Журнал «Юность» № 03/2021

© С. Нрасаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Александры Дудки «Автобиография»

Тема номера: путешествия

Михаил Гиголашвили

Бархатный сезон

Родился в Тбилиси, окончил филфак Тбилисского университета, кандидат филологии, автор монографии «Рассказчики Достоевского» (1991). Лауреат премии «Большая книга – 2010» (за роман «Чертово колесо»), финалист премии НОС-2013 (за роман «Захват Московии»), лауреат премии «Русская премия», финалист премий «Букер» и «Большая книга» (за роман «Тайный год»). Сейчас живет в Германии, преподает в университете города Саарбрюккен.

Позади – тряска автобуса, освоения номера в пансионате и первый выход на пляж. По дороге ноги занесли в магазинчик. Чем-то похож на деревенский. Навалено всего понемногу, в основном пляжного, летнего и спиртного. Это и понятно: я – километрах в ста южнее Барселоны, на пляжной полосе между городками Камбрильс и Салоу, где в ядерной мирной реакции тянутся друг за другом отели, апартаменты, гостиницы, санатории. Где-то тут и мой пансионат. В сентябре людей меньше, солнце – добрее, море – теплее. Побережье называется Costa Dorada («коста» – берег, «дорада» – золотой). Берег с позолотой. Золоченый берег. Эльдорадо, словом.

У входа на пляж бродят капричос Гойи. Квадратная женщина с прямоугольным лицом. Колобок на нитяных ножках. Гном-старик ковыряет палкой в мусоре. Увидев меня, он приосанивается и виновато-сокрушенно поднимает плечи – «ничего нет стоящего»! Я в ответ тоже сочувственно пожимаю плечами – ясное дело, кто же стоящее оставит?.. Он бредет восвояси, я иду своим путем.

Песок пляжа желто-коричнев и бугрист – будто стянули шкуру с варана и разостлали сушиться под неторопливым солнцем. Песок изъеден тысячами следов. Чьи они?.. Кто их оставил?.. Мавры, инквизиторы, мараны, конквистадоры, идальго, доны, гранды, тореро?.. Ходили, ходили, готовились и собирались, отплывали и прибывали, грузились и сгружали, прощались и плакали… Уходили на поиски нового неба, а привозили вместо облаков бочки золота и слитки серебра.

Пальмы, крики, песни, гитара и лавр, которым, действительно, пахнут ночи. И непонятная быстрая речь:

– Хр-хр-хр… алау, улау, оля… лоп-хоп…

Над пляжем – облака с полотен, будто тут стоял Веласкес, весь в красках, обласкан и ласков. На песке – дети, собаки, люди. На зеленой глади моря – белые парусники, цветные моторки и яркие матрасы. Спокойные люди загорают под неторопливым солнцем. Через дорогу от пляжа, за забором, возится испанская семья. Слова непонятны, но интонации ясны. Вполне можно не понимать смысла, но постигать суть. Можно воображать какие угодно диалоги. Меньше понимать – больше знать.

В щель зеленого забора видно: шумливые испанские дети играют с толстым щенком. Плотная мама 56-го размера возится с детьми. Заросший волосами папа в майке ковыряется в машине. А бабушка в черном орудует на летней кухне, из-под навеса которой уже ползет запах жарящейся рыбы. На плите, в сковороде размером с покрышку, желтеет паэлья – народное блюдо (морские продукты с рисом и курицей).

Испанцы ни на каких чужих языках говорить особо не расположены, но доброжелательны и вежливы. Чем-то напоминают прежнее население нашего Черного моря. Коренасты, шустры, невысоки, волосаты с обеих сторон, коротконоги. Вылитые кавказцы по виду, жестам и манерам. Частят испанской скороговоркой. Слова – как в цепочке, звена не вытащишь, плотно пригнаны и надежно связаны. На приезжих смотрят вежливо, но как-то пусто и мимо – так, очевидно, хозяин стада смотрит на своих овец, которых ему предстоит стричь, доить и кормить. У многих испанцев за тридцать явно намечены животы (любят подолгу сидеть в ресторанах).

Зато все российские мужики, встречаемые на пути из Камбрильса в Салоу, были с необъятными брюхами. Видимо, эти два понятия – «деньги» и «брюхо» – неразрывно связаны. Еще Тургенев писал, что любой русский мужик, став старостой, тут же начинает воровать и жиреть. Даже если мужика переименовать в «господина», суть его останется прежней – мужицкий ум короток, но упрям, как кабаний член: мне, мне, мне, а там пусть все горит огнем, летит кувырком, идет пропадом и сгинет под топотом.

Впрочем, на море не только старосты, но и все остальные едят день и ночь по принципу «завтрак никому не отдавай, обед рубани сам, полдник укради у товарища, а ужин съешь втихомолку под одеялом». Например, в моем пансионате расписание приема пищи такое: «завтрак – с 8 до 11, обед – с 1 до 4, ужин – с 7 до 11», и как ни пройдешь мимо жевальни, обязательно видишь через стекло, как шведский стол переходит в испанский ужин.

Ходят юные Кармен в пляжных костюмах. Прекрасные смуглые лица. В ушах и носах – железки. На плечах – татуировки: синяя кошка жмется, жеманится в такт движениям, тюльпан складывает лепестки при ходьбе. Розочки на ягодицах строят рожицы, капли росы норовят упасть в трусы.

Испанки в массе миловидны. А верхний этаж почти у всех – очень даже ничего. Глядя на эти налитые бюсты, можно понять, почему поза, в народах известная как «между грудями», в Европе именуется «по-испански». Теологическое объяснение такое: после инквизиции испанки стали такими набожными и сдержанными, что максимум, что могли выделять своим донжуанам – так это ложбинку в бюсте.

Ну и за это спасибо. Ложбинка – это очень даже немало. А тем худым доходягам, у кого бюст мал и в ложбинку никак не укладывается, Игнатий Лойола продавал индульгенции. Рот стоил дешевле зада, но был дороже бедер. Торквемада знает, как надо. Он избавит от ада, хоть «Молот ведьм» еще не вылит в медь.

Ночь была – глаз выколи. А утром пляж причесан, как жених. Очевидно, у небесного дворника есть большая метла, которой он каждую ночь прибирает за людьми, журя их в сердцах, однако не гневаясь – какой смысл сердиться на детей?.. Так, разочек полыхнет – и улыбается себе в сталинские усы.

За спиной – перебранка трех официантов в пляжном кафе. А ощущение от интонаций такое, что это корабельная команда из убийц и мародеров делит не добытое еще золото, и один бородатый кабальеро уже даже убит ножом, хотя до золота еще далеко, океан коварен, капитан бредит в опиумном сне, а сама каравелла скоро потерпит крушение на рифах.

Негры-офени заняты продажей всякой дряни, носят на головах ящики с псевдогуччи, лжевранглером и туфта-ролексами. Натаскавшись со своим жухлым скорбным скарбом, они собираются под большой пальмой и лепечут о своем. Им загорать не надо, и так черные.

Стволы у пальм – точно слоновьи ноги, будто обернуты плетеными циновками, перепоясаны волосатыми ремнями. Пальма генетически знает, что человеку нужна тень. Негры-лентяи собираются под ее стволом и лопочут между собой. А нога пальмы покачивается, трясет листьями – рада, что пригодилась хоть этим разносчикам барахла и бактерий.

День начался. Барыги с мешками, полными «Босса» и «Дакосты», потянулись вдоль пляжа. Два капричоса уже роются в мусоре. Один – низкий, хромой, вровень с урной. Вылитый Пикассо в кепке. Другой – высокий, желчный, загорелый Дон Кихот. Ему легко заглядывать в урны. Он уже допивает молоко из пакета и закусывает огрызком булки. А Пикассо в кепке тщетно вертит плоской головой – он еще ничего не нашел себе на завтрак.

В Барселоне на главном бульваре – толпа со всего света. Шуты и клоуны вертятся среди туристов. Вот маскообразный белый живой манекен сидит на золотом унитазе, откуда время от времени доносится урчанье воды. Восторг зевак. Дудит в берцовую кость абориген, похожий на одетого в джинсы орангутанга. Он воет заунывно, как на похоронах, постукивая об асфальт камнем в такт неизвестному ритму, хранимому в закоулках сумчатой души. Какие-то подсолнухи на ходулях танцуют твист.

Очевидно, бог был прав, создав вавилонский лингвохаос. Меньше контактов – меньше конфликтов. На пляже народ со всего мира, языково разобщен. И слава богу, ибо всем ясно, что совпадение симпатий, языка и ситуации если и желательно, то мало реально.

Шустрые азиаты играют на банках с водой. Факиры лопают огонь и плюются серой.

Дома барселонских богачей – в мозаике, резьбе, скульптурах и инкрустациях, с балкончиками и щедрой позолотой. Много узорных решеток, скульптур, мраморных вставок, врезок, колонн, перемычек. Странные, удивительные строения, поражают силой камня. На площади – статуя Командора, открывшего секрет земного шара. Он указывает вечным пальцем: «Двигаясь на запад, попадешь на восток. Двигаясь на восток, попадешь на запад». Под его чугунной рукой продают попугаев, черепах, варанов, канареек. Художники вырезают профили, пишут анфасы. Кто-то плетет африканские косы. Танцуют фламенко, бьют чечетку, вертятся колесом.

Одна пожилая женщина в плаще-болонье наяривает на аккордеоне «Катюшу». Лицо родное, советское. Между песнями спросил у болоньи:

– Откуда, родная?

– Из Воронежа.

– Каким ветром?

– Дочка замужем была, да муж выгнал. Вот и побираемся. – Она честно посмотрела на меня.

Дал ей денег:

– «Сулико» можешь сыграть?

Понимающе хмыкнув, она поправила баян и громко объявила, удивляя посетителей кафе:

– Посвящается Иосифу Виссарионовичу Сталину!

Любимая песня вождя мирового пролетариата и грозы империалистов, чтоб им всем пусто было! – добавила она тише и потом долго и неумело играла «Сулико», перемежая ее «Подмосковными вечерами» – очевидно, вождь их тоже любил.

Вечером над пансионатом низкие, крученые облака. Деловито куда-то ползут. Хоть бы ночью небесный сторож не забыл поставить на вахту беспечный ветер. Тогда облака уйдут прочь и откроют желтую улыбку солнца. А пока – сидеть на балконе, пить виски и смотреть на море.

Внизу играют интеллигентные западные дети. Никто не орет, не пищит, не визжит, не плачет и не дерется. Все чинно-благородно роются в песочке или за столиками вместе со взрослыми тянут через соломинку кока-колу, глазеют по сторонам, постигают с детства этикет этики. Это им потом в жизни очень пригодится.

А после долгого прослушивания испанских песен стало ясным: если надо чисто и аккуратно убить человека, то лучше всего привязать его к динамику и заставить слушать громкое и заунывное, без начала и конца, испанское пение под загробный стук кастаньет, будто скелеты танцуют ламбаду.

Наутро, на похмелье, лучше всего опять пить виски, предварительно зарыв его в песок и нагрев до +42°. Грамм 70 – и тут же солененьким запить: божий рассол тут же плещется. Постоять на солнце, подождать. Выкурить сигарету – и повторить. Всего три раза, с перерывом в десять минут. А потом – лечь где-нибудь поспать в ложбинке… А во сне увидеть, как у палитры мурлычет Мурильо. И Хуан Миро пишет перо и пьет с Лоркой вино с хлоркой. А кто там в пыли?.. Сальвадор Дали?.. На веранде ему постели!.. Эль-Греко отгрыз себе веко. Гойя лишился покоя. И наконец, Торквемады громада плывет, как армада…

На пляже никто никому на нервы не действует. Никто никого не клеит и не шьет. Все заняты общением с солнцем. Очевидно, бог был прав, создав вавилонский лингвохаос. Меньше контактов – меньше конфликтов. На пляже народ со всего мира, языково разобщен. И слава богу, ибо всем ясно, что совпадение симпатий, языка и ситуации если и желательно, то мало реально. Поэтому никто не спешит, все больше прислушиваются и присматриваются.

Все спокойно на священном берегу Медитерании. И если есть немного свободных денег, то лучше всего купить тут отель, пансионат или доходный дом. Никакой Черномырдин его не приватизирует. И трижды безрукий Геращенко не похитит. И ненавистный народам Чубайс на ваучеры не пустит. И никакой другой вор-государственник или народный шут, под шумок грабящий свою смеющуюся публику, этот дом не отнимет, если документы в порядке. Тут другие законы, хоть и испанские. А солнце людям всегда нужно. Оно, хоть и бесплатное и общее, но дорого стоит, если за ним с севера приезжать.

Ночью бог, вместо того чтобы убирать пляжи и солить моря, занимался разбоем и грабежом – полыхал молниями, бил громом, корчевал деревья и дебоширил в гавани, переворачивая невинные корабли, ломая хребты мачтам и срывая покровы парусов. Хватит, бог, успокойся, отдохни! Корабли ни в чем не виноваты! Они – только покорное дерево, глупое железо и простодушная ткань. А главные бунтовщики, которые рыскают по твоим владениям и разнюхивают твои секреты, – это люди, не корабли. С них и спрашивай. Их и карай, если надо. Но оставь жить! Даже генерал Франко не шурует спозаранку. И Лойола не пакует людишек в три слоя.

На пальмовой аллее познакомился с инженером из Москвы. Он, как и я, уже много лет работает в Германии по контракту, а раньше часто бывал по служебным делам в моем родном городе, о чем он с ходу стал вспоминать:

– Господи, как было хорошо в Тбилиси! Сказка! Помню, поехали мы контракт подписывать. После официальной части повели нас в ресторан на фуникулере, на горе Святого Давида. Сидим на веранде. Май, божественная погода. Весь город в дымке. Лежит, как на блюдечке. Справа, помню, замок на обрыве стоял и дома к скале прилеплены…

– Ортачала, – подсказал я.

– Вот-вот. Кто-то играет в зале на рояле. Ветер раздувает занавески. Стихи, тосты, глаза красавиц… Пение. Ощущение братства, покоя, гордости и правоты… Стол, конечно, ломится. Я выпил уже достаточно. Вдруг вижу: два повара выкатывают на веранду тележку с ящиком сливочного масла, примусом, котелком и горой сырых цыплят. Думаю – что такое? Дверью ошиблись? Ничего подобного! К нам пришли! Повара поприветствовали нас, выпили по рогу, разожгли примус, поставили на него котелок, развернули брикеты, покидали масло в котелок, растопили. Дождались, чтобы закипело – и начали окунать в это желтое варево цыплят! Берут за кончик крылышка, окунают на пару минут – и готово: шипит на тарелке!.. Такой вкуснятины я в жизни не ел, хотя и поездил по миру… Эх, да что говорить! Мне хотелось прямо с этой веранды взлететь в небо! Я не шучу!

Я знал, что он не шутит. Я даже был уверен в этом. Потому что вырос возле этой Святой горы. И знаю, как пахнет май. И как хорошо виден с фуникулера город, дом и двор. И какими обольстительно-тайными могут быть глаза гордых красавиц.

Поговорив о том о сем, сошлись на том, что людей сердечнее, дружественнее, талантливее и гостеприимнее, чем в свое время в Тбилиси, нам уже нигде не встретить. Однако обрывки цепей, разорванных при ломке советского мира, сейчас больно бьют по обществу, и жить одинаково тяжело как в Тбилиси, так и в Москве. И нет желания прозябать в рабстве, нищете и произволе. Да и после стольких лет в Европе вряд ли уже возможна дорога назад, в недостройку. Одной рукой за два места не ухватишься, надо выбирать.

Помолчали. Выпили «Столичной», произведенной в Мадриде. Инженер рассказал, что оформляет сейчас бумаги на развод: женился на немке, а жить не может – разные менталитеты. Жена по имени Армгильда живет своей жизнью, вопроса «где была и что делала» задавать не позволяет, ездит куда вздумает и ходит по кафе и ресторанам.

– А я в гробу видел эти немецкие рестораны! Чего туда ходить? Только деньги тратить! Немецкий ресторан – это же морг, где вокруг белых столов сидят мумии и молча жуют человечину! Когда я ем, я глух и нем! Спасибо за такое угощение! В столовой крематория обедать веселее!

Потом он недобро вспомнил, что недавно был по работе в Индии и познакомился там с интересным решением супружеских проблем. Если какая-нибудь из жен надоедает, стареет или болеет, то индус идет на угол, покупает банку бензина, обливает им жену и поджигает ее. А потом стремглав бежит в полицию и сообщает, что произошло несчастье – жена на себя керосинку перевернула и сгорела дотла. На кухне, особенно в Индии, чего не бывает!.. Полиция понимает (сами мужчины). Семьдесят процентов смертей – от керосинки, всем известно. Пара рупий снимает ступор. Жену – в хижину-морг, а для индуса – новый торг: жену искать и приданое считать. Следующую жену тоже ждет огненное перевоплощение. И так – сколько бензина хватит.

– Вот как люди устраиваются! – невесело пошутил инженер.

– Да, в Германии никого не сожжешь – смотри, как бы самого не запалили, – отозвался я.

– Тут вообще все права на стороне женщин. И развод – это катастрофа, – подытожил инженер.

Бог медитеран отходчив: энергично побушевав ночью, к утру он успокоился, впал в паралич ранней сиесты. Небесная баранта постояла-постояла да и побрела к другим лугам. А солнце с неодобрением нависло над пляжем, прикидывая, что можно еще высушить после ночных проделок излишне темпераментного ветра, родившегося этой ночью.

Южные идолы отходчивы, ленивы и щедры, не в пример сердитым северным богам – угрюмым, холодным, брезгливым, которые могут месяцами дуться на людей и завешиваться от них туманом. В отличие от своих безалаберных и незлобивых южных коллег, северные боги мстительны, мелочны и злопамятны. От них человеку всегда приходилось прятаться и спасаться. А как это сделать, если основательно не пораскинешь мозгами? Поэтому наука и техника пошли вперед на севере, в то время как юг остался на уровне рукоделия и ремесел. Прогресс не живет под пальмой с дармовым кокосом…

Пляж подсох. Ямки темны от влаги, а верхушки бугорков уже посерели. Песок принимает первый загар со скрипом, но покорно. Он знает, что это неизбежно. После ночного шторма море еще страдает одышкой. Пульс волн то замирает, то частит. И ни одна волна не похожа на другую, как и всякий акт творчества. Возле переодевалки, на песке, – какие-то странные овалы, похожие на отпечатки пальцев, будто их оставил бог перед тем, как уйти на дневной покой.

Под солнцем хорошо заниматься психоанализом с самим собой. И близкие избавлены от скулежа. И деньги на лечение экономятся. И время быстрее идет. Сам себе врач, сам себе пациент: «Больной, вы разве не знаете, что для счастья надо изъять из сознания все, мешающее счастью?!» – «Знаю. Уже изымаю…» Изыми – и будь счастлив. А что не изымается – забудь, сдай в утиль, оно и отомрет само собой, как ненужное, по злой теории Дарвина. Только не ошибись и объекты строго из сознания, а не из реальности, изымай.

Злые на непогоду и отсутствие голого рынка сбыта негры недовольно лаются под пальмой – то ли очки «Пако Раббан» не поделили, то ли насчет УНИТА во мнениях разошлись. Там у них в Африке несладко. По радио недавно передавали, что во время бесконечных войн голодные повстанцы умудрились съесть (в прямом смысле) все племя пигмеев: ловили сетями и жарили на вертелах, как поросят.

Нету теперь больше пигмеев. Некого показывать туристам.

Вот тебе на! А я думал, что в Африке до демократии – два шага, рукой подать, прыжок котенка! А тут такое! ООН, прежде чем демократию на Черном континенте вводить, пусть хотя бы каннибализм там искоренит, а то как-то неловко получается. Приведут, например, такого повстанца-людоеда в суд. Вуду-прокурор вопит с пальмы:

– Ты пигмея съел? Съел. Мы знаем, не отвертишься.

Две коровы видели и три овцы подтвердят. Значит, ты право пигмея на жизнь нарушил. И мы, демократы, этого не потерпим!

– А я голоден был. И у меня тоже есть право на пищу. И на жизнь. Если б не съел – сам бы умер голодной смертью, – отвечает повстанец, наученный шаманом-защитником.

И судья-колдун уже в растерянности: поди разбери, чье право выше: пигмея – жить или повстанца – не умереть с голоду?..

Вот такой рубик кубика.

На пляже люди впадают в детство: напялив панамки и трусики, роются в песке, копаются в грязи, кидают в море камешки, плюют в прибой, крутят обруч или бродят парами, поедая мороженое. Зачарованно глазеют по сторонам детскими глазами. Разевают рот на все, что идет, бежит, летит или плывет. Лапшу с ушей развешивают на общий плетень. Забыты все домашние проблемы. На первый бал выходит глобал. Где вкуснее мороженое: у этой толстой дуэньи или возле той паэльи? В каком ресторане рыба хрустит лучше? Где музыка визжит громче? Как найти туалет? Где наш билет? Панамки-бананки. Шлепанцы-халаты. В каком сервис-шопе доступней талон? Где телефон? Это какой район?.. Ночью мигает диско плафон. Утром – море и сон. Первородный бульон.

После ночного шторма урны перевернуты. И местные капричосы рассеянно и печально кружат вокруг павших рогов изобилия – сегодня явно предстоит разгрузочный день. Пикассо в кепке трет морщинистое лицо шкуркой от банана. Тощий Дон Кихот жует огрызок багета, тусклым оком заглядывает в купальные кабинки, ворошит рогатиной черные покойницкие мешки с мусором.

Небо неожиданно, как в кино, затянулось лиловой, похожей на раковую опухоль тучей. В зловещей тишине справа возникли черные точки птиц. Они летели по две, по три. Летели целеустремленно, молча, быстро. И от их молчания становилось жутко. Казалось, птицы покидают нашу землю навсегда. А за ними идет что-то неведомое, но страшное. Мрачные птицы на лиловом небе. Негры тоже с опаской косятся из-под пальмы наверх. Даже гном-капричос поднял к небу землистое больное лицо и со страхом смотрит на своих соперниц по раскурочиванию урн.

В зловещей тишине справа возникли черные точки птиц. Они летели по две, по три. Летели целеустремленно, молча, быстро. И от их молчания становилось жутко. Казалось, птицы покидают нашу землю навсегда. А за ними идет что-то неведомое, но страшное.

Странные вещи обнаруживаются на пляже. Пришел какой-то крепкий старик в панаме, усах и «семейных» трусах. С миноискателем, похожим на пылесос. Он водит трубой над песком, время от времени выкапывая что-то и кидая в заплечный мешок. Что собирает – неизвестно. Какое железо может быть в песке? Потерянные колечки? Крышки от бутылок? Монетки? Или от властей работает, стальной мусор собирает, чтоб отдыхающие ноги не резали? Потом напишет отчет в небесную канцелярию – «привет, мин нет, а найден стилет, кастет и корсета скелет».

Вот наглый негр-офеня мочится с колена: стоит лицом к морю в позе рыцаря и писает. Издали ни за что не догадаться, чем человек занят: завязывает ли шнурок, разглядывает ли что-то или собирает мелочь с песка. Век живи – век учись.

Идут по кромке прибоя две женщины в одинаковых купальниках, что-то высматривают в пене. Вдруг одна нагнулась, выхватила из воды зеленую виноградину – та давно металась в прибое среди щепок, тряпок и всякой прибойной дряни. Обсосала и съела. Зачем женщине эта виноградина? И вирусов не боится.

Припылили здоровенные усатые пожилые голландцы. Принесли с собой ворох полотенец и сетку стальных шаров размером с апельсин. Вот уже час нудно кидают их, стараясь попасть шаром по шару. Неторопливо делятся мнениями. Мерно и веско ходят и метко бьют, вызывая усмешки негров-разносчиков – те считают под пальмой барыши, звенят мелочью, исподволь поглядывая на белых детей Севера, изволивших играть железом на солнцепеке. Будь у них столько денег, сколько у белых, они бы целыми днями лежали под опахалами и лакомились мозгом живых обезьян и мертвых пигмеев, а не бегали по жаре с чугуном. Не поймешь этих мбана! Совсем их бог ума лишил!..

Инженер из Москвы (после второй «Столичной») пугал, что скоро-де ударит в Землю невиданный метеорит, продырявит ее насквозь. Вся вода уйдет в щель. Начнется вечный отлив. Постепенно дно морей и океанов обнажится. Люди будут сидеть на краях огромных бездн, заваленных миллионами тонн морской тухлятины. Мириады мух, слепней и трутней повиснут над гниющей плотью. Без воды загорится тайга и сельва. Вспыхнут джунгли. Затянутся дымами небеса. И люди погибнут от вселенского смрада раньше, чем от жажды и голода. Потом Земля высохнет и станет похожа на череп. Впадины океанов-щек, горы скул и полюс лба – вот что останется от Земли. Радостный прогноз… Давай лучше мадридской «Столичной» выпьем, пока метеорит в полете и море еще на месте!

Ночью метеорит не прилетел, но пляжное кафе, возле которого я обычно загораю, ночью было кем-то взломано. Сквозь пустую витрину виден пол в битой посуде и разноцветных лужах. Валяются ложки, ножи, пакетики чая. Агрегат для соков разворочен кувалдой. А к деревянному порогу прибита гвоздем раскрытая веером колода карт. К картам никто не прикасается – полиции еще нет. Из косноязычной беседы капричоса в кепке и негра-офени я уловил, что сын хозяина не уплатил карточный долг, за что отец и поплатился. Вот тебе и испанские нравы! Не все так тихо, как кажется!

К концу сентября появились бывшие совграждане (льготные путевки). Высадился десант числом до двадцати, явно не из столиц. В ресторане сдвинули столы, заказали несколько бутылок вина, завели обычные разговоры о том, что утром персики давали, а вечером – нет, и можно ли брать добавку на шведском столе, и кто что видел, и что где есть, и где чего нету, кого где обсчитали хитрые испанцы, и вообще где какой непорядок замечен.

А потом, после еще нескольких бутылок, был дружно пропет куплет «По долинам и по взгорьям». Официанты умилялись – выгодные клиенты!.. Лишних вопросов не задают, ерундой не донимают, на чай со страху дают много и сами все понимают. Веселый народ!

И правда – чего не веселиться? По долинам и по взгорьям дивизия добралась уже до Пиренеев, разбрелась по Лазурному берегу, обосновалась на Канарах, Карибах и Магрибах. И если кровавый маньяк Буш не ввергнет мир в пучину атомного добра, то можно будет продвигаться и дальше по пути Колумба. Странно, но почему-то всегда во главе мира должен стоять параноик, шизофреник, убийца или садист. Это закон, видно, такой, людям непонятный, но вполне ощутимый.

Скоро похолодает. Подует с моря ветер. Отдыхающие бросят мячи и воланы. Встанут, оглянутся. Застыдятся своей наготы. Напялят одежду и превратятся в скучных взрослых. И уедут. Станет холодно. Бог тепла – скряга и жмот, все под себя жмет. Даст погреться три-четыре месяца, а потом – баста, адиос до лета!

Капричосы и негры тоже приуныли: осень на носу, людей стало меньше, а проблем – больше. Скоро некому будет бросать остатки мороженого в урны. Никто не купит «Картье» из Шанхая, никому не надо по дешевке штанов от «Версачи» и носков из дома Ферре.

Скучные взрослые разъедутся по своим туманным странам. Капричос отправятся в Барселону, Мадрид или Толедо, где круглый год людно, а значит, и не голодно.

На море приезжать весело, а уезжать – грустно. Счастливы те, кто живет рядом с морем. Правда, они подчас не замечают его, как муж не видит каждодневной красоты жены. Но это их супружеские отношения, в которые влезать не стоит.

И в последний день, как обычно, по приморскому бульвару поедет мусорная машина и будет мохнатыми клешнями сгребать в свой ненасытный кожаный зоб мусор с земли. А потом, как всегда в полдень, спортивный самолетик чинно протащит на тросе дельтапланериста, похожего на крылатую душу, привязанную к телу.

Произведен последний заплыв. Брошена монета. Пора заводить мотор, сматывать удочки, сниматься с якоря. Еще надо отделаться от легкого и приятного сюра, которым окутывает испанское побережье в бархатный сезон, когда и уставшие хозяева, и притихшие гости тихо думают о будущем.

Взаимное удовлетворение схоже с тем, какое испытывают друг к другу бармен и клиент: бармен, кидая в фужер много льда, экономит напитки (=деньги), ибо лед топится, ненавязчиво замещая собой выпитое; чему клиент, в свою очередь, тоже рад – у него всегда полный стакан и он, значит, тоже экономит деньги! А что виски послабей – так это в полутьме не видно. И в желудке градусника нету: 38° въехало или 33° – кто разберет, кроме немых, на все согласных бактерий и палочек?

Я уезжал. А колесо жизни скрипело дальше: из жевальни слышен звон и стук, люди не спеша тянутся на пляж, киоскер расставляет стенды, распихивает газеты («Комсомольская правда», «Совершенно секретно», «СПИД-Инфо», «Отдохни-погуляй»), Развешивает надувные матрасы и купальные причиндалы. Заспанные капричосы начинают охоту за ненужным (люди борются за куски пирога, а бродяги – за их объедки). Негры-барахольщики раскладывают свой лежалый товар. А море скидывает оцепенение, лениво отрясая свой ночной пенистый пеньюар. Оно-то умеет изымать из себя ненужное, нам бы поучиться.

2002 год, Коста-Дорада, Испания

Пляжные заметки

В испанском курортном городке Салоу вместо традиционной колоннады – пышная пальмонада из древних лапчатых пальм. Вдоль нее тянутся всевозможные «шоколатерии», «фармации», «желатерии», «багетерии», есть даже «сэндвичерия».

Тут и там стоят старые виллы в плюще. Они молчат, но мрамор ступеней, мозаика и витые решетки помнят, как предок нынешнего владельца, идальго-конквистадор, привез из Нового Света 60 бочек золота, перетопил их на долота и открыл дело около города.

Испанцы – народ плотный, кряжистый, крепкий, со строгими и значительными лицами. Носы прямые, без горбинок, а лица, действительно, странно-удлиненные – Эль-Греко только подчеркнул этот факт, но отнюдь не выдумал. Курносых, круглых, толстых ряшек и рож, как на картинах Питера Брейгеля, нет.

В Испании сосредоточены огромные состояния, возникшие после грабежа Америки, террора инквизиции, владычества на морях, разграбления колоний и захвата имущества мавров и маронов. Все это успели сделать испанцы раньше. Теперь они (как и другие древние нации) на отдыхе: заняты продажей солнца, пляжей и морских волн.

Главный звук испанского алфавита – это раскатистое, раскидистое и развесистое «р». Этот звук создан для заговоров, мрачных анфилад, кинжалов, капюшонов, тайн. Другой опорный звук – свистящее, раздвоенное, скользящее «с» – им хорошо отдавать приказы, карать и посылать на казнь.

Интересно, как Остап Бендер собирался жить в Рио-де-Жанейро без языка? Как бы он там выдавал себя за незаконного сына португальского короля? Ведь его сила – в его речи?.. Без языка сразу проколешься и срежешься. Или он рассчитывал быть таким богатым, чтобы вообще не говорить (ибо богачам язык не нужен, можно объясняться жестами, отлично поймут во всем нашем нищем мире)? Однако чтобы молчать всю жизнь, надо иметь много золота. Столько на себе через границы не пронести.

Испанские официанты надменны, грубы и заносчивы. Их грандиозная (грандовская) гордость явно страдает от необходимости прислуживать всякому, кто платит. Но, получив на чай, они на глазах добреют и спешат вытряхнуть пепельницы, которые раньше с размаху швыряли на стол.

Ночью в пальмонаде горланили пьяницы и били бутылки. Звуки бьющейся посуды звучали очень по-родному.

Миллионериус и миллиардериус были у нотариуса, подкупили архивариуса, обманули Авенариуса, съели хариуса, а потом смотрели в опере Мариуса.

На некоторых магазинчиках надписи на хромом русском: «ЩУБЫ», «Коша», «ЕТАЖ», «ПРАКАТ МАШЫН».

В китайском ресторане не было утки. А что такое китайский ресторан без жареной утки?.. Франция без баб, Персия без опиума, Грузия без тостов, Россия без бунтарей…

Бывсовлюди на пляже группками негромко беседует. С разных сторон слышны реплики сходного плана:

– Машина сломалась, не успели на вокзал…

– Рейс задержали – не смогли вылететь…

– Визу не хотели оформлять…

– Приехали – а брони нет…

– Обещали вечером завезти, но забыли…

– Дозвониться невозможно – телефон капутнулся…

– Туда не проехать – дорогу развезло…

– Сюда не послать – почта не работает…

Разговор за пинг-понгом между брюхатым газовиком из Тюмени и смуглым парнем в панаме. Парень интересуется:

– Раша?

– Йес. А ты кто? Шпаниель?

– Но, баск! – Парень гордо бьет себя в грудь: – Сан-Себастьян! Баск!

– А, баск! Знаю! Мафия! Вери гуд! – Газовик поднимает в одобрении большой палец и показывает руками: – Пиф-паф! Бомба!

– Йес, йес, – радостно кивает баск, тоже поводя руками: – Пуф-пиф! Бух! Бомб! – Подумав секунду, он добавляет: – А, чечен! Гуд, гуд! – И показывает руками большие воздушные волны. – Мени, мени бомб, бух-бух!

Газовик сквозь зубы ворчит:

– Да уж, это не ваши 200 грамм тротильчика со звоночками и извинилками! – Потом заключает веско: – Вери йес! Раша из мени, мени гуд!

Испанцы говорят, что баски похожи на руку или ногу, которая в своей гордыне возомнила, что может жить отдельно от туловища. Много уже таких рук и ног ползает по миру.

Вначале молодой политик думает, как бы сделать свой народ счастливым (и себя с родней и любовницами не забыть). Но постепенно ему становится ясно, что того и другого вместе никак не бывает. Поэтому вопрос о народном счастье начинает постепенно тускнеть и меркнуть, уступая место главной проблеме. А об остальном позаботятся цюрихские гномы, женевские гады или кипрские крысы.

Отсутствие денег воленс-ноленс сближает человека с людьми и реальностью, а наличие – всегда отдаляет и отделяет. Чем больше денег – тем человек дальше от людей, тем он более одинок, пуглив и недоверчив («ты – царь, живи один…»). Немецкие богачи, основатели концерна «АЛЬДИ», Альбрехт и Дитер, вот уже 25 лет не выходят из своих хором: у старого Альбрехта – мания преследования, у дряхлого Дитера – страх открытых пространств. Сидят взаперти и молчат в тряпочку с кислородом. А что еще делать, если все уже есть и ничего уже не надо?..

На пляже, как всегда, воочию видно, что границы дозволенного в головах людей отнюдь не закаркасированы, а все время активно перемещаются. Вот дама сидит в шезлонге, раскинув ноги до упора и тщательно растирая голые ляжки кремом. Другая упорно массирует голые груди, а через полчаса, уходя и ступив на асфальт, будет стыдливо озираться, чтобы приподнять юбку и ополоснуть ноги от песка.

Ничего страшнее голых старушечьих грудей нет на свете. Вообще «хомо голый» безобразен в общем и в частностях. По сравнению с цельным, стройным и совершенным зверьем он развинчен и разболтан, его психика в разладе с его физикой, желания далеки от возможностей, а сам он давно утерял связь с природой и братьями своими меньшими.

А в природе, кстати, нет гепардов в депрессии, толстобрюхих страусов, жирафов с тройным подбородком или обезьян с давлением – все подобные уроды вымирают или погибают, не в пример людям, придумавшим медицину и прочие уловки для игры со смертью.

Но смерть шуток не понимает и рубит с плеча. И чем больше ее дразнить наукой, лекарствами и прививками, тем злее будет она мстить войнами, морами и прочими революциями.

На пляже особь расслабляется, млеет и дурнеет. В голову лезут глупые мысли типа того, как хорошо было бы ничего не делать и всю жизнь лежать на пляже. И вообще жить в покое, как звери и птицы, которые не делают из жизни комедии или трагедии, а живут, радуясь солнцу, прячась от хищников или дождя, а жизнь свою заканчивают без суеты и истерик.

В солнечном вареве мысли катятся градом.

Чем-то недовольный, ветер взметнул песок. Пляжное лежбище пошуршало, побубнило, отряхнулось – и опять впало в загоральное беспамятство.

Солнцу (как и зверю, ветру, волне, угрозе) надо показывать лицо, а не зад. Молятся на восток, а не на запад. «Зад» и «запад» сближены не только морфологически, но и лексически.

Говорят, что люди борются за место под солнцем. Но там, где солнца много, начинается беспощадная борьба за тень.

Солнце сквозь воду попадает на камни дна, отчего камни кажутся кусками янтаря или шкурой ящера, с ромбами впадин и золотым окоемом бугров.

Где нет камней, там песок. Под водой он вязок, хорошо держит след. Увеличенные водой, следы – словно развалины древних городов, если смотреть с высоты птичьего полета.

В небе цепенеет рваное облако-медуза. Как белое привидение, оно пялится на землю дырами голубых глаз. Все подернуто дымкой кейфа. Изредка ветерок рвет с прибоя водяную пыль и осыпает ею людское бежево-коричневое месиво, которое, поурчав и побурчав, затихает в жаркой истоме.

Чтобы равномерно загореть, надо выбрать на пляже точки А и Б и, как маятник, ходить между ними. Тогда солнечная полировка ляжет ровными слоями. В качестве ориентиров лучше всего выбирать молодых девушек, на которых еще не противно смотреть.

На пляже люди превращаются в детей, дети – в зверей, а звери – в людей: собаки в намордниках, кошки на веревочках, хомячки в клетках ведут себя чинно-спокойно, хотя явно недоумевают, как можно столько времени торчать на солнце.

Пьяный немец (пьянец) у пляжного ларька: пива ему уже не дают, закрыли створки, продавщица вышла и спряталась под навес. Но пьянец упорно стучит в окошко, царапает его, чмокает, гладит. Потом, еле шевелясь, ползет вокруг ларька. Но и там – один большой и красноречивый замок. Тогда он возвращается к окошку, бодает его лбом, трется ушами. Тщетно. Никого. Пусто. Нет материнского молока-пива, нет отцовских сосисок. Продавщица выглядывает из-за зонтов. Пьянец вскидывает руку в подобии унылого зиг-хайля, потом машет ею в бессильном отчаянии и бредет в тень пальмонады, откуда недобро светятся белки негров-разносчиков.

Говорят, что Адя Гитлер и Сосо Сталин были больны эхолалией, но что это за болезнь – никто не знает.

Бог посылает войны, чтобы человечество могло обновляться. Без войн нет ни технического, ни архитектурного, ни научного прогресса. Другой вопрос – зачем он, этот прогресс, вообще нужен, если за него надо так дорого платить? Чтоб очередной брокер мог бы быстрее слетать туда, куда его так тянет долларовая нужда? Или какой-нибудь абраморабисоломонсонштейн мог бы вдвое быстрей перекачивать нефть из Сибири в Цюрих или Лондон?

Но память у человечества коротка. Все самые страшные события попадают в разряд архаизмов лет уже через тридцать-сорок, а через пятьдесят становятся историей, где нет ни страданий, ни пыток, ни камер, ни крови, а есть только светлые имена – Рамзес, Наполеон, Ленин, Мао, которыми гордятся глупые народы…

Кто-то уходит от жизненных невзгод в запой, кто-то – в секс, кто-то – в еду. Запой – лекарство бедняков. Еда – секс старости.

Испанцы говорят, что в день с человека должно спадать столько волос (с головы, ресниц, бровей, тела), сколько ему лет. Если спадает больше – значит, процесс «дело – труба» идет ускоренными темпами.

Слово «карат» произошло от греческого «кератион», что значит «стручок рожкового дерева», вес зерен которого всегда равен 0,2 грамма. Заметив это, наши предки стали взвешивать алмазы с помощью этих зерен. Потом зерна исчезли, появились весы, но слово осталось. И алмазы, конечно. Что победит в будущем? Слово, конечно, тверже пирамид и острее топора, но с помощью алмазов его легко смягчать и тупить.

Оказывается, по легенде, город Барселону основал Ганнибал. Он дошел в своих походах до этих мест, заложил город и назвал его в честь своего отца, которого звали Барка.

Когда архитектора Антонио Гауди спросили, почему он так долго строит свой храм, он ответил:

– Мой заказчик – Господь Бог, а ему спешить некуда!

На доме Гауди в Барселоне: колонны – слоновьи ноги, балконы – маски, перекрытия – кости, трубы – уши-туши, крыша – рыбья чешуя.

Странная надпись мелом на мшистой стене церкви: «tit, titan, titanik, titanikum».

Все встреченные в Испании бывсовлюди отвечают о своих занятиях более чем туманно, сдержанно и расплывчато: «транспортировка сырья», «снабжение продуктами питания», «поставка запчастей», «контроль за качеством». Что и откуда – не уточняется. Все очень следят за своей речью – на всякий случай. В советское время люди были куда более открытыми и откровенными, несмотря на все КГБ. Им было, в сущности, нечего скрывать, все жили примерно одинаково. Сейчас надо скрывать все – нищета и богатство одинаково отвратительны для окружающих, но опасностей для богачей куда больше, чем для бедняков.

На экскурсиях наши люди сбиваются в ненавязчивые кучки, в центре каждой хлопочет словоохотливая женщина средних лет, которая уже все повидала, всюду была и знает несколько слов на нескольких языках. Она уверенно ведет за собой народ, который много ест, все хочет посмотреть, всюду успеть и все подешевле купить.

От черной комедии советских трех единств (живи на одном месте, в одном времени и делай то, что велят Правдины-Известины) оказалось рукой подать до театра псевдокапиталистического абсурда, где никто никому не нужен, но всем нужны деньги, которых почему-то всегда нет.

Денег должно быть не мало и не много, а средне. Если мало – человек зависим, сдавлен, сжат, связан по рукам и ногам. В нем копится отчаяние, угодничество, озлобление, страхи. Если много – человек опять сдавлен и связан, хоть и по другим причинам: его обуревают комплексы, мании и страхи, часто небеспочвенные, ибо всякий, высунувший голову из окопа, рискует ее потерять раньше других. Если же денег средне, то все довольны, включая родных и близких.

А сколько это – средне? А чтоб не присматриваться с тоской к ценам в магазинах (но и в бутики не заходить); ездить по всему миру (пусть вторым классом); дать детям и родителям необходимое (но не излишнее), а самому не боятся будущего, как петли и виселицы, и обеспечить себя в старости теплым углом, горячим чаем, интересным романом.

А главное – чтобы можно было самому регулировать в своем углу уровень тепла, выбирать сорт чая и снимать книги с полки.

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – повторяют к месту и не к месту. А Гете, между прочим, использовал императив от глагола verweilen, что значит «приостановись, подожди» («Augenblick, verweile…»). Ему было ясно, что остановить ничего нельзя, тем более время. Так что притормози, мгновение – и дуй себе дальше!

2003 год, Салоу, Испания

Браво туристо

Итальянские зарисовки

1.

Мой зять, немец Швагер, каждое лето в июне ездит с женой на озеро Гарда, где в местечке Валеджио проходит праздник – дань древней легенде. Мы – три пары – решили тоже отправиться туда на неделю и сняли жилье возле озера. Поехали на машинах из Германии через Францию и Швейцарию. Ехать километров восемьсот.

Швейцария. Альпы. Зеленые горы с проплешинами изумруда. Желтый парашют дельтаплана. Серебристый пикап с домиком-прицепом. Одинокие поместья-шале в укромных местечках. Из далекой горы словно вырублен громадный кусок мяса – красный разруб в зеленом. Бывшая каменоломня.

На границе Швейцарии и Италии видели, как карабинеры потрошили какую-то мелкую машину. Трое юнцов с зелеными хохолками стояли в растерянности, один держал здоровенный кальян, капот был открыт, а овчарка, впрыгнув в багажник, яростно обнюхивала его углы.

Карабинеры курят, собака ищет, юнцы дрожат, а кальян улыбчив во весь свой шланговый рот: а ну, как поганая псина отраву найдет? Тюрьма за затяжки, сроки за граммы, и не помогут ничьи телеграммы.

Озеро Гарда нашли быстро. Но долго искали пансионат по мобильникам:

– Какая там виа? Виа Верона? 27? Или 127?

– Нет, виа Аоста, 7. Где стоите?

– Около пиццерии.

– Какой?

– Какая-то «Донна»…

Начались диктовки: «Назад километр ехать» (но откуда?), «вперед километр ехать» (но куда?).

Сволочь Швагер даже не вышел на улицу, пил кофе на балконе («не моя проблема», – смеялся по-западному).

Табличек с улицами нет, на домах то № 64, то № 103… Куда? Вышли из машин. Всех спрашиваем – никто не знает.

– Вот полиция, зайдем спросим, – говорит жена.

– Нет уж, лучше умереть, чем к карабинерам лезть.

У людей спросить надо.

Но люди-туристы, разомлевшие после пляжа, ничего не знают и знать не хотят, кроме озера, еды и сна.

Наш пансионат – прямо на берегу. Гарда – нечто воздушное. Горная Гарда. Вода и небо разделены горами: синь-чернь-голубизна.

Когда едешь вдоль берега, озеро прячется за зеленью, но вдруг, появляясь в просветах, взглядывает укромно, приветливо, цепко. Иногда улыбается. Лучезарны его взгляды.

Так же когда-то сидели на этом берегу кроманьонцы, смотрели на зубчатые горы, перебирали свою рыбу, возились с копьями и кресалом, раздували костры, думали о чем-то, предполагали идти куда-то по каким-то своим первобытным надобностям…

Говорят, что нас от обезьян отделяет четырнадцать тысяч поколений. А сколько – от первых разумных людей?

Утром, часов с девяти, в мире полностью властвует солнце. В небе чиркает чирок. В море прыгает нырок. Прочертил чирок черту. С рыбой хорошо нырку! Каждый чирок – знай свой чертог, не перепутай шесток!

Извечный деловой снуеж муравьев по земле. Хоть для кого-то ты – бог и Будда, глыба спуда.

Муравей встретил соловья у ручья: ушел из-под когтя, но угодил под клюв. Фатум-рок назначил срок.

Чертит птица свой чертеж, в небеса ей невтерпеж.

Солнце испанское жгуче, солнце латинское лучше – заботливо-ласково, властно-лениво, не инкви-зиторово огниво: жжет и знает, что слаб человек, уродец и гном, не одолеть ему лучей подъем.

Порхнул «порше», прошуршал «мазерати». Ярко-желтый «ламборджин» выплывает из пучин. Порше-поршок, золотой гребешок, серебряна головушка.

Говорят, какая-то женщина тридцати лет копила на «феррари», во всем себе отказывала, пахала на двух работах. И купила – подержанную, битую, за триста тысяч… Ездить на ней невозможно – только смотреть. Итог жизни глуп и жалок. Психически больная женщина могла бы подать в Страсбургский суд на тех, кто свел ее с ума рекламами, но таких, к сожалению, много.

Другой козлотур, белорусский олигарх, купил «Ламборджини», привез его в Минск на трайлере, сел за руль и через метр завяз в первом снегу. А зима только начиналась.

Мой родич Швагер (тут он Коньятто – так по-итальянски «зять», муж сестры жены) повез всех в глухую деревню, где в ресторане принялся расхваливать кухню:

– Ах, тортелини, ах, ригатони! Фантастико мака-рони! Оптима квалита! Феличита! – хотя макароны и есть макароны.

С большой помпой выбиралось горячее. Известно: чем больше в меню перечислено всякого: «бифштекс с тем-то и тем, с розмарином да с тмином», тем меньше будет дела на тарелке. Принесли по кусочку жареного мяса с картошкой-фри, салат (не из небесных гребешком), вино в пять-шесть градусов. В общем, чем наш стол начинается, тем итальянский заканчивается. Хорошо, что напоследок хоть хлеб со стола удалось стащить, чтобы потом с колбасой съесть.

Если в Арабистане цены надо делить на три, чтобы узнать реальную стоимость вещи, то в Италии – пополам. В Испании все дешевле вдвое.

А зять-Коньятто блеял и восхищался:

– Таких ригатони нет в мире! Классико! Фантастико! Брависсимо! Такое сорбе (кислое барахло в стаканчике, у нас за семь копеек лучше было) ели патриции, а снег им приносили с гор!

– Судя по цене, его и сейчас с Эвереста доставляют! А по поводу тортелини могу только сказать, что им еще расти и расти до хинкали. – Я прервал поток его похвал.

– О, хинкали – это да! – согласился зять, который ел хинкали на Крестовом перевале и забыть этого не может (еще, как истинный немец, он особо отметил купаты с гранатными зернами). Он ел хинкали и сравнивал себя с Прометеем, сидящим на привязи в Кавказских горах, но я напомнил ему, что Прометей ничего не ел, это у него выедали печень (под желчным соусом).

Итальянец тебя обманывает с улыбкой, ужимкой, усмешкой, а испанец – с хмурой рожей, свысока, через губу.

Продавцы воздуха и природы, итальянцы свели с ума мир всякими глупостями. Все – пшик и взблеск, бурливой речи плеск, макароны, тесто – престо, престо, бене, скузи, не прожить вам без джакузи! У нас – лучшие в мире макароны, очки, туфли, платья, шифоны! Кожа, кофе, брюки, сыр! Краски, море и ампир!

Наутро в похмелье ворвались крики жены:

– Вставай! Нас обворовали!

– Кого? Когда?

– Всех. Ночью. Ты спал, как бревно, а тут воры ходили!

Мы все – четыре пары – жили на втором этаже, балконы один за другим. Утром кто-то из нас пошел купаться: под балконами валяются наши паспорта, бумажники, сумки, шорты… «Ничего себе вчера погуляли – паспорта с балконов кидать!» Начал собирать. Выяснилось, что денег нет. Но ни карточек, ни документов, ни фотоаппаратов домушники не взяли – только деньги. Хорошо еще, что не все деньги пропали – прошлись воры только по балконам и по смежным с ними комнатам (где я, например, спал как бревно), а во вторые, где сейфы, не влезали…

В итоге – общая недостача – около пятисот евро плюс мобильник с телевизором (евро в восемьсот). Неплохо для пяти минут работы. А мы отделались легким испугом. Хорошо, что документы, карточки, паспорта не тронули. Как легко сделать человека счастливым! Сначала надо крикнуть «У тебя все украли!» – а потом объявить, что украли только деньги – и человек счастлив до умиления: спасибо, родные, что паспорта не взяли! Полная эйфория!

Я высказал предположение, что сделали это дети, внуки или племянники хозяев пансионата или кто-нибудь из родни – козья ностра не дремлет, пусть бамбины тренируются на лохах, приехавших на черных автомобилях. Почему не в первый день обокрали? А дали распаковаться, понаблюдали, кто где спит. Увидели, что мы балконных дверей не закрываем, уехали в ресторан (значит, выпьем). И ночью, дав заснуть, проникли. Один перелезал с балкона на балкон, брал вещи и швырял их вниз, второму, который вытаскивал деньги, а остальное кидал на землю (брошенные кошельки, сумки, косметички, шорты лежали не в общей куче, а строго под теми балконами, где жили их хозяева). Благородно! Могли ведь унести прочь или выкинуть в мусорные бачки! А не сделали, вежливо оставили. Спасибо вам за это, ребята. Это благородно. А дураков обуть никогда не вредно.

На наши жалобы портье покивал головой, сказав, что он предупреждал, чтоб закрывали двери и окна, и ввернул анекдот об итальянских ласковых ворах: у людей украли машину, они бегают, убиваются; вечером машину вернули с запиской – мол, спасибо-извините, нужна была для дела, вот вам за беспокойства два билета в Ла Скала. Люди рады, хвалят воров за рыцарство и изящество, едут в Милан, слушают оперу, а вернувшись, обнаруживают, что их квартира ограблена дотла…

Потом портье сообщил, что недавно задержали то ли цыган, то ли румын – мальчишки лазили по балконам и кидали добычу папе, который проверял содержимое сумок и штанов.

Мы посетовали на цыган, румын и албанцев и несолоно хлебавши разошлись по комнатам. «Ничего, принесли малую жертву, чтобы не приносить большую», – подытожил я в уме.

Жена ругает меня пессимистом, а я думаю, что мрачный песси куда лучше вечно-веселого оптимиста (опти), вроде зятя-Коньятто, который восхищается мухой, не замечая за ней зловещего слона, который так хорошо виден пессимисту. К тому же песси не так легко кинуть мордой в грязь – он готов ко всему, настороже, начеку. А опти постоянно перепадают тычки, пинки и затрещины, которых он совсем не ждет, занятый своим повседневным блеянием:

– Ах, соборы-моторы! Витражи-виражи! Солнце-оконце! Дворик-садик! Картина-кантата! Фонтан-великан!

А песси угрюм:

– Ну, пришли мы в эту Пизу, увидели этот шедевр неудачливого архитектора, руки обрубить ему мало. Посмотрели, сделали круг, как на панихиде, – и можно уезжать: смотреть в этой Пизе больше нечего. Гонец из Пизы. Абзац из Гизы. Лучше сидеть дома – здоровее будешь. И Аль-Каида не взорвет.

Едем смотреть замок Габриеле Д’Аннунцио, столпа символизма и друга дуче. Дорога – мимо лохматых серебристых олив, мимо городков на холмах, где дремлют церкви в россыпи домиков и все колышется в солнечном мареве. Деревушки – как из картонной книжки-вставалки.

Замок – мрачное сооружение в нацистском (псевдоклассическом) стиле на вершине горы. С амфитеатром, галереями, залом, где выставлена подводная лодка (деревянная), на которой поэт-солдат плавал еще в Первую мировую. Там же вмурована в скалу настоящая палуба корабля. А сам поэт похоронен на самой высокой точке – саркофаг на столбе, вокруг, лучами, – десять саркофагов его друзей-соратников: Роберто Гиганте, Винченцо Розетти и такие ребята. Поэт подарил свою любовницу Муссолини, но ни дуче, ни ей этот подарок впрок не пошел: их вместе повесили вниз головой (о чем поэт написал поэму).

Оттуда поехали в городок Сирмионе, где крепость XIII века – четырехугольные, массивные башни из весомых булыжников. Камень парапетов отполирован временем до бархата. Зубцы стен – «кремлевские». Башни пристально вглядываются в море. Во рву трепещутся утки на плавучих гнездах. В воде фланируют рыбины, беспечно изгибая станы. По небу носится стая ошалелых птиц.

Улочки кривы и узки. Своды, переходы, тупики, замшелые камни, решетки. Один дом скрыт под фиолетово-красными цветами, словно они растут прямо из стен. По углам притаились «Валентино», «Версаче», всякие иные Гуччи-Шмуччи – искусители и обольстители рода человеческого, добрые джинны итальянской экономики.

На горе – вилла Катулла, отца лирики. Жил над озером, писал стихи, кормил чаек, смотрел на вечную гладь гордячки Гарды. Поэт-тюлень, поэт-вельможа.

«Мазерати» мазнул пылью, обогнав на дороге. Ему можно на «мерседесы» и «ауди» песком плевать, ведь мы – на родине самых дорогих и бессмысленных (и этим очаровательных) машин в мире.

Едем мимо полей кукурузы. Какаруза! Кукараза! Где Карузо? Где зараза?

Знойный легкий юг. Итальянцы называют Средиземное море «Маре ностре» – «Наше море». Уверены, что им принадлежит все медитерраново Лукоморье.

Итальянская комедия в разгаре: под большие литавры приносят очередные «макарони» и пиццу.

– Лучшие в Италии! Макарони фантастико! – кричит зять-Коньятто, большой италоман. – Пицца гран-диссимо!

А что такое пицца? Пища птицы. Остатки, огрызки, кусочки, брошенные на теста кружочки. Красиво видеть и приятно есть. Но серьезным это блюдо никак не назовешь. Оно такое же изящное и легкомысленное, как все итальянское.

Твердые соленые сыры – одно из великих открытий. Среди них король – «Грана падано».

2.

Праздник озера в Валеджио. Длиннющие, под километр, столы в два ряда, на пять тысяч человек. Разбиты на сектора. Стоят палатки. Все рестораны и пиццерии из округи вносят свою лепту – едой, официантами. Столы доходят до древних арок и продолжаются за ними. Дальше – полиция закрывает входы.

Не успели сесть, как принесли легкое вино, твердый сыр и колбасу «мортаралла», похожую на нашу «любительскую», с жирком.

Пока закусывали, узнали из динамиков, что суть легенды такова: некая нимфа влюбилась в офицера и в знак любви подарила платок с завязанным на память узлом (узел был в виде тортелини, поэтому это блюдо тут особо почитаемо). Но на офицера имела свои виды генеральша; она нашла злосчастный платок и отослала офицера к нимфе, то бишь приказала его утопить: любишь нимф – люби и под водой жить!

Лучшие в мире тортелини не заставили себя ждать, причем диктор объявлял, какой они фирмы и кто их сотворил.

Потом появились ряженые: маркизы и синьоры в камзолах, сапогах и бляхах. Девушки под Джульетту, с повязками на лбу, кружева на шее. Мальчики под Ромео, в брюках до икр, в чулках и шляпах с перьями. Стражники, копья, факелы. Перезвон бубенцов и бряки ботфортов.

Вертятся шуты (жук и жаба на беретах). Скорые кельнеры раздают добавки.

Потом дошло до куска мяса с кровью и солеными артишоками (смесь маринованных огурцов и чеснока). Мясо без соли и перца, зато кровищи – словно из сердца.

Не успел я начать роптать по поводу крови и теста, как взвилась итальянская опера. Стемнело. Замерцали свечи, всунутые в пустые бутылки. Побежала по столам длинная цепь огоньков. Понесли граппу.

И тут с горы, из крепости, начали пускать салют. В небе замельтешили золотые гномы, штрихи, зигзаги. Раскинулись плакучие ивы пламени. Райские яблочки наколоты на шпаги. Алые квадраты и серьги, алмазные иглы, бенгальские игры… Иероглифы из огня. Горящие хризантемы. Круги и овалы, брызог обвалы. Яркого счастья завалы.

Искры фейерверка сыпались с неба прямо на голову, в глаза, за шиворот. Искр блеск, небесный бурлеск. С купола – на кумполы.

Музыка нарастала. Сердце волновалось, грустило. В глазах щипало, в душе свербило. Печаль и радость мучили одновременно. Хотелось жить вечно, в покое и мире или тут же умереть под залпы салюта…

Последней в небе появилась громадная мадонна с бамбино. Фейерверко грандиозо. И вино фуриозо…

Наутро, после праздника, опохмеляемся в бассейне и время от времени продолжаем обсуждать кражу:

– Ночью, перед воровством, снаружи шел противный запах. Может, они сонный газ пустили на нас? Усыпили, уморили?!

– Мы и без сонного газа под газом были.

– Кто нас обобрал – местные или профессионал?

И сколько их было? И как они влезли?

– Как потрошили кошельки и сумки? Где деньги совали в свои воровские подсумки?

– Наверняка урки-албанцы.

– Нет. Албанец украдет – и по горлу полоснет.

А эти брали только деньги.

– Не взяли фото, не взяли авто, хотя могли прихватить то-то и то. Ключи от машин лежали на столах.

– Ими двигал страх. Авто могут найти или будут искать, тогда им спокойно не спать. Унес паспорта – карабин у хвоста.

Кстати, все встреченные карабинеры упитанны и толсты – копия наших советских свинообразных ментов-уголовников. Пусть лучше элегантный карманник обчистит всласть, чем к ним попасться в снасть.

Вокруг много итальянцев. Звучит тысячелетняя латынь: прего, скузи, бонджорно, грация, кончерто гроссе, пиано и форте, спагетти, пицца – водой бы этой сказочной упиться…

Певучесть итальянского языка такова, что хочется повторять гармоничные звуки, легкие интонации, выпевать слышимое. Смысл не важен.

Когда латынь стала итальянским языком? Когда «римляне» превратились в «итальянцев»? Надо бы у Швагера спросить.

Лица итальянцев в массе очень интересны. Есть очаровательные невысокие женщины, с пепельными глазами и оливковой кожей. Носы у мужчин встречаются ой-ой-ой, кавказского разлива.

В одном дворце наткнулись на огромную картину Рубенса: лица как зады, зады как мешки, носы – мятыми картошками. Сразу видно, что моделями великому мясописцу служили не легкие южане, а грубые северяне.

«Картолерия». Здесь продаются бумаги, конверты, открытки, альбомы.

Магазин одежды «Ла Цанцарра». На тбилисском жаргоне «цанцара» – это человек, который всюду суется, суетится, надоедает, отчасти деревенщина. А на итальянском «цанцара» – это назойливая мушка-кусалка, вроде комара.

Старухи, сидя у ворот, отслеживают жизни терпкий лет: перемывают кости прибывшим в гости. Ведьмы черны, без зубов, а зубоскалят будь здоров: скузи, скузи, меццо форте. Проникают до аорты – с кем кто спит, кто как живет, сколько стоит сыр и мед, пармезано, чиабатта, ла финестра, та горбата, этой волосы длинны, та виновна без вины.

Кто хочет быстро и широко потратить деньги под салюты и фейерверки, должен спешно ехать в Италию – там созданы для этого все условия: мышеловки заряжены лучшими в мире тортелини – подходи, влезай, получай. Где жил Катулл – теперь монетный гул. Там прятался бездомный Леопарди – плати за дух его и пряди.

Но кто хочет медоточивой речи, синего неба, лиловых связок сирени, цветов, растущих из стен, дремотной тиши – тот тоже должен спешить в Италию, где миг равен веку, а век – мигу, помноженному на жизнь.

В городе Мантуя – огромные кирпично-красные кубы дворца и башен, с фигурами на крышах. «Кремлевские» зубцы на фоне синего неба. Высоченные окна разделены двумя или тремя колоннами. Пузырчатая базилика с крышей, как крышка чайника. Стоит уже 800 лет. Внутри колонны, красный камень. Отверстие в полу, а там, глубоко, – крипта, первая церковь, вокруг которой настроена базилика, похожая на кастрюлю из кирпича.

Палаццо Дукале – дворец правителей. Угрюмо суровятся арки окон. Зал химер. Каменные столы с инкрустациями. Узорные потолки. На окнах – косые жалюзи из черного дерева. На втором этаже – дворик и сад. На громадных потемневших полотнах все время кого-то жгут, пытают, рвут клещами, бьют палками. Картина с рукой, которая все время показывает на тебя, куда бы ты ни отошел. Решетки подвалов, где сидели преступники. Галерея с мраморными бюстами императоров. Фрески в комнате, расписанной отцом перспективной живописи – Андреа Мантеньей. Фреска – от итал. fresco – «свежий» (надо было быстро расписывать и покрывать раствором).

Древняя Падуя полна людей, движения, грохота, шума мотоциклов. Собирают столы после базара на площади. Перед кубом караван-сарая люди сидят в кафе. Дремотный кайф солнечного города. Опять круглая, как банка, пузатая базилика. На киоске написано «Газеттино». На велосипедах – старики с кошелками, загадочные маленькие стройненькие девочки с папками, парни воронова крыла с рюкзачками. Много молодежи. Немудрено – в Падуе самый старый университет в Европе.

Дом, где умер бунтарь Гарибальди. С его балкона малыш пускает мыльные пузыри на туристов, ужасно смущаясь при этом, но продолжая пускать.

Собор с мощами св. Антония описать невозможно – нечто потрясающее по внушительности и силе. Внутри оправлены в золото реликвии: нижняя челюсть, кончик языка и голосовые связки св. Антония. Тут же – его черно-белая туника. Отдельно – саркофаг с мощами. На саркофаге – фотографии тех, кого спас святой. Люди стоят, приложив руку к саркофагу, молчат, думают. Я тоже приложил. И камень стал теплым, сказал мне что-то, чего я не понял, но смутно ощутил.

Устав как собака, убитый пятой Падуи, я заснул на солнце возле бассейна и обгорел, словно индюк в духовке. И это перед завтрашней поездкой в Венецию! Как тут не станешь ярым песси? А для обгоревшего любая Венеция покажется адом, да еще в 35-градусную жару.

И показалась.

3.

Как известно, Венеция лежит на островах. Сколько же надо было кораблей, чтобы эту махину строить, кормить, содержать?.. Побережье соседней – напротив, через залив – Далмации разрушено: там вырубили все леса для свай домов диковатого водного проекта, и почва поползла.

Вода вымыла душу из Венеции, остались маски, химеры и хлопоты официантов. Много мертвых переулков между туристскими тропами. Стикс, разделенный на стиксики и стиксушки. Город-маска.

Почему параноидальные тираны строили свои воздушные замки в самых труднодоступных местах – на болотах, в пустынях, на воде, на вершинах гор?.. Чего было в этом больше – желание покрепче себя увековечить или просто садизм, своеволие, дикий каприз?

Бывал ли Петр Великий в Венеции? Видел ее или ориентировался только на Амстердам и Утрехт? И что старше – Венеция или Амстердам? А может, Утрехт, заложенный римлянами? Надо бы спросить у зятя.

Венеция – человеческая напыщенность, воплощенная в труде рабов, чью кровь до сих пор выдаивают итальянцы и продают туристам. Пример того, что можно сделать, если зайти (заплыть) слишком далеко. Бездушные кулисы без двориков и посиделок, собак и кошек, беготни детей. Человек рожден ходить, ползать, лежать, но не плавать. На воде и в воздухе хорошо живется дожам, джиннам и поэтам, но не людям.

Выплывают дворцы по колено в воде. В других местах видны трущобы – закованы в воду, обречены на смерть. Никто не покупает зданий в Венеции, никто не хочет вкладывать денег в их реставрацию, ибо все знают, что город обречен.

Закат начался в XV веке, когда открылись пути в Америку и капиталы потекли в (за)океанские дела. Это совпало с появлением турок-разрушителей. Потом Наполеон без боя захватил Венецию и передал ее Австрии. Наступил конец, который продолжается до сих пор. Вниз по лестнице, ведущей в Лету. Мертвая вода венецианцев.

Готические северные соборы худы как работяги, а южные католические храмы толсты, упитанны, приземисты, как булочники. Они густо смазаны золотом, населены сусальными мадоннами, приправлены задами ангелочков, венками, ветвями, цветочками, раскрашены и разукрашены, как на дешевой ярмарке.

Собор св. Марка – аляповатый кич, золотом бьет в глаза. В нем неудачно сплелись византийский, мусульманский и ренессансный стили. Эклектика режет глаз. На фасаде – четыре коня, приписываемые Лисиппу. Они были когда-то привезены из Константинополя, потом украдены Наполеоном и возвращены после кончины тирана.

В магазин «Феррари» стоит очередь. Магазин «Картье» – вообще без витрин, черный куб с входом. Вот туфли за пятьсот евро, вот костюм за пятнадцать тысяч. Дальше цены не смотрел – очки надоело надевать. Сумки от Дурацци. Туфли от Придурелли.

Если отойти от туристических магистралей, то видны пустые переулочки и тупики. Ни души. Только в кафе сидят синьор Дубиналли, мистер Чурбанетти, маэстро Кретини и господин Аферисто. Они хотят создать общество с безграничной безответственностью и показывать туристам мумию кошки из Дворца дожей, которую ласкал сам главный водоплавающий дож.

Венецианское шоу может поразить китайцев и корейцев. «Маски-шоу» хорошего, мирового уровня. Когда-то город жил, кипел, клубился – сейчас он утомлен, как пожилая проститутка после работы. По грязным каналам плывут черные саркофаги-гондолы, похожие на плавучие гробы, в которых старые итальянцы распевают невеселые песни.

Как, интересно, тут можно вызвать скорую помощь или полицию? На чем они тут плавают или летают? (Как нам потом рассказали, почтальон в Венеции – профессия вымирающая: никто не знает схемы номеров домов – как-то очень заковыристо сделано: не по улицам, а по кварталам – так что № 156 неизвестной улицы соседствует с № 781 не менее неизвестного переулка-канала.)

Венеция – старуха в буклях – выставила свои лишайные телеса на обзор туристам: мол, и мы когда-то были рысаками… А ведь действительно: когда-то эта Аристократическая Республика Serenissima была шесть веков кряду королевой Адриатики, впитывала в себя шик и блеск мира, служила точкой схода дорог, сбора золота и камней, перца и стекла. Правила и пекла. Но теперь – баста, конец и финита, ничем уже больше не знаменита.

Дыхание вечности бьется в маленьких городках Италии, а не в цирковых комплексах.

Сейчас Венеция оккупирована бывшим советским людом. Он всюду. Часть пашет по-черному, часть гуляет по-белому. Столкнулись сразу, как сошли с катерка в ряд лавчонок, где маски, шляпки, сувениры, посуда. В глубине ларька пышногрудая, крепенькая девушка флиртовала с худющим итальянцем с косицей – оба были явно тут при деле, и я спросил по-немецки у девушки, сколько стоит вон та порочно-невинная маска. Она ответила, сверкнув глазками. Я спросил про другую маску – носатую полуптицу в очках. Она ответила по-русски:

– Вы с Кавказа?

– Да. А что, видно?

– И видно, и слышно. Ой, люблю я ваш акцент, – всплеснула она руками и что-то пояснила чернявому Ромео, который настороженно замолк, вороша свою смоляную косичку. (А, руссо! – успокоился он и занялся другой покупательницей.) – Да. И акцент мне ваш нравится. И люди, – развила она тему.

– На этот счет мы могли бы поговорить подробнее, если бы не было рядом жены – сейчас она вон там, – указал я на киоск, где друзьями покупалось мороженое. – А вы откуда?

– Из Украины. Учусь и работаю.

– Хорошая работа – в райском месте адские маски продавать.

– Почему адские?

– Ну, что на них? Холодность, безразличие, пустота, брезгливость, равнодушие. А это все грехи.

– А вон там, – она указала рукой на другую сторону залива, – там Абрамовича яхта стоит. Он недавно прилетал, прямо с вертолета на воду спустился.

– Ага, как Христос. С небес сошел и по воде пошел, – понял я про застенчивого нефтяного Альхена, ставшего теперь брендом России (как раньше были «Ленин, Сталин, перестройка»). -Вот, кстати, и моя команда бредет, – указал я на наших друзей, красных от солнца и зеленых от качки катерка (вначале мы ошиблись, поплыли не в парадную сторону и обозрели пустые дома, сараи, ржавые причалы и пустые доки). – Но маску я у вас обязательно куплю, вот эту. Когда вы закрываетесь?

– Я тут до девяти, – ответила она, конкретно блеснув глазами.

Я кивнул, облизнулся и поплелся прочь, точно зная, что в девять меня здесь не будет и, очевидно, этот чернявый паренек будет качать ее на волнах своей нежности…

А насчет «Абрамовича» я еще в Германии заметил: если раньше, когда слышали-видели, что ты из Союза, то говорили: «А, Ленин, Сталин! Перестройка! Гласность! Горбачев!», то сейчас говорят – «Абрамович». Герой нашего времени. Сюжет таков: непокорный олигарх выслан из Москвы – нет, не в Тамань, а в Тюмень. Там он встречает свою знакомую по тусовке, Мэри, брокера консалтинговой компании. Между ними завязывается любовь, но подлый веролом Грушницкий-бухгалтер мешает им. Назначена дуэль на кредитных карточках. Олигарх убит заточенной Visa-кредиткой, которую тайно заострили по приказу царя-нефтедержца…

Через пять-шесть лотков встретился молдаванин, который вместе с итальянцем торговал стеклом и посудой. С ним перекинулись парой слов. Еще двое молдаван грузили на фуру какую-то мебель. Они объяснили нам, как добраться до моста Вздохов. И до этого, по дороге в Венецию, по-нашенски – прямо из грузовика с обочины шоссе, – пожилой молдаванин продавал фрукты и арбузы. Он попросил у меня сигарету: «Купить не могу, капо нету, отошел». – «Из Молдавии фрукты привез?» – удивился я. «Нет, из Сицилии». – «А, мафия послала продавать!» – «Ну».

Наверное, молдаван много потому, что им более или менее понятен итальянский. Ведь «кухонная латынь» – основа романских языков: итальянского, французского, испанского, португальского, ретороманского, сардинского, румынского и молдавского.

На площади св. Марка русская речь слышна повсюду, особенно возле бутиков, откуда вываливаются увешанные сумками и торбами от Гуччи-Шмуччи новые русские (так раньше были увешаны сосисками и мешками люди в «колбасных» поездах).

Впрочем, не новые (те спускаются на вертолетах и подплывают на подлодках), а полуновые полурусские. Или на четверть новые и на восьмушку русские. Или совсем не новые и вовсе не русские… В общем, наши люди.

Встречались и отдельно спешащие куда-то женщины с продуктами и детьми, явно не туристки, а тут живущие:

– Я Валерика только успела покормить – и опять на работу.

– Мне в магазин еще переть…

Наверное, русское крепкое слово «переть» произошло от латинского per, то есть – «в направлении», «на»: per Venezia = «на Венецию, в сторону Венеции».

Мясная мешанина на стенах католических храмов. Бесконечные розочки-виньетки, венки-завитки («красивое»), жирная сытая обильная позолота – словом, отрыжка богатства. Животное месиво гипса, мрамора, сусала.

Как все это чуждо строгой духовности православных храмов со скорбными ликами икон! И как чуждо самому Христу, ходившему с посохом и в рубище! Увидь он холеных епископов с гаремами мальчиков, стены храмов в мишуре – он бы ужаснулся! Изгнал бы их из Дома Божьего!

В нашей компании было всякой твари по паре: православные, католики, еврей, протестант. У всех свое мнение. Зять-Коньятто (протестант) сказал мне на ухо, указывая глазами на разодетого в тоги гладкого епископа:

– Если бы Христос видел его, он бы возопил: «Что надо тут этой обезьяне?» Я преклоняюсь перед православием, которое стоит, а не сидит в храмах! Фантастико! У папы мордочка злой хитрой лисицы, замашки поп-звезды и прошлое гитлерюгенда. Унико! Белиссимо!

Но тут грянул из купола органный аккорд, от которого сперло в зобу и пересохло в горле. И Бог потек по медным трубам, проникая во все живое, заставляя взглянуть на себя в жизни, среди живых и мертвых, спросить у совести, спокойна ли она.

Венеция разрушается, потому что ее подтачивают подводные волны от моторок и катеров, разрушают фундаменты домов. После моторок и прочего так называемого технического прогресса (после которого сразу наступает духовный регресс) развал Венеции пошел быстро и неостановимо.

Но Венеция не только стара и подагрична физически, она еще и огромный дом престарелых – молодежь уходит из города (по разным причинам). За последние десять лет население уменьшилось вдвое за счет оттока молодежи, не желающей быть официантами и продавщицами, а также из-за цен на жилье – жилых домов все меньше, а те, что есть, ремонту не подлежат.

Город-призрак, город-понт, где люди – статисты в туристическом цирке.

Истинная душа города умирает уже пять веков, не в силах сопротивляться духу наживы и сувенирных лавок. Дешевая романтизация Венеции привела к ее реальной гибели.

На мои критические реплики жена стала упрекать меня в пессимизме и черно-очковстве. Да, я песси и скептик, и горжусь этим. И не хотел бы быть ретивым опти, который всем восхищен, умилен и доволен. Как можно быть таким сеньором Болванетти в мире, где за сумерками богов давно наступила их глубокая ночь? Пока боги спят, люди за сто последних лет с помощью технического прогресса успели провести две мировые, двадцать гражданских и двести локальных войн, а умнейшая нация умудрилась загнать мудрейшую в душегубки. Где же тут высшее провидение?.. Без микроскопа не разглядеть.

Боги не проснулись до сих пор. Озоновая дыра не срастется сама собой. Тропа хай-тека погубит все живое в обозримом будущем. А пока с неба спускаются новые пророки, которым человечество вдруг решило отдать миллиарды за их немыслимые таланты, ум и гений. Застенчивые скромные нефтегазовые Альхены берут, не отказываются; обедают чем бог послал; отдыхают на Офшорах, где наводят шорох.

А у Христа не было тридцати сребреников, чтоб откупиться от Иуды…

По дороге из Венеции зять-Коньятто рассказывал: – Вон видите, там, на горе, замок Ромео и Джульетты? Это местечко Монтеккио, откуда была семья Ромео. Грандиозо! А вон там, в деревушке на холме, могила Петрарки! Фуриозо! Там есть ресторан, где я ел отбивную из ослятины и тортелини с кониной – атанде! Такое не забывается! Унико! Грандиссимо!

Петрарка, отбивная ослятина, конина на холме… Куда ни повернись, на что-нибудь да наткнешься.

После Венеции – отдых. Опять такая жара с утра, что лопается кора. Блики от бассейна шмыгают по стенам, плещутся по балкону. Дети шумят и кричат в бассейне. Чем сильнее крики – тем резче прыгают блики. Бамбины и бамбинеллы играют в Дарданеллы: строят флот из пластика, паруса – эластика.

Праздность и нега италийского солнца. Всплывает в голове странное: могут ли муравьи плавать? Не отравится ли воробей, если выпьет хлорированной воды? И где у мыши нора? Чем питаются ящерицы? И чьи это купаются падчерицы? У кого что болит? Здесь натерли ногу, там купили тогу…

Мамаши с бамбинеттами плещутся в бассейне, папы лежат на шезлонгах, свесив брюха, подложив тряпье под ухо и похрапывая глухо. А какая-то тихая собака целый день из зарослей смотрит на бассейн, повизгивает от возбуждения, но в воду идти не решается. Детей зовут обедать:

– Якопо!.. Паоло!.. Николо!.. Темпо!.. Темпо!.. – (Наверное, так звали мамы когда-то со двора вертлявого Паганини, тихого Веронезе, смуглого Тинторетто…). – Якопо! Якопо! Аллегро! – зовут непоседу, а он с детьми у ограды копает преграды муравьям и гекконам, снующим в траве по вечным законам.

Когда расплачивались, хозяйка, дама с декольте, кассировав с нас (четырех пар) две тысячи евро за неделю, похвалила всех за хорошее поведение, а мне сказала:

– Браво туристо!

Еще бы не бравый!..

В чужой стране можно прожить, зная одно-единственное слово: «Спасибо». Не «дай», «сколько», «нет», «иди к черту», а «спасибо». И если что-то не нравится, не надо обсуждать это с местными – это может завести далеко, куда дальше, чем нужно. И даже если тебя обворуют – не надо идти в полицию, дороже сядет.

Завтра уезжать, а жизнь в пансионате идет своим неторопливым чередом: семейства едят арбузы и дыни, гладят белье, варят «макарони», пасты и антипасты, ругаются помаленьку, читают газеты, слушают радио. Бамбины и бамбинеллы в куче устраивают бучи. Шумят, визжат, тащат в бассейн собачонку. Обливаются и лаются. И Якопо тут. И Паоло. И Луиджи. А непоседливый Николо гоняет мяч где-то около.

Едем обратно по Швейцарии. Горы покрыты щетиной леса. С гор сыпятся речки. Водопады бьют прямо из камней.

Когда проезжали перевал Сен-Готард, кто-то рассказал, что раньше у сенбернаров на ошейниках были прикреплены фляги с ромом, чтобы найденный им в снежном завале человек мог бы согреться. Но умные собаки научились свинчивать друг у друга пробки с фляг и пить ром, а потом, пьяными, валяться и беситься в снегах, отчего начались сходы лавины. Теперь их пускают бегать только поодиночке…

И я бы не прочь побегать в одиночку по озеру Гарда, будь денег побольше и меньше преград. Но увы, закон сообщающихся сосудов неумолим: в голове густо – в карманах пусто (и наоборот: в карманах густо – в голове пусто).

После Италии ощущение такое, что человек побывал в раю, теперь сидит в чистилище и ожидает ада.

Какое счастье хотя бы на неделю избавиться от телевизора, газет, телефона, всякой дурной всячины! Как мало надо для счастья! И как много всякой дряни мешает этому! Человек изначально счастлив сам в себе, но мир приносит одни проблемы. И пусть веселые опти докажут обратное…

2007 год, Италия

Юлия Сеина

Аня и Боба

Рассказ

Родилась и живет в Москве. Окончила факультет вычислительной математики и кибернетики МГУ имени Ломоносова и Российскую экономическую школу. Училась и преподавала в ГУ ВШЭ. Печаталась в тематических журналах по маркетингу, вела авторские блоги на Admarket и портале www.slon.ru. Выпускник литературных мастерских Creative Writing School, Litband. Рассказы публиковались в альманахе «Пашня-2», а также в рамках литературно-художественного проекта «Зона перехода» (Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля, 2018).

Крошечная головка затейливо свернута набок. Тонкие, как проволока, лапки скрещены и впечатаны в почерневшее от копоти брюшко. И без того куцый хвост лишился своей длины, и вместо перьев к спинке прилипла обуглившаяся веточка травы. Тельце давно остыло, выцвело, но в этом комочке омертвелой плоти все еще угадывалась птица. То ли воробей, то ли синица.

* * *

Их клонило в сон. В иные часы становилось дурно, голова раздувалась и к вискам подкатывала горячая, баюкающая боль. Ноги-руки тяжелели, немели, а в груди словно ворочался еж.

Но чаще всего просто хотелось спать.

Ничего ведь не случится, если они немного поспят? Завтра она уедет и не увидит его до весны, точнее, до апреля. А в конце апреля (скорей бы!) они уже будут мужем и женой, официально и навсегда. Всего-то два месяца. Ерунда! Она ждала и дольше.

А сейчас – спать, спать, спать… Тело как не родное, сердце сбивается с ритма, а то и вовсе замирает, подташнивает, но это ничего. Пройдет. Аспирин на пару с корвалолом подействует, и скоро, она верит, отпустит. Поспать бы только… Сладко, мирно, чувствуя его раскаленное, упругое плечо и слыша громкое, неспокойное биение сердца.

Погружаясь в жаркий дурман, она провела ногтем по ровному, коричневому пятнышку – похожей на лепесток кислицы родинке, – чуть ниже левой ключицы. Она трогала ее и целовала много-много раз. Счастливых раз.

«Как вкусно пахнет медом…» Веки набухли, налились и наконец сомкнулись. Мир спрятался. Аня спала.

* * *

На базаре тетка со смешным кавказским акцентом так им и сказала: «Спелые, сладкие, сплошной сок, пробуй, батоно. Красавицу свою угости». Боба подмигнул дородной, черной от ультрафиолета торговке и сунул горчичную, с красной боковиной абрикосику Ане прямо в рот. Желтая жижица, взорвавшись, растеклась по подбородку. Секунда – и вязкая клякса приземлилась на загорелом треугольнике, прямо в ложбинке, прятавшей крестик. Абрикосы действительно оказались сочными и густо пахли медом. Чистый афродизиак!

Аня смутилась и счастливо засмеялась, но тут же вскинулась и замахала руками.

– Оса, Боба, оса! Ай-ай-ай! Гони ее!

Боба, хохоча, отмахнулся, крепко обнял девушку за плечи, развернул, вынул носовой платок и аккуратно вытер янтарную нежину.

Конструировал и стругал различную домашнюю утварь: полочки, этажерки, тумбочки, даже умывальники и светильники выходили у него необычными, диковинными и, как любил он повторять, «экологически честными»; помимо этого сам придумывал дизайны и собственными руками изготавливал крупную мебель, но творил долго и в малых количествах.

– Боба, ты чего? Я сама. Люди вокруг.

– Аннэ, птица моя, ты здесь, со мной, нету никаких людей. Только ты! Ты што, нэ понымаэшь? – По-русски Боба изъяснялся забавно: растягивал слова, запинался, экал, путал ударения и глотал окончания. Особенно трудно ему давался звук «эф». Аня долго хохотала, услышав, как прошлым летом, оформляя ее в гостиницу и заполняя графу «Гражданство», он громко и с придыханием произнес «русэтиш пэдэрация».

– Пэдэрация, значит? Какое, какое у меня гражданство? – передразнивала она потом.

Боба даже обиделся.

Они познакомились год назад. Бобу в то лето отрядили провожать престарелую сколькотоюродную бабку из Тбилиси, где она гостила у сына, обратно, домой, в Москву. Бабка была в годах, но резвая, добрая и при деньгах. Боба прилетел в Москву всего на пару дней, но окунулся в водоворот столичной жизни, неожиданных дней рождений, винных и, как водится у грузин, многодневных вечеринок, родственных чаепитий, где подавали, как правило, не чай, а свежесваренный терпкий кофе. Так и приглашали: «На кофий». Ежедневные встречи со знакомыми и не очень, оседлыми и командированными соотечественниками не прекращались, и загостился он, сам того не замечая, почти на месяц.

Аня в те же дни приехала из Питера навестить в больнице единственную родную тетку. С так и не обретшей собственную семью сестрой с детства очень дружна была мама, да и саму Аню родственница не раз выручала то деньгами, то связями. Анина мама, Галина Викторовна, в то лето укатила в деревню, под Кемерово, где после долгих лет платных и бесплатных объявлений нашелся наконец покупатель на огромный, всеми заброшенный, уже покосившийся и изъеденный шершнями деревенский дом. Родовое гнездо передавалось по наследству аж со времен революционного передела, но так никому в последние десятилетия и не пригодилось.

Тетка лежала в Первой Градской. Туда же волею судеб затащили и Бобу проведывать престарелого, но уважаемого в местной диаспоре ресторатора. Молодежь шла по больничному коридору сплоченно, шумно, цокая каблуками, как умеют только кавказцы. Проведали. Застолье даже не скрывали. «Врач сказал – никакого вина! Нельзя ему», – пыталась увещевать гостей жена больного, миниатюрная, робкая женщина. Куда там! Домашнее вино через час было выпито. Курево иссякло через два. Тут Боба и вызвался сгонять за сигаретами.

Высокая, тяжелая створка больничной двери больно ударила Аню по лбу, и она отскочила, уронив сумку с гостинцами на пол. Румяные яблоки разбежались по углам и запрыгали вниз по ступенькам.

– Ой, боже ж мой, я не зашиб тебя?

Тогда Аню поразили две вещи – Бобины глаза и это вот старушечье «боже ж мой». Смешно так сказал и сложил перед собой руки замочком.

Боба в общепринятом смысле на грузина похож не был. Выглядел он в свои тридцать девять совсем молодо. Высок, поджар, почти худ, но крепок в плечах, кожа бледная и совсем гладкая, без присущей кавказцам бурной растительности. На круглом лице выделялся не нос («орлиность» отсутствовала вообще), а крупные, по-женски четко очерченные губы, да еще подступающий к скулам без всякого повода румянец.

Глаза же были чрезмерно большими, пронзительными, то с задорными искорками, то с манящей поволокой, цвета юного василька, иногда переходящего в лазурь, а на закате отливали глубокой синевой.

Аня приметила, как на его руках аппетитно напряглись и заиграли мышцы, вздулись вены, когда он хватился поднимать рассыпавшиеся повсюду плоды. Как выяснилось позже, Боба с детства профессионально занимался плаванием, нахватал призов, но по спортивной стезе идти отказался, хотя с водой дружил до сих пор. В летние месяцы в Батуми подрабатывал спасателем, ходил инструктором на байдарках, рафтах и каяках по Куре, Арагви и Риони, а по выходным вел секции для детей и взрослых в одном из аквапарков Тбилиси. Но то для души и в свободное время. А для денег имел он свой хоть и малый, но вполне прибыльный бизнес. Конструировал и стругал различную домашнюю утварь: полочки, этажерки, тумбочки, даже умывальники и светильники выходили у него необычными, диковинными и, как любил он повторять, «экологически честными»; помимо этого сам придумывал дизайны и собственными руками изготавливал крупную мебель, но творил долго и в малых количествах. В общем, производил уникальный, штучный товар. Продавал он все это дорого, среди его клиентов числилось немало известных грузинских фамилий, были и правительственные чины, и бывшие воры в законе, и люди искусства, и, конечно, новоиспеченные бизнесмены. Сарафанное радио работало лучше любой рекламы, и заказы были расписаны на год вперед. Но своим временем, жизнью и работой Боба всегда распоряжался сам, за лари не гнался – мог и цену снизить, и запросто подарить, если видел, что покупатель искренне хочет, а позволить себе такую вещицу не может. Или если другу. Друзья тут, в Грузии, точно родные братья.

От новых знакомых Аня узнала, что Боба никогда женат не был и, похоже, в ближайшем будущем вступать в брак не собирался. Удивило. В ее понимании грузины женились рано и обязательно на своих, много рожали, много пили, пели, до дрожи любили детей и женщин.

Прожил Боба всю жизнь в Тбилиси, в собственном доме, вместе с престарелой мамой, родившей его поздно и трудно. Отец его, заблудший в их края строитель-каменщик, запойничал, подворовывал у матери деньги и в конце концов оставаться как в городе, так и в семье не пожелал, а так как и расписаны они с матерью не были, то решил он этот вопрос просто – ушел в никуда, когда маленькому Бобу едва исполнилось шесть. В свой первый класс за руку его вела только мама. Отца с тех пор он возненавидел, нехитрые отцовские пожитки и редкие фотографии сжег на заднем дворе вместе с сухим весенним мусором. Был отец да улетел с дымком.

К его ужасу, спустя двадцать лет папаша нежданно-негаданно вернулся. Исхудалый, прихрамывающий и больной какой-то легочной заразой. Не жить пришел, помирать. Боба к тому времени и в бога, и в черта поверил, поэтому по-тихому принял, и года не прошло, как похоронил, хоть и без слез, но достойно. Как того требовали обычаи.

В холодные месяцы к ним из Кварели приезжала бабушка, мучимая подагрой одинокая вдова. Деда давно в живых не было, еще в войну погиб. Гостила она подолгу и, видно, от скуки единственного внука неустанно кормила и баловала. Летом в гости регулярно наведывалась разведенная двоюродная тетка с великовозрастной дочерью-аутисткой. Так что рядом с мальчиком все время находились только женщины, отчего вырос он мужчиною степенным, нежным и избалованным. Бобу дозволялось многое, а мать для него всегда была божеством, другом и учителем. И не было у него человека ближе.

– Боба, сынок, пора бы тебе подругу найти да обжениться, – подбивала клинья мать, когда ему исполнилось двадцать пять.

– Не хочу. У меня жизнь только начинается.

– Бобочка, мне бы внучков понянчить, старость не за горами, не справлюсь я потом, – упрашивала она в его тридцать.

– Дэда, да успокойся ты. Не нужен мне никто.

Я только бизнес начал. Заживем теперь, крышу вон нужно починить, а скоро и баню пристроим. Будешь ты у меня как королевна мыться.

– Боба, ты послушайся меня. Тетя Машико невесту тебе нашла. Хорошую девушку, работящую, красавицу, на почте работает. Пора уж, дэ, извелась я вся. Что ж ты один век свой коротаешь? Марико приводил, а где она теперь? Нануко ходила, приличная девушка была, да ты ее прогнал, что ли… Кого тебе надо-то? – с горечью вопрошала мать, когда ему стукнуло тридцать пять.

– Ар минда, дэда[1]! Найду кого, – только и ответил сын.

– Ох, швило[2], свободным нравом ты весь пошел в отца! – с упреком, впервые за последние двадцать пять лет, вспомнила мать не состоявшегося мужа-проходимца и добавила вслед: – Смотри, чтобы наша была. Другую не приводи! Не приму! Боба только кулаки сжал.

* * *

– Гагижди?![3] – орала трубка Лашиным голосом. – Тебя мать потеряла, тетка вопит, словно ее режут, мобильный четыре дня как отключен! Ты с бабой кувыркайся, но о родных-то не забывай!

– Ну, ты… Встретимся, прибью! Какая она тебе баба? Жена моя будущая. Мы жениться решили! А телефон выключил, чтобы вы все не мешали.

Свечи на столе дрожали, и гордые птицы оживали, а их пуговичные глаза, украшенные изумрудно-голубыми пайетками, искрились и жалобно переливались. Казалось, нежные создания трепещут от холода, и Ане сразу же хотелось их обнять и согреть.

– Жениться, говоришь? А мать знает?

– Узнает. Я кольцо Ане подарил. Весной и свадьбу сыграем! Поздравить, а не ругать надо, кацо!

– Я те так поздравлю, когда увижу! У матери давление поднялось. Лежит, все твердит: «Бобочка, мой Бобочка…» Галину Викторовну переполошили. Меня жена из дома, сказала, выгонит. За ночные прогулы. К тебе приду жить, чтоб тебя!

– Ну, извини, брат. Понимаешь, у нас впервые так. Как в раю.

– Ты раем-то не прикрывайся! Мы уж думали, случилось что.

– Любовь у нас, понимаешь, любовь! А ну вас к черту! Все, отбой, генацвале!

Аня улыбалась. Мокрая после душа, она как есть, голышом, с накинутым на плечи банным полотенцем выскочила на балкон. Солнце жарило и упрямо, дольше обычного держалось в зените, словно за два предыдущих дождливых дня наверстывало упущенное. Вдали, из-за дымчатого горизонта волнообразного Кавказского хребта, выпирала гора, пушистая, покрытая с западной стороны могучим частоколом изумрудных елей. Восточной ее части видно не было, но Боба рассказывал, что там хоронилось труднодоступное ущелье с ледяным водопадом, уносящим свои неспокойные воды вглубь расщелин и выплескивающим нутро в верткую, в любое время года холодную речку. Чуть ниже ельника, на пожелтевшем склоне – пастбище, отара почему-то темно-желтых, а не белых, как она всегда думала, овец. «Грязные они, что ли».

Дом, который Боба снял в Лагодехи, оказался маленьким, но уютным. Двухэтажный коттедж легкой и бесхитростной архитектуры – первый этаж из светлого базальтового камня, второй из белого кирпича, – приютился на отшибе, совсем близко к городскому парку, плотно заросшему кривыми дубами и развесистыми голостволыми грабами. Вымытый до блеска, уложенный плиткой двор по периметру аккуратно усажен молодым кизильником, внутри – живая двухметровая изгородь из мускатного винограда, где в шелковых листьях с утра до вечера гудели пчелы и прятались неизвестные Ане красноголовые крохотные птахи. В сердце этого с любовью обустроенного патио – белоснежный тент, укрывающий лапами от назойливого горного солнца круглый, белого камня обеденный стол с толпящимися вокруг ажурными стульями цвета слоновой кости. Место – беззвучное, буколическое, медленное. Здесь хотелось задержать дыхание.

Когда солнце наконец садилось, а горные склоны брали в плен плотные малиновые тени, в низине становилось холодно, чугунные стулья моментально остывали, и Боба приносил из гостиной охапку парчовых подушек с вышитыми золотом павлинами. Свечи на столе дрожали, и гордые птицы оживали, а их пуговичные глаза, украшенные изумрудно-голубыми пайетками, искрились и жалобно переливались. Казалось, нежные создания трепещут от холода, и Ане сразу же хотелось их обнять и согреть.

Так влюбленные коротали вечера. Пили терпкое вино, закусывая сыром и не созревшим пока виноградом, слушали засыпающий, но все еще переполненный звуками лес, целовались, касались, шептали всякое. В спальню не торопились. То – другое, а в этой вечерней, уютной, домашней возне Аня чувствовала настоящую, ничем не омраченную, волнующую близость. Девушка помнила каждый вечер.

Впереди был еще один, последний…

Под махрой жарко. Солнце не щадит. Глаза слепнут от яркого света. «Это просто чудо! Все белозеленое. Самое подходящее для любви сочетание», – с нежностью подумала Аня. Прошлую ночь они почти не спали. Сердце тут же заторопилось, а в унисон ему заухала откуда-то сверху неведомая, пролетающая мимо птица. Аня улыбнулась. Глупо улыбаться самой себе, но не сдержалась.

Прошло всего четыре дня, а столько всего произошло. Как об этом сказать матери?

* * *

В первый раз они приехали в Грузию втроем – Аня с Галиной Викторовной и Анина близкая подружка, Нинка, которую позвала для отвода глаз, «чтобы мать не скучала и ничего не заподозрила», о чем Аня честно призналась Нине накануне. Та была поездке рада, но Аню отругала.

– Ты что? Не понимаешь, с кем связалась? Наши козлы еще те (козлами она называла всех мужиков без исключения), а те так вообще… Это же южный народ! Ни одной юбки не пропустят. У них каждое лето новая жена. И потом – ему вот-вот стукнет сорок, а это у них, сама знаешь, как переходный возраст, пубертат. Не терпится – ищи мужа тут, на родине.

– Какого мужа, Нин? – чуть не плакала Аня. – Рано об этом. И потом – Боба другой, он добрый, хороший, заботливый.

– Другой, как же! Нашел дуру питерскую. Ну ладно.

Даже если другой, а дальше-то что?

– А что дальше?

Аня о «дальше» вообще не думала. Если бы ей прежде кто-нибудь из подруг рассказал подобную историю и пришел за советом, она отреагировала бы точно так же. Возмутилась. Пустилась бы в пространное, отрезвляющее морализаторство, «включила» бы на полную здравость и логику, приплела бы сюда избитые киношные и книжные сюжеты. И тоже посоветовала бы сначала думать, а потом действовать. Как же по-другому? Бабам о таком думать надо сразу. Но то другие, а то она. Даже не так. Другие и какие-то там чужие грузины, а то – она и знакомый, родной Боба. Их чувства, их реальность. Разрешенное счастье – самое беспечное.

С другой стороны, думать все равно придется. Можно сколько угодно верить в любовь и даже вопреки всему не ошибиться в ней, но когда дойдет до дела, как матери сказать? Аня знала, что та ни за что на грузина не согласится. Да если только узнает, для чего Аня в Грузию мотается, сразу с катушек слетит.

Годы не шли, бежали, а Галина Викторовна так и не смирилась с тем, что стало с ее братом и подругой. Не перебродила ненависть, не ушла грусть, не притупилась боль. Аня видела это. По тому, как стекленели и мутнели материны глаза, когда впивались в фотографии так и не повзрослевшего брата, по тому, как дрожал голос, когда она в очередной раз по телефону успокаивала подругу или посреди ночи неслась к ней на такси, отмахивая километры по окружной (мосты-то разведены), или готовила пирожки с бульонами для вновь обретенной больницей имени Скворцова-Степанова пациентки. Аня знала – мать эти истории в себе годами носит, вымучивает.

Даже если остынет, поймет, примет, даст добро, то как ей самой на такой шаг решиться? Как в той, чужой стране жить? Взять и уехать? Семью оставить, работу, друзей? А если наоборот, Боба сюда? Аня была уверена, любимый просто так на переезд не согласится. У этих народов сердце к историческому дому гвоздями приколочено. Да и мать не оставит. Любящий сын.

– Нин, ну что ты взъелась? Просто помоги мне, а?

– Ладно уж, но я тебя предупредила, – сдалась наконец подружка.

Еще с неделю Аня уговаривала мать – та ехать в Грузию не хотела. Аня старалась как могла, но действовала осторожно, боясь показаться чересчур заинтересованной. Умело завлекала древностью, дивной природой, богатой историей, паломническими местами, конечно, ничего не упоминая о Бобе. Про влюбленность свою она маме рассказать так запросто не могла. Решила промолчать. Да пока и говорить, по большому счету, было нечего.

История нелюбви Галины Викторовны к «лицам кавказской национальности» имела два начала, но один конец. И именно грузин она на дух не переносила. Десять лет прошло, как под обстрелом в Цхинвали, от руки «обезумевшего грузинского пехотинца» (так было написано в рапорте) погиб ее младший брат, бывший в составе той самой тактической, наступательной группы Пятьдесят восьмой армии. Сострадательные однополчане рассказывали, как грузинский солдат что-то кричал Антону, то по-грузински, то русским матом, а потом выстрелил в упор. Пуля прошла навылет, не задев сердце, но Антошу не спасли. Врачи так и сказали: «Не успели, потеряли по пути, скончался от потери крови». Потеря от потери… О горячей точке в семье узнали постфактум, когда свояченицу вызвали опознавать серое и помятое с одного боку тело. Видно, как уложили второпях, так и везли. Антона похоронили с почестями, но злость и горечь в семье остались.

А двумя десятками лет раньше ближайшая подруга Галины Викторовны «попалась в руки» заезжему «гастролеру», приняла его, прижила, прикормила, родила дочь и сына, и только потом узнала, что у гражданского мужа в Кутаиси проживают и здравствуют законная жена и трое детей, последнему из которых было столько же лет, сколько и ее маленькому Димке. Супруга любвеобильного Гоги, грудастая, квадратная, с махровой бородавкой на переносице, укомплектованная с ног до головы золотыми побрякушками, лично прибыла в Питер и пригрозила расправой «подлой полюбовнице». Угрозы были нешуточными – вместе с ней в квартиру ввалилось человек десять чернявых молодцев той же национальности и отнюдь не мирного настроя. Подруге недвусмысленно дали понять, что случится с ней и ее «выродками», попытайся она покачать права. Как оказалось, там, на родине у отца Гоги, была довольно серьезная бойцовая репутация. Псевдосвекр приблудных жен не жалел.

Перепуганная до смерти, ничего не понимающая женщина, заперев детей в кладовке и наказав молчать, чтобы ни случилось, тут же открестилась и отказалась от всего, включая самого Гогу. «Пока поверим на слово, но помни, сука, за тобой следят. И чтоб ментуре ни гугу!» Вечером подругу хватил удар. Отправив перекошенную, еле откачанную женщину на скорой, Галина Викторовна по-быстрому собрала вещи дрожащих, молчаливых детей и увезла к себе, на попечение Ани, в то время еще школьницы, а сама круглыми сутками дежурила в больнице. Подругу спустя месяц выписали, но у той с тех пор начались проблемы с головой – случались, хотя и редко, помрачения, а чаще – приступы неконтролируемого страха. Детям тоже досталось – девочка выросла заикой, а мальчик до отроческих лет ночами ходил под себя.

* * *

Галина Викторовна в конце концов сдалась, на поездку согласилась, да и то уступила не дочери, Нинке. Та расстаралась, привозила альбомы, накупила путеводителей, засадила смотреть «Мимино», «Хануму», вздыхала над грустными персонажами Иоселиани. Короче, живописала, раскрашивала и вовсю эксплуатировала присущее Аниной матери чувство прекрасного. Однако чем ближе был отъезд, тем мрачнее Галина Викторовна становилась.

Бобе Аня написала еще из Питера, и он обещал организовать для них экскурсионную программу. В тот первый раз у них ничего толком не получилось. Ни любви, ни расставания.

Галина Викторовна все дорогу была серьезна и неразговорчива, да и Нинка особенной ласковостью к сопровождающим их гидам не отличалась. Боба вел себя отстраненно, в праздные разговоры не вступал, к Ане близко не подходил, даже взгляды ее не ловил, то ли почувствовал молчаливое отторжение со стороны матери, то ли девушка ему за месяцы разлуки разонравилась. От этой мысли Ане становилось не по себе, и даже в такую жару знобило. Как говорится, ожидание и неизвестность – самые изощренные ментальные убийцы.

Им удалось остаться наедине только однажды, за пару дней до отлета в Питер. В то утро Нинка уговорила Галину Викторовну сходить с ней по-быстрому на рынок за молоком и пахучим имеретинским сыром (Аня еще принимала душ и была к вылазке не готова). Боба и Лаша должны были заехать за ними на арендованную квартиру только через час, так что Галина Викторовна особенно не волновалась.

Но он появился раньше. В дверях стоял смущающийся Боба и протягивал Ане пакет.

– Доброе вам. Вот. Купили по дороге. Тут фрукты, мацун и свежий хлеб. К завтраку, – пробормотал он, медленно покрываясь краской.

– Спасибо. Мама с Ниной как раз пошли на рынок. Проходи.

– Ты одна?

– Ну да. Я же говорю. Пройдешь?

– Наверно, не стоит.

Но он вошел. Эти полчаса решили для Ани все. Все время, пока Боба пил наскоро намешанный, переслащенный кофе, он, не отрываясь, смотрел на нее своими огромными глазами. Точно старался запомнить каждую мельчайшую частичку ее лица. В этом полном отчаяния взгляде Аня увидела то, что волновало ее с самого приезда сюда. Он ее ждал.

Они почти не говорили. Несколько слов о погоде («Дождя сегодня, скорее всего, не будет, но зонты надо бы взять». – «А у нас дождевики с собой»), о сегодняшнем маршруте («До Вардзии ехать долго, но мы с остановками, вы не устанете, не беспокойтесь». – «Мы – женщины выносливые»), о местном рынке («Там можно пропасть на целый день, как в музее». – «Мама очень пунктуальна, скоро уже вернутся»).

И только когда она отвернулась помыть и вытереть чашки, Боба наконец еле слышно выдохнул: «Ты такая красивая, Аня. Я так ждал тебя. Я так рад». Аня улыбнулась и так же тихо ответила: «Я приеду еще. Обязательно приеду. И я… тоже ждала».

Первое совместное путешествие закончилось слишком быстро. Им повезло побыть наедине еще пару раз. Эти минуты (один раз даже полчаса) они все больше молчали, жадно смотрели друг на друга, наслаждаясь и фантазируя. Их окутывала вовсе не обычная, безудержная, плотская страсть. Оба, словно послушные старшеклассники, которым родители запретили держаться за руки, а они еще и не умели ничего большего, переживали минуты душевного единения и необъяснимого, распирающего счастья.

И он, и она понимали, что всем вокруг них будет больно. Как ни крути, как ни готовься. С одной стороны, схороненная, тихая ненависть к «развратному» народу-воителю, с другой – настойчивое, почти маниакальное желание женить, но на своей, исконной, исторически предназначенной женщине.

И он, и она понимали, что всем вокруг них будет больно. Как ни крути, как ни готовься. С одной стороны, схороненная, тихая ненависть к «развратному» народу-воителю, с другой – настойчивое, почти маниакальное желание женить, но на своей, исконной, исторически предназначенной женщине. «Чужую кровь не приводи. Или своя, или никакая», – настаивала на своем Бобина мать, зная, что в своих летних похождениях сын много и тесно общается с туристами женского пола.

– И что тебе твой исконный дал, кроме слез? – однажды зло ужалил Боба.

– Тебя, дэ! Спасибо Пресвятой Богородице, – спокойно ответствовала мать.

К концу поездки в своих молчаливых диалогах и Аня, и Боба уже дали обеты. Запретный плод зрел и наливался сладостью. Все чаще она облизывала губы, скользя по полукружью едва оголяющей его шею футболки, а он покрывался испариной, когда она наклонялась, чтобы завязать болтающиеся шнурки кроссовок. Случалось, Галина Викторовна останавливала взгляд на своей юной, безо всякой причины счастливо и горделиво улыбающейся дочери. Эта улыбка отчего-то тревожила ее. Однажды она перехватила взгляд Бобы. Боже милостивый, да они!..

Раздувать скандал Галина Викторовна не стала. Полторы тысячи километров – это вам не шутки. Такое расстояние убивает не только плотские желания, но и, в конце концов, самые крепкие чувства. Поживем – увидим. Галина Викторовна про себя решила только одно – в Грузию они больше ни ногой.

В аэропорту, прощаясь с Бобой и Лашей, Аня едва держалась. Они все по очереди легко, по-дружески обнялись.

«Я приеду, как только смогу и буду писать, звонить, только отвечай, не пропадай, слышишь?» – прошептал Боба.

«Я сама к тебе приеду. Скоро. Одна. Чего бы мне это ни стоило», – Аня чуть коснулась губами его мягкой, ягодно пахнувшей мочки.

– Анька, пошли, опоздаем. Спасибо всем за компанию! Отличное вышло путешествие! – громко разрядила обстановку Нинка и потянула подругу за руку, подловив сверлящий и недобрый взгляд нетерпеливо топтавшейся в стороне Галины Викторовны.

– Будем рады видеть вас снова, калбатоно Галина, и вы, Ання и Ниння, приезжайте еще! – уважительно поклонился галантный Лаша. Девушек по именам он звал мягко и как бы нараспев, удваивая и смакуя согласную.

Уже стоя наверху эскалатора, Аня обернулась и, сама от себя не ожидая, прошептала заветное признание, глядя на уменьшающуюся, машущую ей снизу фигурку Бобы. Понял ли? Он прищурился, кивнул и приложил руку к сердцу. Теперь она точно знала, что влюблена, что это взаимно, серьезно и навсегда.

* * *

Был и второй раз. Осенью. Анне удалось выбраться в Грузию одной. Для Галины Викторовны заблаговременно была куплена путевка в санаторий на берегу Финского залива. Все то время мать ни разу не вспомнила ненавистную страну, будто и не было этого отпуска. У Ани однажды по неосторожности вырвалось что-то нежно-томное о голубоглазом гиде, но Галина Викторовна так зыркнула на дочь, что Аня слова проглотила и тут же перевела разговор на сравнение галечных пляжей Турции и Грузии. Разумеется, не в пользу последних.

Октябрь, обычно бархатный и богатый на цвета, в том году выдался мокрым и унылым. С гор спускались пенистые тучи и подолгу висели над городом, то разряжаясь быстрыми ливнями, то высыпая на окрестности ворох мелкой косой крупки. Боба в арендованном домике в Бакуриани с самого утра на полную включал отопление, а вечерами не жалел дров, раскочегаривая камин так, что гостиная превращалась в сауну. Аня, привыкшая к питерским сквознякам, открытым окнам и голой шее, от такой жары млела и раздевалась прямо до нижнего белья. Слава богу, в спальне батарея была сломана, а камин отсутствовал, иначе выдержать любовный марафон она бы просто не смогла. Но там и Боба не мерз, натягивая одеяло только под утро.

– Если не остановишься, мы подкоптимся, как баран на вертеле, – шутила Аня, – или сгорим живьем, – добавляла она уже серьезно.

– Телу должно быть тепло. Тогда и душе будет хорошо, – уверенно и спокойно отвечал Боба.

Курорт словно вымер, но это было влюбленным только на руку. Неспешные прогулки, вылазки в горы, купание в теплых источниках, долгие, но милые и курьезные объяснения (Боба путал русские слова и смешно коверкал окончания), совместно приготовленное, но все время подгоравшее жаркое, обязательная вечерняя бутылка домашнего, легкого, как сидр, но пьяного вина… Все это будоражило, наполняло дни смыслом. Разлука представлялась чем-то незначительным, далеким. Любилось легко и в радость. Если бы не мысли о совместном будущем и непримиримых родственниках.

Однажды мчащийся на всех порах поезд разговора все-таки завернул в тупик.

– У матери больное сердце. Как ей о таком сказать? – Боба выпустил Анину руку и потер висок. «Если он сомневается, то что же делать мне?

Мама вообще ничего слушать не станет», – Аня вся сжалась. В комнате плавился воздух, а ее словно зимой в прорубь окунули. Помолчали. Обсуждать не хотелось. Камин потрескивал, на кухне громко, спасительно засвистел чайник.

– Не могу я без тебя. А ты без меня. Значит, будем бороться! – подытожил Боба, бодро подмигнул и стащил Аню с дивана на пол. – Вах-вах-вах! Ну и красавица ты! Иди сюда. Душа требует праздника!

Последнее слово резануло. В прошлый приезд Аня мимоходом познакомилась с переселенкой, землячкой из Питера, миловидной блондинкой, с пышным бюстом, накладными ресницами и детским лицом. Девушки разговорились. Аня рассказала про Питер и Москву, новая знакомая – свою историю невозвращении.

– Ты правда все бросила и переехала сюда? И нисколечко не жалеешь?

– Ага. Бросила всех и вся, и родителей, и квартиру, и работу, и жениха. И вот ни столечко не жалею.

– Ух ты! И как? Все устроилось?

– А то! Приехала, выгодно вложила деньги, купила квартиру, а работу я себе везде найду.

– Счастлива? А замуж почему не вышла? Красивая, молодая, богатая! С руками и ногами оторвут.

– С этим тут трудно.

Аня замешкалась, так хотелось ей рассказать про Бобу, поделиться, посоветоваться. Но решила пока быть осторожной.

– Почему трудно? Мужчину найти трудно?

– Мужчину? Ха! Этого добра здесь пруд пруди. И любовь они могут подарить феерическую. Но все тутошние, как я их называю, – мужчины-праздники.

– Это как? Почему праздники?

– А так. Мужчина-праздник тебе такой прием устроит – на седьмое небо поднимет. Весь отведенный срок вокруг тебя танцевать будет, цветы дарить, в рестораны водить, на машине катать. Комплименты – рекой, секс – как в кино. Вот голову девчатам и сносит. Много я их перевидала. Любовью повязанных. Весь отпуск светятся и горят, а в конце – лопается мыльный пузырь, таблетки пьют, рыдают на чемоданах. Особо «умные» – те остаются. И начинается игра в кошки-мышки, пока деньги не закончатся. Этот женат оказался, тот обычным слесарем работает, а представился чуть ли не мэром, другой обещал взять замуж, только она десятая в очереди. Вранье на вранье. Меня этим не проведешь. Мне человек нужен надежный.

– А таких грузин не бывает?

– Почему не бывает? Бывает, но таких единицы, штучный товар.

Аня растерялась даже. «Мужчина-праздник, господи упаси! Но мой Боба не такой, и он не штучный, он – единственный во всем свете, моя первая и последняя любовь».

* * *

Зима в Тбилиси разная. В наступившем году январь выдался влажным и теплым. Новогодняя ночь была прозрачной, лунной, в меру звездной и сухой, но уже к вечеру первого дня нового года все поменялось – зарядил мелкий, колючий дождь, и несколько дней погода топталась на месте. Днем – плюс восемь, безветренно, серо. Утром в нижний город заползал туман, к обеду начинало накрапывать, к вечеру шлепало изо всех сил. Морось изматывала. Ландшафт в эти дни глаз совсем не радовал-бездвижен, уныл. В безлюдном центре в сумеречных лужах отражалась скромная по нынешним временам иллюминация, а на окраинах, как обычно после семи вечера окунавшихся в полный мрак, даже в новогодние эти вечера разливалась баюкающая тишина и дремота.

На тросах замершей канатной дороги стайками собирались голуби, сойки и воробьи. Тоже мокрые, нахохлившиеся и безголосые. Казалось, природа застыла, притаилась, но птичье царство клювом чуяло – ветер скоро переменится и в город придет настоящая зима.

Город намок, нахохлился и притих. В бесснежном нынче ботаническом саду молча плакали серебристые лиственницы, покачивались почерневшие от влаги зубья-кипарисы да неустанно горланило голодное воронье. На тросах замершей канатной дороги стайками собирались голуби, сойки и воробьи. Тоже мокрые, нахохлившиеся и безголосые. Казалось, природа застыла, притаилась, но птичье царство клювом чуяло – ветер скоро переменится и в город придет настоящая зима.

Веточки собирались трудно. Пришлось-таки подстраивать гнездо. Там уже был кое-какой настил, не свежий, мерклый – жухлые палочки с прошлого года, жесткие и редкие, – для нового выводка не хватило бы. Она таскала их понемногу. Одну, две за раз. Больше не получалось. Узко. Темно. Протискивалась с трудом, шелестела, задевая коготками и крыльями внутреннюю обшивку. Укладывала аккуратно, в шахматном порядке, чтобы притушить свет, но не перекрыть тепло, слабо идущее снизу. Тепло ведь – главное в их гнездовье.

Птенцов она ждала скоро, два крапленых яичка уже наготове, следующие – на подходе. Пришла пора насиживать, покрывать. Трепыхалась уже плоть и страшно мучила жажда. Приноровилась наконец. Успокоилась. Обмякла. С пуза шел жар. Терпкий, колющий и надоедливый.

* * *

Каникулы проходили спокойно, без огонька, без обычного принятого у грузинского народа веселья. Тбилиси ложился рано, в домах пили и закусывали, но без прежнего уличного размаха и звенящего на все лады всеобщего застолья. Расходы на коммуналку с января опять выросли, цены на топливо поползли туда же, вверх. Который уже год. В семьях по-прежнему подавали пряное сациви, толстые душистые хачапури, ароматные надуги в листовом сулугуни с зернышками граната и мягкие, пахнущие пережаренными семечками гозинаки. Но гостей звали все реже, да и обходились одним-двумя днями. Звонили, поздравляли, но за порог, тем более далеко, не выезжали. Конечно, так было не у всех. Но у Бобы, Лаши и Весо было именно так. Друзья свиделись второго января и разлетелись кто куда, по своим делам. Весо и Лаша остались в городе, а друга из виду потеряли. У кого в праздники забот не хватает? Семья, полная, неполная, остатняя – все одно внимания требует.

Аня прилетела третьего января, накануне громко и дерзко поругавшись с матерью. Галина Викторовна не хотела верить, отпускать, буйствовала, словно чувствовала что. Докатилась до «ты мне больше не дочь» и «можешь домой не возвращаться». Как же она потом себя корила, жить не хотелось. Аня проревела всю ночь, а на рассвете тихо уехала, оставив на кухонном столе записку с ничего не выражающим словом «Прости».

В Тбилиси Аня прилетела поздним вечером, а днем того же дня Бобина мать уехала к тетке, даже не подозревая о приезде девушки. После долго гадали. Отчего Бобе понадобилось скрытничать? Почему промолчал? Что он хотел утаить, если нынешней весной, всего-то два месяца спустя, намечалась самая настоящая, взаправдашняя свадьба? Первым делом он должен был поговорить с матерью, выдюжить этот разговор, устоять, упросить. Но он отчего-то не стал. Только близких друзей предупредил, да и то, чтобы в этот раз никто не настырничал и не названивал понапрасну.

Встретив Аню в аэропорту, Боба сразу же повез ее к себе. До этого она в его доме была один раз, заезжала вместе с туристами оставить снаряжение, но в тот день ждала со всеми на переднем дворе, внутрь не заходила. В прошлые наезды встречались они в чужих домах, которые загодя втайне от матери снимал Боба. Аня все понимала: боялся он материного слова и бежал от материнских же слез. Так же, как и она.

– Почему сейчас к тебе?

– Мать уехала. Неделю у тетки поживет.

– Не хорошо это как-то, Боба. Ты не сказал ей про меня?

– Аннэ, – так однажды Лаша назвал ее, и имя прижилось, – не бери в голову. Ты не думай, она у меня хорошая, добрая. Только уставшая от жизни. Сердечница. Еще увидитесь, а может, попрошу ее пораньше вернуться. Поговорим все вместе. А ты? Ты своей сказала?

– Поругалась я с ней. Очень нехорошо поругалась. Заладила одно: «Только через мой труп, подожди, пока я помру, ты мне не дочь». Ну вот что это такое? Я все понимаю. Брат, подруга… жаль их, конечно! Но когда это было-то и ты тут при чем?

– Не спеши, Аннэ. Такое горе так просто из сердца не уходит. У нас вообще за такое, например, в Хевсурети кровную месть устраивали. Помнишь, я рассказывал? Не торопи ее. Я на коленях просить буду. Приеду в феврале и буду просить, пока не согласится. Но заявление сейчас подадим. А свадьбу в Сигнахи устроим. В апреле. Эх, Аннэ… Мы с тобой как Ромео и Джульетта, только постарше и повлюбленнее. И конец у нас будет другим, счастливым!

Боба ласково потрепал ее челку: «Пойду баню запущу. Давай-ка побыстрее смоем всю нашу печаль. Душа требует… любви!»

Аня тогда подумала, что нет женщины счастливее ее.

* * *

Что-то случилось. Было не просто тепло, нестерпимо жарко. Жар шел снизу, стенки оцинкованной трубы накалились, коснуться невозможно, не то что взлететь.

Она почувствовала неладное слишком поздно. Повеяло жженым сеном, весенним полуденным солнцем, подпаленной травой и чем-то новым, неопознанным, напоминающим лето и первоцвет. Точно солнце пригрело сверх меры и растопило цветочные поляны. «Не сейчас, еще не время», – подумала птаха, но ее жизнь была столь хрупка, а ветродуй столь хлесток, что ударило тепло наотмашь по ее птичьим мозгам и заворожило ее всего на какие-то доли секунды. Жар и сладость подобрались тут же, забили ноздри, и показалось ей, что парит она в летнем, безудержном небе, спешит, несет добычу. Наверху – ни облачка, солнышко стоит высоко, греет на полную, а внизу проносятся поля, просеки, орешник, лощины, полные всякой живности. Упрятанное, недоступное кошкам, вороновым и куницам гнездо, там, за речкой, в зеленой дубраве, совсем уж близко, и слышатся ей писклявые голоса еще не оперившихся деток: «Фьюи-фьюи-фьюить!» Клювики открыты, глазки слеплены, бледные косточки просвечивают сквозь голубоватую кожицу. И червяк – жирный, длинный, весь в перепонках, извивается у нее в клюве. Предчувствует скорую гибель. Кабы только на всех хватило… Сыто, тепло, птенцы растут, крепнут и вскорости покинут этот микро-мамкин-мир. Забудут. Память у пернатых короткая. Такое вот птичье счастье…

* * *

Звонок раздался за полночь. Лаша вскочил с кровати, больно двинув локтем в бок сопящую рядом жену. Та сквозь сон выругалась и снова отключилась.

– Лашенька, милый, прости, родной. Приезжай к нам. Неладно тут. Дверь заперта изнутри. Открыть сама не могу. Что-то не так. Свет везде горит, и в комнатах, и в бане. Либо кто-то пробрался, либо Боба крепко спит. Но свет-то горит… Да и чуткий он во сне. Беда, Лаша, ой, беда!

– Звонили ему?

– А как же. Как с поезда сошла, там же и набрала. Уже раз двадцать. Гудки идут, а не отвечает. Боязно мне…

– Что ж вы раньше-то мне не позвонили? Где вы теперь?

– Ждала, ждала ведь. Тут, подле двери, во дворе сижу. Вдруг Бобочка выйдет или ответит. Что ж я всех будить буду? Но вот пришлось… Прости уж старуху.

– Ждите. Выезжаю.

Лаша с минуту прикидывал, что делать дальше – будить Весо сейчас или пока что справиться собственными силами. Уже сидя в машине, включив обогрев на полную и несясь по пустынным улицам, не обращая внимания на светофоры, вспомнил события последних дней и все, что знал от Бобы. Он должен быть с Аней, у него дома, телефон отключают оба, на связь выходят в одно и то же время – около одиннадцати вечера. Последние дни оба жаловались на головную боль. Боба еще сказал, что надо бы в аптеку сгонять. Но что ж, бывает. От вина, любви и добровольного затворничества. Мать они не ждали. Или ждали? Может, поэтому съехали куда? Тогда свет зачем оставили? Знать бы, что в голове у этого безумца. Совсем умом повредился. Что еще? Сегодня, то есть уже вчера, так и не созвонились. Не до того было. Сейчас телефоны у обоих включены, звонки есть, но трубку не берут. Не слышат? Заняты, понятное дело. Хотя что ж тут понятного?

– Весо, друг, прости, что разбудил. Дело – дрянь. К Бобу срочно надо. То ли воры, то ли что другое. Мать его только что звонила. Вернулась из деревни, свет горит, а никто не открывает. Сидит, кукует там. Приезжай, помощь нужна. Инструмент захвати, а то у меня все у свата осталось.

Приехали они почти одновременно, с разницей в пару минут. Мать Бобы сидела на приступочке около входа. Маленький, почти незаметный в ночном сумраке комок. Дышит тяжело, всхлипывает.

– Ну-ну, что вы, не надо. – Лаша легонько похлопал по ее детскому подрагивающему плечу. – Сейчас разберемся. Свет не выключил, дурак. Или выпил лишнего. Дрыхнет, поди, – и уже в сторону, сам себе: «Точно прибью!»

– Понимаешь, Дашенька, я звонила, звонила. И вчера, и сегодня. Не отвечает. Вторые сутки молчит. Если б выпил… господи прости, то и ладно бы. Знать бы только… Матери ведь молчит, ирод. Всегда отвечал, а тут молчит.

– Разберемся. Погодите здесь. Весо отмычки привез. Мы быстро. Только потом не журить, чур. Замки починим, но только уже завтра. Ждите тут, я позову.

Бедная женщина только кивнула и снова сжалась в клубок.

Лаша старался говорить громко и бодро, но внутри копошилось, ежилось что-то едкое, страшное. Свербило, тискало, душило. Мать пускать внутрь пока нельзя. Она об Ане не знала, значит, к каким-то вещам может быть не готова. Не дай бог чего увидит. Затянул Боба со знакомством. Ой, затянул.

Дверь не поддавалась. Свет струился из щелей, внутри – тишина, слабо, но пахло чем-то сладким и въедливым, щекотало ноздри. Похоже на аммиак.

Через полчаса стало ясно, что железную преграду им не одолеть. Хоть это сделал на славу. Надо спасателям звонить. И так уже всех вокруг перебудили.

Сбоку в темноте юркнула тень. Лаша даже ойкнул от неожиданности, сглотнул, – прямо перед ними, из ниоткуда возник пацан. Соседский сынок, двенадцати лет, но махонький, на дошкольника похож.

К вещей досаде отца – не вырастет никак, щуплый, тощий, тонкокостный. «Недокормыш».

– Я могу в окно пролезть. Вон в то, на чердаке.

Только подсобите мне. Изнутри дверь и открою. Там же щеколда крепкая и дверь вон железная.

– Ты откуда тут? Почему не спишь?

– Так гремите ведь. Я из окна все видел. Батяня велел разузнать. Могу помочь. Однажды уже подсобил. Боба не рассказывал, нет?

Мужчины переглянулись, надо ли, но нехотя, все же сцепили руки в ступеньку.

Мальчишка справился за считаные минуты. Минуты, которые еще давали надежду. Но и она быстро сошла на нет, как только дверь в предбанник с грохотом распахнулась. Пропажа нашлась – на полу в душевой друг на друге крест-накрест лежали Аня и Боба, голые, бледно-голубые, в испарине, уже бездыханные.

Лаша даже сквозь наброшенное на голову, обмотанное кругом мокрое полотенце почувствовал, как задыхается. Сердце усиленно перекачивало кровь и отзывалось в кончиках пальцев.

Окна! Надо распахнуть все окна!

«Весо, гаси обогреватель! Скорее!»

Весо, прикрывая нос и рот шарфом, застыл на месте. Лаша чертыхнулся, двинул другу под ребра, стараясь не смотреть вниз, перешагнул через тела и кинулся к законопаченному на зиму крошечному окну, упирающемуся в стену кирпичной пристройки на заднем дворе. Не вышло. Скользкий шпингалет, как назло, намертво прилип к раме. Лаша обмотал кулак лежащей тут же мочалкой, подтянулся и что есть силы ударил. Глухо раздался звон упавшего на бетон стекла, и следом взметнулся испуганный крик Бобиной матери. Зато Весо очухался.

Только спустя минуту, когда внутрь вихрем ворвался морозный воздух и можно было вздохнуть, друзья посмотрели друг на друга. Отразились, как в зеркале. В другое время посмеялись бы. Два шахида. Бледные полоски лбов, мутные, вопрошающие глаза. Слезы то ли от гари, то ли от горя.

«Что делать-то?»

«Скорую вызвать. И полицию».

«Они?..»

«Да. Уже все…»

Аня лежала на спине, руки вдоль тела, лицом вверх, сомкнув веки, будто спала. Боба – сверху, голова повернута набок, но глаза приоткрыты, одной рукой обнимает девушку за шею, другая упирается в коленку. Точно прикрыть ее хочет. На лицах – умиротворенное блаженство. Казалось, оба улыбаются. Хотя нет, лицо Бобы было все-таки другим – в нем читались беспокойство и какое-то детское удивление.

Он и не заметил, как с рассеченной ладони на белый кафель капает кровь. Боли он не чувствовал. Хотелось бы, чтобы все это оказалось сном. Все вокруг походило на немыслимую постановку, все представлялось не настоящим, словно развороченные декорации в дурной пьесе.

Весо уже гремел рамами в соседней комнате, а Лаша все никак не мог пошевелиться. Принятое вечером вино с курицей просились наружу. Смотреть вниз было страшно. Даже не страшно, а неловко, неуютно, стыдно. Конечно, он не раз видел друга голым, переодевались, парились, даже, помнится, сравнивали ширину плеч, красоту икроножных мышц. Как юнцы, считали кубики на животах. Да и Аню все они видели в купальнике на море: одобрительный присвист, свирепый взгляд Бобы. Но сейчас, здесь, эта неживая нагота шокировала, заставляла отводить взгляд и краснеть. Словно подростком подсмотрел за родителями в замочную скважину. Черт! Что за мысли!

Лаша схватил с вешалки халат и аккуратно, отводя взгляд, накрыл слепленные тела.

Он и не заметил, как с рассеченной ладони на белый кафель капает кровь. Боли он не чувствовал. Хотелось бы, чтобы все это оказалось сном. Все вокруг походило на немыслимую постановку, все представлялось не настоящим, словно развороченные декорации в дурной пьесе. Казалось, Аня и Боба только что были вместе, шутили, смеялись, согревали друг друга. И вот лежат: безмолвно, бесстыдно обнаженные, неразделимые грешники, налюбившиеся, возрадовавшиеся перед тем, как их изгнали из рая. Лежат, прости господи, будто вылеплены из воска, в недвусмысленной, не характерной для упокоения позе. Мертвы? И все равно благословенны в своем единении. Как дети. Как тайные любовники. Как одухотворенный лик Ацкурской Божией Матери. Жизнь уже выветрилась, а они выглядят все одно – счастье в высшей своей ипостаси.

Так размышлял Лаша, отодвигая задвижку входной двери, освобождаясь одной рукой от полотенца, другой набирая нужный номер. Сбитый, колючий воздух медленно выползал на улицу. Мать! Нельзя ей сюда! Весо, уведи ее! Не сюда, не в дом, в мою машину посади. Очнись, кацо, не до слез сейчас, потом погорюем.

* * *

Аню и Бобу вернули домой через два дня, положили рядом, в большой зале. Оплакивать, прощаться, готовиться. На стульях возле детей тенями сидят постаревшие, пригвожденные общим горем матери. Сидят молча, смотрят себе под ноги, теребят платки, промокают слезы. Аню Галина Викторовна увезет домой. Самолетом, завтра. Разлучат их с Бобой.

Свечи по углам мечутся на ветру. Сквозит. Форточки нараспашку. Оклады икон перемигиваются в углу. Матерь Божья, как всегда, смиренна. Святая Варвара, хоть и в печали, глядит строго, укоризненно. Третий лик, блаженный Георгий, полон света, горюет, утешает: «Ныне отпущаеши…» За стеной попеременно верещат Бобины родственницы, на кухне гремит посудой заплаканная Нинка. За окном стонет переметнувшийся с моря северный ветер. Еще вчера выпал снег, уже и сугробы намело.

Лаша и Весо молча курят на крыльце.

Рок? Судьба? Наказание? Или провидение? Тело друга, накрывшее любимую, без пяти минут жену, все еще стоит перед глазами. И будет сниться им до самого конца.

* * *

Баня затоплена блеклым, мутноватым светом. Запах вытопленного ароматного воска, терпкого винограда и ядреных орешков. Предбанник с резным диванчиком ручной, Бобиной работы, на котором внавалку валяются футболки, джинсы, носки. Тут же девичье, скинутое наспех или сдернутое в порыве страсти белье. Отсыревшее, потерявшее цвет, – дорогие кружева. Только что они любили друг друга: там, где лежат отключенные, безответные телефоны; там, где стоят недопитые бокалы с побродившим, тронутым золотистой пленкой вином, там, где, скукожились, высохли и запотели фрукты, растекся на серебристой фольге шоколад; там, где теперь навсегда поселился запах смерти. Кадмова победа.

Боба только что вымылся, Аня пошла следом. Выпорхнул пар. Громыхнула дверь. Заскрежетала, зажурчала вода.

Девушка зовет на помощь. Она – в ловушке. Горло полыхает, руки трясутся. Пытается дотянуться до замка. Сделать шаг. Закричать. Звуки извлекаются все труднее. Зовет она слабо: Боба еле уловил, все думал, поет (радио и сейчас наигрывает что-то нежное, томное, акустическое). Он сразу и не понял, так громко хлестала вода и воздух был полон дури. А когда понял, рванулся к ней. Дверь заперта. Заперта! Она все еще скромничала, когда принимала душ. Дурочка! Боба пытается открыть, вскрыть, взломать. Под рукой ничего. Бежать за инструментом нет времени и, главное, сил. Ложкой. Самой обычной столовой ложкой. Не выходит. Не вышло! Неуместный здесь столовый прибор, ложка, скрюченная, порченая, лежит тут же. Рядом со вздыбленной, похолодевшей его ладонью.

Дверь упрямится. Упрямится и Боба. Он вышибает ее плечом (патологоанатом подробно описал тот кровоподтек). Полотенце соскальзывает на пол. Опоздал. В неподвижном тумане, на плиточном, заиндевелом полу лежит Аня, уже не движимая, расхлестанная, красная от натуги, потная и такая легкая. Глаза прикрыты. Едва дышит. Без сознания. Он зовет ее, но кроме первой гласной у него ничего не выходит. Дурь обволакивает, давит на грудь, сжимает ошейником горло. Его время тоже на исходе.

Звать на помощь – не было сил, вытащить любимую – не было сил, даже поцеловать напоследок – не было сил. Он так и упал, потерявши себя, поверх нее, прикрыв белизну зацелованных, маленьких грудей и нежную хрупкость так и не изведывавшего женского счастья живота. Она улыбалась. Улыбался и он. Ласково и по-детски удивленно.

* * *

Птицу из дымохода извлекли на следующий день. Местный, знакомый каждому в округе, мрачноватый участковый долго разглядывал бедовую птаху, потом вздохнул, почесал ручкой за ухом и запротоколировал по-простому: «То ли воробей, то ли синица», а вслух разрешил: «Все ясно. Хороните».

Лаша вдруг вспомнил, как Боба пару месяцев назад выговаривал ему за неисправный котел на даче. Теплый, сентябрьский, округлившийся день. Хриплый баритон Челентано. За забором блеет под «Сюзанну» соседская коза. Они тогда обмывали крупную сделку, строили планы, пили, шумели. В куче песка возились Лашины погодки, на кухне смеялись о своем женщины. В коляске на веранде, соревнуясь с итальянцем и музыкальной живностью, заходилась в крике Луиза, последняя из трех дочерей Весо. Боба тогда нежно и как никогда осмысленно смотрел на чужих детей, своих крестников. Наверное, уже думал о своих… А еще через полчаса, оседлав крышу и смешно выводя «На Кавказе есть гора…», прочищал дымоход.

Сам он всегда следил за безопасностью у друзей, выговаривал за нарушения, проверял тяговые трубы, осматривал вытяжки, выходы и камины. И сам же, как позже рассказала мать, не менял обогреватель вот уже девять лет. Все некогда было, да и тянуло отлично. Не боялся ведь. А вот чего боялся, так это сквозняков. Боба всегда любил тепло. В доме температура не опускалась ниже двадцати пяти. Всегда закрывал все окна и двери. Хотите воздуха? Идите, кацо, дышите на улицу. В поход, даже летом, – шерстяные носки. Овечьи телогрейки по всем углам развешаны. А перчаток у него было… самый желанный подарок на все праздники.

– Знаешь, – зашептала Лаше на ухо заплаканная жена, – я слышала, как сосед, тот, что мальчишку вам на помощь прислал, рассказывал, что, когда у Бобы умер отец и священник читал над телом молитвы, он обратил внимание на гвалт, который устроили птицы на заднем дворе. Орали, как оглашенные, и все кружили, кружили, кружили. Вон, прямо там, куда выходит эта злосчастная труба. Там и деревьев-то нет. Господи, несчастье какое…

– Тсс, – шикнул Лаша на женщину. – Я видел. Боба умер счастливым.

Затем неловко перекрестился и задрал голову. Там, наверху, в сероватой январской дымке водили хоровод перепуганные истошным, нечеловеческим завыванием плакальщиц птицы.

Татьяна Соловьева

Волшебная сила

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус» работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Старший преподаватель Российского государственного гуманитарного университета.

Воспоминания – как островки в океане пустоты.

Михаил Шишкин

Трехлетнему Мише строго-настрого запретили трогать стоящие на комоде настольные часы. Часы были красивые, в темном деревянном корпусе с лаконичной резьбой и молочного цвета циферблатом под выпуклым, как рыбий глаз, стеклом. Когда Мишу укладывали спать, в звенящей тишине комнаты раздавалось их едва слышное пощелкивание. Иногда он не выдерживал, бесшумно соскальзывал с кровати, приподнимался на мысочки и прикладывал к ним ухо: тогда щелчки становились громче, к основному ритму добавлялось множество дополнительных, потише. Часы очень нравились мальчику, и он хорошенько усвоил, что в запрете прикасаться к ним заключена гарантия их сохранности. Поэтому каждый раз, когда приходили гости, даже если этим гостем была заглянувшая на минуту соседка, Миша опрометью мчался в комнату, хватал с комода часы – довольно тяжелые для трехлетки – демонстрировал их пришедшему и строгим, не терпящим возражений тоном объявлял: «Часы тогить низя!»

Миша был абсолютно уверен, что раз запрет касался только часов, ничего более ценного в доме не было и быть не могло, и самая главная их с родителями задача, их миссия – сберечь часы. На самом деле никакой особенной ценности они не представляли. Просто они были тяжелые, да еще и со стеклом – опрокинет на себя, ударится, порежется осколками. Миша продолжал таскать часы и запрещать к ним прикасаться, часы исправно отмеряли время: одна стрелка на них была длинная и тонкая, с узкой пикой на кончике, если сесть перед часами и не отводить взгляд, можно было заметить, как она перемещается на следующую черточку из четырех, нарисованных между двумя соседними цифрами. Вторая стрелка была короткая, толстенькая, с полым кружочком наверху. По сравнению с длинной соседкой она была очень неповоротливой: как она меняет положение, Мише ни разу не удалось заметить. Но она меняла. День за днем – меняла. И Миша рос. Ему перестали говорить о том, что часы трогать нельзя. Видимо, пока он рос, они потеряли свою ценность окончательно. Но он иногда подходил к ним и проводил ладонью по гладкой лакированной поверхности, тактильно помня каждый ее изгиб. И потом, когда затеяли ремонт и вздумали менять мебель, часы не отдал – забрал к себе в комнату. В комнату, в которую переехал, как только вырос из детской кушетки, приставленной торцом к родительской кровати. Никому не нужные, часы обрели особую – только-для-него – ценность.

В этих предметах мы всегда маленькие, трепетные, сентиментальные. Эти вещи по-настоящему уникальны, потому что не может быть второго такого же билета в кино, второго такого же сломанного якорька, второго – того самого – зарытого с подружкой секретика.

По-настоящему важные для нас вещи не имеют никакого материального выражения. Самое ценное для нас – как правило, хлам или безделушка для всех остальных. Зарытые во дворе под бутылочным стеклом детские секретики. Невыброшенный билет в кино или посадочный талон. Пластиковое кольцо из подземного перехода. Канцелярская скрепка, случайно оказавшаяся в кармане в особенный момент. Найденный на асфальте алюминиевый якорек с отломившейся петелькой. Латунная гаечка в кармане куртки. Мы состоим из этих предметов – подарков, сюрпризов, секретиков – гораздо сильнее, чем из всего остального. В этих предметах мы всегда маленькие, трепетные, сентиментальные. Эти вещи по-настоящему уникальны, потому что не может быть второго такого же билета в кино, второго такого же сломанного якорька, второго – того самого – зарытого с подружкой секретика. Даже второй такой же скрепки или латунной гаечки, отполированной вашими пальцами в кармане до золотого сияния и сглаженных уголков, во всем мире не существует. Эти вещи – чистый символ, напрочь лишенный малейшего намека на практичность. Ничего более антиутилитарного, чем коробка с «хламом», придумать нельзя. И ни одну из вещей в этой коробке нельзя заменить никаким аналогом. Никаким подобием. Никаким симулякром. Коробка с хламом как одна из главных жизненных ценностей. Пылящаяся на антресоли. Загнанная под кровать. Списанная в гараж. Оставленная в квартире родителей. Случайные вещи в уникальной комбинации: совершенно не сочетающиеся, странные, эклектичные – наши.

Точно так же с путешествиями. Мы едем за достопримечательностями, за кадрами со страниц из путеводителей, за гарантированными многими поколениями впечатлениями. А спустя годы, кроме фотоподборок на жестком диске и пыльных магнитиков на холодильнике, остаются воспоминания. И это – совсем другие впечатления, не открыточные, не заложенные в путеводителе, случайные, предельно личные. Уличный музыкант на набережной Лиффи, играющий джазовую аранжировку U2. Ярко-синяя птица, вышагивающая хитроумный узор среди огромных кедровых шишек на берегу озера Тахо. Подтаявшее мороженое на Унтер-ден-Линден. Кривоватая вывеска «Лодбо пожаровать» в переулках Иерусалима. Неровный платан на острове Маргит. Оливковые ветви над тротуаром по пути к Парфенону. Маленькая букинистическая лавка на Манхэттене – в двух шагах от зияющих на месте башен-близнецов квадратных ран, уходящих в бездну. Покой и умиротворение через дорогу от ужаса и скорби. Все это живет только в нас, в нас одних – и вне нас во всей своей полноте не существует. Даже если мы с кем-то ходим одними и теми же маршрутами, в нас живут совершенно разные миры, разные, ни на чьи не похожие коробки и ящички с важным для нас хламом.

Все эти коробки – и те, что пылятся в гаражах и на антресолях, и те, что спрятаны внутри нас самих, – обладают одной общей волшебной силой. Одной и той же, работающей только с владельцем каждой из них, но работающей без осечек. Совершенно неутилитарной – в духе хранящихся там латунных гаечек и якорьков. Очень простой. Всякий раз, когда владелец этой коробки снимает с нее крышку, он улыбается. Всегда.

Дарья Гаечкина

Под крылом его

Землячка Ленина, скандинавист, преподаватель. За студенческие годы в МГИМО пробовала себя везде: международные конференции, грантовые проекты, молодежная политика – и публиковала тексты о каждом опыте. Из блогов теперь переходит в самиздатские сборники, «Литературную газету», «Москву» и «Юность».

Поезд провожают аисты.

Большие, ширококрылые, черная кайма на белых перьях. Небо перед закатом выкрасили тремя мазками: бледно-желтым, молочно-розовым и голубым. Предгорья тускнеют: серый не покрывает их, но проступает сквозь. Картинка по ту сторону оконного стекла многослойная, будто несколько слоев плотной ткани положили один на другой. Фоном – небо; матово-синее, цвета чистой небесной голубизны. Следом – горы; те, что подальше – плавной, мягкой кривой черченная волна хребтов. Темносерая даль, дымчатый кашемир. Потом – горы еще и еще, перекрывая друг друга, серые, тусклые – дальние и чернильно-черные – ближние. Над линией гор небо с почтением рисует ореол.

Если и рисовать здесь нимбы, то только вокруг них.

Потом приходит закат. Нежный лиловый шелк, вкрадчивый переход в сильный оранжевый, пылающий из-за гор. Усыпанные валунами предгорья из-за двухмерности картинки наслаиваются друг на друга, будто отрезы ткани разной текстуры. Зеленый здесь смешан с серым, и получился густой, гуашевый, сложный цвет. Вот на полотне появляется крохотный, почти неразличимый глазом силуэт автомобиля. На носу – алмаз зажженной фары. Ровно движется и вдруг скатывается вниз и пропадает среди холмов.

Аисты – единственные, кто не пришпилен к двухмерной картинке. Огромные, как паруса, двуцветные крылья – как свободные росчерки на небесном полотне. Когда становится совсем темно, вдалеке, у подножия дальней горной цепи, видно россыпь рыжих блесток – это Турция, и здесь, по эту сторону границы, ловишь себя на мысли, что смотришь туда с недоверием.

С водой и воздухом в тебя входит армянский дух.

С заходом солнца становится прохладно, намаявшиеся от жары люди обмякают и высовывают в открытые форточки руки. Тонкие, смуглые запястья молодой чернобровой армянки на фоне гор. Ветер ходит по вагону, окутывает, и это удивительно осязаемое, особое тактильное ощущение. Поезд едет покойно, не торопясь, нисколько не нарушая гармонии окружающего его пространства. Рельсы его пустили корни в сухую каменистую землю. Окна его помнят каждый изгиб горных цепей. Стук его колес перекликается с птичьими криками. Если высунуть голову в форточку, цвета, запахи и встречный ветер приобретают объем и выбивают дух из груди, и хочется крикнуть что-нибудь, чтобы голос взвился к аистам и остался там, в этих предгорьях. Если повернуть голову, видно, как рельсы делают поворот и последний, четвертый вагон электрички скользит по ним. Иногда горы обступают поезд совсем близко, и неба не видно, а иногда, наоборот, электричка накреняется на бок на повороте, и в окно не видно ничего, кроме неба цвета чистой воды.

Тогда и кажется, будто поезд взлетел следом за аистами.

* * *

Завтракаю персиками и кофе. На маленькой чашке цвета иссиня-зеленого, темного морского дна глазурь переливается, будто влажная. Здесь пьют кофе черным. Мама спит, сад спит, у двери сонно возится маленькая рыжая собака; я задумчиво облизываю с рук сладкий персиковый сок.

По ночам в наш сад прилетает сорока. Я просыпаюсь, несколько минут сонно слушаю ее резкий щелкающий голос и засыпаю снова.

* * *

Я приехала не смотреть на Арарат, я приехала к Арарату, и в этом была колоссальная разница.

От душной жары вело голову. Мама ушла, я осталась. Села на камни под полузасохшим остролистым кустом, вытянула ноги. Подняла глаза.

Арарат смотрел на меня.

В жженых песках, в согнувшейся под тяжестью солнца зелени Арарат стоит, как часть неба, принадлежа скорее ему, нежели земле. Он проступает сквозь небо, и небо, наверху синее, вокруг него светлеет, будто в акварель добавили воды. Это нимб Арарата. Арарат похож на бога: добр, спокоен и, несомненно, жив.

Я сказала ему «привет» и разревелась.

Нас вез сюда из Еревана седой таксист на мерседесе прошлого века. Мерседес был проеден пылью насквозь, будто родился не на заводе, а в этих песках, и извлекли его прямо из их нутра. Я свернулась калачиком у окна и дышала ртом: мне всегда очень тяжело в жару. У подножия таксист предупредил, чтобы я ничего не покупала, потому что это будет очень дорого, и чтобы обязательно спустилась в яму, в которой сидел святой Геворг, но я ехала туда не за этим.

Я ехала к Арарату.

Мама уходит лезть в яму, я остаюсь. Над серой травой, над каменистым песком летают маленькие черные стрижи. Острые крылья со свистом режут пространство. Зелень здесь редкая, вытягивается откуда-то из-под валунов, граненых и сложных, как объемные геометрические фигуры. Я сижу на камнях, сложенных в монастырь еще до рождения Кирилла и Мефодия, и на сок моего персика сбегаются большие тонконогие термиты. Я добродушно смахиваю их с ног, они переворачиваются обратно на лапки и снова ищут впитавшиеся в землю капли персикового сока.

Оторванный от родной земли, Арарат благословляет ее оттуда, с чужой стороны границы. Оторванная от Арарата, родная земля склоняется перед ним.

Не знаю, чего я ревела. Размазывала по пыльным загорелым щекам слезы и персиковый сок. Может, он был так велик, а я так мала. Может, просилась в Ковчег. Может, просто устала просить совета по разным углам земли. Это было чувство страшного неудобства в своем собственном теле, которому, во-первых, было так жарко, что кровь тяжко, с одышкой билась в сосудах, и которое, во-вторых, никак, кажется, не вмещало меня саму, а я сама – это было что-то очень невнятное, томящееся, толкающееся, как ребенок в утробе, и от каждого толчка у меня поднималось давление или шла носом кровь, и я устала.

Ну ты ведь стольких видел, как я. Ты касался плечами Ноева дома. Ну ты ведь знаешь. Ну ты ведь помнишь. Ну скажи же мне.

Арарат молчал и смотрел на меня, добро, ласково. Ясень, тополь, теперь и ты, подумала я, и обманывала себя, потому что Сент-Экс уже тогда сказал мне, что собственный мучительный уродливый рост нужно терпеть самому, а я все злилась, что никто не хочет мне помогать и вытягивать из старой шкуры.

Теперь глажу себя, ту, по голове и говорю строго: жизнь, милая, идет по закону птенцов и новорожденных детей.

Арарат стоял в голубой дымке, беловерхий, безмятежный.

Плещма Своими осенит тя, и под крыле Его надеешися.

Василий Авченко

Дзен дальней дороги, или Путь-и-шествие в редкие земли

Родился в 1980 году в Иркутской области, вырос и живет во Владивостоке. Окончил журфак ДВГУ. Автор документального романа «Правый руль», беллетризованной энциклопедии-путеводителя «Глобус Владивостока», фантастической киноповести «Владивосток-3000» (в соавторстве с Ильей Лагутенко), книги «Кристалл в прозрачной оправе. Рассказы о воде и камнях», биографии «Фадеев» в серии «Жизнь замечательных людей», романа «Штормовое предупреждение» (в соавторстве с Андреем Рубановым), «Олег Куваев. Повесть о нерегламентированном человеке» (в соавторстве с Алексеем Коровашко). Лауреат Общероссийской литературной премии «Дальний Восток» имени В. К. Арсеньева.

Свет мал, а Россия велика.

Гончаров. Фрегат «Паллада», из сибирских впечатлений

– Отчего у вас в Сибири так холодно? – Богу так угодно!

Чехов. Очерки «Из Сибири» по пути на каторжный Сахалин

Здесь сделалась тоска земли близка мне, Здесь я увидел сквозь полярный свет, Как из земли ползут нагие камни Холодными осколками планет.

Юрий Домбровский, из колымских стихов

В детстве мир мой ограничивался Владивостоком, где я рос, и Иркутском, где жили родные. Москва и тем более зарубежье были фантастикой, я не очень верил в их существование.

Потом пошло как-то само, без усилий с моей стороны: Китай, обе Кореи, Япония… Острова Низида и Авадзи – у Неаполя и у Кобе, мутные Миссисипи и Меконг, туманный Сан-Франциско и вафельный Брюссель, невероятные Нью-Йорк и Новый Орлеан, что-то еще, забыл уже.

Со временем – не уверен, что это возрастное – интерес к заграницам да и вообще к перемещениям ослаб. Стало интереснее прочесть книгу английского классика, нежели отправиться в Лондон, где я никогда не был. Стало возможным спокойно умереть, так и не увидев Парижа. «Дед был за границей однажды – в Варшаве и в Берлине, в 1945-м, – думал я. – Был ли он ограниченнее или несчастнее меня? Ни разу!»

Железный занавес ковида, как можно догадаться, оставил меня равнодушным. Все заграницы, какие у меня были и еще, конечно, будут, – прекрасны. Но в сердце они по-настоящему не отозвались. Это не хорошо и не плохо – просто я настроен на иную волну. Не мое. Разъем другой.

Куда больше разнообразных чувств вызывали стреляющий Грозный и прифронтовой Донецк, беломорский Северодвинск и бамбуково-лианный Сахалин, Урал, Нижний, Брянск…

Но настоящим откровением стали Сибирь и Север. К этим стылым краям не остыть никогда.

Попробую передать несколько летучих впечатлений от этих редких земель, перемещения по которым сродни выходу в открытый космос. Чувствуешь себя невесомым, почти бестелесным, словно не едешь на машине, а летишь высоко-высоко, растворяясь в окружающей бесконечности.

Перегон

Гоню праворульный Surf из Владивостока в Красноярск.

С первыми сотнями километров отвыкаешь от города, входишь в ритм трассы. Нога прирастает к педали газа – непонятно, где кончаешься ты и начинается машина. Где-то под Дальнереченском телефон ловит сеть China Unicom. У Биробиджана из магнитолы раздаются китайские марши. Потом эфир надолго замолкает совсем, и остается только ровное гудение бензинового ЗигБ’овского сердца.

Под покрышками – трасса «Амур», связывающая Хабаровск и Читу. Еще недавно – самый глухой, гиблый участок. Теперь он весь в асфальте, позволяет легко держать 150–170 км/ч и даже больше. С этим почти европейским автобаном диссонируют дикие (дико красивые!) пейзажи вокруг.

Такими должны быть все наши дороги. В самой большой стране национальным проектом следует делать именно свободу передвижения – в самом широком смысле.

Стремительные перегонщики, тихоходные местные жители, матерые дальнобои, цыганские кибитки отпускников со скарбом на крышах, автостопе-ры, байкеры…

Обгоны – стремительные и рискованные, как лобовые атаки. Дальнобои подмаргивают правым поворотником, когда можно обгонять, и левым, когда нельзя.

На склоне – фура с цистерной. Водитель жив – уснул, улетел с трассы, ждет помощи. Оставляю ему воды.

По обочинам – венки. Им не повезло – мне пока везет, надо постучать по дереву. Проверяю масло, даром что в его повышенном жоре «Сурф» не замечен. Машина здесь – не средство комфортной доставки себя из дома в офис. Здесь вообще иначе ценишь простые вещи: кружку чая, нож, канистру бензина…

Поселок Ерофей Павлович. Гаишники стоят у обочины и лениво помахивают палочками, как коровы, отгоняющие хвостами оводов. Китайцы строят православный храм.

Повсюду – до боли родные лица японских машин: простоватые «адэшки», прокачанные «марки», крепко сбитые «бигхорны»… Давно обрусевшие, ставшие своими в нашем огромном Зауралье. Сшивающие разорванные пространства России, как японские пленные когда-то помогали отстраивать разрушенную войной страну.

Названия, чарующие, словно залетевшие из других историй и географий: французской, японской, греческой? Лондоко, Икура, Итака, Аур, Амазар, Джелонда… Аксеново-Зиловское: вот где Вампилов нашел своего Зилова.

Граница Иркутской области, стела с полумифическим зверем – бабром. Дорога идет вдоль Байкала. В стороне грохочет Транссиб. Контейнеры FESCO и Hyundai, километровый столб с цифрами 5360 – это расстояние до Москвы. Вот она, настоящая Центральная Россия.

Страна наша – бесконечное пустое пространство с мерцающими кое-где точками человеческих поселений. И ведь по нашим меркам дорога эта – юг; дальше, на необъятных северах, нет и этого – одна география без демографии.

Бодайбо

Еду из Иркутска в Бодайбо – куда-то между Якутией и Бурятией. К золотопромышленникам.

В Качуге впервые встречаю Лену – еще маленькую, юную, неширокую. До Ледовитого ей – целая жизнь.

Асфальт кончается. Брошенные поселки, космическая пустота – и космическая же красота. На красноватых скалах – древние петроглифы: олени, лоси… Их когда-то изучал знаменитый археолог Окладников.

Сосняк вытесняется листвяком. Рожденный БАМом город Северобайкальск: сейсмически выдержанная архитектура, незамкнутые кольца домов – это защита от ветра. Вокруг священного моря – молодые по меркам геологов хребты: острые, зазубренные. Здесь Земля еще не остыла, ее потряхивает, из недр хлещет кипяток. В Дзелинде – горячие источники. Можно, отпарившись в бассейне под открытым небом, выйти и лечь прямо в снег.

Северомуйский тоннель – самый длинный в России, пробитый сквозь пятнадцать километров сплошной скалы. Когда его не было, поезда шли через жуткий Чертов мост на высоких (до 35 метров) тонких суставчатых ножках.

Таксимо, солянка и позы в придорожном кафе. Пожилой дальнобой просит передать какие-то бумаги в Бодайбо. Рассказывает: на днях было -63. «Не глушили, конечно. Потихоньку первую включишь и километров десять катишься, пока смазка в мостах не разойдется».

Когда едешь часы и дни по пустой, часто разбитой и более или менее проезжей только в зимнюю пору дороге, через дикие горы и пустынную тайгу, а потом вдруг возникает поселок, где живут люди, говорящие с тобой на одном языке, – это удивительное ощущение. Почти чудо.

Бодайбо. Река Витим – один из прообразов (наряду с Нижней Тунгуской) шишковской Угрюм-реки. Вокруг – заброшенные и действующие прииски, убитые драгами речки, горы перемытого грунта; человек давно стал мощным фактором геологической истории. Речка Вача – та самая, из Высоцкого. Очередной КрАЗ везет взрывчатку на нестихающий золотопромышленный фронт. Здесь отдельная, своя жизнь: железнодорожники, дальнобойщики, горняки… И сколько же красоты – дикой, бесплатной, бесхозной, не прячущейся нарочно, но спрятанной самим расстоянием!

Двигаясь обратно, воспринимаешь приближение большого города – чаще оживающий телефон, мелькающие такси – с легким раздражением: к чему это все? Да, человечество предпочитает теплые комфортные города. Но чем суровее климат, тем теплее отношения.

Карьер. Пронизывающий ветер. В темном крошащемся сланце с блестками пирита растворено невидимое золото. Породу везут на обогатительную фабрику (у горняков слово «обогащение» имеет свой смысл). Строгое, режимное производство: ни тебе старателей с лотками и виски, ни самородков… Похоже на лагерь, причем не пионерский.

Двигаясь обратно, воспринимаешь приближение большого города – чаще оживающий телефон, мелькающие такси – с легким раздражением: к чему это все? Да, человечество предпочитает теплые комфортные города. Но чем суровее климат, тем теплее отношения. Чем меньше людей вокруг, тем ценнее каждый отдельный человек.

Колыма

Зимняя дорога. Из Магадана – на Трассу по каким-то делам. Дела уже забылись, дорога помнится.

Колыма – не только река, как Трасса – не только 2000-километровый путь от Магадана до Якутска. Это особая территория, сообщество, образ жизни. В здешних долготах слова обретают новые значения – тот же «материк», как здесь зовут остальную Россию. До самой Колымы от Магадана – полтысячи километров через водораздельный хребет. Ее следовало бы считать рекой скорее якутской, чем магаданской, но слишком уж прирос к Магадану титул «столицы Колымского края».

Асфальта нет, но мелькают яркие контейнеры экстренных пикетов – здесь можно обогреться, вызвать помощь… Отлично придумано для мест, где не ловит связь и «кругом пятьсот» – не фигура речи.

Поворот на Талую – знаменитый колымский курорт. Перевал Дедушкина Лысина. Неживой поселок Мякит – здесь много таких призраков.

Старинный аэропорт Сеймчана – бревенчатый теремок. Могилы летчиков, погибших при перегоне ленд-лизовских самолетов с Аляски в Сибирь. У местного главы в кабинете – непременный портрет президента. Вот что объединяет страну, кроме языка. И еще – шрифт на указателях с названиями населенных пунктов…

Палатка, Герба, Кадыкчан… Аборигенные топонимы русеют, обтачиваясь в речи, как стеклышки в море. В редкоземельном топониме Улахан-Аурум слились, как две реки, якутское и латинское слова: «большое золото».

Поселок Дебин, где в лагерной больнице «Левый берег» работал фельдшером заключенный Варлам Шаламов. Здание сохранилось, теперь это туберкулезный диспансер.

Поселочек Штурмовой, снежно-сахарные горы вокруг. Выковыриваю из смерзшегося грунта обжигающе холодные куски молочно-белого золотосодержащего кварца. На дороге стоят две лисы и внимательно на меня смотрят.

Случайно ли золото, соболь, газ прячутся на Севере? Сокровища не должны даваться легко – иначе обесценятся сами и разрушат душу человека? Само геологическое устройство Земли обнаруживает высший замысел: скрыть драгоценное далью и морозом…

Сусуман, город на четыре тысячи человек. Дома на бетонных курьих ножках – арктическое ноу-хау. С утра – всего -37: весна, потеплело. Дым из труб идет вверх, а потом, остывая, расползается в стороны шляпкой гриба.

Головокружительный, до мокрых ладоней на руле, перевал Лошкалах: серпантин, узкая снежная дорога без лееров… Не все километры – одинаковой длины.

Колесо пропорото скальником. Ремонт «шнурком» на ветру – редкий кайф. Отходя потом в тепле, руки сильно болят. Боль – признак жизни.

Ручей Глухарь, где сидел актер Георгий Жженов, автор великого колымского рассказа «Саночки».

Горячий чай в Усть-Омчуге, в бараке 1944 года постройки. Какой же мелкой и потусторонней кажется отсюда городская, телевизионная повестка…

На склоне лежат – уже годы – две рухнувшие фуры. Достать их нереально. На обочине – помятый Теггапо и голосующий мужик. Его легший набок джип уже поставили на колеса, но теперь нужно масло на доливку.

Кто бы написал роман «Трасса» о нынешней Колыме?

Север – имею в виду не компасный румб, а сплав территории с человеком – нельзя бросать. Вот урок России миру: полноценное, не вахтовое жизнеустройство в высоких широтах. Холодная ковка особых людей. Север закаляет, дезинфицирует, меняет оптику, помогает понять то, что никогда не откроется жителям так называемых комфортных территорий.

Именно Север и Сибирь сделали Россию самой собой.

Может, юг уже исчерпал себя и следующий извод сапиенса – это «человек северный»?

Мы привычно хотим в тепло, как ребенок всегда просит сладкого. Но надо понять, что мороз наш – не проклятие, а благословение. Что жизнь есть и за 60-й параллелью. А к холоду привыкаешь еще быстрее, чем к жаре.

* * *

Россия никогда не спит. Жизнь в ней устроена по корабельному распорядку: когда засыпают москвичи, на вахту заступают дальневосточники. Кто-то всегда бодрствует, мы ничего не проспим.

Пройти нашу страну – жизни не хватит. Объять ее можно только сердцем.

За Уралом районы измеряют в Португалиях и Фракциях. «Приезжайте из России в Берлин, вас сейчас произведут в путешественники: а здесь изъездите пространство втрое больше Европы, и вы все-таки будете только проезжий», – записал Иван Гончаров, прорубаясь в 1854 году с охотоморского побережья в Якутию. Даже сегодня от этих мест до Москвы – добрых восемь-девять часов лета. И примерно столько же часовых поясов.

Какое роскошное слово: «путешествие», путь и шествие. Куда весомее легкомысленного «туризма». Это слово родилось тогда, когда странствие было Делом. Занятием осмысленным и даже героическим. Преследовавшим цели военные, колонизационные, культурные, научные…

Дорога – долгая, бесконечная, нередко опасная – важная составляющая нашей общенациональной матрицы. Это не просто перемещение «из точки А…» – это медитация, созерцание, откровение.

Дальняя северная дорога дает мне ощущение небессмысленности мироздания и собственной прочной встроенности во Вселенную. Настраивает меня, как музыкальный инструмент, гармонизирует, обновляет.

Здесь – мое. Разъем – родной. Нигде мне не стать своим, только в нашем мерзлом Отечестве. Иногда отсутствие выбора – и есть настоящая свобода.

…А когда закончатся путешествия сухопутные, морские и воздушные, когда, рассыпавшись на атомы, я стану плотью породившего меня пространства, начнется главное путешествие моего тела – геохимическое, планетарное и бесконечное.

Дания Жанси

Шесть лет в ДубаЕ: о духовном и съестном

Окончила летнюю школу по Creative Writing Университета Оксфорда, прошла несколько онлайн- и очных курсов в школе Creative Writing School Майи Кучерской. Приняла участие в Совещании молодых писателей Союза писателей Москвы в Ершово, участник 20-го Форума молодых писателей «Липки» (2021).

В Дубай: 12 кг книг и 2 кг гречки

Дубай ворвался в мою жизнь душным влажным летом 2013-го вместе с приглашением на работу мечты в пресс-службу международной авиакомпании. Этот чудо-город с небоскребами и торговыми центрами я видела только пару раз и мельком, в командировках. И вот переезжала сюда с двумя большими чемоданами, двенадцатью килограммами книг и двумя – гречки.

Знакомые иностранцы предупреждали о «духовной пустыне», а интернет – о трудностях с поиском еды и воды здесь в дневное время: я прилетала в разгар священного месяца Рамадан и строгого мусульманского поста. Один приятель подкалывал: держи себя в руках, в Эмиратах могут посадить за связи вне брака и распитие алкоголя. На этом мои знания о новом восточном доме исчерпывались.

Роскошь, все самое-самое. Первый Рамадан

Дубай оглушил. Сразу. Лимузин в аэропорту и апартаменты в пятизвездочном отеле на первый месяц (и я, аки Золушка с гречкой в чемодане). Самое высокое здание, самые известные рестораны, самая роскошная роскошь, самые знаменитые знаменитости и самые амбициозные проекты. Намытые в море острова и вырытые на берегу водные каналы. Гигантские аквариумы и лыжный склон с искусственным снегом. Все казалось огромным, ненастоящим и самым-самым в мире. Символом того, что человек может создать в пустыне, если очень захочет.

Мой первый Рамадан в Дубае. В этот месяц все улицы, отели и моллы светятся, как у нас в Новый год, только узорами полумесяцев и старинных керосиновых фонарей, alfanar на арабском (впрочем, город украшают к любому празднику народов мира). Есть и пить днем действительно оказалось нельзя, но только на публике. Еду иногда продавали навынос, в считаных кафе можно было поесть за плотной ширмой. В офисе огородили часть большой переговорной зоны, где вдалеке от глаз постящихся можно было пообедать или глотнуть воды. Получилось что-то вроде закрытого клуба иностранцев: многие сидели тут с ноутбуками почти целый день, проводили встречи, упиваясь кофе и соками.

Зато по вечерам все отели, рестораны, самые мелкие забегаловки и роскошные, как из восточных сказок, «Шатры Рамадана» ждали гостей на ифтар, вечернее разговение, а потом на ночные посиделки сухур. В каждом таком шатре красоту и размах декораций затмевали только наряды арабских див и столы, ломившиеся от восточных яств. В этот месяц именно за такими ужинами встречаются друзья и деловые партнеры, а компании устраивают презентации и приемы. Все поголовно курят кальяны (по-местному «шишу»). В то первое лето новые знакомые снисходительно улыбались, когда я отказывалась: «Посмотрим на тебя через годик». В местных газетах обсуждалась проблема многотонных пищевых отходов после ифтаров: официально еду нельзя отдавать кому-то вне ресторанов (вдруг отравятся), а остается ее в каждый вечер Рамадана много.

Торговые центры, банки, спа, парки и музеи в этот месяц работают до глубокой ночи. При желании и финансовой возможности можно спать весь день поста и просыпаться только к ужину и ночному веселью.

Экспаты и лайфстайл

За шесть лет жизни в Дубае у меня появилось много хороших знакомых и несколько близких друзей: индусы, ливанцы, мавританцы, новозеландцы, англичане, шотландцы и южноафриканцы, грузины, казахи, киргизы, русские и даже татары. Здесь новый Вавилон: 90 % жителей эмирата – экспаты, приехавшие работать из других стран. При этом каждый – тоже иностранец в ОАЭ, а значит, открыт для общения и чего-то отличного от своего, привычного. Все хорошо себя ведут и сдержанны в страстях (потому что находятся в стране по рабочей визе и при плохом поведении их просто депортируют). Уровень преступности – один из самых низких в мире. Дети экспатов, выросшие в Дубае, долго не могут адаптироваться к другим странам. Не понимают, как это – всегда запирать машину и дом, следить за телефоном и кошельком.

Местное правительство вообще удивляет здравомыслием и способностью учиться на чужих ошибках. Никаких социальных обязательств по отношению к приезжающим сюда работать иностранцам оно на себя не берет, проживи ты тут пять или двадцать пять лет. Поработал, спасибо, вот выходное пособие, резидентская виза действительна еще месяц, до свидания. В бьющие нефтяным ключом 2000-е и 2010-е Дубай заманивал лучших специалистов со всего мира огромными зарплатами, отсутствием налогов и доступной роскошью жизни. На крыше любого небоскреба есть бассейн, джакузи, сауны и хамам, спортивный зал. Я арендовала двухкомнатную квартирку в районе с футуристическими высотками и искусственными озерами JLT, оплата как раз укладывалась в мою «дотацию на жилье» – в ОАЭ это обязательная часть зарплаты. Можно снимать и виллу с большим садом или бассейном, жить у моря или в новых районах далеко в пустыне – любой каприз и на любой карман. Хотите ездить на машине своей мечты? Без проблем, очередной экспат, спешно покидая страну, продаст ее за смешные для вашей страны деньги. Можете снять яхту на три часа или на год, можете прикупить в складчину с друзьями – море же!

Надо заметить, что нередко почти все заработанные деньги, вне зависимости от размера зарплат, экспаты спускают здесь же на красивую жизнь. Остановиться сложно. Когда проходит удушающая летняя жара, начинается сезон «ивентов»: открытие новых отелей, ресторанов или парков, шоу мировых звезд, много любой мыслимой и немыслимой еды, шопинга, вечеринок и, конечно, пляжи и море. По пятницам (выходные в арабских странах – пятница и суббота, рабочая неделя начинается в воскресенье), как пишут в глянцевых журналах, «развита культура бранней». Бранчи в Дубае – это полдня пищевой и алкогольной «комы», как правило, под живую музыку у моря, бассейнов или в отельных ресторанах. Пьют здесь неожиданно много, даже в России я такого не видела, но остаются беззлобными и счастливыми, пусть и не всегда вменяемыми. Такого выбора алкоголя и свинины, как в Дубае, я тоже больше нигде не встречала. Продают «запрещенку» только в специальных отделах и магазинах, дабы не оскорблять взоры правоверных мусульман. А для покупки и хранения алкоголя вплоть до ноября 2020 надо было ежегодно получать особое удостоверение, вроде водительского, хотя в барах и ресторанах при отелях алкоголь и раньше продавали свободно. Большинство резидентов покупали крепкие напитки в дьюти-фри во время очередных путешествий, были и нелегальные службы доставки на дом.

Почти каждый вечер где-нибудь проходят Ladies night, когда бары, рестораны и клубы дарят девушкам от двух-трех бокалов до неограниченного количества коктейлей, шампанского и вина, иногда большую скидку на меню или вовсе бесплатные закуски и десерты. Изначально эти «девичьи ночи» устраивались только по неходовым для тусовок вечерам вторника, чтобы привлекать в пустые бары и клубы платежеспособных мужчин. В 2000-е и первой половине 2010-х, когда страна была еще нефтяной и довольно закрытой, аудитория таких тусовок в основном состояла из многочисленных европейцев, американцев и австралийцев, занятых в нефтяной сфере, и тысяч и тысяч прекрасных юных стюардесс местных авиакомпаний.

За хранение дома алкоголя без получения прав или интим вне брака до самых недавних пор и вправду могли арестовать, официальный запрет на оба этих «харама», или греха, сняли только в ноябре 2020-го. Никаких облав полиция не устраивала и раньше, но волей случая можно было влететь по-крупному. Например, покорила новость в местной газете (и сам факт, что ее напечатали: журналисты здесь тоже на рабочих визах). Некий молодой человек познакомился в приложении с двумя другими мужчинами и пригласил тех к себе домой. Гости, обещая игры и утехи, приковали доверчивого Ромео наручниками к кровати, а потом обокрали квартиру и исчезли. Бедолагу обнаружила местная полиция, грабителей поймали, нажитое добро вернули. Но арестовали и потерпевшего – за хранение секс-иг-рушек и алкоголя дома. Кстати, целоваться и обниматься в Дубае прилюдно нельзя, даже семейным парам: могут и депортировать. Еще лет десять назад на законных супругов могли шикать прохожие, если те держались за руки, но времена меняются.

Наверное, от избытка развлечений и высокооплачиваемой, но часто не отвечающей опыту и амбициям работы многие тут впадают в некую карикатурность на самих себя. Огромной проблемой и темой долгого разговора могут стать дождь и скользкие дороги, нерасторопность уборщиков, сантехников или доставщиков еды, невозможность повысить класс полета или проживания в гостинице по какой-нибудь карте лояльности. Хотя в целом люди легкие, всегда готовы к чему-то веселому и красивому. В праздники и даже просто выходные принято отправляться в короткие путешествия в близкие и далекие края. Особенно во время Рамадана (для непостящихся) и невыносимого сезона жары, который длится с середины мая по октябрь, когда светская жизнь в Дубае ставится на паузу.

Каждый быстро привыкает, что дружба или отношения здесь только на время. Дубай – как бизнес-зал аэропорта: все роскошно и красиво, а люди тут проездом. Кто-то на несколько дней, кто-то на неделю, на пару или десяток лет, но все уедут. В этом центре развлечений и легкости редко складываются серьезные отношения и семьи, хотя и такие истории среди знакомых я встречала.

Эмиратцы, старый город и душа Дубая

Хотя Дубай прежде всего ассоциируется с шопингом, вечеринками, ресторанами и пляжами, здесь можно найти все что душе угодно. Я признала это место новым домом, когда начала заниматься йогой и плавать одна в море на рассвете, ходить в русский книжный клуб и дружить с местными.

В Дубае их всего 10 %, обычно экспаты с ними почти не соприкасаются. По работе и проектам я общалась с некоторыми эмиратцами и нашла среди них пару хороших друзей.

Так я открыла старый Дубай и район Бастакия, единственный квартал со старинными домами местных (по меркам молодой страны с пустынным климатом – это значит, построенными в конце XIX – начале XX века). Даже этот пятачок истории сохранился случайно, благодаря совету тогда еще молодого принца Чарльза во время его визита в 80-е. Сейчас здесь музеи, бутиковые отели и рестораны. Эмиратцы из Бастакии до сих пор встречаются в районе детства почти каждый вечер на мужское собрание маджилис. Сначала собирались просто на улице, потом выкупили одно из кафе. Туристов и любопытных эмиратцы приглашают к себе, но прохожие чаще всего их побаиваются и обходят стороной. Мне повезло провести с ними много сказочных вечеров и вряд ли бы удалось увидеть такое где-то еще, обычно маджилисы проходят отдельно у местных мужчин и женщин. Хотя большая часть сказанного там была мне не понятна, эти старики так задорно смеялись, а иногда по зову души так потрясающе танцевали и пели, что я чувствовала себя своей.

Мой друг эмиратец показывал желтые домики и улицы детства, двор своей тети и пальму, по которой лазил за финиками. Теперь в этом доме ресторан и художественная галерея. А я пыталась представить, каково это, приходить во двор детства, а попадать в аттракцион для туристов. Для эмиратцев, особенно взрослых, родной дом за последние десятилетия изменился до неузнаваемости. В 60-е, когда у нас Гагарин уже летел в космос, Дубай был еще рыбацкой торговой деревней без электричества и с керосиновыми лампами. Холодильников и кондиционеров тоже не было, от летней жары спасались ночью на крышах, а днем – внутри домов под ветряными башнями или ветроловами. Ели много риса и каждый день свежую рыбу (тогда это считалось едой бедняков), иногда – овощи и фрукты, изредка мясо. Зато все были поджарыми и здоровыми, легко могли взобраться на любую пальму. На море, которое сейчас в десяти минутах на машине от Бастакии, ездили пару раз в месяц на пикник, берег казался тогда далеким. Дорог почти не было, только пустыня.

Еще два исторических и атмосферных района – Дейра и Бур-Дубай, разделенные бухтой Дубай-крик. Поездка туда сродни путешествию в Индию или Пакистан. Здесь центр челночной торговли образца 90-х в России, подпольных магазинов с фейковыми брендами (сходить в них можно хотя бы ради приключения с конспиративными квартирами и паролями), малоэтажек в советско-африканском стиле, недорогих услуг и традиционных рынков, теперь, скорее, туристических. Пожалуй, больше, чем по морю и друзьям, я скучаю по пакистанской забегаловке «Равис» в Бур-Дубай. Еда там стоит культурного шока от горы куриных косточек на вашем столике, не зря кафе популярно среди экспатов, туристов и заезжих гламурных блогеров. Друг-эми-ратец рассказывал, что и сорок лет назад «Равис» славился на весь Дубай лучшими кебабами в городе, что он до сих пор иногда посылает туда шофера за ужином. В его юности этот район был известен из-за публичных домов и местных геев, которые обозначали свои жилища специальными флагами (не радужными). Но это было так давно, что почти никто и не помнит. А сейчас друг немного грустил, что и этот старый район планируют перестроить, превратить в очередной оазис футуризма и роскоши.

Чему по-настоящему стоило бы поучиться у эмиратцев, так это гордости за свои традиции, самобытность и национальную одежду. Мужские белые туники-кандуры с платком-куфией и черным жгутом из шерсти игаль (в старые времена этот шнур носили на голове, чтобы ночью привязывать им верблюда на стоянке) и женские черные абаи и сейчас считаются торжественной и официальной одеждой. Они обязательны на приемах и в госучреждениях, но многие местные носят их почти каждый день. Любые концерты и шоу останавливают на несколько минут, когда звучит азан, призыв на молитву – здесь его слышно по всему городу, даже в торговых центрах и аквапарках.

Можно только удивляться мудрости правителей Дубая, соседнего Абу-Даби и еще пяти эмиратов, которые в начале 70-х смогли договориться об объединении и взаимной уступке власти. Тогда это были разрозненные рыбацкие деревушки ловцов жемчуга, разорившихся после изобретения японцами искусственного перламутра. Меньше чем за сорок лет правители сделали молодое государство Объединенные Арабские Эмираты одним из передовых в мире. Конечно, можно долго говорить про нефть и внезапно излившееся на эту землю изобилие, но так же бесконечно можно перечислять и другие нефтяные страны с менее завидной судьбой. Кажется, что десятилетия назад местным шейхам и вправду передали откуда-то свыше мудрость-жемчужину, как в фильме на огромном экране нового «Музея Единства – Этихад». Как еще объяснить невероятные метаморфозы этого края?

Кстати, именно жемчужина считается символом Дубая.

Читая о становлении ОАЭ, я поражалась упрямству и упорству лидеров страны, когда на любые «невозможно» и «так не бывает» именитых советчиков они отвечали: а я вижу это так. И в итоге добивались своего. На территории когда-то сплошной пустыни, пусть и под искусственным орошением, цветут сады и зеленеют рощи, сколько других «так-не-бывает» проектов реализовано. В 90-е в центральной теперь и усыпанной небоскребами части города на шоссе шейха Зайда одиноко высилась только пара высоток. Никто не понимал лидера Дубая: зачем они нужны посреди желтых песков на дороге к Абу-Даби? Хотя пустыня берет свое и сейчас: на стыках между тротуарами, в частых пыльных бурях, бесконечных просторах на обочинах загородных трасс.

Гонка-2020 и как все изменилось за шесть лет. Будущее строят гастарбайтеры

Горизонту небоскребов, ослепившему меня в 2013-м в центре города – Даунтауне, на туристической Дубай-Марине и вокруг, было тогда не больше десяти лет. Самое высокое здание в мире, «Бурдж-Халифа», заметное из любой точки города, было открыто только в 2010-м. Даже за те шесть лет, что я прожила в Дубае, небоскребов, отелей и жилых районов, уходящих вглубь пустыни, стало вдвое больше. Дубай обогнал лондонский Хитроу и стал первым по пассажиропотоку авиаузлом в мире с 40 млн пассажиров в год, для будущего роста правительство запустило второй, почти всегда пустой аэропорт Аль-Мактум. Кажется, все жители Дубая в эти годы впрягались в сумасшедшую гонку «Успеть к Экспо-2020» и подготовку города к небывалому наплыву туристов.

За эти годы открыли и местный Оперный театр, и музей «Лувр Абу-Даби», и еще десяток новых гигантских развлекательных парков и рукотворных островов. Прорыли искусственный канал через весь город и даже сквозь 14-полосную главную трассу, чтобы соединить старую торговую часть Дубая с морем. Когда Китай и Саудовская Аравия заявили, что строят небоскребы выше, чем 800-метровая «Бурдж-Халифа», Дубай начал возводить к 2020 году еще одну, теперь уже точно самую высокую башню с засекреченной пока высотой. Всего в последние годы становилось слишком много, мы с друзьями то и дело оказывались в шикарных и почти пустых новых ресторанах, парках, на аттракционах.

Жизненный уклад в Дубае за эти шесть лет тоже менялся. В моллах теперь можно встретить туристок в коротеньких шортах и с глубоким декольте. Дженнифер Лопес выделывала свои знаменитые вибрации филейной частью не в ночном клубе, а на гала-ужине с высокопоставленным шейхом. На большом русском концерте один российский деятель прямо за столиком целовался с супругой, а звезды щеголяли в почти невидимой на теле одежде. Если еще десять лет назад Эмираты были довольно закрытым оазисом со своими строгими правилами, то сейчас Дубай начинает принимать во внимание и туристов с их нравами. Даже в Рамадан правила поведения с каждым годом становятся свободнее: все больше кафе и ресторанов открыто за плотными и не очень шторами, все меньше хотя бы показного уважения к традициям со стороны туристов и непостящихся экспатов.

С ослаблением визового режима со странами СНГ и Восточной Европы здесь появилось много русскоязычных искателей удачи. Часто они работают нелегально и за небольшие даже по российским меркам деньги. Как правило, снимают комнату или койко-место в квартире или на вилле, тратя на жилье большую часть заработка и умудряясь еще брать кредиты на машину и другие предметы «первой необходимости». Большинство работ в сфере сервиса оплачиваются скудно и ниже прожиточного минимума, хотя хорошие сети отелей предоставляют работникам жилье, транспорт и еду. Кстати, в Дубае можно сесть в тюрьму, если выписать чек, который не будет подкреплен средствами на вашем банковском счету. Многие убегают из страны с непогашенными кредитами, бросая заложенные в банках машины прямо на улицах – что ж, главное, не пролетать больше через аэропорт Дубая.

В последние пару лет я решила снизить расходы и уровень жизни, арендовала студию, а потом и комнату на вилле. И хотя теперь получалось экономить и не надо было оплачивать сразу полгода или год проживания, появились неопределенность и соседи, поведение и количество которых ты слабо контролируешь. Но я делала это сознательно, недолго и для решения конкретной задачи. Лететь в Дубай без приглашения на действительно хорошую работу и едва сводить концы с концами только ради красивых фото в инстаграме и смутной надежды на что-то светлое, думаю, не стоит. Хотя всегда бывают счастливые исключения.

Надо понимать, что и раньше подавляющей массой иностранцев были не высокооплачиваемые праздные экспаты, а гастарбайтеры из разных стран. Те, которые и в жару, и в Рамадан работают на многочисленных стройках чего-нибудь «самого» в мире, живут в обшарпанных общежитиях вдали от глаз горожан и туристов, ездят в «корпоративных» автобусах без стекол и кондиционера, едят не пойми что, зарабатывая изжогу. Если когда-то и бывают выходные, им нельзя появляться в городе или на море. Именно их ежедневный ручной труд в одночасье превратил Дубай из пустыни в цветущий оазис с замысловатыми небоскребами.

Большой «апгрейд» для таких работяг стать таксистом, тогда они уже снимают дешевые комнаты, где ютятся по 10–12 человек, но зато проводят трудовой день в деловых костюмах и под кондиционерами. Совсем круто скопить денег или взять кредит, купить машину, как правило, в складчину с другими водителями, «работать на себя» (то есть на Uber). Еще здесь огромная армия невидимых работников сервиса, в основном филиппинцев, шриланкийцев и непальцев, которые живут в ничуть не лучших условиях. Но, обитая в Дубае, лучше вопросами социальной справедливости не задаваться, во всяком случае, вслух. Это же самое счастливое место на земле, здесь даже есть Министерство счастья. А еще – уголовное наказание за распространение слухов или чужого фото без разрешения в соцсетях и мессенджерах.

Лично я, видя многочисленные лозунги про «Дубай-2020», каждый раз ловила себя на мысли, что хорошо бы меня к 2020-му тут уже не было. Что-то во всем мире пошло не так еще до этого пресловутого года: экономическая стагнация, а позже и спад медленно добрались и до Дубая. Что в итоге происходило в 2020 году по всей планете, не мне вам рассказывать. «Экспо» в Дубае перенесли пока на год, на осень 2021-го, открытие новой самой высокой башни в мире отложили на неопределенный срок.

Последние два Рамадана. Оставляем все отжившее, пора домой

Однажды мы сидели с дорогой мне подругой за кальяном в любимом греческом ресторанчике у моря, смотрели на величественный в ночи пузатый «Парус», «Бурдж-эль-Араб». Обсуждали, как так получилось, что обе попали жить в Дубай, этот пузырь изобилия и пресыщенности, пляжей и вечеринок, легкости и пустоты, хотя ни к чему такому никогда не стремились. Шутили: возможно, это карма, в прошлой жизни мы вдвоем трудились где-то на лесопилке в Сибири, поэтому в этой обе очутились случайно здесь и так подружились. И хотя «лесопилка в Сибири» была для нас фигурой речи, в Дубае и вправду обитает много обладателей шальных капиталов, которым путь в родные края закрыт. Но с этим миром, как и с вселенной околосветских эскортниц, я, к счастью, почти не пересекалась, если только издали и на мероприятиях.

Кстати, эта дружба, пусть и самая искренняя, входила в том числе и в рабочие обязанности каждой из нас, и это тоже распространенная для Дубая история. Большую часть встреч с действительно интересными людьми в красивейших местах оплачивал мой работодатель. Партнеры и коллеги постоянно приглашали на многочисленные посиделки и открытия всего на свете. Но последние пару лет все уже поднадоело, во внерабочее время я выходила на мероприятия или встречи только в исключительных случаях, если было сильно надо для дела или с близкими друзьями. Досуг проводила за чтением книг, учебой онлайн и офлайн во время отпусков, писательством. Удивительно, но в этой пресловутой «духовной пустыне» многие, наоборот, находят себя. В катании на лошадях и езде на мотоцикле, коучинге по всем мыслимым вопросам, здоровом питании, волонтерстве, религии, творчестве. Кто-то, именно живя в Дубае, углубился в духовные практики и искания, кто-то решил, что ну его, все это корпоративное, и стал много учиться и писать – как я.

А еще в последние два года в Дубае я и сама начала держать пост в Рамадан. Хотела только попробовать несколько дней, чтобы лучше понять постящихся друзей и уже ушедших бабушку с дедушкой. Было страшно не пить воду целый день: с едой мы, девушки, обычно экспериментируем много и смело. Хотя казалось нелогичным не есть и не пить воду в жару, чтобы потом наедаться на ночь. Но я решилась довериться Всевышнему, сделать что-то не для себя и своего эго. Продержала тогда почти весь пост, и этот месяц стал, пожалуй, самым волшебным временем в Дубае. Чего стоит только вкус воды и финика после дня сухой голодовки. Интересно было и узнать традиции арабов изнутри. Каждый вечер в Рамадан – повод собраться семьей на праздничный ужин после долгого дня поста, в этот месяц родные и друзья ездят друг к другу в гости, радуются. Представьте магию предновогоднего семейного ужина, только помноженную на тридцать вечеров. Оказалось, что и пост держать не сложно, а небольшой период без суеты, с мыслями о духовном и изучением Корана – совсем даже не напрасная трата времени. Еще понравилась традиция садака – в Рамадан каждый мусульманин тратит часть годового дохода (если нет кредитов и долгов) на помощь нуждающимся, чтобы немного поделиться с другими милостью Всевышнего.

В тот же год после очередного переезда я прочла модную тогда книгу о японской уборке, научилась наконец наводить уют в доме и ловить от себя кайф, выкинула большую часть гардероба и потеряла все лишние килограммы. С новой страстью избавления от ненужного и отжившего я летела на несколько дней в родную Казань и в самолете встретила любовь своей жизни и будущего мужа – татарина, как и я, работавшего тогда в странах Африки. Как-то сразу завязались отношения, через несколько месяцев мы снова летели в Казань уже на наше мусульманское венчание никах (о традициях которого оба ничего не знали и поэтому судорожно искали информацию в интернете), а еще через полгода оба переехали в Россию и сыграли свадьбу.

Летом 2019-го, прямо перед отъездом из Дубая, я снова постилась в Рамадан. Но Коран уже не слушала, пыталась дочитать все недочитанные книги (а моя дубайская библиотека за шесть лет сильно выросла), организовывала передачу дел на работе, переезд и свадьбу в Казани. Поэтому мой второй мусульманский пост дался тяжелее, не было такой духовности и волшебства, как в первый раз. После, в России, я пока его не держала, но когда-нибудь обязательно буду, а вот свинину и алкоголь теперь ни-ни.

Октябрь-декабрь 2020 года, Казань

Галина Антонец

Куба далека – Куба рядом!

Адвокат, медиаюрист, преподаватель Дальневосточного федерального университета. Много летает по стране, особенно по Дальнему Бостону.

Небо надо мной, небо надо мной —

Как сомбреро, как сомбреро!

Берег золотой, берег золотой —

Варадеро, Варадеро!

Это был самый сложный и разрушительный год в моей жизни. Я ни в чем не видела смысла. Надо было спасать себя и свою жизнь, но я понятия не имела, как, и постепенно тонула все сильнее в своей беде.

Октябрь. Суббота. Два часа ночи. Сквер на Суханова. Мы сидим на скамейке. Смотрю на огромную луну. Рядом бутылка шампанского, два бумажных стаканчика и Сергей. Мы знаем друг друга страшно сказать сколько лет. Первая школьная безответная любовь, которая в итоге переросла в дружбу. Вечную и безусловную. Он не спрашивает ничего, видит, что мне плохо. Не утешает, не дает тупых советов. Слушает и молчит.

– У тебя есть мечта? – вдруг спросил он, после того как я сама выложила все и сидела, молча пуская слезы.

– Мечта? – Я повернула к нему опухшее от немых слез лицо.

– Ну да, мечта… Только не отвечай сразу. О чем ты мечтала в детстве?

– В детстве? – Я смотрела на него непонимающе. – При чем тут мечта?

– Да. Та-ак, сейчас. Подожди. – Было видно, что он пытается что-то вспомнить. – Куба! Галя, ты всегда мечтала о Кубе! Помнишь?

Он почти кричал, а я не понимала его радости. Но память уже вытаскивала из дальних уголков ведерки воспоминаний: я бредила Кубой с тех пор, как отец школьной подруги приехал из командировки с Острова свободы и привез с собой кучу удивительных вещей и историй.

– Да, Сереж, я хочу на Кубу! – И я улыбнулась, впервые за долгое время не вымученной улыбкой, чувствуя наполнившее меня счастье.

Утром он разбудил меня.

– Дай данные загранпаспорта. Только не начинай, зачем и почему. Сбрасывай в почту.

Вечером мы сидели в кафе. И он выкладывал передо мной билеты, брони на гостиницу, какие-то буклеты, договоры…

– Ты вылетаешь через три дня. Вот вся логистика, смотри, тут все по часам и датам.

– Что это?

– Это твоя мечта. Цена тут. Скидки на все максимальные. Часть заплатишь сейчас, часть по возвращении. Я договорился.

Через четыре дня я, преодолев пол земного шара и отсидев попу в самолете за время 23-часового перелета, стояла в аэропорту Гаваны и пыталась найти свой багаж. А его не было. Вообще. Каждый час садились один за другим самолеты, и весь багаж вываливали на одну ленту. Одну! Единственную ленту транспортера! Я уже час высматривала в завалах свой чемодан и не видела. Мне постоянно названивал гид, который встречал нас и должен был везти в Варадеро… В конце концов этот высокий и красивый смуглый кубинец нашел меня в толпе (впрочем, они все там смуглые и красивые).

– Мы вас ждем уже час! Где ваш багаж?

– Я не знаю, где мой багаж. – Хотелось плакать и спать. Я уже мысленно попрощалась со своими вещами.

– Как он выглядит?

Я описала. Мельком глянув на мою фамилию на багажной бирке и выпросив у меня 10 евро, он ушел куда-то в недра аэропорта и через пару минут вынырнул с моим чемоданом.

Час мы ехали до Варадеро по ночным дорогам Кубы. Если бы не идущая на убыль, но все равно очень яркая луна, вокруг нас была бы абсолютная темнота. Только по темным очертаниям вдоль дороги и редким огонькам я понимала, что мы проезжаем мимо населенных пунктов.

Варадеро. Найдите на карте Кубу. В ста километрах восточнее Гаваны, маленький тонкий и кривой, как аппендикс, расположился Варадеро – популярный кубинский курорт на узком полуострове Икакос. Двадцать километров пляжей, песка, пальм и отелей. Туристическое гетто Острова свободы.

Мы останавливались и высаживали моих соотечественников в разных отелях. В итоге я осталась в автобусе одна. Мой отель находился в отдалении от остальных, на самом конце полуострова.

– Хорошего отдыха, Гала, – сказал мой провожатый, хитро улыбаясь и выгружая мой чемодан. – У вас чудесный отель.

Тогда я еще не могла понять, почему он улыбается. Я очень устала. Больше суток в дороге и почти без сна. Он что-то сказал по-испански подскочившим к нам сотрудникам отеля и передал им бумаги. Меня усадили в открытую машинку и повезли к моему корпусу. Я зашла в номер, где прямо в одежде упала и уснула…

А утром выяснила подробности.

У меня отель «все включено». Мой отель имеет ограничение 18+: никаких детей, горок, яжемамок. Танцы и волейбол с утра до вечера на берегу, в море, в бассейне, в столовой… Много рома. Очень много рома. Очень-очень много рома. И…

В моем отеле нет русских. Белорусов, украинцев, казахов и прочих русскоговорящих также нет. На меня смотрели как на чудо. Канадцы, испанцы, мексиканцы – кто угодно, но не русскоговорящие. Соответственно, никто из персонала по-русски тоже не говорил. А я не говорила по-испански, я и по-английски с трудом. Зато я умела улыбаться, хлопать ресницами и качать головой. Чтобы меня оформить и хоть как-то объяснить правила, нашли русскоговорящего кубинца. Им оказался работник службы безопасности – Альберто.

– Что ты тут делаешь? Тут русских не бывает вообще. Как ты будешь жить здесь три недели, если ты не понимаешь ни слова? – выпучив глаза, тараторил Альберто.

– Как? – До меня стало постепенно доходить, куда я попала. – Как? Чудесно. Я буду жить тут великолепно.

Меня вдруг накрыло невероятное ощущение свободы и счастья. Я на Кубе. Моя мечта сбылась. Полное отсутствие соотечественников и мощнейший языковой барьер позволили мне ощутить полную свободу. Отрешиться от всех проблем, которые остались там, далеко, пол земного шара назад.

За три недели я объездила всю Кубу. От Сан-Хуан-де-Мартисен на западе до Сантьяго-де-Куба на юго-востоке. Сьенфуэгос, Санта-Клара, Тринидат и множество других городов. За какие-то 140 евро я на двое суток наняла машину с огромным чернокожим водителем-охранником и гидом Пабло, и они возили меня по всем злачным местам Гаваны. Они провели со мной полдня в усадьбе Хемингуэя под Гаваной, провели меня туда, куда туристов не пускают вообще. Я была в кабинете писателя в его башне, прошлась по всему дому, посидела на его кровати, полежала на его диване, поплакала над могилой его собаки…

В Гаване мы вместе с Пабло пили дайкири в том самом любимом баре Хэмингуэя, а потом слушали тапера в отеле Ambos Mundos. Я летала на старом, видавшем виде советском вертолете, который выбросил нас на вершине холма, а потом мы спустились по реке через джунгли на странных лодках и купались возле водопада…

Последнюю неделю я провела в отеле у бассейна. Альберто был моим переводчиком. Оказалось, что так хорошо по-русски он говорит потому, что учился в СССР, в военном училище. Летчик.

В отеле я была в статусе «дочь полка». Русских там любят несмотря на то, что в 90-е мы оставили их без поддержки. А так как в отеле из России была одна я, меня там знал весь обслуживающий персонал. Главной моей задачей было не спиться. Ром лился рекой. Все вокруг пахло ромом. Статус отеля «для взрослых» тоже задавал общую атмосферу.

Мы сидим на веранде компанией, сложившейся уже в первые дни моего отпуска. Девушка-бармен Паула, охранник Альберто, Мигель, который учил гостей танцевать сальсу и играть в волейбол в бассейне, и трио музыкантов, которые каждый вечер развлекали гостей в холле и на танцплощадке. Каждый вечер мы вели свою русско-испанско-английскую беседу.

– Гала, у тебя есть дети? – спросила Паула.

– Да, две девочки.

– Дети – это хорошо, у меня вот нет детей. Уже три года с мужем, а детей нет. И, наверное, не будет уже.

– Ой, не говори ерунды, – уже достаточно во хмелю говорю я, – будут у тебя дети. Хочешь, наколдую? Сказала в полушутку, чтобы поддержать Паулу.

Я хлопнула три раза в ладоши:

– Раз, два, три! Трах-тибидох! Все, Паула, скоро ты станешь мамой!

Паула грустно улыбнулась, а Альберто долго и смешно пытался перевести на испанский «трах-тибидох». Следующим утром я умчала в пятидневное путешествие по Острову свободы.

Когда я вернулась в отель, уставшая и покусанная кем-то непонятным, Паула кинулась мне на шею. Она что-то быстро и сбивчиво говорила по-испански.

– Ella piensa que eres una hechicera, – попытался объяснить Мигель.

– Я все равно ничего не понимаю, зови Альберто.

– Гала, она думает, что ты волшебница. Ей сказали, что у нее будет ребенок, – сказал подошедший кубинский экс-летчик.

– Трах-тибидох, трах-тибидох, – тараторила Паула, прыгая вокруг меня.

– Ты же понимаешь, что это просто совпадение и я тут вообще ни при чем, мало ли что по пьяни наболтаешь, – сказала я, глядя на Альберто, чтобы он перевел.

– Да какая теперь разница-то теперь!

Оставшуюся неделю Паула звала меня «ми эче-сера» («моя волшебница»). Я смущалась. А она подливала мне самого дорогого и старого рома из каких-то своих запасов и делала самый вкусный в мире дайкири…

В последнюю ночь перед отъездом меня провожали всей компанией. Мигель, учивший меня три недели танцевать сальсу, Николас с волшебным голосом и гитарой горланил песни на луну, которая опять светила в небе ярче любых фонарей. Паула притащила мужа и кучу подарков. Альберто принес берет а-ля Че Гевара.

– Dime mi futura bruja. – Николас стоял передо мной, протягивая руку.

– А что ты хочешь? – спросила я, смотря на его протянутые руки.

Луна шаталась перед глазами, потому что ром был хорош и крепок.

– Quiero vivir en america у cantar, – почти пропел Николас

Я взяла его ладони, повернула к луне.

– Ты будешь жить в Америке, петь, и у тебя будет трое детей и красивая жена, – заплетающимся языком проговорила я.

Утром Альберто, усаживая меня в автобус, спросил:

– Что ты там наговорила Николасу? Он счастливый, говорит, ты ему пообещала, что он будет певцом в Америке. Но самое главное, как ты ему вообще нагадала? Ты же не бум-бум по-испански, а он по-английски трех слов связать не может.

– Эчесера! – пошутила я, ибо слабо помнила события ночи…

Я вернулась домой живая. Другая. С желанием жить и любить. Исполнив свою детскую мечту.

Прошло больше пяти лет. Весной прошлого года я получила открытку из Америки. Из Сан-Франциско. Обратного адреса не было.

Everything happened just as you’ve predicted. Thank you for making my wish come true.

Holding you tight,

Nicolas.

Поэзия

Василий Нацентов

Сквозь тьму и свет: лирический пунктир

(развернутый комментарий)

Я не буду говорить о поэте Ирине Гумыркиной. Даже ее книга «Сквозь тьму и свет», недавно изданная в Алма-Ате, – не предмет, но повод (для) разговора.

Я думаю, говорить о поэзии, учитывая всю априорную субъективность, можно единственным способом: я во время чтения (переживания). Только так. О поэзии. Стихи – в своей «технической» (почти-объективной) плоскости – конечно, дело другое. И говорить о стихах я не умею. Мне не очень-то интересно.

Да, одна лишь оговорка: русскоязычная Гумыркина живет и работает в таком казахском теперь Алматы, на самом юге страны, у границы с Киргизией. И языковое напряжение (это чувствуется) дает о себе знать. В подобном положении находится, например, печатавшаяся в майском номере «Юности» за 2020 год Ксения Рогожникова и уже довольно ярко заявившие о себе Виктория Русакова и Амангельды Рахметов (последний, правда, живет гораздо западнее, в Шымкенте).

Вот маяки по кромке моря: страх, слабость, невыносимость (невыразимость?), тишина, плач, колыбель, тьма, свет…

Поэтическое вещество вне трагедии здесь, кажется, не существует. И трагедия эта подчеркнуто не-поэтическая: как раз «проблема» невыразимости и немоты отступает на второй план. Это понятная (чуть ли не бытовая) трагедия. Только изредка:

Для кого мне петь, для кого собирать слова?

…

Как вода в реке бессердечно ломает лед,

так и речь моя – перемолота…

Вот точно данное состояние трагедии – у Гумыркиной по-человечески – беды: пустынная земля, а под землей – вода.

Она как будто не умеет писать стихи: но не-сделанная вещь (здесь) представляется чище, переживание – откровеннее, прямее, понятнее. Иногда, впрочем, внутренний накал тухнет о не-умение:

Сад опустеет неизбежно, скоро,

и небо станет, словно молоко.

А птицы разлетятся, будто листья…

Не буду говорить о сравнении неба с молоком, а птиц с листьями, обозначу лишь показательную неловкость стоящих рядом «словно» и «будто». Здесь неумело в значении незачем.

Временами просто-напросто подводит вкус: «…как было нам по надцать лет и больше». Не хватает не только мастерства, что нормально, но и элементарной, «плоской», работы, крови, плоти – виноградного мяса, как говорил «устами Батюшкова» Мандельштам.

Но все-таки стихи случаются. Происходят. Живут.

Среди неплотных (так уж «сделано») и несколько бездоказательных (так уж подано) строк вдруг появляется абсолютно живая, и утомленное ямбом стихотворение начинает звучать. Неизбежно и по-настоящему. Песок становится слишком морским, солнце садится обязательно посередине моря, рыбы сбиваются в стаи – и вода меняет цвет (свет).

Поэтическое у Ирины Гумыркиной – баланс на самой грани небесного света и земной темноты. «Обжигая тонкие крылья», она не стесняется ни женской слабости (так необходимой сегодня!), ни чистого лирического высказывания (низведенного теперь до «отступления»), ни скользящего по реальности и направленного в неба взгляда…

Можно ли сказать, что отправная точка поэтической мысли – рефлексия? Наверное. Но я не возьмусь утверждать, что есть стихи, написанные по какому-либо другому поводу. Главное, чтобы стихотворение перерастало эту начальную точку, становилось больше себя. В лучших вещах у Гумыркиной это получается. Там, где она уходит от нарочитости (не игры: игра – состояние вполне поэтическое), где говорит открыто, чисто и страшно:

И дал мне Бог молчащее дитя,

родившееся в ночь на понедельник.

Когда не видно звезд, к нему летят

с востока птицы – в ряд у колыбели

садятся и внимают тишине:

она поет – ребенок засыпает.

И что-то тяжелеет вновь во мне,

и это что-то к горлу подступает…

С одной стороны, без судьбы (в традиционно-советском, почвенническом понимании) в поэзии вряд ли получится удержаться на плаву: она, судьба, как бы остов для поэтической вертикали. Но с другой – так часто – в этой самой «почвеннической традиции» – один остов и торчит, как пустой (незаселенный) скворечник. Уж лучше и честнее воздух – лирическое бормотание космополита… В этом смысле Ирина Гумыркина на полпути, то есть на золотой, как закатное солнце, середине.

Ирина Гумыркина

Родилась в 1987 году в г. Зыряновске (Алтай) Восточно-Назахстансыой области. Журналист, редактор. Окончила семинар поэзии Открытой литературной школы Алма-Аты (2017–2018). Лауреат нескольких международных литературных конкурсов. Вошла в длинный список «Русской премии» (2016), премии имени И.Ф. Анненского (2019) и премии «Лицей» (2020). Финалист нескольких сезонов конкурса «45-й калибр» и фестиваля «Русский Stil – 2017» (Германия).

«Чему ты меня учил, сгодилось теперь вдвойне…»

Отцу

Чему ты меня учил, сгодилось теперь вдвойне,

Когда разрастаются пятна белые на луне,

Когда облетают листья – больно ль карагачу?

Вот все, что теперь осталось. А большего – не хочу.

И большее не поместишь в старый скрипучий шкаф,

И большего не получишь, меньшего не отдав

Другим, разделив на части – поровну, без обид.

Когда из десятков окон последнее догорит

В кирпичной пятиэтажке – то будет мое окно.

Чему ты меня учил, сгодилось, но все одно:

Когда облетают листья – хочется забывать.

Вот все, что теперь осталось: несказанные слова

Да голых деревьев ветки за вакуумом стекла,

А то, что казалось нужным, – на деле обычный хлам.

«Пустое место свято не бывает…»

Пустое место свято не бывает.

Оно пустое – что же в нем еще?

Заполнить пустотой его до края,

И через край она пусть утечет,

Стекает по рукам моим дрожащим,

Сквозь пальцы убегает от меня.

Пустое место остается чаще

На месте необъятного огня:

Он догорает – остается пусто.

Оно – чернеет, а еще растет

И замирает в комнате под люстрой,

И больше никого уже не ждет.

«Как мне теперь тебе рассказать об этом…»

Как мне теперь тебе рассказать об этом:

Что забывать не в силах, просить простить?

Я привыкаю к жизни другой – без света;

Я двадцать восемь дней не могу найти

То, что потеряно где-то – не помню даже;

Или нарочно кто-то стащил впотьмах.

Как мне сказать тебе, что чернее сажи

Только панический страх?

Страх оставаться в комнате темной ночью,

Знаешь, как в детстве – кто там к тебе придет?

Ладно – волчок, было б бояться проще,

Здесь же – никто, совсем, никогда. И вот

Я накрываюсь выцветшим одеялом,

Я забиваюсь в угол – меня здесь нет.

Как мне тебе сказать, что меня не стало,

Если ты выключил свет?

«Умереть, не встать, не сказать тебе…»

Умереть, не встать, не сказать тебе,

Как боюсь ходить по большой воде,

Как холодный страх больно бьет волной.

Ни подругой верной и ни женой

Мне не быть тебе, никому не быть,

Мне теперь одной по течению плыть.

Пусть несет куда-нибудь в никуда,

Где у рек – соленые берега,

Где над небом – небо, над ним – еще,

А с него другая вода течет:

Там не страшно плавать совсем, и в ней

Нет меня любимей и нет нужней.

«О, удивительный возраст Иисуса Христа…»

О, удивительный возраст Иисуса Христа:

То ли умру и воскресну, то ли

Просто начну все с неисписанного листа,

Без всякой хандры и боли,

Без лишнего груза: ненужных людей, вещей,

Неискренних слов, нелюбви. А дальше,

Может быть, не останется ничего вообще

Или, наоборот, без фальши

Будет все нужное, важное, данное неспроста

Кем-то, чье имя не произносят всуе.

О новый день, я перед тобой – чиста,

Прими же меня такую.

Михаил Синельников

Родился в 1946 году в Ленинграде. Автор 31 стихотворного сборника. Переводчик классической и современной поэзии Востока, автор многих статей о поэзии и составитель ряда антологий и хрестоматий. Лауреат многих отечественных и зарубежных литературных премий.

«Гудели на Мещанской тихой…»

Гудели на Мещанской тихой

Воскресные колокола,

Москва казалась страусихой,

Что возле Яузы легла.

От этих декадентских бредней

Ярился критик-ретроград.

В Кремле венчался царь последний,

Не отменялся маскарад.

С народниками в поединке

Писал Плеханов, цепь телег

Тянулась с гибельной Ходынки,

Кончался вечеревший век.

Двадцатый шел ему на смену,

И в ожидании похвал

Свой русский перевод Верлену

Подросток Брюсов посылал.

«И вдоль сараев и коровников…»

И вдоль сараев и коровников

Меня почтительно и чинно

Везли, объехав саклю кровников,

Где подрастал уже мужчина.

Чернеющее, стерегущее

Все чудилось в дороге дуло,

Когда мы пробирались пущею

К обломкам древнего аула.

Там гасла пестрота фазанья

И прерывался лес осенний,

И с эпизодами сказания

Смешались были выселенья.

Поведаешь ли, как печальное,

И горделивое, и злое

Шло угощенье поминальное,

Переселявшее в былое!

Как тамада перед рыдальцами

Свой начинал рассказ гортанный,

Рукой с отстрелянными пальцами

На время придержав стаканы.

В Переделкине

И вот оно, минувшее,

С которым спор несносен,

Среди кустов уснувшее

Под сенью старых сосен.

Нежданно став соседями,

Зимуют здесь наставники,

И бродит в тусклом бредеве

Дымок прощаний давненьких.

Звонки неугомонные,

Будившие так звонко,

И речи телефонные…

Но где хранится пленка?

Все исчерпалось дочиста,

Остались без призора

Молчанье одиночества

И жажда разговора.

Марго Проханова

Родилась в Москве.

В 2020 году окончила лицей № 1525, студентка филологического факультета СПбГУ.

«Здесь на каждом втором здании есть лепнина…»

Здесь на каждом втором здании есть лепнина,

Каждая улица умощена конем с гениталиями.

Что еще тебе? Кислая ты мина.

Какую потребность это не удовлетворяет?

Так найди в этом,

может,

поэзию:

Каждым вечером мне в окно

Светит фарами мусорный трактор.

Вот, поймала, да! Это оно.

Он ревет под окном, бьет контейнеры.

Будто рота упитых солдат.

Расписание четко, железное:

В час приехал, в час двадцать назад.

Институт пусть окутает знанием:

Гнев Ахилла, фонемный снаряд.

Пусть поможет, заглушит рев Трактора

Поэтический Петроград.

Пусть пять лет, каждый вечер, под окнами,

Когда светит в окно уголь фар,

Будет ум мой забит эпилогами

И аккордами медных фанфар.

Пусть не даст мне сойти с этой физики

Благородный, большой Лит. Массив.

Даст пощаду измотанной психике,

С тракторами делящую быт.

Он такой оглушающе-громкий.

В этом тракторе мой Петербург.

Будь ты трижды поэт и филолог,

Лучший друг самых тонких наук.

Драматург, самый честный и емкий,

Избеги, детка, тракторных мук.

«Мой друг, отчизне посвятим…»

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

И почему-то снова мимо

В наследство данная нам лира

Все больше мажет!

Двести лет

Звезды пленительного счастья

Все нет и нет. Души порывы?

На них надеяться нельзя.

Их столько было!

Товарищ, верь.

Товарищ, верю очень сильно!

И тления ваш стих, конечно, избежит,

Однако станет нам постыдной костью в горле:

Вы объяснили нам буквально и дословно,

Куда и почему нельзя идти (а главное, чем это обернется!).

За двести лет,

За двести лет пути

Туда ж вернемся.

Как я съела Москву

Первым делом спросила мать.

Та сказала: Москву нельзя,

начни с Кремля.

Кремль пошла уплетать.

Упрашивала:

можно и храм в придачу,

Ну хотя бы маковку,

Крестик золотой хотя бы.

Разноцветные купола,

Видя меня, дрожали,

Хрустела кирпичная стена,

красная

стружка сыпалась.

Осколки остроконечной

В небо впились.

А кто-то же купил билеты,

Думалось.

Ну ладно, мама ведь разрешила.

Мой голод Кремль не унял.

Сахарный, приторный.

Алмазный фонд,

Оружейный ряд

Уже был кем-то вылизан.

Пойду по Кремлевской,

По Софийской.

Уже виднеется Four Seasons,

Бывший отель «Москва»,

Бывший дворец труда!

Не удержалась,

съела.

Хруст стоял страшный.

В КГБ-отделе

Все провода

Перегрызла. Разодрала.

И была такова.

Прошагивая Охотный ряд,

Снесла ботинком

Поливальные трактора

И газонокосилки.

Травяные рулоны

Раздавила.

Эксперты-урбанисты

Мне эту шалость

До сих пор не простили.

Направилась к ВДНХ —

Зеленому сердцу столицы.

Голод мучил меня.

Главный вход мраморный

Примечаю.

Ничего вкуснее нет

Сталинского Ампира!

Без него вход стал, право,

Гораздо шире!

Мама звонит,

Просит: остановись!

Я тебе только Кремль разрешила.

Какие отели?

Какие мрамора?

Тебе не стыдно?

Платить кто будет? Я?

– Мама, тише!

Мам, это новая Москва.

Еще сто таких наплодят,

Намодернизируют.

Ты не волнуйся.

Наш градоначальник

И эксперты-урбанисты

Все новое, стеклянное выстроят.

Проза

Сергей Кубрин

Мальчики. Подъем!

Родился в 1991 году в Пензенской области.

По образованию юрист, работает следователем.

Публикации в толстых литературных журналах («Урал», «Волга», «Октябрь», «Сибирские огни»), автор книги «Между синим и зеленым» (2019), лауреат международной литературной премии «Радуга», финалист литературной премии «Лицей».

Рядовой Ципруш получил из дома посылку. Он шел уверенным командирским шагом по центральному проходу и почти торжественно нес коробку, намертво обтянутую скотчем. Накинулись без разрешения. Разорвали в клочья, достали все, что можно и нельзя: дезодорант, вареную колбасу, зефир в шоколаде.

– Да подождите вы, – просил Ципруш, но ждать никто не собирался.

Делили поровну, каждому по две. Ели быстро, чтобы не спалиться.

– А это чего? – не сразу понял Бреус, обнаружив на дне пачку презервативов.

Ципруш выхватил и спрятал в наружный карман хэбэшки. Весь красный и зеленый.

– Ты кого тут собрался? – хохотали солдаты. – Тебе зачем?

– Это, брат, – оправдывался Ципруш, – шуточки за двести.

Колбаса без хлеба улетела быстро, и ничего не осталось от домашнего подгона за каких-то полчаса.

Дневальный дал команду строиться. Повылетали на взлетку, запах гражданской еды кинулся вслед.

Сержант Горбенко от нечего делать проверял внешний вид. Смотрел чистоту подшивы, черноту берцев.

– Кантик почему не бритый?

Рядовой Манвелян бросил виновато, что не успел. И плечами дернул, подтвердив собственную беспомощность.

– А пожрать ты успел? – накинулся Горбенко. – Колбаса где?

С сержантом не поделились, не вспомнили даже. Захавали, как суки, честное слово. А того не проведешь – всевидящий и всезнающий. Настоящий, короче.

Наказать – святое дело. Форма одежды номер четыре. Пять километров по лесополосе. Бежали строем, дышали через одного. Бреус отставал, Манвелян говорил, что сдохнет.

– До блевоты будем! – не шутил Горбенко. – Чтобы знали!

Халявная жрачка не спешила выходить.

На третьем километре Ципруш сдался. Он встал, хватился за какой-то тополь и харкнул кровью.

– На месте! – скомандовал Горбенко.

Кровь живая и розовая, Ципруш – тоже живой, но бледный. Кое-как добежали, сержант не умел прощать, но верил в справедливость.

– Это жадность ваша! – говорил он. – Отравились вы, сучата! Вот теперь дохните.

Но никто, кроме Ципруша, не умирал. На вечерней поверке признался, что кружится голова и температура, кажется, и опять закашлял, оставив в сухой крохотной ладони смачную кровяную жижу.

В ленкомнате крутили кино с Джулией Робертс. Солдаты смотрели и не догадывались, насколько правильно устроена жизнь, как вовремя приходит то, чего не ждешь, но заканчивается, едва-едва. Любви хотелось до ужаса, сильнее только пельменей хотелось каких-нибудь и спать до обеда.

В лазарете дали таблетку от всего, пенталгин или вроде. В госпитале подтвердили, что пневмония. Двусторонняя.

– Ничего, – провожали с завистью солдаты, – отдохнешь.

– Там телевизор, – рассказывал Бреус, – и медсестры.

Кровь розовая, а медсестра – белая. Одна медсестра. В халате.

Утром она говорила «Мальчики, подъем!», и нежно включала в палате свет, и не требовала ничего, кроме «поскорее, пожалуйста», «проходите, пожалуйста», и все такое. Ничего, кроме долгих провожающих взглядов.

– А как вас зовут? – спросил кто-то.

– Людмила, – сказала медсестра и улыбнулась по-человечески.

Ципруш, кажется, выздоровел сразу. Точнее, заболел. Под сердцем что-то сжималось и разжималось, как только. И полы сверкали, чистые-чистые. Мыл с удовольствием, лишь бы рядом покрутиться да подольше.

– Спорим, она мне даст?

– По морде разве что, – гоготали пацаны.

– Ну, спорим? Спорим?

Ципруш – не самый красивый, но добрый. Длинный какой-то, худой и несуразный. Обожал спорить и не любил проигрывать. Забили на две сигареты.

До темноты подмывался в туалете, нюхал подмышки. Дезодорант запрещен и остался в располаге, а тут лишь стиральный порошок. Натерся кристалликами «Мифа» или чего-то там, подышал в руку, убедился, что свежо. Молодой и счастливый, рядовой рядовой.

На вечерние процедуры пришел, как новенький. Черепушка бритая блестит, глаза горят духанские.

– Раздевайся, – сказала медсестра.

Не сказала даже – потребовала. Ципруш топтался на месте, не решаясь. Он как-то иначе представлял, не так вот сразу, по крайней мере. Но все равно потянул за края белуги, запутался в рукавах.

– Верх не обязательно, – заметила Людмила, – штаны снимай.

Ципруш кивнул и лег на кушетку. Перевернись, не бойся, опусти. Лежать на животе, когда такой – готовый к бою – тяжело и неправильно. Скрючился, ногу поджал. Неудобно, одним словом. Говорила – не слышал. Дышала – дышал.

Обожгло, кольнуло, защипало. И нога отнялась моментально.

– Вот и все, – хохотнула, – а ты боялся.

– Все? – не понял Ципруш.

Шприц одиноко лежал в урне и требовал уйти. Стоял, не решаясь. И нечего было стоять. Он ляпнул что-то очевидное, получил однозначное «нет». Прошло и отпустило. Один халат мелькнул на прощание, и закрылась дверь.

Телевизор показывал только Первый канал. Других не знали все равно, смотрели новости. Ципруш протянул пачку синего «Бонда» и проследил, чтобы взяли именно две.

– Не дала? – спросили.

– Не дала, – ответил и позвал на перекур.

В сортире привычно пахло, и коробка с порошком по-прежнему стояла за дверью. Ципруш пнул со всей дури, стало белым-бело. Чихать бы тут на все, да не можется.

– Как думаешь, почему жизнь так несправедлива? – загнался Ципруш и сам не понял, как докатился до этой абсолютной и безупречной истины.

– Потому что мы душары, – справедливо объяснили пацаны.

Открылась дверь, и в туалет зашла медсестра. Туалет мужской, но все равно зашла, как будто имела право.

– Мальчики, здесь нельзя.

Не мальчики, а дурачки. По крайней мере, один дурак, как минимум. Кто-то бросил сигарету в унитаз, кто-то успел стрельнуть в окно. Ципруш продолжил, не замечая. Он стоял, и пыхтел, и, гордо подняв голову, наблюдал, как Люда разводит руками, пробираясь сквозь плотную дымовую завесу.

– Я доложу в роту! – пыталась она. – Я буду вынуждена.

– Правильно говорить «во рту», – обидой заливался Ципруш и курил уже следующую.

На третьей перестал. Закашлял сухо и тяжело. Опять харкнул и, хватив кого-то за плечо, рухнул на холодный плиточный пол.

Принесли нашатырь, дотащили в палату. Молоденькая Люда, сама два дня как служит, смотрела растерянно и не знала, что. Она могла только делать уколы, ставить капельницы и не давать, когда по-настоящему просят.

В ленкомнате крутили кино с Джулией Робертс. Солдаты смотрели и не догадывались, насколько правильно устроена жизнь, как вовремя приходит то, чего не ждешь, но заканчивается, едва-едва. Любви хотелось до ужаса, сильнее только пельменей хотелось каких-нибудь и спать до обеда.

В условный отбой вернулись в палату. Люда по-прежнему сидела напротив Ципруша. Она гладила его по лбу, рукой водила по колючему ежику головы. Ципруш уверенно дышал, но изображал, что умирает.

«Голодный, наверное, – думала, – ну, ничего, ничего».

Мешать не стали. Вернулись к телевизору и молчали каждый о своем. Изредка пытались подслушать, хоть краешком глаза подсмотреть, что у них там, идут дела или не очень.

Только утром спросили:

– Ну как?

Ципруш махнул – отвяжитесь, что ли. Он улыбался и неторопливо собирал вещи: зубную щетку, бритвенный станок. В казарму шел живым и невредимым. Только ноги ватные, подошвой по асфальту, и непростительно жарко в законные тридцать шесть и шесть.

Попал на утренний развод. Попросил разрешения встать в строй.

– Чего это? – указал Горбенко, и Ципруш безо всяких протянул пакет, набитый по самое не хочу.

– Берите, товарищ сержант, угощайтесь.

Горбенко, рассмотрев колбасу и всякие там банки, одобрительно кивнул, но все равно потребовал приготовить к осмотру содержимое карманов.

Ципруш занял место, поздоровался со вторым и первым, поправил воротник и достал из хэбэшки все, что нужно для простой армейской службы: носовой платок, расческу, блокнот для записей. Нетронутая пачка презервативов сверкала в ладони, и вот-вот предстояло что-то объяснять.

Анастасия Вещинова

Волки

Родилась в 1979 году в Красноярске. Окончила исторический факультет Красноярского государственного педагогического университета имени В.П. Астафьева. Журналист, организатор журналистских фотоэкспедиций в сибирских регионах в отдаленные места проживания человека.

Капканы сработали в пяти километрах от поселка. Следы двух волков уходили в плотные заросли колючего кустарника. Ночью шел снег, но бороздки от потаска, небольшого бревнышка, крепившегося на цепи к капкану, было видно хорошо.

Мы с Юрием Григорьевичем направлялись к озеру Доруг-Холь: надо было посмотреть строящуюся базу учебно-охотничьего хозяйства. А по пути решили вот проверить капканы.

– На машине по этой чаще не проедешь, – сказал Никитин, поглядывая на предзакатное солнце. – Придется возвращаться и пересаживаться на снегоход. Осмотры строений отменяются, надо тропить след. Угораздило же!

– А много на вашем счету их? – спрашиваю, а в голове – как бы напроситься на поиски.

– Душ пятьсот, а может, и больше. Работа наша такая.

След одного волка вытропили. Из кустарника зверь вышел на дорогу к Доруг-Холю, свернул к лесосеке и поднялся в гору. Напротив, через лог, виднелись темные скалы урочища Кара-Хая. Снегоход дальше пройти не мог, к тому же смеркалось.

– Завтра будем обрезать следы на лыжах. Так и быть, есть у меня вторая пара, – обрадовал меня Никитин.

На следующий день мне выдали обмундирование: рюкзак и охотничьи лыжи, подбитые камусом. И правила: в лесу громко не разговаривать, снег не есть, в случае обнаружения следа идти без остановки. Безо всякой демократии. Я была согласна на все. На уазике доехали до вчерашнего места. Вот уже и Кара-Хая – Черная скала. Сквозь голую лиственницу на фоне белого снега хорошо видны скалы-останцы.

План был такой: пройти на лыжах вдоль ключа и скал к солнцепекам, чтобы там пересечь след зверя. Никитин нарисовал на листке несколько направлений, куда мог двигаться волк, и мы стали отрабатывать первый вариант.

Идущий впереди шагает по целику – нетронутому снегу, утаптывает его, торя дорогу. Второй идет уже накатом. Второй была я. Мартовское солнце не щадило, ветки лезли в глаза и уши, оставляя отметины на лице, лыжи не слушались и норовили бороздить свою дорогу. Несколько падений на спусках и завалах, как посвящение. Через четыре часа партизанских лазаний остановились на привал. На пути – следы соболя и кабарги, проваливающейся всем телом в снег, в двадцати метрах от нас грациозно промчались две косули, даже рысь где-то перебежала дорогу, но нужной бороздки от потаска так и не было.

Расчищая снег для костра, Никитин рассказывает: – Волк – самый хитрый зверь. У него есть элементы рассудка, он как бы анализирует ситуацию: если на его тропе что-то не так, палочка, например, по-другому лежит, он свернет. Тропы у него разные: на охоту – одна, в логово – другая. По глубокому снегу стая всегда след в след идет. Экономия сил. Поймает охотник волка – поймает любого зверя. Если бы волки каждый год меняли логово, они были бы непобедимы.

Я даже не заметила, как он успел соорудить на заснеженной колодине сиденье из лыж, перевернутых вверх камусом, а пока я возилась со своими, у него уже горел костер и на тагане висел чайник.

– Мы можем и не найти его?

– Найти-то найдем. Только вопрос – когда? Охотники иногда по неделе за волком гоняются. Или такой вариант: он отгрызет лапу и уйдет. Тогда нам достанется только капкан с потаском. Лапу отгрызает, когда сил уже совсем нет. А сил в нем немерено.

Я вспомнила вчерашнюю картину: когда искали след на «Буране», видели в кустах косулю, задранную волками. Только клочья меха – ни костей, ни шкуры, ни кровинки. Все подчистую сожрали. Видимо, после сытной трапезы двое и угодили в капканы. Или до?

– А как стая реагирует, когда кто-то в капкан попадает?

– Уходит. Волки слабых выгоняют из стаи, а попавший в капкан – инвалид. Отныне он одиночка, выживает сам как может. Но если в капкан попала волчица, волк будет рядом с ней. Волки порядочнее людей – пару создают на всю жизнь.

Значит, в капкан попал волк, иначе рядом были бы отпечатки здоровой пары лап. Пройдя вдоль скал, мы так и не встретили его следа, так что пришлось вернуться своей лыжней к машине.

Обрезать след не получилось, волк не дошел до Кара-Хаи, и с утра нам предстояло идти за ним прямо по следу, пешком, без лыж, спускаться с горы по валежнику.

Я двигалась по следу Никитина, проваливаясь по пояс в снег и с каждым разом все труднее выкарабкиваясь из него. Он – по волчьему. Валенки намокли и отяжелели. Кандалы, а не валенки. Спустившись к наледи, увидела капельки свежей крови и застывшего над ними Никитина. Он приложил палец к губам: не шуми. Волк отлеживался здесь, а услышав нас, побежал.

– Теперь останавливаться нельзя, иначе уйдет.

Иди потихоньку, как можешь, – сказал мне Никитин и скрылся меж деревьев.

Как могла, передвигала свои «кандалы» и переваривала мысли. Волк уже почти неделю бегает с капканом – так сказал Никитин после изучения следа от потаска. Не ест, не спит. Откуда в нем силы? А в этом человеке, тридцать с лишним лет гоняющемся за волками, они откуда? Говорит, молодой был – два волка в день брал. Солнце вот-вот зайдет, лес становится мрачноватым. Светового времени не больше часа осталось, а ведь нам обратно идти в гору. В валенках, которые норовят навсегда замуроваться в снег.

Никитин вскоре вернулся. Не догнал. Уже слышал звук капкана, задевающего деревья, но волк, видимо, еще силен, скорость хорошая. Если бы мы сразу пошли по этому пути, зверь был бы наш. Но кто знал, что он будет отлеживаться на этой наледи несколько дней?

Третья серия предстоит завтра.

Утром настрой был боевой. Ничто не напоминало о вчерашнем штурме горы в потемках, ноги с легкостью катили лыжи.

Теперь мы обрезали свой собственный след, скользя по озеру. Никитин как-то высчитал: если мы обогнем озеро и поднимемся вверх по сопке, то в каком-то месте выйдем на свой след и след волка соответственно. Расчет был точным. Через пару часов мы были в том месте, где Никитин вчера прибавил скорости и сиганул за волком.

Зверь уходил в гору. Значит, у него есть силы. Снег начал подтаивать и налипать на лыжи, замедляя движение. Вверх-вниз, вверх-вниз, волк и не думал сдаваться. Нет, это не я гонюсь за ним, а он меня загоняет. Я представила того охотника, который неделю может преследовать этого зверя по непролазным дебрям и горам, его злость и ярость. Кто выйдет победителем из этой гонки? Кто кого изведет? Это соревнование силы духа. Потому и нельзя останавливаться, чтобы волк не почувствовал слабинку человека.

Тараню лбом колючий кустарник, ветки так сцепили меня, что от внезапного рывка оказалась лицом в снегу. А в голове только одно: где этот волк?!

Подняв голову, вижу Никитина, вскинувшего ружье. Зверь, перегрызая ветки, пытался выдернуть застрявший в кустах капкан. В трех метрах от нас. В его глазах – признание поражения. В стиснутых зубах – мужество смерти. И ни звука после картечи.

На следующий день я уехала, а Никитин отправился тропить след второго волка. Звоню.

– Ну как?

– Нашел. Волчица. Недалеко ушла, потаск запутался в кустах.

Значит, в капканы попала пара.

Иначе рядом с волчицей был бы ее волк.

Полина Земцова

Семь миллиардов дорог

Родилась в 1987 году в г. Сосновый Бор Ленинградской области, последние 15 лет живет в Москве. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького, семинар А. Е. Рекемчука. В 2010-м вошла в длинный список литературной премии «Дебют» (повесть «Папина дочка»). Единственная публикация – альманах «Кипарисовый ларец» (2010, повесть «Папина дочка»).

Берлевог

До конца рабочего дня было еще 40 минут, но главный бухгалтер Вера, замеченная всеми, с кем свела ее судьба на пути от кабинета до проходной, сбежала с работы пораньше. Теперь Вера шла по бульвару, вяло заглядываясь на афиши и плакаты. «Стоило одну ночь поспать с открытой форточкой – и вот тебе, пожалуйста! Горло болит, и, кажется, температура поднимается. Какой милаха – слюни прямо до земли. Доходяга. “Я решил, что два бульдога – для старушки это много”[4]. Обычно бабушки дворняжек заводят, а не породистых, да еще и бульдогов. И оделась я сегодня легко. Ботинки как бумажные. Ног не чую. Скорее до дома – и аспирин». По всему было понятно, что Вера заболевала, хотя и сопротивлялась этому скучающе и неэнергично.

Шнурок на ее ботинке развязался и теперь трепыхался и жалко волочился по земле, истоптанный и одинокий. «Алла сегодня опять опоздала на работу. А почему мне нельзя уйти пораньше? Тем более я плохо себя чувствую. Ну конечно. Ей достаточно будет потом построить глазки Владимиру Павловичу, и он ей все простит. Мне мои морщинистые глаза с отекшими веками уже не помогут. Если узнает – не видать мне месячной премии». На бульваре было пустынно, и Вере захотелось взобраться на поребрик и медленно вышагивать, томно задирая ноги, словно павлин, – красиво и бесцельно. Но в другом конце аллеи показалась мужская фигура, и Вере сделалось страшно неловко от одной только мысли изображать на поребрике павлина. Мужчина быстро приближался. Он курил – это все, что успела заметить Вера, прежде чем целомудренно опустила глаза. Шнурок развязался. Сейчас он пройдет – можно будет нагнуться и завязать.

– Ты похожа на… английскую школьницу.

Вера испуганно подняла глаза: может, не ей? Перед ней стоял тот самый мужчина и действительно курил. «Думаешь, если выше меня, можешь мне тыкать? Нет, лучше молчи. Придурок какой-то. Пальто и кеды – ничего хорошего ждать не приходится. Молча иди мимо». И Вера пошла. Стараясь максимально ускорить шаг, она пошла мимо. Мужчина снял с шеи фотоаппарат, открыл объектив и принялся фотографировать, как она сначала проходит мимо, потом удаляется и в конце концов исче… Но Вера не исчезла. Такую наглость терпеть она уже не могла. Хотя, честно признаться, вообще-то могла. Но беспомощная обида, зудящая в ней до сих пор, сменилась агрессией, и Вера безвольно и с радостью подчинилась ей.

– Молодой человек, это уже хамство. Прекратите меня снимать.

И он… не прекратил. Вера, глядя в объектив, выговаривала все: и «козла», и «хама», и «я щас камеру тебе разобью, урод». Наконец она выдохлась и замолчала. Он отснял еще несколько кадров и тоже замолчал.

– Так-то лучше, – наконец произнес он. – Ты бледная какая-то. Болеешь, что ли?

– Немного.

– Ну, пошли.

Он развернулся и пошел к началу бульвара, на ходу прикуривая новую сигарету. Вера стояла, теребя сползающий с мизинца кончик перчатки, и смотрела ему вслед. Он шел, не оборачиваясь, как будто никогда и не разговаривал с ней, не звал ее за собой. Она побежала, тяжело и неуверенно ступая и думая о том, как бы не подвернуть ногу и не рухнуть у него на глазах.

– Меня зовут Артем. А тебя?

– Ты же только что курил. – Вера едва сдерживала дыхание, чтобы он не догадался, как сильно она на самом деле запыхалась.

– Ну и что? Подумаешь. Все равно скоро бросать буду. Хочу выкурить все сигареты мира.

Ей совсем не хотелось говорить свое имя. Да и вообще говорить. «Куда он идет? Куда я иду? Неужели я изменю Володе? Ни разу – и тут вдруг на тебе. Да и зачем? И почему с ним? Господи, он примерно одного возраста с Алешкой. Неужели не видно, что мне уже за 40? Или он любит постарше? Извращенец. Но я-то куда?» Вера быстро шла, мелко семеня околевшими ножками в бумажных башмачках и все-таки не поспевая. Они подошли к пешеходному переходу. Зеленый человек мигал, и машины медленно катились вперед, не желая никого переехать, но и ждать никого не желая. Артем было соскочил с поребрика и рванулся вперед, но, передумав, вернулся обратно к Вере. «Хоть бы никого знакомого не встретить», – подумалось ей.

– Давай в аптеку зайдем? – Он уже открывал дверь.

В аптеку? За презервативами? А если нет, может, самой тогда купить? Но Вера, несмотря на свой почтенный возраст, никогда, никогда не покупала сама презервативы – это было полностью во власти мужа. Да и сама она была целиком и полностью в его власти. Купить? Стыдно. А изменять без презерватива нельзя: Вера знала это твердо, хотя ни разу и не изменяла.

– Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста, – Артем громко и уверенно беседовал с фармацевтом, заранее покоряя ее своей предупредительностью, – есть у вас что-нибудь от простуды? Такое, чтобы на ходу принять.

Тетушка-фармацевт услужливо поплыла вдоль прилавка к своим полкам, полным сладкими синтетическими порошками и пилюлями. Она разложила перед Артемом несколько разных упаковок и застыла в ожидании, готовая дать самые исчерпывающие объяснения о каждом лекарстве.

– Я беру вот это. – Артем не стал тратить на это больше времени, чем нужно. – Тебе еще что-нибудь взять?

– Гематогенку.

– И гематоген, пожалуйста.

«Вообще-то, – размышляла тем временем Вера, – я сама могу купить себе лекарства». И все же приятно, что он зашел в аптеку не из-за презервативов: это Вера не подумала, но почувствовала – приятно.

Выйдя из аптеки, они быстро заскочили в отходящий автобус. Какой номер? Вера не успела заметить. Она заглянула в пакет узнать, какое же лекарство он ей купил, и обнаружила там журнал, который заботливо и незаметно положила аптекарь. Назывался он… Впрочем, Вера не запомнила, как он назывался. Подзаголовок был: «Каталог для всей семьи». «Она что, подумала, что мы супруги? Или, может, мать и сын?» Стыдно. Скорее всего, тетушка-фармацевт вообще не думала о них дольше двенадцати секунд – ровно столько времени ей потребовалось, чтобы выслушать покупателя и переварить информацию. Но Вере хотелось повсюду видеть знаки, которые доступно дали бы ей понять, совершает она ошибку или нет.

Тем временем Артем достал из рюкзака книжку и стал ее читать, ни разу не взглянув на растерянную Веру. На книжке было написано только одно слово: «Модильяни». Что это такое, Вера не знала и стеснялась спросить. Она вообще не была уверена, может ли разговаривать с мужчиной, с которым хочет, нет, собирается изменить мужу. Неужели уже и вправду собирается? Можно ведь сказать какую-нибудь гадость, выйти на следующей остановке и преспокойно, нет, преспокойно уже не получится, – дергано и в испуге от самой себя и чуть было не свершившейся катастрофы поехать домой. «Совсем не в моем вкусе. – Она тайком разглядывала нависающего над ней Артема. – И одет так себе. И имя дурацкое – Артем. Терпеть не могу. Так можно называть пятилетних мальчиков, но не взрослых мужчин. 0 чем только родители думают, называя так своих детей».

Нет, все-таки есть в нем что-то притягательное. И почему Вера смотрит на него так, словно он мужчина, ведь он совсем мальчик. Она подумала о сыне, о том, как редко видит его, и постаралась пробудить материнское чувство к этому как будто взрослому мальчику. Вот он стоит перед ней какой-то взъерошенный, худой, джинсы висят, в старом вытянутом свитере, кеды… коричневые. Покормить бы его, обнять, приголубить. От этой мысли Вера вздрогнула и отвернулась к окну. Обнять? Да до него дотронуться страшно – от такого электроразряда умрешь на месте.

Ей захотелось, чтобы он еще раз повторил «проезд», «добры», захотелось сказать ему свое имя, чтобы он позвал: «Вера». Она оглянулась посмотреть на него. Разряд. Он смотрел на нее в упор черными глазами. Вера умирала, скрючившись на сиденье.

Шатаясь и мотаясь из стороны в сторону, к ним подошла контролер.

– Сколько стоит проезд? – Артем полез в карман. – Два, будьте добры. За нее вот еще.

От нежности у Веры зарябило в глазах и выступили слезы. Она только сейчас заметила, что он немножко картавит, мягко и нечувствительно. Это делало его таким уязвимым. Ей захотелось, чтобы он еще раз повторил «проезд», «добры», захотелось сказать ему свое имя, чтобы он позвал: «Вера». Она оглянулась посмотреть на него. Разряд. Он смотрел на нее в упор черными глазами. Вера умирала, скрючившись на сиденье.

В автобусе было зябко и пахло бензином. Вера уже тысячу лет не ездила никуда общественным транспортом: работа была рядом с домом, а в остальном – с Володей на машине. За окном серо и пасмурно. Но сейчас Вера не могла отстраниться и уютно получать от этого удовольствие, как из-за стекла нагретой машины. Холод и промозглость, старые бабки, пахнущие семечками, бедностью и тоской, панельные, заляпанные непогодой дома, бледно-зеленые немощные деревья, короткий хруст грязи под ногой и девочка за окном – в легкой курточке, без шапки, вжимающая от ветра голову в плечи и с надеждой на каплю тепла сосущая сигарету – все это скребло и кололо, пробуждая болезненную, даже отчаянную жажду жизни и голую, смущенную любовь к себе и людям. Это ощущение ныло, как зуб. Вера почувствовала, как у нее поднимается температура, и закрыла глаза. Через три остановки Артем тронул ее за плечо:

– Приехали.

Это была мрачная окраина, где Вера прежде не бывала. Артем зашел в магазин на остановке, и, пока она ждала его, подошел следующий автобус. «Уехать?» – Вера запнулась об эту мысль.

– Для тебя была только «Агуша». – Артем протянул маленькую бутылочку воды и улыбнулся, прикуривая сигарету. – Остальное все из холодильника. Выпей таблетки, сейчас полегчает.

Они пошли дворами и скоро вышли к дороге. За дорогой был заброшенный парк. «В парке? Это низко». Вера остановилась в нерешительности на обочине. Артем быстро перешел на ту сторону, воспользовавшись дыркой в потоке машин. Вера осталась ждать. Мимо нее медленно прополз автобус, закрыв Артема на той стороне дороги и давая сполна насладиться пассажирам ее одиноким унижением. Из автобуса на нее сверху вниз тупо и безразлично, без доли осуждения смотрели все те же старухи. Усевшись однажды на сиденье, они навеки останавливали свой взгляд в одной точке, и с тех пор, что бы ни проплывало перед их взором, ни на секунду в глазах их не вспыхивал интерес.

Когда автобус наконец проехал, Вера взглянула на то место, где стоял Артем, когда его скрыло: там он еще? Он без остановки снимал, как она постепенно, по частям выплывает из-за автобуса, как ищет его глазами, переходит дорогу.

Чтобы попасть в парк в этом месте, им пришлось пролезать через дырку в заборе. Артем предусмотрительно проскользнул в щель первым и подал Вере руку. Дырка была узковата для Веры, и она неловко и с трудом протиснулась в нее, стыдливо опираясь на руку Артема.

– Какие у тебя перчаточки. – Артем крепко сжал ее пальцы, не выпуская их из своей руки.

– Что с ними не так? – Вера знала, что если сейчас поднимет глаза – растает на месте, как злая волшебница Бастинда.

– Да нет, они прекрасны. – Наконец он отпустил ее РУку

«Боже мой, что происходит. Я стесняюсь и горю, как восьмиклашка перед десятиклассником». Вера со спокойным удовлетворением почувствовала, что окончательно потеряла свой иммунитет, наработанный многими годами. Они брели по неширокой дороге, присыпанной жухлой листвой.

– Еще совсем ранняя осень. – Артем показал на тусклые, но все еще зеленые деревья. – Я люблю, когда все уже опавшее. По листьям ходить. Здесь я прогуливал свои занятия в техникуме.

«Вера, до чего ты опустилась? У него даже высшего образования нет». Вера остановилась. Как такая нелепая, глупая мысль могла прийти ей в голову? Какой гнусный и неуместный снобизм. Она подошла к некошеному газону, сняла перчатку, присела и коснулась увядшей травы. Ее снова охватило то же неуютное и острое чувство жизни. Во рту появился резкий вкус – вчера перед сном она робко любила Володю, стараясь расслабить его после трудного рабочего дня, теперь отчего-то стало неприятно и стыдно. Вера достала из сумки гематоген и, поспешно подойдя к Артему, взяла его под руку. Они шли молча, иногда неловко касаясь бедрами, рука в руке. Он посадил ее на скамейку и укрыл своим пальто. «Боже, что скажет Ленка, если узнает? Она меня возненавидит… Глупости». Вера грызла гематоген, не замечая, что Артем фотографирует ее. Зачем сопротивляться? В конце концов, она вряд ли увидит когда-нибудь эти фотографии. А вдруг ее измена затянется и перерастет в роман? Но с кем? С этим мальчиком, который младше ее чуть не на двадцать лет?

Артем снимал.

– Отстань! – Она закрыла лицо руками.

– Ты такая серьезная. О, улыбка появилась. Я купил новую карточку на 32 гига.

– Надеюсь, ты не все 32 гигабайта хочешь заполнить моими фотографиями?

– Тобой я бы не то что 32 гигабайта, я бы 32 терабайта, я бы все пространство заполнил. – Артем внимательно посмотрел на Веру.

«Скольких он уже приводил сюда и фотографировал?» Ревность разбередила, словно кошка своим шершавым языком.

По оврагам и буеракам они дошли до железнодорожного моста.

– Видишь, там на самой вышине такие… вроде как колонны? Вот мы туда забирались и бегали там, когда поезд на мосту под нами шел. Трясло, а нам весело. Я недавно решил забраться, попробовать, как в детстве, вцепился в поручень и висел на нем, пока поезд не проехал. Страшно. Ты боишься высоты?

– Нет.

На самом деле Вера панически боялась, но сейчас ей отчего-то захотелось забраться туда и побегать, когда поезд будет с грохотом идти по мосту. Артем снова открыл объектив.

– А ты закрытая, да. Но за два-три часа я бы тебя расколол. Надо бы тебя поснимать при нормальном освещении и не в моем мешковатом пальто.

Вера, нелепая и простая, была одета в его пальто, застегнутое на все пуговицы.

– Я себя сейчас так чувствую, что мне только в мешковатом пальто и ходить.

Она остановилась на мосту и посмотрела вниз на мелкую речку:

– У нас в деревне, откуда я родом, чтобы в город пойти, тоже надо железнодорожный мост перейти. Он такой же, и под ним тоже речка. Только мост ржавый и речка глубже.

– Мы под мостом над этой речкой на тарзанке катались.

У Веры зазвонил телефон. Неестественно и дико. Она долго не могла найти его в сумке. Звонил Алеша, сын. Его жена Аня не так давно вышла из психиатрической лечебницы – Алеша теперь звонил редко. Было жаль пропускать его звонок, и все же Вера сбросила и выключила телефон вовсе. Она шла за Артемом по насыпи вдоль рельс, путаясь ногами и спотыкаясь о гравий. Вдалеке раздался приглушенный гудок. Артем обернулся и, пробормотав что-то, пошел на другую сторону насыпи, перешагивая через рельсы. Вера поспешила за ним.

– Как ты можешь меня бросать? – Она гневно подопнула камешек, стараясь попасть по его ноге.

Артем насмешливо смерил ее взглядом.

– Да разве тебя бросишь такую?

Мимо несся черный товарняк. Вера давно-предавно летала самолетами и толком не видела поездов. Теперь она остановилась посмотреть. Поезд несся стремительно и неотвратимо навстречу черной туче на горизонте. Он был такой длинный, что, не закончившись здесь, мог бы начаться уже там – в нескольких километрах от Веры. Он опрокидывал и угрюмо давил. От него не было никакого спасения. Как будто Вера все время навзничь падала вниз, а поезд боком летел на нее. Они все падали, падали, падали, никогда не достигая дна. Вера почувствовала, что сейчас и правда потеряет сознание и скатится по мертвой траве под откос. Все забудут о ней, и она будет лежать там до скончания века.

– Эй, женщина, посмотри на меня, – крикнул Артем.

– Что? – Вера повернулась, стараясь разобрать по его лицу, что он сказал. Кадр. Кадр. Вера отвернулась к поезду.

Он закончился, и они снова пошли вперед.

– Прошлым мартом мы ездили в Финляндию. Всю исколесили. И заезжали в Норвегию посмотреть на Северный Ледовитый океан. Город назывался Берлевог. Там население тысяча человек. Мы ехали туда по снежной пустыне – ни трассы, ни фонарей, ни леса даже, ни одной встречной машины. Один снег. Куда ни взгляни – поля снега. Глазу не на чем отдохнуть. И вот нам открылся океан: холодный, фиолетовый, мощный, гневный. Тиран. Там невозможно было почувствовать независимость или свободу – наоборот. Только свою ничтожность и полную беспомощность рядом с природой. Это было похоже на край земли. Не знаю, как там можно жить. – Никогда и никому прежде Вера не рассказывала о своем путешествии. Никогда прежде она и не думала, что все это произошло именно так. – Мы пробыли там всего несколько часов. Но каждая из тех минут была борьбой. Живут эти люди за счет своего океанического промысла. Не могу себе представить, что они могут на своих суденышках выходить… туда. Когда приезжаешь в Берлевог, невозможно даже подумать, что в мире есть что-то еще. Такая невероятная оторванность от всего света. – Она замолчала, потрясенная тем, сколько времени жило в ней это чувство беспомощности и страха, никем не узнанное и не разделенное. – Мы уезжали оттуда в ночь, была страшная вьюга, но остаться там… Всем было страшно. Вдалеке показался высокий огонек. Артем быстро перешел на другую сторону:

– Слушай, подожди, пожалуйста. Мне надо отойти.

«Понятно, – подумала Вера, усаживаясь на насыпь, – в кустики пошел». Прямо перед поездом у нее на глазах рельсы перешел какой-то мужчина. Он не особенно торопился, невзирая на тревожные гудки паровоза, заставляя нервничать и машиниста, и Веру. Она сидела, обняв ноги, и смотрела, как мимо едет еще один товарняк. С другой стороны путей на корточках сидел Артем и снимал ее между летящими колесами.

– Я подавал заявку на участие в экспедиции в Антарктику, – сказал он, подойдя к ней. – Но меня сразу отклонили.

Они спустились по насыпи вниз и оказались на автобусной остановке. Пока ждали автобус, Артем снова курил, разглядывая прохожих. Вера сняла его пальто и украдкой посмотрела на часы: 19:30. Володя будет дома не раньше, чем через три часа. Что теперь? Подошел автобус. Артем усадил Веру и сам сел рядом, достал книгу и снова начал читать. Вера тревожно смотрела на него: куда? Через две остановки Артем встал, пожал ей руку и вышел. Кажется, он сказал ей на прощание: «Мне здесь выходить». И все. А она поехала дальше.

Вера подошла к огромному зеркалу в прихожей, неуклюже стянув ботинки. Да, пожалуй, в этой клетчатой вязаной юбке, приталенной кожаной куртке, коротких и разлапистых бумажных башмачках, лишенных всякого изящества, она и правда походила на английскую школьницу. Она приблизила лицо к зеркалу и стала разглядывать свои усталые морщины у глаз и на шее, свой выцветший рот. Боже мой, как она постарела, как все нелепо и бестолково утекло сквозь пальцы. В юности у нее были густые светло-русые волосы – теперь повылезли все, и красится она почему-то в темно-каштановый цвет с красным отливом. Кстати, пора бы уже и покраситься: еще немного волосы отрастут, и у корней будет заметна седина, тусклая и уродливая. Вера потушила свет и села на пуфик в коридоре.

Позже пришел Володя, и почти сразу легли спать. Вера никак не могла уснуть, стараясь вспомнить Артема. Но он был загадочно и прекрасно неуловим – теперь Вера не помнила его лица. Она посмотрела на мужа: он тоже постарел. Да, постарел. На нем эти въедливые и неискоренимые следы старости были не так заметны, но все же. Вера вспомнила, как она уже гуляла так же парку – это было в двадцать и с Володей. Это было даже лучше – ту прогулку она помнила и сейчас. Как они ночевали на скамейке, не в силах расстаться, – потому что и ее, и его соседи по общежитию еще не уехали домой на лето и пойти было некуда. И как у них родился Алеша, а потом Лена, и казалось, что дети всегда будут маленькими, а они – молодыми. Ведь все это было с ней. Она была безгранично счастлива.

Вера обняла Володю, прижавшись лицом к его затылку.

– Вера, Вера, – забормотал он сквозь сон, переворачиваясь с одного бока на другой.

Перерождение

Геннадий Викторович снял очки и бросил их на разложенные перед ним бумаги. Дужки совсем разболтались – пора нести в ремонт. А может, вообще новые очки заказать? Но это сразу тысяч в двадцать встанет, а Ане скоро новый курс психотерапии надо будет походить. Он потер уставшие глаза.

Геннадий Викторович не верил в психотерапевтов – этих недоучек, ремесленников, для которых психиатрия оказалась слишком сложной наукой. Но он был вынужден признать, что после того, как Аню с помощью препаратов вывели из состояния острого психоза и стабилизировали, ни один психиатр не смог продвинуться ни на шаг: она уже не была буйной психопаткой, но его Аней не стала – улыбчивой, уверенной в себе девочкой. Она превратилась в бесформенное чучело – без эмоций, желаний, стремлений.

Она не бросалась на людей с ножом, не пыталась выбросить в окно Федьку или выброситься сама, но она не испытывала ни малейшего интереса к тому, в чем живет: где спит, как ест, что будет дальше. Господи, да она могла не мыться по две недели, если мать не вела ее в ванную и не мыла там, как будто ей два года. А раньше по два раза в день в душе намывалась – вечно он из-за этого утром на работу опаздывал.

Если ее не снять с этих транквилизаторов, она быстро превратится в овоща. Уж кто-кто, а Геннадий Викторович, врач-психиатр с тридцатилетним стажем, это отлично понимал. Тогда он и поддался на уговоры Томы, которая начиталась в интернете всяких психологических статей низкого пошиба, и согласился попробовать психотерапию.

Неприятно признавать, но это помогало. Сначала психотерапевт – один из самых известных и дорогих в городе, гори он синим пламенем, – просто ставил Ане музыку и наблюдал за ее реакциями. Геннадий Викторович настаивал на своем присутствии на сеансах, но этот Адамейко наотрез отказался.

– Или я работаю и вы не лезете, или разбирайтесь сами, – заявил он довольно грубо.

– Ну и разберемся! – вспылил в ответ Геннадий Викторович. – Позаканчивали шарашкины конторы и стригут теперь капусту, шарлатаны хреновы.

– Гена! – попыталась остановить его Тамара Сергеевна.

– Тома, нет! – рявкнул Геннадий Викторович. – Я этому фокуснику свою дочь не доверю!

Адамейко молча наблюдал. Геннадий Викторович уже прошел стадию отрицания и теперь был в гневе. Следующим будет…

– Я могу хотя бы присутствовать только на первый двух сеансах? – помолчав, предложил Геннадий Викторович. – Я могу сесть как-то так, что она не будет менять видеть.

Торг.

– Нет, – коротко ответил психотерапевт, не утруждая себя развернутыми объяснениями. Геннадий Викторович все равно пока не сможет их воспринять – слишком уязвлено профессиональное самолюбие.

Торг провалился, Геннадий Викторович вяло перекатился в депрессию. Он молча развернулся и вышел из приемной психотерапевта.

– Извините его, Максим Юрьевич, – залепетала его расстроенная супруга. – Он очень за дочку переживает! Я вам позже позвоню – на прием записаться.

– Конечно. Я понимаю, – ответил Максим Юрьевич и ушел в кабинет, а Тамара Сергеевна засеменила за подавленным мужем.

– Нет, ну ты подумай, какой ловкач, – возмущался Геннадий Викторович по дороге домой.

Тамара Сергеевна молча смотрела на проплывающие в окне немноголюдные улицы. За тридцать лет, прожитые вместе, она отлично усвоила: когда муж чем-то раздражен, спорить с ним бесполезно – она поговорит с ним завтра. Тамара Сергеевна украдкой смахнула выползшую из глаза слезу.

Все это случилось как-то неожиданно – словно обухом по голове. Аня и Леша давно жили вместе на Левобережье, где у Леши была двухкомнатная квартира, доставшаяся ему от бабушки. Они познакомились в институте – вместе учились на гостиничном бизнесе. И все у них было хорошо. Леша был в меру серьезным и ответственным парнем с традиционными ценностями и правильными стремлениями: Геннадий Викторович и Тамара Сергеевна были довольны выбором дочери. Аня – умница, красавица. Окончила институт, считай, с красным дипломом: одни пятерки за все годы обучения, и уже на госах срезал ее один пожилой баран – поставил «удовлетворительно», и плакала Анина красная корочка. Аня тоже плакала несколько дней.

– Подавай апелляцию! – взывал отец. – Теперь из-за этого скота все труды прахом?!

Но пять лет стараний и жестокое разочарование в конце так сильно измотали Аню, что никакие апелляции ей подавать не хотелось – отстали бы все. Она удачно устроилась менеджером по туризму и за несколько лет выросла до руководителя отдела. Ее направлением была Турция, которую Аня изъездила вдоль и поперек. Втайне от родителей она даже обсуждала с Лешей возможность переезда в Стамбул на ПМЖ.

Наконец, на радость бабушкам и дедушкам родился Федор. Беременность Аня отходила легко, роды хоть и были затяжными, прошли без значительных осложнений, и Аня погрузилась в декретные заботы: когда сам со спины на живот перевернется и надо ли ребенка водить к массажистке каждые три месяца, какие прививки ставить и ставить ли вообще…

Все у них было нормально. Ну, ругались иногда, жаловалась Аня, мол, Леша мало времени ей и ребенку уделяет, что она в изоляции, а он только о тренажерке да об играх компьютерных думает. Ну, так это во всех же семьях так.

– Доченька, просто ты выпала из привычного ритма жизни, поэтому так тяжело тебе. Кажется, что Алеша в старой жизни остался, а ты одна мыкаешься, – утешала ее Тамара Сергеевна.

– Да, мама, понимаю я это! Что ты мне прописные истины втолковываешь. Я хочу понять, как это изменить можно.

– Так а как изменить? Пойдет Федя в сад – и все само изменится, – рассуждала невозмутимая Тамара Сергеевна.

– То есть полтора года так жить? Забыть о себе, о своих желаниях, амбициях…

Тамара Сергеевна недоумевала: какие могут быть амбиции, если у тебя ребенок?

– Я бы помогла, если бы не работала, – старалась она поддержать дочь. – Ну вы на выходные можете же его нам привозить.

Жили и жили себе, Феденьке год исполнился, Аня обсуждала с мамой выход из декрета, на Лешу жаловалась уже меньше. И вдруг – как снег на голову:

– Я на работу возвращаться не буду, – сообщила

Аня Тамаре Сергеевне по телефону.

– А как же? – не поняла Тамара Сергеевна. Наверное, опять забеременела.

– Я поняла, что туризм – это не мое, не мой путь, не мое предназначение.

Все эти формулировки были недоступны пониманию Тамары Сергеевны: какой путь? какое предназначение? Сиди себе за компьютером – это тебе не на хлебозаводе у печи весь день стоять и не в больнице с психами вошкаться.

– Я буду искать свой путь, – продолжала Аня.

На другой день Тамара Сергеевна позвонила зятю.

– Алеша, я тебя не отвлекаю? – заискивающе проворковала она в трубку.

– Здравствуйте, Тамара Сергеевна. Да нет, – неуверенно ответил Леша.

Теща звонила ему редко, и он каждый раз чувствовал внутреннее напряжение, когда видел на экране телефона ее вызов.

– Алеш, я вчера с Аней говорила, и что-то я не пойму… Она вроде как на работу выходить не хочет?

– А, да у нее там какие-то новые увлечения появились, – отмахнулся Леша. – На какие-то курсы саморазвития она пошла.

– Как это? Какие еще курсы? А Федю куда же? – всполошилась Тамара Сергеевна.

– Да это по интернету, – поспешил успокоить тещу Леша. – Она из дома-то не уходит – по компьютеру все смотрит.

– А, – неопределенно ответила Тамара Сергеевна. – И что там на курсах?

– Да не знаю, я особо не спрашивал. Ищет свой путь. Ну, пусть ищет пока – до конца декрета еще полгода. Успеет поискать и на работу обратно выйти. Разговор с Лешей возбудил в Тамаре Сергеевне смутные волнения. Разве ее девочке, победившей на конкурсе красоты среди всего университета, нужны какие-то курсы? Она боялась говорить об этом с мужем – он не отличался тактичностью в отношении домашних и вечно лез со своими довольно грубыми методами воспитания: отбери у нее телефон, отключи интернет, чтобы голову всякой ерундой себе не забивала, – что еще он мог сказать?

Теперь Тамара Сергеевна горько жалела, что не обратилась к мужу сразу – ведь чувствовало ее материнское сердце, болело…

Геннадий Викторович всю ночь проворочался без сна. Как могло случиться так, что он – один из самых известных психиатров в городе и даже регионе, а его единственная дочь – сумасшедшая. Чокнутая. Со съехавшей крышей. И вернуть эту крышу на место не представляется никакой возможности.

Он чувствовал в этом жестокую насмешку судьбы: все его труды, его профессиональный авторитет и научный вес – все это рушилось прямо на глазах. Он уже не мог с несгибаемым видом пропускать мимо сочувственно-растерянные, а иногда и насмешливые взгляды коллег. Особо сопереживающим он хотел вцепиться в лицо даже сильнее, чем паршивцам, которые втихую радовались его падению: с ними и так все было ясно – они хотя бы не лезли к нему с этими разговорами.

С одной стороны, он хотел спасти дочь, с другой – его бесило, что она могла так по-свински поступить с ним. И он не понимал, какого чувства в нем было больше.

«Пошатнувшуюся карьеру вряд ли спасешь. Спаси хотя бы дочь», – рассуждал он, глядя в зашторенное окно. Через несколько изматывающих дней и бессонных ночей он согласился попробовать психотерапию на условиях Адамейко: Аню надо было срочно забирать из больницы, пока процессы, происходящие в ее помутненном сознании, не нанесли невосполнимый урон.

И вот, спустя два месяца регулярной терапии, Геннадий Викторович был готов признать: прогресс есть. Анино сознание медленно пробуждалось, она начала выходить из дома, заниматься с Федей, который последние несколько месяцев был оставлен на полное попечение бабушки: Тамаре Сергеевне пришлось уйти в бессрочный неоплачиваемый отпуск, чтобы заниматься внуком и больной дочерью. Хорошо, Вася, бывший сокурсник, а ныне – директор хлебозавода, где Тамара Сергеевна работала начальником смены, пошел навстречу.

Быть жизнерадостной и бодрой, всегда в приподнятом настроении – казалось бы, такая малость.

И только поздно вечером, укладываясь в постель, можно было всей тяжестью прошедшего дня навалиться сзади на мужа, уткнуться лицом в его плечо и молчать, пока он гладил ее руку.

Аня все еще жила у родителей, но это было временным решением.

– Может, в путешествие им с Алешей съездить вдвоем? В Турцию ее любимую, – предлагала Тамара Сергеевна.

– С путешествием лучше подождать. – Максим Юрьевич Адамейко задумчиво потирал подбородок. – Она по-прежнему в тяжелом и нестабильном состоянии. Только сейчас начинает возвращаться к себе. О радости жизни пока говорить не приходится – сейчас стоит вопрос о выживании.

Тамара Сергеевна отчаянно ломала руки. Выживании? Не значит же это…

– Она что, может руки на себя наложить? – испуганно лепетала она.

Адамейко осторожно взглянул на мать пациентки: надо быть осторожным, а то придумают еще запереть дочь и взять под колпак, чтобы чего не учудила. И тогда месяцы напряженной работы падут прахом, и в таком случае точка невозврата точно будет пройдена.

– Такая вероятность есть, – медленно проговорил он. – Я не хочу скрывать от вас истинное положение дел. Вам надо внимательно, но при этом очень ненавязчиво, – с нажимом проговорил Максим Юрьевич, – следить за Анной. Если вы видите, что она впала в длительную задумчивость, она словно опять погружается в сумеречное состояние, не реагирует на окружающий мир, – мягко верните ее к реальности. Не суетитесь, не взывайте к здравому смыслу и не задавайте вопросов типа «Аня, тебе плохо?». Вам надо отвлечь ее. Просто как бы невзначай обратите ее внимание на что-то, задайте какой-то общий вопрос – про погоду, условно говоря. Мягким спокойным голосом. Она сейчас ребенок.

– Она для меня всегда ребенок, – ревностно вставила Тамара Сергеевна.

– Да-да, – кивнул Максим Юрьевич, поморщившись, что она не поняла его с ходу. – Я имею в виду, что она сейчас не тридцатилетняя Аня. Она сейчас ваша полуторалетняя дочь. Ей требуется максимальная и при этом ненавязчивая опека. Никакого напряжения, никаких разговоров «за что же нам такое». Только любящая семейная обстановка, не обремененная никакими печалями. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да, – смиренно ответила Тамара Сергеевна.

– И вот еще что. Если она погружается в такое состояние, не трогайте ее. Имею в виду физический контакт. Лучше попробуйте поймать ее внимание голосом. Она может быть глубоко погружена в себя, и внезапный физический контакт может ее испугать. Не могу гарантировать, как она отреагирует. Она может еще больше уйти в себя, может истерика начаться или драться будет – я не знаю. Просто не трогайте ее, если она сама не демонстрирует эту потребность.

– Хорошо-хорошо, – испуганно лепетала Тамара Сергеевна.

Могла ли она подумать, что доживет до того дня, когда ей нельзя будет дотронуться до любимой, единственной дочери?

Тамара Сергеевна старательно выполняла все рекомендации Максима Юрьевича. Ограничила общение Феди с матерью: во-первых, боялась, чтобы она ничего не сделала мальчику, во-вторых, чтобы он лишний раз не раздражал ее. Не оставляла ее надолго одну, включала музыку, рекомендованную психотерапевтом, ежедневно выходила с ней на прогулки, старалась все время быть рядом и при этом не душить заботой. Иногда ей действительно хотелось броситься Ане на шею и завыть, зарыдать: «Анечка, доченька, что с тобой? Скажи, что сделать? Как помочь? Я все, все сделаю, что ты скажешь, только стань прежней!» Но она сдерживала себя. Запиралась в ванной и тихонько плакала в полотенце, чтобы не услышали дочь и внук.

Быть жизнерадостной и бодрой, всегда в приподнятом настроении – казалось бы, такая малость. И только поздно вечером, укладываясь в постель, можно было всей тяжестью прошедшего дня навалиться сзади на мужа, уткнуться лицом в его плечо и молчать, пока он гладил ее руку.

После того как Аня призналась, что больше не хочет выходить на работу, Тамара Сергеевна старалась звонить ей каждый день.

– Приезжайте к нам на выходных? – просила она дочь.

– Да, мам, как-нибудь обязательно заедем, – отвечала Аня, и Тамара Сергеевна чувствовала какое-то необъяснимое отстранение, расстояние, которое появилось между ними.

Аня брала трубку через раз, односложно отвечала на все расспросы.

– Алеша, что там у вас? – с беспокойством спрашивала Тамара Сергеевна у зятя, чувствуя, что происходит что-то, что не должно происходить в ее семье.

– Да все более или менее, Тамара Сергеевна, – вяло отвечал Леша.

– Что такое более или менее?

– Я работаю, Аня с Федькой сидит.

– А почему трубку она не берет, когда я звоню?

– Не знаю. Не слышит, может. У нее телефон почти всегда на беззвучном стоит.

– Чем она занимается?

– Не знаю даже. Курсы свои все проходит, ходит с Федей на площадку. Ладно, Тамара Сергеевна, мне пора, работать надо.

– Да-да. До свидания, Алеша. Звони, если что. Приезжайте на выходных к нам, мы по Феденьке соскучились.

Наконец, приехали.

– Она пыталась выбросить Федю в окно, – с порога заявил Леша. Его трясло. Он был напуган и подавлен.

– Где ребенок??? – закричала Тамара Сергеевна.

– Я его Тане, соседке нашей, оставил.

Геннадий Викторович молча смотрел на дочь, которая ошарашенно жалась к вешалке с куртками. Худая, даже тощая, волосы грязные, под глазами черные круги, затравленный взгляд и трясущиеся руки. Ему не нужно было дополнительных объяснений: психиатр фиксировал все признаки изменения личности. Аня была больна.

– Леша, проводи ее в ее комнату, – властно прервал он кудахтанье разволновавшейся жены.

Аня отказывалась говорить. Он проводил стандартную процедуру первичного опроса пациента, но она молчала, испуганно всматривалась в него своими большими черными глазами, будто не понимая, что перед ней сидит отец.

– Давно это началось? – резко спросил он зятя, выйдя наконец из комнаты.

– Нет, – выдавил Леша.

– Так, сейчас собираемся и везем ее в больницу.

– В приемный покой? – уточнила Тамара Сергеевна.

– В психушку! – шепотом крикнул Геннадий Викторович. – Ей ничего не говорить! Она может впасть в буйное состояние, а я дома шприц с аминазином не держу.

Тамара Сергеевна разрыдалась.

– Замолчи, – злобно гаркнул Геннадий Викторович. – Собирай, что есть у тебя для нее. Алексей, иди к ней в комнату и следи, чтобы она сама в окно не выпрыгнула.

Тамара Сергеевна с воем бросилась по коридору в комнату дочери, но Геннадий Викторович перехватил ее по дороге.

– Дура! – закричал он все так же шепотом, хватая ее за руку. – Она сейчас не в себе, понимаешь ты это или нет? Ты своими истериками только хуже еще сделаешь! Иди собирай вещи. И ради бога, Тома, возьми себя в руки, я тебя прошу.

Как и предполагал Геннадий Викторович, Аня билась, выворачивалась, кусалась и пыталась убежать.

– Леша! Леша! – кричала она. – Я не сумасшедшая!

Не отдавай меня им, Леша!

Леша, бледный, стоял у машины. Отец держал извивающуюся Аню за руки, вокруг с плачем бегала Тамара Сергеевна. Из больницы уже выбегали санитары и медсестра со шприцем. Эта сцена длилась не дольше минуты – потом Аню все-таки затащили внутрь, но Леша стоял недвижно, глядя прямо перед собой, с четверть часа. Потом достал сигареты, засунул одну в рот и хотел прикурить, но в этот момент на крыльцо выбежала перепуганная Тамара Сергеевна:

– Алеша, тебя Геннадий Викторович зовет.

– Рассказывай все максимально подробно, – велел

Геннадий Викторович, уже сидя в белом халате за столом в своем рабочем кабинете. Он снял телефонную трубку и сказал: – Света, давай в 315-ю ее, там сейчас нет никого. Как давно и с чего началось?

– Да я сам не понимаю, – начал Леша, заикаясь. – Она сначала начала говорить, что, мол, на старую работу выходить не хочет – вот Тамара Сергеевна знает, она ей тоже говорила.

– Да-да, – подтвердила Тамара Сергеевна и замолчала, перехватив строгий взгляд мужа.

– Все какие-то курсы саморазвития проходила.

– Что за курсы?

– Не знаю. В «ВКонтакте» там какие-то. – Леша нервно сглотнул. – Не могу же я за ней следить, как за маленькой. Я доверял ей, – оправдывался он.

– Алеша, мы тебя ни в чем не виним. – Тамара Сергеевна дотронулась до плеча зятя.

Геннадий Викторович метнул на нее еще один предостерегающий взгляд.

– Алексей, ты не на допросе, – обратился он к зятю. – Сейчас мне необходимо как можно подробнее разобраться в том, что именно произошло с Аней. Ты сможешь найти эти курсы?

– Думаю, да. Вы думаете, из-за них это случилось?

– Не знаю. Надо посмотреть, что там такое. Может, это секта какая-то.

– Но она всегда была такой здравомыслящей. Вы же сами знаете.

– Знаем, знаем, – протянул Геннадий Викторович. – Однако никто не может с уверенностью судить о том, что и почему происходит в человеческом мозгу. Это просто как переключатель переключить: раз – и все, человек стал психом. А что произошло, почему – об этом только догадываться можно, предположения строить. Все наше лечение по большому счету заключается в подавлении агрессии и стремления к саморазрушению у таких людей.

– Так ее что – не вылечить уже? – ахнула Тамара Сергеевна.

– Не знаю, Тома! Не знаю даже пока, что с ней произошло и какой диагноз ставить. Я ее лечением заниматься не смогу – я отец. Смогу только негласно курировать.

– А кто же? Паша будет лечить ее?

– Паша, – подтвердил Геннадий Викторович. – Но повторяю: здесь из нее просто овоща сделают.

– Мне плохо, – выдавила Тамара Сергеевна, прижимая руку к груди. – В груди болит.

Геннадий Викторович выбежал из кабинета, крикнув Леше на ходу:

– Уложи ее на кушетку!

Когда Тамаре Сергеевне стало лучше, Леша продолжил рассказ:

– В общем, начала она потом какую-то белиберду говорить. Про предназначение человека, его космическую сущность, связь с космосом, Вселенной – муть какая-то, я даже не слушал толком. Про какого-то Стаса – наставник Станислав она его называла. Что он им там что-то объясняет, глаза ей открыл на мир и себя. О том, что все мы между собой связаны, что мы неправильно живем. А надо жить в гармонии с собой, миром, люди не должны заглушать в себе животное начало, должны жить вместе, друг с другом сношаться – что-то там такое было. Да я даже значения этому не придавал. Бред же это. Я же не знал, что это все вот к чему идет. – Леша растерянно замолчал.

– Дальше что было?

– Потом она начала твердить, что она должна быть свободна, что она не может быть свободна, что она не должна была выходить замуж и рожать ребенка, пока не найдет свое предназначение, свой путь в жизни.

Тамара Сергеевна прижала руки в губам, но воздержалась от комментариев, почувствовав на себе предостерегающий взгляд мужа.

– И потом… – неуверенно продолжил Леша.

– Ну? – подбодрил Геннадий Викторович.

– Не знаю, как сказать…

– Так и говори, как есть! – не выдержал тесть.

– В общем, она с этим Стасом… Не понял я! То ли виртуально они сексом занимались, то ли приснилось ей это – но, в общем, вот она сегодня буквально призналась, что они постоянно разговаривают, и он все, чего она хочет, – так она сказала.

– Как они говорят? По телефону? В интернете переписываются?

– Я не понял, – неуверенно ответил Леша. – То есть я так понял, что она просто постоянно слышит в голове его голос. И сексом с ним занималась как… Ну, типа, мечтала об этом, но только она верит, что это реально было.

Геннадий Викторович изумленно откинулся на спинку стула.

– Это давно?

– Не знаю. Она призналась только сегодня. То есть она это кричала, я нормально разобрать не мог. Она сидела за компьютером в наушниках, что-то слушала, я с Федей на кухне был. Федя с пластилином играл, я завтрак готовил – Аня уже давно ничего не готовит, за ребенком не следит. Я иногда домой прихожу, а Федя сидит у двери входной в полном подгузнике весь описанный, обкаканный, голодный. Она вообще им, похоже, не занималась последние недели.

– Что ж ты молчал! – воскликнула изумленная Тамара Сергеевна.

– Да не знал я! Я только сейчас это все понимать начинаю. Картинка только сейчас складываться начинает. Я думал, что просто устала она. Ну, ругались мы. Но я не думал же, что она с ума сходит! Думал, что просто истерит. Мне парень с работы говорил, что у них с женой тоже тяжело было первый год, когда дочка родилась, – и скандалы, и упреки, и истерики.

– Так, и что она кричала сегодня? – напомнил Геннадий Викторович.

– Ну вот, короче, мы на кухне сидели, она заходит молча, берет Федю на руки и к окну. Я сначала не понял, что она делать собирается. Может, показать ему что-то. И когда она окно начала открывать, я понял, не понял даже, а почувствовал, что что-то неладное. Вскочил, к ней подбежал, а она как заорет: «Дай мне выбросить его! Без него мы лучше жили! Я не могу больше! Я как в клетке». Или что-то такое она кричала. Я у нее Федю вырвать из рук пытаюсь, он перепугался, орет, а она вцепилась в него. Мне пришлось ее ударить, – наконец признался Леша и осторожно посмотрел на тестя.

Геннадий Викторович молча ждал продолжения.

– Ну, я не сильно ударил. Просто пощечину дал. Думал, может, она успокоится. Но она Федю на пол бросила и, как кошка, на меня кинулась, вцепилась мне в лицо и начала визжать.

Тамара Сергеевна посмотрела на Лешино лицо: у глаз и на лбу были свежие царапины.

– Короче, я ее оттолкнул, схватил Федю, выбежал из квартиры. Оставил его соседке, вернулся к Ане. И вот она начала кричать, про Стаса этого и так далее.

– Она с этим Стасом в жизни не встречалась? – уточнил Геннадий Викторович.

– Нет вроде. Он, по-моему, в Москве где-то.

– Плохо.

– Почему же плохо, Гена? – встряла Тамара Сергеевна. – Значит, она не изменяла Алеше.

– Да лучше бы изменила, Тома! – крикнул в сердцах Геннадий Викторович. – Галлюцинации у нее, понимаешь ты или нет? Если голос его она в голове слышит, занимается там с ним чем-то в своем воображении и верит в это. Это уже патология мозга! Это уже серьезные психические нарушения! Если бы она наркотики какие-то принимала – еще можно было бы это объяснить и предотвратить. А оно само собой в ее сознании синтезируется – вот в чем опасность-то!

– Господи, – только и смогла сказать Тамара Сергеевна.

– От чего такое могло произойти? – спросил Леша.

– Не могу сказать.

– Может, послеродовая депрессия? – предположил

Леша. – Я читал, что у многих женщин бывает.

– В наше время тоже все рожали и никаких депрессий ни у кого не было! – всплеснула руками Тамара Сергеевна.

Леша молча пожал плечами.

– Нет такого медицинского диагноза «послеродовая депрессия», – фыркнул Геннадий Викторович. – Это всякими сумасшедшими мамашами придумано, которые детьми заниматься не хотят. Родила и села – заботьтесь обо мне, я в депрессии теперь.

Аня провела в больнице три месяца. Как и хотел Геннадий Викторович, ее лечением занялся Паша – его друг с институтской скамьи и крестный Ани.

– Паша, как можно мягче, я тебя прошу, – раздавленно говорил Геннадий Викторович.

– Гена, ну конечно. Я все понимаю. Выкарабкается еще, может?

Геннадий Викторович молча тряс головой и тяжело вздыхал.

Он – психиатр с именем, главврач районной психиатрической больницы, человек уважаемый в медицинских кругах… Со свихнувшейся дочерью. Он всегда относился к своим пациентам внимательно и чуть свысока, как любящий свое дело орнитолог, изучал их повадки и пытался постичь движения их пораженного сознания. Но все они были для него уже как бы не люди, а особый род забавных диких птиц, за которыми увлекательно наблюдать.

После выписки Аня была далека от выздоровления.

– Разведется он с ней, – причитала Тамара Сергеевна. – И мы не можем его за это винить. Сам подумай, как ему с такой женой жить? С ней даже Федю страшно оставить.

Геннадий Викторович молчал, с ужасом представляя, что ему придется провести старость, ухаживая за дочкой-овощем, склонной к истерическим припадкам.

Но Леша пока разводиться не собирался.

– Я хочу попробовать психолога, – сказал он тестю и теще.

– Какого еще психолога? – вскинулся Геннадий Викторович.

– Максим Юрьевич Адамейко. Я о нем много отзывов хороших в интернете читал.

– В интернете, – фыркнул Геннадий Викторович. – Да я тебе сейчас сяду, кучу отзывов каких хочешь напишу.

– Я знаю. Поэтому, может, вы сможете пробить по своим связям, что за психолог он такой? Можно ему доверять или нет.

– Гена, правда, – подключилась Тамара Сергеевна. – Узнай! Ведь узнать же можно, не обязательно же сразу к нему Аню вести.

– Да не верю я этим психологам, Тома!

– Так ведь что-то же делать надо! – крикнул Леша.

Тесть изумленно взглянул на него – первый раз Леша позволил себе повысить голос в их присутствии.

– Правда, Гена. Ты же сам говорил, что у вас в больнице лечить не умеют – только овоща из нее сделают, – надавила Тамара Сергеевна.

– Узнал я насчет этого Адамейко, – сказал Геннадий Викторович через несколько дней. – Не психолог он, а психотерапевт.

– Я не понимаю разницы, – заметил Леша.

– Психотерапевт медицинское образование имеет и может назначать препараты для усиления эффекта от терапии, – коротко объяснил Геннадий Викторович.

– И как он?

Геннадий Викторович сжал губы.

– Да, говорят, неплохой.

– Может, попробовать? – робко спросила Тамара Сергеевна.

– Записался я уже к нему на прием. Сегодня в семь, – признался Геннадий Викторович. – Пришлось связи свои задействовать. К нему очередь на несколько месяцев вперед. Примет нас после окончания приема своего.

Леша облегченно вздохнул. Он не был готов отступиться от Ани. Иногда ночью, осторожно обнимая ее в постели, он мучился от невозможности уснуть. «А что, если по наследству это передается? – размышлял он, глядя в потолок. – А что, если не удастся ее вернуть?»

– Алексей, я не хочу тебя обманывать, – сказал ему как-то Геннадий Викторович. – Аня, скорее всего, уже никогда не будет прежней. Я не хочу сказать, что она навсегда останется в таком состоянии, но и прежней уже не будет. Это все время будет жизнь как на вулкане. Ей до конца жизни теперь придется наблюдаться и, я думаю, периодически пропивать курсами препараты.

Леша молчал, переваривая информацию.

– И детей она тебе больше родить не сможет, – осторожно произнес Геннадий Викторович. – То есть физически сможет, конечно, но лучше вам воздержаться от этого. Даже если она когда-нибудь скажет тебе, что хочет еще одного ребенка, что она готова и при этом все будет хорошо, она будет стабильна и даже, возможно, успешна – лучше вам от этого воздержаться. Потому что мы не можем спрогнозировать, какие последствия это может вызвать. Может, у нее опять случится резкое ухудшение, и стабилизировать ее уже не удастся.

– Я понял, – ответил Леша. – Я готов бороться.

«По крайней мере, пока готов», – с горечью подумал Леша, обнимая спящую жену.

Мама

Таня захлопнула книгу. «Ребенок познает мир в действии», – застыло в ее голове. Кира сидела на полу, в сотый раз собирая пирамидку.

– Господи, как тебе не надоедает? – усмехнулась Таня.

Девочка подняла голову и вопросительно посмотрела на нее, словно пытаясь понять, чего мама хочет от нее сейчас.

«Каждый ребенок стремится дать своей маме то, чего она от него хочет: будь то беспомощность, чтобы мама чувствовала себя нужной, или повторение действия, за которое его когда-то похвалили», – сам собою всплыл только что прочитанный абзац из книги о воспитании детей. Она вспомнила, как два месяца долбила Киру этой несчастной пирамидкой, чтобы к году она научилась правильно ее собирать.

– Неужели сложно запомнить? Сначала красный, потом оранжевый, желтый, зеленый и так далее! – кричала она на дочь, расшвыривая по комнате колечки. – Не можешь запомнить по цветам – по размеру складывай! Большой, потом меньше, еще меньше. Это же элементарно!

Кира должна была научиться ее собирать. Она хорошая мать, развивает ребенка, и ее дочь не тупее других детей. Умели ли другие годовалые дети собирать пирамидку, Таня не знала, но когда свекровь подарила Кире эту пирамидку, она как будто невзначай сообщила:

– Это очень полезно! Развивает моторику и логику, координацию. Сереженька уже в годик собирал такую.

Она, конечно, не сказала: «Если Кира похожа на Сережу, она тоже быстро справится», – но Таня прочла это между строк. А если, мол, Кира не справится – значит, она пошла в свою тупую мать.

– Ничего такого она не имела в виду, – вспылил вечером Сергей.

– Ну да, конечно. Твоя мама – святая.

– Не святая, но, по-моему, у тебя проблемы с головой. Ты сперва домысливаешь то, что человек не говорил, и возможно, даже скорее всего, не имел в виду, потом раздуваешь из мухи слона и сама же из-за этого бесишься.

Таня молча швырнула перед ним на стол тарелку с макаронами и сосиской.

Кира так и не научилась к году собирать пирамидку – не успела. Даже в полтора она надевала колечки вразнобой. Таня давно потеряла к пирамидке всякий интерес, но дочь упорно мурыжила: красный, желтый, голубой, оранжевый, фиолетовый, зеленый, синий.

– Пи! Пи! Пи! – однажды закричала Кира, поднимая руки вверх и радостно глядя на маму. Она собрала – получилось.

– Да-да, вижу. Молодец, – пробормотала Таня, не отрываясь от телефона.

Кира собирала пирамидку каждый день. Правильно собирала пирамидку каждый день.

«А вдруг она ждет, что я обрадуюсь? Собирает пирамидку, чтобы я обрадовалась? Я же так долго от нее этого хотела», – скользнула мысль, но Таня поскорее отогнала ее.

Как же она ненавидела этот день сурка: подъем в семь – и почему у других дети могут спать до девяти часов утра? Но даже семь казалось счастьем после года подъемов в пять. Потом сварить кашу, позавтракать, собраться, одеться, выйти на площадку – о, как ненавидела она детские площадки. Мамашки обсуждают, у кого во сколько пошел, кто сколько весит, дети вокруг бегают, орут, визжат, отнимают друг у друга игрушки, кидают друг в друга песком. Кира лезет на все горки, во все дырки, и приходится лезть за ней, чтобы она ниоткуда не свалилась, нигде не застряла.

Час этой пытки – дольше Таня выдержать не могла, – потом домой, дать творожок, полтора часа лежать рядом, петь песенки, читать стишки, уговаривать, угрожать, орать, хлопать дверью, запираться на кухне, чтобы не слышать крики в кроватке: «Ма-ма-ма-ма-ма-ма». И все ради того, чтобы Кира поспала хотя бы час.

Чаще всего Таня не выдерживала, хватала дочь, с силой прижимала к себе и держала, пока Кира билась и рыдала, пытаясь высвободиться из ее рук. Десять минут борьбы, воплей и рыданий – и измучившись, Кира засыпала, закинув на маму маленькую ручку. А Таня лежала, в бешенстве уткнувшись лицом в подушку: как устала она от этих концертов и ребенка с красным от надрывного крика лицом, которому постоянно что-то нужно. Почему другие дети просто ложатся и спят по два-три часа? А ее дочь сначала полтора часа треплет нервы, отказываясь спать, но в конце концов все заканчивается одним и тем же: гневными криками Тани, борьбой и плачем – и это ради какого-то часа покоя.

Да, не так она представляла себе декрет. Конечно, она понимала, что жизнь будет крутиться вокруг ребенка, но оказаться брошенной, отрезанной от привычной жизни, людей и занятий, это высасывающее все силы однообразие неделя за неделей, месяц за месяцем, уже скоро два года. Без подруг, без коллег, без обедов в кафешке, без вечерних выходов в кино. Даже без маникюра.

– Ну, я понимаю, что тебе сложно. Но ты же можешь заниматься чем-то, что тебе нравится? Фильмы смотреть, книги читать, гулять, – говорил Сережа. Но он не понимал.

«Внимание – самое важное и необходимое для каждого ребенка. Негативное или позитивное – он будет добиваться его любым способом, надо, чтобы мама заметила, а кричит она или играет с тобой – тут уж как получится. Главное, чтобы внимание обратила», – отозвалось эхом в Таниной голове.

Господи, да она скоро с катушек слетит, как их соседка Аня. Выкинуть Киру в окно она, конечно, не порывалась, но помнила это странное чувство в первый месяц после родов, когда ей было страшно самой себя.

– В начале легко, – посмеиваясь, говорили опытные мамашки в очереди в женской консультации. – Они первые месяцы после родов только едят да спят. А вот месяца в три начнется жаришка.

Кира не спала. Она не спала ни ночью, ни днем. Она не хотела лежать ни в кроватке, ни в коляске. Иногда Таня часами просто сидела на кровати с Кирой на руках, периодически прикладывая ее к груди, потому что быть у нее на руках – все, чего хотела Кира в первый месяц своей жизни.

– Привыкнет, – говорила ей по телефону мама. – Надо приучать.

И Таня трясущимися руками качала из стороны в сторону кроватку, в которой кричала и визжала фиолетовая Кира. Иногда Таня пряталась от несмолкающего крика в ванной или на кухне. Но в конце концов Кира всегда оказывалась сильнее.

– Да заткнешься ты или нет? – кричала Таня, садилась рядом на пол и плакала.

Они так хотели малыша, так ждали дочь. И теперь она – ужасная мать, которая кричит на своего ребенка, злая и несчастливая.

«Мамуля всегда преувеличенно реагирует на любой крик своего крохи. Особенно если она кормит грудью. Это обусловлено гормонами. Природа специально устроила так, чтобы кричащий карапуз вызывал у мамочки чувство, близкое к панике: система тревоги включена на полную мощность, мама мечется, готовая сделать все, лишь бы ее кроха получил то, что ему нужно, и успокоился. Это необходимо для того, чтобы мама не могла оставить своего малыша, даже если очень захочет», – читала Таня в пабликах о материнстве.

– Что ты бесишься, – с недоумением спрашивал у нее Сережа. – Она же просто плачет немного.

Но Кирин крик наживую входил в ее мозг тонким сверлом. Кирин плач и ее усталость – все, что Таня помнила о первом годе своего материнства. Даже на Сергея она смотрела без интереса. Как, впрочем, и он на нее. Как она могла хотеть от него детей? Почему он? Идиотизм. Хоть бы зарплата была нормальная – так и тут приходится перебиваться: если в этом месяце Кире купили комбинезон, новые джинсы Таня сможет себе позволить уже только в следующем. Думать о сексе было просто противно. Какой секс – ей бы в ванной полчаса полежать спокойно.

– Полежи с Кирой, – предложил Сережа.

Но Кира тут же присосалась к груди, едва оказалась в ванной вместе с Таней.

– Сере-е-еж! – крикнула Таня в приоткрытую дверь, не выдержав и десяти минут. – Забери ее.

И потом лежала в остывающей воде, слушала, как он пытается успокоить плачущую дочь. Наконец вылезла, даже не намочив голову, и пошла на ее горестные призывы.

«Да пусть хоть любовницу себе заведет – мне все равно, – размышляла Таня, отпивая чай: Кира наконец заснула. – Главное, чтобы эта любовница не требовала трат – пусть трахается там с кем хочет. И деньги в дом несет».

Она мельком вспомнила Марию – женщину, с которой когда-то переписывалась в «ВКонтакте». Мария никогда не говорила ничего конкретно против Сережи, но из ее рассуждений получалось как-то так, что не тот Сергей был мужчина. И возможно, даже не мужчина вообще. Может, права была Мария и не надо было ей выходить за Сережу? Где, интересно, теперь эта Мария. Все в Монако со своим хахалем?

Кира подошла к ящику с игрушками и, схватившись за него ненадежными руками, перевернула его сначала на бок, потом вверх дном. На пол посыпались паровозик, бубен, набор посудки. Кира начала подниматься игрушки по одной и бросать их обратно на пол, глядя на маму. Таня не поднимала головы от смартфона. Она понимала: Кира снова начала эту игру в перетягивание одеяла. Если бы с ней хотя бы можно было договориться: давай полчаса ты играешь сама, а потом с тобой полчаса играет мама. Но она ничего не хотела понимать. Она хотела, чтобы мама играла с ней всегда. Чтобы мама была с ней, в ней – каждую минуту ее жизни.

– Сейчас я разогрею суп – пообедаем, – не выдержала наконец Таня.

– Ун, – повторила Кира.

Таня поставила ковшик с супом на включенную конфорку и нажала на «вызов». Звонить Сереже – хороший способ урвать себе еще хотя бы клочок времени. «Кира, подожди, я разговариваю с папой» – работало всегда. Разговаривать с папой – это была позволительная уступка. Но сейчас оттянуть время не получилось: Сережа не брал трубку. Таня положила телефон на заляпанный кашей стол и сняла с плиты ковшик с борщом.

После обеда она снова попробовала набрать Сереже, но Сережа был тут ни при чем: на телефоне не было связи. Таня сбросила звонок – антенна пустая. Wi-fi тоже не работает. Кира копошилась в кроватке, выбирая книжку, которую мама будет читать ей перед сном.

Таня прислушалась: ни звука, хотя окна открыты и в комнате, и на кухне. Абсолютная, совершенная тишина. Только холодильник тихонько гудит. Она обновила страницу в «ВКонтакте» – стрелочка неутомимо крутилась на экране. Выглянула в окно: пустой двор, бездомная кошка, прикормленная консьержкой, сидит на парапете у лестницы в подвал.

– Мама, – позвала Кира. Она терла глазки и зевала.

Таня вернулась к кровати и легла:

– Ну, давай, что выбрала. Репка, отлично.

Ей было не по себе. Как будто во всем мире остались только она и Кира.

– Посадил дед репку, – начала Таня, косясь в телефон. Связи по-прежнему не было.

Она прочитала несколько сказок, попела песенки, выразительно зевнула, поцеловала дочь и закрыла глаза. Кира, сохранявшая сонный вид во время всех приготовлений, тут же повернулась на бок и начала увлеченно играть со своими пальчиками. Она что-то шептала и бормотала, ворочалась, пищала разными голосами, но Таня неподвижно лежала рядом и старалась дышать ровно. Надо просто подождать: она немного поиграет и уснет.

Но Кира не засыпала. Наигравшись с пальчиками, она взяла книгу и стала смотреть картинки. Таня непреклонно изображала глубокий сон, пока действительно не заснула. Она проснулась от того, что Кира прыгала по кровати рядом с ней. Таня глянула на телефон: связи нет, за окном тихо, прошло полчаса.

Она схватила Киру за руку и с силой дернула ее вниз. Девочка упала на кровать и заплакала. Таня прижала дочь к себе. Малышка начала кричать и выворачиваться, но освободиться из крепких и совсем неласковых маминых рук не получалось. Она с рыданиями билась какое-то время и, наконец, сдалась.

Почувствовав, что битва выиграна, Таня разжала объятия, закрыла глаза и снова начала дышать глубоко и спокойно, усыпляя Киру своим дыханием. Девочка тихонько плакала рядом. Потом она подползла ближе и обхватила горячими вспотевшими ладошками Танино лицо.

– Мама, – прошептала она, мокрыми губами поцеловала Таню и заснула.

Таня открыла глаза и посмотрела на красную заплаканную дочь. Она лежала еще несколько минут, боясь пошевелиться и разбудить ее. Из глаз текли слезы, и Таня всеми силами держалась, чтобы не всхлипнуть, чувствуя, что во всем мире никто не нужен ей так, как эта девочка.

Просто Мария

Таня устало ехала в лифте. Рабочий день еще даже не начался, а тяжесть в голове и ногах такая, будто вот уже он – закономерный конец беспощадной пятидневки. Лифт неспешно скользил вниз, словно плохо пережеванный кусок мяса по пищеводу, подбирая по пути еще сонные тушки Таниных соседей: девятый, шестой, второй… «Ну, уж со второго можно было бы и пешком», – раздраженно подумала Таня.

Сейчас все они переварятся в тесном тамбуре пригородной электрички, воняющем немытыми телами и въедливым табаком. Ветки метро всосут их, как полезные вещества, и понесут по сосудам тоннелей.

«Нет, все-таки Мария права», – рассуждала Таня, блаженно прикрывая глаза после того, как ловко оттолкнула спортивного парня и неповоротливую девушку на каблуках от двери подъезжающего вагона – постоят.

«Нельзя быть тряпкой. Мужчинам всегда надо указывать их место, а то на шею быстро сядут, – продолжала ход мысли Таня. – Хотя Сережа мой вроде не такой. Надежный и заботливый… Но Мария говорит, что все они такие до поры до времени – пока не почувствуют, что ты у них в кармане».

Кто-то наступил Тане на ногу и ударил по коленке острым пакетом. Она хотела было открыть глаза и злобно зыркнуть на обидчика, но поленилась и продолжила размышлять.

«Готовь им потом целыми днями, убирай, носки с трусами стирай. Да еще на работу ходи, всегда красиво выгляди, попу качай, ребенка рожай. А сами отрастят пивное пузо – думают, красавцы. Ну нет, – вздохнула про себя Таня, – Сергей у меня не такой мерзкий тип. Он вообще красавчик. Бегает, отжимается».

Таня выползла из вагона и побрела на переход. Этим утром она чувствовала себя совершенно разбитой после вечерней сцены, которую она закатила Сереже из-за пустяка: он опять поставил грязную сковородку в чистую посуду – чтобы не мешала.

«Но с другой стороны, – не сдавалась Таня, – Мария считает, что все они опять же становятся вонючими жердяями, как только птичка попала в клетку… Нет, решительно с этим надо кончать! Какие мелкие глупые проблемы – и такая малость может разрушить наши отношения. Что же будет, когда начнутся серьезные передряги? Да, сейчас Сережа кажется мне образцом надежности, да, видно, Мария права – внешность обманчива. Ей ли не знать? Все-таки двоих детей сама на ноги подняла!»

Тем временем Мария Павловна, предпочитавшая, чтобы ее звали просто Мария, сидела за своим секретарским столом и подмазывала губы жидким красным блеском. Она собиралась зайти к начальнику и передать новые факсы, пришедшие утром. Все девять лет, что Мария Павловна сидела в этой небольшой скромной конторе, занимающейся установкой пожарных сигнализаций, она каждый раз подмазывала губы, прежде чем зайти к начальнику в кабинет. Петр Афанасьевич был мужчина видный, одного с ней возраста – немного за пятьдесят. Да, женат. Ну и пусть – ей и не нужен мужчина в доме. В таком возрасте уже тяжело ужиться с чужим человеком. Ерунда это все, что любви все возрасты покорны. Встречаться раз в неделю еще куда ни шло, а каждый день вместе что делать – песок из-под него выметать? Нет, муж ей не нужен. Даже такой завидный, как Петр Афанасьевич. А вот в любовницах она бы походила. Она, Мария Павловна, еще ничего себе! И пусть даже с Петей одного возраста – она молодым еще фору даст.

Мария Павловна, и правда, выглядела моложаво, но себе льстила. Ее красная бархатная юбка выше колена заставляла Петра Афанасьевича от неловкости всякий раз отводить глаза, когда он замечал ее вызывающие подмигивания в дверях своего кабинета. Впрочем, сама Мария Павловна списывала смущение начальника на плохо скрываемое вожделение.

Все девять лет Петр Афанасьевич держал ее секретаршей, потому что она хорошо выполняла свою работу, а тратить время на поиск и обучение нового человека ему было совершенно некстати, да и потом, жена не ревновала, зная, что в секретаршах у него давно уже немолодая дамочка. Хорошо, что Наташа не видела этих кричащих декольте и взглядов, брошенных на ее мужа украдкой.

Мария Павловна не носила обручального кольца, да и, судя по ее намекам, замужем никогда не была. Однажды Петр Афанасьевич из любопытства нашел ее страницу в соцсетях и обнаружил там фотографии Марии Павловны с неким видным мужчиной. «Ну, слава богу!» – подумал Петр Афанасьевич и решил, что все эти нелепые заигрывания ему только мерещатся.

Таня сжимала и разжимала пальцы в туфлях под столом. Говорил же ей утром Сережа, чтобы она оделась теплее и обула осенние ботинки, а не туфли. Утренняя озлобленность растворилась в суматошном офисном дне, и Таня с грустью думала, что зря спустила на Сережу всех собак – надо было сдержаться. Каждый раз так после общения с Марией. И вроде бы она ничего плохого конкретно про Сергея и не говорит. Так только – вопросы задает и отвечает «ну, понятно», рассказывает о своем французском художнике, о Париже, о детях. И рассуждает – о жизни и о мужчинах. О том, как ужасно она жила с мужем – анестезиологом и забулдыгой, который однажды бросил ее с двумя детьми, а потом еще и деньги приходил клянчить. О том, как тяжело ей было одной растить и поднимать детей, давать им образование, круглосуточно работать, недоедать, недосыпать.

«Но в конце концов, – писала Мария всякий раз, – я не испытываю ненависти к этому человеку. Я ему даже благодарна, ведь, не поступи он так со мной, я не добилась бы того, чего я добилась в жизни. Я не была бы сейчас там, где я есть».

А была Мария далеко, поэтому Таня никогда не видела свою виртуальную подругу вживую. Вырастив сына и дочь, Мария познакомилась через интернет со знаменитым французским художником и уехала вместе с ним жить в Монако.

Мария любила рассуждать о том, что должен делать настоящий мужчина и какой должна быть жизнь. Она никогда не давала советов и не критиковала Сережу, но на примере его поступков и их с Таней взаимоотношений рассуждала о взаимоотношениях мужчин и женщин вообще. Тане нравилось общение с Марией: ее интересные рассказы о Монако и Луи, о США, где жила ее дочь Оля со своим мужем Фрэнком. О сыне Василии, который живет в Петербурге и никак не может найти порядочную девушку. Иногда Таня мечтала, что каким-нибудь образом она встретится с успешным и красивым Василием и станет его порядочной девушкой. Несколько раз она даже аккуратно намекала Марии, что та могла бы поспособствовать Таниному счастью – с ее, Марии, сыном. Но подруга то ли не понимала, то ли предпочитала не понимать Таниных намеков. А найти Васю в соцсетях самостоятельно не получалось.

«Живут же люди, – думала с тоской Таня, – яркой, насыщенной жизнью».

Таня не любила город, в котором жила, и свою работу, ей было скучно и всегда не так. Она не знала, зачем находится здесь, и уж точно по-другому представляла свою взрослую жизнь.

Прежде она мечтала выйти замуж за Сережу и родить ребенка, но теперь и такое будущее потеряло для нее всякий блеск. Время от времени она с завистью читала блоги ребят, которые отважились бросить все и уехать в Таиланд или на Бали, а кто-то и вовсе путешествовать по миру. Все эти люди своими рассказами, а главное, сочными фотографиями опрокидывали и без того неустойчивую Таню в хандру. И она в очередной раз спрашивала себя: какого черта я торчу здесь? И продолжала торчать.

До конца рабочего дня оставалось еще три часа, а все важные задания Мария Павловна уже выполнила. Остальные могли подождать до следующего утра. Она закрыла таблицу в Excel и типовой договор компании в Word и с трепетом нетерпения начала щелкать по закладкам в браузере. Вчера в Photoshop она сделала новую фотографию с Луи, и ей с самого утра не терпелось узнать, сколько лайков и восхищенных комментариев собрал плод ее кропотливого труда.

Луи был ее любимым детищем. Ни над фотографиями своего вымышленного сына Василия, ни над снимками своей никогда не существовавшей дочери Оли она не работала так долго и усердно. В конце концов, по легенде, она жила далеко от обоих и редко с ними встречалась. А вот Луи – совсем другое дело. Ее любимый, ее прекрасный принц, идеальный мужчина.

Всех главных людей в своей жизни они искала в Facebook, куда ее милые виртуальные подружки никогда не догадались бы заглянуть. Там Мария Павловна отслеживала жизни австралийца Уильяма Геббса, британки Эллы Крист и жившего в Монако американца Клайва Милтона. Время от времени она копировала их фотографии для жизни собственной. Мария Павловна неплохо освоила Photoshop по бесплатным видеоурокам и умело вставляла себя на чужие фотоснимки. Она старалась взять их фото с другими людьми – с женщинами, которым можно было бы приделать свою, Марии Павловны, голову.

Сама Мария Павловна никогда замужем не была и детей не имела. Хотя в молодости у нее были ухажеры и даже много, но как-то не пришлось. Все были ни рыба ни мясо – ждала принца. Но то ли принца не заметила, то ли вовсе не было его на белом свете. Теперь это даже не имело значения: Мария Павловна привыкла одна, с вечно недовольной всем старой каргой мамой Евдокией Ивановной. А дети… Вот у ее соседки Валентины Филипповны был сын – и что? Жизнь прожить – не поле перейти, ни к чему эти трагедии.

Настоящая жизнь Марии Павловны протекала в интернете – с любимым мужчиной, взрослыми успешными детьми и недалекими молодыми подружками, жадными до советов опытной женщины.

Оставшееся время приятно пролетело за перепиской с восхищенными девочками. Фотография с Луи набрала 22 лайка и семь комментариев – неплохой результат. Перед уходом Мария Павловна еще раз заглянула к Петру Афанасьевичу, выразительно сверкнув коленками – чтоб помнил до завтра, накинула пальто и вышла на улицу. Уже миновав проходную, она достала из маленького кармана в сумочке купленное по скидке обручальное кольцо. Мария Павловна всегда надевала его, выходя из дома: для уличных прохожих она была счастливой женой, не утомленной многолетним браком и хлопотами о любимом муже.

Ковыляя до метро на чрезмерно высоких каблуках, она мечтала о свободном сиденье. И такая ненадежная в этом деле удача улыбнулась ей. И хорошо, ведь ехать долго – никак не меньше тридцати минут. Однако и здесь удовлетворенное чувство Марии Павловны оказалось подпорчено настырной девицей, которая без всякого стеснения с любопытством разглядывала ее.

Галя ехала освежить маникюр перед рабочим вечером, но залипла в телефоне, проехала свою остановку и теперь возвращалась обратно. В вагон вошла пассажирка – женщина за пятьдесят – и села напротив. Волосы короткие, прилизанные и от большого количества мусса похожие на липкую корку. Пробор четкий, как линейка. «Даже ветер не способен шевельнуть этот лакированный блин», – подумала Галя и улыбнулась. Глаза женщина подводила ярко и дерзко, но тенями не пользовалась – оно и к лучшему. Помада – в цвет лака и юбки. Красная с глянцевым блеском.

Вид женщина имела заносчивый и надменный. Поглядывая на Галю, она крутила на пальце тонкое обручальное кольцо – как что-то чуждое, с чем она так и не сумела срастись за долгие годы замужества. «Не замужем, а кольцо носит», – отметила Галя, с любопытством разглядывала пассажирку.

Настырная девица скоро вышла, оставив Марию Павловну в покое, и она, расслабившись, погрузилась в счастливые мечты о Луи. Или Петре Афанасьевиче – под неистовый вой поезда метро все сладко смешалось в ее голове.

Непредсказуемая вероятность

Валентина Филипповна включила экран телефона: 23:27. Где-то сейчас бегает ее Капитошка. На помойке уж, наверное, нажрался чего-нибудь. Не замерз бы. Валентина Филипповна поджала губы, сдерживая слезы. За окном в свете фонаря сказочно мерцал снег, обещая уютную зимнюю ночь, не омраченную ветром и метелью. Может, подобрал его кто? Он же дурачок, ко всем бежит.

В дневных новостях сегодня передавали о двух девочках-садистках из Хабаровска, мучивших котят и щенков. Валентина Филипповна прижала руку к губам, стараясь отогнать злые мысли. На сердце у нее было тяжело.

За последний месяц Капитон сбегал от нее уже во второй раз. Сперва испугался салюта, который запустили в соседнем дворе уже под вечер. Перепуганный Капитон сорвался с места и, ничего не соображая, опрометью кинулся бежать куда-то влево. Валентина Филипповна кинулась следом, но куда ей успеть за испуганным псом. Она до глубокой ночи ходила по окрестным дворам, искала и звала Капитона, но то ли пес убежал далеко, то ли в испуге забился куда-то.

Утром Валентина Филипповна выложила объявление в городской группе в «ВКонтакте»: «Пропал пес, черный, беспородный. В холке – около 20 см. Кличка Капитон. Убежал от дома 32 по Окской улице 3 января, около 20 часов. Ко всем, кто видел собаку, просьба позвонить по телефону. Вознаграждение гарантируется».

Гарантируется, как же. Приходится гарантировать – иначе кому ее пес несчастный нужен. Пройдут и не заметят. Объявления о пропаже Капитошки Валентина Филипповна расклеила по всему району: на остановках и у дверей магазинов.

Много раз она думала о том, чтобы купить для Капитона адресник, но каждый раз было жалко отщипывать от пенсии хоть и маленький, а все же значительный кусочек. Да и был он совсем смирным псом, умным, преданным. Шесть лет жил себе, никуда не девался, и вот – салют этот проклятый.

Но тогда его быстро вернули. Оказалось, забежал в приоткрытую каморку дворника – и что дворник делал там так поздно? – забился в угол и сидел трясся, пока Валентина Филипповна бегала ночью по морозу. Дворник его и заметил-то не сразу – только на следующий день.

Ну, вернули пса, слава богу. И денег даже не взяли.

И вот не прошло и двух недель – опять. На этот раз Капитон увязался за бездомной собакой и умотал так быстро – Валентина Филипповна даже «Капитон» выкрикнуть не успела. Наверное, сука текущая была. Если к бездомным прибьется, то его и не найдет никто в жизни. К тому же адресник она ему так и не купила.

Скрепя сердце Валентина Филипповна села за компьютер – выложить новое объявление о пропаже. Ей было неудобно, что ее бестолковый пес теперь уже постоянно сбегает, а она, как клуша, только квохчет и сокрушается.

Она опубликовала то же объявление, освежив дату побега.

Наутро под ее постом набралось с десяток комментариев. Некоторые желали удачи в поисках, но по большей части: «Да у нее собака каждый день сбегает», «Что за хозяева такие – не могут за собакой уследить. А если она набросится на кого-нибудь», «Да хреновые хозяева и все. Собака от хороших убегать не будет», «На поводке гулять надо. И с намордником!», «Собака небось на самовыгуле. Хорошо хоть догхантеры на таких собак есть».

Гневные комментарии все прибывали, но Валентина Филипповна их уже не читала. Они с Капитоном жили душа в душу, но объяснять это каждому не хотелось. Да и к чему вступать в эти склоки, оправдываться. Ведь людям только желчь свою охота излить, а ее собака им до фонаря – это и так понятно.

Сука ощенилась на стройке за пустырем. Валентина Филипповна принесла собаке куриные кости и немного недоеденной на завтрак гречки, сука подошла к развернутому пакету, уложенному на осколок бетонного блока, и, виляя хвостом, принялась за кости. Потом слизала с пакета гречку, добродушно-вопросительно посмотрела на женщину и тем же размеренным шагом вернулась на свое лежбище, где копошились ее слепые щенки, потерявшие мамку.

Стоял июль, и на улице было тепло. К холодам щенки подрастут, и можно будет забрать одного. Может, и других кто подберет.

Валентина Филипповна, закинув руки за спину, побрела домой, примеряя на себя жизнь с собакой.

Собаки у нее никогда не было. Маленьким Антошка очень просил собаку. И вечно притаскивал домой грязных уличных щенков. Но Валентина Филипповна держать дома собаку ни за что не соглашалась. На улице, в будке – это пожалуйста. Ведь собака – уличное животное. И держать его в квартире – тем более однокомнатной – совсем ни к чему. А дома с участком у них нет.

Так Антошка и вырос без питомца.

– Будут у меня дети – обязательно собаку заведу, – говорил он с легким укором.

– А если они кошку захотят? – парировала Валентина Филипповна.

– Ну, – Антон озадаченно поджимал губы, – это непредсказуемая вероятность. Придется и кошку тоже завести.

Непредсказуемая вероятность. Валентина Филипповна только пожимала плечами: зачем ему животные в доме? Животные должны на улице жить, а не в кроватях спать. Но не спорила: сперва детей роди – а там посмотрим.

Но дети у Антона так и не родились. Он стал замечательным хирургом-кардиологом, талантливым и перспективным, и умер в 29 лет в поезде где-то между Новосибирском и Омском от острой сердечной недостаточности.

Валентине Филипповне было пятьдесят девять. Она спала в своей квартире на Окской улице. Но проснулась и умерла вместе с ним.

Она брела через заросший пустырь по узкой тропинке, заложив за спину руки, и думала о том, что в жизни не бывает ничего неизменного. Вот ей уже шестьдесят один, она – усталая старуха, которая ненавидит каждый день, но боится отнять у себя жизнь. Боится боли и не может избавиться от этого нелепого страха, вдолбленного ей в голову истово верующей бабушкой: самоубийство – самый страшный грех. Нелепого потому, что сама Валентина Филипповна ни в какого бога не верит. Хотя хочется, конечно, надеяться, что встреча с сыном, с ее Антоном, еще состоится. Что жизнь была не зря.

Но самое нелепое – то, что она, пустая никчемная старуха, которая не могла переступить через себя ради сына, теперь принесет в свою однокомнатную квартиру грязного уличного щенка. Чтобы хоть как-то наполнить свою жизнь. И возможно, даже полюбит его.

Она остановилась, не дойдя до конца пустыря, и долго стояла, все так же заложив руки за спину и поджав тонкие губы. Потом развернулась и пошла обратно к стройке.

Собака настороженно следила за женщиной, неуверенно похлопывая хвостом о землю, от чего в воздух взлетали маленькие пыльные облачка. Щенки испуганно прижались к ней, почувствовав незнакомый запах, но один черный упорно полз в сторону опущенной на землю руки. Наконец, он дополз и неуклюже ткнулся в палец Валентины Филипповны – нюхал. Собака беспокойно заерзала на своем месте.

Валентина Филипповна осторожно подняла крошечного зверька и уложила себе на грудь. Может быть, она не сможет жить с собакой, может быть, лучше вовсе не затевать эту историю, но она должна знать. Должна проверить прямо сейчас.

Собака скулила и бежала за ней следом, но ей пришлось отстать – на стройке остались еще пять пищащих и напуганных щенков.

– Завтра тебе верну, – пообещала Валентина Филипповна.

Все равно, пока малыш сосет молоко, нет смысла разлучать его с мамкой. Ей было стыдно своего эгоизма, но она упрямо несла слепого щенка, пригревшегося у нее на груди, через пустырь.

Щенок изгадил весь ковер и во время кормления срыгнул на диван – собачницей стать не получилось. Утром Валентина Филипповна понесла щенка обратно матери. По стройке ходили гастарбайтеры, собаки с щенками не было видно.

– А где собака? – спросила Валентина Филипповна рабочего, бросавшего песок в тачку.

– Умер, да. Отравила его женщина. И детей.

Валентина Филипповна с недоверием посмотрела на рабочего. Он махнул рукой в сторону пустыря.

– Закопали. Злая женщина, – сказал рабочий, снова берясь за лопату, и сокрушенно покачал головой.

Валентина Филипповна полезла через траву в сторону, куда махнул гастарбайтер. Там, на небольшом участке, расчищенном от травы, мягко чернела свежевскопанная земля. Щенок на ее груди засопел – проголодался.

И вот теперь этот шестилетний щенок бегает где-то по сугробам. Может, замерз уже, оголодал. Ох, глупый пес. Хоть бы к собакам прибился – один не выживет. А подбирать его вряд ли кто-то будет: кому нужна беспородная псина? Да к тому же немая – плохой из него сторож. Но знала об этом только Валентина Филипповна. Раньше она и представить не могла, что собаки могут быть немыми. Но за всю жизнь Капитон не произнес ни звуки: лаял – только рот молча открывал и закрывал, рычал – топорщил брылья и губы. Даже поскулить нормально не мог: еле слышно шипел, как старый змей, и скреб хозяйскую руку лапой.

– Может, другую собаку заведете? – сочувственно спрашивала соседка Маша.

– Не хрен собак тут разводить! Убежал, и слава богу! – каркала из приоткрытой двери ее мать Евдокия Ивановна. И добавляла тут же, перехватив кошку ногой: – Милка, а ну пошла в дом!

Но Валентине Филипповне не нужна была собака. Ей был нужен Капитон.

Зима ушла, прибрав за собой слякоть и грязь. На чистые застывшие улицы шагнула весна. От Капитона не было никаких вестей, Валентина Филипповна упорно обновляла объявление в районной группе. Постепенно даже самые яростные недоброжелатели отвалились, репосты прекратились, фотография Капитоши набирала два-три лайка.

– Вы это дело не оставляйте. Соцсети – великая вещь! – обнадеживала Валентину Филипповну знакомая собачница. – Я помню случай, когда потерявшуюся собаку хозяева случайно встретили уже через год – с новыми хозяевами. А другая через два года через соцсети собаку нашла в другом городе, представляете? Йорка. Дальнобойщики, что ли, подобрали и увезли. Чудо, конечно, но ведь и чудеса случаются.

И Валентина Филипповна ждала чуда, каждый раз перед сном стараясь представить, где сейчас ее Капитошка.

Спустя пять месяцев после побега появилась другая собака. Небольшая молочная сука Эми из приюта для бездомных собак. Эми была умная, но боялась всего на свете. Сидела в большом шкафу в прихожей, и первый месяц Валентине Филипповне приходилось выносить ее на улицу на руках.

Эми была от рождения несчастной: не потому, что ее били или издевались, а потому что была глубоко напугана всем вокруг. На поводке Эми гулять не умела, и управиться с ней было невозможно, когда на ее шее защелкивался карабин, в квартире боялась дивана, стульев и дверей, к Валентине Филипповне относилась с опаской, каждый раз поглубже забиваясь в шкаф, как только хозяйка появлялась в коридоре. Испытание, а не собака. И зачем только она ввязалась в эту историю? Но вернуть Эми в приют Валентина Филипповна все равно бы уже не решилась.

Она гуляла с Эми где-то между гаражами и старым кладбищем: людей там почти не было и можно было обойтись без поводка и намордника. Эми всякий раз испуганно прижимала уши и присаживалась на задние лапы, услышав, как где-то заводится машина и гулко хлопает металлическая дверь гаража.

Однажды им встретилась громкая кучка школьников, заговорщицки бросавших петарды. При первом же хлопке Эми, поджав хвост, метнулась в сторону и понеслась вперед через всю линию гаражей и дальше – за кладбище. Валентина Филипповна кинулась следом.

– Эми! Эми! – кричала она механически, не надеясь, что собака ее услышит.

Она медленно пробежала мимо кладбища и, обессилев, побрела в сторону стоянки. Там, на стоянке, за шлагбаумом, Эми, все так же поджимая хвост к брюху, обнюхивала черного пса на цепи. Пес, заметив Валентину Филипповну, вытянулся в стойке и напряженно поднял уши. Валентина Филипповна остановилась. Пес открыл пасть и начал отрывисто лаять, но из его глотки не доносилось ни звука.

Валентина Филипповна побежала. Из будки охранника выскочил помятый парень.

– Не бегите! – крикнул он и предостерегающе выбросил вперед руку.

Но Валентина Филипповна продолжала бежать. Медленно, из последних сил бежать.

– Так он у вас сидел все это время на цепи, что ли? – со смесью гнева и недоумения спросила Валентина Филипповна.

– Да я с ним ходил каждый день, гулял. На поводке только, потому что он сбежать все время хотел, а один же пропадет.

«Домой хотел вернуться. Дурак какой», – Валентина Филипповна почти с ненавистью посмотрела на простоватое лицо охранника.

– Как же он у вас охранял тут? Он же немой.

– Немой, да? Да мы сразу не поняли, что он не лает, а потом уж привык я к нему, да, Блэки?

Капитон стоял между Валентиной Филипповной и охранником, улыбался, помахивая хвостом.

– Я его забираю. – Валентина Филипповна твердо посмотрела в глаза парню.

Он замялся, прикидывая, так ли нужен ему этот пес, который, хотя и относится к нему славно, за хозяйку держит эту тетку – сразу ясно. Никогда Блэк так не радовался и не прижимался к его ногам, да и сбежать все время пытался.

– Я его к ветеринару водил несколько раз и консервы из своих денег покупал, – начал он издалека.

– Сколько вы хотите? – просто спросила Валентина Филипповна.

– Семь.

– Это почти половина моей пенсии.

– Давайте две, – вздохнул парень.

Александра Шалашова

Повторение услышанного

Рассказ

Родилась в Череповце, живет в Самаре. Выпускница Литературного института имени Горького, творческий семинар А. Е. Рекемчука (проза). Первое (2020) и второе (2019) место премии «Лицей» в поэтической номинации. Автор сборника стихов «Предприятие связи» (2019). Вокалистка и автор текстов московской рок-группы «МореЖдет».

Утро начиналось медленно, пахло стоячим воздухом.

Вася вставал рано. Поднимался сам, не дожидаясь мамы, звонка будильника. Откидывал в сторону шерстяное одеяло, вставал на холодный пол. Искал тапочки. Обычно один оказывался под кроватью – приходилось наклоняться и долго шарить в темноте, и руки потом были все покрыты серой крошащейся пылью.

Вася открывал окно – не целиком, а щелочку, как учила мама. Зимой открывать окно нужно совсем чуть-чуть, даже когда тепло, даже когда тяжело дышать ночью и просыпаешься со сжатыми с двух сторон висками, с частыми ударами-барабанчиками. Тук-тук, тук.

Он и сейчас проснулся с барабанчиком, поэтому сразу открыл щелочку.

В щелочку сразу вошел запах, а Вася посмотрел в окно – вниз, на тропинку, по которой со всего района ребята ходили в школу. И он тоже.

Вася не помнил, когда он впервые почувствовал этот запах, – кажется, когда они переехали сюда, его еще не было – или же сам Вася был слишком маленьким, чтобы заметить и запомнить. Но мама сразу же сказала, поморщившись – я же говорила, что это слишком близко, нужно было подальше снять. Отец ответил – где же я тебе денег столько возьму, чтобы подальше. Может, потом, со временем. Со временем переберемся подальше, пообещал отец.

С тех пор прошло полтора года, и они не перебирались. Да и не было никакого «подальше» – весь город стоял кругом завода, обнимал его, окольцовывал, а запах чувствовался всюду, даже за рекой.

За рекой Вася был только один раз – на дне рождения Светки. Она туда весь класс притащила, они походили, поржали, их тошнило после «Ягуара», а Вася ждал, когда можно будет уйти. Его не тошнило, совсем. Но и сладко-розовый вкус не нравился, от него хотелось пить воду, а ее за реку не взяли. Он дождался маршрутки, сунул в белую твердую ладонь водителя пять рублей жалкой мелочью, по копеечке почти – но водитель ничего, ссыпал только все в железную банку. Приехал домой и выпил три стакана воды. К вечеру и не пахло совсем, хотя мать бы и так не заметила. Она после смены в ларьке приходила маленькая, с черными лицом и ногтями.

За Волгу ездили, спросила мама, а Вася сказал – да, ездили.

Заходь в поїзд, не треба плакати, – говорил папа и повторял много-много раз – не треба плакати. А Вася все равно плакал – не всхлипывал, но текло капельками, стирал с подбородка. Мама тоже в сторону смотрела, как будто боялась из-за него расстроиться и тоже разрыдаться на перроне, и тогда папа стал бы кричать на них обоих.

Сморгнешь белое, вылезет черное, а потом опять белое. И не проходит, пока не уляжешься под шерстяным одеялом в маленькой комнате, которую Вася делил с младшим братом, в которой всегда стоял тяжеловатый смутный запах, не исчезающий никогда. И дело было не в полузакрытой форточке – если открыть сильнее, запахнет еще больше, особенно сейчас, зимой.

– Ніби на смерть їдемо, – папа поднимал сумки в тамбур. Мама стояла, маленькая и обмягшая, не поднимала ничего, даже ее дамскую кожаную сумку папа вынул из ее рук и отдал Васе. Васе не хотелось стоять с женской сумкой вот так при всех, при проводнике – молодом парне с красной шелушащейся кожей, как он ездит, умывается едва капающей водой из-под крана в туалете, где вечно пахнет гниющими яблоками и мочой. – Замовчати. Перед людьми соромно.

Хотя никто не смотрел на восьмилетнего Васю, а если и оборачивались – то только на маму, тогда еще тонкую и печальную, без появившихся через четыре года пятнышек на лице и везде.

– А тебе не стыдно перед людьми, что дом продал за копейки, а сам с теми же копейками едешь – и куда? Куда едем?

– Я тебе сказал, куда. – Папа с мамой всегда переходил на русский. – Чего вы причитаете, как по покойнику, а. Едем, хорошо едем, сейчас поезд тронется, а вы все ноете. Смотри, вон даже Васька успокоился.

Но Вася не успокоился, а просто сел верхом на свою тугую набитую сумку, оседлал скорее, чтобы очень уж не наваливаться, не раздавить деревянный самолетик, собранный недавно по схеме из журнала. Вася думал, что самолетик не доедет туда, куда решил поехать отец.

– Ты даже не знаешь, будет ли там работа. – Мама пошла за отцом по плацкартному вагону. Пахло копченой колбасой, и старыми матрасами, и спитым чаем. – Хорошо, может, тебе и будет работа. Но ты не подумал, что мне там…

– А что тебе, – отец пошел следом, пиная перед собой вещи, – тебе-то что. Ну найдешь место гардеробщицей там или куда. И давай сядем уже. Где там места наши?

Билеты у мамы, но она уже убрала после контроля, не хочет доставать.

Тогда отец сам открыл ее сумочку и вытащил, посмотрел места, которые забыли – хотя он столько раз смотрел перед поездкой, что странно, что не запомнил.

Зачем поехали, что потеряли?

Вася вспомнил, что в России, куда они едут, нет никакого моря.

Больше не разговаривали, а мама пошла на кухню греть кашу, которая осталась с утра на плите. Это мама сама так придумала – варить на завтрак что-нибудь, кашу или рожки, днем перехватывать что-то на работе, да и девчонка-сменщица вечно что-нибудь оставляла угоститься – сушки с маком или еще чего, – а вечером просто подогревать то, что осталось. Вася тоже ел с ней. Отец ел в заводской столовой, а вечером сам варил себе пельмени. Вася с мамой эти пельмени никогда не трогали, потому что отцу нужно было есть жирное, хорошее, чтобы хватало сил работать на заводе, а им с мамой – что. Они и не делают почти ничего.

И Вася сам почти не думал про подогретую кашу, а только сильно кружилась голова под вечер и перед глазами всякое мельтешило. Сморгнешь белое, вылезет черное, а потом опять белое. И не проходит, пока не уляжешься под шерстяным одеялом в маленькой комнате, которую Вася делил с младшим братом, в которой всегда стоял тяжеловатый смутный запах, не исчезающий никогда. И дело было не в полузакрытой форточке – если открыть сильнее, запахнет еще больше, особенно сейчас, зимой.

Это пахнет НПЗ.

Да что вы заладили вдвоем с матерью, сказал тогда отец. Вот там и взаправду пахнет, а тут что – тьфу. Ну почувствуете когда, так это вам делать нечего. Взяли да полы бы помыли в доме – тогда, глядишь, и не пахло бы.

Пахнет им, блин. У нас вся страна так пахнет.

Вася не верил, что страна так пахнет. В городе, в котором они жили раньше – он помнил смутно и странно, но именно это и хотелось помнить, – пахло совсем иначе: булочной номер один и булочной номер два, кожей и клеем из палатки «Ремонт обуви», цветами и весенней землей, свежей краской бордюров, ожиданием моря, до которого можно было доехать на электричке за сорок минут.

Здесь есть река, но Вася она не понравилась – гладкая, смутная, без запаха почти. До нее тоже ехать сорок минут, но не электричкой – а белой грязной маршруткой, где просьбу об остановке нужно громко кричать на весь салон.

Вася не любил кричать. В школе не выкрикивал, сидел молча, отчего учителям казалось, что этот новенький там и не привык. Но он привык – почти ко всему, кроме воды нефтеперерабатывающего завода и запаха.

Не было ничего в Энске. Ничего, ничего.

Вася вышел на кухню. Мама уже там, склонилась над кастрюлькой – халат натянулся на спине, образуя заметные складки. Она не замечала, а вещи не покупала давно – как привезла из того, прежнего дома, сумки с платьями и кофточками, так про новые и не думала. И этот халат Вася видел там, давно – она на крыльцо выходила, стояла, щурилась, хотя вроде и незачем было.

– Что сутулый такой. – Мама повернулась к нему, но не пристально, невнимательно – как будто то, что он сутулый, уже срослось с ним намертво, так, что ничего другого уже и не скажешь. – Сделал бы гимнастику.

– Я делал.

Делал, давно.

Сутулости он не замечал.

Это учителя говорили, и мама вот.

Больше никто. Правда, никто и не разговаривал. Даже тогда, на реке, – Света не смотрела, Аня не смотрела. И зачем ехал только.

– Я манную сварила, будешь?

Он сел за стол. Папа уже ушел, потому что каша холодная. Он старался съесть полную тарелку – все, что положила мама.

– Сегодня куда после школы?

– Никуда.

– Никуда… я и то ходила. Во дворец пионеров, на кружки какие-то, что ли. Неужели здесь нет?

Я читала – робототехника или что-то в этом роде. Узнал бы.

– Мам, ну какая еще техника.

– Ну все равно на что. Сидишь, сидишь. Света белого не видишь.

Он видел.

(Запах растворился, смешался с запахом манной каши, погас.)

– Так поспрашиваешь ребят про кружки? Или я в школу позвоню, – сказала неуверенно, потому не станет никуда звонить – Вася знал. И когда просили позвонить – не звонила.

– Поспрашиваю.

Он представил: Дима, а скажи, на какие кружки можно после школы пойти, а Дима – коренастый, растущий еще в ширину, скажет – умом поехал, что ли, какие тут тебе еще кружки. Или хуже скажет. Вася помнил, как, потому не спрашивал, как мама не звонила.

А если спросить у Светки?

Ведь поехал же он тогда отмечать день рождения. Все плохо вышло, но поехал – а раньше бы ни к кому.

Можно спросить, чтобы потом маме ответить.

Вася кивнул еще раз, но мама уже не смотрела в его сторону.

Света сидела на подоконнике, параграф по биологии повторяла – вообще с подоконников гоняли дежурные, но сейчас никого.

Вася подошел.

Вася вспомнил про стрижку.

Два дня назад мама подошла и посмотрела на его затылок – лохматый, взъерошила, стричься, сказала, когда пойдешь. Завтра, сказал Вася, но не пошел, потому что не видел страшного ничего и не хотелось тратить время – раньше с отцом ходил в парикмахерскую около дома, а потом отца кто-то возле работы стричь стал, своей машинкой, вроде как дешевле выходило, проще. Так нужно было найти одному то место, куда можно пойти, но Васе не хотелось искать. В ту ночь отчего-то почти не было запаха, и спал с открытым балконом.

Брата мама стригла, ножницами, раз в месяц. Получалось неаккуратно, но в школе ничего не говорили, мирились. Только однажды классная намекнула – и не брату, а к Васе подошла – мол, ты последил бы как старший. Вася не знал, как следить, когда и за собой не мог.

Но два дня назад мама не отошла, сказала – ну и что, что тринадцать, вон некоторые и восемнадцатилетних отправляют, раз сами не могут.

Хорошо, я пойду, хорошо.

Сказал Вася.

И пошел в мамину парикмахерскую, где Варвара, мастерица знакомая, хорошая девушка, берет недорого, работала.

Варвара полная, с короткими белыми волосами, спросила только – тебе покороче? И, не дожидаясь ответа, застрекотала машинкой – вначале там, сзади, а потом возле уха. Вася терпел.

И вот теперь подошел к Светке невыносимо-нелепый, обстриженный до цвета кожи.

– Ты чего, – удивилась Светка, – у нас что, не в этом кабинете?

Бывало, и он знал. Учителя говорили первому отчего-то, хотя одноклассникам он передавал только тем, кто первым спрашивал.

– Да нет, здесь вроде, а где еще, тут же всякое биологическое стоит, пособия наши, – пробормотал, глядя в сторону. – Можно тебя спросить?

– Спрашивай. – Она пожала плечами, отвернулась в сторону собирающихся одноклассников.

– Я знаю, что ты рисовала или что-то такое делала.

– Рисовала. Или что-то такое, – кивнула, – почему ты не можешь говорить нормально? У тебя и так…

– Что – и так? – перебил, посмотрел в глаза, слегка подняв подбородок.

– И это смешно. Да ничего, все нормально. Ну ты знаешь. Еще в прошлом году Марина Федоровна сказала, что…

– Ничего она такого не говорила. Я не обиделся.

– Ага, я видела, как не обиделся. Чуть не заплакал, просто справился.

Вася подумал, что как же зря затеял – можно было у кого-нибудь из парней потише, поспокойнее, спросить – так ведь нельзя, потому что у нее только можно было такое спрашивать, ей только верил.

– Я к чему.

– Да, к чему ты. – Света вдруг смягчается, смотрит иначе. – Я ничего такого не хотела сказать, ты не обижайся. У любого из нас был бы, ну, этот акцент, а если учесть, что ты приехал относительно недавно…

Промолчал. Не хотел об этом.

В первый год после приезда над ним смеялись, но учителя запретили. Потом он молчал, потом читал и слушал, почти победив говорок, которого не замечал раньше – не замечал и теперь. Но иногда, в минуты воодушевления или волнения – как теперь, – прорывалось старое, давно изжитое.

– Так вот, ты рисованием занимаешься – а где?

И там рисование только или другие кружки есть тоже? Я для брата спрашиваю.

– А брат сам не может спросить? – прищурилась.

– Да он маленький. Стесняется.

– Ну ок. – Ей словно стыдно немного за то, что говорила раньше, что не сдержалась, потому больше не спросила ни о чем. – Хожу в художественный класс, это в культурном центре на площади Ленина. Не знаю, какой дом, но это здание с огромными колоннами. И техничка очень ругается, если без сменной обуви приходишь. Так что возьми.

Он не слушал уже – пробормотал, кивнул, отошел.

– Хоть бы спасибо. – Она ему вслед.

Обернулся.

– Спасибо. Да я сказал вроде.

– Ничего не говорил, вечно мямлишь под нос, не разобрать. И у доски когда отвечаешь – давно заметила.

Вася пошел в класс, не оборачиваясь больше.

Если мямля такой – то зачем позвала за Волгу, зачем?

Назавтра он пошел искать здание на площади Ленина.

К Днепровскому лиману они ездили каждые выходные, с мая. Они с мамой. Папа работал. Садились в автобус, а там через восемь остановок море. Не море, лиман, говорили, но Вася не понимал разницы. На том, настоящем, море не был никогда и не хотел. Вот же зеленоватое, солнечное, огромное, без берегов – правда, берега появляются, когда присмотришься. Но он старался нарочно не смотреть.

Покупали маленькие незрелые персики, сразу килограмм, споласкивали прямо в пакете водой из бутылки. И ели до вечера на пляже. На маме был красивый темно-зеленый купальник.

– Жарко сьогодні, – говорит продавщица фруктов, подмигивает ему и кладет в мамин пакет еще кислое крепкое яблоко, – одними персиками не наїшся.

Мама смущается, благодарит.

Яблоко он съест только через несколько дней, дома, когда на нем уже появится желтовато-бурое пятнышко.

В зале пахло – не так, как из распахнутых окон утром.

За партами, расставленными не как в школе, а близко-близко друг к другу, сидели дети – младше него, некоторые казались сверстниками. Никто не говорил, не кашлял, не смеялся.

И самому хотелось молчать, затаиться, беречь дыхание, как во время кросса вокруг школы.

Он вдохнул.

Ничего.

Он не почувствовал тяжести воздуха. Будто не вдыхал сквозь горло в хроническом фарингите (а мама говорила – это от того, что слишком широко отворяешь окно, но не от этого), забыл дышать, остался не Вася, состоящий весь из уродской стрижки, украинского акцента, пятерок в тетрадях, а другой, вдохнувший.

Кто-то обернулся на него, но потом опять опустил голову к доске.

Взрослый мужчина встал и подошел к Васе.

– Только тихонько, тренируемся, – сказал мужчина.

Вася кивнул, но не понял – что-то важное происходит, но неясное.

На мужчине черная кофта на молнии, странно похожая на женскую, – Вася представил, что скорее его мама бы могла надеть подобную – хотя нет, мама больше любит яркое, броское, и раньше с вещевого рынка приносила только что-то сиреневое, цветное. У мужчины короткая стрижка, но слишком отросшая – волосы закрывают уши, лежат на шее. За такое мама сказала – чего лохматый сидишь, а мужчине все равно. Ему никто не скажет идти в парикмахерскую к Варваре.

– Ну чего? – Мужчина прикрыл дверь и обернулся к Васе, хотя до странности не хотелось выходить из большой комнаты, хотелось следить за непонятными движениями ребят, за выражением их глаз.

– Я искал вас. – Вася посмотрел на глаза мужчины, точно заспанные, узковатые, окруженные неприятными мешками, точечками, точно у больного. Вася видел такое у бабушки, еще тогда, до переезда – не нравилось подходить близко и терпеть, но бабушка плохо слышала, наклонялась к нему, отчего и глаза было видно слишком ярко и неприятно, и пергаментно-тонкую кожу на висках, и истончившиеся беловатые волосы, не седые уже даже.

– А чего искал?

– Мне сказали, что здесь учат играть.

– Ну как учат, уже играем. – Мужчина кивнул на дверь. – А ты вообще ничего?

– Я ничего, – хотя и не понял, но ведь это только одно могло значить.

– Ну есть группы начинающих, хотя ты уже и большой для них. Лет тебе сколько?

– Тринадцать.

– Вообще поздно. – Мужчина пожал плечами, снова посмотрел на дверь. – Но мы тут муниципальное учреждение, отказать не можем. Приходи завтра к шести.

– К шести? – переспросил, зачем переспросил, вовсе незачем было, показался глупым, медленным, невнимательный, показался ведь.

– Да. Как ты будешь с девятилетками?.. Ну не знаю. Может, справишься как-то. Ростом ты как они.

А ростом Вася не такой, как они, был. Вытянется-вытянется, сил наберется.

И мама утешала.

Но иногда, когда случайно видел себя в зеркале, замечал – да, маленький, сутулый. Но если выпрямиться, свести лопатки – ничего.

Даже и Светка не смеялась тогда, когда он спрашивал, потому что не над чем было.

И обрадовался, потому что в школе можно было легко до трех досидеть, потом до пяти ходить по городу, он знает автобус, в котором кондуктор к детям не подходит, потому можно уехать чуть ли не до самой Самары, а в пять уже можно идти к площади Ленина, медленно-медленно, если мороза не будет, а если будет – зайти в палатку погреться, постоять. А там – сколько продлится, столько должно длиться, не спросил. Подумал, что шахматы – это недолго, потому что еще там, дома, дедушка сидел с соседями во дворе под виноградом, долго-долго, до самого вечера, что приходилось звать ужинать, а он шел не сразу, говорил – дай партию закончить.

Поэтому раньше десяти домой не придешь, не встретишь папу.

Вася не любил встречаться с папой – в ванной, на кухне ли, поэтому старался вставать раньше, но если папе в утреннюю смену, то не выходило, потому как тот поднимался, а мама, сонная и прозрачная, стояла над плитой и сыпала белую манку в бурлящую воду с каплей молока. А если папа шел в день – да, тогда хорошо сидеть одному на кухне под закрытыми-занавешенными окнами, выгнутыми зелеными растениями, зная, что папа не придет, не окатит запахом застоявшегося старого тела, выцветшей ткани, табака.

А в ночь шедшего его никто дома не встречал.

И сейчас дома мама одна.

– Завод открылся, говорят. Новый. Десять тысяч человек будет работать.

– А нам что?

– Ничего. Звонил там приятель один, еще в шарагу вместе ходили. Говорит, устроился, и платят хорошо. Можно встать в очередь на квартиру, а пока и снимать можно. Недорого, города-то пока, считай, что и нет. Так, поселочек.

– Так ты хочешь, чтобы мы в поселочек переехали? – У мамы глаза были злые, невнимательные.

Вася не знал, обязательно ли прощаться и что-то чувствовать, но мама ехала в автобусе пустая и холодная, не смотрела, когда трогал руку, спрашивая по привычке – мама, долго еще. Хотя и сам уже год как мог наизусть сказать остановки, мимо которых они проезжали.

– Хочу, чтобы переехали. Ты на сына посмотри. Пялит глаза на всех во дворе день-деньской, или вы с ним на лиман таскаетесь, а не делаете ни черта. Да, еще читает какие-то старые растрепанные книжки.

– Какие в библиотеке дали, такие и читает. Он хорошо читает.

– Ты хочешь сказать – не то что я? Да где уж мне читать. Я на вас, оглоедов, зарабатываю. И чтобы мне еще говорили, чтобы ты говорила. Когда перестанешь уже.

И мама переставала говорить, внутри себя оставляя.

– Ну что, узнал что-нибудь? – Уже переоделась с работы, краску с век смыла. – Я вот подумала, что ты мог бы тоже что-нибудь рисовать, как Света. Я помню, что хвалили – какие-то деревья рисовал странные, вроде как таких не бывает, но учительница по рисованию все равно хвалила. И вот, кстати, – попробуй, я в твоем возрасте что-то такое нарисуй, мигом бы отхватила. А вы ничего, можете. На рисование пойдешь?

– Нет.

– Я так и знала, что ничего не узнаешь. Почему сложно просто взять и спросить? Анна Николаевна уже и меня спрашивает – что же вы его в секцию или кружок не отдадите, а то ребята, сами видите, не больно-то общаются. А ты с ними сам не разговариваешь. Думаешь, что они дураки.

– А они не дураки?

– Слушай, я не знаю, кто тут дурак. Я тех мальчиков не видела.

Молчали.

– Что же, так и не пошел никуда?

– Был.

– И что?

– Взрослый, сказали.

– Господи, это ты-то взрослый? А остальные у них кто – детсадовцы?

– Не знаю. Ну сидят мелкие какие-то.

– Ты у меня тоже маленького роста всегда был, даже и за школьника долго не принимали.

Мама развернула фантик у маленькой конфеты «Барбарис» и стала катать ее во рту, а он красные пятнышки у губ замечал.

Когда отец уже принес купленные в кассе билеты, мама сказала – пойдем, попрощаемся с лиманом. Вася не знал, обязательно ли прощаться и что-то чувствовать, но мама ехала в автобусе пустая и холодная, не смотрела, когда трогал руку, спрашивая по привычке – мама, долго еще. Хотя и сам уже год как мог наизусть сказать остановки, мимо которых они проезжали.

Почему-то возле моря на этот раз никто не продавал фрукты и кукурузу.

– И хорошо, – сказала мама, – а то орут эти вечно, випБчка, булки… Хотя бы замолчали.

Васе нравилось, что кричали. И пахнущие подсолнечным маслом, сахаром и жарой булки тоже нравились, хотя мама никогда и не брала. Говорила – что, я тебе дома такие не испеку, но никогда не пекла.

Мама подошла к лиману, наклонилась и коснулась зеленовато-мутной теплой воды.

Назавтра после школы гулял по холоду до четырех, потом дул на покрасневшие руки – сквозь нитяные перчатки сделались растрескавшимися ладони и пальцы. Видно ли будет, когда оставит перчатки в гардеробе, сядет с кем-нибудь за одной доской – не помешают ли руки, придется ли самому не смотреть?

В холле Дворца культуры никого.

В гардеробе тихо, только сидит бабушка на табуретке, чуть раскачивается, и будить жалко.

– Здравствуйте, – говорит он, а потом чуть громче: – Здравствуйте.

Бабушка открыла глаза, рукой махнула – мол, сам зайди и повесь.

Он перчатки в карман куртки положил, поднес ладони к глазам – нет, ничего. И пошел без страха, поднялся по лестнице. Потом только испугался, что не найдет дверь, не найдет мужчину в женской кофте, который позвал. А снова объяснять – нет, не стал бы. Уж лучше развернуться и опять спуститься вниз, к спящей бабушке.

Но в двери вставлены полупрозрачные стекла, поэтому Вася увидел. В зале никого, но голоса слышны из комнаты рядом. Детские голоса, тоненькие, звонкие.

У него какой?

Света говорит – мямлит себе под нос, не понять ничего.

А если одному говорить, в комнате, чтобы ни мамы, никого? Будет ли звучать голос по-другому, можно ли услышать его другим? Он зажмурился в коридоре, попытавшись представить – а если крикнуть сейчас: «Привет!» – скоро ли разнесется крик между стенами и потолком, как прозвучит? Как у этих детей из-за двери?

Он постучался и вошел.

Девчонка, маленькая совсем, похожая на второклассницу, отвернулась от доски и посмотрела на него. У нее маленький нос и царапинка на губе.

– Привет, – сказал он тихо.

Девочка не ответила, но и не отвернулась.

Вчерашний мужчина в женской кофте – так он в ней и остался, и кажется, что приди Вася через неделю и через месяц, то и тогда, – встал и подошел ближе. Маленькая девочка под его взглядом посмотрела вниз, на расставленные фигуры. Вася не понимал, что они значат.

– Дошел до нас. – Мужчина слегка улыбнулся, как-то внутрь себя, не напоказ, как Вася еще не видел никогда. – Думал, не придешь, уж очень – я не знаю, взрослый, серьезный. Не захочешь новому учиться.

– Я хочу.

– Понятно. – Мужчина вдруг протянул ему руку. Странно, резко, как взрослому. – Меня зовут Леонид Сергеевич.

Вася подумал, что этот голос тоже не прозвучал бы между стенами звучно и хорошо.

Ленид Сергеич.

Больше на это похоже.

– Сейчас сядешь со Стасом, он тебе правила объяснит. Какие вспомнит. Да, Стас? А Женя со мной сядет.

Паренек лет девяти за первым столом кивнул – неохотно, солидно. Девчонка, высокая, нескладная, поднялась и застыла, не зная, куда себя деть. Так стояли и смотрели, как Вася между столами шел.

– Ты давно занимаешься? – Вася сел напротив Стаса.

У Стаса грязная отросшая челка, убранная за уши.

– Три недели.

Стас объяснял сложно.

Ну вот они так должны стоять.

Вот эта штука с маленькой короной на голове, которая непохожа на корону, называется.

А как называется, я не помню, как называется, Ленид Сергеич сказал, но я забыл почти сразу, а переспрашивать стыдно, потому что вон даже мелкие эти запомнили, только выговаривают как-то неправильно, не знаю почему, не слышу. Но это неважно, потому что эта фигура с маленькой короной прыгает и так и эдак, мне кажется, что она самая сильная, самая быстрая, потому что слоны и кони неповоротливы, а этой ты можешь все.

Жаль все-таки, что я не помню названия.

Через полчаса к ним подошел Леонид Сергеевич.

– Ну что, Стас, объяснил? Расстановку, названия, ходы?

– Да, – Стас кивнул, – все сказал.

Так и не спросит, как называется, будет думать до вечера, не догадается.

– У вас был русский язык в школе?

Вася кивнул.

Учительница пожала плечами – да, пишешь ты неплохо, стараешься, и ошибок мало. Диктант чистый, ровный – на черновик писал, потом переписывал, когда успел? Нет? Значит, просто дано все – и аккуратность, и почерк.

– А почему к доске не выходишь?

Вася пожал плечами.

Раньше выходил, только смеялись все.

– Ты же не заикаешься, ничего такого. Я слышала, как ты с мамой разговариваешь, с директором, когда вы только переехали сюда… Сейчас-то что?

– Они говорят – я как-то не так говорю. По-другому нужно. А я не умею.

Учительница подняла голову, подумала:

– А ты слушай, как говорят, и повторяй.

А что они говорят?

Шахматы продавались в детском отделе универмага. Там тетка сидела над стеклянной витриной, сканворды разгадывала – он даже думал посмотреть, подсказать ей слово, если не разрешит. Взглянул на нее.

– Вам что-то подсказать?

На «вы» назвала, но почувствовал и рост маленький, и красные пятнышки, которые два месяца назад появились на щеках и не проходили.

– Шахматы покажите, пожалуйста.

– Пожалуйста. – Она пожала плечами, отвернулась к полкам. – Да они в упаковке, наверное, не откроешь.

– Хорошо-хорошо, давайте, – нетерпеливо сказал Вася, вынул несмятые и посчитанные заранее деньги, – девяносто?

– Да. – Женщина взяла деньги, стала щелкать что-то на кассовом аппарате. – Пакет нужен?

Хотел сказать – нет, но спохватился – а как нести, через три улицы, что ли, нести, в маршрутку садиться, а потом мимо школы. Нет, увидят, узнают, а зачем – хотя Светка, наверное, догадалась, потому как смотрела потом и не здоровалась.

Он думал, что будет грустно, но почему-то не было.

– Нужен.

Женщина достала белый тонкий пакет и положила в него шахматы – пакет такой тоненький, что черно-золотистые клетки просвечивали явно и заметно. Все сразу увидят, поймут. Поэтому Вася берет пакет из рук продавщицы, оборачивает еще один раз оставшимся целлофаном и несет, словно книжку. Из библиотеки тоже так носил, чтобы никто не увидел названия.

Дома отец не спал.

Ему в ночную сегодня.

Вася положил шахматы на тумбочку и снял ботинки.

– Это что за штука? – Отец дернул пакет на себя, не удержал. Доска гулко стукнулась о деревянные доски пола, и что-то живое, маленькое, рассыпалось внутри. – И положил черт знает как, кто же так близко к краю кладет.

Вася наклонился, поднял. Фигуры внутри снова зазвучали, но ровно, успокаивающе – мы тут, рядом, мы никуда от тебя.

– Откуда у тебя? На занятиях дали, что ли?

Вася кивнул. Хотелось, чтобы отец ушел.

– Давай. – Отец покачнулся, взглянул на себя в висящее над тумбочкой зеркало. – Мы вон тоже тогда-то, в Николаеве… Играли, было дело, да. Во дворе с соседями собирались, да и с других дворов посмотреть приходили. Твой папаша тоже не промах.

Вася кивнул. Не хотелось слушать.

И разве он мог?

Он-то, в майке длинной, растянутой?

Хотя и Ленид Сергеич некрасивый, неаккуратный.

Вдруг и без разницы?

– Ходы-то хоть знаешь? – продолжал стоять отец.

Он кивнул, повесил куртку и ушел в комнату к брату.

Он где-то.

Достал доску из пакета, взглянул. И надо было в этом магазинчике открыть, посмотреть – хотелось, чтобы фигуры были лаком покрытые, а не выструганные негладко, но постеснялся продавщицы, не решился. Потому что кто такой – мешать, отвлекать, так почувствовал, хотя за все время, проведенное здесь, в Энске, очень устал от этого чувства.

В школе не задирают, не презирают, не дразнят, даже с собой за Волгу позвали – и ничего.

Не может найти способа разговаривать, заинтересоваться их делами.

А дела-то общие – что по географии задали, зал сегодня на физкультуре или улица, можно ли поиграть у него в приставку (нельзя, потому старая «Сонька» осталась в Николаеве, а здесь-то, здесь разве до приставок всем, мать с отцом и так из сил выбиваются, работают; и пускай некому так сказать было, но), а больше никаких с одноклассниками Вася и не хотел.

Фигуры оказались нелакированными.

Расставил, медленно вспоминая, как нужно.

Вот этот, с маленькой короной – справа или слева от короля?

Но вспомнил, рассчитал.

Поставил.

Поставил.

И ничего.

Так стояли друг друга напротив, безмолвно, безучастно.

Вася поднял руку, занес над пешкой, той, что стоит перед королем. Рука не опустилась, осталась, точно и не хотелось касаться дерева, плохо обработанного мелкой наждачной бумагой.

Нет Стаса.

Нет Ленид Сергеича.

Что дальше – а ничего дальше, потому что один на всю комнату, полную запаха, который так и не улетучился с вечера (днем на улице слышен не так, как будто вымывается ⁄ притупляется воздухом, зато дома остается на день, и когда Вася возвращался после школы домой, но в каждом закуточке замечал), полную тонких чахлых цветов, которые мама уже вторую весну высаживает на подоконник, но к зиме кончаются, засыхают.

А сейчас что?

Вася смотрел.

И папы нет – он остался в коридоре, а потом ушел на кухню греть оставленные мамой в сковородке слипшиеся рожки.

– Вась, – папа тихонько постучал в двери, – я там разогрел. Будешь?

– Ну что, ходишь в культурный центр? – Света подошла, остановилась возле парты.

Кто-то сзади нее встал, взглянул из-за плеча. И пусть. Пусть стоит. И раньше не замечал, а теперь приучился смотреть прямо перед собой.

– А что?

– А ничего. Видела там твою куртку в раздевалке.

– Видела и видела.

– Значит, ты не брата встречаешь.

Вася пожал плечами.

– Я тоже допоздна задерживаюсь. У нас иногда там занятия сдвоенные получаются – так педагог хочет. Когда она болела до этого или что-то такое. Вася кивнул и открыл тетрадку.

– Бабка моя говорит, что жалко, что со мной никто из пацанов не ходит. Ну, в художку.

– Почему жалко?

– Потому что поздно. – Светка повернулась к кому-то за спиной, улыбнулась наспех. – А бабушка говорит, что в старое время мальчики девочек до дома провожали. Ты не хочешь меня провожать?

Светка зажала рот рукой – рассмеялась, развернулась и снова рассмеялась, уже с тем, кто стоял за ее спиной. Вася присмотрелся – да, он, точно.

Глеб.

У Глеба выходит пятерка по математике.

У Глеба много пятерок.

У Глеба белые кроссовки, которые он каждый день после уроков протирает в туалете. Гордится. И верно – ни у кого нет таких белых, а если и случаются, то мигом в этом Энске становятся серыми, обычными.

Вася и покупать бы такие не стал.

Вот предложи кто – не стал бы.

Глеб и Света выходят из класса.

Вася рисует в тетради сине-прозрачные квадраты.

Ленид Сергеич сменил кофту.

Был в женской, стал в синей, джинсовой, – она тоже вытерлась на локтях, стала белесой, прозрачной, в тонкую ниточку, но все же стало легче слушать только объяснения, не глядя ни на что больше, не замечая одежды и прически, запаха не ощущая, заглушив.

Интересно, а можно ли заглушить и тот запах – оставив как-нибудь нараспашку окна, а утром просто не почувствовать, проглядеть, подумать о том, что важнее, правильнее?

Ленид Сергеич сказал ему, как называется та фигура с маленькой короной на голове.

Стас не помыл голову – и отросшая челка почти падала на доску, но никто не сказал, не отругал, не велел пойти в парикмахерскую к Варваре; не заметили.

Вася снова играл со Стасом, но через две партии Ленид Сергеич подошел, посмотрел на доску и велел пересесть.

– Куда? – Вася огляделся, но только одно свободное место увидел – как ее звали, забыл, кажется, Анжелика или как-то похоже – как стали в последнее время, когда он уже подрастал, называть всех маленьких – красиво, звучно. Но вот ему такие имена отчего-то не запоминались, не ложились на слух.

Анжелика пожала руку.

Не сказала, что он говорит плохо и непонятно. Ничего не сказала.

Кажется, не заметила и челки, остриженной коротко и не к лицу.

– Привет, – сказал осторожно, тихонечко.

– Нельзя разговаривать, – опустила глаза и поставила пешку на Е4.

У Анжелики темная коса. На занятиях она заправляет ее за ворот голубого джемпера.

После турнира они шли неслаженно, по обе стороны улицы. Ленид Сергеич замыкал, чтобы никто не потерялся – ведь и эти были, маленькие, девятилетки, у которых, кажется, дела были гораздо лучше, чем у него.

Ты не расстраивайся, Ленид подошел, сказал. Ты занимаешься-то всего сколько. А они?

Поэтому тебе нос вешать уж точно не стоит.

– Я и не расстроился. – Вася не смотрел на него.

– Чувствуешь себя виноватым. – Ленид отошел, потом обернулся и добавил: – Но очень-то хорошо тебе никогда не будет, ни в школе, нигде.

Вася стал вспоминать – а где очень-то хорошо? Наверное, когда на втором месяце занятий (а он стал ходить четыре раза в неделю, а когда не ходил, то непрерывно смотрел на те фигуры, что расставил раз и навсегда дома, не двигал даже, смотрел) зашел в кабинет, сел, а возле тренера новый паренек стоял, не знал, куда себя деть.

И тогда Ленид Сергеич подвел паренька и сказал – Вась, объяснишь ему тут все? А паренек смотрел испуганно и непонимающе (неужели и сам так раньше?), и слушал, и не переспрашивал. Еще Вася боялся где-нибудь перепутать, но нет.

Парень так и запомнил.

Ленид Сергеич не поправил.

Потом подошла Анжелика.

– А у нас завтра по алгебре контрольная, – сказала. – Ничего в ней не понимаю, училка орет еще. А ты понимаешь?

– Да. – Он и вправду понимал, не думал о контрольных просто. – А что вы проходите?

– Да я не помню, что. Они проходят, а я так сижу… Давным-давно учительница сказала – ладно, сиди, только не мешай. Так и сижу.

– А ты не сиди. Вставай. Покажи ей тетрадку – вдруг все же вышло правильно.

– Ага. Ты куда сейчас – домой?

Домой было нельзя. Вася не хотел слушать вопросы и снова не помнил, в какую смену работает отец. Хотя тот тише стал, спокойнее.

– Нет.

– Ты недавно в Энск приехал? А на Волге был?

Он был.

– Не видел.

Видел – только заснеженную, затканную неровно-белым. Может быть, она покажет другую. Так давно хотел посмотреть, чтобы забылся приторноягодный запах «Ягуара», и смех Светы, и вязаная шапка, пахнущая душной теплотой.

– Поехали.

– А родители что?

– Ничего. У меня на маршрутку есть.

И у него было.

Они купили в буфете пиццу с колбасой.

Река грязная, большая, чистая от снега, бурлит и бурлит под мостом, таскает что-то в себе – маленькое темное.

– Это живое, смотри, живое?

Анжелика не смотрит вниз – да, живое, было живое, сейчас унесет. И Волга уносит то, что было живым, не велит оборачиваться, не велит вниз смотреть.

– Там, откуда ты приехал, была река?

– Было море.

– Такое же грязное?

Он покачал головой. Как море может быть грязным – хотя и ходили возле него, и кукурузу продавали, и говорили на двух знакомых языках (может быть, потому над ним здесь все смеялись, потому что и в его голосе сразу два звучало?) – но отчего-то нестрашно было зайти, с головой окунуться. Другое дело здесь.

Другое совсем было, непохожее.

Он потом долго пытался вспомнить море, его лиман, но не мог – все мерещилось маленькое живое под мостом в бурлящей грязной воде.

Закрыл окно от холода – и понял, что оно всю ночь было открыто, и потому снился ветер. Замер, постарался почувствовать – где тот запах, что преследовал, от которого у мамы болела голова, от которого отец хотел переселиться подальше, но никак не мог заработать?

Мама вошла грустная – опять забыл закрыть, я же учила, просила. Так задохнемся и не найдет никто.

Да-да, сказал Вася, прости, пожалуйста, вчера усталым очень лег, не подумал.

Почему ты никогда ни о ком не думаешь, кроме себя?

Мама спросила. Мама ушла в ванную мочить платок.

Сейчас она посидит в коридоре минут десять, а потом пойдет варить кашу.

Он снова тронул деревянную рассохшуюся раму, пахнущую старыми шахматными досками во Дворце культуры, – и сквозь щели почувствовал, что можно и не закрывать было. Ничего. Ничего нет теперь. Нет запаха. Он посмотрел в окно – внизу Глеб идет, держит за руку высокую девочку с длинными темными косами. Девочка не смеется, идет тихо, уверенно. Не спешит. Время у них есть. Они разговаривают, но не услышать.

Вася прищурился, прижался лицом к стеклу, но так и не сумел разглядеть – Анжелика это или нет.

Алла Гугель

Темнота

Родилась в 1977 году в городе Жуковском Московской области.

Училась на факультете журналистики МГУ имени Ломоносова. Прошла курс писательского мастерства в литературной школе Litband. В сборнике «Мой самый второй: шанс изменить все» издательства «Эксмо» вышел первый рассказ «Странное происшествие в прачечной». Сейчас разрабатывает анимационный сериал для компании «Союзмультфильм».

Ночь. Аня под одеялом. Тонкий застиранный пододеяльник пропускает колючую шерсть, словно шкуру волчицы. Жарко лежать в ее шерстяном животе, больно нестись сквозь сухие ветки незнакомого леса.

Что это? Кто там? Не смотри в этот угол!!!

– А вы слышали про волколаков? Они в горло впиваются, когда луна светит. О! Как сейчас. Слышите, воют?

Глупая Аня, зачем согласилась на эту путевку? Ездила бы дальше в лагерь от маминой работы. А этот страшный, от дедовского завода. Неродного, противного деда. Не лагерь, а ад.

Девки все в одной палате, как лошади в стойлах, каждую ночь не спят. Черная простыня уже вылетела к тебе навстречу, она подлезает под дверь… Черт дернул записаться с Ленкой в отряд постарше, та с первых же дней ее предала.

– Девчонки, ну хватит. Мне страшно.

– Ой, это кто там гнусавит. Не хочешь, за дверью постой.

Аня стоит, босая, в холодном пустом коридоре. Пусть лучше стыдно, чем страшно.

Анины родители – хорошие люди. Но молодые. Как только стемнеет, хлопает тяжелая сталинская дверь, щелкает ключ. За стеной глухо бормочет телевизор. Редко они пускают девочку к себе. Ну не могут же кошмары сниться каждой ночью.

Аня знает, что темнота наблюдает за ней. Черная простыня летит. Ждет, когда девочка допустит промах. Кто-то шевелится там, в углу, когда мама выключает свет. Темный, худой силуэт, чернее ночи.

Нина и Егор в кино на позднем сеансе. Одни в огромном зале. Егор что-то шутит Нине в самое ухо. «Думаешь, не проснется? – Да нет, конечно, брось!»

Аня резко открывает глаза. Одна, в своей мученической келье. Одеяло на полу. «Мам, пап!» – кричит она чужим голосом. Месяц молчит. Сквозь крошечные стекла высокой двери сочится жидкий свет из коридора. Аня встает, будто роняет коробку со страхом.

В угол не смотри! Вот дверь, свет от луны, там твои игрушки. Лошадь, кровать, два голых пупса, кукла с коричневым лицом, шкаф с тонкими дверными ручками, который мама нашла на стройке. Аня делает пару ватных шагов и обреченно опускается на пол.

«Значит, кукла будет главной, она сейчас сядет на лошадь, обнимет двух пупсов… и поскачет сквозь лес».

Темнота сидит в углу шершавого кресла, с изумлением наблюдая, как хрупкий ребенок создает крошечный мир на краю блеклого пятна луны. «А девочка не так проста», – ухмыляется силуэт.

Темнота сидит в углу шершавого кресла, с изумлением наблюдая, как хрупкий ребенок создает крошечный мир на краю блеклого пятна луны. «А девочка не так проста», – ухмыляется силуэт.

– Я же говорил, не проснется, – шепчет Егор, заглядывая в детскую. Нина поправляет сбившиеся волосы дочери, вытаскивая из детских рук темную куклу и пупсов…

– Выключи свет, пожалуйста. – Взрослая Аня устало снимает очки и кладет телефон на тумбочку. Муж хлопает дверью туалета.

– У каждого свой кабинет, – ухмыляется она, разглядывая неясные очертания комнаты.

– Не обижайся, завтра нужно закончить рассказ, не могу думать при свете, – кричит вдогонку жена, зная, что не обиделся, привык.

В полном мраке Аня счастливо потягивается, стаскивая одеяло к ногам. Где-то в районе комода мелькает худая черная тень. Темнота уже здесь. Она пришла, не подведет, привыкла.

Озеро

Начало июля. Воздух – парное молоко. Озеро – огуречный суп в полдень. Жители маленького города убивают время на разных берегах. Солнечный, песочный, словно засыпанный вафельной крошкой, облюбовали семьи с детьми. Маленькие демоны роют норы в земле, родители сладко зевают, уставившись в телефоны.

Тенистый с махровой заводью выбрали одиночки и влюбленные. Тонкие полотенца пружинят на влажной траве. Пары отдыхают за деревьями. Юнцы с голыми торсами. Скучно, жара, плотоядная скука. Парни пьянеют, надменные леди засыпают на раскрытых страницах истрепанных книг.

Мэг делает записи в пожелтевшей тетради, лежа на коврике у самой воды. «Лягушки замерли в тине, как неживые…» Через неделю в издательстве ждут ее повесть. В кои-то веки есть шанс напечатать хоть что-то. И как назло, ни одной истории на примете.

Мэг – 62. У нее нет ни мужа, ни сына. Ни любимого Сэма, который исчез давно… не хочется вспоминать. Только старый стол с ящиками, полными чужих историй про тех, у кого все есть, в тонких стенах покосившейся дачи у озера. Мэг никогда не печатали, ее герои мало страдали. По ночам Мэг царапает черная злющая кошка, цепляя когтями ее пахнущее тиной и мятным шампунем стареющее тело, словно пытается сказать: мало страдаешь, мяу!

И вдруг такое! Девушка, брюнетка, в ярко-красном купальнике, с чуть сдвинутыми, слегка капризными бровями. Без книжки, сумки и телефона. Только очки и полотенце. Когда она снимает очки и сдвигает брови, становится еще невыносимее и прекрасней. Побережье, затаив дыхание, наблюдает за незнакомкой. Все женщины хотят быть ей. Девушка отодвигает ногой полотенце, чтобы не унесло, и входит в воду.

На противоположной стороне с той же медленной силой в озеро входит парень. Загорелый, с копной буйно вьющихся волос. У него ярко-красные удлиненные плавки и точеное тело. Тот берег смотрит на парня со сбившимся дыханием. Так же как этот – на девушку. А они, эти двое, давно увидели друг друга и совершенно четко понимают, что одни на целом озере и больше никого здесь нет.

Мэг осенило, она начала записывать, не теряя из виду двух движущихся навстречу друг другу влюбленных. Следила, как расстояние сокращалось. Еще каких-то два метра, и тут… оба исчезли. Как будто и не было, стерли, смахнули с картинки. «Нырнули, наверное, – подумала Мэг, – целуются под водой». Как в голливудских фильмах, которые Мэг часто смотрела. Но прошло уже пять минут. Мэг смотрела по сторонам. Оба берега вели себя как ни в чем не бывало. Двое не появлялись. Ровная гладь. Никого.

На берегу Мэг долго растиралась полотенцем и прыгала на одной ноге, она решила ждать до последнего, пока не «досмотрит» историю до конца.

Мэг выронила ручку, вскочила, споткнулась. Ногу пронзила боль – видимо, растянула. Проковыляла вдоль берега, обратно. Никто никого не искал. Мэг подбежала к пьяному юнцу. Пробормотала про утонувших. Тот горячо дыхнул на нее перегаром и отпрянул. Схватила телефон, вызвала службу. Там обещали приехать – диктуйте.

Мэг бросилась в воду. Плавала она не очень, на спине – лучше, зато нырять умела хорошо. Глотая и выплевывая мутную воду, с трудом доплыла до страшной середины, вдохнула воздух. Со второго раза вышло почти до дна, даже ухватилась за лохматую корягу, испугалась, что волосы… Чуть не захлебнулась. Мимо нее медленно проплыла женщина на матрасе. Да что их всех, усыпили сегодня?!

На берегу Мэг долго растиралась полотенцем и прыгала на одной ноге, она решила ждать до последнего, пока не «досмотрит» историю до конца. Завернувшись в покрывало и глотнув водки из забытой под корягой бутылки, Мэг присела у дерева и принялась за тетрадь. Она писала, пока родители орали на детей, чтобы быстрей собирались, натягивая на них мокрые трусы и пиная игрушки в пакет. Писала, пока все парочки не застегнули молнии сумок и не запрыгнули на свои велосипеды. Писала до наступления свежей, прекрасной темноты, обнявшей ее со всех сторон, как страстный мужчина, которого у нее не было. Наконец приехала машина. Водолазы сделали два захода и уехали ни с чем, отмахнувшись от бабки как от надоедливой мухи.

Мэг зачарованно шла одна по проселочной дороге с тетрадкой, в которой была написана повесть про любовь. Дома, не включая света, она села к компьютеру. Набрала текст. Отправила на почту. Кошка прыгнула ей на колени и ласково лизнула пальцы.

Дверь неожиданно скрипнула. Кто-то вошел в темноту. Какой-то… Старик. Полуголый мужчина за 60, с большими синими глазами и седыми волнистыми волосами, сползающими на лоб. В длинных красных шортах, с которых капала вода.

– Сэм? Ты?

– Да. Прости, что так поздно.

Сорок лет назад Мэг в красном купальнике и темных очках, не взяв с собой ни сумки, ни книжки, ничего, шла к озеру. Стояла страшная жара. Сэм должен был встретить ее на берегу, но в тот день его сильно сморило. Вечером Сэма разбудил звонок. Наверное, ногу свело, так бывает, если попадешь в холодное течение, – сказали в трубке. Водолазы ныряли до темноты, но Мэг так и не нашли…

Сэм прожил среднюю скучную, не очень длинную жизнь в загородном домике неподалеку. В этот день он решил искупаться один. Стояла страшная жара… наверное, ногу свело, так бывает…

Они встретились ровно посередине озера.

Ольга Харитонова

Последний путь

Родилась в 1988 году в Омске. Окончила аграрный и педагогический университеты. Сценарист анимации, прозаик, поэт, педагог-фрилансер. Член Союза литераторов РФ. Автор сборника эссе «Звуки, которые нас окликают», изданного на стипендию Министерства культуры и при поддержке Союза российских писателей. Ученица школы «Хороший текст».

На автобусной остановке была свидетелем сцены: маленькая девочка – купол куртки да пипка-нос – и ее мама провожают кого-то третьего; когда подходит автобус и этот кто-то шагает к раскрытым дверям, девочка кричит пронзительно ему в спину: «Береги себя!» Она еще не знает, от чего именно нужно себя беречь, не понимает слов, но наставляет так искренне и громко, что я на нее оборачиваюсь.

В марте 54 года назад Ардов и Бродский брели по кладбищу в Павловске, искали место для могилы Ахматовой. Узкая дорожка между могилами привела к забору, а там стояла сосна – рослая, стройная.

– Ну, – сказал Ардов, – вот тут, пожалуй, можно было бы… Но нет, не пойдет. У Пастернака три сосны, а у нас будет только одна…

Бродский грустно усмехнулся тогда:

– Ей бы эта шутка понравилась…

Они побрели прочь от павловского кладбища, и вдруг их осенило – ведь Ахматова сама указала место в своем «Приморском сонете»:

И кажется такой нетрудной,

Белея в чаще изумрудной,

Дорога не скажу куда…

Там средь стволов еще светлее,

И все похоже на аллею

У царскосельского пруда.

Ардов и Бродский поспешили на кладбище в Комарово, и там нашлось: широкая дорожка в забор, а сзади – целый лес сосен (гораздо больше, чем в Переделкине). Стало понятно: именно здесь.

А ты уже нашел свое место? Не для могилы, под солнцем?

Уверен, что у тебя достаточно времени? Ты выходишь из квартиры в серый обычный день. И снова автобус, снова кондуктор поправляет зеленый шейный платок, у груди мальчика кажет язык волосатый терьер (ему умирать раньше всех), за окном частокол новостроек и солнце сквозь облака… Ты проделываешь все это каждый день, каждый год, не вспоминая о стихотворении Кочеткова, умоляющем прощаться на век, расставаясь на миг. И никто не напомнит тебе, что нужно беречься. А если напомнит, то ты пропустишь сей крик, пробежишь мимо, прощелкаешь в телефон.

Вспомни – июль, полдень, поезд. Поезд скоро прибудет в Сочи, ты наслаждаешься видом из окна. Там – море. Бескрайняя бирюза, корявые и строгие пирсы, одинокие купальщики и людные пляжи… Вспомни.

Кубики раздевалок.

Мелкая галька.

Белые шляпы.

Дым от мангалов.

Синие зонтики.

Красные полотенца, солнце.

Войдя в комнату, она быстро подошла к горячей печке и, заложив назад руки, стала к ней спиной. Тут мы увидели, что глаза у нее – синие. Они становились у нее такими, когда ей было хорошо.

В открытые окна рывками влетают запахи соли, йода и счастья. (Умеешь ли ты замечать мимолетное счастье?)

– Мама, я хочу купаться! – требует мальчик шести лет, он подтягивается на поручне и обнаруживает за окнами пляж.

Мама, смеясь, гладит голову мальчика.

– Скоро, малыш, скоро.

– Но я хочу на море! Давай выйдем! Давай выйдем!

Море-е-е! – кричит покрасневший мальчик.

Не надо как мальчик. Береги себя, не спеши сойти с пути раньше времени.

И будет море, и еще один длинный год, и Новый год еще тоже будет – загадаешь поехать на море. Притормози.

Свой первый в Ташкенте новогодний вечер Ахматова провела в доме Козловских. Алексей Федорович, встретив ее на пороге, поцеловал обе руки и, взглянув ей в лицо, сказал: «Так вот вы какая». «Вот такая, какая есть», – ответила Анна Андреевна и слегка развела руками. Галина Козловская вспоминает: «Войдя в комнату, она быстро подошла к горячей печке и, заложив назад руки, стала к ней спиной. Тут мы увидели, что глаза у нее – синие. Они становились у нее такими, когда ей было хорошо».

Сложно думать о смерти, когда тебе хорошо.

«Какой сумасшедший Суриков Мой последний напишет путь?» – вопрошала Ахматова. А нам бы свой – для начала – осмыслить.

Игорь Малышев

Победитель

Родился в 1972 году в Приморском крае. Живет в Ногинске Московской области. Работает инженером на атомном предприятии. Автор книг «Лис», «Дом» «Там, откуда облака», «Корнюшон и Рылейка», «Маяк», «Номах». Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» и фестиваля «Золотой Витязь». Финалист премий «Ясная Поляна», «Большая книга» и «Русский Букер».

Корни этой истории уходят корнями так далеко вглубь веков, что не каждый человек сможет представить такие расстояния. Города и селения, где жили ее герои, теперь занесены песками пустынь или же затянуты илом рек и озер, кости героев без следа расточились в черноземах плодородных долин и глинах бесплодных пустошей.

Ахин-шах, повелитель народа Тур, посвятил свою жизнь тому, что нес народам свет истинной веры на копьях непобедимой, как сход лавины, конницы. За все время правления он не проиграл ни одной войны и ни одной битвы.

Это история о самой удивительной из его побед.

Когда войска Тур окружили маленькое государство Онаис, подобно тому, как океанские волны окружают остров, Ахин-шах милостиво предложил народу страны сдаться и принять новых богов.

Эрли-хан, повелитель народа Онаис, никогда не был сильным человеком, но он сумел собрать все свое мужество и рассмеялся в ответ:

– Это земля наших предков и наших богов, и мы не уйдем с нее.

– Хорошо! – белозубо улыбаясь и гарцуя на великолепном вороном жеребце, ответил Ахин-шах. – Тогда вы умрете, не сходя со своей земли, и это будет славная смерть!

К тому времени Ахин-шах покорил не один десяток больших и малых стран и был уверен, что воины Онаис не продержатся против его армии и трех дней.

Но война продолжалась неделю, потом месяц, потом полгода. Сражение следовало за сражением, битва за битвой. Стычкам и мелким боям давно перестали вести счет. Воины Ахин-шаха неизменно побеждали, но не могли нанести существенного урона врагу, тот ускользал угрем из ладоней, оставляя поле боя устланным телами победителей. Если же случалось захватить в плен воинов Онаис, те наотрез отказывались принимать новых богов и умирали под пытками, плюясь красной слюной в лицо палачам. Каты Ахин-шаха хорошо знали свое дело. Они могли поддерживать жизнь в телах, которые после их работы даже не были похожи на тела людей. Кровь заливала полы пыточных, воздух звенел от криков, но ни один пленник не принял чужую веру.

Ахин-шах смотрел в лица умирающих, ожидая разглядеть в них хотя бы проблеск слабости, трещину отчаяния, тень страха, но тщетно.

– Ты можешь разбить нас молотами в кровавую слякоть, разорвать каждый клочок наших мускулов, смолоть на мельничных жерновах кости в муку, но ты не сможешь сломить нашу волю! – доносился живой шепот из груд мяса и костей, сваленных по углам темниц.

Повелитель народа Тур мрачнел день ото дня. Войско его таяло, воины роптали и теряли веру в победу. Он перестал разговаривать и целыми днями сидел в своем шатре с плотно сжатыми зубами и побелевшими скулами. Царедворцы и приближенные знали, что это служит признаком даже не гнева, а невероятного бешенства, и с ужасом ждали последствий.

Чтобы поднять дух армии, Ахин-шах казнил каждого десятого своего всадника, через неделю еще каждого десятого, а еще через семь дней он в третий раз проредил свое войско. Оставшиеся воины поняли, что если не сломить сопротивление врага в самое короткое время, их ждет та же бесславная кончина, и черная земля страны Онаис распахнет им свои объятия. И тогда в отчаянном натиске, не считаясь с потерями и выстилая путь телами друзей, они разбили противника.

Десятки тысяч пленных – воинов, детей, стариков, женщин – стояли на коленях перед обнаженными клинками победителей, ожидая смерти.

Эрли-хан со связанными за спиной руками стоял тут же и с равнодушием придорожного камня ждал своей участи. Он смотрел в пыль светло-серыми, как дым сгорающей осенней листвы, глазами и шептал слова молитвы.

Ни один человек из народа Онаис уже не относил себя к живым.

Ахин-шах возвышался над коленопреклоненной толпой побежденных, словно жнец над полем пшеницы, и скулы его были белы, как снег.

Солнце в небе над страной Онаис крутилось, как тележное колесо, ожидая побоища. Земля вздыхала, готовясь принять потоки крови. Воды рек и ручьев потеряли цвет, готовясь окраситься красным. Птицы, страшась воплей убиваемых, спешили покинуть леса и степи страны.

Но случилось невиданное.

– Люди народа Онаис! – громовым голосом сказал Ахин-шах. – Вы умеете сражаться, как ни один народ на земле. Ваши женщины красивы, будто майские рассветы в степи, дети быстры и легки, словно горные ручьи. Я хочу, чтобы мой и ваш народы стали братьями. А в знак правдивости моих слов я возьму в жены девушку из вашего народа, усыновлю вашего мальчика, а Эрли-хана сделаю своим первым другом и советником.

После этого Ахин-шах сошел с коня, ступил ногами в тот же прах и пепел, в котором стояли люди народа Онаис.

– Встань! – указал он на съежившуюся перед ним девушку. – Ты станешь моей женой.

– Встань! – указал он на мальчика. – Ты будешь моим сыном.

Остановился перед Эрли-ханом и помог ему встать.

– Вот мой первый друг и советник! – объявил он.

А потом распахнул руки, словно желая обнять всех, и сказал громко, так, что услышали все в округе.

– Встаньте, люди народа Онаис! Отныне вы не побежденные. Отныне вы наши братья.

И десятки тысяч уцелевших несмело, по одному, поднялись с колен.

– Дайте нашим братьям одежду! – приказал Ахин-шах своим слугам. – И постройте им новые дома взамен тех, что мы сожгли.

Так у людей народа Онаис началась новая жизнь в огромной и славной стране Тур. Никто и ни в чем не чинил им препятствий. Многие из них стали воинами и начальниками в войске Ахин-шаха и совершили без счета подвигов при завоевании других стран. Иные же стали писцами, чиновниками и даже правителями земель. Иные – врачами, ремесленниками, торговцами, астрологами…

Новая жена Ахин-шаха подарила ему трех сыновей, один из которых со временем стал полководцем, другой – великим целителем, а третий – знаменитым поэтом и философом.

Приемный сын, взятый Ахин-шахом из народа Онаис, возвысился до сана первосвященника богов страны Тур.

Эрли-хан превратился во второго человека в государстве, и ни один важный вопрос не решался без его участия.

Это был удачный и счастливый союз двух народов.

Ахин-шах охотно принимал на службу людей Онаис и не делал различий меж ними и своими людьми ни в наградах, ни в наказаниях.

Священники народа Тур часто и подолгу беседовали с новыми жителями своей страны. Рассказывали о своей вере, обещали вечное блаженство, показывали красоту и богатство храмов. И люди начинали прислушиваться, задумываться о грядущей жизни, любоваться убранством.

Год за годом, десятилетие за десятилетием люди земли Онаис растворялись среди победителей, перенимали их обычаи, принимали новых богов. Старая вера отступала и приходила в упадок. Волки и лисы селились в ее древних храмах и монастырях. Священники и монахи разбредались по чужим землям и забывали о прежней жизни. Жуки-древоточцы покрывали оспинами лица статуй богов, мыши выгрызали их деревянные внутренности, мухи усеивали черными брызгами светлые лики на фресках. Священные книги истлевали под дождями, идущими сквозь прохудившиеся крыши и лишенные стекол окна.

И вот настал день, когда во всей стране Тур остался только один живой алтарь древней веры. И находился он в покоях старого, с трудом могущего даже обуться Эрли-хана.

Ахин-шах вошел к нему и спросил:

– Брат мой, почему ты не хочешь принять наших богов? Посмотри, не осталось ни одного действующего храма и ни одного населенного монастыря твоей веры. Дикие звери живут в них, птицы вьют гнезда под их куполами, палой листвой покрыты полы их, и стены забыли звук человеческого голоса. Наши народы слились воедино, и нет причин нам молиться порознь о счастье наших детей и подданных.

Эрли-хан никогда не был сильным человеком. И он не мог знать, что от лепестка пламени на его алтаре зависит сейчас жизнь целого народа.

Глаза его наполнились слезами умиления, подбородок затрясся. Он обнял Ахин-шаха, сказал «да будет так, брат мой» и собственной рукой погасил единственный светильник в алтаре.

В столице земли Тур по случаю перехода Эрли-хана в новую веру устроили пышное празднество. Со всех сторон съехались люди Онаис, привезли богатые дары: бессчетные табуны коней, горы драгоценных тканей и холмы золота. Так люди выражали свою радость, что их бывший правитель присоединится к ним в новой вере.

На площади перед главным храмом собралась толпа, равной которой столица не видела еще никогда. Золото и драгоценные камни сияли, соревнуясь блеском с солнцем и небесами. В предвкушении пира всеми владело приятное волнение, люди шутили и улыбались друг другу.

Но едва первосвященник накрыл Эрли-хана священной мантией и объявил его перешедшим в новую веру, стоявший рядом Ахин-шах выхватил меч и вонзил его в дряблое сердце своего побратима. Дождался, пока тот упадет, поставил ногу ему на лицо и сказал:

– Я победил! А теперь, – закричал он голосом, грохочущим, как боевые барабаны, – истребите каждого, происходящего из земли Онаис. Неважно, правитель он области или нищий крестьянин, начальник десяти тысяч или последний золотарь, мудрец или безумец.

После чего несколькими взмахами меча убил своего приемного сына, жену и трех ее сыновей.

И началась бойня.

Солнце мычало в небе от ужаса, словно не могущая разродиться корова, земля захлебнулась, не в силах впитать пролившуюся кровь, певчие птицы онемели от воплей избиваемых людей, вода стала пурпурной, на листьях деревьев проступили красные прожилки.

Резня продолжались семь дней и ночей по всей огромной и цветущей стране Тур. И не осталось после нее ни одной травинки, не помеченной кровавыми брызгами, ни одного взрослого и ребенка, не видевшего смерть воочию, и ни одной дороги или тропы, по которым не ступали бы ноги убийц.

Ахин-шах покинул наш мир с улыбкой на устах по истечении той самой недели. И лишь тогда его скулы вернули себе прежний цвет.

Предания говорят, что на могильной плите его было написано только одно слово: «Победитель».

Убийство людей Онаис не прошло даром для страны Тур. За десятилетия они стали незаменимыми, и не было в государстве ни одной области, ни одного ремесла и ни одной науки, где не играли бы они видной роли.

Понемногу, год за годом, ветвь за ветвью, словно дерево, зараженное серой сушью, начало сохнуть и ветшать государство Тур. Ровно через сто лет после смерти Эрли-хана оно было сметено ордами голубоглазых кочевников, пришедшими со стороны заката на черных, будто закопченных в огне пожаров, конях.

Театр «Глобус», 2084 год

– Гамлет, друг мой…

Режиссер сел на край сцены, обвел глазами труппу, снял очки.

– Не хочу видеть ваши рожи.

Кто-то шаркнул ногой, в другом конце зала послышался вздох, где-то по центру цыкнули зубом.

В иные времена это означало бы шквал воплей, топот, свист, но времена, как известно, меняются.

– Так вот, Гамлет, что произошло в начале первого акта?

– Мм? – послышался ответ.

– Вы разбиты горем, вы в депрессии. И при этом похохатываете, как пятиклассница.

– Мм… Да…

– Дальше. У вас потрясение, призрак рассказывает, что отец ваш убит, а мать спит с убийцей его отца. Больше того, она собирается выйти за него замуж и возвести его на трон. А вы хихикаете, как школьница на провинциальной дискотеке.

– Ну… Тут…

– Гамлет, примите чего-нибудь возбуждающего. Хоть кофеина. Иначе я, похоже, не дождусь от вас вменяемой реакции.

– Мм… Да…

– Понимаете, дорогие актеры, действие сразу пошло безнадежно не так. Первый акт. Да, Гамлет, я опять обращаюсь к вам. Вы помните, как в первом акте говорили:

О, если б этот плотный сгусток мяса

Растаял, сгинул, изошел росой!

И ваш живот при этих словах заурчал на весь зал. Все, весь зал слышал это урчание! Вы хотели съесть вашего отчима? Друг мой, мы не в Африке благословенного двадцатого века. А у нас в Англии даже в шестнадцатом веке не было принято есть людей. Откуда это переигрывание?

– Ну, там это… Я вообще-то…

– Давайте, Гамлет, дорогой, приходите в себя. Невозможно слушать ваше блеяние.

– Я не блею.

– Приходите в себя. Теперь о призраке. Да, о вас…

– А я что…

– 0, да я вижу, вы бодры, Призрак. Это вы, верно, возмущенно двинули ногой в самом начале нашей встречи?

– Я вздохнул.

– Ах да. Как я мог ошибиться. Впрочем, неважно.

Вот смотрите, у вас тут монолог, вы говорите:

Тебе бы душу взрыл, кровь обдал стужей. Глаза, как звезды, вырвал из орбит.

И при этом заигрываете с собственным сыном самым бесстыжим образом. Откуда это?

– Химик напортачил…

– Уверены? А может, вы просто неверно сориентировались в атмосфере?

– Уверен… Химик напортачил…

– Хорошо. Но, Офелия! Откуда гроулинг при словах «когда я пела, сидя у себя»? Офелия! Да она вообще спит! Разбудите ее кто-нибудь. Впрочем, ответ не важен. Король! Да, вы! Отчего вы произнесли «привет вам, Розенкранц и Гильденстерн» голосом домохозяйки, увидевшей крысу? Король! Черт вас всех возьми! Примите что-нибудь, я не могу без ответной реакции.

– Да мы видим, что ты с утра уже ускорился, – проворчал оживающий Гамлет.

– Вы что-то сказали? – спросил режиссер.

– Я вздохнул.

– Я очень ценю ваши вздохи.

– Все было не в такт, – завопил режиссер. – Гамлет сбивался на шепот там, где надо было кричать, и подражал шелесту листьев там, где надо было рвать связки. Офелия весь спектакль словно тянула бесконечную ноту, сыгранную на контрабасе. Зачем? Вас в театральной академии не научили следовать химической волне? Все химические линейки разработаны давно и людьми поумнее нас. Не пытайтесь импровизировать. Вы ломаете все. Сегодня «Гардиан» напишет о нас такое, что лучше бы нам всем застрелиться.

– Это химик… – послышался шепот.

– Химик…

– Хи…

Актеры начали оживать.

– Мы умеем идти по волне…

– Нас учили…

– Профессионалы… По линейке…

Режиссер вскинул руку.

– О’кей. Химик, я хочу услышать вас.

– Там…

Пауза.

– Там было…

Очень большая пауза.

Режиссер не выдержал и завопил:

– Химик, когда я просил принять тонизирующее, это относилось и к вам тоже.

– Ща…

Актеры молчали, ожидая оживления театрального химика.

– Так вот. Химическая линия каждого персонажа была подобрана верно…

– Да как же «верно»?! Как же «верно»?! – закричал окончательно пришедший в себя Гамлет. – У меня все эмоции плыли, и тоска, и уныние, и ненависть. А я точно следовал графику, я вообще не выпускал часы из виду.

– Да! – поддержал его режиссер. – Он выдерживал хронометраж, я следил.

– Не давите, я еще не совсем активен, – попросил химик. – Но я клянусь, все линии, для каждого персонажа, выстроены верно. У каждого в нужное время должна была наступить нужная эмоция.

– Эмоции приходят, а не наступают… – попытался вставить слово Гамлет.

– Чушь! – закричали Гильденстерн и Полоний, уже пришедшие в чувство.

– Повторяю, каждая химическая линейка была выверена абсолютно точно. И каждая эмоция, и грусть, и ярость, и покой, и радость пришли бы в нужный момент. С точностью до секунды, уверяю вас.

– Тогда в чем дело? Кто вмешался? Что за чертовщина? – раздались голоса актеров, подпитанных химическими эмоциями.

– Я выстроил линейки с учетом прогноза погоды и обещаний Министерства Национального Спокойствия. Но эти умники в последний момент увидели, что просчитались с прогнозом погоды и перед самым началом спектакля, когда актеры уже приняли свои линейки, вбросили в атмосферу дополнительные дозы активизаторов радости и романтики. Ну, дождь все-таки… У нас, соответственно, поплыли все расчеты, линейки сместились в произвольном направлении. И я теперь получаюсь без вины виноватый.

Труппа молчала. Нет, ну а что скажешь, когда работает Министерство Национального Спокойствия?

ЗОИЛ

Михаил Елизаров

«Черная курица, или Подземные жители». Или куры не то, чем кажутся

Родился в 1973 году. Писатель. Окончил Харьковский государственный университет факультет филологии. Живет в Москве. Автор множества книг, лауреат премий «Русский Букер» и «Национальный бестселлер».

Авдул-визирь

На лбу пузырь

И холит и лелеет;

А Папий сын,

Взяв апельсин, —

уж не помню, что из него делает…

П. Вяземский. Записные книжки (1813–1848)

1.

С этим амфигури (amphigouri – тан называет это Вяземский)

из дюжины четверостиший Папий сын пожаловал к ректору Московского университета Актонскому – дескать, желает прочесть стихи на публичном заседании «Общества любителей словесности».

«Не должно забывать, – продолжает Вяземский, – что в то время граф Алексей Кириллович Разумовский был попечителем Московского университета или уже министром народного просвещения». Вяземский не указывает дат, но событие имело место где-то между 1810–1816 годами, когда граф занимал указанный пост.

«Можно вообразить себе смущение робкого Актонского. Он, краснея и запинаясь, говорит: "Стишки-то ваши очень-то милы и замысловаты-то; но, кажется, не у места читать их в ученом собрании-то". Перовский настаивает… уверяя, что в них ничего противуценсурного нет. Объяснения и пререкания продолжались с полчаса. Бедный Актонский бледнел, краснел, изнемогал чуть не до обморока…»

Сейчас бы сказали, что Папий сын (он же Алексей Алексеевич Перовский) – профессиональный «тролль». Тогда это называлось иначе – «шутник и мистификатор».

«Папа» – Алексей Кириллович Разумовский (1748–1822), вельможа, действительный тайный советник, камергер, сенатор, министр народного просвещения. И Папий сын Алексей Алексеевич шутки ради, спекулируя именитым родством, смеется над беднягой-ректором. Как писал автор «Черной курицы» Антоний Погорельский про своего маленького героя, «Алеша сделался страшный шалун».

Еще одна шутка «страшного шалуна» – уже по мотивам переведенной им на немецкий «Бедной Лизы» Карамзина. Тоже вспоминает Вяземский. «Перовский уверил его [отца невесты], что… страстно влюблен в невесту приятеля своего, что он за себя не отвечает и готов на всякую отчаянную проделку. Вотчим, растроганный и перепуганный таким признанием, увещевает его образумиться, одолеть себя. Перовский пуще предается своим сетованиям и страстным разглагольствованиям. Вотчим не отходит от него, сторожит и не спускает его с глаз, чтобы вовремя предупредить какую-нибудь беду. Это продолжается с неделю и более. Раз все семейство гуляет в саду. Вотчим идет рука под руку с Перовским, который продолжает нашептывать ему свои жалобы и отчаянные признания; наконец, вырывается из рук его и бросается в пруд, мимо которого они шли. Перовский знал, что этот пруд был неглубок, и не боялся утонуть…»

«Папий сын», родоначальник куриной темы в русской литературе (или же детской литературы – как кому больше нравится) Алексей Алексеевич Перовский родился в 1787 году. Четверых его братьев и пятеро сестер высший свет благожелательно называет «воспитанниками» Папы Алексея Кирилловича, ибо don't look – don't see. Это помимо пятерых законных детей, носивших фамилию Разумовские и титул. Но и бастарды не обделены родительским участием – получили фамилию Перовские по названию вотчины, дворянство, а некоторые и графский титул.

Современники, вспоминая Перовского, по аналогии с героем Алешей из знаменитой «Черной курицы», пытались запихнуть детство автора в такой же пансион, чтоб было как в книжке. Но судя по всему, в пансионе Папий сын не воспитывался (или же самую малость – сбежал). Но доподлинно Алексей Перовский обучался в Московском университете (1805–1807) и по окончании получил степень доктора философских и словесных наук.

В 1812 году Папий сын уходит добровольцем в действующую армию. Воюет, а затем до 1816 года служит в Саксонии. И немецкий знает, видимо, превосходно. «Бедную Лизу» он еще до войны перевел. Наверняка обожал Гофмана и читал в оригинале. Возможно, также на языке оригинала ознакомился с первыми берлинскими изданиями сказок братьев Гримм – как раз 1812–1814 годы.

После смерти вельможного и отставленного от министерства Папы (1822) такой же отставной Алексей Перовский поселяется в своем имении Погорельцы (не оттого ли и будущая курица черна?), где проживает с сестрой и племянником, для которого и будет написана сказка про черную курицу. От названия имения появляется литературный псевдоним – Антоний Погорельский.

Племянник – граф Алексей Константинович Толстой, будущий писатель и поэт. Мать племянника – Анна Алексеевна Перовская, родная сестра и «воспитанница» Разумовского, после рождения сына с мужем не жила. Воспитанием ребенка занимался дядя – Перовский-Погорельский.

Еще одна семейная драма, похожая на сплетню. Или же сплетня, похожая на драму. Все то же don't look – don't see. H истории бастардов присовокупляется романтический инцест. Вроде бы отцом Алексея Константиновича Толстого был не Толстой, а родной брат Анны Перовской – Алексей Перовский. Как бы то ни было, племянника он любил как родного сына. Сам Перовский женат не был, формально оставался бездетным, а имение завещал племяннику.

В Погорельцах написана повесть «Лафертовская маковница» (1825). Ее хвалит Пушкин. А Перовский годами ранее приветствует выход «Руслана и Людмилы» (1820). Кукушкин хвалит Петуха, то бишь будущего Черного Кура. И правильно, что хвалит.

Повесть «Двойник, или Мои вечера в Малороссии» опубликована в 1828 году. В 1829-м выходит «Черная курица, или Подземные жители». Написана в 1826 году. По общепринятой легенде, для племянника-сына. Герою Алеше одиннадцатый год, как и рожденному в 1817 году Алексею Толстому. Они одногодки с героем «Курицы».

«У Перовского есть презабавная и, по моему мнению, прекрасная детская сказка "Черная курица". Она у меня. Выпросите ее себе». Так пишет Жуковский Дельвигу, издателю альманаха «Северные цветы».

Сам Жуковский называет историю «детской», жанровой. Если задаться целью, можно отследить отзывы того времени по «Курице». Наверняка еще самая первая критика отмечала оригинальность истории, дидактический пафос – «не зазнавайся, не предавай», автобиографические мотивы: «тут Алеша, там Алеша». Читательское сообщество приняло сказку тепло. Вроде «Курицу» очень любил маленький Лев Толстой – почему бы и нет…

2.

Конец XVIII века, Петербург, Васильевский остров, немецкий пансион. Там проживает мальчик Алеша – «умненький и миленький». Родители его живут настолько «далеко», что Алеша больше напоминает сироту. Из развлечений у него чтение рыцарских романов и волшебных повестей (по моде того времени) да прогулки по двору. У мальчика доброе сердце, он подкармливает курочек. Больше других Алеша любит черную хохлатую курочку Чернушку.

[Окрас курицы, что бы ни говорили, обусловлен никак не намеками на ее «демоническое», хтоническое или колдовское происхождение, притом что курица по факту оказывается непростой, волшебной. «Черный» в данном случае просто цветовой маркер иного, единичного, уникального – в контексте повести сродни русской идиоме «белая ворона» или же английской black sheep – черной овце, паршивой и штучной. На весь курятник черная курица одна. И она реально «паршивая» – «яишка не делать, сыплатка не сижить». Дружба (а на деле – родство) Алеши и Чернушки подчеркивает их сущностную одинаковость. Новый цветовой порядок, созданный в XVIII веке Ньютоном (а ранее Леонардо да Винчи высказывал мысль, что черный по сути не цвет), вынес за хроматические скобки пограничные цвета – черный и белый. Но если белый хотя бы основа спектра, то черный просто перестает считаться цветом. Черный – цвет изгоя. Поэтому и черная курица, и подземные жители («подземный» выступает тут синонимом черного) – представители мира «иных», «отверженных». На этот аспект и указывает название повести.]

Каникулы, семья учителя готовится к визиту «директора». Черную курицу собираются зарезать к столу. Кухарка-чухонка Трина уж было поймала ее, но Алеша выкупает жизнь любимицы за бешеные деньги – империал, золотую монету достоинством в десять рублей. По тем временам полугодовой доход прислуги.

Автор демонстрирует остроумный прием в описании кухарки: «Ты такая хорошенькая, чистенькая, добренькая…» — так задабривает кухарку Алеша, из чего читатель понимает, что Тринушка некрасива, неряшлива, и нрав у нее злобный.

Кухарка Тринушка кричит сперва на чистейшем русском: «Алеша, Алеша! Помоги мне поймать курицу!», но через пару абзацев вдруг переходит на чухонский и продолжает с ужасающим акцентом: «Руммаль пойсь! – кричала она. – Вот-та я паду кассаину и пашалюсь. Шорна курис нада режить… Он ленива… Он яишка не делать, он сыплатка не сижить». Обретшая вдруг «натуралистичность» чухонка оказывается удивительно прозорлива в понимании тайной сути Чернушки: «Он».

Именно при помощи кухаркиного «Руммаль пойсь!» или же фразы рассказчика «День был прекрасный и необыкновенно теплый, не более трех или четырех градусов мороза» (стало быть, в пансионе и ртутный термометр имелся!), да, наконец, благодаря Шрекку Иоганну Маттиасу и его «Всемирной истории для обучения юношества» [переведена с немецкого языка. Санкт-Петербург: Тип. Вильковскаго и Галченкова, 1787 год (кстати, год рождения Алексея Перовского)] происходит «укрепление» позиций и границ мира обыденного, рядом с которым вскоре откроется мир волшебный.

Ночью Алеша не спит (или же думает, что не спит), и его будит появившаяся из-под кровати Чернушка, чтобы в благодарность за спасение отвести в подземное королевство. Путь туда находится в пределах пансиона, надо лишь пройти через комнаты старушек-голландок, живущих в соседней половине дома, а там тайными коридорами спуститься «под землю». Есть свои преграды и запреты, нельзя ничего трогать, чтобы «не разбудить» старушек. Послушание дается Алеше не сразу, и в первую ночь попасть в подземную страну не удается. Лишь со второй попытки, когда Алеша никак не коммуницирует с пространством старушек, он и Чернушка оказываются в подземной стране. Это волшебное королевство, выглядящее как карликовая европейская монархия, одетая на «испанский манер».

«…Вошло множество маленьких людей, ростом не более как с пол-аршина, в нарядных разноцветных платьях. Вид их был важен: иные по одеянию казались военными, другие – гражданскими чиновниками. На всех были круглые с перьями шляпы, наподобие испанских».

(Мотив фантазийной «Испании» чуть позже будет воспроизведен у Гоголя в «Записках сумасшедшего» 1835 года. Обезумевший Поприщин оказывается испанским королем, а сама Испания – сумасшедшим домом. Вот и алжирский дей-бей с шишкой под носом забавным образом перекликается с «Авдул-визирь на лбу пузырь».)

Алеша оказывается в подземном королевстве, в котором Чернушка – вельможа и министр. Король благодарит Алешу за спасение своего верного слуги и предлагает награду, которую будет в силах выполнить. «Если б дали ему более времени, то он, может быть, и придумал бы что-нибудь хорошенькое; но так как ему казалось неучтивым заставить дожидаться короля, то он поспешил с ответом.

– Я бы желал, – сказал он, – чтобы, не учившись, я всегда знал урок свой, какой бы мне ни задали».

Король недоволен, что Алеша «такой ленивец», но выполняет обещание. Мальчик получает «конопляное семечко». (Дар всезнания напрямую связан с ближним присутствием волшебства, и конопляное семечко в этом процессе выполняло роль своеобразного «передатчика», а не «носителя»; народец ушел, семечко бесполезно.) У дара есть условие. Никому и никогда не говорить о королевстве, иначе всему подземному народцу придется покинуть эти места.

(Позже, когда Алеша нарушил клятву, мы узнаем из жалобы министра Чернушки, что народец жил тут очень давно. «Мы несколько столетий жили здесь так счастливо, так покойно!» На дворе 1789 год. Несколько столетий назад тут не было ни пансиона, ни самого Петербурга. Но тут как-то язык не поворачивается говорить об авторской небрежности. Проще вообразить иное летоисчисление подземного народца, параллельную реальность Васильевского острова, где от начала мира стоит немецкий пансион со спящими голландскими старушками, похожими на восковые экспонаты Нунсткамеры.)

Поутру Алеша становится вундеркиндом, и довольно быстро нрав его портится. Из доброго мальчика он превращается в спесивого шалуна. Это и приводит его к предательству. Из-за страха наказания он выдает учителю и классу тайну подземного королевства. Это, разумеется, не спасает от порки. И дара тоже нет. Министр Чернушка ночью приходит проститься с Алешей – тайный народец покидает эти места навсегда. Алеша от осознания своего ужасного поступка впадает в горячку, а когда выздоравливает, никто и ничто не напоминает ему о том, что было.

3.

Актуальные исследования по «Черной курице» (те, что лежат на поверхности интернета) последовательно отмечают: новаторское «двоемирие, на основе особенностей детского мировосприятия» (условно новаторское, ибо «Нурица» наследует в этом Гофману); мотив детского грехопадения, совпадающего с взрослением, – со вторжением греха ребенка покидает невинность, а с ней уходят волшебство и детство [тут можно добавить, что вторгается не грех, а «чудо» из параллельного волшебного мира. Оно не плохое и не хорошее, просто нарушает баланс мира реального. Такой же прием воспроизводится в «Незнайке в Солнечном городе» Н. Носова, где отрегулированный техномир коротышек буквально рушится под анархией волшебства); элементы фольклорной сказки, которые как-то по-новому преломляются в сказке авторской – одной из первых (или первой) в отечественной литературе; мифологический мотив сошествия (путешествия) героя в Царство мертвых, где в роли проводника выступает Черная курица, она же министр подземного царства – эквивалент бога Сна или Смерти (при этом подход к тексту сугубо как к «сновидческому детскому трипу», кажется, повсеместно отсутствует)]. Есть еще спекулятивная «конспирологическая версия» «Черной курицы», интерпретирующая ее как повесть о масонской инициации, когда за фасадом детской волшебной истории воспитания кроется взрослая притча о нерадивом масоне.

Родство сказки литературной с народной сказкой примерно такое же, как у английского и французского бульдогов. То есть никакого, кроме названия и общей экстерьерной приметы: приплюснутой морды, то бишь иррационального механизма «волшебства», чуда, позволяющего двигать историю. При желании в любом «несказочном» тексте можно отследить элементы и приемы фольклорной поэтики: дорога, препятствия, помощники, вредители, испытания, запреты и т. д. Это извечные стройматериалы. В той же «Черной курице» имеются приметы всех типов народных сказок (бытовой, волшебной, о животных), которые наверняка можно провести через «Указатель сказочных типов» и пронумеровать, как в шутке про анекдоты, которые надо уметь рассказывать. Вопрос лишь в том, что дает в понимании текста подобная каталогизация.

Мифолого-этнографическое исследование толкует текст через реконструкцию подходящей мифологемы. Это вполне может создать иллюзию научного «обнаружения», но драма подобного исследования в том, что текст изначально понимается как модернизированный дубликат, идущий в канве какого-то вечного сюжета (мифа). При этом самобытные механизмы исследуемого текста игнорируются или упускаются. Семантика («пружины» древнего сюжета – почему идет так, а не иначе) архаичных мотивов в силу исторических причин утрачена и реконструируется при помощи современных аналитических средств. Но еще чаще реконструкция ограничивается банальной констатацией присутствия в тексте какой-то нарративной «окаменелости», как будто ее наличие что-то проясняет.

По сути, это мало чем отличается от «сравнительного» литературоведения», изучающего «бродячие сюжеты», литературные мемы, формы заимствований и влияний, всевозможные виды контактов между авторами и текстами разных эпох и литератур. Выловленное заимствование не объясняет ничего, кроме самого себя. Так, путешествие Алеши вполне может быть сошествием в «загробный мир», в котором министр Чернушка внезапно Чернобог, Аид или иное хтоническое существо-оборотень. Хотя по факту путешествие-греза и волшебное подпольное королевство (мир лилипутов-«испанцев») построены не на реконструкции орфического мифа, а на амфигури – фантазии и чепухе. Банан иногда просто банан.

1829 год. Уже написан Вертер, но не написана «Чурочка Ряба». Возможно, где-то обитает условная «Арина Родионовна», сказительница с историей про «дед бил – не разбил, баба била – не разбила», но до трудов В. И. Даля и «Народных русских сказок» А. Н. Афанасьева еще добрых четверть века. Никто пока не собрал, не обработал, не издал русский фольклор.

Впрочем, уже сочинен пушкинский пролог к «Руслану и Людмиле» с избой на курьих ножках – первые куриные ноги.

Вроде бы ходило в списках «Житие протопопа Аввакума им самим написанное» – там имелась черная курица. «Чурочка у нас черненька была; по два яичка на день приносила ребятам на пищу, Божиим повелением нужде нашей помогая; Бог так строил. На нарте везучи, в то время удавили по грехом. И нынеча мне жаль курочки той, как на разум прийдет. Ни курочка, ни што чудо была: во весь год по два яичка на день давала…» Читал – не читал Перовский «Житие» с его божьей черной курочкой – домыслы. Официально издано только в 1861 году.

На весь корпус сказок братьев Гримм всего одна куриная история: «Von dem Tode des Huhnchens», «О смерти курочки» – курочка подавилась орешком, а сложная система взаимного оказания услуг: «Невеста, дай ты мне красного шелка; я тот шелк снесу колодцу, колодец даст мне водицы, водицу отнесу я курочке», выстроенная петушком, в итоге дала сбой – померла. (В русском варианте, наоборот, давится бобом петушок, и у курочки все получается.)

«Французский анонимный гримуар» конца XVIII – начала XIX века, на который ссылается автор «масонской» версии «Черной курицы», по стилю напоминает продукт начала XX века. Журналистский развлекательный труд для домохозяек. Вот полное название этой квазиэзоте-рической ахинеи: «Черная Чурочка или Курица, несущая золотые яйца; включает Науку Магических Талисманов и Колец; Искусство Некромантии и Каббалы, для заклинания Воздушных и Адских Духов, Сильфов, Ундин и Гномов; для овладения Секретными Науками, Обнаружения Сокровищ, для получения власти над всеми существами, и для разоблачения всех Наук и Колдовства. Все [знание] следует из Доктрин Сократа, Пифагора, Зороастра, Сына Великого Оромасиса (Oromasis) и других философов, чьи труды в рукописях были спасены от пожара в Библиотеке Птолемея. Переведено с Языка Магов и Иероглифов докторами Mizzaboula-Jabamia, Danhuzerus, Nehmahmiah, Judahim и Eliaeb. Переведено на французский A.J.S.D.R.L.G.F. В Египте».

Словом, кроме пушкинской «избушки», никаких кур поблизости.

Фактически нет работ по древнеславянской мифологии и демонологии, вроде «Поверий, суеверий и предрассудков русского народа» Даля. Возможно, в образе Чернушки и воспето хтоническое божество Чернобог, но в работе того времени «Древняя религия славян» 1804 года Г.А. Глинки о Чернобоге говорится следующее: «Ужасное божество, начало всех злоключений и пагубных случаев, Чернобог изображался облаченным в броню. Имея лицо, исполненное ярости, он держал в руке копье, готовое к поражению, или больше – к нанесению всяких зол. Сему страшному духу приносились в жертву сверх коней, не только пленные, но и нарочно ему предоставленные для сего люди. А как все народные бедствия приписывались ему; то в таковых случаях молились и жертвовали ему для отвращения зла». Много ли в Чернушке от такого Чернобога?

Не изучены мифология Русского Севера и подземные народцы северного фольклора: чудь белоглазая, сииртя. Сам Алеша говорит исключительно о гномах гриммовского формата: «Ятеперь вспомнил, что читал в одной книжке о гномах, которые живут под землею… В некотором городе очень разбогател один сапожник в самое короткое время, так что никто не понимал, откуда взято его богатство. Наконец как-то узнали, что он шил сапоги и башмаки для гномов, плативших ему за то очень дорого».

А что же тогда имеется? Шекспир, Кальдерон и Колридж с пониманием сновидческой иллюзорности жизни; Свифт с путешествиями и гротескными проекциями взрослого мира в карликовость или в гигантизм; Гофман с мультиверсом реального-сюрреального: сна и бодрствования, дня и ночи, живого и (оживающего) неживого. Конечно же, дар Алексея Перовского и травма бастарда, синтез которых породил самобытный для русской литературы образ Курицы, грезу-трип и миф детства, как единственно доступный человеку религиозно-мистический опыт брошенности.

4.

В первой четверти XIX века «Детство» как социокультурная страта только начала формироваться в русском художественном пространстве. За полвека до этого «Детство» обрело самостоятельность в европейских культурах, успешно развиваясь в направлениях «Литература о детях» и «Литература для детей».

До эпохи модерна детства в привычном понимании не существовало. Для общества традиции дети – недосущества, хлипкий расходный материал. Интерес ребенок (а именно мальчик, первенец) представлял только для семей элит как часть «родового тела», в котором заключена идея собственности и наследования.

Воспитательный интерес к ребенку уходит корнями в эпоху просвещения. Либерализм Нового времени основывался на взглядах Локка и Нанта. Если в традиционной парадигме человек как субъект и объект был творением Господа, то Новое время рассматривает человека как индивидуума, субъекта, познающего окружающий мир. Реалист Гоббс видит в человеке существо эгоистичное, агрессивное. Его может сдерживать только Закон и Государство-Левиафан. Локк выдвигает в противовес Гоббсу иной тезис: «Человек – Tabula rasa». Отдельный человеческий индивидуум рождается без врожденного или встроенного умственного содержания. Все зависит от воспитания и образования, человек – чистый лист, на котором общество может написать как зло, так и добро. Если мы построим хорошее общество и государство, то воспитываемый в нем ребенок будет хорошим.

Между детьми и взрослыми заключается негласная конвенция – забота и безмятежное (райское) детство в обмен на послушание и прилежание.

Перефразируя советскую поговорку «Нурица – не птица, ребенок – не человек», мы вплотную подойдем к пониманию ребенка как субъекта-объекта культуры начала XIX века.

Курица – птица, поврежденная в главной функциональности, полете; ребенок – существо с полупроявленными признаками пола и духа, недомужчина и недоженщина. «Длинные русые волосы, висевшие у него (Алеши) почти до пояса, хорошенько расчесали, разделили на две ровные части и переложили наперед – по обе стороны груди. Так наряжали тогда детей».

По аналогии с курицей, в ребенке присутствует недостаточность, неполнота. Он в сути и есть «маленькая курица», «цыпленок», «оно», нуждающееся в воспитании и заботе. Благо, «куриность» – не пограничное, а пороговое начальное состояние на пути к полноценной субъектности, в формировании которой взрослое общество обязано поучаствовать.

Повесть – универсум на курьих ножках. Взрослый мир Петербурга и Васильевского острова скукожен до пансиона-инкубатора, «мирового яйца», «курятника», где проживает цыпленок (человеческий курозародыш) Алеша и прочие воспитанники; недаром Алеша охотнее всего и коммуницирует с курами.

Важный гость пансиона, директор, которого с трепетом принимает семья учителей, оценивается Алешей «по куриному счету» – насколько он пернат. Алеша видит «не шлем пернатый, но просто маленькую лысую головку, набело распудренную, единственным украшением которой, как после заметил Алеша, был маленький пучок!».

Волшебный дар всезнания прячется в «яйце» растения – в семечке-зернышке, и само оно при этом – куриная пища.

Образ Чернушки, курицы и одновременно воспитателя детского размера: «Старайся исправиться и будь опять таким же добрым мальчиком, как был прежде» — конципирует реалистическую модель детства, в котором последнее представлено чем-то, нуждающимся в наставлении и поучении. Подземный мир королевства – идеалистическая модель детства, романтический мир волшебства, родительский рай, на короткий срок обретенный и утраченный.

В двойном названии повести (повсеместная конструкция в текстах того времени, заглавие и пояснение-подсказка) «Черная курица, или Подземные жители» дуплицируется или даже возводится в квадрат детский (он же куриный) размер повествования – те самые «пол-аршина».

Но в первую очередь Чернушка – суррогатный родитель-гермафродит, «Она и Он», мама-квочка и папа-министр, который приходит, чтобы увести сына в подпольную страну на каникулы.

Название в сжатой форме содержит основную идею художественного произведения, является ключом к его пониманию и представляет собой первую его концентрированную интерпретацию. В двойном названии повести (повсеместная конструкция в текстах того времени, заглавие и пояснение-подсказка) «Черная курица, или Подземные жители» дуплицируется или даже возводится в квадрат детский (он же куриный) размер повествования – те самые «пол-аршина».

«Нурицы и Нарлики», «Дети или Дети» – это расшифрованное название повести. Поэтому и пространство комнат, где обитают спящие старушки-голландки, не наполнено притянутой за уши эзотерической символикой, как, к примеру, полагает автор масонской интерпретации («попугай в золотой клетке – дух, заключенный в клетку плоти, серая кошка – желание, старушки – умирание, остановка в развитии, фарфоровые куклы – ложные ценности, идолы материального мира, рыцари в латах – стереотипы, преграждающие путь к новому знанию), а представляет собой символическую Детскую со старушечьим (что старый, что малый – в сути одно и то же) игровым набором, прямо как в стихотворении Эммы Мошковской «Наверно, у старушек полным-полно игрушек». Не случайно путь в «детское» королевство пролегает через пространство сонной «старины» (а где старина, там и сказка, волшебство), «сувенирную лавку», инфантильный музей, где игрушки-экспонаты попутно выполняют функцию образчика сновидческой цепочной сигнализации, вроде проволок с колокольчиками. Попугай, кошка, фарфоровые китайские куколки, старушки и рыцари – это все охранители сна: «Не трогай здесь ничего, – сказала она [Чернушка]. – Берегись разбудить старушек!», «Ты, верно, разбудил рыцарей…»

В пьесе «Жизнь есть сон» (1635 год) испанского драматурга Педро Нальдерона король, отославший после рождения наследного принца в темницу (о последнем были неутешительные предсказания), по прошествии лет возвращает его домой. Усыпленного напитком принца перевозят во дворец короля. Здесь он пробуждается и, вскоре осознав себя полноправным владыкой, показывает дремавший в нем жестокий нрав. Король, разочаровавшись, отправляет сына обратно. «Проснешься ты, где просыпался прежде», – и одурманенный принц снова оказывается в своей темнице. Тюремщик объясняет ему, что все, что он видел, пока царствовал, было сном.

Схожие мотивы сна, похожего на явь, возвращения, сверхпреференций, которые не пошли впрок и были отозваны, мы наблюдаем и в «Черной курице». «Наследный сын» Алеша, получив волшебное семечко, быстро портится нравом и в качестве наказания навеки утрачивает связь с волшебным королевством. После горячки (болезненной разновидности сна без сновидений) Алеша «пробуждается» в мир реальный, где не только нет дара всезнания, доброго Чернушки, но и отсутствует даже память об этом.

Мотив пробуждения по-своему отражен у Жуковского. Ночной кошмар Светланы: «Глядь, Светлана… о Творец! Милый друг ее – мертвец! Ах!., и пробудилась». В «Черной курице», наоборот, счастливый детский трип-греза заканчивается кошмаром наяву – гордыней, предательством, поркой. А поскольку, говоря словами Шопенгауэра, жизнь и сновидение – страница одной и той же книги, и кошмар Алешиной реальности тоже рассеивается, как дурной сон, – ничего не было. «Черная курица» – это dream-road, череда сновидческих трипов о детстве, где грезы и кошмары, реальность и сон в сути неразличимы.

В советском кукольном мультфильме (1975 год), созданном по сказке, министр Чернушка удивительно похож на графа Алексея Кирилловича Разумовского с портрета Людвига Гуттенбрунна. Сходство не случайно. Оно более чем недвусмысленно прослеживается и в тексте повести: Чернушка, министр с конопляным зернышком знаний, – Алексей Кириллович Разумовский, министр народного просвещения.

Это не «вульгарные» издержки устаревшего «персонализма» или такой же немодной «биографической» школы – параллели, «совпадения» с личной жизнью автора.

Формалисты полагали, что единственным предметом изучения может быть прием – художественно-поэтический способ организации словесного материала. Умышленно отсекались все внетекстуальные связи, текст изучался как явление герметическое, взятое в своем единстве и цельности, а обнаруженный прием подменял собой понятие идеи, то есть в приеме, по мнению формальной школы, выражалась сущность текста. Структуралистский апгрейд понимал анализ шире, через семиозис приема и структуру – упорядоченную череду манифестации таких вот приемов (сцепление приемов) на протяжении текста. И в этом заключалась идея.

Насколько корректно и перспективно рассматривать произведение в отрыве от окружающей культурной среды, социально-общественных и культурных реалий? Всякий подобный «герметичный» анализ напрямую зависит от таланта и интеллектуального багажа интерпретатора, а особенность «герменевтического круга» такова, что все, что в него закладывается, то и будет получено на выходе, прямо как с кастрюлей и закинутыми в нее продуктами – никакой алхимии и трансмутации элементов. Если приемом «Черной курицы» станет, условно говоря, детерминированность текста «масонской» символикой, то текст услужливо предложит и такую интерпретацию.

В конце концов, единственной целью литературоведческого анализа всегда было понимание смысла художественного произведения. И исследователь должен пробиваться к смыслу – «сформулированной в пространстве и времени точки зрения на мир» (М. Бахтин) всеми доступными средствами. Художественное произведение – это и структура, и прием, но когда очевидна детерминированность текста личной историей автора, то корректно рассматривать ее как равноправный прием, наравне с поэтикой. Под личной историей «Черной курицы» мы понимаем, конечно же, не гипотетическую травму бастарда Перовского-Погорельского, но художественное мышление автора, его личный мифопоэтический код, который не воспроизводит уже какой-то существующий миф, а предлагает и формирует свой.

Один из мифов детства Нового времени – детство как Эдем, а взросление сродни изгнанию из рая. В чем притягательность этого «детского» мифа, почему к нему раз за разом обращаются авторы? Возможно, потому, что детство – единственный негипотетически доступный нам ностальгический миф. Он часть естественного процесса, в котором онтология детства постепенно превращается в мифологию.

Перовский-Погорельский понимает детство не как рай, а как оставленность, тотальное сиротство, несмотря даже на то, что оно вроде бы окружено формальной заботой и присмотром. «Алеша был мальчик умненький, миленький, учился хорошо, и все его любили и ласкали. Однако, несмотря на то, ему часто скучно бывало в пансионе, а иногда даже и грустно. Особливо сначала он никак не мог приучиться к мысли, что он разлучен с родными своими».

Вопросы, которые задает себе оставленный ребенок, по драматическому наполнению такие же, как у взрослого ума в его разбирательстве причин богооставленности: «Зачем я здесь?» «Почему Он покинул меня?» «Нан обрести Его снова», – свифтовская проекция «взрослых» вопросов в лилипутское (детское) измерение. У ребенка богооставленность трансформируется в брошенность, Бог понижается до Отца, Родителя, Рай – до Детской. Но детское инфантильное понижение не менее, а может, и более трагично.

Иезуит св. Игнатий Лойола понимает оставленность не как Божье наказание, а как часть высшей педагогики. Не Бог оставляет нас, а мы отдаляемся от Него из-за наших личных качеств – душевной лености. Деистский либерально-религиозный взгляд на Бога говорит, что Бог если и был, то ушел, и Ему нет дела до своего творения. Ребенок у Перовского в своем понимании брошенности, конечно же, «иезуит», а не «деист».

Алеша ради спасения Родителя-Чернушки отдает свою единственную ценность – империал.

(Империал – первоначальное название «имперская российская монета», подарок «доброй бабушки». Империал от «доброй бабушки» – «говорящая» деталь. «Все при мне будет как при бабушке», – скажет Александр I. И мальчик Алеша готов отдать символ империи, отчизны за отца. Но в сути – это символический обмен империи (земной родины) на подземное королевство, потенциальная готовность к «эмиграции» в волшебную страну Отца. Тройное действие: пожертвование как проверка, выкуп отца и согласие на «переезд».)

В брошенности отдельно проясняется и мотив «семечка-зернышка». В тексте повести конопляное «семечко» иногда трансформируется в «зернышко» – случайная-неслучайная неровность текста: «Вот конопляное зерно, которое выронил ты на дворе». «Алеша с восхищением взял любезное свое семечко из лапок курицы». Если «зернышко» больше похоже на символический эквивалент «знания» то «семечко» – это Семя, символ родовой преемственности и права на продолжение рода, на право быть Отцом. Бастарду Алеше в награду выдают право на «семя», а потом забирают, как у «сына», провалившего экзистенциальный экзамен.

И никакая порка розгами (в сути, поэтический аналог самобичевания) уже не поможет.

Мальчик! Ты был удостоен чести лицезреть Отца, потому что был готов отдать самое ценное, чтобы спасти его от смерти. Ты не заслужил Его, потому что не просто недостойный человек, «ленивец» и «страшный шалун», а еще и предатель. Ты ничего не помнишь, потому что у тебя милостиво стерли память твоих дурных поступков. Но теперь не удивляйся, почему ты один – без Отца.

Таков мифопоэтический код и «личная история» «Черной курицы».

Масонский постскриптум. Трудно искать черную курицу в темной комнате. Особенно если ее там нет

Как тут не вспомнить «Записки» Петра Вяземского: «Он (Перовский) однажды уверил сослуживца своего (который после сделался известен несколькими историческими сочинениями), что он великий мастер какой-то масонской ложи и властью своею сопричисляет его к членам ее. Тут выдумывал он разные смешные испытания, чрез которые новообращенный покорно и охотно проходил. Наконец, заставил он его расписаться в том, что он бобра не убил».

Увы. В «Курице» на весь ее текст нет ни единого символа масонства. Ни отвеса, ни уровня, ни наугольника. Ни циркуля, ни мастерка. Ни молотка, ни зубила. Ни линейки, ни фартука. Нет «Лучезарной дельты» – треугольника с глазом. Ни старых, ни новых символов масонства. Вообще никаких символов, связанных хоть косвенно с орденом иллюминатов, розенкрейцерами и прочими модными интеллектуальными развлечениями европейских элит конца XVIII – начала XIX века. Нет ни одного описания того, что можно было бы хоть с натяжкой назвать ритуалом. Даже ритуала порки нет.

По Генону инициация – трансмиссия духовного влияния, второе рождение. Поэтому инициируемый и получает новое имя, отличное от его светского. Это не простая формальность. Инициация в корне меняет телесную модальность существа. Эта перемена необратима, как смерть. И главное – инициация является для получившего ее обретением постоянным! Его не выронить на прогулке, как Алешино конопляное семечко.

Единственное, что в тексте с натяжкой можно провести по параграфу «тайных обществ», – «дисциплина тайны». «Молчание» практиковалась, в частности, у пифагорейцев. Практика «тайны» составляла часть воспитательных методов, свойственных эзотерическим организациям. Но на этом все. Алеша остается Алешей, знания ему не принадлежат. Если где-то и была «инициация», то уж очень издевательская, в манере «Бобра не убил».

Но инициации не было, как не было и сказочных иносказательных масонов.

Как ни пытается спекулятивное масонство прорасти корнями в Древний Египет возникло оно исключительно по запросу капитала в начале XVIII века в Лондоне – безусловно, обратившись к памяти средневековых ремесленных братств, их организационных форм и ритуалов. В философской основе его вольный синтез рационально-механистического ньютоновского-декартовского мировоззрения, деизма, христианства, лишенного догматизма и конфессиональных черт, плюс новейшие идеи космополитизма. Масонство – порождение либерального проекта парадигмы модерна, обращенного не к Богу, но к личности. Парадная сторона масонства говорила о просвещении, стирании классовых, кастовых и прочих границ, о новых формах интеллектуального общения, о намерениях связать «дружбой» людей разных сословий, живущих на удалении, – сетевой элитарный клуб, свободный от надзора властей. Теневая же и главная функция института масонства – в демонтаже устаревших систем феодализма: геополитических, экономических, культурных и экспансии капитала во времени и пространстве.

Когда возник капитализм, никаких наднациональных структур, кроме Церкви, не было. Их создавали из того, что было, – относительно недавнего цехового опыта. Еще в XIV веке тамплиеры пытались соорудить что-то наподобие единой банковской Европы, но не смогли противостоять Ватикану и французской монархии.

Капитализм – сложная система. В нее вовлечены государства и организации согласования и управления, которые выражают долгосрочные интересы капитала. Масонство стало одной из таких наднациональных структур, в комплексе с Вестфальской системой, сложившейся после Вестфальского мира, завершившего Тридцатилетнюю войну, затем Венской, которая была закреплена Венским конгрессом 1815 года и определяла международные отношения европейских стран после Наполеоновских войн. (Версальской, возникшей после подписания мира 1919 года и завершившей Первую мировую войну – и так аж до Ялтинской и Мальтийской, когда Горбачев сдал американцам то, о чем они даже не смели мечтать.)

Действительно, государство Америка было создано англосаксонскими масонами, которые в основу государства заложили базовые либеральные ценности: свободу предпринимательства, демократию, просвещение, прогресс. При помощи института масонства была сформирована первая транснациональная элита, англосаксонская в своей основе и скрепленная еврейским капиталом, ставшая основой элиты ядра современного капитализма. Это все давало основания премьер-министру Британии Дизраэли утверждать, что государствами управляют не правительства, а «тайные общества».

Метамиф о заговоре возникает как трагедия консервативного ума, ощущающего естественную смену парадигм (то самое ослабление скреп) как конец истории. Поэтому конспирологическое мышление, в основе которого лежит дуалистическое представление о борьбе добра со злом, невольно создает крайне упрощенную картину истории и воспринимает экономику как заговор теневого деструктивного «закулисья».

Современные конспирологи, однако, плохо представляют, что означало выражение «тайное общество» в системе общественного языка конца XVIII века. Это не подпольная организация по типу «каморры», а, скорее, «приватная вечеринка». Абсолютистская власть претендовала на монополию во всей общественной сфере, и «тайное» означало просто нечто необщественное – без ведома и контроля государства, монарха. Но никто не прятался.

Однако первая папская булла против масонства была издана уже в 1738 году. По мере легализации еврейского капитала в список заговорщиков добавились и евреи, укрепив слово «масон» устойчивым префиксом «жидо». «Евреи, распявшие Христа, были масонами; Пилат и Ирод были начальниками одной ложи; Иуда, прежде чем выдать Иисуса, был принят в масоны». Примерно следующее в 1778 году высказал доминиканец Людвиг Грайнеман. То есть первыми весомую лепту в конспирологическое мышление и миф о заговоре внесли католические адепты.

Честь создания систематизированной формы мифа о масонском заговоре принадлежит аббату Огюстену Баррюэлю (1741–1820), французскому иезуиту, воспитателю детей принца Нсаверия Саксонского. В 1792 году аббат эмигрировал в Англию. А в 1797 году в Лондоне вышли «Памятные записки по истории якобинства» в четырех томах. Они придали тезису о заговоре классический облик и принесли автору международную славу. Это был политический бестселлер своего времени, переведенный на множество языков, в том числе и русский. Два последних тома – компиляция сочинений иллюминатов и разоблачительные к ним комментарии. [Н примеру, информацию о Вейсгаупте и ордене иллюминатов тот же Пестель получил из «Записок»; то есть Баррюэль, критикуя, невольно становился популяризатором «вредных идей». На заседании «Южного общества» Пестель дал задание перевести на русский все опубликованные высказывания Вейсгаупта (1748–1830).]

На французскую революцию только британская корона выделила 24 млн фунтов стерлингов, чтобы убрать с геополитической арены главного своего экономического конкурента – Францию. Тут и никаких якобинцев с масонами не надо. Но аббат худо-бедно смог предложить некую объяснительную модель тем переменам, которые сотрясли парадигму общества Традиции. Он передал свое ощущение присутствия того самого «глубинного государства», экономических скрытых элит, на фоне реального ослабления формального государства и его институтов.

Созыв Наполеоном в 1806 году глав еврейских финансовых домов дичайше встревожил ортодоксальные христианские круги Европы, решившие, что Наполеон (тайно посещает синагогу) разоблачил себя как Антихрист. Самый ранний документ, где евреи предстают главными организаторами заговора, направленного на мировое господство, по всей вероятности, был сфабрикован французской Охранкой под руководством министра полиции Жозефа Фуше (1759–1820), не одобрявшего политику Наполеона.

Некий капитан Жан-Батист Симонини из Флоренции 1 августа 1806 года пишет письмо аббату Баррюэлю. Поздравляет с выходом «Памятных записок», но сетует, что разоблачая заговор, аббат не разглядел в нем еврейской доминанты. Иллюминаты, якобинцы, масоны – единая еврейская клика для уничтожения христианства. Орден иллюминатов создали два еврея: Вейсгаупт и барон Ннигге (барон такой барон). Эту информацию Баррюэль, по его словам, пересылает в Ватикан и получает одобрение папы Пия VII.

А вот циркуляр петербургского Святейшего синода от 1806 года: «Н вящему посрамлению Церкви Христовой созвал он (Наполеон) во Франции Иудейские синагоги… установил новый великий сангедрин

Еврейский, сей самый богопротивный собор, который некогда дерзнул осудить на распятие Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа, и теперь помышляет соединить иудеев, гневом Божиим рассыпанных по всему лицу земли, и устремить их на ниспровержение Церкви Христовой и на провозглашение лжемиссии в лице Наполеона».

Созыв «синедриона» Русская православная церковь воспринимает как начало постхристианской эры, которую официально открыл Наполеон. Поэтому-то он и «антихрист». Ирония заключается в том, что постхристианская эра наступила. Модерн отвернулся от Бога и повернулся к человеку. Как раз тот случай, когда параноидальный ход конспирологический мысли совпал с ходом истории. Тем не менее циркуляр Синода – точка отсчета появления на русской почве конспирологического спекулятивного мифа о (жидо)масонском заговоре.

Русское масонство трагично укладывается в печальный размер поговорки «Нуды крестьяне, туды и обезьяне». Декоративное, любительское. Оно, что говорится, не состоялось – в силу множества причин. И не важно, кто его продвигал: гуманист, интеллектуал Новиков (1744–1818), попавший под маховик екатерининских репрессий, махровый консерватор-крепостник Поздеев (1742–1820) или человек-остров Елагин (1725–1794), известный, кроме прочего, тем, что бил артиста Калиостро – хотел выучиться делать золото, да понял, что тот плут.

Масонство Европы и Америки было успешным инструментом капитала в построения нового «эффективного» государства. Но Россия была, есть и во все времена пребудет государством «неэффективным». «Экономические» функции европейского масонства в построении раннего капитализма в России взвалило на себя русское мистическое сектантство – скопцы, хлысты. Первые русские миллионеры – сплошь из старообрядцев. Преобразование шло не «сверху», как в Европе, а «снизу», не через консервативные элиты, а через народ. Посредством не капитала, но метафизики (а уж потом и капитала). Скопческими идеями был увлечен Александр I. Он принимал Нондратия Селиванова, основателя скопчества. И чего стоит устойчивый миф, что Александр не умер в Таганроге, а отрекся от престола и ушел в народ под именем старца Федора Кузьмина.

Ни в глобальной русской жизни, ни в русской культуре масоны влияния не обрели – гуманитарная забава столичных и провинциальных бездельников из дворянских семей. Народная же глубинная Россия дышала сектантством, а не масонством. И спустя сотню лет не тщедушное масонство, а русское мистическое сектантство, подготовившее народ к идее нового человека-Христа, вершило Революцию 1917 года. Многомиллионная армия «сектантов», а никак не горстка женевских маргиналов. Как европейский белый конкистадор-захватчик случайно вписывается в миф аборигенов о возвращении богов, так идеи о справедливости, братстве и новом мире нашли живую поддержу в русском народе.

Стоит, впрочем, отметить, что главмасон своего времени Осип Поздеев был духовным наставником Алексея Кирилловича Разумовского, будущего министра народного просвещения – вот и потянулась тонкая масонская ниточка для конспирологического сюжетца по «Черной курице». А с 1814 года Разумовский уже попал под каблук «агента влияния», сардинского посланника в Санкт-Петербурге графа Жозефа де Местра, иезуита.

Граф в четвертой главе своего тайного меморандума, врученного императору Александру в декабре 1811 года, подробно развил тезис о заговоре, включив в него евреев: «Я получил очень тайную и очень важную бумагу о роли евреев в современной революции и об их союзе с иллюминатами». В памятной записке Александру I де Местр настоятельно рекомендовал читать труд аббата Баррюэля: Французская революция – результат заговора философов, масонов, евреев и иллюминатов против алтаря и трона.

«Убережем себя от книг» – тоже совет де Местра русскому императору в тезисе о заговоре. А совет этот доведет до ума уже Алексей Кириллович Разумовский, отец Алексея Перовского.

По его указанию были выкинуты из первоначальной программы лицея греческий язык, археология, естественная история, астрономия, химия и история философских систем, как «не озаряющая ума полезными истинами, а помрачающая заблуждениями и недоумениями». Зато появился Закон Божий.

Еще один «агент влияния» – граф и князь Меттерних (Гусиное Перо), австрийский дипломат, главный организатор Венского конгресса 1815 года – тот, кто руководил политическим переустройством Европы после Наполеоновских войн. Был известен своими крайне консервативными взглядами и удобный тезис о заговоре поставил на службу своей политике.

Тайные памятные записки Меттерниха Александру I позволяют говорить современнику, что «с конгресса в Троппау… начинается обратное движение всей европейской политики и довольно крутой перелом в политике Александра… Убеждения князя Меттерниха восторжествовали». «После семеновской истории (восстание Семеновского полка 1820 года) император Александр поступил совершенно под влияние Меттерниха… В 22-м году, по возвращении в Петербург, первым распоряжением правительства было закрыть масонские ложи… со всех служащих были взяты расписки, что они не будут принадлежать к тайным обществам…»

1 августа 1822 года выходит высочайший рескрипт Александра I на имя управляющего министерством внутренних дел графа Кочубея «О уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ»: «Все тайные общества, под какими бы они наименованиями ни существовали, как то: масонские ложи или другими – закрыть и учреждения их впредь не дозволять».

До декабристов еще три года. До «Черной курицы» – семь лет.

Владислав Толстов

Наш современник Лесков

Родился в Норильске в 1968 году. Окончил факультет экономики и инвестиций Ленинградского государственного университета имени Пушнина. Журналист, публицист, редактор, политический обозреватель. С 2016 года ведет книжный блог «Читатель Толстов». Живет и работает в Твери.

У Майи Кучерской вышел второй том в биографической серии «Жизнь замечательных людей». Нет, не так. Не так надо начинать. А начать следует с того, что автор этих строк – давний и многолетний поклонник и собиратель серых томиков жезээловской серии. Поэтому когда начинаю писать рецензию на книгу, изданную в этом импринте, выстраиваются некие ряды, ассоциации. Ну, скажем, в 2020 году (книга Майи Кучерской датирована 2021 годом, но вышла еще в конце прошлого) вышло довольно мало – меньше, чем обычно, – писательских биографий. Нонечно, нельзя не упомянуть гигантский (1026 страниц) том Захара Прилепина о Есенине. Были неожиданные книги: например, Александр Сенкевич, прежде отметившийся жизнеописаниями Будды и Блаватской, написал книгу о Венедикте Ерофееве. Анна Ветлугина, издавшая в «ЖЗЛ» книги о Франциске Ассизском и Игнатии Лойлое, написала историю жизни Данте. Михаил Макеев написал отличную биографию Афанасия Фета. Еще были биографии Валерия Брюсова, Давида Бурлюка, Черубины де Габриак – писателей, которых при всем уважении нельзя назвать популярными у современных читателей.

А тут – Лесков. Еще четыре года назад, когда только появились первые упоминания, что Майя Кучерская пишет для «ЖЗЛ» книгу о Лескове, ждал ее с нетерпением. И дело не в Лескове. Важно, что Майя Кучерская снова обратилась к биографическому жанру. Ведь в 2005 году в той же серии «ЖЗЛ» у нее уже выходила книга. Неожиданный выбор главного героя – Константин Павлович, цесаревич, великий князь, младший брат императора Александра. В биографическом жанре существует целое направление, разрабатывающее тему «некоронованных Романовых», целая библиотека написана о великих князьях и княгинях, но «Константин Павлович» Майи Кучерской, на мой взгляд, – одна из лучших в этом жанре. Жизнь цесаревича Константина могла сложиться иначе.

Имя ему подобрала бабка, Екатерина Великая. Она верила, что с таким именем Константин когда-нибудь въедет на белом коне в Стамбул, вернет православной вере Константинополь. Декабристы именем Константина вывели солдат на Сенатскую площадь в декабре 1825 года. Вот только сам Константин, насколько можно сделать вывод, вряд ли заслуживал, чтобы о нем была написана такая вдохновенная, сильная, яркая биография, какую написала Кучерская. С одной стороны, по ее словам, «судьба как будто уготовила Константину будущность великую. Высокое происхождение, тщеславие бабки, бездетность старшего брата и роль наследника российского престола – все предвещало ему грядущее самое героическое». С другой – «обладая прекрасными задатками, получив от судьбы в дар высокое происхождение, доброе сердце, трезвый ум, Константин Павлович проиграл всем, всё или почти всё: не состоявшись как государственный деятель, как умный полководец, как король и царь».

Биография Константина Павловича – это рассказ о человеке, который, обладая исключительными стартовыми условиями, разбазарил свою жизнь по мелочам. А ведь мог бы стать… (и тут можно подставлять любые фантазийные должности, возлагать на его голову несостоявшуюся корону императора возрожденной Византии). Иными словами, Константин Павлович – «прозеванный гений» русской истории, но «прозеванным» он стал исключительно по собственной воле. Николай Лесков, герой второй биографической книги Майи Кучерской, стал «прозеванным гением» по воле обстоятельств, из неприязни современников и равнодушия потомков.

Биография Лескова появилась очень своевременно. Вовсе не потому, что это первая книга о Лескове за всю 120-летнюю историю биографической серии «ЖЗЛ», представьте! Его современникам-писателям повезло куда больше. О Достоевском в той же серии вышло пять книг, о Салтыкове-Щедрине – четыре. Тургенев, Писемский, Чехов и многие другие современники Лескова – все удостоены персонального тома в самой популярной биографической серии. А вот Лескову столько лет не везло. «XX век забывал Лескова постепенно», пишет автор, и подробная хронология забвения (гибель рукописи книги о Лескове, которую писал его сын), превращение большого и важного для нашей культуры писателя в автора брошюрок-рассказов – это составляет отдельный и серьезный, почти детективный сюжет лесковской биографии, его посмертного существования.

Своевременность книги о Лескове, на мой взгляд, в том, что она знакомит нас не с полузабытым писателем. Вовсе нет. Майя Кучерская вводит Лескова в понятный нам современный контекст, показывает не писателя, а человека в процессе поиска идеала. Показывает, как умный, серьезный, страстный человек проходит через обольщения, искушения, разочарования. И Лесков в ее книге – живой, и сама Кучерская относится к нему не как к покрытой хрестоматийным глянцем фигуре, а как к живому собеседнику, парадоксальному мыслителю, она с ним спорит, она сожалеет, возмущается, протестует – и это делает Лескова близким и понятным мне как читателю. У нас не так много писателей, чьи духовные искания и заблуждения хочется обсуждать. Следить за творческими и жизненными эволюциями Лескова в изложении Майи Кучерской прежде всего невероятно познавательно.

И еще одно важное достоинство этой книги. В жизни любого человека важны не только события его частного существования, важен фон, контекст, эпоха. И вот этот фон в книге создан безупречно. Многое в книге «Лесков. Прозеванный гений» рассказано не для того, чтобы «дать представление» читателю о происходящих событиях. Майя Кучерская не просто показывает, как Лесков-писатель и Лесков-журналист жил в то время. Она делает то, чего авторам писательских биографий удается крайне редко: выстраивает двойную перспективу, когда события из жизни писателя отражаются, проецируются, переосмысляются им в художественных произведениях. И вот эта возможность проследить вслед за автором подобные превращения – совершенно удивительный читательский опыт, уж поверьте.

Ведь что средний читатель знает о Лескове? Да ничего практически. Что он автор «Левши», рассказа из школьной хрестоматии. Я вот со школы привык думать, что это такой гимн пролетарию, простому рабочему, который своим умением утер нос Западу. А ведь это, если вдуматься, история русского дурака. Который косой, левша, но берется переделывать заморскую диковину, стальную танцующую блоху. И переделывает ее так, что диковина перестает работать, но косорукий дурак своей работой гордится – а главное, начальство его хвалит: утер, мол, косой, нос Западу! «Левшу» ведь можно и так повернуть, и этак, и в этом не просто мастерство автора: этот сказ написан человеком, который очень хорошо и глубоко понимал какие-то очень важные качества русского национального характера.

Ведь Лесков – он ведь и есть такой Левша, не сумевший починить собственную жизнь, растративший ее на газетные баталии да изматывающую журналистскую поденщину. Скромный (потрясла его последняя воля в завещании «погребсти тело мое самым скромным и дешевым порядком»), противоречивый, но вместе с тем зоркий, умный, умеющий разглядеть то, чего другие не видят. Я уже не говорю о том, что Лесков был страстным стилистом, изобретателем, экспериментатором, одним из первых модернистов, старавшихся сохранить в своих текстах настоящую русскую речь. Николай Семенович Лесков был очень русским человеком – со всеми его отвратительными, курьезными, драматическими и героическими особенностями. И поэтому ему, как никому другому, удалось показать русскую душу, русскую ментальность, русскую жизнь с ее идиотизмом отношений между властью и народом, ее мертвечиной официозной идеологии и праведным светом в душах простых людей. Спасибо ему за это. И спасибо Майе Кучерской за то, что многие благодаря ее книге смогут оценить масштаб личности, таланта и широту души замечательного русского писателя и человека Николая Лескова.

Примечания

1

Не хочу, мама! (груз.)

2

Сынок (груз.).

3

С ума сошел? (груз.)

4

Строчка из стихотворения Агнии Барто «Повстречалась мне старушка».

Content

Журнал «Юность» № 03/2021

Тема номера: путешествия

Михаил Гиголашвили

Бархатный сезон

Пляжные заметки

Браво туристо Итальянские зарисовки

Юлия Сеина

Аня и Боба Рассказ

Татьяна Соловьева

Волшебная сила

Дарья Гаечкина

Под крылом его

Василий Авченко

Дзен дальней дороги, или Путь-и-шествие в редкие земли

Дания Жанси

Шесть лет в ДубаЕ: о духовном и съестном

Галина Антонец

Куба далека – Куба рядом!

Поэзия

Василий Нацентов

Сквозь тьму и свет: лирический пунктир (развернутый комментарий)

Ирина Гумыркина

«Чему ты меня учил, сгодилось теперь вдвойне…»

«Пустое место свято не бывает…»

«Как мне теперь тебе рассказать об этом…»

«Умереть, не встать, не сказать тебе…»

«О, удивительный возраст Иисуса Христа…»

Михаил Синельников

«Гудели на Мещанской тихой…»

«И вдоль сараев и коровников…»

В Переделкине

Марго Проханова

«Здесь на каждом втором здании есть лепнина…»

«Мой друг, отчизне посвятим…»

Как я съела Москву

Проза

Сергей Кубрин

Мальчики. Подъем!

Анастасия Вещинова

Волки

Полина Земцова

Семь миллиардов дорог

Александра Шалашова

Повторение услышанного Рассказ

Алла Гугель

Темнота

Озеро

Ольга Харитонова

Последний путь

Игорь Малышев

Победитель

Театр «Глобус», 2084 год

ЗОИЛ

Михаил Елизаров

«Черная курица, или Подземные жители». Или куры не то, чем кажутся

Владислав Толстов

Наш современник Лесков

Примечания