтому, конечно, у них было много возможностей разузнать о разных шифрах.

Оба очень полюбили эту игру в зашифрованную переписку, так что и во время пожара, наверное, захватили книги с собой, убегая в бомбоубежище.

А чтобы придать игре правдоподобности и загадочности, пользовались не своими книгами, а толстыми томами из отцовской библиотеки, причем теми, что выглядели особенно сложными и заумными.

Сейчас то, что он принял эту записку за письмо Такако, казалось абсурдным. Но и теперь он не мог отделаться от мысли, что книга обладает собственной волей. Теперь, когда все сгорело в страшном пламени войны, листок с кодом вот так, случайно, попался на глаза отцу — что это, если не воля судьбы?

Может, это и нелепая мысль, но не скрывается ли в записках желание детей перемолвиться с отцом словом на прощание?

Ядзима ощутил, как его охватывает печальное умиротворение — даже большее, чем если бы им все же удалось найти останки детей.

Послания словно говорили ему, даруя утешение: «Мы теперь играем на небесах». Ему хотелось верить в это.

1948

Под сенью цветущей сакуры

(Перевод Валерии Хазовой)

Когда начинает цвести сакура, люди приносят алкоголь, едят данго[10], сидя под цветущими деревьями, и, опьяненные роскошью и великолепием цветов вишни, наслаждаются жизнью, вот только все это ложь. А ложь это потому, что люди, собравшись под цветущей сакурой, напиваются — их мучают отрыжка и рвота, а потом они затевают ссоры. В этом нет ничего особо удивительного еще со времен эпохи Эдо, однако в той же древности никто бы и не подумал о том, что отвратителен именно сам пейзаж и вид того, что находится под цветами сакуры. Если говорить о днях нынешних и о том, что видим под кронами цветущей вишни, то мы обычно акцентируем свое внимание на атмосфере шума и гама, который рождается из-за перепалок напившихся людей, однако абсолютно ужасен и вид самого места, даже если не учитывать присутствие людей. А ужасно само изображение того, что находится под кронами сакуры: если исключить фигуры, то даже в театре Но[11] есть такие сцены, где это обыгрывается — там мы можем увидеть матерей, чьих любимых детей украли, и эти несчастные, пытаясь их найти, возвращаются под сень японской вишни в полном цвету, сходя с ума; этих женщин преследуют галлюцинации — образ их чад, зарытых в опавшие цветочные лепестки. В конце концов эти женщины умирают от настигшего их безумия, погребенные под пологом из лепестков вишни.

Раньше, в древности, была дорога, ведущая через горный перевал Судзукатогэ, где путникам приходилось идти под сенью японской вишни. Все шло хорошо, пока не было цветов, однако с началом сезона цветения сакуры настроение всех путников, которые шли среди рощ сакуры, менялось. Они старались как можно быстрее покинуть эти места, и ноги сами несли их как можно скорее к лесу, где стояли зеленые деревья или хотя бы мертвые засохшие стволы. И если человек шел один, то все было, в общем-то, неплохо, потому что достаточно сломя голову убежать из-под крон сакуры, а затем можно с облегчением перевести дух, оказавшись среди нормальных деревьев, однако последствия для путешествующих парой путников были куда страшнее. Потому что резвость ног отличается у разных людей — кто-то неизбежно начинает отставать, и его товарищу приходится в панике бросать его, невзирая на безумные крики отчаяния, раздающиеся за спиной. Именно поэтому путники, до той поры бывшие в согласии и дружбе, переставали доверять друг другу, и их отношения портились, стоило им пройти по пути через перевал Судзукатогэ под сенью цветущей сакуры. Из-за этого путешественники специально стали выбирать другие обходные горные тропы, чтобы их путь не пролегал под этими деревьями, и через какое-то время рощи сакуры оставили этот некогда оживленный тракт один на один с безлюдной тишиной гор.

Через несколько лет после того, как тракт опустел, неподалеку от него в горах поселился разбойник. Это был жестокий и страшный мужчина, который мог выйти на большую дорогу и без всякой жалости раздеть догола человека и оставить его погибать в горах. Но даже такой человек, оказавшись под кронами сакуры, начал испытывать ужас и меняться. Почему-то он стал чувствовать страх и неприязнь к этим цветам, о чем в сердцах мог порой обмолвиться. Хоть под деревьями сакуры и не бывало движения воздуха, но всегда возникало такое ощущение, будто завывает рокочущий штормовой ветер. Однако этот ветер на самом деле был бесшумным. Слыша звук собственных шагов, путник чувствовал, как этот странный тихий, прохладный и недвижный ветер обволакивает его, и ему начинало казаться, что душа постепенно распадается, подобно сухим лепесткам, опадающим на землю с тихим шелестом. Поэтому становилось уже невозможно терпеть и хотелось бежать прочь, зажмурившись. Но бежать так было тяжело, ведь начинаешь врезаться в стволы деревьев, поэтому вновь открываешь глаза и паника моментально возвращается. Однако горный разбойник, как человек рассудительный и хладнокровный, не ведал подобных душевных терзаний и сожалений, и решил, что все это просто странно. «Можно отложить и до следующего года, — думал он. — Сейчас нет настроения размышлять об этом. Потом, уже в следующем году, как снова зацветет сакура, подумаю над этим», — решал он. И так было каждый год, пока не прошло с десяток с лишним лет, и в этом году он снова решил, что отложит раздумья о странностях сакуры до поры до времени. И нынешний год закончился так же, как и предыдущие.

Пока он над всем этим размышлял, его жертвой стала сначала одна благородная дама, а потом еще семь. Восьмую благородную даму он похитил на большой дороге, забрав также и вещи ее мужа, а его самого убил. Когда разбойник убивал мужа благородной дамы, ему в голову пришла мысль, что все это как-то странно. Обычно убийства не приносили ему никакого удовольствия, но в этот раз было по-другому. Мужчина не очень понимал, откуда взялось это необычное ощущение, но он не привык в чем-то себе отказывать, поэтому решил глубоко над этим не задумываться.

Поначалу разбойник не хотел убивать мужчину, а собирался, как обычно, снять с него все ценное и отпустить, но благородная дама была настолько прекрасна, что неожиданно он решил избавиться от ее мужа. Не только для него самого это стало неожиданностью, но и для женщины. Когда разбойник обернулся, она уставилась на него отсутствующим взглядом, оцепенев от страха. Когда он сказал, что с сегодняшнего дня она становится его женщиной, она лишь кивнула в знак согласия. Он подал ей руку и поднял с земли, однако оказалось, что она не в состоянии идти сама, и он приказал ей забраться ему на закорки. В начале пути разбойник нес женщину на спине легко, но когда они вышли на крутой склон, приказал ей слезть и идти самой, потому что нести ее стало опасно. Однако женщина лишь вцепилась в него покрепче, сказав, что ей не хочется слезать:

— Подумай сам: если эта крутая тропа доставляет сложности такому испытанному и опытному жителю гор, как ты, то как, по-твоему, удастся пройти по ней мне?

— Ну да, ну да, хорошо, — ответил разбойник, который пребывал в хорошем расположении духа, хотя было тяжело и он устал. — Но ты все-таки разок да слезь. Я сильный, мне не тяжело и отдых не нужен. А вот глаз на затылке у меня нет, так что слезь-ка с меня разок и дай посмотреть на твое красивенькое личико. Я же тебя с самого начала тащу на закорках, ничего тут не поделаешь, но я уже как-то умаялся.

— Нет-нет, — сказала женщина и покрепче вцепилась в его шею, — я впервые нахожусь в таком страшном месте и не могу успокоиться. Лучше поспеши скорее к своему дому и не останавливайся по дороге. А если обидишься и откажешься, то не стану я тебе женой. Если будешь заставлять меня мучиться в таком страшном месте, то я лучше откушу себе язык и умру.

— Ладно, ладно. Понятно. Так уж и быть, прислушаюсь к твоей просьбе, — ответил он ей.

Разбойник чувствовал себя необычайно счастливым и возбужденным, думая о том, как в будущем будет развлекаться с этой благородной дамой. Он хвастливо расправил плечи и повернулся раз вокруг себя, показывая женщине расположенные вокруг горы.

— Все горы, что только есть вокруг, — все мои, — сказал он, однако на женщину это не произвело сильного впечатления. Тогда он с неожиданной досадой продолжил:

— Ну хорошо. Все горы, что ты видишь, все деревья, все долины до самых облаков — они все мои.

— Поторопись уже. Мне совсем не хочется находиться тут, под всеми этими скалами и кручами.

— Ладно, ладно. Скоро уже придем ко мне домой и устроим пир горой.

— А ты не можешь поторопиться? Беги!

— Знаешь, здесь очень крутой склон, я бы и один не смог бежать по такой сложной местности.

— А ты ведь не был похож на труса. Что же я такое сотворила, какой бесполезной женщиной я стала? Э-эх, на кого мне положиться в этой жизни?

— Да что ты за дура! Смотри, какая тут крутая тропа.

— Боже, как же уныло и скучно. А ты уже устал.

— Да что за нелепица, по такой тропе даже олень не пробежит.

— Ой, кажется, ты запыхался, да и лицо какое-то зеленое, что ли.

— Ну, поначалу всегда тяжело, за что ни возьмись. Сейчас я соберусь и так быстро побегу, что у тебя дух захватит!

Однако разбойник вымотался под конец так, что, казалось, его тело просто развалится на кусочки от усталости. К тому времени, как они добрались до его жилища, у него потемнело в глазах, в ушах звенело и не было никаких сил, чтобы просто издать хоть какой-либо звук осипшим голосом. Из дома вышли семь украденных ранее женщин, чтобы встретить прибывших. Разбойник, как мог, расслабил затвердевшее, словно камень, тело и спустил женщину со спины.

Семь женщин были поражены красотой не виданной ими ранее дамы, а та в свою очередь с удивлением заметила, насколько эти женщины грязные и неопрятные. Среди них было несколько тех, которые раньше наверняка считались красавицами, но сейчас от их былой прелести не осталось и следа. Женщина в ужасе отпрянула от спины разбойника.

— Кто эти женщины?

— Это просто мои бывшие подруги, — в затруднении ответил мужчина. И хотя он, быстро оценив ситуацию, сразу добавил в свой ответ слово «бывшие», что в некотором роде было ему оправданием, но, так или иначе, такой ответ не удовлетворил женщину.

— Хм, это что, твои жены?

— Это только потому, что я не знал ранее таких красивых женщин, как ты.

— Убей эту женщину! — выкрикнула она, указав пальцем на самую прекрасную из несчастных.

— Слушай, может, мы не будем никого убивать, а они станут твоими служанками?

— Ты погубил моего мужа, а теперь не можешь избавиться от одной из своих жен, так? И несмотря на это, ты все равно хочешь, чтобы я стала твоей супругой?!

Сквозь плотно сжатые губы мужчина издал тяжелый стон. Разбойник одним махом убил ту женщину, на которую указала пальцем его новая пленница. Однако она не дала ему и секунды, чтобы перевести дух.

— Вот эту! Теперь вот эту, вот эту!

Мгновение он стоял в нерешительности, но потом без всяких церемоний разрубил шею следующей женщине. Упавшая с плеч голова еще не перестала подпрыгивать, катясь по земле, как вновь мелодичным колокольчиком прозвенел мягкий и чистый голос женщины, которая указала пальцем на новую жертву.

— Следующая она.

Та, на которую она указала, закрыла лицо обеими руками и издала истошный вопль отчаяния, разбойник занес меч над ее головой, а затем стремительно опустил его вниз. Оставшиеся женщины, не сговариваясь, одновременно встали и бросились наутек в четыре разные стороны врассыпную.

— Не дай никому уйти! Одна спряталась в зарослях! Еще одна рванула туда!

Мужчина в бешенстве ринулся в сторону горного леса, подняв над головой окровавленный меч. Только одна женщина не успела убежать, она сжалась от страха и не двигалась. Она была самой уродливой из всех, настоящая калека. Мужчина же настиг в лесу всех беглянок, не пощадив ни одной из них. Вернувшись, он небрежно замахнулся мечом на оставшуюся у дома женщину.

— Довольно! Эту можно оставить. Она станет моей прислугой.

— Давай я ее прикончу, пока есть возможность.

— Ты дурак? Я же сказала: не трогать ее!

— Хм, понятно. Твоя правда.

Мужчина отбросил окровавленный меч и рухнул на землю. Неожиданно на него накатила усталость, в глазах потемнело и навалилась такая тяжесть, как будто он врос в землю, на которой сидит. Тут он заметил, что вокруг повисла странная тишина. Его охватило будоражащее чувство страха, и когда он в беспокойстве оглянулся назад, то увидел, что женщина неподвижно стоит на месте с мрачным выражением лица. У него было такое чувство, что он оказался в ночном кошмаре. Потом его загипнотизировала красота этой женщины, которая притягивала и его взор, и саму душу. Тем не менее он пребывал в беспокойстве. Каком-то необъяснимом беспокойстве. Откуда оно взялось и чем было вызвано — этого он и сам понять не мог. Но его душа оказалась под властью необыкновенной красоты женщины, поэтому беспокойство, волнами накатывавшее на него, начало постепенно отступать.

Однако он подумал, что это чувство что-то сильно ему напоминало. Где-то когда-то нечто похожее он уже испытывал. Ах, ну да, конечно… Как только он осознал, что же это, он сильно удивился.

Рощи сакуры в период самого пышного цветения. Ощущения, которые испытываешь, когда проходишь под ними в этот момент, — вот на что похоже его чувство. Хотя чем именно похоже, не совсем понятно. И тем не менее что-то определенно роднило эти ощущения. Но так как это была лишь догадка, разбойник особо не беспокоился. Таким уж он был человеком.

Долгая зима в горах подходила к концу. Конечно, на верхушках гор и кое-где в долинах еще лежал снег, но уже появились первые предвестники наступающей весны и сезона цветов.

* * *

Женщина оказалась крайне капризной. Чем бы ее ни угощали и ни одаривали от чистого сердца, она все равно оставалась недовольной. Разбойник отправлялся в горы на охоту за птицей и оленем. И кабанину, и медвежатину к столу тоже доставлял. Хромая служанка же добывала коренья трав и побеги деревьев, весь день проводя в лесу. Однако женщина не выказывала никакого удовлетворения.

— Ты собираешься каждый день кормить меня этим?

— Но ведь это же отменное угощение. Раньше ты ела такую еду, дай бог, раз в десять дней.

— Для такого горного бродяги, как ты, эта еда, возможно, и сойдет, а мне кусок в горло не лезет. В подобной глуши ужасно длинные тоскливые ночи, когда только и слышно совиное уханье. Одной едой, пусть она и не уступает столичной, ты не отделаешься. Столичная жизнь, какова она?.. Как я, отрезанная от этой жизни, страдаю — ты даже себе и представить не можешь. Ты отнял у меня ту жизнь, а взамен дал еды да совиное уханье и воронье карканье по ночам. И даже не считаешь это чем-то постыдным или ужасным.

Но мужчина действительно не мог понять обоснованность подобных упреков. Просто потому, что он не знал, что из себя представляет эта самая столичная жизнь. Даже не мог предположить. Ему не приходило в голову, что той жизни, что он ведет, тому счастью, что испытывает, может не хватать чего-то еще. Его ставили в тупик постоянные недовольство и сетования женщины, и он продолжал мучиться из-за ее раздражительности, так как не понимал, как можно разрешить эту ситуацию.

Он не мог припомнить, скольких столичных путешественников уже убил, но все они были богачами и имели при себе роскошные драгоценности, поэтому он и выбирал их в качестве жертв, а если при себе у путников не имелось ничего стоящего, то это были какие-то крестьяне или просто нищие провинциалы. То есть все знания разбойника о столице ограничивались тем, что там живут люди при достатке, владеющие множеством дорогих и роскошных вещей. И ему вполне хватало этих знаний и такого понимания порядка вещей. Ему даже не нужно было утруждать себя мыслями о том, в какой стороне света находится столица.

Женщина очень ценила и берегла свои гребни, шпильки и украшения для волос кандзаси, румяна и помаду. Стоило ему лишь едва заметно запачкать одежды своими грязными или измазанными кровью горных зверей руками, как она немедля начинала отчитывать его за это. И правда, одежда для нее была жизненно важна, и она отдавала все силы, чтобы ее беречь, поэтому заставляла разбойника быть аккуратным со всеми вещами в их владении и наказывала ему содержать дом в порядке и регулярно ремонтировать, если появлялась необходимость. Одного комплекта одежды вроде косодэ[12] и шнурка хосохимо, чтобы подпоясаться, было недостаточно. Требовалось бессчетное количество такой одежды и шнурков, многие из которых потом шли на выброс, если случалось завязать их в слишком причудливой манере. Также нужно было множество украшений, подходящих друг к другу, чтобы создать всего один эффектный и завершенный образ. Мужчина взирал на все это с большим удивлением, а потом издавал благоговейный вздох восхищения. Он был уже согласен на все, полностью отдался этим, как ему казалось, магии и колдовству, когда для создания одного красивого образа использовались какие-то отдельные фрагменты и вещички, которые сами по себе не имели никакой ценности, но, соединенные вместе, рождали красоту. Потом их можно было использовать вновь по отдельности, поэтому он соглашался помогать дополнять эту красоту.

Мужчина рубил горные деревья, а потом по приказу женщины изготавливал из них всевозможные вещицы. Сначала сами вещицы, а потом другие детали, которые использовались для них. При этом, пока он их делал, не особенно понимал, что именно мастерит. Например, кодза — маленький раскладной стульчик. В ясную погоду женщина выносила его на улицу, садилась на него и, смежив веки, коротала время в тени деревьев. Дома она делала то же самое — садилась в кресло-корзинку с подлокотниками и погружалась глубоко в свои мысли, что мужчине казалось крайне загадочным, чарующим и одновременно до невозможности соблазнительным. Для него это было сродни настоящему колдовству, которое взаправду творилось на его глазах и которому он сам оказывался причастен, и он испытывал небывалое чувство благоговения и восхищения к результатам этой волшбы.

Хромая служанка каждое утро приводила в порядок и расчесывала длинные черные волосы женщины. Для этого мужчина ходил к особенно далекому горному потоку за чистейшей водой и потом хранил в памяти эти моменты тяжелого труда, которому он придавал большое значение. Ему страстно хотелось самому стать частью этой колдовской силы. Как-то раз он даже хотел своими руками расчесать черные волосы женщины, но она его отчитала и сбросила его грубые руки, сочтя их неподходящими. Он же, как ребенок, в смущении отдернул их и подумал, что это подобно стремлению к несбыточной мечте — не иметь возможности приобщиться к рождению образа такой красоты, когда наводят лоск на волосы, потом заплетают их, умывают лицо и так далее.

— Эка невидаль… — промолвил он, вертя в руках узорчатый гребень и украшенную шпильку. Еще недавно он не видел в этих вещицах никакого смысла и ценности, а теперь полностью принял суть гармонии и связи между вещами, понял смысл украшений. Постиг он и колдовство. Колдовство — это душа вещей. Внутри каждой вещи заключена душа.

— А ну не тереби их! Вот зачем как будто специально каждый день лезешь своими руками…

— Потому что это удивительно…

— Что удивительно?

— Да так ведь и не скажешь что, — смутился мужчина. Для него это было удивительно, но понять, чему именно он поражался, до конца не мог.

А еще в сердце мужчины поселился страх перед столицей. Нет, этот страх был не сродни боязни чего-то, а скорее беспокойством или стыдом за то, что он чего-то не понимал. Страх больше походил на чувство позора, что испытывает мудрец, когда ему задают вопрос, на который у него нет ответа. Когда женщина произносила слово «столица», его сердце замирало. Однако, поскольку он никогда ничего не боялся, его душе в принципе не было знакомо чувство страха и стыда. Поэтому в конечном итоге он стал испытывать к столице одну лишь неприязнь.

Не счесть, сколько сотен, сколько тысяч путников из столицы он ограбил, и никогда не встречал достойного сопротивления, поэтому жаловаться ему было не на что. Как он ни старался, не мог припомнить, чтобы кто-то был способен перехитрить его или ранить. И когда он думал об этом, испытывал гордость и удовлетворение. Он противопоставлял красоте женщины свою силу. Полностью осознавая, какой силой обладает, он также понимал, что является достаточно безрассудным, если не сказать бесшабашным, человеком. Однако даже эту горячность он не считал по-настоящему серьезным недостатком, которого стоит чураться. В целом можно сказать, что он был достаточно самонадеянным.

— Противники-то в столице есть достойные?

— Там есть самураи, вооруженные луками.

— Пф-ф. Я из лука могу подбить воробья на другом конце долины. В столице, наверное, нет таких твердокожих людей, которых нельзя было бы разрубить мечом…

— Там есть самураи в доспехах.

— Разрубит ли меч доспехи?

— Нет.

— Я могу завалить и кабана, и медведя!

— Да, ты действительно очень сильный, поэтому отправляйся со мной в столицу. С твоими возможностями я украшу собой и своими вещами столичный мир, и если у нас получится хорошенько развлечься, как я планирую, то, значит, ты правда могучий мужчина.

— Даже не сомневайся.

Мужчина решил отправиться в столицу. Он рассчитывал помочь женщине не более чем за три дня собрать все ее вещи для переезда: украшения, шпильки, румяна, одежды, зеркала и прочее. Ничто его не тревожило, но одна вещь все-таки вызывала беспокойство, хотя она не имела отношения к столице и грядущей поездке.

Рощи сакуры.

Через два-три дня они должны полностью расцвести. Но в этом году он был полон решимости. Во время самого пышного цветения он собирался провести время в тени деревьев, сидя неподвижно и никуда не уходя. Каждый день он тайком ходил в рощи сакуры, чтобы проверить, насколько уже набухли почки на деревьях. Он сказал женщине, которая торопилась с отправлением, что они выйдут в путь через три дня.

— Наверное, ты устал от приготовлений… — сказала женщина, пожав плечами. — Не дразни меня. Я уже слышу зов столицы.

— Просто я дал обещание.

— Ты? Кому ты мог дать обещание в этой горной глуши?

— Никому, но это не значит, что обещания нет.

— Как интересно. Ты говоришь, что никому его не давал, но все равно должен сдержать?

Мужчина больше не мог врать.

— Сакура цветет.

— То есть ты дал обещание сакуре?

— Из-за того что сакура цветет, мы можем отправиться только тогда, когда я прослежу за ней.

— Что это все значит?

— Дело в том, что нам придется идти под сенью цветущей сакуры.

— И почему мы должны ждать, пока ты будешь смотреть на нее?

— Потому что она цветет.

— Цветет, и что дальше?

— В рощах сакуры очень холодно из-за ветра.

— В рощах дует ветер?..

— Ну да…

— Под деревьями?

Мужчина почувствовал себя будто в ловушке и понял, что окончательно запутался.

— Я хочу пойти с тобой.

— Нельзя, — решительно ответил он. — В это время там можно находиться только одному.

Женщина горько усмехнулась. Мужчина впервые видел, как кто-то так усмехается. До этого момента он не знал, что бывают такие ядовитые и злобные улыбки. Причем он не мыслил об этом именно так: что усмешка была «ядовитой» или «злобной». Для него она была скорее как меч, который может разрубить его, а может и не разрубить. Именно такое сравнение, казалось, впечаталось ему в голову. Словно лезвие меча разрубало его голову на куски каждый раз, когда он вспоминал эту насмешку. И мужчина понял, что это не тот меч, с которым он сможет справиться.

Наступил третий день. Он тайком ушел из дома. Сакура была в полном цвету. Когда он сделал первый шаг, он вспомнил усмешку женщины. С небывалой до настоящей поры остротой она буквально разрывала ему голову. Только от одних этих мыслей он уже пребывал в смятении. Под деревьями на него неожиданно как будто со всех сторон накатились волны холода, которые пронизывали насквозь его тело, а внезапный ветер, как ураган, дующий отовсюду, заставлял его дрожать. Он закричал. Помчался прочь Сколько бежал, он и сам не знал. Он плакал, молился метался, он просто спасался бегством. А потом, когда понял, что покинул рощи сакуры, почувствовал себя так, будто пробудился ото сна. Только это был не сон: по его телу растекалась боль, и он никак не мог перевести дыхание.

* * *

Мужчина, женщина и хромая служанка начали жить в столице. Каждую ночь мужчина по указанию женщины пробирался в чужие дома и выносил оттуда одежды, драгоценные камни, украшения, но только этого ей было недостаточно. То, что она действительно хотела получить, — это головы людей, которые жили в этих домах.

Мужчина собрал несколько десятков голов из разных усадеб. Они были выложены по периметру комнаты в отдельных ящиках, некоторые были подвешены на веревке. Мужчина считал, что голов слишком много, и он начал путаться, какая кому принадлежала, а вот женщина, напротив, точно помнила каждую из них. Она узнавала их, даже когда выпадали волосы, сгнившая плоть отваливалась и проступали белые кости. Если мужчина или служанка самовольно переставляли одну из голов, женщина приходила в ярость. Она строго поясняла, из какой семьи был человек, где жил и где голова должна лежать.

Каждый день женщина играла с головами. Голова в сопровождении вассала выходит на прогулку. Голова из одной семьи приходит в гости к семье другой головы. Головы любят друг друга. Женская голова бросает мужскую, или мужская голова отвергает женскую, а та плачет.

Голова благородной девушки оказывается обманутой головой императорского советника, которая прокрадывается в безлунную ночь в ее покои, притворяясь головой возлюбленного, и вступает с головой девушки в интимную связь. Однако после этого голова девушки замечает подмену, но вместо того чтобы возненавидеть голову императорского советника, плачет над своей печальной участью и решает постричься в монахини. Затем голова советника прокрадывается в женский монастырь и бесчестит голову девушки, из-за чего она решает покончить жизнь самоубийством, но после увещеваний, нашептанных головой советника, сбегает из монастыря в родную деревню головы советника, где становится его пленницей и начинает отращивать волосы. Что голова девушки, что голова советника уже не имеют волос, сгнившую плоть местами сожрали опарыши, оголив кости черепа. Две головы устраивают пьяную вечеринку и предаются любви, зубы с сухим клацаньем сцепляются, изображая поцелуй, сгнившая плоть с чмоканьем прилипает, носы вваливаются, а глазные яблоки выпадают из орбит.

Каждый раз, когда головы сталкиваются друг с другом, они деформируются и ломаются, отчего женщина в приступе истинного наслаждения заливается громким серебристым смехом.

— Ты только глянь, какие вкусные щечки, ну, съешь их! И ее горло тоже можно съесть. Откуси кусочек от глаза. Или давай высосем их, как желток. Да, вот так, можно полизать. Какая вкуснятина. Смотри-ка, чтобы ничего не осталось! Ешь все! — сотрясалась женщина от смеха. Громкого переливчатого смеха, который похож на звон тонкого фарфора при легком ударе.

Была и голова буддийского монаха. Женщина ее ненавидела. В играх этой голове всегда доставалась самая незавидная роль: ее ненавидели, убивали, приговаривали к казни. Когда голову монаха увольняли, то у нее сначала «отрастали» волосы, а потом они сгнивали и осыпались, оголяя белый череп. После чего женщина отдавала приказ принести ей голову другого монаха. Новая голова еще сохраняла на себе отпечаток молодости и красоты юных лет. Радуясь, женщина клала голову на полку, двигала ее челюстями, щипала пару раз, но вскоре и та ей наскучивала.

— Хочу более толстую и уродливую голову! — приказала женщина. Мужчине пришлось постараться, и в конце концов он притащил связку из пяти голов. Одна из них принадлежала старому хромому монаху с толстыми щеками, жирными бровями и с как будто прилепленным к лицу несуразным носом. Была голова монаха с торчащими, как у лошади, ушами, а еще одна — с крайне покорным выражением лица. Однако женщине по душе пришлась лишь одна из всех. Это была голова монаха лет пятидесяти, напоминавшего долговязого демона из крестьянских баек, — крайне уродливого мужчины с опущенными уголками глаз, отвисшими щеками, с языком настолько толстым, что под его тяжестью открывался рот. В общем, это была очень некрасивая и неаккуратная голова. Женщина надавила на опущенные уголки глаз кончиками пальцев обеих рук, подняла их и покрутила, потом вставила в ноздри две палочки, выгнула уголки в обратную сторону и сдвинула их. Затем прижала голову к себе так, чтобы язык вывалился в ложбинку груди, и сделала вид, что монах ее лижет, после чего разразилась громким смехом. Но и эта голова ей быстро надоела.

Еще была голова красивой девушки. Умиротворенная, светлая голова благородного происхождения. Это детское, в общем-то, лицо каким-то странным образом казалось взрослым, и если хорошенько приглядеться к закрытым векам, на нем виднелись одновременно грустные, веселые и не по годам взрослые мысли. На этом лице была запечатлена какая-то печать жизненной тоски рано повзрослевшего человека. Женщина нянчилась с этой головой, как если бы это была ее собственная дочь. Расчесывала ее длинные черные волосы, наносила на лицо косметику. Заботилась о ней и так и эдак, и ее лицо озарялось добротой, будто вобрав в себя все цветочные ароматы.

Для головы этой благородной девушки потребовалась подходящая голова одного молодого благородного юноши. О ней женщина тоже заботилась, и ухаживала за ней с помощью косметики, и обе эти головы использовала для игр в безумную всепоглощающую любовь. Они злились друг на друга, ненавидели, спорили, обманывали, грустили, а когда их чувства вспыхивали с новой силой, огонь любви одного передавался другому, и тогда, казалось, от этого бушующего пламени может сгореть дотла все, к чему оно прикасалось. Но им помешали грязные головы злобного самурая, похотливого мещанина и падшего монаха, которые до смерти избили голову благородного юноши, а потом со всех сторон накинулись на голову девушки. На нее налипали кусочки сгнившей плоти атаковавших, ее драли зубами, больше похожими на звериные клыки, отгрызли кончик носа и выдрали волосы. После этого женщина проделала в голове девушки дырочки, прорезала кинжалом и выскоблила часть мяса так, что получилась самая уродливая голова, какую только можно себе представить. После чего отбросила ее прочь.

Мужчина ненавидел столицу. Как только он привык к этому необычному городу, у него осталось лишь чувство отторжения по отношению к нему. Он одевался в простую одежду, как и все, и выходил на улицы города. Днем нельзя было доставать меч. Ему приходилось ходить на рынок и расплачиваться деньгами за выпивку в питейных, где засиживались уличные путаны. Над ним издевались городские торговцы. Над ним насмехались все, даже крестьянки и их дети, приносившие на продажу овощи. Над ним смеялись даже уличные путаны. В столице середину улицы всегда занимала аристократия, предпочитавшая передвигаться на повозках, запряженных волами. Их сопровождали вассалы с красными от выпивки лицами, одетые в дорогие одежды суйканы и ходившие с крайне самодовольным видом. В городе, на дороге и в прихрамовом дворике — всюду его называли не иначе как дураком, тугодумом или болваном. Несмотря на все это, он совершенно не злился.

От чего он действительно страдал, так это от скуки. Общаться с людьми было настоящей тоской — устало думал он порой. Они казались ему слишком шумными. Когда по улице идет большой пес, то мелкие шавки начинают на него тявкать. Он как раз и был этим большим псом, на которого все огрызаются. А еще он ненавидел препираться, обижаться и предаваться раздумьям. «Горные звери и птицы, реки и леса — они так не докучали мне», — с тоской думал мужчина.

— Скучное место эта ваша столица, — жаловался он хромой прислужнице. — Не думаешь о том, чтобы вернуться в горы?

— Мне так не кажется, — отвечала ему она. Весь день служанка занималась тем, что стряпала, стирала белье, общалась с местным людом.

— В столице можно пообщаться с разными людьми, поэтому я и не скучаю, а вот в горах мне, наоборот, было тоскливо, и я их ненавидела.

— Тебе что, не становится скучно от всей этой болтовни?

— Конечно, нет. Да кто угодно не заскучает, если будет общаться с другими. А ты ни с кем не общаешься, вот тебе и тоскливо.

— Сильно в этом сомневаюсь. Когда болтаю, тогда и становится скучно, поэтому я и не занимаюсь этим.

— Все же попробуй еще разок поболтать — уверена, скука пройдет.

— И о чем же?

— Да о чем угодно.

— Как-то мне неохота, — раздраженно ответил он и зевнул.

Около столицы тоже были горы, но на их вершинах располагались храмы, хижины отшельников и множество жилищ простого люда. С гор была хорошо видна столица. «Как же много там домов и как много грязи», — думал мужчина.

Днем он практически полностью забывал, как каждую ночь убивал людей. Просто потому, что убийства он тоже считал скучным делом. Ничто его не интересовало. Он взмахивал мечом — и голова скатывалась с плеч. Головы были мягкие, практически не чувствовалась твердость кости — почти то же самое, что рубить редьку дайкон. Только они были неожиданно тяжелыми.

Ему казалось, что он отчасти понимает чувства женщины. В одном из буддийских храмов монах от отчаяния начал звонить в большой колокол. «Какой же он дурак, — думал мужчина. — Зачем он начал это делать — непонятно. Хотя, если бы пришлось жить, каждый день сталкиваясь с такими типами, то, может, и я бы развлекался так же».

Однако прихотям женщины не было конца, и они ему тоже уже надоели. Ее желания, если можно так выразиться, были подобны птице, которая носилась по небу без всякого отдыха. Такие птички не знают усталости. Словно ветер, они разрезают воздух и могут бесконечно парить в небе, наслаждаясь полетом.

А вот сам мужчина был абсолютно обыкновенной птицей. Он мог порхать с ветки на ветку, иногда парить над долиной, в общем, он скорее походил на сову, которая предпочитала дремать на суку. Вот такой птицей он себе казался. У него было здоровое тело, полное жизни и движения, быстрые реакции и прочее. Но он был очень тяжел на подъем. Для него полет без отдыха и передышки становился делом немыслимым.

Мужчина вглядывался в столичное небо с вершины горы. Его напрямик разрезала одна птичка. Небо то светлело днем, то темнело ночью, и так снова и снова — это была бесконечная череда тьмы и света. В этой жизни нет ничего, кроме бесконечных тьмы и света, но мужчина не мог принять их бесконечность. День, еще день, а потом еще один он размышлял об этой непрекращающейся смене света и тьмы, и у него раскалывалась голова. Это нельзя было назвать усталостью от раздумий, скорее муками раздумий.

Когда он вернулся домой, женщина развлекала себя игрой с головами. Увидев его, она застыла в ожидании.

— Сегодня ночью принеси мне голову уличной проститутки. Это должна быть голова необыкновенной красоты. Она будет у меня танцевать и петь самые модные песни.

Мужчина попытался вспомнить бесконечную игру света и тьмы, за которой он наблюдал с вершины горы. В этой комнате должно было быть небо с бесконечной и вечной сменой тьмы и света, но он уже не мог вспомнить, как это было. И женщина уже являлась не птицей, а, как всегда, неизменно красивой женщиной. Тем не менее он ответил:

— Мне не хочется.

Женщина удивилась, но, в конце концов, рассмеялась в ответ:

— Ой-ой! Да ты никак струсил. Ты тоже обыкновенный слабак.

— Нет, я не боюсь.

— В чем же дело?

— У этого нет конца, поэтому мне надоело.

— Как странно. У всего, чего угодно, нет конца. Каждый день ты ешь, у этого ведь тоже нет конца? Каждый день ты спишь, и это неизменно, так ведь?

— Это другое.

— И в чем же разница?

Он затруднился ответить, но знал: это было другое. Он не хотел, чтобы женщина его переубеждала, поэтому вышел на улицу.

— Захвати с собой голову проститутки! — прозвучал у него за спиной голос женщины, но он не стал отвечать.

Вечерело. Мужчина вновь забрался на вершину горы, но неба уже не было видно. В следующее мгновение он подумал, что небо должно рухнуть. Оно рухнет. Он мучился так, будто свернул себе шею. Нужно убить женщину.

Можно остановить эту бесконечную смену небесного света и тьмы, если убить женщину. И тогда небо рухнет. Он перевел дух. Вдруг в его сердце раскрылась дыра и из его груди вылетел призрак птицы и растворился во тьме.

«Эта женщина — я? А та птица, которая напрямик разрезала бесконечное небо, — это был я сам? — гадал он. — Если убью женщину, то убью ли я сам себя? О чем я вообще думаю?»

И зачем нужно обрушивать небо, тоже стало непонятно. Было почти невозможным ухватить все эти мысли. А потом, когда мысли отступили, единственное, что осталось, — боль. Рассветало. У него не было мужества, чтобы вернуться домой, к женщине, поэтому он еще несколько дней скитался по горам.

Однажды утром он проснулся и понял, что спал под цветами сакуры. То было одиноко стоящее дерево в полном цвету. В удивлении он вскочил на ноги, но не для того, чтобы убежать прочь. Наверное, он остался под деревом потому, что оно было одно. Неожиданно он начал вспоминать деревья сакуры на горном перевале Судзукатогэ. Те пышно цветущие горные вишни ничем не отличались от этого дерева. В порыве ностальгии он погрузился глубоко в собственные воспоминания.

Возвращаться в горы… Надо возвращаться в горы… Как он мог забыть о такой простой вещи? И почему он вообще думал о всякой чепухе, вроде того, что должен обрушить небо? Он почувствовал себя так, будто очнулся от дурного сна. Это были спасительные мысли. Доселе забытое чувство, разбуженное ароматом ранней весны в горах, неожиданно охватило его и заставило понять свою ошибку.

Он вернулся к женщине. Она с радостью встретила его:

— Куда же ты запропастился? Извини, что изводила тебя теми несправедливыми словами. Но пойми, пожалуйста, грусть моего одиночества после того, как ты ушел.

Впервые женщина была такой доброй с ним. У мужчины заболело в груди. Еще чуть-чуть, и, кажется, его решительность совсем испарится. Однако ему удалось собраться с духом:

— Я решил вернуться в горы.

— Ты оставляешь меня?! Как такая жестокая и ужасная мысль могла прийти тебе в голову? — Ее глаза горели пламенем гнева, а на лице отразилась горечь. — Когда ты успел стать таким бессердечным?!

— Да просто я ненавижу столицу.

— Даже если я рядом с тобой?

— Я больше не хочу тут жить.

— Но я же здесь! То есть теперь ты ненавидишь и меня? Пока ты где-то пропадал, я только о тебе и думала! — В ее глазах застыли слезы. Такое случилось впервые. С ее лица исчезло и выражение гнева. На нем осталась только боль от пережитой жестокости.

— Но ты ведь не можешь жить нигде, кроме столицы. А я могу жить только в горах.

— Я без тебя не выживу. Ты не понимаешь…

— Говорю тебе: я могу жить только в горах.

— Если ты вернешься туда, я последую за тобой! Я и дня не смогу прожить в разлуке с тобой.

Из ее глаз потекли слезы. Она прижала лицо к груди мужчины и заливала ее горячими слезами. И в самом деле, женщина больше не могла жить без него. Головы стали для нее смыслом жизни. А кроме него, не было никого, кто мог бы их для нее доставать. Он стал частью женщины. Она не могла его потерять. Она была уверена, что ей удастся потом еще раз заманить его в столицу, когда на него нахлынут воспоминания.

— Но сможешь ли ты жить в горах?

— С тобой я смогу жить где угодно!

— Но в горах не будет желанных тобой голов.

— Если выбирать между тобой и ними, то я предпочту тебя.

Ему казалось, что он спит. Он был так рад, что ему не верилось в происходящее. Он даже во сне не мог себе представить, что попросит ее об этом.

В его груди вспыхнула надежда. Она появилась так неожиданно, и все его тяжелые мысли ушли куда-то на второй план. Он уже и забыл о том, какой женщина была неласковой до вчерашнего дня. Для него существовали только настоящий момент и завтра.

Двое немедленно отправились в путь. Они решили оставить хромую служанку в городе. Перед уходом женщина подозвала служанку и прошептала ей, чтобы та ждала их, потому что они возвращаются в горы только на время.

* * *

Перед глазами выросли силуэты древних гор — а значит до дома уже рукой подать. Добираться решили по старой тропе, по которой перестали ходить люди и которая уже практически исчезла. Остались только деревья и горные склоны. Если идти по этой тропе, то придется пересечь рощи сакуры.

— Посади меня на спину, мне не пройти по этому горному бездорожью.

— Да, конечно.

Мужчина легко усадил женщину себе на спину. Он вспомнил тот день, когда впервые заполучил ее: тогда он тоже взбирался по горной тропе со стороны перевала, усадив женщину себе на закорки. То был счастливый день, и сегодняшний ему под стать.

— В тот день, когда я впервые встретила тебя, ты тоже тащил меня на себе, — предавшись воспоминаниям, сказала женщина.

— Я тоже сейчас это вспоминал, — радостно рассмеялся мужчина. — Смотри-ка, уже видно. Вот это все — мои горы. Эти горы до самых облаков со всеми долинами, деревьями и птицами — мои. Как же хорошо в горах. А не пробежаться ли? В столице я такого не делал.

— В тот первый день я заставляла тебя бежать со мной на спине.

— И вправду. Ну и устал же я тогда, и голова кружилась.

Мужчина не забыл о цветущих рощах сакуры, но что могло случиться в такой счастливый день? Он не боялся.

Вскоре ему стал виден лес японской вишни. Без сомнения, сейчас сакуры все в цвету. Землю устилали сорванные ветром лепестки. Откуда же, интересно, они упали? Проследив за летящим вниз лепестком, он посмотрел вверх и восхитился картиной, которую увидел над своей головой: распустившиеся повсюду цветочные гирлянды сакуры.

Мужчина зашел под сень цветущих вишен. Впереди было темно, и постепенно становилось холодно. Неожиданно он заметил, что рука женщины становится все холоднее.

Внезапно ему стало не по себе. И тут до него дошло. Он понял, что она — демон. Неожиданно вокруг него стал закручиваться холодный ветер. К его спине всем телом намертво прилипла большущая старуха с фиолетовым лицом. Ее рот был разрезан до самых ушей, а вьющиеся волосы оказались зеленого цвета. Мужчина побежал. Он пытался скинуть ее с себя. С невероятной силой демон сдавил ему рукой горло. У него потемнело в глазах, все было как в тумане. Собрав всю свою силу, он ослабил хватку демона. Как только ему удалось просунуть руку в образовавшийся между ними зазор и дернуть демона за загривок, тот скользнул по его спине и тяжело упал вниз. Теперь мужчина сам ухватился за чудище. Он сжал демону шею. А когда пришел в себя, понял, что женщина, чье горло он сжимает, уже не дышит.

Глаза ему будто заволокло дымкой. Он попытался открыть их шире, чтобы зрение вернулось, но ничего не вышло. Когда его взгляд наконец прояснился, он обнаружил, что чудища, которого он придушил, уже нет, а перед ним лежит только труп женщины.

У него перехватило дыхание. В один миг его покинули все силы и улетучились всякие мысли. На трупе женщины уже лежало несколько опавших лепестков сакуры. Он тряс женщину. Звал. Обнимал. Все было напрасно. Он громко разрыдался. Кажется, с того момента, как он начал жить в этих горах, и до сегодняшнего дня он ни разу не плакал. Когда через некоторое время он пришел в себя, его спину уже покрыли белые лепестки цветов.

Это происходило прямо в глубине рощи сакуры. В ее самой отдаленной части, со всех сторон скрытой цветами. Исчезли страх и беспокойство, которые были днем. Исчез и холодный ветер, дувший до того отовсюду. В густой тени деревьев в полной тишине лишь опадали один за другим лепестки сакуры. Мужчина впервые сидел под деревьями сакуры, когда они в пышном цвету. И он сможет сидеть здесь, сколько захочет, потому что ему больше нет нужды куда-либо возвращаться.

Никто не поймет сейчас секрета, что кроется под сенью сакуры, когда она в полном цвету. И не познает, что такое одиночество. Сейчас мужчине был неведом страх одиночества, потому что он сам стал им.

Он впервые оглянулся по сторонам. Над головой были цветы. А под ними — бесконечный полумрак. Тихо опадали лепестки. Были только они. Больше нет никаких секретов, кроме этого.

Спустя какое-то время он почувствовал что-то теплое. И понял, что это была грусть в его собственном сердце. Окутанному прохладным воздухом и окруженному цветами, ему понемногу становилось понятно, что это за росток теплоты внутри.

Он решил взять немного лепестков, лежащих на лице женщины. В тот момент, когда его рука вот-вот должна была коснуться ее лица, ему показалось, что что-то произошло. В этот миг он осознал, что под его рукой остались лишь опавшие лепестки сакуры, а женщина исчезла. А потом и его рука, с которой он хотел их смахнуть, и все его тело тоже исчезли. Остались только лепестки цветов и холодный воздух.

1947

Идиотка

(Перевод Анны Слащёвой)

В доме обитали люди, свиньи, собаки, курицы и утка, но никакой разницы ни в еде, ни в быте у них не было. На нижнем этаже покосившейся, как сарай, постройки жили хозяева — муж с женой, а на чердаке снимали комнату мать с дочкой, молодой девушкой, беременной непонятно от кого.

Комната, которую снимал Идзава, находилась в отделенном от дома сарае. Ему сказали, что когда-то давно там лежал больной туберкулезом сын семейства. Впрочем, этот сарай не был бы слишком роскошным и для больной туберкулезом свиньи. Но все же чулан, туалет и стенной шкаф там имелись.

Хозяева, муж с женой, работали портными, обучали жителей квартала шитью (поэтому больного туберкулезом сына и поместили в сарай) и входили в соседскую ассоциацию[13]. Девушка, которая снимала комнату на чердаке, раньше тоже работала в конторе соседской ассоциации и ночевала там же. Поговаривали, что она, не выделяя никого, завела отношения со всеми членами ассоциации, за исключением директора и портного (всего десять человек), и забеременела от кого-то из них. Дело уладили, взяв со всех членов совета подписку, что они будут обеспечивать девушку. Но говорят ведь, что «в мире все пригодится», — так что один из них, владелец лавки тофу, стал тайком пробираться на чердак, где нашла пристанище беременная девушка, и она сделалась его любовницей. Когда остальные прознали об этом, то сразу же заявили, что теперь все ежемесячные расходы должен покрывать владелец лавки тофу; платить (по 5 иен с человека) отказались семь или восемь человек, среди которых были зеленщик, часовщик, рантье и еще хозяева каких-то лавок — и девушка до сих пор топала ногами от злости.

У девушки был крупный рот и большие глаза навыкате, но, несмотря на это, она казалась страшно худой. Она ненавидела утку и хотела отдавать остатки еды курице, однако утка подкрадывалась к ней и вырывала еду, поэтому каждый день девушка со злости гонялась за ней. Во время бега ее странно вытянутая фигура с огромными выпирающими животом и задом тоже походила на утиную.

В конце той же улочки была табачная лавка, которую держала напомаженная пожилая женщина пятидесяти пяти лет от роду. Говорили, что она спровадила уже семерых или восьмерых любовников и мучительно выбирала, кто станет следующим — то ли буддийский монах средних лет, то ли какой-то лавочник, тоже средних лет. А еще говорили, что она продает сигареты поштучно (по цене черного рынка) молодым людям, которые заходят в лавку с черного хода. Когда портной спрашивал: «Господин (Идзава), может, зайдете к ней в лавку с черного хода?» Идзава отвечал, что у него особый рацион по месту работы и поэтому он обойдется без табачницы.

Кстати, наискосок от пункта выдачи риса жила вдова, у которой были небольшие денежные накопления. Ее старший сын (рабочий) и дочь на самом деле жили как муж и жена. Вдова считала, что это экономно, и смотрела на их отношения сквозь пальцы, пока сын не обзавелся женщиной. Тогда появилась необходимость куда-то пристроить дочь. Но когда ее решили выдать замуж за мужчину лет пятидесяти или шестидесяти, дальнего родственника, та приняла крысиный яд. Выпив его, она пошла к портным (туда, где снимал жилье Идзава) на урок, где ей стало плохо и она вскоре умерла. Районный доктор написал в свидетельстве о смерти «Причина: паралич сердца». Так дело и замяли. «Что? Какой врач выпишет такое свидетельство?» — пораженно спросил Идзава у портного, но тот лишь удивленно переспросил: «Хотите сказать, что не везде так делают?»

Рядом теснились дешевые апартаменты, где часть комнат занимали чьи-то любовницы и проститутки. Детей у них не было, и вдобавок они держали комнаты в чистоте и порядке, поэтому администраторы их любили и совсем не задавались вопросами об их беспорядочной и аморальной жизни. Более половины комнат в апартаментах служили общежитием для работниц военных производств, и там жили отряды девушек-волонтеров[14], любовница такого-то из такого-то департамента, военная жена начальника отдела (его законная супруга находилась в эвакуации), пассия директора и беременные девушки-волонтеры, которые не ходили на работу, но получали зарплату. Объектом зависти среди них служила жившая отдельно содержанка, которая получала 500 иен. Рядом с бродягой из Маньчжурии, который хвастался, что убивал за деньги (его младшая сестра училась у портного), жили массажист и мастер «школы карманников портного Гиндзи»[15], за ними — второй лейтенант флота, который каждый день ел рыбу, пил кофе, открывал консервы и хлестал алкоголь. У него было прекрасное зацементированное бомбоубежище, роскошнее даже, чем его жилье, хотя в этом районе совсем нельзя было построить бомбоубежище, потому что если прокопать землю хотя бы на тридцать сантиметров, то появлялась вода. Далее по пути Идзавы на работу стояла лавка мелочей (двухэтажный деревянный дом), которая в войну закрылась из-за отсутствия товаров. На втором этаже находился игорный притон, и его хозяин держал несколько «народных кабаков»[16], каждый день напивался допьяна и гневно смотрел на людей, которые выстраивались перед ними в очереди.

После университета Идзава сначала стал журналистом, а потом режиссером образовательных фильмов (хотя он только помогал, сам ничего не снял), и для своих двадцати семи лет он был неплохо знаком с изнанкой жизни, знал с неприглядной стороны мир политиков, военных, промышленников и деятелей искусства, но не имел ни малейшего представления о том, что происходит в маленькой фабрике на окраине города или в торговых кварталах, которые теснились у апартаментов. Он спросил: «Это из-за войны люди так огрубели?» И портной с философским видом ответил: «Нет, они такими были всегда».

Однако самым выдающимся был сосед Идзавы — сумасшедший. У него было состояние, и, казалось, он специально выбрал для дома участок в глубине улицы — из-за сильнейшей неприязни к вторжениям всех, от воров до любопытных прохожих. Если бы кто дошел до этого участка в глубине улицы и зашел в ворота дома, то не увидел бы двери — везде, куда ни посмотри, были только зарешеченные окна. А вход располагался со стороны строго противоположной. Короче говоря, не обойдя дом, попасть в него нельзя. Это было нужно для того, чтобы прохожие, вторгшиеся не по делу, уходили несолоно хлебавши или же чтобы сумасшедший мог видеть людей, которые бродят в поисках двери, и таким образом узнавать о вторжении. Сосед совсем не любил грешных людей из внешнего мира. В его просторном двухэтажный доме было соответствующее число комнат, но даже знавший все обо всех портной понятия не имел о том, что там внутри.

Сумасшедшему было около тридцати, он жил с матерью и женой двадцати шести лет от роду. Поговаривали, что только мать у него нормальная — эта храбрая женщина, будучи недовольной распределением еды, единственная могла в припадке истерики забежать в городской совет босиком. А жена сумасшедшего была идиоткой. В один очень счастливый год на сумасшедшего снизошло просветление, и, целиком облачившись в белое, он отправился в паломничество по восьмидесяти восьми храмам острова Сикоку, там же проникся взаимной симпатией к идиотке и привез ее домой в качестве сувенира. Сумасшедший выглядел как импозантный красавец, его слабоумная жена с тонкой печалью в глазах и овальным лицом с красивыми чертами, то ли как у старинной куклы, то ли как у маски театра Но, обладала благородством приличной девушки из хорошей семьи. И вдвоем они смотрелись как исключительно красивая пара отлично воспитанных людей, идеально подходящих друг другу. Сумасшедший всегда носил очки с толстыми линзами, и его печальное лицо выглядело усталым, словно от чтения многочисленных книжек.

Как-то раз, когда на улочке проводили учебную противовоздушную тревогу и все «хозяюшки» изображали бурную деятельность, сумасшедший в кимоно без хакама[17] сначала наблюдал за этим и смеялся, а затем вдруг переоделся в защитный костюм[18], украл у одной из них ведро и с нечленораздельными странными смешками стал зачерпывать воду и брызгаться, а потом, приставив лестницу, забрался по стене на крышу и, словно отдавая приказы оттуда, начал выступать с речью (поучительного характера). Тогда Идзаве впервые пришло в голову, что он сумасшедший. Этот сосед иногда пробирался через забор в свинарник к портному и, опустошая ведро с остатками еды, кидался камнями в уток, а порой, с невинным видом подкладывая еду курицам, вдруг давал им пинка. И Идзава, считая этого человека вполне приличным, молча обменивался с ним поклонами.

Да и чем этот сумасшедший отличался от нормальных людей? Его называли безумным, и все же он был гораздо более искренним, чем нормальные люди: громко смеялся, когда ему хотелось смеяться, выступал с речью, когда было желание выступить с речью, бросал камнями в уток, мог два часа подряд то тыкать в морду свинье, то щипать ее за зад. И при этом он был на порядок чувствительней к людскому мнению и мучительно думал, как бы отгородиться от людей, которые слишком много внимания уделяли мельчайшим деталям его личной жизни. Поэтому вход в его дом и располагался так, что надо было обойти дом по кругу, чтобы войти в него, и жил он совершенно тихо, редко тратил время на то, чтобы судачить о других, и был склонен к задумчивости. Из апартаментов на той же стороне улочки до сарая Идзавы круглый год доносились шум воды и вульгарные женские голоса — там жили две сестры-проститутки, и когда у старшей был клиент, младшая ночью ходила по коридору, а когда клиент был у младшей, по коридору ночью ходила старшая. Они считали, что один лишь хохот сумасшедшего делает их соседа представителем другого вида.

Жена-идиотка была особенно тихой и послушной. Она лишь нервно бормотала о чем-то, но слов было не различить, и даже когда удавалось их понять, смысл оставался совершенно неясным. Что касается еды, она не знала, как готовить рис. Если бы ей показали, может быть, она и смогла, но когда ее бранили за ошибки, она еще больше нервничала, и даже когда она ходила на выдачу еды, ничего не могла сделать сама и лишь стояла столбом, пока соседи не помогали ей. Само собой, люди считали естественным, что у сумасшедшего такая жена, и полагали, что на большее ему надеяться не стоило, но мать сумасшедшего была крайне недовольна и злилась: «Женщина называется, а даже рис приготовить не может!» Обычно свекровь была пожилой женщиной с элегантными манерами, но когда с ней делались необыкновенные истерические припадки, она становилась безумнее, чем обычные сумасшедшие, и ее оглушительные крики были самыми ненормальными, страшными и болезненными. Идиотка боялась всего и даже в мирные дни, когда ничего не происходило, вздрагивала, заслышав шаги свекрови, а когда Идзава здоровался с ней, застывала в ужасе.

Иногда идиотка тоже пробиралась в свинарник. Если сумасшедший заходил туда важно, как к себе домой, кидался камнями в утку и щипал свинью за морду, то идиотка прокрадывалась в свинарник бесшумно, как тень, и затаив дыхание. Это было, так сказать, ее убежище, и когда в такие моменты из соседнего дома слышались птичьи вопли свекрови «О-Саё! О-Саё!», в ответ на каждый окрик идиотка застывала и съеживалась, и эти повторяющиеся спазмы, как у загнанного насекомого, могли длиться долго, пока, наконец, она не выбиралась наружу.

Профессии журналиста и режиссера образовательных фильмов были наипозорнейшими из всех позорных профессий. Они понимали только нынешнюю моду, делали все, чтобы не отстать от нее, и в их мире не существовало ни поисков себя, ни индивидуальности, ни оригинальности. В их повседневных разговорах куда чаще, чем в повседневных разговорах служащих, чиновников и учителей, говорилось о личности, человеке, об индивидуальности, оригинальности, но это были только слова — все равно что называть человеческим страданием мучительное похмелье после вечера, посвященного трате денег и ухаживанию за женщинами. Они писали пустые тексты и снимали фильмы, лишенные высоты духа и единого правдивого словечка, напичканные такими клише, как «ах, чувства переполняют нас при виде нашего флага», «спасибо вам, офицеры!», «на глазах невольно выступили слезы», «вокруг слышались взрывы», «он в беспамятстве бросился на землю», «слышались пулеметные очереди» — будто бы войну можно описать так.

Другие говорили: мол, при цензуре ничего стоящего не создать, но это не значило, что они собирались писать правду — правда не имела никакого отношения к их сочинениям, и цензура тут ни при чем. Какая бы эпоха ни настала — эти люди все равно оказались бы поверхностными и пустыми. Они точно следовали за капризами моды и считали, что о нашей эпохе можно писать, взяв за образец популярные романчики. Да и сама правда эпохи оказывалась такой мелкой и грубой — и что общего вообще могло быть у войны и поражения, которые перевернули с ног на голову все две тысячи лет японской истории и человеческой правды? Судьба всей нации зависела от воли вождей, обладавших только зачаточными способностями к самоанализу, и от безрассудных действий вульгарной толпы. Скажи «индивидуальность» или «оригинальность» директору либо президенту компании, и тот отвернется, будто говоря: «Ну что за дурак», потому что журналист — это «спасибо вам, офицеры!», «ах, чувства переполняют при виде нашего флага», «на глазах невольно выступили слезы». На самом деле, нет — такова вся правда и такова вся эпоха.

Попробуй спроси, надо ли от начала до конца записывать длинную трехминутную поучительную речь военачальника, странные песни фабричных работников, похожие на ежеутренние молитвы, — и начальник, внезапно нахмурившись, отвернется, прищелкнет языком, потом вдруг оглянется и, смотря на пепельницу, наполненную драгоценными сигаретами, прорычит: «Искусство бессильно! Правда только в новостях!» Режиссеры, работники отдела производства — все они собирались в дружеские объединения, как профессиональные игроки в эпоху Токугава, и, используя свои таланты во имя «долга и человечности», создали систему круговой поруки куда более корпоративную, чем собственно корпоративная. Так они защищали свою посредственность и, считая борьбу за художественную индивидуальность или гениальность угрозой для себя и нарушением правил фракции, создавали внутренние общества взаимопомощи обделенным талантом. Внутри это были общества взаимопомощи обделенным талантом, но снаружи — общества потребления алкоголя, и люди из фракций занимали «народные кабаки», выпивали по три-четыре бутылки и пускались в споры об искусстве. Они носили шляпы, длинные волосы, галстуки и блузы, как у художников, но в их сердцах было больше верности корпорации, чем требовала сама корпорация. Идзава верил в оригинальность искусства и не хотел отказываться от индивидуальности, поэтому он не мог не только спокойно вздохнуть в этой системе «долга и человечности», но и не испытывать презрения к рабским и низменным душам и их посредственности.

Он стал изгоем — с ним не здоровались, и некоторые даже смотрели на него с презрением. Однажды он решился зайти в кабинет президента и спросить: «Это военные считают, что для отображения реальности хватит камеры и пары пальцев? Ведь у нас, художников, особая миссия — выбирать тот самый угол зрения, с которого реальность превращается в искусство». Президент компании не отвернулся, раздраженно затянулся, будто говоря: «Чего ты не уволишься? Боишься, что в армию возьмут?», затем горько улыбнулся, словно хотел сказать: «Почему ты не можешь просто работать, как все? Получай свои деньги, не думай лишнего и не наглей» и, не произнеся ни слова, жестом указал на выход. Что это, как не наипозорнейшая из всех позорных профессий? Идзава даже подумал, что если его вдруг заберут в армию, то так он спасется от горьких мыслей — и даже пули и голод казались ему чем-то вроде веселого аттракциона.

Пока в конторе Идзавы готовились сценарии с названиями «Не дадим Рабаулу пасть» или «Самолеты — в Рабаул!», американцы уже заняли Рабаул и высадились на Сайпане. Не успела пройти планировочная сессия ленты «Сайпан не должен пасть!», как Сайпан уже пал и оттуда стали летать американские самолеты. Со странным жаром обсуждались ленты «Как гасить бомбы», «Воздушные тараны», «Как растить картошку», «Ни один самолет не должен вернуться назад» и «Сбережение электричества и авиация». Один за другим появлялись причудливые фильмы, нагонявшие бесконечную скуку. Пленки не хватало, съемочных камер было мало, но энтузиазм художников достиг пика, словно в них кто-то вселился, и их поэтические чувства находили выражение в «Атаке камикадзе», «Защитим Японские острова», «Ах, сакура не гибнет» и тому подобном. Фильмы выходили бесконечно скучные, как чистый лист бумаги, а Токио вот-вот уже должен был превратиться в руины.

Пыл Идзавы иссяк. Он проснулся утром. От одной лишь мысли, что надо идти на работу, ему захотелось спать, и когда он дремал, раздался сигнал воздушной тревоги. Он натянул гетры, вытащил сигарету и зажег ее. «Если я пропущу работу, сигарет не будет», — подумал он.

Как-то раз задержавшись, Идзава едва успел сесть в последний поезд, но частная железнодорожная линия была уже закрыта, и ему пришлось довольно долго шагать по ночным улицам. Дома, когда он включил свет и не увидел, как обычно, расстеленного футона — который, видимо, кто-то убрал, пока его не было, — Идзава заподозрил, что кто-то заходил в комнату — чего никогда не бывало, — и, открыв чулан, рядом с кучей футонов он увидел идиотку. Она вопросительно оглядела Идзаву и зарылась лицом в футон, но, осознав, что тот не сердится, вдруг успокоилась, и в этом спокойствии проявилось даже чрезмерное дружелюбие. Она не говорила, а бормотала, и ее бормотание не имело ничего общего с тем, что хотел узнать у нее Идзава. Только после долгих размышлений и попыток сложить ее слова в предложения он смог составить крайне размытое представление о том, что хотела сказать эта женщина. Не спрашивая, он понял, что случилось, — скорее всего, ее сильно выбранили, и она, не зная, что делать, сбежала — и решил не задавать дальнейших вопросов, чтобы не вызывать у нее бессмысленного страха, а только уточнить, когда она пришла, но женщина все бормотала и бормотала о том и о сем, потом закатала рукав, и поглаживая одно место (там была ссадина) говорила: «Сейчас болит», «Сегодня болит», «Недавно болело», каждый раз указывая время, и он понял, что она пробралась к нему через окно ночью. Еще она пробормотала что-то похожее на извинение за то, что ходила по улице босая и принесла в комнату грязь. Хотя Идзава с трудом понял, что женщина хотела извиниться, но не смог проследить путь ее блуждающей мысли.

Будить поздней ночью соседа, чтобы вернуть ему перепуганную жену, было странно, но в то же время Идзава мог представить, какое непонимание возникнет, если он пустит женщину переночевать и вернет ее утром, особенно учитывая, что сосед — сумасшедший. «Будь что будет», — подумал Идзава, и в его душе поднялась странная храбрость. Но на самом деле это «будь что будет» было лишь импульсом, любопытством, возникшим на фоне той потери эмоций, которую он ощущал в повседневной жизни, — и он смотрел на появление этой женщины как на необходимое в жизни испытание. Он уверил себя, что если оставит женщину на ночь, то ему не стоит и думать ни о чем другом, кроме выполнения непосредственного долга, и бояться тоже нечего. Он убедил себя не стыдиться того, что его странно трогает подобный поворот событий.

Идзава расстелил постель на двоих, уложил женщину и выключил свет, но прошло две минуты, и сумасшедшая вдруг встала с постели и свернулась калачиком в углу комнаты. Не будь на дворе середина зимы, Идзава нарочно не стал бы обращать на это внимания и уснул, но ночь была зимняя и особенно холодная — и оттого, что он пожертвовал половиной постели, холодный воздух словно царапал кожу и Идзава дрожал от холода. Когда он поднялся и включил свет, увидел, что женщина, закатав рукава, сидела на корточках на полу, словно ее загнали в угол и она не знала, куда бежать.

— Что случилось? Ложись спать, — сказал Идзава.

Она кивнула и снова забралась в кровать, но через две минуты после того, как он выключил свет, она снова встала. Идзава сказал ей:

— Не волнуйся, ложись обратно, я тебя не трону.

Но женщина с испуганным видом забормотала что-то извинительное. Когда он в третий раз выключил свет, женщина снова быстро поднялась, открыла дверь чулана, забралась туда и закрыла ее изнутри.

Это упорство разозлило Идзаву. Он резко распахнул дверь чулана и заговорил:

— Ты не поняла, что ли? Я же тебе все сказал, а ты прячешься и закрываешь дверь. Это же оскорбление для меня, раз ты мне так не веришь. Почему ты сбежала из дома? Ты издеваешься надо мной и стыдишься меня, ведешь себя так, будто ты жертва, прекрати разыгрывать фарс.

Однако ему стало ясно, что женщина не способна понять эти слова, и он подумал: «Спорить с такой дурой глупо, лучше дать ей пощечину и лечь спать». Но женщина с неудовлетворенным видом забормотала:

— Я хочу вернуться, лучше бы я не приходила! Но мне некуда больше идти. — И эти слова задели Идзаву.

— Почему бы тебе не провести ночь тут, у меня нет плохих намерений, но ты ведешь себя, как жертва, это-то меня и разозлило, не заходи в чулан и спи здесь, в футоне.

Но женщина посмотрела на Идзаву и вдруг снова что-то забормотала.

— Что? Что такое? — Идзава чуть не подпрыгнул от удивления, потому что вдруг ясно расслышал в бормотании женщины слова «ты меня не любишь». — Э, что ты такое говоришь? — невольно переспросил Идзава, распахнув глаза.

— Лучше бы я не приходила, ты меня не любишь, ты обо мне не заботишься, — уныло и беспрестанно повторяла женщина и пустым взглядом смотрела вдаль.

И тут Идзава понял.

Женщина его не боялась. Все было наоборот. Она пришла сюда не потому, что ее ругали и не в поисках убежища. Она рассчитывала на любовь Идзавы. Но отчего в ней могла пробудиться уверенность в его чувствах? Он лишь несколько раз обменивался с ней приветствиями у свинарника или на улочке, и все это были внезапные, случайные встречи. А теперь по воле идиотки он испытывал вину из-за ее чувствительности, которая превосходила обычную человеческую. Когда свет гас и через минуту-другую женщина не ощущала, как мужские руки касаются ее тела, она осознавала, что ее не любят, и от стыда вылезала из футона. Идзава верил, что для идиотки это было поистине болезненно, но до конца не мог этого понять. Наконец она закрылась в чулане. Может, лучше было бы думать, что ей стыдно? Но слов, чтобы описать ее поведение, у Идзавы не было, и ничего не оставалось, кроме как попытаться опуститься до ее уровня. «Да и для чего нужна вся эта человеческая мудрость? Разве мне постыдно иметь столь же чистую душу, как у идиотки? Ведь мне прежде всего необходима чистая, непосредственная душа, как у нее. Я забыл эти чувства и страшно устал, пребывал во лживых иллюзиях, запятнал себя грязью в глазах обычных людей».

Он уложил женщину в кровать, сел у изголовья и стал расчесывать ее волосы, будто причесывал маленькую девочку, собственную дочь. Женщина приоткрыла глаза и выглядела словно невинная девушка.

— Я тебя не не люблю… Люди выражают чувства не только телесно, ведь человеку дороже всего родина, а ты будто оттуда, с этой родины, — вдруг со странным пафосом заговорил Идзава, зная с самого начала, что идиотка его не поймет. Да и что такое слова? Какую ценность они несут? Они даже не могут служить доказательствами истинности человеческих чувств… И есть ли хоть что-нибудь настоящее, что могло бы выразить чистую страсть? Все было лишь пустыми тенями. Поглаживая волосы женщины, он вдруг растрогался чуть ли не до слез, как будто вся его судьба заключалась в этой крохотной настоящей любви — единственном, что не было тенью, будто он гладил по волосам свою судьбу.

Да и чем кончится эта война? Может, Япония проиграет, американцы высадятся на острова и половина японцев погибнет. И это сверхъестественный рок, так сказать, божественное провидение. Но у Идзавы была только одна низменная забота. На удивление низменная забота, мысли о которой он никак не мог прогнать. Это была забота о двух сотнях иен, которые платила ему компания. Сколько еще он сможет получать эти деньги, не уволят ли его завтра, оставив без средств к существованию? Каждый месяц он получал зарплату и волновался: не прислали ли с ней приказ об увольнении? И получая конвертик, считал его счастливым билетом, который продлит жизнь еще на месяц — и низменность этого доводила его до слез. Он грезил об искусстве. И страдал. Ибо эти две сотни иен, которые были всего лишь прахом перед ликом искусства, терзали все его существо и в то же время давали ему возможность жить. Не только внешние обстоятельства зависели от двухсот иен, но и дух, и душа, и, сознавая низменность этого, он не мог оставаться спокойным. «Что такое красота в бурную эпоху? Искусство бессильно!» — идиотский окрик начальника терзал душу Идзавы со страшной силой, рисуя другую реальность. Да, Япония обречена. Все товарищи падут, как глиняные статуэтки, и их головы, руки и ноги будут летать в воздухе вместе с бетоном и обломками кирпичей, и все вокруг станет лишь плоской могилой, без деревьев и зданий. Куда бежать, в какой дыре оказаться, чтобы его наконец-то прикончили? Иногда Идзава будто пребывал во сне и испытывал любопытство к новому, перерожденному миру, который он застанет, если сможет выжить, — и к новой жизни в этом новом, непредсказуемом мире, в пустыне среди каменных обломков. Само собой, это случилось бы через полгода или год, но пока что он осознавал этот мир как далекий, существующий лишь во сне. Однако решительная сила двухсот иен преградила Идзаве путь, искоренила все живые надежды, и даже во сне две сотни иен преследовали его и мучили кошмарами, они высосали соки из всех эмоций в его жизни, и сейчас он будто шагал по мрачной пустоши, хотя ему было всего лишь двадцать семь лет.

Идзава хотел обзавестись женщиной. И хотя это было его самое сильное желание, он понимал, что совместная жизнь была бы ограничена двумя сотнями иен, и на горшки, и на чайник, и на мисо, и на рис — на все легло бы проклятие двух сотен иен, и дети тоже родились бы в тени этого проклятия, и женщина из-за него превратилась бы в ведьму и пилила бы Идзаву целыми днями. Свет в груди, искусство, луч надежды — все погасло в жизни, и сама жизнь оказалась на дороге, как куча лошадиного навоза, который развеется под солнечными лучами и совершенно исчезнет. Даже следов от ногтей не останется. И на женщину тоже ляжет это проклятие. Такая ничтожная, низменная жизнь. У него даже нет сил судить о ее низменности. Ах, война, разрушительная сила, которая с фантастическим беспристрастием судила всех, крушила глиняные статуэтки на покрытой каменными обломками пустоши, которой стала Япония, эта война как всепоглощающая, трагическая любовь, оставляющая после себя пустоту. Идзава хотел погрузиться в сон в объятиях богов разрушения, и когда звучала сирена, он живо надевал гетры. Только беспокойство привносило в его жизнь смысл. Когда тревога прекращалась, ему делалось грустно и он испытывал отчаяние от утраты всех эмоций.

Идиотка не знала, как варить рис или готовить мисо. Она была способна лишь стоять в очереди за едой по карточкам и то не могла внятно говорить. Она чутко реагировала на эмоции других людей, и ее реакции находились в диапазоне между рассеянностью и страхом. Злой дух двухсот иен не мог поселиться в этой душе. «Не создали ли эту печальную куклу специально для меня?» — думал Идзава. Он представлял, как бесконечно путешествует по мрачной, продуваемой ветром пустоши, обнимая эту женщину.

И все же эта мысль казалась ему странной, невыносимо глупой, потому что его низменность стала разъедать саму душу, основу его существа. Зная об этом, он почему-то чувствовал, что вся его любовь и другие чувства — лишь фикция. Существовал ли какой-то важный закон, по которому проститутки в апартаментах и чьи-то жены имели больше оснований считаться людьми, чем она? Однако этот закон строго соблюдался, и это было глупо.

«Чего я боюсь? Злого духа двух сотен иен. Будто я хотел с помощью женщины изгнать его и все равно остаюсь во власти проклятия. Я боюсь лишь внешнего облика этого мира. Мира проституток и чьих-то любовниц в апартаментах, беременных женщин из волонтерских отрядов, этих „комитетов очередей“, состоящих сплошь из хозяюшек, которые гнусаво крякают, как утки. И хотя я знаю, что другого мира нет, я не могу в это поверить. Я боюсь этого таинственного закона».

На удивление короткая (и в то же время на удивление длинная) ночь была на исходе. Ему казалось, что она была длинной, бесконечной, но вскоре она кончилась, и от утреннего холода тело Идзавы онемело, словно камень. Он все продолжал гладить волосы женщины, лежавшей на подушке.

С этого дня началась иная жизнь.

Хотя ничего не изменилось, за исключением того факта, что в доме появилось существо женского пола. Как будто и в той невозможной пустоте вокруг Идзавы, и в его душе не смогли прорасти ростки чего-то нового. Он рационально воспринял это странное событие, и поэтому в его жизни не случилось ни единой перемены, и даже стол все так же стоял на своем месте. Он каждое утро ходил на работу, а идиотка ждала его возвращения в чулане. Когда он выходил на улицу, сразу же забывал о ней, а если и вспоминал, то все это казалось ему далеким, словно случилось десять или двадцать лет назад.

Война, эта глупая война породила особо крепкую забывчивость. Ее удивительная разрушительная сила и способность изменять пространство производили каждый день сотни маленьких перемен, и то, что случилось на этой неделе, будто переносилось на несколько лет назад, а то, что случилось год назад, оказывалось где-то в глубине глубин памяти. Только недавно на улице, недалеко от дома Идзавы, были снесены фабричные кварталы и суматоха «эвакуации», словно пыль, пронеслась по всему городу, но хотя руины еще не убрали, эта суматоха казалась далекой, словно все произошло год назад, и даже те перемены в городе, которые на первый взгляд казались значительными, теперь выглядели совершенно естественными. И женщина-идиотка стала одним из грубых обломков, плодом столь крепкой забывчивости. Ее лицо валялось среди других обломков — того, что осталось от «эвакуированной» пивнушки перед станцией, куда еще вчера стояли очереди, от разрушенного бомбой здания и руин города.

Но каждый день раздавалась предупредительная сирена. Иногда объявляли и воздушную тревогу. Идзава каждый раз впадал в чрезвычайно мрачное состояние духа. Его тревожило, что недалеко от его дома может случиться воздушный налет и тогда что-то непоправимо изменится. И единственной причиной этой тревоги стало беспокойство за женщину, которая могла бы потерять самообладание и выбежать на улицу: тогда все узнали бы его тайну. Из-за этой внезапной тревоги он не мог возвращаться домой засветло. Сколько раз он впустую пытался бороться с жалостью к идиотке и невозможностью подавить свое беспокойство! В конце концов Идзава решил признаться во всем портному, но признаться кому-нибудь, чтобы избавиться от тревоги, — это была лишь мелкая, недостойная мера борьбы с низменным отчаянием, и Идзаве оставалось лишь проклинать и ругать ничтожество этого мира.

Он не мог забыть двух выражений лица идиотки. Когда он поворачивал за угол, когда поднимался по лестнице в здании компании, когда выходил из переполненного трамвая, он везде вспоминал эти выражения и каждый раз замирал, а затем снова на миг впадал в отчаяние.

Первое выражение он увидел, когда впервые дотронулся до ее тела. Сам этот случай на следующий день отдалился, сделавшись воспоминанием годовой давности, и лишь иногда он вспоминал ее отстраненное выражение.

С того дня идиотка сделалась телом, в котором не было иной жизни, кроме ожидания, ни малейшей мысли. Она только ждала. Оттого что Идзава трогал ее тело, ее сознание было целиком поглощено плотскими впечатлениями, и ее тело, ее лицо — все они будто чего-то ждали. На удивление, даже глубокой ночью, когда рука Идзавы задевала женщину, ее отупевшее от сна тело мгновенно реагировало и демонстрировало ту же реакцию, как если бы оно только жило в ожидании. Даже во сне! Однако когда она бодрствовала, в ее голове была лишь пустота — ее душа находилась в коме, и жило только тело. Когда она бодрствовала, ее душа спала, а когда она спала, бодрствовало тело. Существовала лишь слепая похоть. И когда идиотка бодрствовала, лишь ее тело реагировало на разные импульсы корчами, как тело насекомого.

Еще одно выражение появилось в тот день, когда у Идзавы был выходной, когда два часа бомбили район неподалеку и Идзава, у которого не было бомбоубежища, вместе с женщиной спрятались в чулане, завернувшись в футон. Бомбили где-то в пяти сотнях метров от дома Идзавы, все здания дрожали, как и сама земная ось, и с каждым взрывом затихали и дыхание, и мысли Идзавы. Сбрасывали и обычные, и зажигательные бомбы, но разница между ними была как между змеей и гадюкой — зажигательные бомбы летели с особенным жутким звуком, но не взрывались на поверхности земли, и звук стихал где-то над головой — как говорится, «голова дракона и хвост змеи»[19], только эта бомба была бесхвостой и по этой причине не вызывала большого страха. А обычная бомба падала со слегка низким звуком, будто шел ливень, но когда она взрывалась, казалось, что это конец, земная ось разлетится на куски, и ужас ожидания этого взрыва вызывал такой отчаянный страх, который никому не пожелаешь пережить. Хуже того, американские самолеты летали высоко в небе, словно безобидный ветерок, а падение бомб походило на удары молота огромного великана. Поскольку никто не знал, как будут атаковать самолеты, взрывы казались странными и далекими и ожидание их вызывало крайнее беспокойство. Страх, который возникал перед взрывом, убивал и слова, и дыхание, и мысли. Оставался лишь свет, живой холодный свет безумия и отчаяния, когда казалось: еще немного — и я умру.

Сарай Идзавы, к счастью, был со всех сторон окружен апартаментами, домом безумного и двухэтажными постройками, поэтому когда в соседних зданиях выбивало стекла и сносило крыши, у него обходилось даже без трещин. Однако на поле перед свинарником лежал окровавленный капюшон, который носили при воздушной тревоге. В чулане блестели глаза Идзавы. Он смотрел на лицо идиотки. На нем — пустота и отчаяние.

Говорят же, что человек разумен. И какие бы времена ни настали, у человека остается хоть толика самообладания и способности сопротивляться. Но как невыносимо было смотреть на идиотку, начисто лишенную и разума, и самоконтроля, и способности к сопротивлению! Лицо и тело женщины, когда та смотрела в сторону чуланной двери, не выражали ничего, кроме страха. Страх пульсировал, страх дрожал и стекал каплями слез. Если бы у собаки текли слезы или она смеялась бы, это было бы уродливо. Но слезы существа без толики разума были так же уродливы! Странно, что в разгар бомбежек дети от четырех до семи лет совсем не плакали. Их сердца бились, словно волны о берег, они теряли дар речи и смотрели на происходящее вокруг широко раскрытыми глазами. Из всего тела живыми казались только эти широко распахнутые глаза, но нельзя было сказать, что в них ясно читались страх или беспокойство. Дети сдерживали свои чувства так, что даже выглядели разумнее взрослых. В такие моменты взрослые казались ниже их, потому что открыто выражали беспокойство и страх смерти.

Муки идиотки совсем не походили на поведение детей с широко распахнутыми глазами. Она переживала инстинктивный страх и боязнь смерти, это были реакции не человека, даже не насекомого, а что-то уродливое. Чем-то это напоминало то, как маленькая гусеница длиной в вершок становится огромной, длиной в полтора метра. И в глазах у нее стояли слезы.

Ни слов, ни криков, ни эмоции. Она не сознавала существование Идзавы. Будь идиотка человеком, она вряд ли смогла бы ощутить такое одиночество. Невозможно было представить, чтобы мужчина и женщина стояли в чулане и один из них совершенно забыл о существовании другого. Люди говорят об абсолютном одиночестве, но оно возможно только при осознании существования других людей, а идиотка была слепая, неосознанная и одинокая. Одиночество гусеницы, крайнее состояние одиночества. И как ужасно и невыносимо было смотреть на это создание, не озаренное хоть какой-нибудь мыслью.

Бомбежка кончилась. Идзава обнял женщину. Она обычно реагировала, даже когда его пальцы касались ее груди, но на этот раз она утратила плотское желание. Обнимая ее, он чувствовал, что падает в бесконечную пропасть, темную-темную бескрайнюю пропасть.

Сразу после бомбежки Идзава прогулялся мимо разрушенных домов — где-то лежали женская нога, тело со вспоротыми кишками и отрубленная голова.

После бомбардировки десятого марта Идзава так же бесцельно бродил в дымке. Со всех сторон, словно куски жареной птицы, лежали мертвые люди. И это не вызывало ни ужаса, ни отвращения. Некоторые обгорелые тела лежали рядом с трупами собак, и их сжигали вместе, чтобы подчеркнуть, как жалка такая собачья смерть, — сильных эмоций это не вызывало. Это не люди умирали, словно собаки, и лежали вместе с ними, словно куски жареной птицы на тарелке. Это были уже и не собаки, и не люди.

А если и идиотка умрет таким образом — разве она не станет глиняной статуэткой, которая обратится в прах? Настанет ночь, когда и на этот район упадут зажигательные бомбы… И думая об этом, Идзава не мог не сознавать странного спокойствия: и он, и его лицо, и выражение глаз — все было спокойно. «Я жду бомбежки. Хорошо, — ядовито усмехнулся он. — Я ненавижу уродливые вещи. И разве тело без души не должно сгореть и умереть? Я не буду убивать женщину. Я низкий, подлый трус. У меня нет на это смелости. Война сама ее убьет. И надо просто помочь холодной руке войны, направить ее на голову этой женщины при первой же возможности. Мне все равно. Все может решиться в один миг, само собой». Идзава хладнокровно ждал следующей бомбежки.

Было пятнадцатое апреля.

За два дня до этого, тринадцатого числа, случилась вторая большая ночная бомбардировка Токио, и было сожжено все, что недалеко от Яманотэ, районы Икэбукуро и Сугано. Идзава случайно получил свидетельство пострадавшего, смог поехать в Сайтаму и вернулся с небольшим количеством риса в рюкзаке. Когда он прибыл домой, завыла сирена.

Глядя на районы Токио, которые подверглись бомбежке, любой мог догадаться, что, скорее всего, завтра или через месяц настанет черед и этого района. Идзава думал, что конец наступит не раньше чем завтра, потому что по темпу бомбежек было ясно, что самолетам нужно двадцать четыре часа, чтобы подготовиться к ночной атаке, и он не подозревал, что этот день уже настал. Впрочем, хотя он отправился за едой именно поэтому, главная цель его поездки была другой: со школьных времен у Идзавы были знакомые на ферме, и он, упаковав вещи в чемодан и рюкзак, оставил их там.

Идзава устал, потому что путешествовал в защитном костюме. Подложив под голову рюкзак, он лег на кровать посреди комнаты и спал, когда настал критический момент. Его внезапно разбудил доносившийся со всех сторон шум радио, когда первый самолет уже пролетел над южной частью полуострова Идзу. Вдруг завыл сигнал воздушной тревоги. Идзава понял, что настал последний день. Он спрятал идиотку в чулане и, взяв полотенце и зубную щетку, пошел к колодцу — несколько дней назад он раздобыл тюбик зубной пасты «Лев» и наслаждался мятным, давно забытым вкусом. Когда он понял, что настал последний день, ему захотелось почистить зубы и умыться, но пришлось потратить много времени, чтобы найти тюбик (ему показалось, что времени прошло действительно много), который лежал чуть в стороне от обычного места. Потом было трудно найти мыло (старинное туалетное мыло с запахом), которое тоже лежало не на месте. Идзава сказал себе: «Не нервничай, успокойся, успокойся» — и, ударившись головой о полку и наткнувшись на стол, остановился, чтобы взять себя в руки, но его тело инстинктивно нервно дергалось от волнения. Наконец он нашел мыло и, выйдя к колодцу, увидел, как портной и его жена переносят вещи с поля в бомбоубежище и похожая на утку беременная девушка вперевалку бредет со своими вещами. Идзава похвалил себя за то, что он все-таки нашел мыло и зубную пасту, и задумался на тем, что принесет ему этот день. Когда он еще не закончил умываться, завыли зенитки, и, подняв голову, он увидел десяток поисковых огней, в лучах которых летели американские самолеты. Пролетел один, потом другой — посмотрев в сторону станции, он увидел, что там уже разлилось огненное море.

Вот и все. Идзава вдруг успокоился. Стоя у сарая, завернувшись в одеяло и с защитным капюшоном на голове, он насчитал двадцать четыре самолета. Они летели над землей в световых лучах.

Зенитки стрекотали как бешеные, но бомб еще не было слышно. На двадцать пятом самолете послышался знакомый звук падения зажигательной бомбы, будто товарный поезд прогрохотал по мосту. Самолеты пролетали над головой Идзавы и атаковали фабрики неподалеку. Он не мог ничего увидеть, поэтому пошел к свинарнику и, оглянувшись, узрел огненное море там, где была фабрика, но, к его удивлению, самолеты летели и в обратном направлении, один за другим, и бомбили всю территорию. Радио прекратило вещание, небо скрылось за густой красной дымовой завесой, и самолеты, и поисковые огни исчезли из поля зрения. Везде, кроме севера, было огненное море, и оно постепенно приближалось.

Портной с женой очень предусмотрительно заранее выстроили бомбоубежище для своих вещей, даже собрали глину, чтобы замазать вход, и теперь они быстро перетаскивали туда все вещи, закрыли их и замазали глиной.

— С таким огнем все пропало, — сказал портной. Он стоял в старой форме, скрестив руки, и смотрел на огненное зарево. — Говорят, что надо гасить, но бесполезно бороться с таким огнем, надо бежать. Я побегу. Зачем оставаться здесь и задыхаться… — И портной положил оставшиеся вещи на тележку. — Вы не с нами? — спросил он Идзаву.

Идзава был преисполнен сложным и непонятным чувством. Его тело хотело сбежать вместе с портным, но что-то внутри удерживало его и сопротивлялось, и в то же время в его душе был ужас. «Если останусь на миг, я умру». — Страх оглушил его, по телу побежала дрожь, но он смог с ней справиться.

— Я останусь ненадолго. У меня работа. Я все-таки художник, и теперь, когда у меня появилась возможность предстать перед ликом смерти, я должен внимательно изучить его. Я бы хотел сбежать, но не могу. Лучше бегите сейчас. Вам надо бежать. Быстрее, быстрее. Еще миг, и будет поздно.

Быстрее, быстрее. Еще миг — и будет поздно. Говоря «будет поздно», он, конечно, имел в виду свою смерть. «Быстрее, быстрее» он говорил не портному, который бежал, а себе, потому что сам хотел сделать это. Но чтобы он смог сбежать, другие должны были уйти раньше. Иначе они увидят идиотку.

— Берегите себя, — сказал портной и в панике потянул за собой тележку. Он спешил и постоянно врезался в разные предметы. И жители улочки тоже стали убегать. Тянулись бесконечные жуткие звуки, без пауз и изменения тона, словно бушующее море, словно бесконечное падение бесчисленных обломков после обстрелов зениток, которые били по крышам, но это был топот ног бесчисленных беженцев, которые мчались по префектуральной дороге. Шум зениток казался неуместным, а топот ног — до странности живым. Кто мог бы представить, что эти странные бесконечные потоки звука без пауз и без изменения тона — топот человеческих ног? Небо и земля наполнились звуками: шумом американских самолетов, зениток, бомб, взрывов, шагов, ударов осколков о крыши, — но там, где находился Идзава, был небольшой тихий темный уголок, где между красным заревом неба и землей воцарилась тишина. Тишина странного молчания, тишина сумасшедшего одиночества окружили Идзаву со всех сторон. Подождать еще тридцать секунд, еще десять. Он не знал, кто приказывает ему это и зачем, и не понимал, почему должен подчиняться. Внезапно ему показалось, что он вот-вот сойдет с ума, закричит и побежит по улице.

В этот момент упала бомба, и грохот взрыва, казалось, разорвал его барабанные перепонки. Он бессознательно бросился на землю, звуки над его головой внезапно пропали, и его снова окружила неправдоподобная тишина. Как же страшно! Идзава медленно поднялся и отряхнул землю с колен и груди. Когда он поднял голову, увидел, что дом сумасшедшего горит. «Наконец попало», — он был странно спокоен. Затем понял, что и дома слева, справа и перед ним в огне. Идзава помчался к себе. Он оторвал дверь чулана (на самом деле она легко отвалилась и упала) и схватил футон вместе с идиоткой. Где-то с минуту он был в беспамятстве и не понимал, что происходит. Дошел до конца улочки и снова услышал, как что-то падает с неба. Он бросился на землю и заметил, что горит табачная лавка и от семейного буддийского алтаря в доме напротив поднимается огонь. У входа в улочку он огляделся и увидел, что дом портного тоже загорелся, как, видимо, и его сарай.

Со всех сторон было огненное море, искры огня плясали как безумные, и Идзава понял, что это конец. Когда он добрался до перекрестка, там было огромное столпотворение и все люди направлялись в одну сторону. Они стремились убежать подальше от огня. Это уже была не дорога, а поток людей, которые толкались, пихались, наступали друг на друга и стремились вперед. Когда слышалось, что падает бомба, толпа на миг ложилась и таинственно затихала. Некоторые все продолжали нестись вперед и пытались сбежать, но большинство, с багажом, женщинами, стариками и детьми, звали друг друга, останавливались, возвращались и перепрыгивали через друг друга. Вскоре огонь был по обе стороны дороги. Идзава достиг маленького перекрестка. Здесь людской поток стремился в одну сторону — подальше от огня, но Идзава знал, что в той стороне не было ни полей, ни открытых пространств и, если американские самолеты окажутся над ними и сбросят бомбы, смерть будет неизбежна. Дома по обе стороны дороги поглотило безумное пламя, но Идзава помнил, что где-то за ними была небольшая речка, а чуть дальше по течению — ячменное поле. Никто туда не бежал, и на миг решимость Идзавы ослабла, но он заметил, что в ста пятидесяти метрах от него мужчина гасит огонь водой. Он поливал бушующее пламя, но никакого геройства в этом не было: мужчина время от времени выливал ведро воды, потом стоял с глупым видом и ходил туда-сюда. Его движения казались странными, и было трудно объяснить мотивы, которые им двигали. «В любом случае он скоро сгорит заживо, — подумал Идзава. — Попытаю удачу. Удача… Только на удачу мне и осталось надеяться». На перекрестке была канава. Он погрузил футон в грязную воду. Затем держа за плечи женщину, обнял ее и, накрыв себя и женщину футоном, ушел в сторону от людского потока, в котором они были. Но только Идзава и идиотка приблизились к дороге, огражденной пылающем огнем, женщина инстинктивно остановилась и попыталась вернуться к человеческому потоку, как будто он засасывал ее.

— Дура! — воскликнул Идзава, удерживая женщину со всей силы. Он схватил ее за плечи и прижал к груди. — Ты умрешь, если пойдешь туда, — прошептал он. — Когда мы умрем, будем вместе, ты и я. Не бойся. И не уходи от меня. Огонь, бомбы — забудь о них, есть только мы вдвоем, смотри только на дорогу. Поняла?

Женщина кивнула. Это был неловкий кивок, но Идзаву переполнили эмоции. Она впервые проявила волю, первый раз за долгие часы бомбардировок и ужаса дала ответ. И это было так наивно, что Идзава чуть не сошел с ума. Теперь он держал в руках человека, и этим человеком он гордился. Вдвоем они бежали сквозь бушующее пламя. Когда они вынырнули из массы горячего воздуха, по обе стороны дороги было огненное море, но некоторые дома уже разрушились, и жар пламени стал слабее. Там была канава, полная воды. Идзава облил женщину водой с головы до ног, снова погрузил в воду футон и накрылся им. На дороге лежали горящие вещи и два трупа. Это были женщина и мужчина за сорок.

Идзава обхватил идиотку за плечи и помчался с ней сквозь огненное море. Наконец они добежали до ручья. Фабрики по обе стороны ручья пылали, и нельзя было ни оставаться, ни идти вперед, ни отступать. Идзава увидел лестницу, которая вела к ручью, и, накрыв женщину футоном, спустил ее и сам прыгнул вслед. Люди разделялись и шли маленькими группками. Теперь женщина по своей воле погрузилась в воду. И собака поступила бы так же, но Идзава смотрел широко открытыми глазами на рождение новой женщины и жадно наблюдал за тем, как она поливает себя водой. Речка текла из огня в сторону мрака. Тьма не была непроглядной, потому что огонь освещал край неба, и она наполнила Идзаву спокойствием, которое появлялось из ужасной усталости и ощущения пустоты. В глубине души он чувствовал облегчение, но это чувство было крайне мелочным, крайне спокойным. Все казалось абсурдным. Выше по реке находилось ячменное поле. С трех сторон его окружали холмы, и дорога шла между ними. Все дома на холмах горели, как и здания на дороге: храм, фабрика, баня — все это горело белым, красным, оранжевым, синим. Вдруг подул ветер и воздух на поле наполнился ревом, мелкие брызги огня полетели во все стороны.

Толпа все еще шла и шла. В ячменном поле было лишь несколько сотен человек — ничто в сравнении с тем потоком, который несся по шоссе. Рядом с полем находилась роща. В ней почти не было людей. Идзава и женщина расстелили футон и легли. За полем горел фермерский дом. Пожарные гасили огонь водой. Рядом был колодец, мужчина качал воду насосом и пил. Два десятка мужчин и женщин, старых и молодых, помчались к нему со всех сторон. Они качали воду и иногда пили. Затем они подошли к дому и протянули руки к огню, чтобы согреться, но когда от дома полетели горящие обломки, стали переговариваться, отворачиваясь от дыма. Никто не хотел помогать пожарным.

— Хочу спать, — сказала женщина. — Я устала, ноги болят, глаза болят, — бормотала она, но главным было то, что она хотела спать.

— Спи, — сказал Идзава, завернул ее в футон и зажег сигарету. Он выкурил одну за другой несколько штук и только хотел зажечь очередную сигарету, как прозвучал сигнал окончания бомбардировки и полицейские пришли к полю, чтобы сказать, что все кончено. Их голоса были грубы, не такие, как у других людей. Они закричали:

— Все конечно! Всем, кто живет в районе полицейского участка Камата, собираться у начальной школы Ягути. Школа уцелела.

Люди стали подниматься с поля и пошли к шоссе. Но Идзава не двинулся с места. К нему подошел полицейский.

— Что с ней? Ранена?

— Нет, устала и спит.

— Ты знаешь начальную школу Ягути?

— Да, отдохнем и пойдем.

— Смелей, не грусти.

Голос полицейского исчез. И сам он куда-то пропал, в роще остались вдвоем только Идзава и женщина. Вдвоем? Но разве женщина не была лишь куском плоти? Она спокойно спала. Все остальные шли сквозь руины. Они все потеряли дома и шли. Никто из них не думал о сне. Спать могли только мертвые и эта женщина. Мертвые никогда не проснутся, а она откроет глаза, но так и останется просто плотью. Она тихонечко похрапывала. В первый раз он услышал ее храп, которые звучал как хрюканье поросенка. «Да, — подумал Идзава, — все в ней от свиньи». И вскоре ему вспомнился случай из детства. Как по приказу главного задиры дети преследовали свинью. Когда они загнали животное, задира достал ножик и отрезал кусок мяса с ее зада. Идзава вспомнил, что на морде свиньи не было боли и она не кричала. Она только пыталась сбежать, будто не понимала, что от нее отрезали кусок.

Теперь Идзава представил, как они побегут с женщиной среди пыли и руин, будут перебираться через рытвины, когда высадятся американцы и тяжелая артиллерия начнет бить со всех сторон по бетонным зданиям и разрушать их, а американские самолеты будут время от времени снижаться и стрелять в них. В тени полуразрушенной бетонной постройки мужчина схватит женщину, сожмет ее и, насилуя, будет отрывать куски плоти с ее ягодиц и поедать их. Но она будет так занята делом, что не заметит, что происходит.

На рассвете похолодало. На Идзаве были зимнее пальто и толстый плащ, но холод казался нестерпимым. На поле местами что-то горело. Идзава захотел подойти погреться, но не мог пошевелиться, боясь разбудить женщину. Мысль о ее пробуждении казалась ему невыносимой.

Он хотел оставить женщину, пока она спала, но даже это было трудно. Когда человек что-то бросает, даже клочок бумаги, он делает это по собственной воле, желая избавиться от лишнего. Но у Идзавы не было достаточно ни воли, ни желания, чтобы оставить ее. Сейчас он не испытывал к ней ни капли любви, ни привязанности и все же не мог ее бросить, так как у него не осталось надежд на завтрашний день. Даже если завтра он оставит ее, то на что ему надеяться? На что можно будет опереться? Он даже не понимал, есть ли у него дом, где можно жить, нора, где можно спать. Высадятся американцы — и на небе, и на земле будут страшные разрушения, и большая любовь, порождение этой бесстрастной войны, рассудит все и всех. Думать больше не о чем.

Идзава решил, что на рассвете разбудит женщину, и, не глядя на руины, они отправятся куда-нибудь далеко, на самую дальнюю станцию, в поисках дома. Будут ли ходить поезда и трамваи? Он представлял, как прислонится к наваленным шпалам у станции и лучи утреннего солнца будут греть его и спящую рядом с ним свинью. Наступало очень холодное утро.

1946

Беспутные мальчишки и Христос

(Перевод Веры Островской)

Зуб болел уже десять дней. Я прикладывал к правой щеке лед, пил сульфон и все время лежал. Лежать мне не хотелось, но со льдом на щеке больше ничего все равно не сделаешь. Поэтому я лежал и читал. Заново перечитал все книги Дадзая.

Три упаковки сульфона опустели, а боль все не унималась. Пришлось таки пойти к врачу. Но помощи от него я не дождался.

— A-а, вот и славно. Я бы и посоветовал вам принимать с ульфон и прикладывать лед. этого как раз достаточно.

Мне этого было совсем недостаточно.

— Думаю, скоро все пройдет.

У этого молодого врача была наготове идеальная фраза для любого случая. Скоро все пройдет? Медицинская наука основывается на чьем-то субъективном мнении или на объективных доказательствах эффективности лекарства? В общем, зуб так и продолжал болеть.

Что это за цивилизация, которая одним ядерным снарядом может уничтожить миллионы людей, но не в силах вылечить зубную боль у одного? Идиоты.

Жена хотела было поставить флакон с сульфоном стоймя, но случайно уронила его. Раздался такой звон, что я аж подскочил.

— Ты совсем сдурела?!

— Этот флакон вообще-то может и нормально стоять. — Похоже, ее забавляли такого рода упражнения.

— Дура ты. Терпеть тебя не могу.

Жена аж изменилась в лице. Гнев переполнял ее. Меня в этот момент переполняла боль.

Может, если воткнуть со всей силы в щеку нож и резко провернуть, станет легче? На шее вздулись и начали болеть лимфоузлы. Болели уши. Через мозг словно пропустили электрический ток.

Удави его. Срази демона. Изгони его. Вперед! Не смей проиграть. Сражайся.

Некий грошовый писака, мучимый зубной болью, вдруг взял и у давиле я. Надо было видеть его лицо после смерти. Оно было полно решимости. Лицо великого человека.

Хотя никто за такое восхвалять не будет. Никто.

Человеку, у которого болит зуб, никто не посочувствует, кроме тех, кто в этот момент страдает от той же проблемы. Даже если возмутиться таким оскорблением наших чувств, действительно ли люди, не сочувствующие чужой зубной боли, кого-то оскорбляют? В таком случае они оскорбляют саму зубную боль. Почему бы и нет? Почему не зубную боль? Ну надо же. Так вот они какие, эти зубы. Вот так открытие!

Только один человек по имени Масуганэ, главный редактор в издательстве «Гиндза сюппан», тот еще чудак, проявил ко мне сочувствие.

— A-а, Анго-сан. У вас никак зубы болят. Да уж, зубная боль и венерические болезни — несчастья одного порядка.

Это он славно сказал. Ухватил самую суть. Если подумать, долги — болезнь того же рода. Долги — тяжелая болезнь. Да еще и неизлечимая. Если от нее и можно избавиться, то точно не человеческими силами. Ах, как же это грустно!

Вытерпи боль и улыбнись пошире. Чего раскис, болван?

Чего плачешь из-за больного зуба? Пинка бы тебе, придурок.

Да ведь сколько у человека тех зубов? В этом и вопрос. Можно подумать, что у всех по-разному, но на самом деле-то нет. В странных местах обнаруживается сходство. Можно ведь было и не делать людей настолько схожими… Поэтому-то я и ненавижу Бога. На кой черт он создал всех настолько одинаковыми? С ума сошел, не иначе. Точно сошел. Такая методичность только безумцам и присуща. Мог бы сделать и попроще.

Вытерпи боль и улыбнись пошире. Улыбнись пошире и режь людей. Сиди и молчи и сразу же исцелишься. Вот так добрый старикан! Ясно, почему столько верующих в него.

За десять дней, пока у меня болел зуб, я стал раздражителен. Жена заботилась обо мне: бдела у изголовья, подсыпала лед в таз с водой, выжимала смоченные в ней полотенца и меняла их на моей щеке каждые пять минут. Если она и кипела от гнева, то не показывала этого и была покладиста, как студентка женского училища.

Наступил десятый день.

— Прошло?

— Да, вроде бы все прошло.

О чем думает животное, имя которому «женщина», разумному человеку не понять. Жена сразу же изменилась в лице.

— Ты десять дней надо мной издевался.

Показалось, что мне хорошенько врезали, а потом еще и отпинали.

Если бы я умер, она бы, наверное, так же изменилась в лице и со словами «Всю жизнь надо мной издевался» поколотила и придушила бы мой труп. Забавно было бы воскреснуть в этот момент.

Пришел Дан Кадзуо[20], вытащил сигареты дороже тех, что курил обычно, проворчал, что, когда денег нет, он роскошествует, а когда есть, покупает самокрутки по двадцать иен, и дал мне сигарету.

— А ведь Дадзай умер. Раз он умер, на похороны я не пошел.

Бывают ли похороны без смерти?

Дан вместе с Дадзаем состоял в какой-то коммунистической ячейке, или как еще называются такого рода общества. Дадзай был там за главного и, судя по рассказам Дана, едва ли не самым серьезным членом в ячейке.

— Место, где он утопился, недалеко от его дома, так что я подумал, что в этот раз он и правда умер, — изрыгнув это откровение, мудрый отшельник Дан продолжил: — Он снова всех разыграл. Ему лишь бы пошутить над нами. Умер он тринадцатого числа. В «Гудбай» тринадцать глав. Как же так, почему тринадцать…

Мудрец Дан еще несколько раз произнес «тринадцать». Меня охватила досада: как это я сам не заметил? Вот она, зоркость отшельника.

Я раньше всех узнал о смерти Дадзая. Репортер из «Синтё» сообщил мне до того, как новость попала в газеты. Услышав это, я скрылся, оставив записку. Каким-то шестым чувством я понял, что пресса скоро начнет донимать меня Дадзаем, а говорить о нем я не хотел, поэтому после визита репортера оставил записку и ушел из дома. Как оказалось, зря.

Репортер, увидев, что записка оставлена раньше, чем появилась статья в газете, что-то заподозрил. Он решил, что мы с Дадзаем вдвоем решили разыграть его самоубийство.

Поначалу и я подумал, что на самом деле он жив. Но на берегу реки были четко видны следы чего-то, соскользнувшего в воду. Он действительно умер, решил я. Такие следы — точно не розыгрыш. Надо взять этого репортера в ученики и велеть изучать детективы.

По большому счету, было бы славно, если бы его заблуждение оказалось правдой. Если бы Дадзай скрылся ото всех на год, а потом внезапно воскрес, журналисты и добропорядочные граждане наверняка жутко разозлились бы, но даже если и так, почему нет. По мне, если бы нам удалось подстроить фальшивое самоубийство Дадзая вместо настоящего, его книги от этого стали бы только лучше.

* * *

В отличие от японских литераторов, у Бландена[21] наметанный глаз. Касаемо смерти Дадзая он писал в «Дзидзи Симпо», что мало кто из литераторов умирает исключительно от меланхолии, в основном их загоняют в угол телесные страдания. В случае Дадзая одной из причин могла быть болезнь легких, пояснил он.

С Акутагавой, видимо, было то же самое. Надо полагать, подхватил в Китае сифилис и не смог этого пережить, с его-то аристократическими замашками.

Я действительно думаю, что даже если гнет болезней, от которых страдали Акутагава или Дадзай, будь то туберкулез или сифилис, обрел со временем хроническую форму и стал неосознанным, путь к самоубийству им открыла их собственная давившая на них физическая слабость.

Дадзай, пусть он и называл себя «МС», «Му Comedian», так и не смог стать настоящим комедиантом.

В последние годы у него это никак не получалось. Когда он писал «На закате дней», у него не вышло, потому что история оказалась слишком путаной. Лучшее из того, что он написал незадолго до смерти (язык не поворачивается это говорить), — «Заходящее солнце». Но разве не прекрасен написанный десять лет назад (это тоже считается за поздние годы) рассказ «Одежда из рыбьей чешуи»? Вот оно, настоящее произведение комедианта. «Заходящее солнце» не дотягивает до этого уровня, хотя в основном тоже творение комедианта.

«Отец» и «Вишни» же больно читать. Такое вообще нельзя показывать людям. Эти вещи полны похмелья и относиться к ним следует как к похмелью.

Боль и тоску от самобичевания и запоздалого раскаяния, вызванные этим похмельем, нельзя делать темой для литературы. И проблемой всей жизни тоже.

Незадолго до смерти Дадзай был слишком захвачен этим похмельем. Можно страдать им хоть каждый день, но в литературе оно ни к чему. Комедианту, взобравшемуся на подмостки, похмелье непозволительно. Даже если ты перебрал психостимуляторов и у тебя вот-вот разорвется сердце, пока ты на сцене, держи свое похмелье при себе.

Акутагава, как-никак, умер на сцене. Даже в момент смерти он был немного актером. Дадзай же, добавив ненужных деталей вроде числа тринадцать, продумывая сценарий во время написания «Исповеди „неполноценного“ человека» и «Гудбай» и действуя по этому плану, в итоге умер не на сцене, а от похмелья.

Без похмелья Дадзай был совершенно разумным, здравомыслящим, словом, нормальным человеком. Кобаяси Хидэо[22] такой же. Дадзай смеялся над здравомыслием Кобаяси, но зря. Если бы он не был таким здравомыслящим и рассудительным, то не смог бы и приблизиться к истинной литературе.

В январе этого года, когда мы встретились по случаю первой годовщины смерти Оды Сакуноскэ, его вдова опоздала часа на два. За это время все успели изрядно напиться, и кто-то завел разговор о нескольких тайных любовницах Оды.

— Говорите об этом сейчас, пока время есть. Когда придет госпожа Ода, об этом ни слова, — сказал я.

— Да, да, и правда, — сразу же во весь голос подхватил Дадзай.

Он, всегда отправлявшийся с визитом к старшим в хакама, был именно таким: разумным, здравомыслящим, в общем, настоящим человеком. А комедиантом он все же не стал: похмелье затянуло его с головой.

Жизнь человеческая полна стыда. Но для комедианта от литературы есть только человеческий стыд, а не стыд похмелья.

В «Заходящем солнце» слишком много вычурных выражений. «Вспорхнула рукой», «китайская гостиная», «поселковый эскулап» — все это еще ничего, но вот «мрачная тень несчастья» — фраза излишне возвышенная, аристократическая, избитая и шаблонная настолько, что автор может спокойно допустить ее, потому что не в этом истинная проблема литературы, но именно таких фраз он и стыдился, словно похмелья.

Стыд этот был совершенно бессмыслен и в отношении литературы даже нелеп.

К слову, Сига Наоя[23] именно за излишнюю изысканность выражений и разнес роман в пух и прах. И это очень отчетливо показало, что Сига Наоя ни в коем случае не литератор — прозаик, не более. Но для Дадзая, вне всякого сомнения, этот стыд был самым болезненным в его похмелье, он смущал его, приводил в смятение, заставлял терять голову.

Дадзай по сути своей был человеком то загоравшимся энтузиазмом, то скатывавшимся в похмелье, но и он сам разносил Сигу за излишне высокий стиль, называя его бесформенным.

Думаю, это был секрет Дадзая, который он особенно хотел скрыть. По его работам, начиная с самых ранних, было слишком отчетливо видно, что автор вырос в приличной семье.

При этом, когда Камэи Кацуитиро[24] как-то между прочим назвал себя потомком знатной фамилии, Дадзай сразу прицепился к этой фразе, мол, фу, что это за «знатная фамилия», не смеши, ужасная фраза, зачем ты так сказал, смеешься, что ли? Для него эта фраза прозвучала особенно нелепо. Как и в излишне возвышенный стиль произведений Сиги, он вложил в нее слишком глубокий смысл.

У Фрейда говорится о так называемом исправлении ошибки. Случайно оговорившись, мы пытаемся рационализировать свою проблему и исправить ошибку, но бессознательно сходным образом ошибаемся повторно.

Ослабленная похмельем психика страдает от этого особенно часто; многократные ошибки идут рука об руку с терзаниями, вызванными стыдом и смятением.

У Дадзая это обычно проявлялось в его произведениях.

Если вспомнить, Дадзай еще с юных лет, когда уехал из дома и начал жить с женщиной, частенько строил из себя отпрыска хорошей и даже аристократической семьи. Таким образом он, видимо, обманывал хозяев питейных заведений и копил неоплаченные долги.

Нет никакого сомнения в том, что его надломленную психику терзали смятение и чувство вины, вызванные стыдом, сопровождавшим его всю жизнь. Исправление ошибки, по Фрейду, значит, что вместо того, чтобы просто исправить свою оговорку, мы похожим образом ошибаемся снова и пытаемся найти связь в последовательности исправлений.

Однако Дадзай никогда не стремился просто исправить ошибку, то есть не предпринимал никаких активных попыток перейти к честному созиданию.

Он хотел этого. Его слова и поступки были полны стремления к нему и обнаруживали в нем здравый ум. Но он ничего не предпринимал. Наверняка на него повлияла и телесная слабость. Однако неразумно было бы утверждать, что дело только в ней. Все из-за того, что он выбирал слишком легкие пути.

Чтобы стать настоящим комедиантом, нужно приложить некоторые усилия и преодолеть свое похмелье, а чтобы утонуть в похмельной тоске, требуется минимум усилий. Однако если мы зададимся вопросом, почему он выбрал этот легкий путь, возможно, снова вернемся к его телесной слабости.

Однажды Дадзай, смеясь, дал Танаке Хидэмицу[25] такое наставление: всегда отвечай на письма поклонников и не возмущайся, это наши постоянные покупатели. Литератор тоже своего рода торговец. Танака Хидэмицу всегда следовал этому наставлению и, насколько мне известно, сразу же отвечал на все письма, но не похоже, чтобы так же поступал сам Дадзай. Но тем не менее Дадзай всегда был любезен со своими поклонниками.

В прошлом году хозяин книжной лавки, кажется в Канадзаве, прислал мне альбом с рисунками (скорее всего, это был альбом: открывать посылку я не стал, но в ней было что-то толстое) и написал короткое письмецо. Я уже и забыл о нем, но мне стали приходить новые письма с требованием ответа, в которых этот человек, тратя весьма дорогую бумагу, писал, что ему ответили и такой-то господин, и такой-то, и в том числе Дадзай, и присовокуплял к этому странные фразы, мол, я верю в человечность вашей натуры, Сакагути-сэнсэй. Как-то, будучи в особо скверном расположении духа, я отправил ему посылку обратно с припиской «Хватит донимать меня под идиотскими предлогами, болван» и получил сердитый ответ: меня обозвали психом. Если верить той открытке, Дадзай нарисовал что-то для того человека и приложил к рисунку письмо. Вот она, настоящая любезность. Думаю, и она от его физической слабости.

И в Японии, и за рубежом отношения писателей и их поклонников не особенно обсуждаемая тема, в отличие от отношений актрис и их почитателей. По сравнению с актерской работой, которая видна, так сказать, в реальном времени, литературный труд представляет скорее историческую ценность; интересы писателя, разумеется, слабее связаны с реальным миром, поэтому и окруженные почитателями авторы, включая Поля Валери, Малларме и Нацумэ с его собраниями по четвергам, имели скорее не поклонников, а учеников, за которыми они признавали некие таланты.

Поклонники Дадзая же ближе к фанатам кинофильмов, и это некоторым образом роднит его с Акутагавой. Я вижу и это следствием физической слабости обоих.

Их литература — это литература одиночества, которая вроде бы не должна вызывать сильного отклика у поклонников, и, если можно так сказать, обоим не хватило душевных сил стать лицедеями на сцене, но их слабость компенсировала своей жизненностью этот недостаток.

В конце концов, это и привело их обоих к смерти. Если бы они могли дать миру отпор, то не покончили бы с собой. Впрочем, может быть, и покончили бы, но будь у них, как у комедиантов, чуть больше душевных сил, они бы написали что-нибудь еще более выдающееся.

Произведения обоих, и Акутагавы, и Дадзая, очень психологичны, очень человечны, в них почти нет идейной составляющей.

Небытие — это не идея. Идеи, физиологическое содержимое психики, неотъемлемое приложение к человеку, обычно более глупы, более бестолковы. Христос — не идея, а человек как он есть.

Человечность (небытие есть приложение к человечности) вечна и неизменна, она присуща всякому обыкновенному человеку; личность — человек, который проживет всего лет пятьдесят, но будет единственным в своем роде, и это отличает его от всякого обыкновенного человека. Идеи же есть приложение к личности, поэтому они живут и умирают вместе с ней. Это и делает их нелепыми по сути своей.

Идея — это план действий, который каждая отдельная личность изобретает, вкладывая в него все силы, измышляя всевозможные средства, чтобы наиболее достойно и хорошо прожить собственную жизнь. Поэтому идеи исчерпывают себя со смертью человека или когда он говорит себе: «Хватит суетиться!»

Дадзай все это осознал, но остановить себя так и не смог. Он измышлял какие-то способы сделать жизнь лучше, не боялся ребяческих идей, но, тем не менее, это не сделало его дураком. Но даже осознав все это и посмотрев на жизнь безучастно и отстраненно, он никак не мог себя спасти и ничем не мог гордиться. Это он должен был видеть отчетливо до отвращения.

Никто из поклонников Дадзая не понимал его печальную обреченность. Они лишь аплодировали тому, как холодно и отстраненно он насмехается над ребяческими идеями и бессмысленным людским упорством или демонстрирует публике свое похмельное самобичевание.

Я не думаю, что Дадзай сам желал этого похмелья, но оно являлось его проклятием. Как бы наивно это ни было, каким бы ребячеством ни отдавало, он наверняка хотел жить лучше, отчаянно трудиться на благо общества, быть хорошим человеком.

Его собственная слабость не позволяла ему этого добиться. Поэтому он добивался расположения поклонников и не остался в истории комедиантом: стал комедиантом только для них.

«Исповедь „неполноценного“ человека», «Гудбай», число тринадцать — мерзкая чушь. Если бы это касалось кого-то другого, Дадзай наверняка сказал бы так же.

Если бы он избежал смерти и вернулся к жизни, однажды, терзаясь и мучась от своего похмельного стыда, он бы наверняка написал, что «Исповедь „неполноценного“ человека», «Гудбай» и самоубийство — просто мерзкая чушь.

* * *

Иногда Дадзай становился истинным комедиантом и писал по-настоящему блестящие произведения. «Одежда из рыбьей чешуи», «Заходящее солнце», несколько из его ранних произведений, «О равенстве полов» и «Дружеские визиты» из поздних — эти легкие работы воистину великолепны. В них он был истинным комедиантом, достойным остаться таковым в истории.

Но он не смог долго держаться, в итоге опять превращался в похмельного лицедея, потом брал себя в руки и снова становился комедиантом, а затем вновь погружался в похмелье. И так повторялось бесконечно.

Но с каждым разом он набивал руку и становился лучшим рассказчиком. При этом содержание его произведений не менялось. Это литература, в которой мы видим его понимание человеческой натуры, он писал только о подлинно человеческих проблемах, и потому никаких существенных изменений в его идеях не было.

И в этот раз, если бы ему удалось избежать самоубийства, оправиться и снова стать настоящим комедиантом, он бы наверняка стал еще искуснее и преподнес нам что-нибудь по-настоящему прекрасное.

Вообще, принцип его похмельного самобичевания понять легко: разумеется, так он срывал овации слишком серьезно настроенной молодежи, но в то же время Дадзай, натура возвышенная и одинокая, погружался в похмельное шутовство — как мне кажется, чтобы бороться со своей телесной слабостью и, кроме того, с пристрастием к алкоголю.

Бланден верно указал на его слабость, я же добавлю одно совершенно обыденное чудовище — алкоголь.

Последние годы Дадзая были бесконечным похмельем; самое обыденное из зол, похмелье, наверняка разъедало его гордую одинокую душу.

Алкоголь почти не вызывает отравлений. Недавно некий психиатр заявил, что, как известно, в Японии практически нет настоящих алкоголиков.

Однако считать, что алкоголь не наркотик, а просто еще один продукт питания, — большое заблуждение.

Алкоголь — не просто вкусное угощение. Какое бы виски, какой бы коньяк я ни пил, в конце концов они всегда сваливают меня с ног, отнимая сознание. Я пью, чтобы опьянеть, а опьянев, засыпаю. И это лишь один из производимых алкоголем эффектов.

Однако, когда ты пьешь, ты забываешь о риске опьянеть. Нет, ты перерождаешься совершенно другим человеком. Если бы тебе не нужно было забыть, кто ты есть, тебя бы вообще не потянуло к выпивке.

Впрочем, желание забыть, кто ты есть, — вранье. Если бы ты действительно этого хотел, ты бы пил круглый год и вечно ходил пьяным. Это и называется декадансом.

Тут пустословить нельзя.

Но я живой человек. Слишком просто было бы заявить, что полвека жизни ничего особенного из себя не представляют, поэтому я не хотел бы этого делать. Какими бы незрелостью, наивностью и упрямством это ни казалось, всегда стремись дать окружающим понять, что ты еще жив. Напиваться до беспамятства круглый год равносильно смерти.

В том, чтобы на время забыть, кто ты такой, есть своя притягательность. В этом и правда есть величайшая магия. В былые времена, выпив на пятьдесят сэн, сжатых в кулаке зазубренным столбиком, пять стаканов сакэ у станции Синбаси, я творил настоящие чудеса. В последние годы эта магия уже не дается мне так легко. Дадзай же уверился, что маг из него полноценный, а вот человек — нет.

Вот только Дадзай изначально не был неполноценным. Даже когда его обуревали похмельные смятение и стыд, он все равно был куда более достойным человеком, чем те, кто не знает ни стыда, ни смятения.

Он не утратил способности писать. Просто на какое-то время в нем иссякла сила, делавшая его комедиантом.

Да, некоторым людям было сложно иметь с ним дело.

Например, по отношению ко мне он внезапно стал литературным соратником, но когда он спросил, что же ему с этим делать, я ответил, что можно смело на это наплевать. «Да, и правда», — обрадовался Дадзай. Другим он потом говорил, что, мол, специально изобразил перед Сакагути Анго замешательство, а тот, как и предполагалось, начал строить из себя старшего товарища и так забавно стал убеждать, что не стоит брать это в голову, только что по плечу не хлопая.

Многие из его старых друзей, столкнувшись с таким поведением, исполнялись к нему неприязни и отдалялись от него. Разумеется, их задевало подобное отношение, но на самом деле он и сам страдал от этой своей привычки и сам приходил от нее в замешательство.

Эта привычка, как видно и из его же книг, происходила из желания угодить собеседнику и что-нибудь сболтнуть ради красного словца. Его друзья из числа писателей не могли об этом не знать, но и те, кто знал, все же считали это неприятным и прекращали общение.

Но стыд и смятение, самоуничижение и мучения Дадзая из-за этого наверняка были огромны. В этом отношении он был искренним и заслуживающим доверие полноценным человеком.

Поэтому, пусть он и стыдился, и терзался из-за своей привычки таким образом угождать собеседнику, в его произведениях об этом нет ни слова.

К слову, Танака Хидэмицу, его ученик, не отделял приватные беседы от литературы и впоследствии страдал не только про себя, но и в открытую вываливал на бумагу все свои внутренние терзания. Но тут ничем не помочь, поскольку это явно приносило ему облегчение.

Дадзай таким не был. Он был скромнее, набожнее, искреннее. Одни эти качества должны были делать его терзания невыносимыми.

Разумеется, Дадзаю, страдавшему от презрения к себе больше, чем кто-либо другой, магия алкоголя была жизненно необходима. Но так как похмелье — неотъемлемое приложение к алкогольному волшебству, становилось только хуже. Он словно подливал масла в огонь.

Когда алкоголь — дополнение к еде, от него не бывает похмелья, но когда он выступает в роли волшебного зелья, оно неизбежно. Когда его чары действуют на ослабленную психику, человек подавленный, легко поддающийся соблазнам, задумывающийся, почему бы ему, собственно, не умереть, начинает считать собственными мысли о том, что он больше не может работать, а литература ему надоела. На самом деле это просто похмельное наваждение, и его отчаянное положение, неспособность к работе — не более чем бред.

И Дадзай, человек проницательный, многое повидавший в жизни, поддался этому пошлому заблуждению. Ничего удивительного. Алкоголь — это магия. Противостоять его чарам человеческий разум не в силах, как бы хорошо он ни знал, насколько они пошлы и глупы. Они манят его, словно Лорелея[26].

Печальна судьба Дадзая. Лорелея утянула его на дно.

Самоубийство влюбленных — наглая ложь. Он, опьяненный сакэ, просто влюбился под действием алкогольных чар. Но это был уже не он, но другой человек. Значит, тот, другой, и влюбился, а сам Дадзай ничего об этом не знал.

Вообще, что это за чушь — влюбиться и потому умереть. Влюбленные обычно хотят жить.

Предсмертное письмо Дадзая невозможно воспринимать всерьез. Судя по всему, писал он его в стельку пьяным. Возможно, конечно, он задумывался о том, чтобы умереть именно тринадцатого числа. Однако «Исповедь „неполноценного“ человека», потом «Гудбай», потом самоубийство — он, видимо, пытался придумать сценарий собственной смерти. Но даже если он усматривал в этом некий смысл, то совершенно не обязан был умирать. Он не был в настолько отчаянном положении, не настолько в нем уверился, чтобы покончить с жизнью.

Его собственное похмельное опустошение сделало эту развязку неизбежной. Но если бы Саттян сразу сказала, что не хочет этого, он бы не стал воплощать свой замысел. Дадзай предложил ей это, будучи пьяным в дым, а она, должно быть, приняла его слова за окончательное решение.

Саттян была одной из причин его пьянства, но в ее предсмертном письме, где она пишет, что счастлива сопровождать глубоко уважаемого ей наставника, нет ни следа опьянения. Однако письмо Дадзая ни формой, ни содержанием совершенно никуда не годится; вне всякого сомнения, он писал его настолько мертвецки пьяным, что, если б не умер, наутро, мучась похмельем, он бы сгорал от стыда за то, что написал такую чушь. Но, покончив с собой, наутро он не проснулся и муки раскаяния его не настигли.

Предсмертное письмо Дадзая слишком уж бестолковое. Все, что он писал незадолго до смерти, было плодами его похмелья, но в них все же чувствовалась рука комедианта. Хуже всего в этом отношении последняя часть (четвертая, что ли?) «Как довелось мне услышать». В ней комедиант почти не ощущается. Некоторые из поздних его произведений — сплошное нытье. Судя по всему, по мере того как он писал их, его смятение становилось все сильнее, душевные силы истощались и ему становилось все тяжелее и больнее жить. Однако, видя, как люди из его ближайшего окружения аплодируют ему за это, понимая, насколько они глупы, он махнул на них рукой и продолжал вести себя так, как они ожидали, окончательно давя в себе комедианта. Так что он оставался комедиантом до самого конца, пусть и играл только для ближайшего окружения.

Но в его предсмертном письме не видно и лицедея, игравшего для тесного кружка своих.

«Не судите строго моих детей, даже если они окажутся посредственностями», — пишет он. «Передайте жене, что я умер не из ненависти к ней», — пишет он. «Во всем виноват господин Ибусэ[27]», — пишет он.

Во всех этих строках — лишь пьяная болтовня, и ничего от комедианта. Но все же грустно писать то, что он пишет о детях. Как же он все-таки хотел, чтобы они не стали посредственностями. Но даже окажись они таковыми, разве не жалко собственных детей? Какая вообще разница? Для Дадзая наверняка это было очевидно. По его произведениям видно, насколько здравомыслящим, маленьким, добрым и рассудительным человеком он был, поэтому их и следует читать.

Однако он не пишет «пожалейте моих детей», и возможно, именно то, что он отдельно говорит о посредственности, и есть ключ к причине тоски, пронизывавшей его всю жизнь. Он был из редкой разновидности любителей привлекать к себе внимание, одержимых незаурядностью. Сама же любовь к чужому вниманию — явление обыденное и вполне нормальное. Дадзай открыто демонстрирует его даже в брюзжании на Сигу в «Как довелось мне услышать».

Как бы Дадзай ни изгибался перед Сигой в поклонах, мол, если его высочество соизволило потратить время и прочитать мою книгу, мне больше нечего желать, если забыть о его мастерстве комедианта, он все же был совершенно обычным человеком. И это вполне нормально. Как бы он смог что-то написать, если бы не был обычным здравомыслящим человеком? В последние годы Дадзай напрочь об этом забыл, купился на овации и предался похмельному самобичеванию — и таким образом сам наступил себе на горло.

Повторю еще раз: если бы он не был обычным, нормальным человеком, он не написал бы ничего выдающегося. Дадзай, будучи добропорядочным, здравомыслящим и рассудительным человеком, в какой-то момент вдруг перестал это осознавать.

* * *

Человека анализировать почти невозможно. Особенно если это ребенок. Дети слишком внезапно появляются на свет.

Странное дело, но детей у меня нет. Дважды я чуть не стал отцом, но один ребенок родился мертвым, а другой умер вскоре после рождения. Благодаря этому сейчас я избавлен от многих хлопот.

Когда живот женщины раздувается от чего-то чужеродного, внезапно тебя начинает это волновать, ты совершенно неосознанно начинаешь думать как родитель, и в итоге рождается и вырастает новый человек — что за глупость.

Люди ни в коем случае не дети своих родителей. Как и Христос, все они появляются на свет в яслях посреди хлева.

Дети вырастают и без родителей. Это ложное утверждение.

Дети вырастают даже при родителях. Родители — бестолковые существа, у которых вдруг раздувается живот и которые ни с того ни с сего начинают суетиться, и вот эти бестолочи внезапно начинают вести себя как родители, питать сострадание к этому чужеродному неизвестно чему, не человеку и не животному, и, укрывшись, от посторонних глаз, растят этого ребенка. Дети без родителей растут куда лучше.

Дадзай был чудаковатым беспутным мальчишкой, которому много боли причинила семья — родители и братья.

Он все время ворчал, мол, мало ли в какой семье я родился. Он осознавал, что она давит на него. Но при этом думал про себя, что лучше бы он родился в знатной или даже в императорской семье, и эту нелепую мечту пронес через всю жизнь.

Дадзай уже не поднимет голову ни перед родителями, ни перед братьями, ни перед наставниками, ни перед старейшинами. Поэтому их следует сокрушить. Мне жаль его. Он молчал, но скрывал в себе столько любви, что хочется биться в рыданиях. Прямо-таки образец психологии беспутного мальчишки.

Даже в сорок лет Дадзай оставался беспутным мальчишкой. Он был из тех, кто не смог бы стать ни беспутным мужчиной, ни беспутным стариком.

Беспутные мальчишки не желают проигрывать. Они хотят выглядеть наилучшим образом, что бы ни делали. Даже умирая в петле, они стремятся показать себя молодцами. Умирая, они хотят держаться как принцы или императоры. Даже в сорок лет душа Дадзая осталась душой беспутного мальчишки, и каким же бестолковым он был, если всерьез намеревался совершить такую глупость.

Смерть литератора не должна быть такой. Даже в сорок лет этот чудак и неудачник остался непутевым подростком и в итоге, окончательно запутавшись, покончил с собой.

Иногда это выглядело просто смешно. К старшим товарищам он всегда приходил одетым в хаори и хакама и вел себя с ними почтительно. В этом заключался его моральный долг беспутного мальчишки. Он был вежлив. И всегда старался держаться как принц крови, как самый вежливый человек в Японии.

Акутагава выглядел более взрослым, более рассудительным, чем Дадзай, к тому же талантливее, спокойнее и невиннее, но на самом деле и он был беспутным мальчишкой. Если сравнивать их характеры, Акутагава скорее из тех, кто на храмовых праздниках бродит с кинжалом за пазухой и с угрозами домогается юных девиц.

Не смешите меня, говоря, что философы еще хуже литераторов. Что вообще такое философия? Разве это на самом деле не пустое место? Сплошные размышления, и только.

Гегель, Нисида Китаро[28] — кто это такие? Иные люди остаются беспутными мальчишками даже в шестьдесят. Они так и не смогли повзрослеть: слишком глубоко ушли в раздумья.

О чем же они задумались так глубоко? В чем разница между размышлениями беспутных мальчишек и философов? Разве не только в том, что взрослые задумываются о больших глупостях?

И Дадзай, и Акутагава покончили с собой так, как кончают с собой беспутные мальчишки.

Среди всех беспутных мальчишек они были особенно слабыми и робкими. Силой они уступали всем остальным, умом — тоже. Они защищали себя только обращаясь к кому-то еще и ссылаясь на его авторитет. И Акутагава, и Дадзай обращались за этим к Христу. Так и поступают самые слабые и робкие из беспутных юнцов.

Если говорить о Достоевском, и он был беспутным мальчишкой, но у него была сила, которая сделала его вожаком над остальными мальчишками. Люди с такой силой, как у него, не обращаются за поддержкой к Христу или кому-то подобному. Они сами становятся подобными Христу. Они сами создают Христа. И он действительно создал. Перед самой смертью он успел создать своего Алешу. До этого он пребывал в хаосе, в котором пребывает всякий беспутный мальчишка.

Смерть, самоубийство — все это глупости. Мы умираем, потому что проигрываем. Тот, кто побеждает, не умирает. Верить в то, что смерть есть победа, — еще большая глупость, чем верить в доброго старикана, который избавит от всех напастей.

Человеческая жизнь — это все. Умирая, мы исчезаем. Слава, вечно живущее искусство — все это ерунда. Я ненавижу призраков. Ненавижу их за то, что, даже умерев, они продолжают жить.

Важна только жизнь. Но почему-то именно этого никто не понимает. На самом деле проблема даже не в том, понимает это кто-то или нет. Проблема в том, что человек или жив, или мертв, третьего не дано. Кроме того, разве умереть не значит просто исчезнуть, обратиться в ничто? Надо жить, преодолевать трудности, бороться. Умереть мы всегда успеем, так что не стоит заниматься такой ерундой, как собственная смерть. Зачем спешить сделать то, что можно сделать в любой момент?

Должно быть, это и есть верность истинному долгу смиренного человека: умирая, вернуться в небытие. Я рассматриваю это как обязанность, неизбежную для каждого из нас. Пока человек живет, он человек, после смерти же остаются лишь кости и пустота. К тому же только пока человек живет и осознает это, для него существуют истина и справедливость. В философии религий, рассуждающих равно о жизни и о смерти, нет ни справедливости, ни истины. Это просто игрушки.

Однако от жизни можно и устать. Даже я иногда подумываю о том, чтобы вернуться в небытие. Проще говоря, мы устаем бороться. Но наша храбрость предрешена. Пока человек жив, он всеми правдами и неправдами преодолевает трудности и борется за себя. Он ни за что не проиграет. Чтобы не проиграть, он и продолжает борьбу. Иной борьбы просто не существует. Пока мы сражаемся, мы не проигрываем. Но в то же время мы и не одерживаем победу. Человек ни за что не победит в этой битве, он может только не проигрывать ее.

Нельзя думать о том, что ты должен победить. Победа в этой борьбе невозможна. Кого ты вообще собираешься побеждать?

Нельзя считать время чем-то бесконечным. Нельзя всерьез думать о таких раздутых, подобных детским мечтам материях. Время — лишь промежуток от рождения до смерти.

Вокруг нас слишком много раздутого. У всего есть предел. Просвещение лежит в обнаружении наших пределов. Преувеличение — детские иллюзии, а не просвещение.

Изобретение ядерного оружия — это не путь к просвещению. Это детские игры. Просвещение в том, чтобы контролировать его, знать меру в его применении, не вести войн, думать о том, как обустроить мирную жизнь, словом, обозначить его пределы.

Самоубийство — это не путь к просвещению. Это тоже детская игра. Свои пределы необходимо знать с самого начала.

Благодаря войне я пришел к мысли, что ядерное оружие, детские игры, сама война — все это не путь к просвещению. Все это просто раздутые мелочи, которые пытаются нам впихнуть.

Путь к просвещению — знание наших пределов. Ради этого я и сражаюсь.

1948

Ода Сакуноскэ

Город деревьев

(Перевод Елизаветы Кизымишиной)

Говорят, что Осака — город без деревьев, но многие воспоминания моего детства удивительным образом связаны именно с деревьями.

Это и старые деревья камфоры на территории святилища Икутама, к которым я боялся приближаться, поскольку поговаривали, что там живет змея, и гинкго, на ветвях которого я сушил промокшую одежду, после того как свалился в пруд с лотосами в святилище Китамуки Хатиман, и старые сосны в храме в районе Накадэра — их ствол сливался с цветом сидящих на них цикад, и лесные массивы, покрывавшие зеленым ковром холмы Гэнсёдзи и Кутинаха… Нет, в моем родном городе точно были деревья. По крайней мере, насколько я помню, в Осаке их было много.

Если вы подниметесь на крышу одного из зданий в районе Сэннитимаэ, с которых открывается прекрасный вид на окрестности, то с восточной стороны с севера на юг перед вашим взором предстанут возвышенности Коду, Икутама и Юхигаока — правда ведь, что даже приглушенная дымка и пыль не скроют густой зелени, безмолвной и наполненной столетним спокойствием?

В народе это место называют Уэмати — Высокий город. Мы, выросшие в Высоком городе, говорили: «Пошел вниз», когда направлялись в районы Сэнба, Симаноути и Сэннитимаэ, но у нас не было противопоставления нижнего и верхнего города, как в столице. Это место называли Высоким городом просто потому, что оно находилось на возвышенности, — не сравнивая с холмистым, но куда более престижным районом Яманотэ в Токио[29]. Осакские поселения на холмах возникали вокруг монастырей, и в Уэмати располагалось святилище Кодзу, про которое писали: «На высокий дворец я поднялся и вижу»[30]. Разумеется, здесь гордились тем, что хранят древние традиции, и действительно тут чувствовалась особая атмосфера, однако на главной улице перед святилищем Кодзу, в районе Бабасаки у храма Икутама или около переулка Гатаро в Накадэра уже витал дух свободы осакского Нижнего города, совсем не похожий на атмосферу далеких временен Гэнроку[31]. Так что хоть мы родились в Верхнем городе, но в чем-то были воспитаны в духе Нижнего.

У нас в районе было множество переулков — а значит, и бедняков. Здесь много холмов, что неудивительно, ведь местность расположена на возвышенности. Когда мы говорили: «Пойти вниз», то имели в виду спуститься вниз на запад. Из множества названий на ум приходят Дзидзо, Гэнсёдзи, Аидзэн, Кутинава — лишь записывая их на бумаге, испытываю прилив ностальгии. Но с особенной сентиментальностью я вспоминаю холм Кутинава.

Слово «кутинава» на осакском диалекте означает «змея». Мощенная старым камнем дорожка, ведущая на холм Кутинава, и впрямь извивается среди деревьев подобно змее. Если скажешь: «Холм змеи», то выйдет как-то невыразительно, а вот название Кутинава и нужную атмосферу передает, и звучит интересно, а потому, когда думаешь о холмах Осаки, именно этот первым приходит в голову. Однако в свои подростковые годы я не придавал особого значения слову «кутинава» — мои неясные мысли юности были обращены к вершине, которая назвалась Юхигаока — «холм заходящего солнца». Наверное, слово «юхигаока» возникло еще в стародавние времена. Вероятно, когда в прошлом люди глядели с этой возвышенности на запад, им открывался прекрасный вид на то, как солнце заходит в залив Нанива. Если я не ошибаюсь, Фудзивара-но Иэтака[32] сложил об этом стих:

Если дал обет,

приеду в деревню в Нанива[33],

может, увижу заходящее солнце в волнах.

Думаю, возвышенности было суждено получить название Юхигаока — «холм заходящего солнца».

Однако вернемся к моим детским годам. Тогда я не интересовался этими преданиями прошлого, и мои юношеские чувства втайне будоражило то, что на полпути к вершине холма Кутинава находилась женская школа «Юхигаока». До сих пор с ностальгией вспоминаю, как по вечерам, стоя на вершине, я ни с того ни с сего замирал, наблюдая, как мне навстречу по холму поднимаются ученицы в школьной форме. Я неожиданно краснел — мое лицо вспыхивало, будто впитывая лучи заходящего солнца.

Тогда я учился в средней школе, расположенной неподалеку от святилища Кодзу, а после выпускного поступил в старшую школу в Киото, и моя юность прошла в квартале Есида. Для старшеклассника, редко приезжающего домой, даже вечерние ярмарки в Комагаикэ и Эноки, которые нравились мне в детстве, стали всего лишь дешевым зрелищем — будто стертые старые сёдзи[34]. В последующие школьные годы я потерял родителей и в итоге решил законсервировать пустеющий дом и почти перестал появляться в квартале Уэмати. Поскольку я был холостым, то скоро привык к полной переездов жизни скитальца и мысли о родном местечке покинули меня. Позднее я описал этот квартал в нескольких своих произведениях, однако эти истории полны выдумки — не могу сказать, что изобразил то, каким Уэмати был в реальности. Хоть я писал об этом квартале, но, честно говоря, даже и не думал действительно посетить его. Вот до чего ленивым я был.

Тем не менее ранней весной прошлого года мне пришлось отправиться по делам в районную администрацию по месту прописки. Путь в учреждение лежал через этот квартал. Впервые за десять лет мне выдался случай посетить родные места, поэтому я немного поддался эмоциям. Как бы между делом я задумался, по какой бы дороге подняться к кварталу, но ноги сами понесли меня по холму Кутинава. По-видимому, школа «Юхигаока» куда-то переехала — сейчас на здании красовалась вывеска «Частная школа для мальчиков».

Лишь однажды во время учебы в средней школе я побывал за этими воротами, которые обычно были для меня закрыты. Тогда в женской школе «Юхигаока» начал работать баскетбольный клуб, и лучших игроков нашей школы попросили провести показательную тренировку. Одно из простых событий беззаботной юности, которые часто бывали в те годы. Команда моей школы тогда занимала хорошую позицию в рейтинге по баскетболу, такую же, как средняя школа «Вакаяма» по части бейсбола. Я был в команде всего четвертый день, но, несмотря на это, без всякого стеснения проследовал за сильными игроками через ворота школы «Юхигаока». По случайному совпадению среди учениц, которых мы тренировали, была очень красивая девочка по имени Мидзухара — я ее знал, хотя мы и не были знакомы. Меня переполнило волнение. Не знаю, что Мидзухара подумала, видя, как я неловко подаю мяч, — назвался экспертом, а сам играю хуже, чем девочки, которых должен учить. После этого я бросил баскетбол и больше ни разу не проходил через ворота этой школы.

Предаваясь воспоминаниям, я поднялся по склону. На вершине холма располагался переулок. Если пересечь его и повернуть на юг, то можно дойти до храма Ситэннодзи, а оглянешься на север — увидишь святилище Икутама. На этой дороге, связывающей синтоистское святилище и буддийский храм, воздух, как запахом плесени, пропитан духом традиций, и даже простая вывеска, висящая перед лавкой ремесленника, вырезающего буддийские статуи, на которой высечено одно лишь «Мастер», казалась как нельзя лучше подходящей этому месту из-за своей старости. Я убедился, что квартал удивительно мало изменился за десять лет моего отсутствия. Повернув на север и направившись к переулку Гатаро Екомати, я с радостью отметил, что встретившиеся мне по пути храмы, дома и деревья находились на своих прежних местах, а облик квартала ничуть не изменился. Однако дома́ стали как будто ниже, и появилось ощущение, что я иду по странному, вымышленному району. Должно быть, дело в том, что я уже не такой маленький, каким был прежде.

Рядом с магазином сладостей была аптека. Около нее располагалась общественная баня, за ней — парикмахерская. Дальше — магазин буддийских алтарей. Сбоку размещалась лавка бондаря. Рядом — лавка, где торговали именными табличками. Дальше… «Вот тебе на! — удивился я, дойдя сюда. — Книжного больше нет».

Местный книжный назывался «Дзэнсёдо» — «Зал хороших книг». Я был фанатом журналов «Клуб молодежи»[35] и «Башня муравьев»[36] и даже отправлял им свои рассказы в рубрику «Письма читателей». Когда приближался выпуск нового номера, я по два-три раза в день приходил сюда, надеясь, что напечатали смешную историю, которую я отослал. В «Дзэнсёдо» продавали подержанные экземпляры и книги в мягких обложках от издательства «Татикава»[37], а еще можно было взять литературу напрокат. Я был обычным шестиклассником, зарывался в книги и читал с упоением — рассказ «Честный человек» Куникиды Доппо, роман «Дым» Мориты Сохэй, повесть «Потомок Каина» Арисимы Такэо… Из-за своей увлеченности я забывал об уроках и с большим трудом смог перейти в среднюю школу.

«Дзэнсёдо» уже нет. У владельца магазина был большой нос — на эту его особенность я всегда обращал внимание, когда приносил сюда для продажи старые книги. Я вспоминал это, неподвижно стоя перед зданием бывшего «Дзэнсёдо», где сейчас располагалась вывеска «Популярная музыка Яно». Старик из соседней мастерской табличек отвлекся, прервав отточенные за долгие годы работы движения руки, и бросил на меня взгляд. Я вспомнил его усыпанное бородавками лицо и начал подходить ближе, чтобы поздороваться, но старик, не обращая на меня внимания и задумавшись о чем-то своем, снял очки и прошел во внутреннюю часть дома. Появилось ощущение, будто меня оттолкнули, и я сразу решил зайти в «Популярную музыку Яно». Еще оставалось время до назначенного приема в районной администрации.

В магазине было темновато. После дневного света я мало что видел и оторопел от неожиданного полумрака, но сразу заметил посмертную маску Бетховена и спасательный жилет, которые выделялись на стене яркими белыми пятнами. По мне, они странновато выглядели в магазине, который специализировался на продаже, покупке и обмене раритетных пластинок, но затем мое внимание привлек владелец лавки, который к этому времени появился передо мной. Сначала я не мог его хорошо разглядеть, но постепенно глаза привыкли к освещению, и я с удивлением понял, что лицо мужчины мне знакомо, но не мог вспомнить, где видел этого человека. Он определенно не прежний владелец «Дзэнсёдо», так как у него не очень большой нос, а губы пухлые и крупные. При разговоре он шлепал ими, как золотая рыба, хватающая корм, и я поймал себя на мысли, что этот мужчина напоминает мне актера Токугаву Мусэй. Но все же осталось чувство, что мы встречались в реальности. Возможно, в какой-нибудь общественной бане… На вид ему было за пятьдесят, и уж точно он не выглядел как владелец франтовского магазина модных пластинок. Если подумать, то и сам этот современный магазин неуместно смотрелся в здешнем районе. Очень уж странное сочетание: шел средь бела дня в администрацию через квартал детства и тут погрузился в прослушивание музыкальных пластинок. С ходу подойти к владельцу магазина и спросить о «Дзэнсёдо» или жизни квартала было неловко, поэтому я молча прослушал несколько записей.

Вспомнилось, как однажды за свою смешную историю я получил в подарок от журнала «Клуб молодежи» гармошку с двадцатью четырьмя отверстиями, а уже в средней школе записался на уроки игры на ней в клуб «Лимонад» и на какое-то время сильно увлекся музыкой. Тут я почувствовал жажду и попросил у хозяина магазина воды. «Да, сейчас!» — с этими словами мужчина скрылся во внутренней части магазина, и, пока его не было, я достал из кармана кошелек и украдкой заглянул внутрь. Моментально вернувшись, хозяин магазина поставил стакан передо мной, не забыв перед этим наскоро протереть стол.

Я купил несколько пластинок и собирался было выйти, но на улице пошел дождь. Я подождал, надеясь, что этот грибной дождь скоро закончится, однако погода не улучшалась, напротив, разошлась вовсю. Заметив, что я поглядываю на часы, владелец магазина предложил мне зонт: «Возьмите, если торопитесь». Садясь в городской трамвай по дороге из администрации, я заметил личную печать «Яно», стоявшую на сложенном зонте. «Яно — точно ведь!» — лишь теперь вспомнил я этого человека.

В киотском квартале Есида, где жило много студентов, было заведение западной кухни «Яно Сэйёкэн»[38]. Я понял, что его владелец и одолживший мне зонт мужчина из магазина пластинок — один и тот же человек. Мы виделись раньше, но ведь прошло уже целых десять лет, а потому я не смог сразу его вспомнить. А сейчас в одно мгновение на меня нахлынуло множество воспоминаний. Будучи студентом, отправляясь выпить или за покупками, я не проверял, сколько денег лежит в кошельке, и не раз мне приходилось краснеть, когда не хватало. В такие моменты хозяин «Яно Сэйёкэн» великодушно разрешал принести деньги позже, когда мне будет удобно. Фирменным блюдом ресторана считался свиной эскалоп, но и другие кушанья готовили вкусно. Особенно удавались маринованные овощи, а сельдерей всегда подавали бесплатно. Кроме того, каждый месяц владелец заведения покупал для своих клиентов новую музыкальную пластинку.

— Если задуматься, то весьма удивительно, что у вас так много пластинок с западной музыкой, которую любили студенты, — сказал я мужчине, когда зашел дней через десять, чтобы вернуть зонт.

— А, так это вы! Я сразу подумал, что мы встречались где-то раньше. Вы очень изменились, — ответил мужчина, не из вежливости, а правда меня узнав.

— У меня вообще необычная судьба… — начал он рассказ о своей жизни.

Владелец магазина поведал, что раньше был моряком — еще в детстве его наняли на судно, которое ходило в европейские страны. Он работал и кочегаром, и мойщиком посуды на кухне, и коком, а в сорок лет сошел на берег и открыл в киотском квартале Ёсида ресторан европейской кухни. Однако он слишком полагался на свои кулинарные навыки — совсем не задумывался о прибыли и будто бы удовольствия ради почти задаром кормил студентов вкусной едой из лучших продуктов. О выручке он не заботился — с каждым месяцем убытки росли, и в конце концов ресторан разорился. Когда удалось расплатиться с долгами, у него осталась только огромная коллекция пластинок, которые мужчина, не скупясь, покупал каждый месяц, чтобы ставить для студентов. Вот с ними расставаться было жаль, и при переезде в Осаку мужчина забрал пластинки с собой — впоследствии это и подтолкнуло его открыть музыкальный магазин.

— И знаете, я открыл дело в таком захолустье не потому, что надеялся заработать, а потому, что тут дешевая аренда и сборы. Эх, если уж начинаешь о таком задумываться, значит, плохой из тебя торговец, — неожиданно сыронизировал над собой мужчина. — У меня был и ресторан, и магазин пластинок, и хоть тружусь я не покладая рук, от моей работы никому пользы нет. Может, вернуться на берег тогда, в сорок лет, было ошибкой. Пожалуй, уже и жалею, что повесил эту штуку тут как украшение, — он указал на спасательный жилет, висящий на стене. — Хотя мне еще только пятьдесят три…

Не успел он договорить, как в магазин зашел мальчик со школьным ранцем за спиной.

— Симбо, поздоровайся, — сказал мужчина, но паренек быстро скрылся в глубине дома.

— Он не слишком разговорчив, — извинился мой собеседник, и голос его звучал радостно. Неожиданно он перешел на шепот: — Мальчик скоро в среднюю школу пойдет, но он тихоня, не то что я, поэтому переживаю за его результат на устном экзамене.

— У вас, кажется, двое детей… — начал я.

— Вы помните мою старшую дочь? Ей тогда было столько же лет, сколько сейчас Симбо, сейчас она уже окончила школу и работает в фирме в районе Китахама, — снова заговорил он обычным тоном.

Я собирался уйти, но в очередной раз начался дождь.

— Кажется, я приношу дожди с собой, — проговорил я, смущенно улыбнувшись, и вновь позаимствовал зонт, который пришел вернуть. Я посмеялся про себя тому, как волей судьбы зонт связал меня с этим кварталом, ведь мне придется заглянуть сюда снова, чтобы его вернуть. И если уж говорить о провидении, еще более неожиданным поворотом судьбы было само существование магазина пластинок в квартале моего раннего детства — то, как киотский Есида, где прошла вторая часть моей юности, перенесся сюда и как эти места встретились. Спускаясь под дождем по склону Кутинавы, я вспоминал о тех далеких и таких разных временах моей жизни, которые накладывались друг на друга, как изображения на фотографии с двойной экспозицией.

Примерно через две недели я пришел вернуть зонт, и владелец магазина, увидев меня, сразу рассказал, что его сын Симбо провалил экзамен в среднюю школу.

— Неужели такой огромный конкурс? — удивился я, а затем попытался утешить мужчину: — Ничего, он может еще раз попытаться в следующем году.

Но тот как ни в чем ни бывало заявил, что уже убедил сына отказаться от учения и устроиться доставщиком газет. Я опешил от такого поворота, но мужчина объяснил, что, по его мнению, для дочери полезно было закончить хотя бы женскую школу, ведь девушкам без образования трудно найти хорошего мужа. А вот мальчик — другое дело: если будет трудиться, то даже без учения сможет найти себя в обществе и стать полезным.

— Поэтому я заставил его бросить учебу — все равно это не по его части — и устроиться разносить газеты, чтобы мальчик научился работать. Уверен, если с детства приучать тело к труду, то ребенок вырастет приличным человеком!

По дороге домой, спускаясь в сумерках по каменным ступеням холма Кутинава, я столкнулся с мальчиком, который шел наверх и нес кипу газет под мышкой. Он резко опустил голову, да так и прошел мимо, не поднимая глаз. Я узнал в нем Симбо.

После этой встречи я несколько раз видел, как мальчик, еле волоча ноги, возвращался в магазин после работы. Молча открывал стеклянную дверь и, войдя внутрь, незаметно скрывался в доме, не перекинувшись с отцом ни единым словом. Слушая пластинку, я размышлял: то ли мальчик избегал разговоров в моем присутствии, то ли просто был неразговорчивым. Немного узкие брови не портили его довольно приятное лицо, а голые ноги в шортах были белыми, как у девочки. Когда Симбо возвращался домой, я всегда просил хозяина магазина остановить музыку. Делал я это для того, чтобы дать мужчине возможность окликнуть проходящего мимо сына — позвать мальчика в общественную баню или предложить ему сладостей, которые попались в продовольственных пайках. Предложения отца обычно встречались односложными ответами, но я был очарован теплотой их отношений, которая завораживала меня сильнее музыки.

С наступлением лета начались военные сборы и тренировки для военных запаса от «Союза резервистов»[39], да и дела на работе навалились, поэтому я долгое время не появлялся в магазине. Дочь его владельца рассказала мне, что первого июля в храме Айдзэндо неподалеку от Юхигаока будет фестиваль. В этот день девушкам из осакских семей ее возраста впервые можно было надеть свои праздничные кимоно и пойти помолиться божеству Айдзэ Мё-О[40]. Однако на праздник я попасть не смог.

Девятого июля был летний фестиваль в храме Икутама. К тому времени военные сборы уже закончились, и я решил впервые за десять лет пойти на фестиваль и пригласил Симбо составить мне компанию. С радостью и нетерпением представлял, как куплю мальчику вкусностей из тележки-магазинчика[41], которые работают до поздней ночи, и поэтому специально заглянул к ним в лавку именно вечером. К сожалению, мне рассказали, что накануне Симбо неожиданно забрали работать на завод в Нагою и теперь он живет там в фабричном общежитии. Я передал отцу мальчика таблетки метаболина, которые прикупил в аптеке по дороге в магазин, с просьбой отослать подарок Симбо и, даже не послушав музыкальных записей, ушел на фестиваль в одиночку.

После этого у меня снова прибавилось работы, и мысли о магазинчике отошли на второй план, а вскоре лето закончилось. Блуждающих насекомых, залетающих в мою комнату, я прихлопывал веером, полагая, что это летние жучки, однако погибали они с приглушенным стрекотанием, полном осенней печали. В один из дней мне пришла открытка из магазина пластинок — судя по почерку, писала дочь владельца. Девушка сообщила, что они нашли пластинку, которую я искал, и приглашали зайти за ней в любое удобное время.

Это была старая запись Шарля Панзера[42], который исполнял песню Анри Дюпарка[43] «Приглашение к путешествию», написанную на стихи Бодлера[44]. Такая пластинка была у меня, когда я жил в Киото, но ее нечаянно сломала одна девушка, иногда приходившая ко мне в гости. Наверное, она очень распереживалась, потому что после случившегося больше не навещала меня. Девушка была коренастой и очень близорукой. Спустя два года я столкнулся с ее младшей сестрой, которая почему-то тоже знала меня. Она рассказала, что моя приятельница умерла, и на меня нахлынули воспоминания о днях, которых уже не вернуть. Именно поэтому эта пластинка так важна для меня. Я посвятил себя писательскому ремеслу, которое неразрывно связано с воспоминаниями о юности, но, погрузившись в работу, напротив, надолго позабыл о своей молодости. Глядя на открытку из магазина, я внезапно почувствовал тоску по прошлому и впервые за долгое время направился на холм Кутинава.

Вот только когда я пришел в магазин, хозяина на месте не оказалось — была только его дочь, которая рассказала, что отец накануне вечером уехал в Нагою, но, к счастью, как раз в воскресенье у нее выходной, поэтому девушка смогла присмотреть за лавкой. После дальнейших расспросов она пояснила, что вчера Симбо вернулся домой, не получив на заводе отпуска. За день до этого мальчик сидел в общежитии, вслушиваясь в звуки дождя, и вдруг ощутил тоску по родному дому, и ему захотелось оказаться рядом с отцом и сестрой. Он впервые испытал такие чувства и не смог удержаться — слишком уж сильными они были. Мальчик оправдывался, мол, сам не знает, как очутился в поезде на следующий день. Однако отец его не слушал — посадил сына на вечерний рейс, даже не дав ему переночевать дома, а сам поехал вместе с мальчиком — проследить, чтобы тот доехал прямо до Нагои.

— Мне так жалко брата — отец даже на ночь не разрешил ему остаться, — сказала девушка вполне по-взрослому, под стать своим двадцати пяти годам.

Она была уже немного старовата для замужества, но в ее кристально чистом взгляде еще сохранилось выражение беззаботной молодости, и она не утратила того облика юной первокурсницы, который я помню со времен наших встреч в Киото. Меня поразили ее нежность и искренняя любовь к брату, о котором она говорила с такой теплотой, но подозреваю, что отец, которому шел шестой десяток, был привязан к сыну гораздо сильнее. Девушка рассказала, что, перед тем как сесть в поезд до Нагои, отец достал старый нож, которым пользовался в те годы, когда работал поваром, и сам приготовил сыну бэнто[45] в дорогу.

У меня на душе потеплело от этого проявления отцовской любви, но, когда дней через десять я снова наведался в магазин, владелец, лишь завидев меня, заявил, что Симбо никуда не годится, и с ходу начал жаловаться на сына. Мужчина рассказал, что мальчик вроде бы одумался и вернулся на работу, но домой почти каждый день приходят письма, в которых он пишет, как сильно скучает по родным.

— Раз уж поехал работать, какой смысл теперь думать о доме? Я вот жил на корабле с самого детства и до сорока лет, но в какие бы моря меня ни заносило, ни разу я не повел себя как девчонка! Вот он дурак! — накинулся на меня мужчина с невероятно гневными речами, которые хлестали, как розги.

Я возвращался домой уже в сумерках и, проходя мимо храмов, неожиданно почувствовал запах османтуса.

Наступила зима. Я узнал, что история повторилась: Симбо вновь вернулся домой из Нагои — его отругали и послали обратно. Мое сердце в очередной раз защемило от жалости. После этого мне долго не удавалось попасть в магазин пластинок. Время от времени я задумывался: как там поживают владелец магазина и его дочь, усердно ли трудится Симбо на своем заводе? Еще я немного волновался, ведь, наверное, хозяева магазина грустят, что их постоянный посетитель внезапно перестал заходить. Но все же я по натуре домосед, да и все мои жизненные силы уходили на работу. Я не торопился с визитом, хотя знал, что должен навестить хозяина магазина и его дочь. Но по какой-то причине холм Кутинава стал казаться мне слишком далеким. Так воспоминания о магазине пластинок унеслись в прошлое, и год подходил к концу.

В декабре всегда тянет к людям. Я уже было решил не навещать семью из музыкальной лавки в этом году, но неожиданно подумал, что с моей стороны это будет неправильно, и мной овладело непреодолимое желание увидеться с ними. А потому, хоть я был немного простужен, все же поднялся на холм Кутинава. По дороге вверх я снял маску и остановился передохнуть, а когда дошел до лавки, обнаружил, что входная дверь закрыта, а снаружи висит объявление «Мы закрыты в связи со сложившимися обстоятельствами». Решив, что хозяева внутри, я постучался, но никто не открыл. На двери висел железный замок. Это было немного странно, и я решил спросил у старика из соседней лавки с табличками, куда делась семья из магазина — переехали, что ли? И узнал, что они теперь в Нагое.

— Нагоя — это там, где живет их сын? — уточнил я.

— Верно, — кивнул старик. — Симбо все скучал по домашним и хотел вернуться, сколько бы его ни уговаривали. Его отец долго думал и в конце концов решил всей семьей переехать в Нагою к мальчику, жить с ним под одной крышей и вместе работать — тогда сын перестанет грустить по дому. Только так можно унять желание Симбо вернуться, да и самому отцу в любое время может прийти повестка на трудовые работы, так что дней двадцать назад он закрыл магазин и уехал вместе с дочерью. А она, кажется, тоже уволилась из фирмы и будет работать с братом на одном заводе. Право слово, такие они добрые, так любят своего младшего, — поведал он полушепотом.

«Старику, должно быть, перевалило за семьдесят», — подумал я, наблюдая за тем, как мужчина снимает очки и вытирает уголки глаз. Кажется, он не понял, что я вырос здесь, а сам я не хотел упоминать об этом.

Холм Кутинава представлял собой мрачную картину — засохшие деревья, обдуваемые холодным белым ветром. Спускаясь по каменной лестнице, я подумал о том, что в ближайшее время не буду подниматься по этим ступеням. Сладостные воспоминания юности словно растворились, и я столкнулся с новой реальностью. Ветер свирепо ревел и яростно раскачивал верхушки деревьев.

1944

Непроторенный путь

(Перевод Манэ Оганесян)

1

В то время Хисако только исполнилось девять лет.

Хотя и она, и ее отец играли на скрипке, Хисако никогда не задумывалась, что же такое музыка? Что такое искусство? Несмотря на то что она старалась изо всех сил, у нее не хватало энтузиазма и амбиций, чтобы стать превосходным скрипачом. Однако когда отец начал учить ее, она упражнялась снова и снова до кровавых мозолей из-за боязни быть наказанной. Она не могла сказать, что любила скрипку больше всего на свете. Скорее со всей ненавистью, на которую только способен ребенок, думала, что инструмент, называемый скрипкой, был создан, чтобы света белого не видеть за упражнениями. Отец часто повторял: «Скрипка — дьявольский инструмент», но Хисако не понимала, что такое дьявол, поэтому просто кивала в ответ. Ей было страшно, и она ненавидела скрипку.

В тот день как раз проходил летний фестиваль в храме Икуукунитама[46]. По главной улице шло шествие[47], слышались бой барабанов и оркестр, сопровождающие танцоров в масках львов. Дети, одетые в праздничные наряды, следовали за святыней и смотрели представление на территории храма, и только Хисако не могла выйти на улицу (и даже если бы ей разрешили выйти, у нее не было нарядной одежды). Она должна была играть на скрипке в духоте.

Была середина лета. Домики в грязном городе стояли вплотную друг к другу, из-за чего дышалось с трудом — особенно в комнате, где играла Хисако.

Комната выходила на западную сторону, и ее заливал яркий солнечный свет. Отец, не выдержав, снял бамбуковую штору и закрыл занавеску. Окно он тоже закрыл. В комнате стало жарко, как в аду, но он сказал, что если оставить окно открытым, то звук барабанов будет мешать практиковаться на скрипке.

Таким был отец. Когда дело доходило до скрипки, он становился словно помешанным, поэтому Хисако не могла попроситься на фестиваль и, обливаясь потом, прикладывая все усилия, продолжала играть своими маленькими ручками. Когда пот стек со лба на глаза, она закрыла их, крепко сжала зубы, и казалось, отчаялась. На секунду ее мысли улетели далеко на фестиваль.

Она играла «Цыганские напевы»[48]… В свою седьмую весну Хисако поступила в начальную школу и тогда же начала заниматься на скрипке с отцом, однако уже могла играть такое сложное произведение. Ее отец Сёносукэ с пеленок играл на пианино, но когда он услышал мощную и чистую красоту звука, вытекающего из скрипки, его глаза засияли.

— Хисако, сыграй этот отрывок еще раз.

— Да.

Хисако подумала, что она сыграла неправильно, поэтому, сделав печальное лицо, повторила фрагмент. Рыдающая мелодия, воплощение ностальгии цыгана, печально лилась из скрипки. Невозможно было поверить, что такой мощный звук выходил из-под рук девятилетней девочки.

Это было нечто, так Хисако раньше никогда не играла. Нет, даже Сёносукэ, который учил ее, так никогда бы не сыграл. Словно воображаемый звук. Как будто сомневаясь в собственных ушах, Сёносукэ бормотал что-то, глядя на бледное лицо дочери.

— Хисако, пойдем посмотрим на святыню, — сказал он.

— Папа, правда?

Хисако поспешно положила скрипку на крышку пианино и, убежав в соседнюю комнату, переоделась в такое же потертое, как ее потная рубашка, платье с цветочным рисунком.

2

Вверх по западному склону от остановки седьмого квартала Уэхонмати[49], находились тории[50] храма Икуукунитама. За ними была улица, ведущая к храму. По обеим ее сторонам выстроились ларьки с разнообразным товаром. Мороженое, клубничная и лимонная вода, охлажденный сироп, холодные арбузы, кофе, фейерверки, искусственные цветы в воде, водяные пистолеты, перьевые ручки, универсальный клей, фотографии, краска для волос, золотые рыбки, имбирь, мрамор, который меняет цвет при увлажнении, и многое другое. Здесь и там были магазинчики, которые привлекали внимание Хисако, но Сёносукэ не останавливался перед ними и тащил дочь за руку, проталкиваясь через толпу.

С северной стороны находилось святилище Хатимангу[51]. В этом году, как и в прошлом, там ставили на сцене «Золотого демона»[52] и «Инцидент в Рокутанском пруду»[53], а в шатре показывали представления о Рокурокуби[54], русалках и морских приключениях рыбачки.

Проходя мимо служителя храма, Хисако подумала, что они дойдут до северного святилища Хатимангу, но Сёносукэ сжал руку притихшей дочери и потащил ее в сторону южного с вял ил ища. Когда они подошли к молельне храма, Сёносукэ бросил денежное пожертвование и сказал:

— Я молюсь о том, чтобы ты стала лучшей скрипачкой Японии.

— Молюсь о том, чтобы стать лучшей скрипачкой Японии, — повторила за отцом Хисако и тихо пробормотала: — И чтобы папа отвел меня на спектакль.

Она подняла голову и посмотрела на отца. Он еще молился, низко опустив голову. В молельне стояли две служительницы храма, одетые в белые кимоно и красные хакама. Одна звенела колокольчиком, а другая танцевала с мечом. Сёносукэ по-прежнему молился. Хисако вдруг стало интересно, и она тихо пробормотала:

— Папа, о чем ты молишься?

Что же просил у бога Сёносукэ?

В Осаке он был известным скрипачом, но больших денег не зарабатывал. Хотя у него на двери и висела табличка «преподаватель скрипки Цудзи», из-за его чудаковатости уроки были невыносимы и ученики один за другим отказались от него, поэтому доход был невелик. Родственники, которые думали, что игра на скрипке такое же стыдное дело, как и японская популярная музыка, повторяли:

— Почему ты не занимаешься более прибыльным делом? Оставь уже это!

Но Сёносукэ никого не слушал. И, оставаясь верным «строгому методу обучения Цудзи», жил в бедности.

Однако прошлой осенью на музыкальном конкурсе дневной газеты «Осака», которую обычно называют «красной газетой», все трое его учеников заняли призовые места.

— Посмотри на это! — бурчал Сёносукэ. — Учителя с мировыми именами думают, что преподавание скрипки то же самое, что и отношения девушки и парня, но мои ученики получили хорошие оценки благодаря строгому методу преподавания. Наконец-то мои усилия были вознаграждены, у меня появится больше учеников, нет, много слушателей! — радовался он.

Однако после конкурса школа, наоборот, приобрела дурную репутацию: «Метод обучения Цудзи слишком суровый, он совсем не помогает». Постепенно его начали избегать.

Ученики уходили, школа опустела, а жизнь Сёносукэ становилась все более несчастливой. Тогда он устроился руководителем маленького военного оркестра и таким образом зарабатывал на жизнь, а его дочь Хисако стала единственной ученицей, которую он обучал «методу Цудзи» с малых лет.

«Возможно, она станет знаменитой» — думал он. Сёносукэ принес в жертву все, чтобы сделать Хисако знаменитой скрипачкой. Так он пытался восполнить свой собственный провал на этом поприще.

— Ради этой цели я покину оркестр. Пожертвовав своей жизнью и пройдя по непроторенному пути, я сделаю Хисако лучшей скрипачкой в Японии, — поклялся он перед богом.

Наконец, закончив долгую молитву, Сёносукэ взял Хисако за руку, которая была слишком маленькой, чтобы играть на скрипке, и сказал:

— Пойдем домой.

Сёносукэ, не оглядываясь, быстрым шагом направился к дому. Они не посетили северный храм, не остановились около киосков. Следуя за отцом, который шел широкими шагами, Хисако тихо плакала. Даже не выпив охлажденного сиропа, они вернулись домой, и отец взволнованно закричал:

— Ну что, Хисако, давай заниматься!

3

С того дня болезненная практика до кровавых мозолей продолжалась. Как только Хисако возвращалась со школы, она бралась за скрипку. Были дни, когда она занималась до самого вечера и, если что-то плохо запоминалось, часами стояла со скрипкой в руках.

Хисако была в крайней степени измождена. Она буквально валилась с ног. Днем она часто засыпала в школе. Ее классный руководитель вызвал отца, чтобы поговорить, но Сёносукэ разругался с ним. После того как он поклялся в храме, что не будет работать и больше не возьмет учеников, целыми днями, оставаясь дома, пока Хисако была в школе, Сёносукэ думал о том, что делать, чтобы дочь со своим хрупким телосложением овладела инструментом, который изначально был создан для европейцев. И сможет ли Хисако стать мастером скрипки с ее маленькими пальцами?

Когда слышалось тихое «я дома», Сёносукэ в ту же секунду садился за фортепиано, которое, кстати, было заложено…

В тот день обед снова был скудным. Ожесточенный бедностью, отец заставил ее заниматься еще усерднее. «Почему, когда все дети веселятся на улице, я не могу играть с ними?» — всегда думала Хисако, ставя скрипку на плечо.

Был летний вечер. Сколько бы Хисако ни старалась, у нее не получалось сыграть фугу Баха правильно.

— Дура! И с такой игрой ты собираешься стать лучшей в Японии скрипачкой? — разозлился Сеносукэ и ушел за москитную сетку, где они обычно спали.

Хисако, у которой слезы наворачивались на глаза, попыталась пойти за ним, но голос отца остановил ее:

— Нет, ты останешься снаружи и будешь играть столько, сколько можешь.

Хисако потерла сонные глаза и начала играть, а Сёносукэ слушал ее за москитной сеткой.

— Играй еще раз. Играй снова и снова, пока я не скажу закончить.

Фуга Баха была похожа на бисеринки, нанизываемые на нитку. Хисако играла снова и снова, но ей так и не удавалось собрать все бусинки, и отец ей так и не сказал, что достаточно.

— Надоело, — сказала Рэйко, мама Хисако, и ушла спать.

Рэйко не была родной матерью Хисако. Она была младшей сестрой ее мамы, которая умерла, когда Хисако было три года, и Рейко стала второй женой Сёносукэ. В один миг тетя стала мачехой Хисако. Так как они изначально были родственниками, мачеха не относилась плохо к Хисако, но видя, как муж постоянно увлечен только дочерью, в то время как она так и не сумела родить ребенка, в отличие от ее братьев и сестер, Рейко не могла относиться к Хисако с добротой. Кроме того, Сёносукэ, бросив свою работу, с головой ушел в занятия с дочерью и жить в бедности становилось все труднее. Рэйко не стала для девочки хорошей мамой и так и осталась лишь мачехой.

В такой обстановке Хисако действительно ощущала себя неродной дочерью. Ведь ее маму больше волновало то, что она не могла спать из-за игры на скрипке, чем то, что девочке не разрешали спать. Поэтому Хисако хотела поскорее сыграть так, чтобы отец сказал ей «достаточно», но у нее ничего не получалось.

Наступила ночь. Хисако хотелось плакать, но она не могла. Не из-за упрямого ли характера? Ее глаза были удивительно холодны и спокойны. Их сияние взволновало даже отца. Их продолговатая форма напоминала прорези в маске, а глубокий синий цвет затягивал в бездонную пустоту. Невозможно описать не по годам взрослый, неуступчивый и умный взгляд этих глаз.

Однако глаза Хисако, раз за разом играющей фугу Баха, наливались кровью и становились все более жалостливыми. Кроме того, комары, которых с наступлением ночи становилось все больше, безжалостно кусали девочку. Бедняжка…

Хотя сердце Сёносукэ сжалось на мгновение, он не позвал ее укрыться за москитной сеткой и не сказал «достаточно».

Наблюдая такую жестокость мужа к дочери, даже Рэйко посочувствовала ей. «Но Хисако — это Хисако», — подумала она. Сегодня девочка столько вытерпела и, несмотря на желание попросить остановиться, продолжала упорно играть. Она не выглядела на свои десять-одиннадцать лет. «Родители должны вести себя как родители, а дети — как дети», — Рейко испугала мысль, что ни один из них не был нормальным.

Короткая летняя ночь закончилась, и начало светать, а Хисако все еще играла. За москитной сеткой отец хранил могильную тишину. Хисако думала, что он заснул, но продолжала играть. И вдруг она услышала голос.

— Достаточно.

Девочка громко разрыдалась. Папа действительно слушал ее игру. Глаза Сёносукэ тоже налились кровью и слезились. Однако Хисако не видела лицо отца. В тот вечер ее зрение ухудшилось, и ей пришлось посетить врача. Они жили в нищете, и им нечем было платить ему, поэтому она отнесла в букинистический магазин журнал для девочек, чтобы выручить немного денег.

4

Со временем Хисако стала играть лучше, да так, что собственный отец почувствовал зависть. После окончания начальной школы в тринадцать лет она приняла участие в музыкальном конкурсе, организованном издательством «Токио Синбун»[55]. Хисако заняла первое место в Осаке, и Сёносукэ достал деньги на дорожные расходы и отвез ее в Токио. Конкурсное задание заключалось в том, чтобы сыграть произведение Корелли[56] «Ла фолиа»[57].

Каждый участник конкурса скромно кланялся судьям и, вытянувшись по струнке, смиренно играл произведение. Но когда Хисако вышла на сцену, она неловко поклонилась и, встав в расслабленную позу, начала играть, широко расставив ноги и слегка покачиваясь. Этой плохой манерой игры она словно бросала вызов скрипке. Сёносукэ, как и Хисако, был хрупкого телосложения и придумал такую манеру игры, чтобы звук скрипки был сильным. Судьи, не подумав об этом, улыбнулись, глядя на позу Хисако: уж очень она была похожа на женщину-проводника в автобусе. Но когда из скрипки девочки полилась музыка, выражение их лиц изменилось. Они не могли поверить, что человек, который сейчас играет перед ними «Ла фолиа», — тринадцатилетняя девочка.

Хисако заняла первое место. Отрыв от второго места был настолько большим, что даже судьям это казалось невероятным. Она получила премию от министерства образования. Это был успех.

Крейцер[58], который был на экзамене, сказал:

— Я слышал выступление Эльмана[59], когда тому было тринадцать, но тогда он даже близко так не играл, как эта девочка.

Лео Сирота[60] добавил:

— Даже Хейфец[61] не играл так в столь юном возрасте. — Безусловно, это была высшая похвала.

— Этот ребенок — дитя дьявола, — пробормотал Розеншток[62].

Даже люди, которые хвалили ее, не могли поверить, что это была тринадцатилетняя девочка. В то время как Сёносукэ, беспокоясь о призовых деньгах, направлялся с Хисако в бедную гостиницу, репортеры, менеджеры из кинокомпаний и звукозаписывающих студий приветствовали ее. Они называли девочку гением. Вдруг лицо Сёносуке стало серьезным, и он пробормотал:

— Гений?.. Что за чушь! Она не гений. Это все усилия и многочасовые тренировки. Я думал, что еще немного и убью ее. Это были жестокие занятия, но, к счастью, она не умерла. Это была целая жизнь. Она не гений.

В его голосе была горечь от воспоминаний о том, как когда-то ученики ушли от него из-за тяжелых занятий. Еще в нем слышался вызов всему миру, который не принимал «метод обучения Цудзи». Когда Хисако назвали гением, у Сёносукэ возникло чувство, будто он бессмысленно жертвовал собственной жизнью.

Слова мужчины заставили других почувствовать отвращение. Кроме того, когда речь зашла о концертах и записях Хисако, отец сам назвал сумму менеджеру и не отступал ни на шаг.

— Если не хватает денег, уж простите.

Слишком высокая цена за концерт девочки была названа не для того, чтобы напугать, а скорее чтобы разозлить. Это была месть Сёносукэ за собственную неудачную музыкальную карьеру. А еще — вызов коррумпированному музыкальному сообществу. Музыканты всегда находились под контролем менеджеров и сотрудников звукозаписывающих компаний. Они становились жертвами, работая в поте лица и набивая карманы своих менеджеров деньгами, сами же едва сводили концы с концами. И увидев такого Сёносукэ, менеджер просто потерял дар речи.

«Чего еще ожидать от жителя Осаки. Как подло, только о деньгах и думает, — размышлял он. — Препятствует успеху собственной дочери. Бедная девочка…» — менеджер так и не понял истинной причины такого поведения. Но одно было ясно: он был очень зол, что пришлось отказаться от девочки.

На этом закончились предложения о концертах, записях и фильмах. Отец купил билет на поезд обратно в Осаку, и из окна они увидел гору Фудзи.

— О, гора Фудзи! — Хисако высунула голову. Только один день, пока они ехали в поезде, ей не нужно было практиковаться в игре на скрипке, и она вела себя как ребенок.

— Фудзи — самая высокая гора в Японии, — певучим голосом произнесла она.

— Самая высокая гора в Японии, правда?

Сёносукэ улыбнулся, но вдруг его лицо стало серьезным.

— Ты еще далека от лучшей в Японии скрипачки! Как только вернемся домой, начнем заниматься! — тихо, чтобы дочка не слышала, пробормотал он, глядя на профиль Хисако, которая восхищенно смотрела на гору.

Ее лицо было красивым, но пугающе, болезненно бледным. Эти следы, оставленные бесконечными занятиями, не могли не заставить сердце сжиматься от боли, но теперь, когда они так явственно отпечатались на детском лице, было слишком поздно проявлять сочувствие. Глаза Сёносукэ горели холодным светом.

1945

Безупречный

(Перевод Полины Гуленок)

Вокруг посмеивались: мол, я, запыхавшаяся, взволнованная, порхающая от радости, словно пташка, в предвкушении помчалась на миаи[63], но на самом деле все было совершенно не так. И вовсе я не суетилась. Неправда, что девушки моего возраста в такие моменты с придыханием шепчут: «Не могу на месте усидеть от волнения». Да, так случилось, что в мои двадцать четыре года мне до сих пор не делали предложения, поэтому на сердце в тот момент и вправду потеплело, как это ни смущает, — но уж точно не до такой степени, чтобы пританцовывать от радости. И суетиться я тоже не суетилась. И что там себе навыдумывали эти люди!

Даже подумать странно, но на самом деле я никогда и не мечтала о чем-то вроде счастливого брака. Хотя мне, девушке из хорошей семьи, и писать-то об этом неловко. Но я ведь обычная девушка, и у меня, как и у всех, были если не безумные мечты, то по крайней мере надежды на то, что вот-вот случится что-то необычайное или появится кто-то необыкновенный. Поэтому, когда мне всучили безвкусную фотографию и, не дав сказать и слова, заявили: «Отправляйся на миаи», я согласилась, нет, я вынуждена была согласиться… Но чтобы я трепетала от предвкушения… не было такого. Хотя слова «прозаичный» или «унылый» чаще можно услышать из уст мужчин, но никак иначе я не смогла бы описать чувство, что охватило меня при одном лишь взгляде на фото. Наверное, можно сказать даже «жалкий». Учитывая это, очевидно, что «подпрыгивала от нетерпения» — не более чем злостные сплетни.

Человек на фото носил очки. Хотя если и выразиться так, разве кто поймет. Но так или иначе, для меня это был «человек, который носил очки». Впрочем, скажем более откровенно… Ну почему он всего в двадцать девять лет носил очки именно так? Почему не выбрал что-то более привлекательное?.. Ведь в наше время даже пожилые люди молодятся и носят стильные и современные оправы… Я даже подумала: «Уж не специально ли он?» — нет, я хотела так думать — казалось, эти нелепые очки готовы упасть с него в любой момент, и я сразу живо представила, как он снимает их с тонких ушей, потирает запотевшие стекла короткими толстыми пальцами, медленно шевелит припухшими веками… Если я скажу, что то была совершенно стариковская манера носить очки, даже этого будет недостаточно, чтобы передать мое первое впечатление. Если и есть люди, которых с первого взгляда можно назвать недотепами, то этот человек, несомненно, возглавит список, и кто бы его ни увидел, не только я, подумал бы так же… Впрочем, достаточно. Я ведь и сама не красавица. Если подправить зубы, может, еще как-то сойдет… да нет, что ни делай, а я дурнушка, уродина. Поэтому он тоже наверняка разочаровался, когда увидел мою фотографию. Как говорят в Осаке, откуда я родом, два сапога пара; подумав об этом, я только сильнее расстроилась. На глаза навернулись слезы, меня вновь захлестнули эмоции оттого, что вот и мне пришло предложение о браке… «Так тебе и надо, дура», — я даже невольно выругалась вслух, до того мне стало грустно. Не было и намека на радость. Я уже не первый раз это повторяю, а все равно говорят, что я пребывала в радостном волнении, что-то такое…

К тому же в тот день я впервые в жизни тщательно накрасилась, словно перед выходом на сцену, так что припозднилась с выходом и из дома выскочила в спешке. И не столько в миаи тут дело — обычное девичье волнение перед выходом в свет. Может, поэтому со стороны и казалось, что я в предвкушении… Ну да хватит об этом — думаю, я уже достаточно сказала, чтобы объяснить, что все было совсем не так.

Так или иначе, я вышла из дому. Кстати, когда я в спешке прибежала к назначенному времени, того человека все еще не было. Я решила подождать тихонечко в отдельном зале, но тут показался посредник и сказал, что, хотя родители уже здесь, сам жених из-за каких-то обстоятельств слегка задерживается — он не смог сегодня взять отгул, поэтому, отработав положенное, как обычно, должен был прийти после работы, но, видимо, у него появились срочные дела. «Так что, пожалуйста, подождите немного, я сейчас позвоню в его компанию… И все же сегодня прекрасная погода, не так ли? Что вы, не стоит расстраиваться, я ведь очень внимательно его проверил, вплоть до того, хорош или нет у него вкус на галстуки…» — Посредник весь так и сиял энтузиазмом и словно нарочно вился вокруг меня, будто вокруг двадцатилетней, и зеваки глазели на нас — я же лишь повторяла про себя: «Как же так? Не нужно было и вовсе приходить!» После всей шумихи, спустя час от назначенного времени, этот человек наконец явился. Лицо у него покраснело, дыхание сбилось, и с первого взгляда было понятно: он только что выпил.

Как я узнала уже потом, в тот день он закончил дела по работе и, как и было обговорено, отправился на встречу, но тут друг предложил ему пропустить по рюмочке. Он мог просто отказаться, объяснив, что у него миаи, и это была бы вполне уважительная причина; конечно же, именно так ему и следовало сделать, но он не смог ничего сказать. Что это должно значить для меня? Что за нелепое оправдание — не смог отказать хорошему приятелю, который настойчиво приглашал куда-то! Конечно, бывают слабые духом люди, которые не в состоянии никому и ни в чем отказать… Но ведь этот случай — что-то совсем уж исключительное. Может, ему просто было плевать на миаи? Или стыдно, что он идет на миаи с кем-то вроде меня, поэтому он и не смог об этом сказать? Так или иначе, слушать его объяснение было обидно. Но все же думать о таких вариантах не хотелось. Он был заинтересован в миаи, но у него еще оставалось немного времени, поэтому этот человек решил совсем ненадолго составить товарищу компанию, а потом улизнуть под шумок. Размышляя таким жалким образом, он отправился выпить, но затем все никак не мог найти момент, чтобы уйти. В итоге все затянулось и поневоле он опоздал — я решила придерживаться такой версии и считать, что передо мной просто чрезвычайно слабый духом человек, а не думать, что он относился наплевательски к нашей встрече и тем более что опоздал нарочно. Благодаря этому я немного успокоилась, но факт оставался фактом — передо мной совершенно ненадежный человек. Слушая его оправдания, я просто поразилась, до какой же степени на него невозможно положиться, — настолько жалким было это зрелище. Хотя нет, я и раньше поняла, что он ненадежен. Опоздал, еще и пришел подвыпившим… Чтобы я — и вышла замуж за такого?.. Но стоило мне придумать ему оправдание, как на сердце сразу стало легче и даже появилось желание заговорить первой — прежде чем мой собеседник успел что-то сказать, я спросила: «Какую специальность вы изучали в университете?» — «А? Да нет, не специально…» — прозвучал ответ совершенно невпопад. Что тут говорить о ненадежности — это было уже просто нелепо. Никто не засмеялся, но все пребывали в недоумении. Из-за смутного чувства жалости поначалу я не поднимала глаз на его отца, но когда наконец посмотрела на него, первое, что бросилось в глаза, — это одиноко торчащий на его благовоспитанном лице вздернутый нос. В точности такой же громоздился и на лице этого человека — нелепо до смеха, но мне почему-то стало ужасно тоскливо. С каждой секундой чувство, что он мне совсем не пара, становилось все сильнее. Так что почти все оставшееся время я провела молча, мрачно покусывая губы, и вскоре миаи подошел к концу.

Поскольку на миаи я так открыто демонстрировала дурное расположение духа, я была уверена, что меня невзлюбили, и даже радовалась этому, но в ответе, который пришел вскоре, значилось, что сторону жениха все устраивает, — это меня просто поразило. Я сразу же написала, что с нашей стороны также возражений нет, а на душе стало так светло… Ах, до чего неловко! Не успев даже обдумать все хорошенько, я со скоростью молнии отправила ответ… Даже подумать стыдно. Я уже твердо решила, что в жизни не выйду замуж за такого человека, и готова была озвучить это во всеуслышание, но поменяла свое решение в мгновение ока… До чего жалкое зрелище. Правда ли мне так не терпелось? Если да, то это еще более постыдно. Да нет, дело совсем в другом. Не было и в помине никакого радостного возбуждения. Просто мне хотелось быть любимой, хотелось обрести уверенность в себе, быть довольной хотя бы своей внешностью — только и всего. Поэтому когда я впервые посетила миаи и после услышала от посредника, что второй стороне понравилось абсолютно все… Я ведь женщина. Мне захотелось повнимательнее присмотреться к этому человеку — и в памяти сразу всплыли его удивительно белоснежные зубы, сверкающие на смеющемся лице. «До чего прекрасная у него улыбка!» — убедила я саму себя и в душе самодовольно решила, что благодаря этому все же готова дать согласие. До сих пор у меня не было возможности ощутить любовь мужчины к себе. Никому никогда раньше не нравилось во мне абсолютно все. До чего сильно забилось мое сердце в тот момент! Не нужно приписывать мне низменные намерения. И не смейтесь, пожалуйста, над тем, что в тот вечер, лежа в постели, я то и дело поглядывала в зеркальце.

К слову, согласно тому, что рассказал этот человек своему другу, во время миаи он был пьян и совершенно не запомнил лица девушки. Но ведь после миаи отказ больно ранит вторую сторону. Миаи лучше провести один раз в жизни. Поэтому он решил дать согласие… Позже это рассказал мне как шутку тот самый друг. Мне было так стыдно, что я вспыхнула до корней волос, и вся моя уверенность в себе, любовь к себе тут же исчезли без следа. А тот друг, который был не только тем еще болтуном, но и любителем пофилософствовать, продолжал: «Поэтому, госпожа, вы счастливый человек. К слову, есть у меня один знакомый, который — поверить сложно, но это правда — ходил на миаи шестьдесят раз! Он самый обычный парень, а вот мать его — очень предприимчивая женщина, она все перебирала невест для сына, и ее постоянно что-то не устраивало. В конце концов она отправилась в дом к начальнику предприятия, на котором работал сын, чтобы попросить его дочь в невестки, и упорно ходила к ним сотни раз, наконец даже пала ниц на их роскошном ковре в гостиной и таки добилась своего. Кстати, ее сын пришелся по вкусу начальнику, потому что единственный из всех работников предприятия окончил университет. Хотя на самом деле он бросил учебу на середине и попросту солгал в резюме. Когда это выяснилось, он уже стал зятем директора, поэтому все спустили на тормозах. И вот не успели все ахнуть — как этот знакомый уже разъезжает на роскошном автомобиле. Поэтому, госпожа, чем выйти замуж за такого человека, куда лучше связать жизнь с кем-то вроде Карубэ. Впрочем, вы, жена Карубэ, и сами понимаете это куда лучше меня». Мне не хотелось это выслушивать. Совершенно не хотелось выслушивать эти пустые разглагольствования. Во мне лишь крепло чувство, что я была обманута, и, пропуская слова собеседника мимо ушей, я злилась все сильнее и сильнее. Не на него и не на того человека… Я злилась сама на себя. Хотя если говорить о злости, то мне случалось злиться и во время нашей помолвки. Я действительно часто раздражалась до такой степени, что сама себе казалась жалкой, и даже этого человека мне становилось жаль, хотя его вина была неоспорима.

В течение трех месяцев между объявлением о помолвке и проведением свадебной церемонии я не раз встречалась с ним, и мы ходили на спектакли или на ужин, но день, когда мы впервые встретились наедине, я до сих пор не могу забыть. Нет, не потому, что это счастливые воспоминания. Совсем наоборот. Он решил сводить меня на представление Бунраку[64], но когда к назначенному времени я подошла к театру, расположенному у моста Ецубаси[65], то обнаружила, что театральный сезон закончился три дня назад и он закрыт. Я в одиночестве стояла перед запертыми дверьми театра, где не было ни души, и ждала его. Хотя назначенное время встречи давно прошло, человек в очках все не появлялся. Я озиралась по сторонам, невольно думая: «Не смеется ли надо мной кто-то из случайных прохожих?» — и выглядела несчастной и жалкой. Наконец достала из сумочки письмо от него и перечитала. В письме кроме времени и места встречи иероглифами, похожими на корчащихся червяков, было выведено: «Я очень люблю Бунраку. И непременно хотел бы и тебе показать кукол Бундза…» — и все в таком духе. При повторном прочтении письма мне, как и в первый раз, стало противно. И вообще, что еще за Бундза? Нет в Бунраку таких. Наверное, в его голове просто смешались актеры Бунгоро и Эидза[66]. К тому же в иероглифах, которыми было написано слово «бунраку», он тоже умудрился ошибиться. «Если подобное — норма для выпускников Императорского университета[67], то это просто неслыханное дело», — думая так и нервно озираясь по сторонам, я раздражалась все сильнее и сильнее. Прошла куча времени, когда он наконец пришел и промямлил оправдание, что ему пришлось подменить товарища по работе, поэтому он опоздал. «Я ждала почти час», — медленно и холодно произнесла я и услышала в ответ: «Вот как, почти час…» — «Бунраку сегодня закрыт». — «Вот как, Бунраку сегодня закрыт…» — Он только и делал, что повторял мои фразы. Когда мы прогуливались вдоль Мидосудзи[68] у реки, в ответ на мою фразу, что сегодня прохладно из-за ветра, он промямлил: «Холодно, да, это все из-за ветра…» Я уже и без того была достаточно зла, а тут уж мне просто захотелось сигануть в эту самую реку. Возможно, он понял мое состояние, потому что сказал, что есть еще место, куда можно пойти вместо Бунраку, и привел меня в театр Ёсэ[69] «Кагэцу» у храма Ходзэндзи[70]. Я ничего не имею против Ёсэ, но все же если говорить о том, куда может пойти молодая пара в день первого свидания, то на ум сразу приходит множество более подходящих мест — концерт, спектакль, кино. Шумные балаганные представления ракуго, фокусы и юмористические сценки — что может быть неуместней? Я никак не могла отделаться от этой мысли и в итоге за все представление даже ни разу не улыбнулась. Когда мы вышли из Ёсэ, было уже поздно, поэтому он проводил меня до дома; но пока мы шли плечом к плечу от станции темной, пустынной дорогой, я из упрямства не проронила ни слова. К тому же у меня то и дело урчало в животе, так как я сильно проголодалась. Он забыл предложить зайти поужинать. «До чего невнимательный, бестолковый тип», — только и думала я весь вечер.

Должно быть, он все же заметил свое упущение, потому что в следующий раз сначала пригласил меня на ужин. И, видимо, заранее все обдумав, без промедления привел в ресторанчик «Какифунэ» в районе Дотонбори[71], прекрасно подходящий для зимнего вечера, где заказал нам рис с овощами, маринованную рыбу и морепродукты в кляре. Время от времени мой спутник неловко ерзал на месте, рассеянно вглядывался сквозь запотевшие стеклянные окна в отражающиеся в речной воде огоньки на том берегу или вдруг становился слишком уж оживленным и добродушным — чересчур даже для того, кто наконец получил возможность встретиться с нареченной. Но когда пришло время рассчитываться, его энтузиазм разом сошел на нет. Когда он взглянул на счет, который протянул официант, на его лице отразилось искреннее недоумение. Он высунул кончик языка, мелькнувший за белоснежными зубами. Побледнел. Привстал с места и потянулся за деньгами. Но когда он уже отдал деньги, официант остался на месте. Этот человек вернулся на место, вытащил было зажигалку, но не закурил и украдкой посмотрел в мою сторону. «До чего невоспитанный официант!» — подумала я поначалу, но тут наконец поняла: у него просто не хватило денег. Молча достала кошелек из сумочки, обошла своего спутника… Ах, какой стыд, какой стыд! Я почти рыдала в глубине души. Так мы все же смогли и расплатиться, и оставить чаевые, но что произошло бы, если б у меня вдруг не было с собой столько денег?! Даже думать об этом не хочется. Я и представить не могла, что такое может случиться, но все равно пришла со своими деньгами. Как же он мог допустить подобное! Конечно, у всех бывает безденежье, но у него ведь есть родители, и уж в крайнем случае он мог попросить у них, если нет возможности одолжить у посторонних… Думая обо всем этом, я загрустила при одной мысли о свадьбе, которая должна была состояться уже через месяц.

Кстати, как я узнала уже потом, в тот день отец действительно дал ему денег для встречи со мной. Однако в обеденный перерыв на работе этот человек не смог отказать коллеге, который просил дать в долг. И беззаботно решив, что осталось маловато, но хватить, пожалуй, должно, пригласил меня в ресторан. Однако, несмотря на эту беззаботность, он все же переживал: хватит ли денег и что же делать, если не хватит. И думал об этом весь ужин, так что едва чувствовал вкус пищи. Когда я узнала об этом, то подумала: «Вот оно что!» — поняв, почему в тот день он отвечал практически на все вопросы абсолютно невпопад. «Но раз уж он так волновался и раз уж понимал, что может поставить меня в неловкую ситуацию, что ему стоило проявить твердость и отказать коллеге?» — подумала я тогда. Но он не мог отказать. Таков уж его характер. И началось все не сегодня и не вчера — по словам его болтливого друга, эта дурная привычка сохранилась у него еще со времен, когда он учился на первых курсах университета в Киото.

В то время он, едва познакомившись с кем-то, тут же предлагал: «Может, одолжить тебе денег?» — это было его излюбленное выражение. Поэтому поначалу его принимали за богатого выскочку, который просто хвастается достатком семьи. А ведь на самом деле у него часто не было и пятидесяти сэн в кармане. Он питался в долг то в столовой, то в дешевых забегаловках и был совершенно не в том положении, чтобы одалживать деньги. И так легко предлагал и соглашался дать взаймы, конечно же, в основном из-за своей бесхарактерности и доброты. Кроме того, беспечный по натуре, он вообразил, что всегда сможет достать денег. Кстати, на самом деле все было совсем не так. На самом деле, хотя никто об этом не узнал, его положение было просто катастрофическим.

Услышав чью-то просьбу одолжить денег, он отвечал: «Конечно! При себе у меня денег нет, но я сейчас принесу, подожди пару часов» — и выскакивал из аудитории, но на самом деле у него самого не хватало даже на еду. Поломав голову, в конце концов, словно в дурной бесконечности, он решал, что ничего не остается, кроме как самому взять в долг. Выслушать просьбу одолжить денег и дать слово одолжить денег — совершенно разные вещи, и одна не вытекает из другой, но для него просьба становилась непреложной обязанностью. Поэтому в итоге он решал одолжить нужную сумму у родственников.

В Киото у него была родня на станциях Никэн, Симогамо и Сисигатани, и, выходя из школы, он думал, куда быстрее добраться. На самом деле ему никуда не хотелось идти. Он просто не мог. У всей родни он уже занимал деньги, так что долги только росли. Но других идей не было, и сами собой ноги приводили его к Никэн. Однако постучаться духу не хватало — постояв немного у ворот, он поворачивал назад и направлялся в Сисигатани. Расстояние от Никэн до Сисигатани достаточно велико, но почему-то ему не хотелось ехать на электричке, и он суетливо шел пешком.

Я легко могу представить себе его в тот момент. Как и у всех первокурсников, из заднего кармана у него торчал платок, который свешивался как-то особенно уныло, и весь вид молодого человека говорил о том, как ему на самом деле не хочется никуда идти. Хотя нет, наверное, даже не так. Наверняка тогда он уже носил очки. Самые что ни на есть безвкусные стариковские очки…

Наконец, повернув от автобусной остановки Гинкаку-дзи[72] к каналу, он доходил до Сисигатани. Однако, не постучавшись в главные ворота, поспешно проходил мимо. И, подумав немного, плелся в сторону Кагурадзака… Там, в переулке в окрестностях университета Осаки, находился крохотный ломбард его однокурсника — единственный оставшийся вариант, но заложить было нечего. Тут он вспоминал, что в кармане завалялась перьевая ручка, и беспечно решал: «Точно! Можно заложить ее за десять иен». Кто бы услышал — тут же понял бы, насколько нелеп ход его мыслей, но он не замечал этого. С мыслью «как-нибудь все образуется» он заходил в ломбард, проводил там несколько постыдных мгновений и, выйдя на улицу, понимал, что два часа, в течение которых он обещал вернуться с деньгами, уже давно прошли. И такое случалось постоянно.

Пока человек, которому он обещал денег, ворчал: «Чертов Карубэ снова заставил ждать, как дурака», он только садился в электричку. На самом деле он ни на секунду не забывал об обещании, более того — даже съездил в родной дом в Осаке, это была его последняя надежда. Пока он преодолевал извечную робость и набирался мужества, подстегивая себя тем, что дал обещание, каким-то хитрым способом добывал деньги и возвращался в Киото, уже сгущались сумерки. Конечно же, в назначенном месте друг его уже не ждал. Понимая, что безнадежно опоздал, этот человек начинал бродить по ночным улицам города, разыскивая приятеля, которому дал обещание. А пока он безуспешно пытался найти его, неожиданно встречался другой друг, который просил одолжить денег, и он не мог сказать, что их нет. Конечно, так как эти деньги предназначались другому человеку, он все же пытался откреститься и растерянно бормотал оправдания. Но в итоге все равно выходило так, что он отдавал деньги.

Кстати, поначалу обо всем этом никто не знал. Никто и подумать не мог, что кто-то может поехать из Киото в Осаку только для того, чтобы раздобыть деньги, обещанные в долг. Поэтому, часами ожидая его возвращения с деньгами, люди начинали подозревать, что над ними зло подшутили. Учитывая безотказный характер этого человека, постепенно ощущение подвоха становилось только сильнее. Из-за дурной привычки предлагать всем деньги казалось, что он насквозь видит желание воспользоваться его слабостью. Но скоро стало понятно, что у него даже близко нет подобных дурных намерений. Он действовал из самых искренних и чистых побуждений, с мыслью, что, чем использовать людей, куда лучше и правильнее позволять другим пользоваться твоей добротой… Нет, на самом деле, конечно, дело было в слабости его характера, чего сам он даже не замечал. Поняв это, все продолжили преспокойно использовать его. Кстати, вскоре он, тот, кто прежде предлагал денег всем, с кем едва успевал познакомиться, начал без конца спрашивать у всех с обычной широкой улыбкой на лице: «Не мог бы ты одолжить мне денег?» Не то чтобы он изменился — просто, как вскоре стало понятно, из-за того, что он направо и налево одалживал всем, у него начались катастрофические проблемы с финансами. Так или иначе, все, кто держал его в дураках, были крайне озадачены этой переменой. К тому же они были слабы перед его улыбкой. Эта улыбка словно выставляла напоказ гнилые сердца тех, кто до сей поры только и делал, что использовал его. Поэтому в ответ на просьбу у них язык не поворачивался отказать, даже если денег действительно не было. Ведь он-то одалживал им и тогда, когда сам не имел ни гроша за душой. Те, кто легко пользовался им, не могли теперь так просто отмахнуться от него. Однако поступать так же, как и этот человек, никто тоже не мог. Поэтому они все же отказывали, если денег не было.

Стоило им отказать, как он тут же добродушно улыбался и больше не возвращался в этой теме. И когда собеседники пытались оправдываться, говоря, что непременно одолжили бы, если бы у них самих были деньги, торопливо отмахивался: «Да ничего страшного! Все нормально!» Но этими словами он, сам того не желая, больно задевал окружающих. Осознавав собственную никчемность, они больше не смели поднять головы в его присутствии…

Рассказав эту давнюю историю, его друг — тот самый любитель пофилософствовать — заявил, что именно благодаря Карубэ осознал всю подлость своей натуры и понял, насколько Карубэ великолепный человек, именно тогда, когда тот попросил у него в долг. Действительно ли этот человек настолько хорош? Мне тоже случалось одалживать ему денег, но я даже близко не почувствовала чего-то подобного. Напротив, я только сильнее разочаровалась в нем.

Это произошло незадолго до свадьбы. Я возвращалась из парикмахерской, когда среди толчеи на улочке Синсайбаси заметила его, семенящего в мою сторону. Когда я остановилась, он тоже меня заметил, тут же подошел с широкой улыбкой на лице и, даже не спросив, куда я иду, и толком не поздоровавшись, поинтересовался, все так же улыбаясь, не найдется ли у меня денег в долг. Не поднимая глаз и робко переминаясь с ноги на ногу на месте, добавил, что достаточно всего пары иен. Махнув рукой, я дала ему денег и под предлогом, что спешу, поспешно ушла, не поднимая головы. Посреди оживленной улицы, на глазах у всех, одалживать у собственной невесты какую-то мелочь… И этот человек станет моим мужем? Всю дорогу я думала об этом и, вернувшись домой с мыслью, что если и разрывать помолвку, то только сейчас, рассказала все родителям, но отец лишь легкомысленно рассмеялся со словами: «А? Карубэ правда так сделал? Вот забавный парень» — и совершенно не попытался меня понять. Я сама почувствовала себя дурой, когда стояла там как неприкаянная и повторяла, что нет же, нет же, дело в том, что на человека, который на глазах у всех одалживает у невесты деньги, совершенно нельзя положиться, что я не буду с ним счастлива — ведь речь об этом. Но мать лишь отчитала меня: «Что ты такое говоришь? Что принадлежит мужу — принадлежит и жене, а что принадлежит жене, принадлежит и мужу. Ты с детства вечно носилась со своими деньгами и не хотела никому давать в долг, даже для родной сестры жалко было — так не в двух иенах ли дело?» Эти слова, пусть они и не попали в точку, больно ранили меня. «Хоть ты и говоришь так о Карубэ, на мой взгляд, он мягкий, добрый человек, и чем отдавать тебя в дом к более способному и деятельному, а потом волноваться, не обижают ли тебя там, мне куда спокойнее, что ты выходишь за Карубэ, — неужели сама не понимаешь…» — все продолжала мать. На мое возражение, что это просто отговорки, она ответила: «Ну, знаешь, как говорят? Человек под каблуком у жены скорее добьется успеха». Я вздернула бровь, подумав, что это довольно сомнительное выражение, но после, хорошенько обдумав слова матери, почему-то успокоилась.

В феврале мы справили свадьбу, а после разослали больше трех сотен извещений о браке с подписью «Киёмаса», «Масако» и моей девичьей фамилией, всем знакомым. Конечно, это мелочь, но даже в подобном деле этот человек не проявил ни капли внимания, и абсолютно всем, включая выбор бумаги, шрифта, типографскую печать с предварительным пробным экземпляром, пришлось заниматься мне. В скором времени я узнала о его неумении обращаться с деньгами и сразу же взяла с него обещание ни в коем случае не одалживать денег малознакомым людям, начала пару раз в день проверять содержимое его кошелька, следить за тем, чтобы он не носил с собой слишком много денег, а в день выдачи зарплаты сама ходила в бухгалтерию. Раз уж я была так строга, то решила, что все должно быть в порядке, но однажды, когда этого человека не было дома, к нам пришел незнакомец и заявил с порога: «Я — Ягисава» — и, больше ничего не говоря, стал мяться у дверей. Сразу почувствовав неладное, я вежливо поинтересовалась, какое у него ко мне дело. На что он сделал удивленное лицо и спросил: «Госпожа, разве Карубэ вам ничего не сообщил?» Невольно вздрогнув, я ответила, что нет; тогда незнакомец объяснил мне, что Карубэ обещал одолжить ему денег и сказал отправиться к нему домой и взять у жены, которую он уже предупредил, — вот он и пришел, как было условлено. «Что же это, неужели вы ничего не знали? Неужели Карубэ ничего не сообщил вам?» — с удивленным лицом недовольно бормотал он. Я сразу поверила ему, подумав: «Очень похоже на этого человека», но все равно не могла дать денег незнакомцу, так что отправила его восвояси, рассыпавшись в извинениях, — мне было даже не столько стыдно, сколько бесконечно жаль себя. К ночи, когда муж вернулся, как бы это ни было низко, я схватила его за грудки, требуя объяснений. Как я и ожидала, он не смог вымолвить и слова в свое оправдание. На таких повышенных тонах, что и самой стыдно, я отчитала его: «И тебя это устраивает? Ты же понимаешь, что Ясигава пришел ко мне сегодня? И как ты собираешься с ним объясняться?!» На что этот человек грустно ответил, что уже дал Ясигаве денег и все уладил. «И что это были за деньги, где ты их взял?» — спрашивая его, я вдруг заметила, что он выглядит не так, как обычно. Изумившись, я распахнула его пальто. Как я и думала, на нем не было ни пиджака, ни жилетки. Не спрашивая, сразу поняв, что он заложил их, я впервые бросилась на него с кулаками едва ли не в истерике. Я поступила низко, но прошу, не надо винить меня. Кто угодно на моем месте хоть раз сорвался бы. И я говорю не только о заложенных вещах. Он не был пьян, но, слушая мои упреки, в какой-то момент успел сладко заснуть. Вот что он за человек?! Об этом я и говорю. Ведь кто угодно, увидев, как он уснул в такой момент, захотел бы ударить его. По крайней мере толкнуть или ущипнуть за нос. Если не верите, попробуйте сами выйти за него!

…Нет, никто больше не сможет выйти за него. Ведь его жена — я. При взгляде на лицо этого человека, так некстати заснувшего, меня вдруг захлестнула беспричинная ревность. Он мой, только мой! И у меня будет ребенок от него.

В том числе и ради нашего ребенка мне хотелось, чтобы муж занял более высокое положение, о чем я все время твердила ему, порой повышая голос больше обычного, но успеха он так и не добился. «Человек под каблуком у жены скорее добьется успеха» — эти слова матери были просто вздором? Или он и не был никогда под каблуком? Так или иначе, даже ежегодные повышения зарплат часто обходили его стороной. Хотя в фирме работало не так уж и много людей, окончивших Императорский университет, а он сам по себе очень работящий и прилежно трудился без опозданий, ранних уходов и пропусков — этого я бы не допустила, — даже премии у него были меньше всех; я все никак не могла понять, в чем же дело, и только потом узнала, что он просто забывает отметиться на регистраторе, и для заведующего отделом это выглядит так, словно он постоянно отсутствует на работе. «Одна мелочь портит всю картину, — с грустью подумала я, — в таком случае неудивительно, что зарплату ему не повышают». Когда же я строго указала ему на это, он пристально посмотрел на меня с непривычно жутким выражением лица и спросил: «Значит, если я буду постоянно обращать внимание на такие мелочи, то непременно обрету успех?» А затем, страшно уставший — наверняка из-за того, что взял на себя еще и чужую работу, — сразу лег спать и мгновенно уснул.

1942

Дадзай Осаму

I can speak

(Перевод Ксении Савощенко)

Боль. Ночь покорности, утро смирения. Является ли эта жизнь всего лишь потугой в смирении? Стойкостью в несчастии? День за днем моя юность съедается напрочь; и счастье — я нашел его в убогих стенах.

Моя песня лишилась голоса, некоторое время я бездельничал в Токио, а затем понемногу начал что-то писать — не песню, а как бы «шум жизни»; так работа привела меня к пониманию того, как должно писать. «Полагаю, это о таких вещах, как…» — я приобрел что-то вроде уверенности и приступил к роману, идею которого давно вынашивал в себе.

В сентябре прошлого года я арендовал второй этаж дома отдыха «Тэнкатя-я» на вершине перевала Мисака в Косю[73]. С тех пор моя работа неуклонно продвигалась вперед и достигла наконец почти сотни страниц. Результаты казались недурными, даже когда я перечитывал написанное. Я собрался с новыми силами. И в один день, когда дул сильный зимний ветер, я яростно поклялся себе, что, несмотря ни на что, не вернусь в Токио, пока не закончу работу.

Это было глупым обещанием. Наступил сентябрь, октябрь, ноябрь, и холодная погода в Мисаке стала невыносимой. В те месяцы одинокие, удручающие ночи сменяли друг друга. Какое было искушение! Так скоропалительно дав себе обещание, я не мог вернуться сейчас, находясь на полпути. И хотя я желал убежать в Токио, это будто бы стало нарушением одной из заповедей. На перевале я колебался, выбирая между двумя путями. Я думал о том, чтобы спуститься в Кофу. Поскольку этот город был тише, чем Токио, я решил, что смогу продержаться там всю зиму.

Я отправился в Кофу. Это мне помогло: сильный кашель прошел. Я снял светлую комнату в ночлежке на окраине города и попробовал посидеть за столом. Я чувствовал, что принял правильное решение. Моя работа вновь стала постепенно продвигаться.

Около полудня, работая в тишине и одиночестве, я мог слышать, как поют молодые девушки. Я бы отложил ручку и послушал. Через переулок от ночлежки стояла шелковая ткацкая фабрика, и девушки пели за работой. Среди них выделялся один голос, возглавлявший пение. «Лебедь в пруду уток», — подумал я.

Это был прекрасный голос, такой красивый, что я чувствовал признательность к певице. Мне даже хотелось забраться на стену фабрики и одним глазком взглянуть на его обладательницу.

«Вот он я, несчастный мужчина, и вы не знаете, насколько мне помогает день за днем ваше пение — вы не знаете насколько. Как чудесно вы поддержали меня в моей работе! Я хочу поблагодарить вас от всего сердца».

Я спрашивал себя, должен ли написать что-то такое на листе бумаги и бросить его в окно фабрики. Но если бы я сделал нечто подобное, а девушка удивилась, испугалась и потеряла голос, мне бы стало хуже. Если бы, вопреки моим намерениям, выражение благодарности запятнало невинное пение, это было бы преступлением.

Я сидел один, нервно ерзая. Любовь — возможно, это была любовь. Был холодный, спокойный февральский вечер. Доносящийся из переулка, где находилась фабрика, хриплый голос пьяницы внезапно нарушил тишину. Я напряженно прислушался.

— Н-не смейся надо мной! Чего смешного? Да, я сейчас пьян, но это не повод высмеивать меня. I can speak English. Я собираюсь в вечернюю школу. Ты знаешь об этом, сестренка? Спорю, что нет. Это секрет даже от мамы. Я собираюсь в вечернюю школу, только тс-с. Это должно стать большой новостью, вот почему! Чего смешного, сестренка? Что смеешься? Ты слышишь меня, сестренка? Совсем скоро я пойду в армию. Не удивляйся, когда я пойду. Может быть, я и пьяница, но я могу работать как все. Нет, вру, меня еще не призвали. Напомню тебе, что I can speak English. Can you speak English? Yes, I can. Хорошая штука, да, этот английский? Скажи мне, сестренка, я молодец, а? Правда, да? Матушка просто не понимает этого.

Я приоткрыл форточку и выглянул в переулок. Сначала подумал, что смотрю на белое сливовое дерево. Но оказалось, это парень в белом плаще.

Да, на нем был дождевой плащ не по сезону, спиной он привалился к стене фабрики. Девушка, склонившись грудью к подоконнику, в упор смотрела из окна на пьяного младшего брата.

Несмотря на взошедшую луну, ни лица младшего брата, ни лица девушки не было видно ясно. Ее круглое и бледноватое лицо казалось смеющимся. Его смуглое лицо выглядело еще незрелым. «I can speak», — английская фраза этого пьяницы ударила меня с почти болезненной силой. В начале было Слово. Все, что существует, было сотворено через него.

Внезапно я вспомнил забытую песню. Эта будничная сцена стала для меня незабываемой.

Девушка с фабрики, которую я видел ночью, — была ли она той самой, с прекрасным голосом? Не знаю, она это или нет. Наверное, нет.

1939

Море

(Перевод Ксении Савощенко)

Когда мы жили в Митаке, в Токио, в опасной близости от моего района разрывались бомбы. Я не боялся смерти, но мысль о том, что бомба упадет на моего ребенка и он умрет, ни разу не увидев моря, взаправду путала. Сам я родился посреди равнин Цугару, поэтому увидел его поздно: впервые я отправился к морю, когда мне было уже десять. И огромное волнение от этого события стало одним из моих самых сокровенных воспоминаний. Я хотел дать своему ребенку шанс хотя бы раз увидеть море.

Моей дочери было пять лет. Бомба все же повредила наш дом, но никто не пострадал. Мы переехали на родину жены, в Кофу. Однако вскоре и этот город подвергся нападению вражеских самолетов и наш дом сгорел. Война продолжалась, и у меня не осталось иного выбора, кроме как увезти жену и ребенка на свою родину. Это было наше последнее пристанище. И поэтому мы отправились из Кофу в дом моих родителей, в Цугару. Нам потребовались три дня и три ночи, чтобы добраться до станции «Хигаси-Ноширо» в Аките. И когда мы перешли на линию «Гоно», я немного расслабился.

— С какой стороны будет море? — сразу спросил я проводника. Линия проходила вдоль побережья. Мы сели на ту сторону, с которой можно было увидеть море.

— Да, ты увидишь море. Скоро. Ты увидишь то же море, по которому плыл Урасима Таро[74].

Я был единственным, кто взволновался.

— Посмотрите! Это море! Ты видишь? Море! Смотри, какое оно огромное…

Наконец я смог показать моей дочери море.

— Посмотри на реку, мама, — сказал ребенок, не шелохнувшись.

— Реку? — удивился я.

— Да, река, — полусонно улыбнулась жена.

— Это не река, а море. Они совершенно разные! Так жестоко — называть море рекой!

Зная, что спорить действительно бессмысленно, я в одиночестве смотрел на море в вечерних сумерках.

О равенстве полов

(Перевод Веры Островской)

Перед вами конспект весьма странной лекции о равенстве полов, которую некий престарелый поэт, лет десять назад покинувший столицу и живший в одиночестве в захолустье, прочитал по приглашению местного образовательного совета после того, как снова оказался в центре внимания во время так называемого Японского Возрождения[75].

Да, я понимаю, что такому старику, как я, никто уже не даст слова, да к тому же все это время в уединении я жил стесненно, без всякой славы, но уж на этот раз мне должно быть во всеоружии, вступить в бой не с голыми руками и направить этот мир на путь утонченности и достойных манер — такой уж, слава богу, нынешний дух времени. Наверняка нашлись люди, которые решили, что для этого в первую очередь нужно добиться процветания изящных искусств и с их помощью найти средство привести огрубевшие людские сердца к истинному пониманию прекрасного. И вот благодаря им я, забытый и брошенный всем миром старый писака, переживаю чудесную вторую молодость.

Нет, правда, не могу перестать важничать, ведь начиная с семнадцати я лет тридцать просто болтался по всему Токио, а потом, состарившись и устав от всего, десять лет тому назад поселился здесь, в деревне у младшего брата, и вот такой-то бесполезный старик — вполне естественно посмеяться над ним или с отвращением от него отвернуться, что бы там ни говорили о духе времени, — без всякого стеснения выходит на публику, да еще и по приглашению образовательного совета, чтобы выступить перед самым благородным и самым строгим в мире общественным институтом. Пожалуй, это даже почти жестоко по отношению ко мне, и все же, когда вчера ко мне приехал представитель образовательного совета и любезно предложил высказать свое мнение о каком-нибудь культурном вопросе, я с готовностью согласился и все мое тело так и била дрожь. Нет, честное слово, я помню, как у меня раскраснелось и горело лицо, словно у юной девушки, услышавшей долгожданное признание в любви, и как я мялся, будто ко мне пришли спрашивать совета в каком-нибудь страшном злодействе.

Однако, как любезно сообщил мне господин представитель, изначально на этой встрече должен был выступать господин Оока Горо, этот знаменитый философ и общественный деятель, который, кажется, планировал приехать сюда из города А. и поделиться с публикой некоторыми из своих новых идей. Но, к несчастью, хоть господин Оока уже обещал приехать, совершенно неожиданно он сообщил, что отказывается: нет, разумеется, у такой знаменитости имелась какая-нибудь веская причина, едва ли это было простым капризом с его стороны. В нашем мире происходит всякое, а у знаменитого и умного человека в любые времена могло случиться все, что угодно, и оставалось только сокрушаться по этому поводу. Но хотя господин Оока и отказался выступать, отменить встречу уже было никак невозможно, и вот тогда-то кто-то и вспомнил обо мне. Мол, этот старик писал когда-то то ли стихи, то ли еще что-то в таком духе, а значит, в своем роде деятель культуры, так почему бы не пригласить его? Нет, не подумайте, будто меня это обижает, я даже почитаю за честь, что обо мне вспомнили, но это все же преступление — хотя слово «преступление» звучит слишком сильно, — чтобы такой человек, как я, выступал перед такой важной публикой в столь святом месте; не будет ли это попросту жульничеством? Это терзало меня, и я провел без сна всю прошлую ночь.

Наверное, ничего не случилось бы, если бы я проявил твердость и отказался, ведь, в отличие от этого знаменитого господина Ооки, мне доводится думать только о себе самом, но господин представитель видел меня насквозь и начал уговаривать: мол, раз уж представился случай, просто смешно придавать этому такое огромное значение, да к тому же если человек вроде вас покажется на публике и поговорит немного о культуре, то проблема разрешится благоприятнейшим образом для всех, а потому уж не откажите. И я был так благодарен за то, что и мои старые мощи могут на что-то сгодиться, так рад это слышать, что пусть мне и показалось это обманом, я все же с готовностью согласился. И вот я в волнении стою на этой кафедре и думаю, что если бы я и вправду отказался, мне оставалось бы только сожалеть об этом.

Разумеется, сейчас я, вне всяких сомнений, просто бесполезный старик, но если вы спросите меня, годился ли я на что-то хотя бы в молодые годы, то совершенно точно отвечу, что совсем ни на что не годился. Я был известен в Токио совсем недолго, да и к тому же лишь в узких кругах, так что тут и говорить-то не о чем, но прославился я тем, что, пусть и был негодным человеком, настолько негодных людей в Японии едва ли много наберется. Тем я и был известен. Да к тому же основной темой моего тогдашнего сборника стихов было «Я настолько глуп, что даже мошенники возвращают мне деньги». Как вы понимаете, такая репутация не вызывала уважения, только презрение да насмешки. Некоторые сострадательные люди еще жалели меня и заботились обо мне — так я и жил понемногу. Звучит чрезвычайно странно, но ценность моей жизни была только в том, что я ни на что не годился, а если бы годился хоть на что-то, то не имел бы вообще никакой ценности, и мне оставалось только смириться с тем чудным положением, в котором я оказался.

Однако спустя несколько лет я осознал, насколько постыдно и неприлично для мужчины столь странное положение, и выпустил новый сборник несколько более благоразумного тона. Основным мотивом этой книги было «Ах, где теперь добродетель того мальчика?» — и так окончательно впал в полное ничтожество. Теперь я был никчемнее всякой никчемности, а значит, можно сказать, подлинно никчемным. С годами я вконец опустился, да к тому же устал бороться с тяготами жизни в такой нищете, что и словами не передать. И однажды вместе с осенними ветрами я покинул столицу — вот какова была моя печальная судьба.

Словом, во мне, старике, и разглядеть-то особо нечего, и уж, само собой, я не буду оправдываться, пытаясь кичиться тем, что такова, мол, моя натура. Что человек вроде меня может поведать столь ученому собранию? Вот она, истинная жестокость.

Честно говоря, насчет демократии… Нет, прошу прощения за столь неожиданную смену темы, я и сам не могу удержаться от усмешки, так я поражен… Так вот, на самом деле я человек совершенно необразованный и ничего о демократии не знаю. Однако мне известно, что это слово значит «власть народа», а следовательно, имеет отношение к идеям, идеалам, Америке, глобальным вопросам — то есть общий смысл я все же улавливаю. В Японию тоже наконец приходит демократия, и я понимаю, насколько это славные перемены, ведь благодаря демократии устанавливается равенство между мужчиной и женщиной! Оно, именно оно вызывает у меня особенный душевный трепет. Вот чего я так долго ждал!

Стоит мне только подумать, что наконец-то перед женщинами будут отстаивать мужские права, как я преисполняюсь таких чувств, словно после долгой ночи наконец наступил рассвет, и не могу удержаться от улыбки. Должен сказать, что всю свою жизнь я терпел от женщин исключительно жестокое обращение. Иногда я даже думаю, что таким ничтожным стариком я стал именно из-за них, из-за женщин.

С малых лет эти проклятые женщины только и делали, что издевались надо мной и мучили меня. Моя матушка — не мачеха, прошу заметить, а родная мать — заботилась лишь о моем младшем брате, а ко мне всегда относилась до странности холодно и постоянно меня шпыняла. Много лет прошло с тех пор, как она отправилась в мир иной, и хоть негоже припоминать обиды усопшей, никогда не забуду, как в десять лет соседи подарили мне щенка своей собаки, я принес его похвастаться матери и пятилетнему брату, а тот, захотев щенка себе, разревелся. Тогда матушка, утешая его, с серьезным видом начала говорить странные вещи: мол, твой братик сам будет кормить этого щенка. Я так до сих пор и не понял, что это значило: что теперь я должен буду отдавать свою еду щенку или что вся еда в доме принадлежит мне, старшему сыну, а у младшего нет права даже завести щенка.

От этих слов мое детское сердце исполнилось отвращения. Преодолевая его, я все же дал младшему подержать щенка, но мать начала говорить брату: «Верни его, верни, дармоеда этакого». Разумеется, от такого я совсем пал духом, отобрал у брата щенка и бросил его возле помойки. Дело было зимой, и, когда мы сели ужинать и я услышал, как скулит щенок, мне кусок не лез в горло. В конце концов отец тоже услышал плач щенка и спросил матушку, что происходит. Та как ни в чем не бывало отвечала, что это старшенький принес щенка, но ему питомец сразу наскучил, вот он, видимо, его и выбросил — вечно этому ребенку все быстро надоедает. Я был так потрясен, что взглянул на мать другими глазами.

Отец отругал меня и велел матушке забрать щенка домой. Она принесла его на руках. «Замерз и страху натерпелся, бедняжка. Старшему тебя отдавать нельзя, снова бросит, так пусть хоть младшенький поиграет», — сказала она, убеждая отца согласиться. И с тех пор щенок, едва не погибший из-за моей жестокости и спасенный матушкиной милостью, стал питомцем доброго младшего братика.

И это был не единственный раз, я могу припомнить множество случаев, когда надо мной таким образом измывалась родная мать. Причина, очевидно, была в том, что я родился отнюдь не красавцем и с раннего детства во мне не было и капли миловидности. Но даже если и так, эти издевки превыше всякого здравого смысла, они почти лишили меня способности правильно понимать чужие слова.

По-видимому, это особая женское умение — одурманивать людей до беспамятства.

Родился я, как, возможно, знает кто-то из здесь присутствующих, в деревушке у подножия горы в трех ри[76] отсюда. И тогда, и сейчас нашей семье принадлежало немного земли. Брат мой, в отличие от меня, человек надежный, он сам ведет хозяйство, которое, однако, достаточно скромно, чтобы просочиться через крупную сеть нынешнего Закона о земельном регулировании[77]. После отъезда из столицы оно, конечно, стало для меня все равно что роскошное поместье, а во времена детства у нас даже работали и батрак, и служанка. Так вот, когда мне исполнилось, если не ошибаюсь, лет десять, в служанках у нас была девушка лет семнадцати или восемнадцати — стройная, румяная и быстроглазая. Меня, старшего хозяйского сына, она научила таким вещам, что и вспомнить стыдно, а когда я позже сам попытался сблизиться с ней, она прямо-таки из себя вышла от гнева, оттолкнула меня и заявила: «У вас дурно пахнет изо рта, отстаньте!» Мне до сих пор хочется кричать от стыда, который обуревает меня, когда я вспоминаю тот случай даже спустя многие десятки лет.

Примерно в те же годы в деревенской начальной школе на сорок или пятьдесят учеников приходилось двое преподавателей: учитель, которому было едва за двадцать, и его жена. Я искренне считал ее красавицей или же просто слышал, что в деревне она слывет красавицей, и в какой-то момент тоже проникся этой мыслью, но, в любом случае, я был ребенком и, какой бы красавицей она мне ни казалась, не питал к ней настолько серьезных чувств, чтобы страдать по этому поводу, хотя какие-то неясные эмоции меня все же обуревали.

Я до сих пор весьма отчетливо помню тот день. Дул порывистый осенний ветер. Учительница вела у нас урок чистописания, и вот, когда она проходила мимо меня, моя тушечница случайно опрокинулась, и разведенная тушь брызнула ей прямо на рукав, из-за чего меня оставили сидеть после уроков в классе. Но я испытывал к ней какие-то робкие чувства, а потому, хоть меня и наказали, был этому рад и не переживал ничего похожего на страх. Пока остальные ученики под проливным дождем возвращались домой, я сидел в классе вместе с ней. Вдруг ее словно подменили: она развеселилась и сказала, что муж ее сегодня уехал по делам в соседнюю деревню и пока не возвращался, идет дождь и ей одной грустно, потому-то она меня после уроков и оставила.

— Не думай обо мне плохо, барчук, — проговорила она. — Давай поиграем в прятки.

Разумеется, когда она так меня назвала, я подумал: уж не потому ли учительница особенно обо мне заботится, что наша семья в этой глуши считается зажиточной и даже, пожалуй, интеллигентной и в моей манере себя держать тоже есть некая изысканная привлекательность? И меня обуяло вульгарное и даже какое-то недетское самодовольство. Поэтому я, как подобает мальчику, которого называют барчуком, нарочно отвесил небрежный поклон и изобразил крайнее смущение.

По жребию водить выпало учительнице, и тут в холле школы раздался какой-то шум. Прислушавшись к нему, девушка сказала, что пойдет посмотрит, кто там, а мне в это время велела спрятаться получше. Улыбнувшись, она побежала в холл, а я спрятался под стол, стоявший в углу класса, и, затаив дыхание, стал ждать, когда она придет меня искать. Через некоторое время учительница вернулась вместе со своим мужем.

— Этот мальчишка так и липнет ко мне, аж тошно! — говорила она. — Я думаю, что тебе стоит отчитать его как следует.

— Ясно, — ответил учитель. — Где он?

— Должен быть где-то здесь, — равнодушно сказала она.

Учитель твердым шагом направился к столу, под которым я прятался.

— Эй, что ты там делаешь, болван? — спросил он, а я так и застыл на четвереньках под столом, от стыда не имея сил даже вылезти, и по лицу моему текли слезы ненависти к учительнице.

Виной всему наверняка моя собственная глупость. И все же откуда берется эта женская беспощадность? Всю дальнейшую жизнь мне было уготовано оставаться истерзанным в клочья этой страшной женской жестокостью, проявлявшейся в самые неожиданные моменты.

Когда умер отец, дома у нас стало совсем тоскливо, поэтому я заявил, что оставляю дом на мать и брата, а сам в свою семнадцатую весну уехал в Токио и устроился помощником в одну частную типографию в Канда. Типография эта была маленькой, печатала в основном рекламные листки да визитки, а работали в ней всего четверо: хозяин, двое наемных рабочих и я. Как раз в это время, сразу после Русско-японской войны, по Токио начали ходить поезда, одно за другим появлялись причудливые здания в западном стиле, словом, времена были самые благополучные и наша маленькая типография без работы не простаивала. Но, как бы я ни был занят, ни за что не подумал бы, что моя работа слишком тяжела, если бы не жена хозяина и кухарка, женщина лет примерно тридцати, родом из Тибы, смуглая до черноты. Они, уж и не знаю, сколько раз, своими злобными насмешками доводили меня до слез. Наверное, женщины сами совершенно не осознавали, насколько их уколы были болезненны, но для меня не было ничего страшнее их. На работе надо мной издевались хозяйка и кухарка, а когда мне временами выпадал свободный день и я уходил гулять, в городе встречал демониц другого рода, не менее жутких и злых.

Однажды, спустя год после моего переезда, — как сейчас помню, в сезон летних дождей, когда лило целыми днями, — мы вместе с другим работником типографии под одним зонтиком отправились развлечься в Есивару[78], и там меня и унизили безжалостным образом. Женщины в Есиваре — самые несчастные и униженные среди женщин, а значит, как никто должны быть наделены состраданием и милосердием, думал я, но в тот день лично убедился, что на самом деле они обладают немалой властью и ведут себя своевольно, почти как вдовы. В ту ночь мне пришлось быть весьма осторожным в выражениях, чтобы на меня не вызверились, и молиться про себя, так что я и живым-то себя не почувствовал. Видимо, благодаря молитве женщина меня все-таки не прогнала и рассвет мы встретили вместе. Наутро она позвала меня выпить чаю. Судя по тому, что она держалась с некоторым достоинством, среди куртизанок явно была не из последних, Она позвала старуху-служанку и отправила ее пригласить к нам моего приятеля и девушку, с которой он провел ночь, спокойно разлила чай и, достав из буфета в углу комнаты тарелку постной овощной тэмпуры, предложила ее гостям.

— Э, хозяин, — сказал мой приятель, — да твоя женщина тебя даже угощает. Смотрю, ты, красавчик, у нас настоящий сердцеед.

При таких словах я не мог удержаться от смущенного смешка. Вдруг, как только я отправил в рот целый ломоть сладкого картофеля, моя женщина холодно спросила:

— Ты что, из деревни?

Обомлев от страха, я поспешно проглотил картофель и кивнул. Она повернулась к спутнице моего приятеля и зашептала ей с таким невозмутимым видом, будто говорила о погоде. Мол, дурно воспитанного мужчину сразу видно: когда предлагаешь угощение, смотри, как он ест и языком прищелкивает.

Тогда я, конечно, был сам виноват. Учитывая, что приятель за мгновение до этого называл меня хозяином и сердцеедом, я совсем растерялся и под каким-то предлогом, улыбаясь сквозь слезы, отправился домой. По дороге я случайно порвал шнурок асида[79] и дальше молча побрел босиком, заткнув полы кимоно за пояс и чувствуя себя совсем жалким. До сих пор меня пробирает дрожь, стоит мне вспомнить тот день. Даже куртизанка, одна из тех, о которых говорят как о самых несчастных и обездоленных женщинах, внушила мне не меньший ужас, чем бог грома.

И с такого рода жестокостью женщин я сталкивался великое множество раз, но даже если рассказывать исключительно о случаях настолько унизительных, что я до сих пор не могу их позабыть, на лекцию мне потребуется целый месяц, поэтому, с вашего позволения, я припомню всего три или четыре, прежде чем откланяться.

В маленькой типографии в Канда, претерпевая унижения от хозяйской жены и ее смуглой кухарки родом из Тибы, я проработал пять лет. За это время, уж и не знаю теперь, к счастью или к несчастью, даже такому ничтожеству, как я, представился случай самую малость выделиться в поэтических кругах. Воистину человеческая жизнь — странная штука, иначе и сказать нельзя. В те времена Япония пылала страстью к литературе, да такой, что нынешнее так называемое «культурное возрождение», торжественное, как бдение над усопшим, не идет ни в какое сравнение. То была бурная, пылкая, безудержная страсть, которую сложно представить. Иностранную поэзию переводили вовсю, в моду вошло писать стихи, располагая строки как придется.

В типографию, где я работал, господа из поэтических кругов принесли заказ на свой журнал толщиной примерно в двадцать страничек, который назывался «Утренняя заря». Заказ этот мы приняли, и вот, набирая литеры для печати, и я загорелся страстью к литературе. Я купил в книжной лавке большой сборник современной поэзии и, читая его, начал обретать уверенность в собственных силах. Затем попробовал таким же вольным, хаотическим стилем написать стихотворение о том, что видел собственными глазами на поле в родной деревне — как на спине у свиньи сидит ворон. Случайно оно попалось на глаза одному из поэтов, издававших «Утреннюю зарю», он нашел их занимательными и, оказав мне великую честь, опубликовал их в журнале.

Воодушевившись, я написал следующее стихотворение — «Когда я полез воровать яблоки», по мотивам произошедшего со мной в деревенском детстве злоключения — текст получился довольно длинным и был написан в таком же вольном духе. Эти стихи тоже напечатали в «Утренней заре», и сразу же в газете появилась рецензия на них, да написанная в таких мудреных выражениях, которых я даже не знал, а потому весьма неприятно тому изумился. У меня становилось все больше и больше друзей среди поэтов, а поэты — это такие существа, которые напиваются до беспамятства и спят прямо на голой земле. Меня они хвалили, называя непосредственной душой, и я тоже стал добросовестно напиваться и спать на голой земле, за что меня хвалили еще больше. Чтобы найти на это денег, я стал завсегдатаем ломбарда, из-за чего нападки хозяйки и кухарки стали совсем уж невыносимыми, и вот, будучи не в силах от них защититься, я сбежал из типографии. Так я, возможно, пожертвовал всю свою жизнь демону поэзии. Однако если бы в то время хозяйка и женщина из Тибы были ко мне хоть немного добрее и высказывались бы в отношении меня мягче, я бы, возможно, забросил все мысли о поэзии, углубился в работу и сейчас бы сам уже, наверное, управлял типографией. Впрочем, это всего лишь жалобы старика, покорнейше прошу не воспринимать их всерьез.

Такой никчемный человек, как я, никоим образом не мог зарабатывать себе на жизнь, подобно умнейшим людям искусства в Токио, одним написанием стихов своим неуверенным пером. О жизни моей после того, как я покинул типографию, и говорить не стоит; когда я теперь вспоминаю о ней, мне кажется, будто я ошеломленно разглядываю бумажный фонарь, расписанный картинами адских мук, и не перестаю удивляться тому, как не сошел с ума, не умер от голода и вообще дожил до таких лет. Я разносил газеты. Работал старьевщиком и зазывалой. Торговал с лотка. Пытался открыть молочную лавку. Ходил по улицам, продавая непотребные фото и картинки. Строчил статьи в желтые газетенки, бегал на посылках у каких-то бандитов, словом, брался за всю ту работу, которую может делать ничтожество. Теперь же, окончательно опустившись и покинув столицу, это ничтожество проживает в нахлебниках у брата, и хоть мне некого винить в том, что в жизни моей и смотреть не на что, все же иногда меня посещают старческие мечты: ах, если бы во времена детства и молодости те женщины не были со мной так жестоки, может, мне удалось бы взрастить в себе немного гордости и силы и стать настолько достойным мужчиной, насколько это возможно для такого ничтожества. Но я снова и снова вспоминаю все те обиды, что женщины наносили мне с детства, и мысли о них так и терзают мое сердце.

Покуда я жил в Токио, от меня сбежали три жены. Первая была ужасна, вторая еще хуже, а третья вышвырнула меня сама. Возможно, это странно прозвучит, но ни один из этих браков не был заключен по моей инициативе, всякий раз на нем настаивала женщина, хотя, разумеется, это не значит, что я настолько одурел от любви, что соглашался. Женщины умеют интуитивно распознавать слабовольных и никчемных мужчин, цепляться к ним, мучить, сколько душе угодно, а потом, когда им наскучит, выбрасывать, как изношенную обувь. Поэтому-то я казался им превосходной добычей.

Моя первая жена была, как говорилось в те времена, синим чулком, то есть носила очки и была непроходимо глупа; с утра до вечера она только и делала, что плакалась мне, мол, все не хватает ей моей любви и не хватает, а стоило мне, ни слова не говоря, сделать угрюмое лицо, как она тут же начинала пронзительным голосом кричать: «Вот, опять это ужасное лицо! Дьявол! Повеса! Верни мою невинность! Растоптал ее, возмещай теперь!» — и прочую брань, от которой меня совсем уж воротило.

Как раз в те времена я изо всех сил старался научиться писать хорошие стихи, душа моя, можно сказать, стремилась к высоким материям, пусть это и было едва заметно. Так что, даже если вся эта брань и была бредом, сказанным в полубезумии, когда меня так честили дьяволом, повесой и попирателем невинности, я думал: а вдруг и весь свет будет считать меня таким? Тогда будущая моя жизнь окажется непоправимо испорченной, а это уже было совсем не смешно, ведь я был еще так молод. Уж и не знаю, сколько раз в приступе меланхолии я думал: почему бы мне не убить жену и не умереть самому?

Наконец на третий год нашей супружеской жизни жена бросила меня и сбежала из дома. Она оставила мне странную записку, составленную в самых неприятных выражениях: ты, мол, Иуда, я с самого начала это понимала, а если сравнить с насекомым, то ты просто красный муравей. Все это звучало как полная чушь, но тем не менее от отвращения меня аж пробрала дрожь, словно то было проклятие старой демоницы из ада. Эта записка показалась мне настолько жуткой, что я особенно остро почувствовал: ужас, который могут внушать женщины, не имеет предела, если даже такая бестолковая, как моя жена, смогла подобрать столь гадкие слова, что дрожь пробирала.

Но все-таки она была образованной женщиной и бранилась вполне культурно, и если сравнивать ее брань с подлинной гнусностью второй жены, пожалуй, она была вполне терпимой. Вторая жена работала официанткой, которую я нанял, когда открыл в Хонго маленькую молочную. С молочной, впрочем, ничего не вышло, и ее пришлось закрыть, но эта женщина хитростью поселилась у меня. До денег она была жадной, словно голодная волчица, мои стихотворные упражнения вообще не признавала, а друзей из поэтических кругов ругала на чем свет стоит. В житейских делах она была ужасно приземленной, отзывы на мои стихи ее совершенно не волновали, она бранила меня только за то, что я не работаю, плакалась, что нет более несчастной женщины, чем она. А когда кто-нибудь из редакции журнала приходил с заказом на стихи, она, не обращая на меня внимания, придвигалась к нему и начинала, без конца поправляя растрепанные волосы, без улыбки и с такой ненавистью в голосе, словно человек из журнала был ее злейшим врагом, выговаривать: мол, нынче все стоит дорого, муженек мой разиня, дурак и лентяй, так что и поручить ему ничего нельзя, стишками прокормиться невозможно, так я подумываю, мол, уговорить его устроиться на железную дорогу; но эти приятели по дрянным стишкам, с ними из мужа вообще ничего путного не выйдет. Даже те, кто нарочно приходил за моими стихами, после такого поспешно откланивались с неприязненным видом, видимо, преисполнившись презрения к обоим супругам.

Когда они уходили, жена вгрызалась в меня и ни с того ни с сего начинала отчитывать: мол, это был такой важный посетитель, а ты ему никакой любезности не оказал, вот и упустил, что ж ты только на меня полагаешься, будь уж мужчиной, держись с достоинством, надо же как-то более умело вести такие разговоры.

В ту пору я писал репортажи для сомнительных газетенок и целыми днями носился под палящим солнцем по всему Токио. Обращались со мной как с нищим, но я с заискивающей улыбкой лебезил и отбивал поклоны и однажды кое-как сумел собрать одноиеновыми купюрами около десяти иен. Когда я в крайнем воодушевлении вернулся с ними домой, как сейчас помню, был августовский вечер и жена, обнажившись по пояс, мыла на веранде голову.

— Эй, сегодня я при больших деньгах, — сказал я, показывая купюры.

— Не таких уж и больших, если они все по одной иене, — без улыбки ответила жена, продолжая мыть голову.

— Так что же, они тебе не нужны? — спросил я, пав духом.

— Положи здесь, — сказала жена, кивнув на пол у своих колен.

Я положил деньги куда она велела, но в тот же миг подул вечерний ветер и купюры разлетелись по всему саду. Пусть они и были по одной иене, я считал их большой суммой, заработанной непосильным трудом, и, не раздумывая, с криком бросился за ними, вероятно, являя собой самое жалкое зрелище, какое только возможно.

У жены в Синсю[80] был младший брат, единственный ее кровный родственник, и все деньги, которые я зарабатывал, она отправляла ему, а потом, едва увидев меня, требовала еще и еще денег. Мне казалось, ее не волновало, добуду я эти деньги грабежом, убийством или как-нибудь еще, лишь бы отдал их ей. Наверняка за каждым, кто совершил преступление ради наживы, стояла такая вот женщина.

Как ни странно, пусть она и поливала грязью всех моих товарищей по перу, особенно самого молодого из них, поэта из Асакусы, страстного поклонника оперы, юношу, еще не успевшего выпустить ни одного сборника и удостоившегося ее наиболее злобных насмешек, в итоге она сошлась с ним и, бросив меня, ушла из дома. Воистину женщины способны на странные поступки. Да уж, пытаться понять их — только больше мучиться.

Однако должен сказать, что она была еще ничего по сравнению с третьей женой. Та с самого начала сблизилась со мной, намереваясь помыкать, как чернорабочим. В те времена я впал в еще большее ничтожество, писать стихи мне не хватало душевных сил, поэтому я продавал одэн[81] с уличного прилавка в Хаттёбори и спал там же за прилавком, как бродячий пес. Чуть дальше по той же улице старуха за шестьдесят и ее дочь, рослая женщина лет сорока, торговали печеным ямсом[82]. Жили они в ночлежке неподалеку, словом, влачили почти такую же нищенскую жизнь, как и я. Они-то и положили на меня глаз: начали навязываться с ненужной помощью, заманили жить в ту же ночлежку, и с этого момента я стал нести тяжелый крест.

Мы совместили прилавки, в некотором роде расширив торговлю, и пришлось мне трудиться до изнеможения с утра до ночи, выполняя всю работу от плотничания до закупки продуктов. Старуха с дочерью занимались только обслуживанием покупателей, а на меня сваливали все грязные дела, выручку от продаж они держали при себе, и постепенно я оказался у них в услужении. А когда я пытался по ночам поближе познакомиться с дочерью, и она, и ее мамаша бранили меня и прогоняли, как шкодливого кота. Со временем мне все же удалось с ней сблизиться и выяснить, что на самом деле старуха не приходилась ей матерью, что вроде бы обеим довелось в жизни пасть до уличных проституток, но, судя по всему, они отличались таким дурным нравом, что в итоге всем надоели и охотников до них больше не находилось.

От этой сорокалетней бабы я заразился дурной болезнью и познал неведомые мне ранее мучения. Но женщины и это обернули против меня: едва дочери что-то не нравилось, как она заявляла, что у нее болит спина или что-нибудь еще, и заваливалась спать, и обе они говорили, что, мол, из-за того, что дочери попался такой негодный мужчина, здоровье у нее теперь никудышнее, и так постоянно поносили меня и без конца гоняли, заставляя выполнять их поручения.

В итоге не без моих усилий, должен заметить, торговля в нашей лавочке пошла бойко — двух уличных прилавков было уже маловато, и по наущению старухи с дочерью пришлось снять в переулке в Синтомитё маленький домик, вывесить на нем фонарь с надписью «Одэн и закуски» и переселиться туда. Теперь я постоянно был у них на побегушках, старуху мне было велено звать хозяйкой, а жену — сестрицей. Они поселились на втором этаже дома, а я спал на кухне, подстелив циновку.

До сих пор помню ту ясную лунную ночь в середине осени, когда я уже за полночь закрыл лавку, поспешно отправился в Цукидзи в одно заведение, хозяин которого по доброте душевной пускал меня помыться, на обратном пути поел гречневой лапши с уличного прилавка и, придя к черному ходу дома, обнаружил, что дверь уже заперта на засов изнутри. Я вышел к парадному входу и, подняв глаза на второй этаж, шепотом попробовал позвать хозяйку и сестрицу, но на втором этаже было темно и никто не отзывался, будто они уже легли спать. Из-за того что я только помылся, на осеннем ветру я продрог. Меня разобрала досада и я, подставив мусорный ящик, влез на навес и, постучав в ставни на втором этаже, снова попытался дозваться до хозяйки или сестрицы. Вдруг изнутри раздались крики жены: «Воры! Воры!» Она продолжала и продолжала вопить, повторяя «Воры!», пока изнутри не раздался странный металлический звон: как выяснилось позже, старуха начала бить в жестяной таз. Но в тот момент у меня все волосы встали дыбом, я свалился с навеса и хотел было убежать, но тут меня поймал полицейский, прибежавший на шум и крики. Он схватил меня и отвесил несколько тумаков, пока не увидел в лунном свете, что это я, — то был полицейский из ближайшего участка, знавший меня в лицо. Я объяснил ему, в чем дело, и он ответил:

— Э-э, ну и дела! — и расхохотался, но на втором этаже все продолжали кричать «Воры!» и бить в таз, пока со всей улицы не сбежались разбуженные шумом соседи. Тогда полицейский заорал не своим голосом в сторону второго этажа:

— Эй, вы, там, откройте двери!

Шуметь на втором этаже прекратили, загорелся свет сначала наверху, потом внизу, дверь лавки открылась, и оттуда осторожно высунулись заспанные старуха с дочерью. Полицейский с ухмылкой сообщил, что никакие это были не воры, и вытолкнул меня вперед, но старуха как ни в чем не бывало спросила:

— Кто это? Я не знаю этого человека. Ты его знаешь? — обратилась она к дочери.

— С нами он точно не живет, — с самым серьезным видом ответила та.

От такого обращения даже я не нашелся, что сказать, и, пробормотав только: «Что ж, тогда прощайте», направился в сторону реки, не обращая внимания на то, как полицейский пытался меня остановить, и думая, что они все равно рано или поздно собирались меня прогнать и в этом доме мне оставалось жить недолго, а значит, следовало быть готовым к тому, что теперь меня снова ждет одинокая бродячая жизнь.

Я подошел к перилам моста, и неожиданно из моих глаз полились слезы. Одна за другой они капали в реку, медленно катившую волны под луной, и каждая капля оставляла на водной глади маленькие, но прекрасные круги. С тех пор прошло уже лет двадцать, но я до сих пор помню тоску и грусть, овладевшие мной в ту ночь.

После того случая я продолжал терпеть жестокость различных женщин, но если вы думаете, что все это были женщины необразованные, а значит, едва ли способные на жестокие, безжалостные поступки, то это совершенно не так. Стараниями некой профессорши женского университета, долго учившейся за границей и покинувшей этот мир в прошлом году, один из моих сборников подвергся такому поношению, что я был потрясен до глубины души и с тех пор не смог написать ни строчки. Даже если бы я пожелал, то не смог бы опровергнуть ее слова или как-то оправдаться: ее нападки были слишком беспощадны. И образования-то у меня никакого нет, кроме начального, и стихи мои настолько вопиюще бездарны, что их невозможно читать, и очевидно, что деревенщина из Тохоку не может написать хоть сколько-нибудь утонченных стихов, и стоит, мол, лишь посмотреть на меня, и сразу видно, что у меня лицо не поэта, а опустившегося грязного жалкого труса, и Японии никогда не стать цивилизованной страной, пока существуют такие необразованные люмпены от поэзии. Она была права во всем от первого до последнего слова, но в ее критике — точной и беспощадной, будто она бранила бестолкового ребенка, выговаривая, что он обуза для семьи и ему лучше умереть, — звучала такая ярость, словно она хотела раздавить меня, показав, что ничтожество и есть ничтожество.

Я всего раз видел эту даму на каком-то поэтическом вечере, так что у нее не должно было быть никаких личных обид, но почему же она выбрала именно меня, незаметного люмпена, для своих нападок? Видимо, даже если женщина преподает в университете и обучалась за границей, она все равно сохраняет эту особую склонность — прицепляться к никчемным мужчинам, чтобы как следует их помучить. В общем, когда я прочитал в некоем поэтическом журнале эту статью, я весь так и затрясся, от ужаса во мне пробудилось какое-то странное, извращенное чувство, и я отправил этой пожилой даме с широким величественным лицом, какое и у мужчин встречается редко, телеграмму, которая окончательно покрыла меня позором. В ней значилось: «Целую».

Однако эта пожилая профессорша наверняка даже не заметила, в какой ужас она меня повергла, окончательно убив во мне и без того хилого поэта. А если бы и заметила, наверное, это привело бы ее в особенный восторг, но в прошлом году она покинула этот мир.

Что ж, уже изрядно стемнело, а значит, полагаю, пора заканчивать мой глупый рассказ. Подводя итоги, хочу сказать, что все женщины в этом мире, образованные или нет, от природы наделены странной и страшной жестокостью, но, несмотря на это, говорят, что они слабы, что хотят хорошего обращения. Когда ты согласишься с этим, они говорят, что мужчина должен быть мужественным, а что вообще такое мужественность? Когда ты пытаешься вести себя мужественно и думаешь, что женщине это нравится, она говорит, что ты с ней чересчур груб, а потом еще как-нибудь особенно жестоко тебе мстит. Так что же нам остается делать? Разумеется, с тех пор как я переехал сюда из столицы, не проходит и дня, чтобы на меня не напали по какому-нибудь странному поводу жена брата, или ее сестра, или их тетка, или еще кто-нибудь из женщин, живущих в доме. «Пока в этом мире существуют женщины, мне, видимо, не найдется в нем места», — думал было я, совсем пав духом, но теперь, когда наступило торжество демократии и, согласно новой конституции, между мужчинами и женщинами полное равноправие, я могу только сердечно поздравить всех мужчин. Теперь никто не сможет сказать, что женщины слабые существа — как-никак теперь все равны. Как это славно! Теперь можно не сдерживаться и неприкрыто говорить о женщинах дурно. Спасибо свободе слова, это еще одно замечательное право! Теперь и я, человек, которому та старая профессорша вырвала язык поэта, получил, благодаря новой конституции, равенству полов и свободе слова, язык, способный жаловаться на женщин. И остаток жизни я намерен посвятить разоблачению женского насилия.

1946

Гудбай

(Перевод рассказа выполнен мастерской переводчиков, которая действует в Петербурге)

В переводе участвовали: Анна Слащёва, Полина Гуленок, Анастасия Миронова, Елизавета Кизымишина, mashinist, Анна Назарова, Елена Крылова, Рита Рыжова и другие.

Непостоянство (1)

Не стало одного маститого литератора. Под конец церемонии прощания полил дождь, ранний весенний дождь.

С похорон под одним зонтом возвращались двое. Один — высокий, средних лет, в одежде с фамильными гербами — писатель. Другой — красавец, помоложе, в круглых очках и полосатых брюках — редактор. Едва они отдали дань уважения покойному, как принялись сплетничать о его женщинах.

— А говорят, он тоже до баб был большой охотник, — произнес писатель. — Глядишь, и твой черед придет. Вон как усох.

— Я собираюсь со всем этим покончить, — покраснев, ответил редактор.

Писатель выражался крайне прямолинейно и вульгарно, поэтому редактор всегда держался от него на почтительном расстоянии; но так как сегодня он не взял с собой зонтик, ничего не оставалось, кроме как спрятаться под дзяномэ[83] писателя и сносить его колкости.

«Конечно, я собираюсь со всем этим покончить. Вообще говоря, в этих словах есть и доля правды».

Что-то переменилось. После войны прошло три года, и, похоже, действительно что-то изменилось.

Тадзима Сюдзи, мужчина тридцати четырех лет от роду, главный редактор журнала «Обелиск». В его речи иногда проскальзывает кансайский говор, но о своем происхождении он рассказывать не любит. На первый взгляд он толковый, этот редактор, но так только кажется — на самом деле он вертится на черном рынке и неплохо зарабатывает. Однако, как гласит пословица, «легко нажито — легко прожито»: пил он как сапожник и, по слухам, содержал с десяток любовниц.

При этом холостяком он не был. Какой там холостяк — уже во второй раз женат. Предыдущая жена, оставив ему дочку-идиотку, умерла от воспаления легких. Он продал дом в Токио, перебрался к другу в Сайтаму и уже там женился снова. Жена была из крестьянской семьи — довольно зажиточной, хотя с первого взгляда этого и не поймешь. И для нее брак, конечно, был первым.

Кончилась война, и он, оставив жену с дочкой на попечение родителей супруги, вернулся в Токио, снял комнату на окраине только для того, чтобы ночевать, шнырял повсюду, ловко вертелся на черном рынке и неплохо так зарабатывал.

Однако спустя три года что-то в нем переменилось. То ли в мире что-то стало иначе, то ли от ежедневных возлияний он исхудал… Нет, нет, это все возраст, все пустое, выпивка опостылела, купить бы маленький домик, привезти из деревни жену и дочку… Нечто сродни ностальгии все чаще занимало его душу.

И пора бы бросить черный рынок, посвятить себя журналу. Вот только…

Вот только есть проблема. Сначала нужно красиво расстаться со своими женщинами. Даже при одной мысли об этом Тадзима, каким бы толковым ни был, терялся и лишь тяжело вздыхал.

— Собираешься покончить, говоришь. — Высокий писатель ухмыльнулся. — Ты молодец, конечно, но скажи на милость, сколько у тебя баб?

Непостоянство (2)

Тадзима горестно скривился. Чем дольше он думал, тем сильнее осознавал, что одному ему не управиться. Ладно бы дело было только в деньгах, но от женщин так просто не избавишься.

— Должно быть, я был не в себе. Куда мне столько…

Он вдруг решил рассказать обо всем этому престарелому писаке и спросить совета.

— Ну ты даешь! Кто бы мог подумать… Только ветреные натуры обычно трусят, когда речь заходит о морали, но это бабам и нравится. Если ты молод, хорош собой, при деньгах, а вдобавок добрый и с какими-никакими моральными устоями, то неудивительно, что будешь нарасхват. Ты-то, может, и хочешь со всем покончить, да они тебе не дадут.

— Вот именно.

Он вытер лицо платком.

— Ты, часом, не плачешь?

— Нет, просто очки запотели.

— Да я же слышу. Ну ты и герой-любовник!

Тадзима промышлял на черном рынке, и вопросы морали его не особо занимали, но, как и подметил писатель, несмотря на свою ветреность, в глазах женщин он выглядел на удивление благопристойно, и они без малейшего опасения доверялись ему.

— Есть какие-нибудь идеи?

— Не-а. Тебе бы лет на пять уехать за границу, но теперь так просто никуда не выедешь. Или, может, собери их всех в одной комнате, пусть споют «Свет светлячка», или нет, лучше «Почтительно взирая»[84], выдай каждой по аттестату, а после прикинься сумасшедшим, выскочи голышом из комнаты и дай деру. Должно сработать. Они удивятся и уж точно отстанут.

Совет вообще никуда не годился.

— Ну что ж, спасибо. Я, пожалуй, на трамвае…

— Ничего страшного. Прогуляемся до следующей остановки. Как ни крути, для тебя это важная проблема. Давай вместе поразмыслим, что делать.

Писателю, по всей видимости, было нечего делать, и он не собирался отпускать Тадзиму.

— Да не стоит… Я уж сам… как-нибудь…

— Нет-нет, самому тебе не справиться. Только не говори, что собрался свести счеты с жизнью. Я уж заволновался. Помереть из-за того, что бабы тебя любят, — это не трагедия, это уже комедия. Фарс какой-то. Верх идиотизма. Никто даже не посочувствует. И не думай об этом. Слушай, есть идея! Разыщи где-нибудь редкостную красавицу, расскажи ей, что да как, — пусть притворится твоей женой. И наведайся вместе с ней к каждой из твоих женщин. Точно сработает. Все бабы оставят тебя в покое. Как тебе, попробуем?

Соломинка для утопающего. Тадзима немного воодушевился.

Шествие (1)

Тадзима решился попробовать. Однако и тут была загвоздка.

Редкостная красавица. Редкостных уродин можно найти хоть три десятка по пути к ближайшей трамвайной остановке, но вопрос был в том, существуют ли редкостные красавицы где-то, кроме легенд.

К тому же щеголь Тадзима был настолько самолюбив, что даже избегал появляться на людях вместе с некрасивыми женщинами под предлогом недомогания. И среди его так называемых любовниц были одни красавицы, однако ж ни одну из них нельзя было назвать редкостной красавицей.

Хотя в тот дождливый день он с ходу мысленно отбросил легкомысленный план, предложенный этим престарелым писакой, но ничего лучше ему в голову не приходило.

«Что ж, попробую. А вдруг где-то и впрямь завалялась такая редкостная красавица». И его глаза за стеклами очков бесстыдно забегали по сторонам.

Танцплощадки. Кафе. Чайные домики[85]. Нет, и тут нет. Сплошь редкостные уродины. Конторы, универмаги, фабрики, кинотеатры, ревю. Да откуда ж им там взяться! Он нагло заглядывал за ограды женских университетов, носился по конкурсам красоты мисс-че-го-то-там, под выдуманными предлогами пробирался на кинопробы — где он только ни был, но все безрезультатно.

Добыча сама попалась к нему в руки, когда он шел домой.

Он уже начал терять надежду и с крайне удрученным видом брел в сумерках по черному рынку за станцией Синдзюку. Никакого желания заходить к кому-то из любовниц у него не было. При одной мысли о них его бросало в дрожь. Надо расстаться с ними.

Вдруг позади послышалось: «Тадзима-сан!» — и он чуть не подскочил от неожиданности.

— А… Это вы мне?

— Ты серьезно?

Отвратительный голос. Будто ворон прокаркал.

— Ого! — воскликнул он, снова взглянув на нее. Как он мог ее не узнать?

Он был знаком с этой женщиной. Торговка на черном рынке, даже не так — простая перекупщица[86]. Ему только пару-тройку раз доводилось иметь с ней дело на черном рынке, но он хорошо запомнил ее каркающий голос и необычайную физическую силу. Эта худенькая женщина могла легко утащить на себе под сорок килограммов. Вечно пропахшая рыбой, в грязной одежде, рабочие шаровары-момпэ[87] заправлены в резиновые сапоги — не понять, мужчина перед тобой или женщина. После дел с этой торговкой, похожей на нищенку, щеголь Тадзима первым делом бежал мыть руки.

Ничего себе Золушка! Такая изящная в модном европейском платье. Стройная фигура, прелестные тонкие ножки и ручки. На вид ей было двадцать три или двадцать четыре — нет, двадцать пять или двадцать шесть. Печальное лицо немного бледно, словно цветок груши. И эта ослепительная красавица аристократической внешности была той торговкой, которая могла легко утащить на себе под сорок килограммов.

Плохо, конечно, что голос отвратительный, но можно просто не давать ей говорить.

Попробуем.

Шествие (2)

Говорят, встречают по одежке. В особенности женщины способны полностью преобразиться, всего лишь принарядившись. Возможно, все они по природе ведьмы. Однако редко встретишь женщину, которая могла бы перевоплотиться так, как эта (ее звали Нагаи Кинуко).

— Похоже, дела у тебя идут неплохо. Неужто приодеться решила?

— Хорош уже!

Какой отвратительный голос. Всю аристократичность как ветром сдувает.

— У меня к тебе просьба.

— Опять будешь торговаться? Ну ты и жмот!

— Нет, я не о торговле. Я уже собираюсь завязывать. А ты все так же работаешь?

— Знамо дело. Как поработаешь, так и полопаешь.

Что ни скажет, сплошная вульгарщина.

— Ну и чего это ты так вырядилась?

— Я же все-таки женщина. Иногда хочется принарядиться и в кино выбраться.

— Ты была в кино?

— Да. Уже возвращаюсь. Как оно там называлось… «На своих двоих по Хоккайдо».

— Токайдо, наверное. Одна?

— Что за вопросы? Странные вы, мужчины.

— Раз так, есть просьба. Не уделишь мне час, нет, даже полчаса?

— Стоящее дело?

— С тебя не убудет.

Пока они шли рядом, из десяти встречных людей восемь обернулись и посмотрели им вслед. Они смотрели не на Тадзиму, а на Кинуко. Даже такой привлекательный мужчина, как Тадзима, на фоне элегантной Кинуко выглядел невзрачно и убого.

Тадзима привел девушку в знакомый подпольный ресторанчик.

— Какое у них тут фирменное блюдо?

— Вроде бы тонкацу[88].

— Возьму его. Есть хочу. А что еще у них есть?

— То же, что и везде. А что ты хочешь?

— Их фирменное. Что, ничего, кроме тонкацу, нет?

— Порции здесь большие.

— Жмот! Черт с тобой. Пойду сама узнаю.

Чудовищно сильная, обжора, но при этом редкостная красотка. Нельзя ее упустить.

Тадзима пил виски и, с раздражением наблюдая, как Кинуко все ест и ест, объяснил ей суть своей просьбы. Кинуко лишь продолжала есть и не проявляла особого интереса к его истории — непонятно, слушала ли она вообще.

— Ну как, возьмешься помочь?

— Ну и дурак же ты! Дела у тебя совсем плохи.

Шествие (3)

Тадзима, обескураженный столь резкими словами, продолжил:

— Да, дела совсем плохи, потому и обращаюсь к тебе. Я в полном тупике.

— Зачем такие хлопоты? Если тебе надоело, не лучше ли просто расстаться со всеми?

— Не могу же я поступить так грубо! Ведь они когда-нибудь замуж соберутся или нового дружка заведут. Это долг мужчины — подтолкнуть подругу к такому решению.

— Ну и ну! Что еще за идиотский долг? Наплетешь им про расставание — или что ты там придумал — а сам и дальше будешь за ними ухлестывать? У тебя на роже написано, что ты развратник.

— Полегче! Будешь хамить — разозлюсь. У всего есть предел. Сама-то уплетаешь за обе щеки.

— Интересно, а кинтон[89] здесь подают?

— Что, опять есть захотелось? Желудок бездонный? У тебя точно какая-то болезнь. Может, тебе врачу показаться? Вон сколько слопала. Меру надо знать!

— Ну ты и жмот. Женщины обычно столько и едят. Дамочки, которые все время отказываются от еды, просто рисуются, чтобы выглядеть соблазнительно. Что до меня, я могу есть столько, сколько хочу.

— Нет уж, хватит. Это место не из дешевых. Ты что, всегда так много ешь?

— Нет, конечно. Только когда угощают.

— Я буду угощать тебя, сколько пожелаешь, только выполни мою просьбу.

— Тогда мне придется пропускать работу, а это убытки.

— Это я отдельно возмещу. Получишь ровно столько, сколько обычно выручаешь.

— Мне только сопровождать тебя надо, и все?

— Ну да. Но есть два условия. Ты должна держать язык за зубами, когда рядом другая женщина. Поняла? Можешь смеяться, кивать, мотать головой, но не более того. И еще одно — не ешь в присутствии других. Когда мы вдвоем, ешь сколько влезет, но при других не позволяй себе ничего, кроме чашки чая.

— И за это деньжат подкинешь? Ты ведь жмот, обманешь еще.

— Не волнуйся. Мне сейчас не до обмана. Если не получится, то мне конец.

— Зарезал путь к отступлению?

— Кого еще зарезал? Бестолочь, говорят «отрезал путь».

— Что, разве? — сказала она как ни в чем не бывало.

Тадзима с трудом сдерживался. Но все-таки она красива. До того изящна — не верится, что такое в мире бывает.

Тонкацу. Куриные котлетки. Сасими из тунца. Сасими из кальмара. Рамэн. Угорь. Тушеные овощи с мясом. Шашлычки из говядины. Большая тарелка суси. Салат с креветками. Клубника со взбитыми сливками.

Еще и кинтон попросила. Да ни одна женщина столько не съест. Или все-таки съест?..

Шествие (4)

Кинуко сказала, что она живет в районе Сэтагая, по утрам обычно занимается рабочими делами и после двух часов дня бывает свободна. Поэтому Тадзима условился с Кинуко, что примерно раз в неделю, в удобный для обоих день, они будут созваниваться, договариваться о месте встречи и устраивать прощальное шествие к одной из женщин, с которыми Тадзима намерен расстаться.

Было решено, что первой целью станет салон красоты в универмаге в районе Нихомбаси.

Позапрошлой зимой щеголеватый Тадзима как-то раз случайно зашел в салон красоты, где ему сделали химическую завивку. Главным мастером салона была Аоки, женщина лет тридцати, которая потеряла мужа во время войны. Она была из тех, кого Тадзима не завоевывал целенаправленно — Аоки сама проявила инициативу. Она моталась на работу в Нихомбаси из общежития для работников универмага в район Цукидзи, но доходов едва хватало на одинокую жизнь. Получилось так, что Тадзима стал помогать ей деньгами, и даже в общежитии знали об их отношениях.

Однако Тадзима редко показывался в салоне в Нихомбаси. Он рассудил, что появление там такого видного мужчины, как он, помешает работе Аоки.

И вот он пришел в ее салон в сопровождении редкостной красотки.

— Здрасьте, — поздоровался он, а затем холодно бросил: — Я сегодня с супругой. Привез ее из эвакуации[90].

Этого оказалось достаточно. Аоки была красивой женщиной без особых изъянов, с ясным взглядом, белой и нежной кожей, но между ней и Кинуко пролегала непреодолимая пропасть — как между солдатскими сапогами и хрустальными туфельками.

Две красавицы поприветствовали друг друга без слов. Аоки, казалось, едва сдерживала слезы. Сразу стало ясно, кто победил.

Как и было сказано ранее, Тадзима, общаясь с женщинами, надевал маску благопристойности и ни разу не солгал, что холост. Все с самого начала знали, что его семья в эвакуации за городом. И вот наконец они вернулись к нему. К тому же, как и ожидалось, жена Тадзимы — настоящая красавица, молодая, элегантная и, по всей видимости, хорошо воспитанная.

И даже Аоки ничего не оставалось, кроме как лить слезы.

— Сделайте-ка моей жене прическу, — продолжил Тадзима в том же духе, собираясь нанести сокрушительный удар. — Говорят, даже в квартале Гиндза нет такой умелой мастерицы, как вы.

Это было недалеко от истины. Аоки на самом деле была отличным мастером.

Кинуко уселась перед зеркалом.

Аоки накинула ей на плечи парикмахерский пеньюар и стала расчесывать волосы. Глаза ее были полны слез.

Кинуко оставалась безмятежной.

Тадзима же вышел из салона.

Шествие (5)

Когда укладка была готова, Тадзима тихо зашел в салон. Он незаметно вложил толстую пачку банкнот в карман белого халата Аоки и молитвенно прошептал:

— Гудбай.

Он сам удивился своему голосу, в котором слышались нежная и извиняющаяся интонация, нотки сочувствия и печали.

Кинуко молча поднялась. Аоки, тоже не говоря ни слова, поправила наряд Кинуко. Тадзима первым выскочил из салона.

«Как мучительно расставание…»

Кинуко с безмятежным видом вышла вслед за ним.

— Не так уж и хорошо вышло.

— Ты о чем?

— О завивке.

«Дура!» — хотел было он обругать Кинуко, но сдержался — все-таки они в универмаге. А вот Аоки никогда не говорила о людях дурно. И денег не просила, и часто выручала со стиркой.

— И это все?

— Да.

Тадзима упал духом.

— Раз уж вы так легко расстались, значит, девчонка себя совсем не уважает. А разве ж она не красотка? С такой-то внешностью…

— Перестань! Какая она тебе девчонка. Она всегда держится с достоинством, не то что ты. И вообще, помолчи. Твое карканье сводит меня с ума.

— Охо-хо, уж простите-похрустите.

До чего дурацкий каламбур. Еще немного, и Тадзима правда сойдет с ума.

Из странного тщеславия Тадзима во время свиданий отдавал спутнице кошелек, чтобы та платила за все, а сам притворялся щедрым, делая вид, что сумма его совсем не интересует. Но до сих пор ни одна женщина не тратила деньги по своей прихоти без его разрешения.

Однако госпожа «похрустите», не моргнув глазом, принялась делать именно это. В универмаге было множество дорогих товаров. Она спокойно, без колебаний выбирала вещи высшего качества, и все они без исключения были невероятно элегантными и изысканными.

— Ну все, завязывай!

— Вот жмот.

— Ты еще небось есть захочешь?

— Сегодня, так уж и быть, обойдусь.

— Верни кошелек. С этих пор больше пяти тысяч не тратишь.

Теперь уж было не до тщеславия.

— Да не потратила я столько!

— Нет, потратила. Дома сверю счета и узнаю, сколько осталось. Точно больше десяти тысяч на тебя ушло. И тот ужин был не из дешевых.

— А что, если я все брошу? Я ж не просто так из интереса с тобой гуляю.

Это был почти шантаж.

Тадзиме оставалось только вздыхать.

Чудовищная сила (1)

Однако и сам Тадзима был не так-то прост. Он промышлял на черном рынке и мог разом заработать несколько сотен тысяч иен. Словом, малый не промах.

Совсем не в его характере было молча терпеть и прощать, когда им вовсю пользуются. Он не успокоится, пока не отплатит ей тем же.

«Вот чертовка! Нахалка. Я тебя проучу».

С прощальными шествиями разберемся потом. Сначала сделаем ее застенчивой, послушной, скромной и умеренной в еде, а потом уже продолжим. Если все и дальше так пойдет, то эта затея станет слишком затратной и продолжать ее будет невозможно.

Не подпускай врагов близко, но приближай их к себе — вот ключ к победе.

По телефонному справочнику он узнал адрес Кинуко, а затем купил бутылку виски и всего пару пачек орешков. Он надеялся, что Кинуко будет голодна, угостится, напьется виски и заснет мертвецким сном. Тогда он овладеет ею. Главное, это чертовски дешево. Да и комнату не нужно снимать.

Тадзима всегда был уверен в себе, когда общался с женщинами, но столь грубый, бесстыдный и бессердечный план означал, что с ним правда что-то не так. Должно быть, он вышел из себя из-за того, что Кинуко так беззастенчиво им пользовалась. Всем известно, что нужно держать себя в руках, когда речь идет о влечении к женщине. Однако то же справедливо и для алчности. Если люди чересчур трепетно относятся к деньгам и хотят во что бы то ни стало компенсировать потраченное, то из этого тоже ничего хорошего не выйдет.

Рассердившийся Тадзима задумал циничный и подлый план, и в итоге его самого это привело к сокрушительному поражению.

Вечером Тадзима наведался в Сэтагая и разыскал дом Кинуко. Это оказалось двухэтажное деревянное здание, старое и мрачное. Комната девушки находилась наверху — прямо напротив лестницы.

Он постучал.

— Кто там? — послышалось привычное карканье. Открыв дверь, Тадзима остолбенел от удивления. Беспорядок. Вонь.

Ну и дыра! Маленькая комната на четыре с половиной татами[91]. Пол лоснился от грязи, вздулся буграми, похожими на морские волны, а от аккуратной каймы циновок не осталось и следа. В комнате было некуда ступить из-за торгового инвентаря: на липком полу лежали разбросанные канистры с керосином, клочки бумаги, коробки из-под яблок, двухлитровые бутылки, что-то похожее на птичьи клетки и какие-то свертки.

— А, это ты. Чего пришел?

Кинуко была в тех же нищенских лохмотьях, в которых Тадзима видел ее несколько лет назад, — в грязных шароварах-момпэ, в которых она выглядела так, что нельзя было понять, мужчина или женщина перед тобой.

На стене висел рекламный плакат кассы взаимопомощи — единственное украшение комнаты. Не было даже занавески. И это комната молодой девушки? Тускло светила маленькая лампочка. Какая же дыра…

Чудовищная сила (2)

— Просто зашел в гости. — От ужаса голос Тадзимы зазвучал хрипло и отрывисто, под стать Кинуко. — Но, похоже, лучше в другой раз.

— Тебе ведь точно что-то надо. Ты не из тех, кто лишний шаг просто так сделает.

— Нет-нет, сегодня я правда просто…

— Да расслабься. Неженка какой.

И все же до чего кошмарная комната.

Ему правда придется пить виски здесь? Надо было купить бутылку попроще.

— И вовсе я не неженка. Это называется опрятность. А ты сегодня, как обычно, неряха, — отрезал он.

— Я тяжести таскала, поэтому немного устала и легла днем поспать — только недавно встала. А, кстати, у меня кое-что есть. Заглянешь? Отдам по дешевке.

Наверное, хочет что-то продать. Если можно поживиться, то грязная комната — не такая уж проблема. Тадзима разулся, зашел внутрь и, выбрав место почище, сел по-турецки, не раздеваясь.

— Тебе ведь нравится вяленая икра[92]? Ты же любитель выпить.

— Очень нравится! У тебя есть? С удовольствием угощусь.

— Смеешься что ли? Плата вперед.

И Кинуко беззастенчиво сунула ладонь под нос Тадзимы.

Уставший от ее выходок, Тадзима с отвращением скривился:

— Все, что ты делаешь, отбивает у меня желание жить. Убери уже руку. И без вяленой икры обойдемся. Она вообще лошадям на корм.

— Я тебе по дешевке продаю, дурачина. Вкуснотища, из самого Нагасаки. Не вредничай, доставай-ка деньги.

Она продолжала трясти рукой перед ним и не собиралась ее убирать.

К несчастью, Тадзима и в самом деле обожал вяленую икру. Лучшей закуски к виски и не сыскать.

— Возьму немножко.

Тадзима раздраженно положил в ладонь Кинуко три крупные купюры.

— Еще четыре, — хладнокровно сказала Кинуко.

Тадзима оторопел:

— Хватит с тебя, дура!

— Вот жмот. Купи уж целый кусок! Ты и сушеного тунца, что ли, половинками берешь? Настоящий жмот!

— Ладно, возьму целый.

Даже такой неженка, как Тадзима, оскорбился до глубины души:

— Смотри — раз, два, три, четыре! Довольна? Убери ладонь. Посмотреть бы в глаза родителям такой бессовестной жадины.

— Я бы тоже посмотрела. И врезала бы хорошенько. Говорят же: «И зеленый лук, заброшенный, вянет и сохнет»[93].

— Твоя биография меня не интересует. Дай-ка стакан. Что ж, виски и вяленая икра. И еще орешки есть. Угощайся!

Чудовищная сила (3)

Тадзима жадно осушил большой стакан виски в два глотка. Сегодня у него был тайный план напоить Кинуко, но все получилось наоборот. Ему пришлось купить баснословно дорогую икру «из самого Нагасаки», которую Кинуко, ничуть не стесняясь, в мгновение ока нарезала толстыми кусками и свалила в миску, обильно посыпав приправой «Адзиномото»[94] сомнительного происхождения.

— Кушать подано. Приправа за счет заведения, не беспокойся.

Вяленой икры и так обычно много не съешь, а если она еще и «Адзиномото» посыпана, то вообще невозможно. Тадзима загрустил. Да брось он эти семь купюр в огонь, и то бы не ощущал потерю так сильно. Бессмысленная трата. Деньги на ветер.

С чувством, что вот-вот расплачется, Тадзима достал со дна миски кусочек икры, на который не попала приправа, и с дрожью в голосе спросил:

— Ты хоть когда-нибудь сама готовила?

— Если возьмусь, то справлюсь. Не готовлю, потому что слишком хлопотно.

— А стирка?

— Не делай из меня дуру. Я, как ни посмотри, чистюля.

— Чистюля? — ошеломленный Тадзима оглядел эту вонючую дыру.

— Да тут уже было грязно, все руки не доходят убраться. И к тому же я торгую, поэтому в комнате всегда беспорядок. Показать тебе, что у меня в гардеробной[95]?

Она поднялась и быстро распахнула дверь.

Тадзима вытаращил глаза.

Чистота и порядок — словно исходит золотое сияние и чувствуется дивный аромат. Комод, туалетный столик, чемодан, три пары туфелек на подставке для обуви — иными словами, тайная гардеробная Золушки с вороньим карканьем.

Хлопнув дверцей шкафа, Кинуко уселась на грязный пол чуть подальше от Тадзимы.

— Мне и раз в неделю принарядиться достаточно. Не особо стараюсь нравиться мужчинам, да и рабочей одежды мне хватает.

— Но эти момпэ разве не слишком страшные? Это же негигиенично.

— Почему?

— От них воняет.

— Выискался тут аристократ! От тебя самого всегда выпивкой несет! Такой противный запах.

— Это аромат любви.

Чем больше он пьянел, тем меньше обращал внимания и на отвратительную обстановку, и на лохмотья Кинуко, а злое намерение осуществить план у него усиливалось.

— Чем больше ссор, тем крепче любовь.

И снова неловкая попытка соблазнения. Однако в такого рода ситуации мужчина — будь он даже великим человеком или выдающимся ученым — предпринимает подобные идиотские попытки, которые, вопреки ожиданиям, часто оказываются успешными.

Чудовищная сила (4)

— На пианино играют. — Тадзима вел себя все манернее. Он расплылся в улыбке и прислушался к отдаленным звукам радио.

— Ты что, в музыке разбираешься? А кажется, что медведь на ухо наступил.

— Дура, тебе моего гения не понять. Если музыка хороша, я готов ее хоть весь день слушать.

— А сейчас что играют?

— Шопена, — выпалил Тадзима наобум.

— А я думала, это «Этигодзиси»[96].

Разговор двух ничего не понимающих в музыке невежд. Оживить обстановку не получилось, и Тадзима поспешно сменил тему.

— Ты же когда-нибудь влюблялась?

— Какие глупости. В отличие от тебя, грязным развратом не занимаюсь.

— Последи за словами, нахалка.

У Тадзимы резко испортилось настроение, и он осушил еще один стакан виски. Вот дела. Кажется, это полный провал. Но отступить — значило бы потерять репутацию героя-любовника. Надо проявить стойкость и добиться своего.

— Любовь и разврат — совсем разные вещи. Видно, ничего ты в этом не понимаешь. Могу тебя научить.

Тадзима произнес эту фразу, и в тот же миг его самого бросило в холодный пот от пошлости сказанного. Нет, так не пойдет. Немного рановато, но стоит уже сейчас притвориться мертвецки пьяным и прилечь.

— Ох, и захмелел же я. Выпил натощак, вот и ударило в голову. Можно у тебя переночевать?

— Нет уж! — Воронье карканье превратилось в яростный рык. — Не дури меня! Я тебя насквозь вижу. Если хочешь остановиться у меня, плати пятьсот тысяч, нет, миллион иен!

Все пропало.

— Да что же ты так злишься-то. Я просто захмелел, поэтому совсем немного тут…

— Нет-нет. Иди домой.

Кинуко встала и распахнула дверь.

Загнанный в угол, Тадзима совершил последнюю неловкую и бездарную попытку. Вскочив с места, он неожиданно приобнял Кинуко.

Тут же получив удар кулаком в лицо, Тадзима издал странный пронзительный вопль. В этот же момент он с содроганием вспомнил о чудовищной силе Кинуко, которая была способна с легкостью тащить на себе под сорок килограммов и, завопив что-то нечленораздельное вроде: «Простите, простите… Грабят!» — вылетел из комнаты.

Кинуко спокойно заперла за ним дверь.

Спустя некоторое время Тадзима подал голос.

— А… Эм-м… Прости, но моя обувь… И еще, если есть шнурок или что-то вроде, дай, пожалуйста… У меня дужки очков сломались.

Пока чувство чудовищного унижения, появившееся впервые за всю его «карьеру» героя-любовника, сменялось жгучим возмущением, он кое-как замотал очки красной изолентой, которую дала Кинуко, а затем прилепил ее на уши.

Он отчаянно воскликнул: «Спасибо!» — бросился вниз по лестнице и, оступившись, снова издал жалкий вопль.

Холодная война (1)

Тадзима не мог не испытывать сожалений по поводу денег, потраченных на Нагаи Кинуко. Все-таки таких убыточных вложений у него еще не было. Быть не может, чтобы ему не удалось найти ей применение и обернуть ситуацию в свою пользу. Однако эта ее чудовищная сила, это обжорство, эта жадность…

Потеплело, начали распускаться цветы, и только Тадзима пребывал в состоянии глубокой депрессии. С той провальной ночи прошло уже несколько дней, на нем были новые очки, отек со щеки уже спал, и Тадзима все-таки позвонил Кинуко. Он решил начать с психологической атаки.

— Алло. Это Тадзима. В прошлый раз я хорошенько надрался, — рассмеялся он.

— Знаешь, когда девушка живет одна, и не такое случается. Не бери в голову.

— А я вот с того момента много размышлял и в итоге подумал: если я расстанусь с женщинами, куплю маленький домик, вывезу из деревни жену с ребенком и заживу счастливой семейной жизнью — как думаешь, разве это аморально?

— Не понимаю, ты это о чем вообще? Любой мужчина, стоит ему только поднакопить деньжат, начинает задумываться о всякой мелочной ерунде.

— Вот и я говорю, разве это аморально?

— Ну, не так уж и плохо. Ты же наверняка уже скопил деньжат?

— Да что ты все про деньги да про деньги? Я тебе о морали говорю, понимаешь? Об идеологии — что ты об этом думаешь?

— Да ничего я об этом не думаю. Я вообще о тебе не думаю.

— Не сомневаюсь. Но я вот думаю, что поступаю хорошо.

— Ну и отлично. Я кладу трубку. Не люблю бесполезную болтовню.

— Но для меня это действительно вопрос жизни и смерти. Я думаю, что к морали нужно относиться серьезно. Пожалуйста, помоги мне. Я хочу поступить правильно.

— Странно это. Опять решил прикинуться пьяным и дурака из себя строить? Нет, спасибо.

— Нельзя над этим смеяться. У всех людей есть стремление поступать правильно.

— Можно уже трубку повесить? Тебе заняться больше нечем? Я тут уже с ноги на ногу переминаюсь, в туалет хочу.

— Подожди, пожалуйста! Как насчет трех тысяч иен за день?

Психологическая атака перешла в разговор о деньгах.

— А кормить будешь?

— Нет, давай уж без этого. У меня в последнее время доходы низкие.

— Меньше чем за десять тысяч иен даже не проси.

— Ну, тогда пять тысяч иен. Пожалуйста, давай так. Это же вопрос морали, как-никак.

— Я в туалет хочу, понимаешь ты или нет?

— Пять тысяч иен, прошу.

— Какой же ты дурак!

Послышался ехидный смех. Похоже, согласилась.

Холодная война (2)

В любом случае Тадзима должен найти применение Кинуко, но не больше чем за пять тысяч иен в день, и угощать ее ни кусочком хлеба, ни стаканом воды не будет. Если он не станет расчетливо выжимать из нее все соки, то это окажется слишком накладным. Любое проявление сочувствия под строгим запретом, иначе — крах.

Кинуко ударила Тадзиму так, что он даже закричал — но ведь он может обратить ее чудовищную силу в свою пользу.

Среди его многочисленных любовниц была девушка по имени Кэйко Мидзухара — посредственная художница, которой еще не исполнилось и тридцати. Она снимала две комнаты в районе Дэнъэнтёфу: в одной жила, а другую использовала как студию. Как-то раз один художник порекомендовал ее Тадзиме в качестве иллюстратора. Когда тот предложил ей разместить в «Обелиске» картину или гравюру, девушка покраснела и показалась ему такой милой, что он решил изредка помогать ей материально. Она была мягкосердечная, молчаливая и очень плаксивая, но никогда не выла и не рыдала навзрыд, впадая в истерику, а плакала трогательно, как маленькая девочка, и это выглядело не так уж и неприглядно.

Однако у нее был один недостаток — старший брат. Он долгое время служил в Маньчжурии, говорят, был крепко сложен и с малых лет отличался буйным нравом. Когда Кэйко рассказала о брате, Тадзиме сразу все это не понравилось. Еще со времен «Фауста» так повелось, что для ловеласа плохая примета, если у возлюбленной есть старший брат — военный, сержант или капрал.

Брат этот недавно вернулся из Сибири[97] и теперь неизменно дежурил у Кэйко дома.

Тадзима не хотел встречаться с ним лицом к лицу, поэтому он позвонил Кэйко по телефону в надежде вытащить девушку в город. Мощный голос, явно принадлежащий сильному мужчине, ответил, что девушка не сможет прийти, и представился:

— Я брат Кэйко.

Конечно же, он там.

— Я работаю в журнале… Хотел посоветоваться с госпожой Мидзухарой по поводу иллюстраций… — От волнения голос Тадзимы дрожал.

— Не получится. Она простыла и отдыхает. Работать ей пока запрещено.

Неудача. Похоже, теперь выманить Кэйко не получится.

Однако не сообщить о расставании из страха перед братом было бы невежливо по отношению к девушке. Кроме того, раз она заболела и к тому же живет со своим родственником-возвращенцем, то наверняка нуждается в деньгах. Быть может, именно сейчас самый подходящий момент. Навестить больную, сказать добрые слова и незаметно протянуть деньги… Хоть ее брат и вояка, вряд ли он ударит его за такой поступок. А может, тот растрогается сильнее Кэйко и даже пожмет ему руку. А если братец все же задумает учинить дебош… Тогда можно справиться с помощью Нагаи Кинуко, точнее ее чудовищной силы.

Вот тут-то он и найдет применение этой мощи, использует ее на сто процентов.

— Согласна? Наверняка все будет в порядке, но там парень буйный. Если он замахнется на меня, ты, пожалуйста, легонько его осади. Да не волнуйся, он, кажется, слабак, — Тадзима стал говорить с Кинуко заметно вежливее.

(Рукопись обрывается)

1948

Выходные данные

Гудбай

Рассказы

16+

Издатель: Иван Горячев

Составитель сборника: Полина Гуленок

Автор предисловия: Пиала Хронопуло

Редакторы: Юлия Шлапакова, Анастасия Вакар

Художник-оформитель: (обложка, форзацы): d’Arki, @d_Arki_ (twitter)

Дизайн логотипа: Ирина Гюнтер, ©surreclectic

Иллюстрация девушки для оформления одного из вариантов обложек была сделана на основе работы Tania Barrenetxea

Издательство Icebook. Санкт-Петербург

Подписано в печать 03.02.2021

Заказ # 944

Тираж 1000

Другие книги нашего издательства вы можете купить в VK: https://vk.com/japaniselife

Почта: icebooksOOO@gmail.com

Instagram: @icebook_publisher

Отпечатано с готовых файлов заказчика

в АО «Первая Образцовая типография»,

филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»

432980, Россия, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

Книги издательства Icebook

Джозеф Ноульс. «Два месяца в лесах»

Среди многочисленных попыток, направленных на возрождение первобытной мощи в современном человечестве, особенной смелостью отличается эксперимент. проделанный американским художником в августе-сентябре 1913 года. Джозеф Ноульс разделся донага, отдал окружавшим его людям спички, нож, кошелек, гребенку, носовой платок и т. д. и отправился в дикие леса на севере штата Мэн. Для первого раза он назначил себе двухмесячный срок и поручился, что в течение этого времени будет находить для себя в лесах пищу, одежду и кров.

Книга Джозефа Ноульса — отчет о его эксперименте, ставший сенсацией.

«Женщина из дома с олеандрами»

Среди авторов сборника — Куникида Допло, один из первых японских писателей-натуралистов, авангардист Юмэно Кюсаку, представители литературной школы декаданса «Бурайха» Сакагути Анго и Ода Сакуноскэ, китаевед Накадзима Ацуси, известный своими рассказами о Древнем Китае, и Ёкомицу Риити, основатель литературной группы неосенсуалистов.

Задача «Женщины из дома с олеандрами» — пролить свет на оставшихся в тени авторов и познакомить русскоязычного читателя с жанровым многообразием японской прозы.

«История кошки по имени Кома»

Кошки — одни из самых красивых. загадочных и таинственных созданий, что когда-либо жили с людьми. Во асе времена. начиная с глубокой древности, в разных концах света слагались истории о кошках, полные мистических тайн. Так что невольно задумываешься: какие секреты скрывает милый пушистый зверек, свернувшийся в клубок у батареи?

В сборнике «История кошки по имени Кома» читатель найдет самые разные рассказы о кошках как европейских, так и японских писателей — знаменитые и малоизвестные, веселые и грустные, сказочные и наполненные мистическим ужасом.

Примечания

1

Мошняга П. А. Японская литература 1920–30-х годов: становление и развитие школы «Нового искусства» // Электронный журнал «Знание. Понимание. Умение». 2008. № 5. Филология, http://www.zpu-joumal.ru/e-zpu/2Oo8/s/Moshniaga_newart/)

2

В этом издании японские фамилии стоят перед именами, потому что такой порядок принят в Японии. — Примеч. ред.

3

См. о структуре японского модернизма: Хронопуло Л. Ю. Модернизм в японской литературе // Модернизм в литературах Азии и Африки: Монография. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2014. С. 270–298.

4

Подробнее о Сакагути Анго и его творчестве см.: Бреславец Т. И. Литература модернизма в Японии. Владивосток: Дальнаука, 2007. С. 112–119.

5

Рёхо К. Современный японский роман. М.: Наука, 1977. С. 85.

6

Keene Donald. Dawn to the West. New York, 1984. P. 1080.

7

В 1944 году.

8

Ковровая бомбардировка Токио, проведенная военно-воздушными силами США ю марта 1945 года.

9

Токонома — ниша в стене традиционного японского дома.

10

Данго — японские сладости, приготовленные из рисовой муки. Обычно подаются в виде нескольких шариков, нанизанных на палочку и политых соусом.

11

Театр Но — один из классических видов японского театра. Для него характерны представления, включающие в себя элементы песнопений, речитатива, пантомимы.

12

Косодэ — длинное нижнее кимоно с укороченным узким рукавом, которое надевалось на голое тело; предшественник современного кимоно.

13

Соседская ассоциация — организации соседской взаимопомощи. В годы Второй мировой войны заведовали распространением провизии, проводили учения гражданской обороны и т. п.

14

В годы Второй мировой войны в Японии существовали трудовые организации незамужних девушек 12–40 лет, которые работали на фабриках.

15

Портной Гиндзи (Ситатэя Гиндзи) — знаменитый японский вор эпохи Мэйдзи.

16

«Народные кабаки» — Государственные заведения, созданные в 1944 году после закрытия баров и ресторанов. В них спиртные напитки выдавались по талонам.

17

Хакама — традиционные японские длинные широкие штаны в складку, первоначально исключительно мужская одежда; в настоящее время надевается в особо торжественных случаях, в качестве формы в некоторых традиционных видах боевых искусств и в качестве облачения синтоистского священника.

18

Защитный костюм — одежда из огнеупорных материалов для защиты от воздушных налетов и пожара, получила распространение в Японии в конце Второй мировой войны. Одним из элементов был специальный капюшон для защиты головы.

19

Японская пословица, имеющая такое же значение, что и русская «Начал за здравие, кончил за упокой».

20

Дан Кадзуо — японский писатель, поэт и журналист, близкий друг Дадзая Осаму.

21

Эдмунд Бланден (1896–1974) — английский поэт, писатель и критик, работал в Токио преподавателем английской литературы в 1925–1927 годах и был членом Британской военной миссии связи в 1947–1950 годах.

22

Кобаяси Хидэо — японский писатель и литературовед, считается основоположником современной японской литературной критики.

23

Сига Наоя — японский писатель-романист, представитель литературной группы «Сиракаба», ставившей на первое место идеи гуманизма и совершенствования человека.

24

Камэи Кацуитиро (1907–1966) — писатель и литературный критик, член Японской академии искусств.

25

Танака Хидэмицу (1913–1949) — японский писатель, новеллист и спортсмен. Был учеником Дадзая на литературном поприще. Совершил самоубийство на его могиле.

26

Лорелея — героиня баллады Клеменса Брентано, златовласая дева, сидящая на скале на берегу Рейна и прекрасным пением заманивающая моряков на скалы.

27

Ибусэ Масудзи — японский писатель, лауреат ряда престижных литературных премий Японии и императорского «Ордена культуры». Друг Дадзая Осаму, после с мерти которого заботился и о его вдове и детях.

28

Нисида Китаро (1870–1945) — японский философ, оказавший значительное влияние на становление современной японской философии. Сочетал в своих работах западную методику и терминологию с восточными идеями.

29

В те времена, когда Токио носил называние Эдо, он был поделен на две части. В холмистом районе Яманотэ селилась знать, а Ситамати, название которого означает «нижний город», находился в низине (вдоль реки Сумида и восточнее нее), жили в нем в основном рабочие, торговцы и ремесленники.

30

Начало стиха императора Нинтоку из поэтической антологии XIII века «Син кокинвакасю».

31

Гэнроку — период с 1688 по 1704 год, время правления японского императора Хигасияма.

32

Знаменитый придворный поэт Фудзивара-но Иэтака (1158–1237) в конце жизни ушел в монахи и переехал в Осаку. В районе Юхигаока находится камень, который, по преданию, отмечает место его погребения.

33

Нанива — известное своей красотой побережье в районе Осаки.

34

Сёдзи — раздвижные створки, которые оклеиваются рисовой бумагой и выполняют роль окна или двери.

35

«Клуб молодежи» (яп. «Сёнэн курабу») — ежемесячный журнал для мальчиков, выходивший в издательстве «Коданся» с 1914 по 1962 г. Здесь начала публиковаться манга Тэдзуки Осаму Astro Boy.

36

«Башня муравьев» — журнал, основанный в Осаке 1923 году, среди редакторов которого были писатель Садзанами Ивая и поэт Ясо Сайдзё.

37

«Татикава» — издательство, которое специализировалось на развлекательных книжных сериях.

38

Названо в подражание токийскому ресторану «Сэйёкэн» — одному из первых заведении западной кухни в Японии, которое открылось неподалеку от Токийского университета в 1874 году.

39

Организация, действующая с 1910-го по сентябрь 1945 года для военной подготовки населения и пропаганды националистических идей.

40

Айдзэ Мё-О — божество любви в буддизме.

41

Дословно «ночной магазин» (от яп. «ёмисэ») — небольшие передвижные традиционные тележки-магазинчики, открытые всю ночь напролет, особенно во время летних фестивалей.

42

Шарль Панзера (1896–1976) — швейцарский оперный и эстрадный певец.

43

Анри Дюпарк (1848–1933) — французский композитор позднего романтического периода.

44

Шарль Пьер Бодлер (1821–1867) — французский поэт и эссеист, основоположник эстетики декаданса и символизма.

45

Бэнто — обед, упакованный в контейнер, который японцы берут на работу, в поездку или в школу.

46

Храм Икуукунитама — синтоистский храм, расположенный в районе Теннодзи в Осаке.

47

Во время шествия служители храма несут святыню и народ следует за ней.

48

«Цыганские напевы» (нем. Zigeunerweisen) до минора, соч. 20 — сочинение испанского композитора Пабло де Сарасате. Опубликовано в 1878 году. Основано на венгерских мелодиях и мотивах цыганской музыки. Продолжительность звучания — около десяти минут. Это наиболее известное произведение Сарасате, исполнялось крупнейшими музыкантами-виртуозами.

49

Уэхонмати — один из районов Осаки.

50

Тории — ритуальные врата, устанавливаемые перед святилищами религии синто.

51

Хатимангу — это синтоистское святилище, посвященное Хатиману — богу войны и стрелков из лука.

52

«Золотой демон» — одно из произведений писателя Одзаки Коё, в котором высказан протест против капиталистического устройства общества.

53

17 ноября 1920 года в пруду Рокутан был найден разорванный торс женщины. Конечности были найдены в том же пруду позже, но голова так и не нашлась. Предполагалось, что жертвой была пропавшая женщина по имени Риз, которая проживала в том районе. В ходе расследования выяснилось, что у убитой было четыре любовника. Одного из них звали Тадасуке, и он прятался у родителей в префектуре Фукусима, был арестован и признан виновным.

54

Рокурокуби — сверхъестественные существа из японского фольклора. В легендах говорилось, что они выглядят как нормальные люди днем, но ночью получают способность вытягивать шеи на огромную длину, а также могут менять свои лица, чтобы пугать смертных.

55

«Токио Синбун» — крупная японская ежедневная газета. Основана в 1884 году в городе Нагоя. Название переводится как «Токийская газета».

56

Арканджело Корелли (1653–1713) — выдающийся итальянский скрипач и композитор.

57

Фолия — танец испанско-португальского происхождения, породивший одну из самых ранних известных в Европе музыкальных тем, основу вариаций.

58

Леонид Давидович Крейцер (1884–1933) — российско-германский пианист. В 1937 году Леонид Крейцер занял должность профессора Токийской школы музыки (в дальнейшем Токийский университет искусств), где преподавал до 1953 года.

59

Михаил (Миша) Саулович Эльман (1891–1967) — российский и американский скрипач. Основными чертами исполнительской манеры Эльмана были богатое, экспрессивное звучание, яркость и живость интерпретации.

60

Лео Григорьевич Сирота (1885–1965) — советский и американский пианист-виртуоз еврейского происхождения. В 1929 году Лео Сирота с семьей поселился в Японии.

61

Яша Хейфец (полное имя Иосиф Рувимович Хейфец, 1901–1987) — американский скрипач еврейского происхождения. Считается одним из величайших скрипачей XX века.

62

Йозеф Розеншток (1895–1985) — немецко-американский дирижер. В 1936 году воспользовался возможностью покинуть нацистскую Германию и но Транссибирской магистрали перебраться в Японию.

63

Миаи — японские смотрины, первый шаг к заключению «договорного брака». Сваха, организатор миаи, предварительно тщательно подбирает подходящих партнеров (с точки зрения происхождения, социального статуса и других критериев), затем потенциальной паре показывают фотографии друг друга. Если взаимный интерес есть, то сваха знакомит между собой молодых и их семьи — как раз это первое свидание и зовется «омиаи». На нем присутствуют потенциальные жених и невеста и их родители. Если обе стороны все устраивает, жених и невеста продолжают встречи, и в результате заключается помолвка, а затем и брак.

64

Бунраку — японский традиционный кукольный театр.

65

Старый мост в Осаке. Был изображен на одной из гравюр Хиросигэ.

66

Ёсида Бунгоро и Ёсида Эйдза — известные актеры бунраку, работавшие в Осаке.

67

Современный Токийский университет — престижнейшее высшее учебное заведение Японии.

68

Одна из главных улиц Осаки, тянется между районами Умэда и Намба.

69

Ёсэ — одна из разновидностей японского театра, где демонстрируются преимущественно кодан и ракуго — представления актеров, рассказывающих в лицах различные истории (чаще всего юмористические).

70

Храм в Осаке, построенный в XVII веке.

71

Дотонбори — известный крупный развлекательный квартал в Осаке.

72

«Серебряный павильон» — один из известнейших древних буддистских хрямов Киото.

73

Косю — город в Японии, находящийся в префектуре Яманаси.

74

Урасима Таро — главный герой одноименной японской легенды о молодом рыбаке.

75

Здесь — период после Второй мировой войны, который отмечен постепенным восстановлением разоренной страны, отменой «государственного синто», потерей императором божественного статуса и реформами во всех областях общественной жизни.

76

Ри — мера длины, равная 3,927 км.

77

Закон о земельном регулировании, в частности упразднял крупное землевладение.

78

Ёсивара — токийский район «красных фонарей» эпохи Эдо, существовал до 1958 года, когда в стране была запрещена проституция.

79

Асида — разновидность деревянных сандалий-гэта, предназначенные для ношения в дождливую погоду. Отличаются высокими (около 18 см) подпорками.

80

Синсю (провинция Синано) — ныне префектура Нагано.

81

Одэн — японское «зимнее» блюдо, состоящее, как правило, из нескольких компонентов, таких как вареные яйца, дайкон, конняку и рыбные котлеты, тушенное в бульоне даси и заправленное соевым соусом. Все компоненты продаются по отдельности и собираются в миску по желанию покупателя. Часто одэн продается с уличных прилавков.

82

Ямс — растение со съедобными клубнями, по вкусу похожими на сладкий картофель.

83

Дзяномэ (с яп. «глаз змеи») — зонтик из бамбука и японской бумаги с рисунком в виде широкого белого кольца, напоминающего большой глаз.

84

«Свет светлячка» (от яп. «Хотару-но хикари») и «Почтительно взирая» (от яп. «Аогэба то: тоси») — японские школьные песни, которые часто поются на выпускных.

85

Чайные домики — заведения, где можно было поесть, выпить и провести время с гейшами.

86

В первое десятилетие после Второй мировой войны перекупщики занимались пешей торговлей и перепродажей дефицитных товаров из-за рубежа.

87

Шаровары-момпэ — женские рабочие штаны из грубой ткани, преимущественно темной расцветки.

88

Тонкацу — зажаренная во фритюре свиная отбивная.

89

Кинтон — сладкое пюре из батата с каштанами.

90

С 1943 года в связи с воздушными налетами на Японию ВВС армии США проводились массовые эвакуации японских гражданских лиц в сельскую местность.

91

Примерно семь квадратных метров. Площадь одного татами разнится в зависимости от региона, в Токио она составляет 88 х 176 см.

92

Вяленая икра — засоленная и засушенная на солнце икра кефали. Особенно знаменита в Японии вяленая икра из Нагасаки.

93

Строчка из песни «Заброшенный лук» на стихи поэта Китахары Хакусю (1885–1942).

94

Приправа (глутамат натрия), производимая одноименной компанией. Часто используется в блюдах азиатской кухни.

95

Гардеробная (яп. «осиирэ») — шкаф от края до края комнаты, встроенный в стену дома.

96

«Этигодзиси» — «Лев из Этиго», название старинной мелодии.

97

В Западной Сибири находились лагеря японских военнопленных, репатриация которых началась в 1946 году.

Content

Гудбай
(сборник рассказов)

Хронопуло Диала Юрьевна

Декадентские тенденции в японской литературе XX века и группа «Бурай-ха»

Сакагути Aнго

Шифр (Перевод Полины Гуленок)

Под сенью цветущей сакуры (Перевод Валерии Хазовой)

Идиотка (Перевод Анны Слащёвой)

Беспутные мальчишки и Христос (Перевод Веры Островской)

Ода Сакуноскэ

Город деревьев (Перевод Елизаветы Кизымишиной)

Непроторенный путь (Перевод Манэ Оганесян)

Безупречный (Перевод Полины Гуленок)

Дадзай Осаму

I can speak (Перевод Ксении Савощенко)

Море (Перевод Ксении Савощенко)

О равенстве полов (Перевод Веры Островской)

Гудбай (Перевод рассказа выполнен мастерской переводчиков, которая действует в Петербурге)

Выходные данные

Книги издательства Icebook

Примечания