Елена Булганова

Не убивайте мою собаку!

Посвящается моим незрячим друзьям, отважным ребятам Луизе и Максиму

29 мая, ночь

Санька почти уронила кактус. Сдвинула его мордой на самый край подоконника, и теперь керамическое кашпо наполовину нависало над полом, скрипело и повизгивало, словно в страхе взывало о спасении. Иван уже минуту как проснулся, но пока не готов был шевельнуть даже кончиком пальца. Наблюдал за происходящим сквозь щелочки век и вяло размышлял: так ли уж кактус ему дорог, чтобы ради него встать среди ночи с постели? Потом вспомнил, как этот кактус любила мама, каждую весну ждала, когда же он выкинет из своего бока оранжевый с нежно-желтой сердцевиной цветок. Пришлось вступить в переговоры:

— Санюха, ты что творишь? За окном ночь, а ты безобразничаешь! Вот я обещал тебе утром прогулку в лесу, а теперь не пойду, потому что буду сонный и сердитый. Понимаешь ты это?

Санька очень выразительно глянула сперва на него, потом повернула голову к светлеющему прямоугольнику окна, вздохнула сокрушенно. Словно не могла поверить, что обожаемый хозяин оказался лгуном и сейчас откровенно морочит ей голову.

— Хочешь сказать, что на улице светло? Так это белые ночи, Сань, обычное в наших широтах дело. Ты их прежде не видела, а теперь привыкай. Чем в окно глядеть, научилась бы во времени разбираться. Ты на будильник посмотри: еще и четырех нет.

На круглый с кривыми ножками будильник собака метнула презрительный взгляд: его она не любила. Хозяин вечно кивал на эту круглую штуку, когда в чем-то ей отказывал. Совершенно бесполезная в хозяйстве вещь, жаль, стоит высоко на полке. А насчет белых ночей Санька в самом деле ничего не знала — они случились впервые в ее жизни. Повесила голову и жалобно заскулила от всех этих непонятных вещей.

Иван закрыл глаза, собираясь снова заснуть. Но неожиданно вспомнил другую ночь ранней осени — ночь, когда нашел Саньку. Тогда она тоже плакала, скулила из последних силенок, потому что была голодна и почти окоченела на влажном ветру. Какой-то изверг вынес месячного щенка на подъездную дорогу к городской больнице, где проносятся на полном ходу машины скорой помощи, и было просто чудо, что бедолагу до сих пор не раздавили: крохотный желтовато-белый ретривер сливался с асфальтом. Едва ли малыш выполз сюда сам: до ближайших домов далековато. Иван разбираться не стал, завернул мокрого и трясущегося щенка в свою куртку, понес домой…

— Слушай, а давай так, — продолжил он переговоры уже в положении сидя. Умница Санька тут же задвинула кактус носом на место и перекочевала к ногам хозяина, положила улыбчивую морду ему на колени. — Мы прямо сейчас выйдем на прогулку, сделаем ма-аленький кружок по лесопарку — и сразу назад. Дома перекусим и ляжем досыпать. А утром я просплю на час дольше и ты не станешь меня будить, уговор?

Сандра выглядела счастливой и на все согласной, мохнатый хвост превратился в пропеллер. А Ивана теперь и самого тянуло на улицу. В самом деле, такое чудо эти белые ночи, люди из других стран едут в Питер, гуляют, плавают по рекам, любуются на разведенные мосты. А он, коренной житель Ленобласти, спит каждую такую ночь сурком, еще и недоволен — свет, видите ли, раздражает. Разве не здорово прогуляться по лесу среди ночи, до жары, которая в этом году обрушилась на их регион в двадцатых числах мая?

Плюс еще в том, что многочисленные хвостатые приятели Саньки сейчас дрыхнут на своих подстилках, а значит, не придется бегать, следить в оба глаза, вытаскивать из дружеской кучи-малы. И при этом психовать, что опаздывает на работу. Минус: утром питомица тоже сообразит, что шанс пообщаться с друзьями упущен…

Ну и ладно, он все равно уже встал. В два счета собрался, накинул поверх футболки ветровку — в приоткрытое окно сочился свежий ночной ветер. Надел на Сандру любезно принесенный ею ошейник, сунул в карман поводок. И следом за счастливой питомицей покинул свою квартиру.

Заповедный лесопарк начинался сразу за объездной дорогой. Лес Санька обожала, но, хоть и был он в десяти минутах ходьбы, Иван по утрам удаляться от дома не любил. Уж лучше отслеживать свою питомицу с совочком и пакетиком наготове, чем рыскать по лесу, если ей взбредет в голову поиграть в прятки. Сандра была послушной собакой, но еще слишком юной, не знающей страха, воспринимавшей весь мир как доброе и веселое приключение. Вот и сейчас не застыла перед проезжей частью, как он учил, а промахнула ее на одном дыхании, скрылась за деревьями. Конечно, машин и в помине не было, но сердце хозяина на миг ухнуло вниз. Сколько же всего нужно держать в голове, если завел на эту голову домашнего питомца! Он отметил для себя, что на обратном пути заранее возьмет Сандру на поводок, еще раз отработает правильный переход.

В лесу было отлично, в меру свежо, ветер рассеял комаров. И пахло грибами, хотя для них, пожалуй, рановато. А еще сырой землей, остывающими сосновыми стволами, хвоей и слегка гнильцой. Иван шагал по хорошо утоптанным дорожкам, контролировал взглядом мелькавший между елками светлый силуэт, вспоминал прошлое. Сколько с этим лесом связано! Лучше всего запомнились походы с родителями по грибы, когда его, дошкольника, будили на рассвете, а до леса доставляли хнычущим на отцовских руках. Но потом он втягивался, искал, ползал по траве, до невозможности гордился каждым найденным грибом. Предпочитал мухоморы, они ведь такие красивые! И знал, что в рюкзаке на отцовских плечах лежит все для пикника, что скоро они разобьют стоянку у озера, будут есть самые вкусные на свете бутерброды, кругляшки омлета, пить ароматный настоявшийся чай из термоса… Привычно заныло в груди от тоски, что невозможно нырнуть в прошлое хоть на десять минут.

Где-то далеко в стороне весело залаяла Санька. И вдруг сразу после этого тявкнула пару раз испуганно и жалобно. Иван тут же громко позвал ее, разволновался и перевел дух, лишь когда собака вынырнула из-за огромной сосны со спиралью дятловой кормежки на стволе. Подбежала, прижалась к ноге, глянула на хозяина обиженным взглядом. Заскулила, словно рассказывала о чем-то ужасном, что с ней только что произошло.

— Что, Сань, опять на ежика охотилась? — Иван сел на корточки, осмотрел первым делом морду. Ну так и есть, микроскопическая капелька крови на самом кончике носа — еж явно не оценил ее игривого настроя. Нос Иван обтер, подул на него, потом на всякий случай взял пострадавшую на поводок. Ждал протестов, но Санька отнеслась к ограничению свободы на удивление спокойно, потрусила рядом с ним по дорожке.

Они вышли к Пятачку — так называлась большая поляна, от которой расходились в разные стороны пять троп разной ширины и степени утоптанности. Самая широкая вела в город, там через дорогу, стиснутый многоэтажками, находился крохотный магазин с красной крышей и деревянным резным крылечком. Иван про себя называл его пряничный домик. Магазинчик работал круглосуточно, под утро прямо в нем выпекали мясные пирожки и круассаны из слоеного теста, аромат еще долго витал по всему району. Эти пирожки, купленные в достаточном количестве, могли бы здорово выручать его по утрам, но была причина, почему Иван в последнее время обходил магазин стороной. Не собирался туда и сейчас, но восхитительный запах уловила Сандра, затявкала, заскулила. Будто ни о чем так не мечтала в жизни, как о теплом пирожке. И хозяин снова не сумел ей отказать.

Пока шагали по аллее, он прикинул, что, пожалуй, не станет привязывать Саньку у магазина, это чревато. В последний раз она едва не разрушила деревянное перильце, а уж шум подняла на весь район. Сейчас ночь, ее звонкий лай наверняка перебудит многоквартирники. У пересечения с трассой он свернул в лес на знакомую еще с детства круглую полянку. Прежде посреди нее торчал пень, в грибной сезон густо покрытый опятами. Мама забирала его из детского сада, по пути они сворачивали в лес и в четыре руки набирали грибов для жарехи. Грибники сюда не заглядывали, слишком близко к городу, хоть полянку и отделяла от дороги густая стена старых елей и можжевеловых кустов.

Санька заартачилась, поняв замысел хозяина, посмотрела жалобно, моля взглядом не оставлять ее одну. Иван только отмахнулся:

— Ой, да ладно тебе, сама же будешь рада! Это только на пять минут, обещаю. Зато потом, Сань, шанежки с мясом! Слоенки с курочкой! Беляши, м-м-м!

Собака клацнула зубами и шумно вздохнула, давая понять, что сдается. Иван старательно привязал к голому стволу ели поводок, закрепил фиксатором. Собака с видимым удовольствием завалилась боком на изумрудную траву, почти растворилась на ней в жемчужном свете ночи. Иван побежал к пряничному домику — с тяжелым сердцем, но не из-за Сандры.

Он вошел, звякнул над дверями колокольчик, и немедленно из-за боковой завешенной шторкой двери показалась продавщица Иришка, как ее все тут называли. Круглоглазая и курносая, девушка не была красива, но в миловидности ей было не отказать. А сейчас, перетянутая фартуком, с горящим от жара лицом и блестящими глазами, показалась почти красавицей. Хотя Иван до последнего надеялся, что сегодня ночью окажется не ее смена.

— Ой, Ванечка, привет! — ахнула Иришка, приятный румянец враз превратился в багровые пятна наподобие ожога, и не только на щеках, но и на лбу, на подбородке.

— Ты, Иришка, значит, и выпечкой сама занимаешься? — спросил Иван рассеянно.

— Только я и занимаюсь, — просияла девушка. — Ну, в смысле, у меня лучше всех она выходит. Как хорошо, что ты зашел, как раз первая партия готова.

* * *

Пугливая хрупкая девушка нравилась Ивану, поначалу он даже искал повод лишний раз заглянуть в магазин. Хорошие тогда у них с Санькой были времена — жили на одной вкуснейшей выпечке. Однажды на подходе к магазину он увидел Иришку, она шла ему навстречу без привычного зеленого фартука поверх футболки, в куртке и надвинутой по самые брови серой шапочке. И как-то так получилось, что они сперва побродили по лесопарку, а потом посидели в кафе на главной пешеходной улице города. Иван не на шутку волновался и уже подумывал: а что ответит Иришка, если пригласить ее к себе? А Сандра как отреагирует, он ведь прежде гостей не водил. Нет, лучше спросить телефон и договориться о новой встрече.

Иришка только что заливисто хохотала (он рассказывал о посетителях своего магазина и даже сам не подозревал, что его истории так забавны), но вдруг как-то потухла, съежилась, глаза наполнились слезами. Иван перепугался, взял ее за руку, спросил:

— Да что с тобой?

Девушка помотала головой, выдавила улыбку, шмыгнула носом. Потом сказала:

— Все хорошо.

— Но я же вижу, не слепой.

— Это трудно объяснить. Просто мне сейчас очень хорошо тут, с тобой, — сбивчиво стала объяснять Иришка. — И я сразу начинаю думать, что за эти минуты у меня обязательно что-то отнимется…

— Чего отнимется? — вконец растерялся Иван.

— Ну, ты знаешь, в Библии сказано, что имеющему приложится, а у неимущего отнимется. Так вот, я неимущая, Вань. У меня ничего и никого нет. За любую радость или успех мне приходится чем-то платить. Если бы ты знал мою жизнь…

— Ну, расскажи, — предложил он без всякого энтузиазма в голосе.

Она поняла это, вскочила, убежала в туалет. Иван тоже едва справился с желанием немедленно сделать ноги, начал в спешке высматривать официанта, чтобы расплатиться. Но не успел, вернулась Иришка, как будто совсем спокойная. И снова он что-то рассказывал, и снова она громко хохотала. Потом он проводил ее до пряничного домика — позвонила Иришкина сменщица, попросила ее зачем-то вернуться. Но телефон не спросил и о новом свидании не договорился, а магазинчик с тех пор обходил по большой дуге. Ему хватало собственных горестей.

* * *

— А что, ты одна тут целую ночь? — спросил Иван, не найдя другой темы для светской беседы. — Без охраны? Опасно же.

Девушка энергично помотала головой, обтянутой по брови светлой косынкой:

— Обычно брат дежурит, присматривает за порядком и помогает мне. Но сегодня у него дела. Он, знаешь, ищет своего пропавшего друга, сейчас его даже вызвали в морг, на опознание…

Иришка широко распахнула глаза и трагически понизила голос на последней фразе.

«Говорила, что совсем одна, а теперь вот брат образовался», — хмыкнул про себя Иван и отошел к витрине с образцами выпечки. Не обсуждать же морг и прочие страсти в такое дивное утро.

— Но у меня тревожная кнопка есть на всякий случай, — несколько скисшим голосом продолжала отвечать на его вопрос Иришка. — Ночью, как кто зайдет, я заранее на нее палец кладу и уж потом смотрю, что за клиент, адекватный ли.

— И что, часто приходилось нажимать?

«Идиот, зачем эти вопросы, меня Санька ждет!»

— Да что ты, ни разу пока. У нас город маленький, головорезы все в Питер подались. Хотя вот сегодня до тебя компания вломилась, четверо здоровенных бугаев. Вроде не опасные, но я просто не знала, как от них избавиться. Сами забыли, за чем пришли, начались всякие… ну, ты понимаешь. Звали в лес на шашлыки, никак было не отвязаться, уже и руки начали распускать. Пришлось пригрозить, что охрану вызову. Поржали и ушли.

— В лесу костры жечь запрещено, — отозвался рассеянно Иван, ему не терпелось завершить разговор.

Лицо девушки враз побелело, подурнело от разочарования. Как будто она ждала возмущения, тревоги, даже гнева — любого свидетельства, что он к ней неравнодушен. Иван это понял, попытался исправить положение, вот только сделал это еще более топорным способом.

— Хорошо бы тебе, Ириш, поскорее устроить свою жизнь и уйти из магазина. Хотя бы с ночных смен. Муж точно не разрешит торчать тут ночь напролет.

Горькая усмешка исказила лицо девушки, выпятила те еле заметные зародыши морщин, что делают лицо брюзгливо-жалобным.

— Такие, как я, замуж выходят разве что по большому везению. А чаще нет.

— В смысле — как ты?

— Скромная я, зажатая. Такие сейчас никому не нужны.

— Перестань, миллионы парней мечтают о скромных порядочных девушках вроде тебя, Иришка, — скороговоркой оттарабанил Иван. — Но ты меня прости, очень спешу. Накидай мне по пять штук всего, что так обалденно пахнет.

— Тебя твоя собачка ждет? — пустым, без всякого выражения голосом спросила девушка. — Что-то не слышно ее.

— В лесу ее привязал, пожалел ваше замечательное крыльцо. Ждет угощение.

— Да, уже иду, — поняла намек Иришка, скрылась за шуршащей шторкой.

В этот момент Иван услышал, как за дорогой в лесу надсадно взлаяла Сандра. А может, какая-то другая собака, от своей он такого отчаянного лая никогда прежде не слышал. И звук шел с более отдаленного, чем поляна, места. Но в любом случае ему следовало бежать, чужая псина могла оказаться опасной.

— Ириш! — крикнул в сторону шторки, но продавщица не появилась. В подсобке что-то гудело, возможно, не услышала. А может, снова плакала. Ждать Иван уже не мог, он почти выбежал из магазина.

* * *

На улице лая он больше не слышал, и это было лучшее доказательство, что лаяла не его собака — она бы так быстро не заткнулась. Наверное, какого-то злобного пса специально выгуливали на рассвете, он учуял Саньку, послал ей словесный вызов, но был утащен своим хозяином прочь от греха подальше. Тогда как умная и мирная Сандра просто затаилась и на провокацию отвечать не стала. Но сейчас наверняка напугана и взволнована, так что в магазин Иван возвращаться не стал. Позднее заглянет на мгновение, заберет выпечку и извинится перед Иришкой. Он срезал часть пути, перескочив овраг, по высокой росистой траве зашагал к нужному месту.

Что-то было не так: Санька не приветствовала его радостным визгом и укоризненным потявкиванием, как делала это обычно, с работы ли он возвращался, из магазина ли выходил или из собственной ванной. Из-за гряды кустов он уже видел ее светлую спину среди травы, но почему она лежит так неподвижно?

— Санька! — закричал Иван, до чертиков перепуганный, в несколько крупных прыжков преодолел последнюю пару метров. И замер, пораженный до такой степени, что отступил даже страх за питомицу. Увиденное им было настолько нереально, что мозг отказывался это воспринимать, нашептывал утешительные мысли: «Это тебе снится. Никакой ночной прогулки не было, ты спишь и видишь сон. Забавный, совсем не страшный сон. Скоро проснешься и вспомнишь его с улыбкой».

Но он не проснулся. Он как будто потерял сознание, при этом не упал и зрение не отключилось. Постепенно, фрагментами, стало приходить осознание того, что именно находилось у его ног.

Саньки на поляне не было, хотя поводок был надежно закреплен на прежнем месте. На траве лицом вниз лежала обнаженная женщина, ее светлые волосы прядками разметались вокруг головы, как ребенок неловкими штрихами рисует солнышко. Ноги вытянуты, торчат вверх круглые розоватые пятки, руки плотно прижаты к телу. Спина, кажется, изрезана бритвой, но крови нет, только царапины, много. На тонкой шее туго затянут ошейник. Иван содрогнулся от ужаса и отвращения. Мертвая?

Опустился на колени, собрался с духом и коснулся руки, отыскивая пульс. Нет, женщина была жива, пульс как у спящего человека, замедленный. Чуть повернул голову набок, чтобы дать ей больше воздуха. Заценил профиль несчастной — совсем молоденькая, чуть вздернутый нос, приоткрытые пухлые губы. Иван боялся даже думать, что с ней произошло. Для него было облегчением обнаружить, что белье на девушке все же было, трусы и лифчик телесного цвета.

Иван уже держал на изготовку телефон, собирался вызвать скорую, полицию. Но решил все же сперва исследовать многочисленные царапины у нее на спине. Наклонился, провел ладонью между лопаток, ощутил ровную гладкую кожу. Пришлось почти вплотную склониться над телом (со стороны — мелькнуло в голове — он точь-в-точь вампир за трапезой). Это были не царапины, просто кто-то написал на спине девушки красной ручкой целое послание. Иван его сфотографировал и уже со смартфона прочитал. Затылок стянуло судорогой страха.

«УБЕЙ МЕНЯ И СПРЯЧЬ МОЕ ТЕЛО ТАК, ЧТОБЫ НИКТО НИКОГДА НЕ НАШЕЛ. ИНАЧЕ ПОЛУЧИШЬ СВОЮ ПСИНУ НАЗАД ЧАСТЯМИ».

В этот момент девушка застонала и попыталась перевернуться на спину, но руки ее беспомощно разъехались по траве. Он ощутил запах духов, слишком сильный, слишком сладкий.

«Делай же что-то!» — сам на себя рявкнул Иван. Задергался, не с первого раза набрал на смартфоне 112. И… скинул. Он хотел немедленно, прямо сейчас знать, что случилось с Санькой. Если это поганая шутка чертовых наркоманов, то они наверняка потихоньку наблюдают за ним. Его Сандре перетянули пасть, иначе бы она шумела на весь лес. А если вкололи свою дрянь? Он с ума сходил от страха за питомицу, вглядывался до рези в глазах в лесную чащу, пытаясь уловить там хоть какое-то движение. В полиции ему наверняка скажут ничего не трогать, ждать приезда их и скорой. Наркоманы разбегутся, утащат с собой Саньку, возможно, убьют ее просто потехи ради. Он не мог этого допустить.

Первым делом Иван отстегнул поводок, потом попытался снять с тонкой прохладной шеи ошейник. Но тот был сильно затянут, пропитался росой, дергать его он побоялся — не придушить бы. Осторожно и быстро перевернул девушку на спину, она снова была без сознания или просто спала. Иван убедился, что ран на теле нет, проверил заодно руки, следов от уколов не обнаружил. И все же девица явно что-то перебрала, возможно, мерзкие духи перебивали запах алкоголя.

Несколько секунд он вглядывался в это бледное удлиненное лицо, изучал плотно сомкнутые глаза, графитовые брови вразлет. Удивительные ямочки не на щеках, а чуть ниже линии рта. Заметил, что дыхание стало частым, беспорядочным, возможно, девушка пришла в себя. Однако глаз не открывала. Возможно, она боялась и прибегала к древнейшей тактике на земле: прикидывалась мертвой. И при этом даже не пыталась увидеть, что ей, собственно, угрожает, — что ж, для этого требовалось определенное мужество.

— Я ничего тебе не сделаю, можешь не прикидываться, — объявил Иван. — Лучше сразу скажи, где твои дружки и моя собака.

А сам уже шарил руками на траве, бесцеремонно задевал обнаженные части тела — он искал следы крови. Санькину кровь, потому что добровольно она не пошла бы за похитителями. Вырывалась бы, лаяла на весь лес. От очередного толчка девушка перекатилась на бок, поджала колени к груди, руки ее лихорадочно зашарили по собственному телу. Иван освободившееся теплое место чуть ли не по камешкам перебрал.

Крови не было, как не было и следов борьбы, шерсти, глубоких следов от упирающихся собачьих лап. Сандра как будто испарилась, освободив место этой девице.

«Санька, Санька моя милая, что же с тобой сделали?»

Короткий всхлип за спиной, потом кашель, сильно похожий на рвотные спазмы. Девушка корчилась на траве, тихонько стонала — и он спохватился. Нужно было что-то решать, в идеале вызвать хотя бы скорую, сдать им эту наркоманку. Ее, скорее всего, и бросили здесь для того, чтобы кто-то о ней позаботился. Санька, может быть, уже дома, мечется и пытается проникнуть в парадное. А если нет? Девчонку увезут, и он потеряет последнюю ниточку. Никогда не узнает, кто похитил Сандру и что с ней произошло.

Девушка затихла, Иван склонился и заглянул ей в лицо. Пересохшие губы, запавшие глазницы — все указывало на сильное обезвоживание. Тогда он решился, подхватил девушку на руки и зашагал по лесной тропе в сторону своего дома.

Путь срезал, где только мог. По еле заметной тропе пересекал один из лесных массивов и даже не увидел горящий между двумя поваленными соснами костерок. Зато услышал окрик:

— Эй, мужик, а чё случилось-то?

Порыв ветра принес запах жареного мяса. На ходу повернул голову, обнаружил метрах в десяти от себя четырех парней. Трое уже стояли на ногах и таращились на него, один только оставался сидеть на стволе с шампуром в руках. Иван остановился, внимательно изучил крошечную полянку взглядом — он искал Сандру.

— Эй, ты куда ее тащишь? Чё с ней такое-то?

— Ваша, что ли? — спросил Иван, слегка повертел девушку в руках, словно демонстрировал товар лицом. — Могу отдать. Только собаку мою верните.

— Ты рехнулся, парень? Какая на хрен собака? Девчонку можем взять.

Тут Иван почувствовал, как девушка сильно вздрогнула, как напряглось ее тело. Иван устыдился, зашагал дальше. Но услышал топот за спиной и остановился, потому что все равно догнали бы. Его окружили, вся четверка, взгляды настороженные, испуганные. Коснуться девушки никто не посмел.

— Ты чё с ней сделал-то? — спросил один и выразительно наставил шампур в лицо Ивану.

— Нашел в лесу, — ответил он правду.

— А почему в ошейнике?

— Не знаю, — частично соврал Иван.

— Чё, маньяк побаловался и бросил?

— Не знаю. Вы никого тут не видели? Может, людей с собакой?

— Не было никого, — выступил вперед самый рослый, посмотрел с прищуром. — А я не понял, почему ты ментов не вызвал?

— Вызвал. — Тут снова пришлось соврать. — Ждут на выходе из леса, я же не знал, как им местность описать. Все, я пошел.

— Мы с тобой. Присмотрим. Может, ты маньяк и есть.

— Может. Ну, если охота, идите со мной. Будете первыми подозреваемыми.

Нет, оказаться подозреваемыми охоты ни у кого не оказалось.

— Сворачиваем костер! — засуетился рослый, повернулся спиной к Ивану.

А тот зашагал дальше. В первые минуты девушка казалась ему невесомой, а теперь локти и плечи разрывала боль.

* * *

Лес остался позади, он пересек дорогу и теперь озирался настороженно: было страшно нарваться на кого-то из ранних прохожих или на знакомых собачников. Как он такое объяснит? Девушка могла в любой момент поднять крик, непонятно даже, чего ждала.

— Молчи, я тебе ничего не сделаю, — твердил Иван. — Я тебе помогу, а ты мне в обмен на это кое-что расскажешь. И пойдешь себе на все четыре, ясно?

Девушка помалкивала, глаз не открывала, словно у нее веки зашиты. Ей было совсем худо, в уголках губ залегла синева. Иван шел и надеялся, что сейчас Санька бросится к нему от дома, начнет наскакивать радостно, игриво, и плевать ей, что руки хозяина заняты. Он так в это поверил, что девицу из последних сил поднял повыше, едва не уперся подбородком ей в висок.

Но Сандры не было у парадного, не было у квартиры. Разочарование оказалось таким сильным, что захотелось швырнуть девицу на плиточный пол площадки, переступить через нее и запереть дверь. Пусть соседи вызывают этой наркоманке скорую или не вызывают, ему плевать.

Но, конечно, не бросил. Девушку Иван сразу отнес в спальню родителей, давно пустующую, уложил поверх покрывала на широкую тахту, поморщился. Никогда бы не поверил, что стройное женское тело будет внушать ему такое отвращение и ужас. От покрывала пахло пылью, лекарствами, а теперь еще завоняло этими тошнотными духами — он поспешил открыть окно. Увидел во дворе нескольких знакомых собачников, они болтали на скамейке, пока их питомцы нарезали круги вокруг детской площадки. Заболело сердце. Повернулся и увидел, что всего за несколько секунд девушка успела вытянуть из-под себя плед и по шею закутаться в него. Теперь ее дрожащие пальцы методично ощупывали ошейник, потом занялись его застежкой. Глаза девушки оставались закрыты.

— Что ты приняла? — рявкнул Иван. — Наркотики, спиртное? Чем тебе можно помочь, чтобы все это поскорее прекратилось? У меня терпение не железное.

Молчание.

— Я не причиню тебе вреда, — напомнил чуточку мягче. — Уж не знаю, чего ты там боишься, но я этого не сделаю.

— Я это услышала, — прервал его голос, слабый, но звучный, приятный.

Иван насторожился: пьянчужка так говорить не могла, уж слишком поставленный голос, интеллигентный. Неужели нормальная девчонка попала в беду, а он, получается, унес жертву с места преступления? Ладно, контакт есть, и она вроде не бьется в истерике. Хоть и ведет себя странно. Ошейник сняла, уронила на пол, вытянула вперед руки и развела их в разные стороны. При этом не забывала подбородком придерживать плед. Глаза она наконец-то открыла, но взгляд был странный, он ни на чем не фиксировался. Иван подошел ближе, наклонился и заглянул ей в лицо. Увидел чуть скошенные к переносице зрачки в обрамлении очень светлой, жемчужно-голубой радужки. Не удержался и провел ладонью туда и сюда перед носом девушки.

— Ой, вот не надо этого! — поморщилась она.

— Прости, ты все-таки видишь, а я уж решил…

— Чувствую движение воздуха.

— Так, я вызываю скорую! — Иван распрямился, полез в карман за телефоном.

Но девушка взметнула вверх руку:

— Не нужно! Все в порядке.

— Но у тебя с глазами что-то!

— Мне скорая ничем не поможет, я незрячая от рождения. Но ты можешь принести мне воды.

— Черт, забыл!

Он помчался на кухню, вытащил из холодильника бутылку минералки, налил в самую большую чашку. Но все равно бутылку прихватил с собой.

Незнакомка пила долго, постанывала тихонько, опускала чашку на колени и потом вновь припадала к ней. Иван все подливал из бутылки, переживал, что вода скоро закончится, а запаса нет. Наконец девушка устало откинула голову на спинку тахты, спросила:

— А что тебе помешало вызвать скорую прямо из леса? Не было телефона под рукой?

— Прости, — от души повинился Иван. — Я подумал, что развлекается шайка наркоманов, а ты — одна из них. Так тебе нужна помощь?

Девушка покачала головой:

— Нет. Меня несколько суток накачивали какой-то дрянью, но это точно не наркотики. Скорее смесь сильного психотропного и огромных порций снотворного. Но это само выйдет. Сейчас еще ночь?

— Раннее утро. Около пяти.

— Где я нахожусь?

— В моей квартире, — отчитался Иван. — Адрес назвать?

— Хорошо бы.

Он сказал адрес. Девушка кивнула каким-то своим соображениям.

— По крайней мере, я не так далеко от своего дома и в городе, в котором живу. Могла ведь где угодно очнуться. Так что там насчет шайки наркоманов, я не поняла?

— Кто-то утащил мою собаку, пока я на пару минут отбежал в магазин, — сквозь зубы отчеканил Иван. — И оставил тебя на ее месте. Есть соображения, кто это мог быть?

— Ни малейших.

— Ладно.

Ему не хотелось знать, что случилось с девушкой, зачем ее опаивали снотворным. Хотелось поскорее избавиться от нее и заняться поисками Сандры. Он снова пойдет в лесопарк, обойдет его вдоль и поперек, пообщается с ранними собачниками. Хотя и понимает, что это неправильно. Он обязан позвонить в полицию, вызвать их, досконально описать случившееся. Потому что издеваться над инвалидами — это уж распоследнее дело, а с девушкой явно проделали что-то очень плохое. Это отнимет ценные часы, но ничего тут не поделаешь…

— Можешь кое-что сделать для меня? — отвлекла его от почти созревшего решения девушка.

— Туалет? — встрепенулся Иван.

— Нет. Но мне необходимо поесть что-то жидкое и теплое. Просто хочется разогнать эту муть в голове. А потом мне нужно будет добраться до дому, тебе придется во что-то меня экипировать и посадить в такси. Но после все, ты сможешь заняться поисками собаки.

— В полицию нужно звонить, вот что, — нахмурился Иван. — Кашу я тебе сварю, успею до их появления.

— Не нужно, — помотала головой девушка. — Я и сама прекрасно смогу позвонить, мой телефон остался в квартире. И я очень волнуюсь — родители могли обнаружить, что я не на связи.

— Родители? — почему-то изумился Иван.

— Да, а что?

— Просто удивился, а чего ты с ними-то не живешь? Я имею в виду, в твоем положении. Если они где-то неподалеку, то давай я им звякну, пусть мчат сюда.

— Мои родители в Питере, я не собираюсь на рассвете их беспокоить, — холодно отчеканила девушка. — А мое положение тут вообще ни при чем.

— Нет, ну ты же…

Тут Иван успел вовремя захлопнуть рот.

— Инвалид? — уточнила девушка, усмехнулась. — Скажи это слово моей маме, и она тебе в два счета объяснит, что инвалид — это ты.

Иван ладонью потер потный лоб. Эта девушка окончательно его запутала. Спросил устало:

— Имя твое можно узнать? Я, кстати, Иван.

— Можно. Серафима. Сокращенно Сима.

Она все еще чеканила слова, и Иван предпочел удалиться на кухню. Сжал до хруста кулаки, когда увидел на полу миски Сандры, одна с водой, другая пустая, тщательно вымытая. Придется ли ему еще когда-то насыпать в нее корм? И в темпе занялся приготовлением манной каши — уж что-что, а это он умел, мама в последние месяцы жизни только каши есть и могла.

— Спасибо, вкуснотища, — оценила Сима, слегка отвела в сторону руку с опустевшей тарелкой. Иван подхватил, поставил на низкий столик. Раньше, когда мама болела, на этом столике было разложено все, что могло ей пригодиться в течение дня, сейчас он пустовал. — Расскажи мне, как ты меня нашел.

Она слегка порозовела после еды, села ровнее, снова подтянула повыше плед. Он сообразил, порылся в шкафу, отыскал материнский халат. Понюхал, не пахнет ли затхлостью, но вместо этого опять ощутил навязчивый сладкий аромат. Хотел спросить о нем Симу, но почему-то не решился.

— Я отнесу посуду, а ты надень пока. — Он вложил халат ей в руку.

Через пару минут вернулся, нарочито шаркая и покашливая. Но Серафима давно уже сидела на кровати в халате, плед оставила только на ногах ниже колен.

— Вообще-то я надеялся, это ты мне расскажешь, как оказалась в лесу в ошейнике моей собаки.

Как ни был короток и тих смешок девушки, все равно полоснул по нервам.

— Как ты наверняка заметил, я была без сознания. Для меня воспоминания заканчиваются примерно на середине вчерашнего дня.

— Хорошо, тогда я начну. Вышел на прогулку с собакой, ей сильно хотелось на улицу. Идиот, зачем-то поперся ночью в лесопарк! Потом решил выскочить в город, закупиться в круглосуточном магазине, Сандру привязал в лесу. Потом услышал, что она загавкала так, будто испугалась или разозлилась, побежал к ней. Но там лежала ты, с Санькиным ошейником на шее. Прости, кстати, что не сразу снял, побоялся случайно задушить. Я принял тебя за наркоманку в отключке. А еще на твоей спине какие-то уроды оставили послание красными чернилами. Я сперва решил, что ножом вырезали. Вот, сфоткал! — И сунул ей смартфон со включенным экраном под нос.

— Прочти, пожалуйста, — тихо попросила Сима.

— Черт, прости! «Убей меня и спрячь мое тело так, чтобы никто и никогда не нашел. Иначе получишь свою псину назад частями».

— Так и написано? — переспросила Серафима слишком веселым, как почудилось Ивану, голосом. — Будто я сама об этом прошу?

— Ага, именно. Я порыскал там немного, искал кровь на траве. Понимаешь, Санька ведь довольно крупная, ретривер. Плюс раскормленная, не получается у меня кормить ее строго по норме. Сильная, изворотливая. Она не дала бы далеко себя увести. Может, вначале бы решила, что с ней играют, но потом подняла бы шум. Возможно, ее пырнули ножом или оглушили. Я бы поискал ее там, наверняка же бросили рядом…

— Но пришлось нести меня домой, — подхватила Сима. — А полицию и скорую ты не вызвал, потому что подумал: а вдруг собака еще жива, но те люди наблюдают за тобой, верно?

— Да, — не стал изворачиваться Иван. — Именно так я и подумал.

Сима долго молчала с закрытыми глазами, он даже подумал: не отключилась ли снова? или задремала? Но тут девушка в ответ на какие-то свои мысли медленно качнула головой.

— Что-то сообразила? — встрепенулся Иван. — Знаешь, кто те люди, которые Саньку…

— Не знаю, — убила его надежду Серафима. — Но у них есть машина. Думаю, твою Сандру увезли куда-то, хотя не понимаю зачем.

— Расскажи мне все! — взмолился Иван.

— Всего я сама не знаю. Хотя очень бы хотела знать.

— Ладно. Я понял. Просто расскажи с самого начала, что можешь, ладно?

И Серафима рассказала. Он слушал и не знал, верить ли до конца этой странной девушке, но, наверное, все-таки верить, потому что зачем ей придумывать такое…

* * *

— Я зарабатываю репетиторством, преподаю иностранные языки. Прошлым летом я окончила университет, планов много — но нужно было время, чтобы все обдумать. И прежде всего научиться жить самой, все-таки в годы учебы полную самостоятельность я себе позволить не могла. Я выбрала этот чудесный городок — в школе нас сюда возили на экскурсию. Сняла квартиру, отец помог с переездом. Дала на сайте объявление и начала постепенно обрастать учениками.

В начале года мне позвонила женщина насчет занятий английским с ее сыном, который сильно отстал от школьной программы. Я тоже ввела ее в курс дела, сообщила, что я незрячая, занимаюсь по скайпу, либо ученики приходят ко мне домой. Могу и я к ним, но это потребует некоторых усилий: мне нужно показать местность, плюс в стоимость занятий будет закладываться проезд на такси. Женщина тогда ничего определенного мне не сказала, просто просила иметь их в виду. Вот сейчас они разберутся с другими предметами, а уж ближе к лету… Я была уверена, что она больше никогда не выйдет на связь.

Но женщина позвонила три дня назад. Мы договорились, что на следующий день в районе обеда она заедет за мной на машине, отвезет к себе домой. Я дам пробное занятие, и, если контакт с учеником будет установлен, мы обговорим все вопросы. Мы встретились во дворе моего дома, женщина помогла мне сесть в машину. Ехали мы долго, мне это показалось странным — городок-то небольшой. Но тогда я не придала этому особого значения…

— Слушай, но это же чертовски опасно! — не смог дольше сдерживать себя Иван, он просто кипел от негодования. — В твоей ситуации ехать неизвестно куда неизвестно с кем! Бред какой-то!

— Ну, подобному риску подвергается любая женщина-репетитор, приходя в первый раз в дом потенциального ученика. Независимо от того, зрячая она или нет!

— Но с тобой-то вообще можно сделать что угодно, ты даже показания дать не сможешь!

— Так, будешь слушать дальше или лучше покричишь? — с доброжелательным интересом спросила Сима.

— Буду!

— Так вот, приехали наконец-то, поднялись в квартиру. Помню, меня сразу неприятно удивил запах. В машине я задыхалась от духов своей нанимательницы, дорогих, но, на мой нюх, слишком пряных, сладких. А вот в квартире пахло не то чтобы скверно, но статусу бизнесвумен, как она себя рекомендовала, как-то не соответствовало. Так пахнет в домах, где слишком часто варят мясо, а еще старой мебелью, застиранной одеждой. Впрочем, игра прекратилась почти сразу. Женщина схватила меня за руку, почти проволокла через прихожую и большую комнату в смежное помещение. Там толкнула на старую скрипучую кровать. Сказала, что если начну орать, то придет ее муж и займется мной вплотную. И что двигаться безнаказанно можно только между кроватью и столом напротив, а также до стены слева. В прочих местах из розеток торчат оголенные провода, на полу разлита вода, до двери я едва ли доберусь живой.

Я спросила, что ей от меня нужно, но женщина не ответила, вышла из комнаты. Потом я услышала голоса, неразборчивые — она на кухне разговаривала с мужчиной. Я пыталась исследовать свою темницу, но очень осторожно. Убедилась, что сразу за кроватью в самом деле начинается полоса препятствий, между ножками кровати и стола была натянута проволока. Я споткнулась об нее, упала рукой в железный таз с водой. Током меня не ударило, но прибежал какой-то мужчина, зарычал на меня. Я рассудила, что в моей ситуации лучше сидеть смирно и ждать, когда похитители озвучат свои требования. И думать, конечно. Что это, похищение ради выкупа? Умно, я ведь не смогу описать злодеев. В прихожей у меня отобрали сумку с документами, ключами от квартиры. Я сидела на кровати и ждала, но до вечера так ничего и не прояснилось. Снова пришла женщина, отвела меня в туалет, принесла еду. Думаю, в питье было что-то намешано, потому что я отключилась сразу и на всю ночь. Утром проснулась с пересохшим горлом, одурманенная. Нащупала на столе кувшин с водой. Понимаю, не должна была пить, но просто не могла удержаться. Не отключилась, но все словно плавало в тумане, голову приходилось поддерживать руками, такой она казалась тяжелой. Временами я забывала, в каком положении нахожусь, но все же заставляла себя прислушиваться к голосам с кухни. Знаешь, там в самом деле был ребенок…

— Ничего себе! — охнул Иван.

— Но только совсем маленький, думаю, около полугода ему. Сперва я думала, что мне мерещится плач, но потом женщина запела колыбельную. Иногда я ощущала запах детской смеси, которую подогревали, хотя все глушили эти жуткие духи. Запах не ослабевал, даже наоборот. Думаю, эти люди подготовились, прочли, что у незрячих обострены другие органы чувств, слух и обоняние. И всерьез опасались, что я потом опознаю их по запаху. Что ж, это давало оптимистический прогноз и надежду, что меня не убьют.

— Бред какой-то, — выдохнул Иван. — А что им нужно-то было? Есть догадки?

— Теперь нет. Честно говоря, я в самом деле подумывала о выкупе. Родители у меня не богачи, конечно, но все же люди обеспеченные…

— Ого! Вот это новость! Слепая дочь обеспеченных родителей вынуждена давать уроки?

Сима досадливо поморщилась, мотнула головой:

— Давай сейчас не будем отвлекаться на моих родителей. Это была одна из версий. Думала я также о том, что кто-то хочет отомстить, родителям или мне. Но мне вроде не за что, хотя как знать: вдруг случайно оттоптала чью-то ногу или задела тростью ценную машину. Я старалась не шевелиться, потому что иначе начинало мутить, и перебирала в уме все варианты. Одна версия показалась мне интересной…

Иван напрягся, даже привстал.

— Что за версия?

— Да нет, она не работает уже. Если хочешь, потом расскажу. Но на следующее утро стало ясно, что дело не в мести и не в выкупе.

— Так-так?

— В комнату заявился мужчина, он говорил ужасно неприятным фальцетом. И рассказал, что мы с ним будем сегодня делать. Сначала поедем на машине, потом он высадит меня на городской пешеходке. А дальше я должна ходить взад и вперед, от проспекта к собору и обратно. Он будет поблизости и убьет меня, если попробую позвать на помощь, — в доказательство он коснулся моей руки чем-то очень острым. Рано или поздно кто-то подойдет ко мне и дважды сожмет пальцами мое правое плечо. Но и в этом случае открывать рот категорически нельзя. Тот, кто подойдет, тоже будет помалкивать, а если нет — ни в коем случае ему не отвечать. Он передаст мне пакет, потом уже с этим пакетом я должна снова гулять по прежнему маршруту, пока меня не подхватит кто-то из похитителей.

— Шпионские страсти какие-то! — поморщился Иван. Ему становилось все труднее верить этой Серафиме, к тому же дикая история никак не приближала его к спасению Сандры.

— Скорее все же вымогательство. И вот я примерно час гуляла по пешеходке.

— И не позвала на помощь? — Вот уж в это Иван никак поверить не мог, девушка не казалась ему трусихой.

Серафима вздохнула, покачала головой:

— Я много думала об этом. Это казалось логичным решением, ведь вокруг полно людей. Несколько доброхотов даже предложили мне помощь — я была с белой тростью, они решили, что я сбилась с курса. Если кто-то из похитителей и присматривал за мной, то с порядочного расстояния — я почувствовала бы постоянное присутствие кого-то рядом. Плюс этот навязчивый запах духов, я больше не ощущала его, разве что от собственного платья. И все же продолжала молча ходить по пешеходке. Потому что понимала: я беззащитна перед этими людьми. Я не смогу описать в полиции их лица, назвать место, где меня держали. Они же знают обо мне очень многое. Что им помешает после отомстить мне, а того хуже — родителям? К тому же меня мучило одно подозрение…

— Какое?

— Я боялась, что речь идет о похищении ребенка. Был ведь ребенок в квартире! В таком случае я всей душой желала, чтобы он поскорее вернулся домой. Тут я, похоже, ошиблась — потом скажу почему.

Иван понял последнюю фразу как просьбу не прерывать ее больше. Рассказ и так давался ей нелегко.

— Потом кто-то дважды сжал мое плечо, больно сжал. Я поняла, что это был мужчина, высокий, крупный. И что волновался он еще больше, чем я, — от него разило потом, страхом, валерьянкой, пальцы были холодные и влажные. Он хотел и не смел заговорить, только покряхтывал, шумно дышал, скрежетал зубами. Потом вложил мне в руку пакет, обыкновенный, пластиковый. В нем лежало нечто вроде бандероли, что-то замотанное в бумагу и обклеенное скотчем. Я продолжала ходить теперь уже с грузом, думаю, минут сорок. Когда в очередной раз подошла к проспекту, ко мне подскочил похититель, увел в свою машину. Мы долго катались по городу, несколько раз он запирал меня в машине, а сам уходил. А после отвез меня в прежнюю квартиру. И да, ребенок все еще был в доме, я слышала его плач, сюсюканье с ним женщины. После нескольких часов на солнцепеке мне хотелось только пить. Воду принесла женщина, много, хватило, чтобы умыться над тазом и напиться. После чего я предсказуемо отключилась. Последнее, что помню: я сняла платье, сбрызнула водой и развесила на стуле, хотелось сохранить хотя бы внешнее достоинство. А потом все, полное выпадение из реальности. Кажется, ненадолго просыпалась в машине, на траве. И когда ты уже нес меня на руках.

Серафима замолчала, молчал Иван — а что тут скажешь? Никаких идей у него не было, только вопросы. Например, зачем было тащить девушку снова в бандитское гнездо, чтобы ночью выкинуть в лесу. Но понятно, что у Симы нет ответов. Она сама вдруг спросила:

— А что насчет тебя, кстати?

— Что насчет меня? — тупо повторил Иван. — Я вообще случайно влип. Дернуло же выйти на прогулку среди ночи!

— Ну, если предположить, что ты всегда ходишь на прогулку с собакой в одно время по одному маршруту и тебя захотели втянуть в какую-то грязную игру…

— Я не хожу на прогулку среди ночи, ясно? Раньше, когда Сандра была помладше, выходили с ней в полночь и в четыре утра, но только во двор, на пару минут. А сегодня как наваждение какое-то, Санька скулила, мне не спалось…

Он задохнулся от приступа отчаянного сожаления, что ничего уже нельзя исправить, переиграть.

— Беда как воронка, — тихо произнесла девушка. — Она затягивает, и всегда кажется, что в какой-то момент можно было ее избежать. Легче думать, что нельзя. Просто проходить все ее круги до конца.

— Ну, ты уже прошла, радуйся! И нет, ко мне это точно не может иметь никакого отношения!

— Радоваться нечему. Я все так же не знаю планов тех людей. Возможно, их замысел сейчас только разворачивается. Ладно, допустим, ты подвернулся им случайно. И стал частью этого плана.

— Они всерьез думали, что я тебя убью и закопаю?!

— А почему нет? За меньшее убивают.

Иван досадливо поморщился. Осадить бы эту девицу, да неудобно, ей здорово досталось.

— Тебя могли сфотографировать со мной на руках, в общем, умело перевели на тебя стрелки. Прикончат меня сами — а у полиции уже готовенький подозреваемый. Или это страховка на случай, если я все же напишу заявление. Как я докажу, что это не ты был в той квартире? Люди думают, что незрячих легко запугать и подчинить своей воле.

— А это не так? — вялым голосом спросил Иван, окончательно деморализованный.

— Ну, скажем, не совсем так. Зрячие упускают из виду, что незрячий человек рискует тысячу раз на дню. Собственно, каждый его шаг — это шаг в никуда, в неизвестность, возможно, в пропасть. Постепенно вырабатывается стрессоустойчивость.

— То-то ты выглядишь почти спокойной, будто ничего не случилось, — буркнул Иван. — Ладно, ты хотела рассказать об одном подозрении, помнишь?

— Но оно уже нерабочее. Хотя…

— Что?

— Ладно, об этом чуть попозже. Прости, Иван, но я попросту отключаюсь. Мне нужно поспать хотя бы полчаса. Скажи, ты один тут живешь? Я не…

— Ты не. Один как перст.

— Тебе, наверное, нужно на работу или на учебу? Ты иди. В смысле, если не боишься меня тут оставлять. А то, может, я только прикидываюсь незрячей? Спроважу и обнесу твою квартиру.

— Шуточки у тебя, — отмахнулся Иван. — Зрячая ты давно бы уже поняла, что у меня брать нечего. Я ненадолго уйду, но ты точно разберешься? Или сперва провести тебя по квартире?

— Если оголенные провода не торчат, то я со всем справлюсь сама, — заверила девушка. Кажется, она обладала редким даром обращать в шутку самое ужасное происшествие. — Найду все, что мне надо. Даже то, о чем ты в своей квартире не подозреваешь.

— Туалет…

— Можешь не объяснять, я отсюда слышу, как там подтекает вода.

— Сантехника уже вызвал, — слегка покраснел Иван.

— Если не трудно, положи мне на край кровати еще и полотенце. Смою с себя улики, раз уж они зафиксированы.

— Тебе вроде как весело.

— У меня на нервной почве всегда так.

Иван сделал шаг к шкафу, застыл, повернулся к девушке.

— Но все-таки, Серафима. Какая-то есть догадка, почему тебя могли похитить? Мне нужно хоть на что-то отвлечься.

Сима с готовностью кивнула:

— Понимаю. Но это очень слабое предположение, пустое, скорее всего. Пару недель назад я услышала один разговор. Не подслушала, именно услышала, он не был тайным. Но вызвал бурю эмоций у одной моей ученицы. Потом я сообразила, что первый звонок от похитительницы был гораздо раньше, и ничтожно мала вероятность, что это звенья одной цепи. А пока что можешь поискать в Интернете информацию о гибели четвероклассницы семь лет назад. Случилась это здесь, в твоем городе. Девочка упала или спрыгнула с крыши девятиэтажного дома…

Семь лет назад, середина мая

Домохозяйка Марина Окунева поднялась на рассвете и до обеда уже успела прокатиться на рейсовом автобусе в Питер и обратно. В детском бутике на Большом проспекте Петроградской стороны она накупила летней одежды для дочери Даши. Май в этом году огорошил и сбил с толку тем, что сначала долго держались холода, снег на клумбах лежал и лежал грязными плотными кучами, так что начинало казаться — протянет так до новой зимы. А потом ближе к середине месяца в один день разом обрушилась жара. Снег одномоментно исчез, сменился густой травой и россыпью желтых цветов мать-и-мачехи. Вчера Марина достала из шкафа прошлогодние дочкины одежды, заставила перемерить — и сразу стало ясно, что Даша из всего выросла. В их городе, кроме китайского ширпотреба, ничего детского не продавалось, пришлось по жаре ехать за покупками. Муж сразу с наступлением тепла отправился открывать дачный сезон, забрал машину, пока что одну на двоих.

Но поездкой Окунева осталась довольна. В полупустой маршрутке фирменные пакеты заняли соседнее сиденье, время от времени она заглядывала в них, щупала нежнейший шелк с красными маками на синем фоне — этот сарафан так пойдет к Дашиным черным кудрям и васильковым глазам. А к сарафану плетеные босоножки и стильная шляпка-панама, от такой даже ее привереда не откажется. Марина немного волновалась: дочь должна была уже вернуться из школы, наверняка не поест толком. Хорошо хоть, школа находилась в соседнем дворе, никаких дорог и опасных подворотен.

Асфальт под ногами плавился от жары. Солнце сияло так, что хотелось его слегка притушить, но ни единого облачка не наблюдалось на небе. В подворотне Окунева дала себе полминуты, чтобы отдышаться и просушить на сквозняке подмышки шелковой блузы. Отсюда было слышно, как звенит детскими голосами их запертый с четырех сторон двор. В одном из корпусов был частный детский садик, малышей выводили гулять на дворовую площадку. Здесь всегда было шумно, но именно в тот день звуки показались Марине особенно пронзительными, тревожными, словно птичий клекот. Заныло в висках, захотелось как можно скорее оказаться в квартире, она от подворотни бросила нетерпеливый взгляд на окна их квартиры на последнем, девятом, этаже. Окна полыхали огнем — в них било послеполуденное солнце. И вот тогда она увидела ЭТО.

Что-то темное, небольшое, верткое скользило по белой стене дома прямиком от их лоджии. Потом хлопок — и темное разом исчезло. Марина заморгала удивленно, словно бы разом оглохла, а может, просто исчезли все звуки во дворе. Потом люди закричали и побежали с разных сторон к чему-то белому, страшному, что лежало на дороге под домом. И Марина поняла, что все это время следила за тенью, скользящей по стене дома, даже в каком-то трансе произнесла: «А-а» — и хлопнула себя ладонью по лбу. Затем понаблюдала пару мгновений, как толстая воспитательница с косой вокруг головы раскинула руки, как крылья, и подталкивает детей к подъезду. Две девушки-подростка, только что прошедшие как раз по ТОМУ САМОМУ месту, оглянулись, сцепились руками и истошно завизжали. Но не бросились прочь, а вытянули шеи и привстали на цыпочки. Из дома выскочил сосед Окуневых по площадке, Михаил, растолкал всех, опустился на корточки.

Марине хотелось развернуться и уйти, пока никто не заметил ее, не окликнул. Вместе с пакетами побродить еще где-то, пока все не наладится и можно будет без помех пройти к подъезду. Но ноги отказывались служить — их парализовал тошнотворный ужас еще до того, как проник в ее сознание. Сосед Михаил поднялся на ноги, посмотрел прямо на Марину. И затряс головой, тряс все время, пока шел к ней.

Она пятилась от него, но он догнал. Подошел, схватил за оба запястья, сказал почти по слогам:

— Ма-ри-на, это не Даша, успокойся! Даша дома, все хорошо.

Она дернулась, ахнула, выронила пакеты. Вот теперь подступил настоящий ужас. Михаилу она не верила, пыталась вырваться, но он держал крепко и все твердил одни и те же слова, пока она не сглотнула горловой спазм, и тогда сумела спросить:

— Ты уверен? Не Даша? Вдруг ты не узнал… ее? Вдруг не узнал?

— Я узнал, Марин. Это Яся Бондарь с первого этажа, подружка твоей Даши. Ты не смотри на нее, просто иди домой, ладно? Там твоя Даша одна.

— Но почему Яся упала с высоты? Почему на ней нет одежды?

— Не смотри, не нужно, — твердил сосед, обводя ее по большому полукругу к их парадному.

А в лифте Марина разрыдалась громко, отчаянно, сложилась пополам. Отлично понимала при этом, что рыдает от облегчения. Михаил ничего больше не говорил, просто стоял рядом, ладонь положил ей на голову, защитил лоб, чтобы не врезалась им в стену кабины. Вдруг пришедший в голову вопрос заставил ее на удивление легко прекратить истерику.

— Почему ты выбежал, Миша? У вас же окна на другую сторону.

Сосед прерывисто вздохнул, в его горле что-то клацнуло.

— Да я на чердаке белье вешал. Услыхал крики, выглянул, рванул вниз. Я ведь тоже…

Осекся, замолчал.

— Ты про мою подумал? — уточнила Окунева и подавилась диковатым хриплым смешком.

— Да не помню уже, что думал, я испугался очень.

Лифт остановился, Марина бросилась к квартире, позвонила, еще и еще раз. Снова приступ паники. Ключ у нее был, но никак не попадался в руки, она вывернула содержимое сумочки на коврик у двери. Ключ отлетел, зацокал по бетону. Михаил поднял и сам вставил его в скважину.

— Даша, дочка, ты дома? — крикнула женщина с порога. — Даша, где ты?

Тишина.

— Ее нет, что ли? — спросила растерянно, ни к кому не обращаясь.

Но ответил сосед, он так и стоял у нее за плечом:

— Ну как нет? Должна быть, Марин. Я ее слышал из-за стены. Ты пройди, поищи.

Но Окунева уже услышала — в ванной текла вода, из маленького коридорчика сочился теплый банный пар.

— Даша, ты там?! — заколотила в дверь кулаками.

— Да, мам, а что случилось?! — раздался из-за двери перепуганный голос дочери.

И впервые Марина смогла нормально вздохнуть. Она погладила рукой дверь ванной с такой нежностью, словно гладила смоляные Дашины кудри. И только сейчас заметила соседа, он внимательно наблюдал за ней из освещенного прямоугольника прихожей. Поймал ее взгляд и сказал:

— Марин, проверь лоджию.

Ее покоробило от этих слов. С чего это он тут раскомандовался?

— Зачем?

— Ну просто проверь.

— Ладно.

Михаил и через гостиную шел за ней по пятам, так что у нее гора спала с плеч, когда все там оказалось в полном порядке. Единственное открывающееся окно затянуто по старинке марлей — лоджию делали давно, проем оказался слишком нестандартный для современных пакетов, переделывать не стали. Она дала время соседу в этом убедиться, спросила, стараясь, чтобы голос не звучал агрессивно:

— А к чему ты вообще о лоджии заговорил?

Хотя сама прекрасно все понимала. Яся была подругой Даши, и после школы застать ее в квартире Окуневых было куда более вероятным делом, чем в собственной квартире. Ярослава Бондарь жила на первом этаже, а упала сверху.

Тут Марина перехватила инициативу:

— Миша, говоришь, был на крыше? Чердак открыт сейчас?

И первой покинула квартиру, вышла на лестничную площадку, просторную, не то что в пятиэтажках. Лестница продолжалась и вела на чердак, но от любителей прогуляться по крыше ее надежно отгораживала решетка с навесным замком. Сейчас замок был снят и лежал на подоконнике, решетка распахнута настежь. Марина подошла к лестнице — и охнула, зажала рот рукой. На площадке между их девятым и восьмым этажами были раскиданы вещи: розовая футболка с принтом, юбка в мелкую складку, синие трусики и разношенные тапочки с кошачьими мордочками. Именно в этой одежде обычно приезжала к ним на лифте Яся, если успевала переодеться после школы.

— Что за чертовщина? — бормотнул на заднем плане сосед.

— Это ее вещи, Миша!

— Я понял. Только не было их тут, когда я вниз бежал! Я ведь лифта дожидаться не стал, с перепугу-то.

— С перепугу и не заметил.

Михаил отчаянно тер рукой лоб, жмурился, мотал головой. Потом заговорил спокойно, сосредоточенно:

— Так, я сперва отпер замок. Нет, собирался отпереть. Дверь была прикрыта, но не заперта. Вчера ремонтники снова лифт чинили, не закрыли толком за собой. Отсюда лестница вниз мне была отлично видна. Там еще пакет валялся, вот где сейчас вещи.

— Какой пакет, Миша?

— Да обычный, фасовочный, набит под завязку. Я таз с бельем поставил на окно, спустился, выбросил пакет в мусоропровод. Честно говоря, еще подумал… ладно, не важно сейчас. Поднялся на чердак. А когда заорали внизу, я струхнул, мои ведь тоже где-то гуляют. Почему-то представилось: вдруг Раю с коляской машина сбила. Помчался вниз. Нет, никакой одежды тут и близко не валялось.

— Что было в пакете? — Марина сама бы не смогла сказать, зачем задает эти вопросы. Но что-то беспокоило, скребло по нервам.

Михаил плечами пожал, поморщился:

— В голову не пришло, знаешь ли, изучать содержимое. Но он на боку валялся, частично рассыпался. Вроде фантики от конфет, корки хлеба, ну как от бутербродов остаются. Смятая бумага, лист из тетрадки в клеточку. А наверху банановые шкурки.

— Ты подумал, что это Даша бросила, да? — Каждое слово давалось ей с трудом, подступала тошнота.

Сосед в ответ руками развел:

— Больше вроде некому. Я не собирался ее ругать, ты знаешь, не на мой характер. Просто хотел на обратном пути позвонить и спросить, не зря ли я его выбросил… ну, понимаешь, чтобы как-то поделикатнее…

— Это не Дашин пакет, — перебила его Марина, даже улыбнулась от облегчения. — Она у нас бананы на дух не переносит. Это, наверное, Ярослава кинула. Пошла выбрасывать мусор на второй этаж, там кто-то ее напугал, возможно, напал. Она побежала вверх по лестнице, пакет машинально несла с собой, здесь только выронила.

— Напал среди бела дня? — усомнился сосед. — Девочка бежала восемь этажей, наверняка кричала, и никто не выглянул, не услышал?

— Могла и не кричать, от страха спазм случился. — Марина знала, сама пару минут назад перенесла такое. — А может, она слышала позади себя подозрительные звуки и таилась, шла на цыпочках. Надеялась, что преследователь отстанет, свернет к какой-нибудь из квартир. Так даже вернее, бегом ей столько не пробежать. А он специально шел медленно, направлял ее к чердаку, потом к крыше. Миш, ее сбросили, точно! А потом, когда ты побежал вниз, этот кто-то спустился, раскидал тут одежду и ушел.

— Тогда он может быть еще в доме, — севшим голосом подытожил Михаил.

— Возможно…

Марина больше не хотела ни говорить, ни думать о случившемся. Голос соседа, рассуждавшего вслух, сделался невыносим. Она с силой стиснула пальцами виски, а хотелось зажать уши. А еще больше хотелось собрать одежду и скинуть туда же, в мусоропровод, — он в их доме находился на четных этажах. Но она опоздала: стукнул лифт, и как-то одномоментно площадка заполнилась народом. Тут были и полицейские, так что Марина и Михаил поспешили отступить к своим квартирам, представители власти проводили их тяжелыми взглядами. Женщина замешкалась, пропуская соседа: они жили дверь в дверь, не разминуться.

Но еще раньше отворилась дверь ее квартиры, оттуда выглянула Даша в халатике и с розовым от долгого купания лицом.

— Мам, ну ты куда подевалась?.. Ой, а что происходит?

Видеть толпу у лестницы из их закутка она не могла, но отлично слышала гул голосов, переводила встревоженный взгляд с матери на соседа и обратно.

— Я сейчас приду, Дань, прикрой дверь, — попросила Марина.

Дочь с удивительным для нее послушанием молниеносно исчезла.

— Нужно им сказать. — Окунева совсем растерялась, происходящее теряло очертания реальности, превращалось в сцену из фильма, которая никогда не может воплотиться в реальности. — Предупредить. Может, убийца до сих пор на крыше. Может, даже не один.

— Я скажу, Марин. Ты иди к Даше.

И она тут же юркнула в свою квартиру, плотно затворила дверь, вжалась в нее спиной. Сделала с десяток глубоких вздохов, прежде чем позвала:

— Данюсь, ты где?

Испугалась, не получив ответа, бросилась в комнату дочери. Даша уже успела переодеться в домашнюю футболку и треники, распахнула окно и пыталась сквозь сетку разглядеть, что творится под их окнами. Оглянулась на мать.

— Мам, можно ее вынуть? Я хочу посмотреть, почему там машины воют и люди кричат.

— Нельзя! — выкрикнула Марина.

Сетка была зафиксирована, потому что только вчера заходила в гости сестра мужа с малышом. Под предлогом ее прихода Марина предпочитала в теплые дни всегда держать сетку в таком виде, а ключ при себе: не дай бог дочь с подружками зачем-то полезут на окно, тоже ведь дети еще.

— А что там случилось, внизу? — Даша, шумно дыша, испуганно вглядывалась в лицо матери. Высокая, в отца, Марину она почти догнала ростом, но худющая, как тростиночка. Огромные глаза стали почти круглыми.

— Несчастный случай, — ответила Марина, пытаясь сообразить, как донести до дочери страшную правду. — Дань, ты скажи мне, Яся сегодня была у нас в гостях? Вы с ней вместе из школы пришли?

Даша заморгала часто-часто, замотала головой.

— Яся? Не-ет. Мы поссорились, мам, и вообще ее училка задержала. Ой, мам, это с Яськой несчастный случай? А что с ней произошло?

И застыла с приоткрытым ртом, дожидаясь ответа.

— Кажется, она выпала из окна, — предоставила ей мать правдивую, но крайне обтекаемую версию.

— Из какого окна, ты что? Как она могла выпасть?

— Не знаю точно, возможно, из своего. — Говоря это, женщина потихоньку отступала к двери, ей срочно захотелось проверить кое-что еще.

— Но она не сильно пострадала, да? У Яськи же первый этаж… хотя могла сломать себе что-нибудь… я побегу узнаю, как она! И не важно, что мы в ссоре!

— Нет! — Марина широко раскинула руки, заслоняя собой дверь. — Ты никуда не пойдешь! Твою подругу уже увезли в больницу.

Прекрасные Дашины глаза наполнились слезами, как и всякий раз, когда на нее повышали голос. Она охнула, обхватила себя руками.

— Неправда, мама! С Яськой случилось что-то очень плохое, нет, ужасное! Я слышала, как кричала под окнами тетя Виктория, она бы не стала так вопить из-за перелома! Скажи мне, Яська умерла, умерла, да?!

Марина коротко кивнула. И тут же распахнула объятия, но Даша крутанулась на пятках, бросилась лицом вниз на свою кровать и зарыдала, почти завыла. Мать с минуту стояла над ней с потерянным видом, гладила по спине, что-то говорила. Когда хрипы стали устрашающими, пошла на кухню, чтобы принести воды. Но первым делом, как и хотела, заглянула в холодильник, где на нижней полке утром лежала великолепная солнечно-желтая кисть бананов. Вот только теперь от нее осталось меньше половины. Марина провела ладонью перед глазами, словно хотела смахнуть вид этой кисти, забыть о ней. Сделала несколько глубоких вздохов, налила воды в чашку и вернулась в комнату дочери.

Даша уже не рыдала, похоже, выдохлась. Только всхлипывала, иногда вздрагивала всем телом. Марина присела рядом с ней на кровать, коснулась плеча. Тоненькое подвывание в ответ.

— Это нужно пережить, дочка. Мне жаль, что тебе так рано пришлось столкнуться с потерей. Так уж получилось, но нужно быть сильной.

Она говорила и удивлялась, почему вроде бы правильные фразы звучат так жалко, нелепо. Ну почему ее никто не научил, как нужно себе вести и что делать в самые сложные моменты жизни? А потом позвонили в дверь.

* * *

Пришли двое полицейских, оба в форме, а различать чины она не умела. Могла опознать только лейтенанта, потому что в таком звании был Николай, когда они познакомились. Молодой в очочках полицейский выглядел так, словно повидал все на свете и ничем его больше не удивить. Второй, уже предпенсионного возраста, напротив, ровно и благостно лучился тщательно выбритым круглым лицом. Марина испугалась и пожалела, что не успела позвонить мужу, нужно было сделать это, едва вошла в квартиру. Примчаться с дачи он бы не успел, но мог позвонить по старой дружбе каким-нибудь влиятельным людям из полиции.

— Проходите в комнату, — сказала, пытаясь выглядеть спокойной и дружелюбной. — Простите, у дочки истерика, погибла ее подруга. Я буду иногда проверять, как она там.

— Собственно, мы и хотели поговорить с вашей дочерью, — немедленно парировал молодой, голос какой-то хищный, на клекот похож. — В вашем присутствии, разумеется. И когда успокоится. Девочки ведь тесно общались?

— Да. — Отрицать она не собиралась, все в доме это знали. — Даша и Ярослава дружили с шести лет. В детский сад ходили в одну группу, потом в один класс…

— Ну, это она нам сама наверняка расскажет, — перебил старший, улыбнулся ей щербатым ртом. — Сперва к вам, гражданочка, несколько вопросов. Вы-то сами где были, когда беда случилась?

— Подходила к дому. Я… я дико испугалась, когда увидела. Была дикая мысль про дочку, потому что…

— Потому что девочка упала прямиком под вашей лоджией, — подытожил младший с непроницаемым видом, вроде как успел утомиться от беседы. — Кстати, можно нам ее осмотреть? Лоджию, я имею в виду.

— Конечно. Только у нас там намертво все заделано, упасть невозможно.

Выложив главный козырь, Марина приободрилась, распрямила плечи. Какой же молодец их сосед, что первым делом вспомнил про лоджию!

— А мы ничего и не имели такого в виду, — говорил старший, пока молодой прогуливался по лоджии, зачем-то складывал руки домиком и прижимался носом к стеклу. — В доме напротив многие в такую жару отдыхали на своих персональных балконах и видели момент падения. Бедняжка упала с крыши. Очевидцы поведали, что девочка носилась по периметру крыши и заглядывала вниз, вычисляла вашу лоджию. Вроде бы никто ее не преследовал. Потом легла на живот, свесилась вниз и стала что-то кричать. Но что именно, увы, никто не слышал. А ваша дочь, случайно…

— Даша была в ванной, — заторопилась, перебила его Окунева. — Она у нас по знаку Рыбы, ужасно любит воду, знаете ли. Когда нас с отцом нет, занимает ванную — и все, с концами. Вне зоны доступа. Несколько раз я чуть с ума не сошла, когда не могла до нее дозвониться, потом привыкла.

Она сама знала, что говорит абсолютно лишние вещи, но не могла остановиться. Пусть ее считают глуповатой, так даже лучше. Потом приедет Коля и все уладит. Снисходительный взгляд пожилого мужчины все же заставил ее замолчать.

— М-да, а бедняжка-то надеялась, — сказал он, и у женщины оборвалось сердце. — Звала-звала, бросала вниз кусочки бетона. В какой-то момент слишком сильно перегнулась и кувыркнулась вперед. Ударилась о крышу лоджии, потому и улетела так далеко, аж на дорогу.

У Марины уже не было сил реагировать на эти страшные слова. Вернулся молодой, достал из кармана упаковку влажных салфеток, тщательно протер руки — еще бы, по каждому шву на лоджии пальцами прошелся, интересно, зачем. И тоже задал вопрос:

— Как думаете, ваш сосед может быть причастен к случившемуся? Мы знаем, что он был на чердаке.

— Миша? — ахнула Марина громко. — Да вы что, он и мухи не обидит!

И увидела, как двое переглянулись насмешливо, словно сказанная ею фраза непременно звучала в адрес любого преступника. Совсем растерялась, попробовала объяснить:

— Понимаете, у них в семье новорожденный ребенок, а это бесконечные пеленки. Михаил просто пошел на чердак, чтобы развесить белье.

— Почему же не на лоджии своей законной? Вон у вас там, вижу, веревочки натянуты. — Младший указал подбородком через плечо.

— Ну, это у нас. А у наших соседей однокомнатная квартира, и лоджия как еще одна комната. Там все заделано, свет подведен, спальное место, торшер. Их ведь трое, то есть теперь уже четверо, старшая дочь в одиннадцатом классе. А на чердаке в момент сохнет, там оконца с обеих сторон, сквозняк.

— Чердак на замок разве не должен быть закрыт? — прищурился старший и сразу перестал напоминать добренького старичка.

— Должен. И ключи как раз хранятся у Михаила, он главный по подъезду. Ремонтники приходят, лифт ремонтируют, зимой сосульки нужно чистить. Конечно, у них обычно свои ключи, но Миша потом проверяет, все ли в порядке. Вот и сегодня решетка не была заперта, кстати.

— Откуда вам это известно? — прищурился за очочками молодой.

— Так Миша и сказал.

Оперативники обменялись быстрыми взглядами, а Марина ощутила себя окончательно сломленной, сбитой с толку. Что они такое знают, почему переглядываются?

— Ма-ам?

В дверном проеме стояла Даша, бледная до пугающей синевы на висках и лбу, глаза широко распахнуты. Руки прижаты к груди, пальцы непрерывно теребят ткань футболки. Футболка веселенькая такая, желтая, с цыплятами и лепестками клевера. Дочь давно ее не надевала, считала слишком детской, а вот теперь натянула в спешке.

— Заходи, заходи, дочка, — обрадовался ей старший, мигом превращаясь обратно в улыбчивого добряка.

Даша сделала шаг вперед, шумно сглотнула, глянула жалобно на мать. Марина уже приоткрыла рот, собираясь сказать, что ее дочь пока не готова, она только что узнала…

— Соболезнуем, дочка, твоей беде и потере, — обволакивающим голосом говорил полицейский, кивал на каждом слове головой, словно клевал воздух. — Твоя мама уже рассказала, что с Ярославой Бондарь вы крепко дружили. Но бывает такое, приходится терять друзей, никого эта чаша не минует. Ты нам расскажи, когда в последний раз сегодня видела Ярославу. Вон на стульчик присядь и спокойно рассказывай.

Даша, словно под гипнозом, подтянула к себе стул, села и сжалась в комочек. Марина тут же подошла, встала за спиной дочери, обняла за плечи. Молодой полицейский с другого конца комнаты изучал Дашу таким удивленным взглядом, словно не понимал, откуда в разгар следственных действий тут возникло это очаровательное создание и что с ним делать. Зато старший был в своей стихии.

— Удобно тебе, дочка? Ну, добре, теперь припомни весь сегодняшний день, без нервов припомни, будто дурного не произошло. В школу-то вместе шли? Раз в одном подъезде живете, а?

Пауза, заполненная лишь свистящим дыханием Даши через приоткрытый рот. Потом она снова сглотнула и ответила:

— Нет, мы не вместе с Ясей шли. Мы поссорились.

— Да ну? Хотя бывает, конечно. Из-за серьезного поссорились или из-за сущей ерунды?

— Я и не помню уже. Значит, из-за ерунды.

— И кто сегодня первый в школу пришел?

— Яся. Я проспала, прибежала со звонком.

— У нас будильник сломался, — зачем-то поспешила оправдать дочь Марина, поморщилась от досады на саму себя.

— Знаем, случается, — поддержал полицейский. — И что же, на переменках вы тоже не общались?

Даша мотнула головой и села прямее, заговорила увереннее:

— Нет. Я дежурила сегодня, на всех переменах помогала в столовой. Яську я даже не видела, что она там делала. А после последнего урока ее Надежда Аркадьевна попросила задержаться, а я сразу побежала в раздевалку. Назад мы с Германом шли — это Яськин брат-близнец. Мы все вместе в одном классе учимся.

— А как полагаешь, что вашей учительнице было нужно от твоей подружки? — едва повисла пауза, немедленно спросил пожилой полицейский. — Хотела, может, дать какое-то поручение? Конец учебного года, поздравления, все дела?

— Да нет, наверняка из-за оценок! — на глазах оживала Даша, и Марина сделала себе мысленную пометку: горе не стоит замалчивать, наоборот. — Яська сегодня две пары схватила, по инглишу и матеше.

Старшая Окунева едва удержалась, чтобы не одернуть дочь: говори нормально! Но старикан ее отлично понял.

— Вот как, аж две пары! А обычно Яся как учится?

Он употребил настоящее время — и Марину передернуло.

— Вообще-то хорошо, на четыре и пять.

— А откуда в таком случае двойки взялись?

— Так мы ж поссорились! — Даша аж руками всплеснула, ну как он не понимает. — А Яська такая, как это… зацикленная, вот! Если огорчится, то ни о чем думать не может, только книжки читает. Вот и не выучила уроки. Обычно ничего, училка ее жалеет, а сегодня не повезло…

Умолкла и вздрогнула всем телом, припомнив, видимо, насколько сегодня не повезло Ярославе.

— И дома бы за двойки попало, — не спросил, а грустно констатировал полицейский.

— Ну да, тетя Виктория на весь подъезд бы орала, это точно!

— И не захотелось тебе помириться с подругой, раз уж ей и так досталось?

— Захотелось, — горячо произнесла Даша, подалась вперед. — Я домой пришла, подумала-подумала… ну и набрала ей, чтобы шла сразу ко мне, уроки делать. Ну, как бы ничего не было, понимаете?

Полицейский закивал с превеликой готовностью:

— Понимаю, еще как. Так оно и надо из конфликтов выходить. А то начнете разбираться, кто прав, а кто виноват, в результате еще больше перессоритесь, верно?

— Ага…

— И что, ответила тебе Яся твоя? Или сразу прибежала, у вас же тут все близко.

У Марины перехватило дыхание, тяжело и гулко забилось сердце.

— Не ответила и не прибежала, — разом скисла, насупилась Даша. — Ее в сети не было, когда я писала. Может, уже домой пришла и с матерью ругалась, или Надежда Аркадьевна еще не отпустила. Я и пошла в ванну. Телефон с собой взяла, — добавила торопливо. — На случай, если Яська ответит. Только она не ответила.

— И в ванной ты была…

— До прихода мамы, можете ее спросить!

Даша вдруг сломалась, затряслась, захлюпала носом. Марина поняла, что допрос пора сворачивать, вскинула подбородок, смерила обоих жестким и выразительным — как ей хотелось верить — взглядом. Молодой ее понял, затоптался на месте, а вот старший с места своего не двинулся. Окинул трясущуюся девочку сочувственным взглядом и тихо произнес:

— Можно я тебе взрослый важный вопрос задам? Ответишь ты мне?

— Да, задавайте, — моментально согласилась Даша, перестала хлюпать, выпрямилась на стуле.

А полицейский не спешил, словно прикидывал что-то, покачивал головой и смотрел на Дашу в упор. Марине мучительно хотелось положить этому конец, но никак не находилось нужных слов.

— Скажи, пожалуйста, милая, вот как ты считаешь: твоя подруга могла что-то нарочно с собой сделать?

— Послушайте, но нельзя же… — отмерла, возмутилась Марина.

— Вы про самоубийство? — на удивление спокойно уточнила ее дочь. — Нет, ну Яська нормальная вообще-то, только с фантазиями. Она любила воображать себе всякое, я иногда прямо орала на нее.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи мне, что такое она себе воображала! — проявил необыкновенный интерес полицейский, и даже молодой подобрался поближе, склонил голову набок.

— Ну, ей вроде как мерещились по ночам всякие вещи. Будто кто-то заглядывает в окно, зовет ее и ногтями шкрябает по стеклу. А недавно она проснулась и видит: в окне черный силуэт, человеческий, по пояс. Хотя в окна на первом только заглянуть можно, мы с Германом проверяли. Яська бросилась зажигать свет, а человек вроде как спрыгнул с чего-то вниз — и убежал. Я говорила, что все это ей приснилось, потому что никто не стал бы специально лестницу или табуретку под окна дома таскать. Увидеть же могут, — совсем уже расслабленным тоном подытожила Даша.

Полицейский покивал сочувственно:

— Да, сны — это такое дело, легко с явью перепутать. Мне вот однажды приснилось, что я одного преступного элемента задержал, которого давно вычислял. И взял так замечательно, тепленьким, то есть с поличным. Утром прихожу на службу, спрашиваю у следователя: ты когда такого-то допрашивать будешь, хочу поприсутствовать. А он на меня глаза выкатил и спрашивает: «А ты мне его поймал, что ли, чтобы допрашивать?» Помнишь, Паш, я тебе эту историю вроде рассказывал.

Молодой кивнул и украдкой закатил глаза, Даша прыснула.

— Рассказывала тебе Ярослава про другие какие сны? — спросил полицейский как бы между прочим.

— Ага, ей чего только не снилось! Недавно — это как раз перед тем, как мы поссорились, — ей приснилась красивая такая радуга, высоченная. И типа Яська шла под ней и все хотела найти место, где эта радуга растет из земли. А кто-то шел за ней и говорил: «Глупая, сперва тебе нужно умереть. Но совсем ненадолго, никто даже этого не заметит, а ты уже снова оживешь. Пронесешься по радуге и впитаешь все ее краски». Понимаете, Яська комплексовала, что она такая, ну, типа бесцветная, — пояснила Даша и машинально поправила свои густые кудри.

Марина знала, давно догадалась: ее дочь завидует уму и сообразительности Яси. Ее и саму это задевало, просто непонятно было, как у вульгарной распустехи-матери и непробудно пьющего отца могли получиться такие чудесные дети. Во всех творческих конкурсах Яська бывала первой, а если уступала кому-то, то лишь собственному брату, круглому отличнику. «Усыновили их обоих, что ли?» — в сердцах говорила Марина мужу, когда Дашка возвращалась с надутым лицом и утешительным призом. Было обидно, что ребенок из интеллигентной семьи этим двоим проигрывает по многим статьям.

Зато ее Дашка была красавица, тут уж не поспоришь! И сама это усвоила раньше, чем научилась говорить. А как иначе, если родственники и знакомые без конца восхищались таким нечастым сочетанием голубых глаз и черных как смоль вьющихся крупными завитками волос. Марина поначалу пыталась бороться, просила не нахваливать дочь в глаза, гоняла Дашу от зеркала. Твердила ей, что красота не главное, рассказывала поучительные истории. Но все получалось как-то неубедительно, и женщина сама это чувствовала. Наверное, все дело было в том, что Марина очень любила своего мужа. И дочкина внешность казалась ей едва ли не зримым благословением их союза. Даша от двух в целом обычных людей взяла самое лучшее: у Марины — цвет глаз и нежную, бело-розовую, чистую кожу лица, которой не грозят никакие юношеские прыщи. От Николая же смоляные кудри и тонкие черты лица, чувственный и чуточку надменный изгиб губ. К тому же к исходу первого класса стало ясно, что никакими другими талантами и способностями, кроме красоты, Даша похвастаться не может. Что вполне устраивало девочку и не слишком — но что уж тут поделаешь — ее родителей.

* * *

Вдруг вспомнила Марина, как впервые повела дочь в детский сад, в подготовительную группу. Вообще-то особой нужды в садике не было, Окунева не работала. Хотя первоначальный план был такой: она по-быстрому выходит из декрета, отдает малышку в ясли, возвращается в школу на должность преподавателя ИЗО. Николай тогда служил в полиции, Марина каждый день внутренне умирала и возрождалась, как птица феникс, когда он возвращался домой живым и не раненным. Но стоило Коле впервые взять новорожденную дочь на руки, взглянуть в ее невероятные глазищи, погладить осторожно одним пальцем густые темные волосики, шапочкой покрывавшие голову малышки, — вот тут винтики в его голове мощно и необратимо заработали в другом направлении. Он уволился из органов, создал собственное охранное предприятие, а Марина с радостной благодарностью могла теперь заниматься дочкой, забыв о работе. Что и делала, пока кто-то не надоумил ее отдать дочь в садик хотя бы на последний год, чтобы подготовиться к школе. Потому что попытки развивать Дашу самостоятельно не устояли перед очаровательными капризами дочери, до слез ненавидящей все эти буквы, цифры, картинки.

Марина заранее готовилась пересидеть где-нибудь в кафе или в скверике неподалеку от сада. Ведь наверняка ей скоро позвонит воспитательница, скажет, что Даша рыдает и просится домой. Сама же Даша шла спокойно, разглядывала себя в витринах магазинов и явно готовилась осчастливить новое место своей красотой. Никаких звонков не последовало, а когда Марина, как обещала, пришла за дочкой перед тихим часом, Дарья выглядела недовольной, нехотя согласилась отправиться домой с условием, что завтра уже на весь день.

«Понравилось в садике, родная?» — спросила ее Марина.

«Ага, супер! — жизнерадостно заверила ее дочь. — Все на меня смотрели, даже заведующая приходила. А тетя повариха вот так всплеснула руками и сказала: «Ой, божечки, никогда такой красивой девочки не видела!»

Марина закатила глаза и покачала головой. Она предпочитала услышать, что ее дочь выучила за сегодня пару букв или научилась считать палочки.

«А еще в моей группе есть девочка, такая же, как я, только наоборот!»

«Это как?» — не поняла Марина.

«Ну, у нее белые волосы и черные глаза. Она ничего так, хорошая. Ее зовут Яся, а полное имя я еще не запомнила. У нее есть брат Гера, они это… близняки?»

«Близнецы».

«Ага, точно. Он красивый и я на нем женюсь!»

«Выйду замуж, — машинально поправила Окунева. — И это, надеюсь, случится не слишком скоро».

«Думаю, после школы. Эх, жаль, что у меня нет брата! — Даша даже руками всплеснула от огорчения. — С ним бы женилась Яся. Она не очень красивая, но я бы брата уговорила. Теперь уже поздно, конечно!»

И скосила безнадежный взгляд на материнский плоский живот.

* * *

Тут Марина словно бы очнулась, вернулась в реальность, в которой двое полицейских смотрят на нее с недоумением, а Даша дергает за руку:

— Мам, мам, дяди уже уходят!

— Не дяди, а господа полицейские, — привычно поправила Марина, постаралась принять достойный и невозмутимый вид. — Вы уже все выяснили? Я бы хотела увезти дочь отсюда хотя бы на несколько дней, чтобы оградить ее… вы же понимаете.

— Обещать ничего не можем, — скучным голосом уронил молодой. — Могут возникнуть разные обстоятельства, а следом за ним и вопросы. Так что постарайтесь хотя бы в ближайшее время город не покидать.

Она не нашлась что ответить, молча проводила господ полицейских в прихожую, закрыла за их спиной дверь. Даже не посмотрела, куда они пойдут дальше. Наверное, нужно было предупредить, что на их девятом две квартиры из четырех пустуют, одна выставлена на продажу, хозяйка другой уехала лечить спину в санаторий.

Но первым делом Марина метнулась в ванную комнату, почти сорвала с влажного тела шелковую блузку, потную, провонявшую тревогой и смертельным ужасом, — никогда больше ее не наденет. Склонившись над ванной, ополоснула тело по пояс, накинула халат и поспешила к дочери — Даша сейчас была важнее всего. Девочка понуро стояла на лоджии, как прежде тот полицейский, прижималась лбом и носом к стеклу. Она не плакала, просто стояла.

— Данюся, — заговорила Марина тихонько, крепко обняла дочь за плечи. Та не возражала, хотя вообще материнские объятия не очень жаловала. — Пойдем-ка на кухню, тебе пора обедать.

— Я не хочу…

— Ладно, поешь позднее. Пока можно чаю попить. И еще, я только хотела у тебя уточнить одну мелочь…

— Какую, мам? — Тело дочери немедленно налилось жаром.

— Тебе Яся точно не ответила, когда ты ей в соцсетях предложила идти сразу к тебе? Может, она что-то написала, а ты случайно удалила?

Даша вывернулась из материнских рук, обернулась, в очередной раз округлила глаза:

— Ты чего, мам, ничего мне Яська не отвечала! Наверняка все еще злилась, она ужасно обидчивая!

— Да ты тоже не подарок, — уточнила Марина, пока дочь мысленно или вслух не добавила к сказанному слово «была». — Давай-ка все же горяченького супа поешь, я сейчас разогрею.

— Да ну, мам, мне в горло ничего сейчас не полезет! — Даша с такой силой замотала головой, будто сама мысль о еде в день смерти подруги приводила ее в ужас. — Я лучше пойду полежу, а то голова болит. В висках вот тут ужасно давит.

— Это от голода. А станешь под пледом зависать в телефоне — вовсе сознание потеряешь.

— Говорю же, что не хочется, — начала закипать девочка. — Я бананы из холодильника ела! Много!

— Ты их вроде терпеть не можешь?

— А сегодня понравились! Надо же было когда-то распробовать, Яська вот…

Тут в горле у Даши что-то пискнуло жалобно, она закрыла лицо не ладонями, а предплечьями обеих рук, пальцами же вцепилась в плечи, как делала в детстве, когда хотела показать родителям всю степень своего отчаяния. Марина тоскливо подумала о том, как еще долго дочка будет вот так оговариваться, потому что с погибшей сегодня странной и нелепой смертью Ярославой Бондарь связана половина ее недлинной пока жизни. И все-таки спросила:

— Это ты бросила пакет с мусором на лестнице?

Даша руки опустила, слегка покраснела, скривила губы. Пару секунд словно выбирала между истерикой и нормальным ответом. Выбрала второе:

— Ну, мам, просто телефон зазвонил. Я на секундочку оставила и вернулась. Думала, что Яська дозванивается.

— Это она была? — Марина уже устала пугаться, устала от этого мерзкого ощущения, что всякий раз обрывается сердечная жила. Она точно знала, что все контакты бедной Ярославы теперь станут рассматривать под микроскопом.

— Не, Ирка Рябова. Она болеет, а электронный дневник у нее завис. Она сперва тоже Яське звонила, думала, может, она у меня торчит.

— Ты, конечно, не смогла ей сказать, что задано, — съязвила Марина и тут же укорила себя — нашла момент. Хотелось говорить о бытовом, привычном, чтобы отвлечься от случившегося.

— Вот и смогла! Мы еще поболтали, и я совсем забыла про пакет. Что, дядя Миша настучал?

— Не настучал, а пожаловался! То есть нет, просто сказал. А когда ты выходила, одежду на лестнице не видела?

— Какую еще одежду? — напряглась Даша. — Ладно, не важно, иди уже.

Дочери тут же след простыл. Марина постаралась собраться с мыслями, и вдруг поняла, что до сих пор не позвонила мужу. А сделать это необходимо, потому что неизвестно, что еще может случиться, пока не закончится этот ужасный, полынно-горький день.

Николай запыхался и был заранее слегка сердит — не любил супруг, когда отрывали его от дела. И рабочий кабинет оставлять надолго не любил, но все же поехал открывать дачный сезон, чтобы уже на следующие выходные можно было вывезти обожаемую дочурку из душного города на свежий воздух. Марина с горечью припомнила, что по плану с ними должна была ехать Яся, если бы той удалось отпроситься у матери.

— Коля, тебе придется вернуться домой, — сказала сразу, чтобы не начать извиняться за неожиданный звонок. — Прямо сегодня.

— Что у вас там случилось? — напрягся мужчина. — Заболел кто-то?

— Нет, все здоровы. Но сегодня Ярослава Бондарь упала с крыши нашего дома и погибла. Ведется следствие.

Муж молчал в трубку, дышал тяжело, явно пытался и не мог связать сказанное в стройную цепочку. Потом спросил:

— Яська, что ли? Вот же дьявол! Неужели спрыгнула? Что такое нашло на девчонку?

— Никто не знает пока. Там… много странностей.

— А я зачем? Или что… — у мужа аж голос просел от испуга, — наша с ней на крыше торчала, что ли?!

— Нет, Даша была дома, в ванной.

Николай так мощно выдохнул, будто разом освободился от убийственно-тяжелого груза.

— Марин, у меня тут процесс в самом разгаре. Уверена, что мне нужно ехать? Завтра в обед вернусь, помогу Бондарям всем, чем смогу, по полной программе…

— Ты должен вернуться сегодня, — отчеканила Окунева, понизила голос. — Потому что тут не все так просто, понимаешь? Даша может оказаться втянута… А потом, мне тяжело с ней сейчас, я не знаю, в какую сторону ее занесет.

— Ладно, — прозвучал мрачный ответ. — Через полчаса выезжаю.

* * *

Даша в своей комнате сидела тихо, как мышь. Марина пыталась что-то делать по дому, хотя бы к возвращению мужа приготовить вкусный ужин, да только все валилось из рук. Она раздумывала над тем, что должна спуститься вниз, выразить сочувствие родителям Яси, предложить свою помощь. Эта мысль мучила ее, терзала до изнеможения во всем теле, но она так и не заставила себя хотя бы позвонить Бондарям. Утешала себя мыслью, что там наверняка и без нее полно народа, а Вика едва ли в состоянии заметить, кто пришел, а кто нет.

С Викторией, матерью близнецов, она познакомилась во второй Дашин день в детском саду. Она снова пришла раньше срока, но во избежание скандала не забирала дочку, пока группу не вывели на детскую площадку. Прошвырнулась по магазинам, прошлась вдоль детсадовского забора. Разглядела около беседки свою дочь, Даша крепко держала за руку тоненькую девчушку с очень светлыми волосами и широко расставленными темными глазами. Девочка была на полголовы ниже Дарьи, они о чем-то оживленно болтали, не разнимая рук. Несколько раз, издавая пронзительное гудение выпяченными губами, вокруг них пронесся такой же беленький мальчик, Даша глянула на него сурово, взметнула негодующе темные длинные брови. Марина зашла на территорию сада, ей пришлось несколько раз позвать дочь, прежде чем та вообще поглядела в ее сторону. С явной неохотой подошла, но руки новой подружки так и не выпустила.

— Мам, ты можешь попозже меня забрать, не сейчас?

— Что? — ахнула Марина. — Ты не обнаглела, дочь моя?

— Вот, гляди, это Яська! — Даша собственнически потрясла в воздухе чужой рукой. — Мы теперь с ней подружки, друг без друга никуда.

— Просто замечательно. Но сейчас пойдем-ка домой, Данюша, нас уже папа заждался.

— Не, я только с Яськой, — отступала дочь на шаг. — Ты иди и не волнуйся, мам, за Ясей и Геркой скоро придут. Мы живем в одном доме, ее мама меня проводит.

Марина уже набрала полные легкие воздуха, чтобы четко и ясно объяснить Даше некоторые правила. Если придется, то и выдернуть из ее руки чужую ладонь, за шиворот препроводить к воротам. Особенно было неудобно, что воспитательница уже подошла к ним и слушала разговор, улыбалась во весь рот. Но тут девочка Яся вдруг встрепенулась, привстала на цыпочки и счастливо выдохнула:

— Мама!

А потом крикнула через плечо:

— Герка, за нами мама пришла!

Домой шли впятером, Марина и Виктория обсуждали забавные совпадения: они живут не только в одном доме, но и в одном подъезде. Даже странно, что дети до сих пор не знакомы. Марина уточнила, что они совсем недавно переехали и пока мало с кем из соседей общались. Расплывшаяся, на вид какая-то неряшливая, Виктория Марине не слишком понравилась. Как и то, что женщина сразу взяла ее в оборот:

— Давай, что ли, по очереди их забирать, согласна? Я с работы не всегда успеваю вовремя прибежать. А на мужа надежды мало, может забыть или, того хуже, на бровях за ними приползет, потом позору не оберешься. А так ты моих взяла и у себя подержала, в другой раз я твоих — красота!

Марине не нравился такой расклад, не нравились простота и запанибратство этой женщины. Мелькнула печальная мысль, что Дашка крайне неудачно выбрала себе друзей. В последующий год она часто забирала из садика троих ребят после очередного звонка Виктории, но никогда не соглашалась на ответную услугу — еще не хватало ее дочери оказаться в одной квартире с пьяным отцом семейства. И всякий раз зло поджимала губы, когда встречала на улице высокого и статного, но едва стоящего на ногах мужа Виктории.

Пару месяцев спустя случилась история, после которой Марина предпочла бы и вовсе забыть о семействе с первого этажа. В тот день она забрала из садика всю компанию, до звонка Виктории — она и на лифте поленилась к ним подняться, отзвонилась, что дома и «прям мертвая с устатку», — ребята мирно играли в дочкиной комнате, укладывали спать в Дашину кукольную кроватку плюшевого мишку в синем комбинезоне. Его подарили Ясе на последний день рождения. Марина несколько раз заходила в детскую, приносила нарезанные фрукты. Она видела, что девочки увлечены игрой, а вот Гера мается, с тоскующим видом бродит по комнате. И предложила, не особо надеясь на успех:

— Герочка, хочешь посмотреть мои детские книги?

Мальчик радостно закивал головой, и Марина с верхней полки шкафа достала стопку самых своих любимых, много раз читанных. Она их берегла, захватила из прежней квартиры, все надеялась, что однажды перечитает вместе с Дашей. Только Даша перед сном предпочитала смотреть мультики.

Герман вмиг перебрал книги, прижал к себе «Веселую семейку» Носова, с мольбой уставился на Марину:

— Можно вот эту возьму почитать?

— А ты разве умеешь? — удивилась Окунева.

Мальчик аж заморгал от удивления:

— Конечно. И Яська тоже. Нас папа давным-давно научил.

Марине было странно, как может научить чему-то хорошему человек, который свое парадное находит через раз. Но она, разумеется, развивать тему не стала, улыбнулась:

— Конечно, бери.

После звонка Виктории она снова заглянула к детям, сказала:

— Яся, Гера, пойдемте, ваша мама уже дома.

Даша с возмущенным видом приложила палец к губам:

— Ш-ш-ш, мам, разбудишь!

И кивнула на мохнатую голову, торчащую из-под детского одеяльца. Поскольку глаза у игрушки не закрывались, на морду ему положили Маринину маску для сна — необходимая вещь в сезон белых ночей.

Брат с сестрой обрадовались, они нежно любили своих родителей и всегда скучали без них.

— Теть Марина, пусть мишка у вас поспит, ладно? — снизу заглянула ей в лицо Яся. Марина привычно подумала, что девочке с такими кротким взглядом и нежным голоском мало кто решится хоть в чем-то отказать. — А завтра Даша его в садик принесет.

— Ну конечно, пусть спит.

Ближе к полуночи кто-то нажал на кнопку их звонка, держал и не отпускал. Коля после трудного дня уже лег, Марина вылетела из ванной комнаты, запахивая халат на влажном теле и тихонько подвывая — ушибла ногу о край ванны. В прихожей столкнулась с мужем, он с настороженным видом отстранил ее рукой, открыл первую дверь, спросил сердито:

— Кто? — Обычно он никогда не спрашивал, хоть Марина и просила.

— Это Виктория снизу! — раздался визгливый отклик, и Николай тут же отворил. Марина уже успела подумать, что заболел кто-то из детей, понадобится ее помощь…

Виктория, в растянутых трениках и несвежей футболке, ворвалась ураганом, отпихнула Николая, яростным взглядом впилась в Марину:

— Маринка, чего за дела? Ты чего своей девчонке позволяешь?

— Что я позволяю? — растерялась женщина.

— А то сама не знаешь? Твоя у моей игрушку отжала, дорогую, между прочим, новую! Я хотела ей в кровать положить, спохватилась — ан нет, утекла вещица. Едва вытянула из своих, молчали, как партизаны! Но ничего, я правду-то выудила!

— Так, соседушка, тон поубавила! — приказал Николай, но Виктория только отмахнулась от него.

— Дети сами решили, что ваш мишка переночует сегодня здесь. — Марина старалась говорить по возможности вежливо. — Они играли, уложили его спать. Договорились, что Даша возьмет его завтра в садик.

— Ага, уложили они! — взвизгнула Виктория. — А в следующий раз моя дура золотое кольцо отдаст или еще что ценное — твоя его тоже спать положит? Да я завтра же в ментовку пойду, на тебя, Марин, напишу, чему ты дочку свою учишь! Да я…

— Где эта чертова игрушка? — перебивая вопли, спросил у жены Николай.

— В Дашиной комнате, в игрушечной кроватке.

Коля рванул туда, через пару мгновений вернулся, сжимая за горло бедного мишку, на одном ухе которого все еще болталась Маринина маска. Распахнул дверь и отправил игрушку в полет прямиком к лифту. Повернулся к Виктории:

— Сама уйдешь или?..

Женщина сразу смолкла, вжала голову в плечи и бочком выбежала из квартиры. Марина поспешила в комнату дочери, где Дашка сидела в кровати, испуганная, растерянная. Утешала ее до часу ночи, а потом так и не смогла уснуть. Все думала, не перевести ли дочку в другой сад, чтобы пресечь общение с детьми этой психованной и алкаша.

Каково же было удивление Марины, когда на следующей день Виктория позвонила ей и обычным плаксивым голосом загундосила в трубку:

— Ой, Мариш, выручи меня и сегодня с детишками, ладненько? А то у нас тут только товар завезли, не могу сейчас уйти.

Вот тогда Марина досконально поняла смысл фразы «простота хуже воровства». И хотя по возможности свела общение с Викой к нулю, детей все так же забирала. Только теперь в оба глаза следила, чтобы ничего своего они в квартире Окуневых не оставляли.

Она и в школьные годы установила строгое правило: Яся и Герман к ним в гости сколько угодно, Даша к ним — ни ногой, ни при каком раскладе. К счастью, это ее правило оказалось едва ли не единственным, которое не нарушалось никогда. Яське нравилось в их квартире, Геру привлекали книжные полки теперь уже взрослых Окуневых. Марина восхищалась ребятами, такими организованными, умненькими, со множеством интересов. А вот за свою Дашу она переживала. Да что там — откровенно боялась, что именно ее дочь скоро в этой компании станет лишней, неинтересной. Ребята в библиотеку ходили на какие-то лекции, взахлеб читали, переписывались в сети с авторами подростковых книг. Тогда как Дарья при виде книги немедленно впадала в депрессию. Даша гордилась тем, что она в классе самая красивая, тогда как Яся где-то в конце негласного списка. Хотя Марина понимала: как только Ярослава начнет слегка подкрашивать лицо, бледное до прозрачности, какое-то фресковое, все изменится. Уже сейчас эти ее черные глаза и графитовые тонкие брови, нежно-розовые, всегда чуть приоткрытые губы и золотисто-белые волосы притягивали взгляд, а ее брат-близнец и вовсе был поразительно красивым мальчиком.

* * *

Марина вспомнила все это — и вдруг расплакалась, зажимая рот руками, чтобы не услышала Даша. Плакала и сама не понимала, кого ей в этот момент жальче: погибшую ли так нелепо Ясю, свою дочь или себя. Вволю нарыдаться помешал звонок в дверь. Женщина метнулась на кухню, плеснула на лицо из-под крана, поспешила к двери.

За дверью стояла Рая, жена Михаила, симпатичная тихая женщина, но сейчас испуганная, едва переводящая дыхание.

— Рай, входи, — обрадовалась Марина. Ей очень хотелось отвлечься, а с соседкой можно хоть чаю попить… Но Рая почему-то медлила, переминалась на коврике у дверей с ноги на ногу. Потом прошептала: — Мишу арестовали.

— Да заходи уже! — Марина за рукав халата потянула соседку в дом.

Рая сделала шаг вперед, запнулась об порог, едва не упала. Пришлось тащить ее на кухню и усаживать на табурет, безвольно упавшие вдоль тела руки укладывать на стол.

— А Максюша где? — спросила ее Марина. Она рассчитывала, что упоминание о ребенке приведет соседку в чувство.

— Ира с ним сидит, — прошелестели слабо пересохшие губы.

Окунева засуетилась, мигом поставила чайник, а при этом не переставала говорить авторитетным учительским голосом:

— Раечка, не арестовали твоего Мишу, а задержали до выяснения. Это ненадолго, и бояться абсолютно нечего. Ну да, неладно получилось, что он оказался на чердаке в то самое время, как… Но не юркнул же в квартиру, не стал скрывать, что был там, хотя мог бы. И правильно поступил! Полицейские просто хотят как можно точнее все выяснить.

— Выяснят они, — содрогнулась Рая. — А если выбивать станут показания, чтобы найти виноватого?!

Марина всплеснула руками — в своем потрясении соседка забыла, что полицейским был когда-то Николай.

— Рай, ну как тебе не стыдно? Нельзя же по каким-то уродам обо всех судить. И потом, скоро приедет мой Коля, он по своим каналам наведет справки.

— Да, точно, Николай! — начала оживать соседка. — Он согласится помочь? Он заступится за моего Мишу, если что?

— Ну конечно! Он уже едет сюда. Увидишь, Мишу быстро освободят, да кто может на него подумать что-то дурное?

Но женщина снова сникла, забормотала что-то себе под нос, Марина разобрала только повторенное несколько раз слово «пакет». И снова тяжело и болезненно забухало в груди сердце.

— Какой пакет, Раечка?

— Миша просил их найти пакет, который он сам выбросил в мусоропровод. Он им твердил, что это может быть важно! Но представляешь, пока они валандались, с другой стороны дома машина забирала наш мусор!

Марина выдохнула с облегчением и принялась еще горячее уговаривать соседку не беспокоиться. Напоила чаем, даже заставила съесть кусок хлеба с вареньем. Даша на кухню не заглядывала, затаилась в своей комнате. Рая то брала себя в руки, то снова раскисала, дважды чуть не уронила чашку себе на колени.

— А если Миша не выдержит? У него ведь больное сердце, две операции уже было.

— Я не знала, — удивилась Марина.

— Я не говорила никому, Миша об этом просил — не хотел выглядеть слабаком. А в отделении его замучаю-ут! — вдруг завыла женщина страшно, тоскливо.

От этого воя Марина даже с табуретки вскочила, перебежала кухню и поплотнее прикрыла дверь. Возмутилась нарочито, хотя на эмоции уже почти не оставалось сил:

— Да что ты своего мужа раньше времени хоронишь? Вернется он живой и невредимый! Все, иди к детям, успокой их, а я Дашкой займусь. Ей, знаешь ли, тоже сегодня досталось!

Рая виновато съежилась, словно признав, что ситуация Марины ничуть не менее драматична, чем ее. И поспешила уйти, пробормотав напоследок в дверях:

— А что сейчас в семье Бондарей творится — подумать страшно.

Окуневу аж передернуло от этих слов: она не могла, не хотела об этом думать. Она должна волноваться только о собственной дочери, быть с ней рядом, помочь пройти через этот кошмар.

* * *

Михаила отпустили домой на следующий день ближе к обеду. А еще раньше Николай заходил к своим приятелям в отделении полиции, вернулся мрачный, молчаливый. Но все же сказал жене, что на Ярославу точно никто не нападал и не покушался. Так что дело скоро закроют, спишут все на острый психоз или что-то вроде того — уже сейчас шерстят медицинские документы девочки. От мужа Марина узнала главное: Яся, прибежав домой из школы, первым делом поставила телефон на зарядку, пожаловалась брату, что стал быстро разряжаться. Значит, никакой переписки с Дашей она не вела, возможно, и сообщения от нее не увидела. Потом Герман ушел на тренировку, Яся осталась дома одна…

Марина, вялая после бессонной ночи, выслушала новости и решила, что теперь наконец можно выдохнуть. Была суббота, Даша почти до полудня проспала, без капризов поела и сейчас смотрела в своей комнате какой-то сериал. Муж выразил желание снова поехать на дачу, Марина не возражала. Пока Николай ждал лифт, двери не закрывала, стояла на пороге — так в их маленькой семье было принято. А когда лифт прибыл, оттуда прямо навстречу Коле шагнул Михаил. Мужчины привычно обменялись рукопожатиями, но Марина сразу поняла: ночь в камере даром для соседа не прошла. Он сильно горбился, ежился, словно сильно замерз, хотя черная футболка пропотела на груди. Марине пришлось дважды его окликнуть, прежде чем она поймала взгляд воспаленных глаз:

— Миш, я к вам забегу попозже, ладно?

Равнодушный кивок. Тут уж выскочила из квартиры Рая, бросилась к мужу, крепко его обняла. Подставила плечо и повела через площадку, словно тяжелобольного.

* * *

Подремать Марине удалось от силы час, потому что призрак покоя испарился, стоило только лечь. То ей чудились странные звуки из комнаты дочери, и она бросалась проверять, не удумала ли чего Дашка. То на границе сна и яви проносились перед глазами жуткие видения несущейся вдоль стены маленькой дергающейся тени. Наконец она просто вскочила со злыми слезами на глазах, умылась ледяной водой и решила заняться делами: оделась на выход, составила список покупок, включая заготовки для дачного сезона. Но сперва все же позвонила в квартиру соседей — чтобы уж покончить поскорее с этой историей.

Открыл Михаил, он уже переоделся и побрился, но свежее выглядеть не стал. На соседку глянул настороженно, даже недобро, но посторонился и дал пройти в узкий коридорчик — для этого ему пришлось отступить на порог кухни. Там шумел деловито чайник и что-то варилось на плите. В единственной комнате в своей кроватке угукал радостно малыш Максик, Марина с порога видела, как рассекает воздух его крошечная розовая пятка.

— Будешь чай? — спросил сосед.

— Нет, дома пила. Я в магазин бегу, только хотела сперва тебя увидеть. Как ты вообще?

Равнодушное пожатие плечами.

— Очень тяжело было?

Сосед покосился на нее через плечо с каким-то странным выражением, словно бы убедился в ее непроходимой тупости, сквозь зубы ответил:

— Нормально. Больше всего удивился, что меня вообще отпустили. Даже, веришь ли, сам не хотел уходить. После разговора с товарищами начал верить, что на свободе я опасен.

— Миш, ну ты же понимаешь, что дело не в тебе! Это просто такие у них методы.

— Ага, методы, я понял. Чтобы подозреваемый сам наложил на себя руки и больше не создавал хлопот. А то отпустишь такого за отсутствием улик, а вдруг он все же виновен!

— Забудь! Никто на тебя не думал и не подумает. Полицейские считают, что на Ясю что-то нашло, помутнение, понимаешь?

Снова этот странный, пугающий взгляд исподлобья. И горькие слова:

— Не знаю, Марин. Лично я удивлен, как они сразу не изолировали от меня моих собственных детей. В глазах полицейских я был монстром.

— Да нет же! Где твои, кстати?

Миша наморщил лоб и зашевелил беззвучно губами, словно не мог сразу сообразить, что ей ответить. Потом сказал:

— Раечка к зубному записана, Ира с подружкой по магазинам отправилась, что-то купить к выпускному. Да я понял, они меня специально оставили с сыном, чтобы скорее в себя пришел.

— Вот и приходи! — приказала Марина. — И выбрось это из головы, случаются вещи и похуже. А я тоже побегу.

— Давай. — Он даже не проводил ее до двери, ушел в комнату и склонился над малышом.

Марина сама осторожно ее за собой прикрыла, выдохнула: отлично, и это испытание позади. Жаль, не последнее…

Она спустилась на лифте, заранее готовясь пройти мимо того страшного места, где вчера на асфальте лежала Яся. А ведь Дашке в понедельник в школу, она-то как справится?

Выглянула из-за двери боязливо, словно преступница в бегах, содрогнулась, когда взгляд упал на букетики цветов по обе стороны от дороги, на обрывки баррикадной ленты. Дорога по всему периметру двора была мокрой, наверное, специально гоняли поливальную технику. Уже почти вышла на бетонный порог, но увидела Викторию — и трусливо нырнула обратно за дверь, оставив узенькую щелку.

На женщине был застиранный халат с наполовину оторванным подолом. Немытые белесые волосы торчали засаленными прядками, а Виктория время от времени запускала в них пальцы и дергала в разные стороны. Она просто стояла посреди дорожки в набухших от воды домашних тапках. Иногда вскидывала голову и смотрела на крышу, потом медленно опускала взгляд вниз, себе под ноги. Словно бы мысленно отслеживала последние секунды жизни своей дочери. Иногда делала приставной шаг влево или вправо, качала головой. Лицо ее при этом выглядело спокойным, даже сонно-равнодушным, но Марина понимала: пока соседка там торчит, она не посмеет выйти из подъезда.

Накатила злость, почти ярость. Окунева до хруста сжала кулаки, обернулась и посмотрела на квартиру Бондарей — самая обшарпанная дверь на площадке. Может, позвонить? Там наверняка кто-нибудь есть, пусть заберут Викторию с улицы, она же явно не в себе. Точила и паршивая мыслишка, которую Марине никак не удавалось отогнать: неужели такая простая недалекая женщина любила свою дочь так же сильно, как она любит Дашку? Или это просто демонстрация, чтобы привлечь к себе внимание? В любом случае это необходимо прекратить.

Вынырнула между домами на дорожку и загудела машина, но Виктория и с места не тронулась. Отступила нехотя на газон, только когда легковушка подъехала к ней почти в упор. Марина почти совсем решилась звонить, хорошо бы открыл Герман — он в семье самый разумный, хоть и ребенок еще, с ним можно нормально общаться. Тут женщина сообразила, что проще будет позвонить ему — телефоны Дашиных друзей у нее были. Запустила руку в сумку, вылавливая смартфон, взгляд же был прикован к Виктории, словно к опасному и непредсказуемому животному.

Краем глаза Окунева заметила, как двор в направлении их подъезда пересекали две девушки с бумажными пакетами в руках. В одной она узнала свою юную соседку Иру, тихую и незаметную девушку. Подругу Марина не знала по имени, но часто встречала в подъезде или просто слышала ее голос с площадки, из-за слишком тонкой общей с соседями стены — девушка была горластая, решительная. Вот и сейчас, когда Ира при виде соседки сбилась с шага, подруга свободной левой рукой ухватила ее за запястье и не дала остановиться.

Стоило девушкам приблизиться к подъезду, как пугающая перемена произошла с лицом Виктории: оно словно включилось изнутри, как уродливая тыква, в которой зажгли свечу, налилось лукавой злобой, рот искривился в жуткой усмешке. Женщина перегородила подругам проход к подъезду и заорала на весь двор:

— Что, тихушница, идешь к своему папеньке — насильнику и убийце? Да пусть он с тобой сделает то самое, что собирался сделать с моей бедной доченькой! Или уже делает, потому и пришибленная такая?

— Эй, тетя, ты что несешь! — рявкнула, выступая вперед, Ирина подруга. — Дай пройти!

Ира с места не сдвинулась, она просто оцепенела от ужаса. Марина поняла, что не может больше прятаться в парадном, выскочила, бросилась девушкам на подмогу. Виктория кричала теперь так пронзительно, что слов нельзя было разобрать. Марина схватила ее за плечи, встряхнула:

— Вика, немедленно замолчи! Мы все сочувствуем твоему горю, но так нельзя! Никто не виноват в том, что случилось с Ясей!

Виктория сфокусировала на ней взгляд, клацнула зубами, с силой пнула Марину в грудь — аж дыхание перехватило.

— Еще смеешь касаться меня, дрянь? Ты мою девочку в логово маньяка заманила!

— Вика, Вика, ну что ты говоришь?!

— Ага, струхнула, гадина? — торжествовала, наступая на нее, женщина. — А я уже в ментовку заявление написала, и каждый день буду писать, пока вас всех не пересажают. Это же ты Ясеньку мою приваживала, кормила и поила у себя, чтобы маньяку ее вместо Дашки твоей подсунуть! Сколько я ей твердила: «Зачем тебе эта дура Дашка, тебе с умными ребятами дружить нужно, путь в жизни сызмальства пробивать. Мало тебе друзей в твоих клубах и на курсах?» А она, бедняжечка, все твердила: «Нет, мамочка, мне Дашу жалко, она не сможет одна. Я ее единственная подруга!» Вот и дожалелась! Дожале-елась!

Окунева попятилась, осознав, что пытается говорить с безумной. Тут уж не родным, а в скорую нужно звонить, пусть хоть укольчик ей сделают. Огляделась: Иры у подъезда уже не было, ее подруга с испуганным видом лупила обеими руками по кнопкам домофона. Марина тут же забыла про Вику, потому что важнее было догнать девочку, успокоить, сказать, чтобы и в голову не брала слова обезумевшей от горя женщины. А главное, не дать ей выложить случившееся Михаилу. От Раи Окунева знала, что Ира типичная папина дочка, всеми горестями и радостями прежде всего делится с отцом. И бросилась к дверям с ключом от домофона в вытянутой руке.

Но, когда они с Ириной подругой вместе влетели в парадное, лифт уже дребезжал на верхних этажах.

— Тебя как зовут? — спросила Марина.

— Соня, — непривычным для нее тихим голосом отозвалась девушка.

— Ты пойди к ним сейчас, Соня, отвлеки Иришу, лишь бы она отцу ничего не говорила. Ты ведь в курсе?

— Да, мне Ира все рассказала. Мы даже купили венок, хотели зайти и отдать, а тут такое…

— Какой венок?

— Ну, который на могилу кладут! — Соня распахнула бумажный пакет, оттуда выглянула пластмассовая елочка и край черной ленты. — Что с ним теперь делать?

— Оставишь в квартире, потом придумаем, как отдать. К похоронам все немного придут в себя.

— Что-то не похоже, что тетка придет в себя, — без всякого пиетета к чужому горю отрезала девушка, ступила в кабину открывшегося лифта. Ее круглое энергичное лицо побагровело от гнева, и до самого верха она не произнесла ни слова.

На коврике в прихожей Марина снимала босоножки, а дверь держала приоткрытой, слушала. Соня трезвонила в чужую дверь, но ей никто не спешил открывать. Выглянула в прихожую Даша, испуганная, какая-то прибитая. Спросила:

— Мамочка, почему там внизу тетя Виктория так громко кричала?

— Не нужно на это реагировать, — сказала Марина то, что собиралась сказать соседской дочке. — Она сейчас как будто сошла с ума из-за случившегося, не может примириться со своей потерей.

— Я тоже очень любила Яську, — пробормотала Даша виновато. В обращенных на мать блестящих глазах застыл вопрос: она виновата, что не кричит и не рыдает по подруге?

Марина поспешила обнять дочь, Дашка прильнула к ней, как бывало прежде, пока близость между ними не начала истончаться, понемногу сходить на нет.

— Каждый по-своему справляется со своим горем, милая. Слезами и криками Ясю не вернуть.

* * *

Хоронили Ярославу во вторник. Даша хотела пойти на похороны, и Марина с вечера готовила себя к любым неожиданностям. Она наглаживала темное закрытое платье, слишком жаркое для сегодняшнего теплого дня, и держала в ванной букет из десяти багровых, до черноты, роз. Но ночью Даша вдруг заболела, резко, одномоментно, — старшие Окуневы проснулись от ее надрывного кашля. Дочь тряслась от озноба под тонким летним пледом, лицо ее пылало. Марина знала такую особенность дочери от переживаний заболевать враз и со всеми вытекающими. Даша постанывала от боли в груди и в голове, но в глазах ее Марине чудился отблеск торжества: она как будто доказала самой себе и окружающим, что по-настоящему любила погибшую подругу.

Хотя к утру хворь почти отступила, на похороны Марина Дашу не пустила и сама не пошла. Это был наилучший способ избежать возможных осложнений. От их семьи сходил Николай, отнес букет и венок от соседей. Вернувшись, рассказал, что на похоронах Виктория выглядела вполне вменяемой, только как будто неживой. Ей все время напоминали, что нужно выйти из машины, подойти к могиле… Зато супруг на удивление оказался трезвым и очень башковитым, все организовал на отлично. И было много детей и подростков, одноклассники Яси, ребята из каких-то клубов, друзья Германа.

На следующий день Марина зашла в школу, чтобы обсудить с учительницей Дашины дела. Она так решила: дочке незачем сейчас появляться в классе, все равно учебный год заканчивается. А Даша все еще покашливает и жалуется по вечерам на головную боль. Надежда Аркадьевна заверила, что все понимает, проблем не будет.

На пути к дому Марина первым делом поискала взглядом Викторию, не увидела, выдохнула с облегчением. Потом, хоть и запрещала себе, а все же глянула на крышу, на их лоджию, спустилась взглядом вниз… Нет, какое счастье, что рано утром они съезжают на дачу, а прямо оттуда она повезет Дашку на море, еще не решила, куда именно. Может, к осени станет легче, говорят же, что время лечит. А если нет, то придется думать о переезде. Дела сейчас у Николая идут хорошо, он и сам уже заикался, что пора подыскивать квартиру получше, в хорошем доме с нормальными, а не картонными стенами.

Дверь в их квартиру оказалась приоткрытой, и у Марины тревожно ухнуло сердце. В следующий момент она услышала Дашин крик:

— Уходите! Уходите!

Окунева ураганом ворвалась в прихожую и едва не сбила с ног Михаила. Сосед стоял у шкафчика с обувью, весь какой-то скособоченный, опирался о него рукой. Даша с пылающим лицом выглядывала из гостиной, увидев мать, она завопила:

— Мама, пусть дядя Миша уходит! Он ворвался! Он хотел напасть на меня!

— Это неправда, — бледным эхом дочкиного крика отозвался Михаил. — Даша, ну что ты говоришь, ты сама меня впустила. Я просто хотел поговорить с тобой. Чтобы это только между нами.

— Миша, уходи немедленно! — закричала Марина. — Не смей с ней разговаривать! Убирайся из нашей квартиры!

Сосед послушно шагнул в сторону порога, ей пришлось попятиться и выйти на площадку, чтобы не столкнуться с ним. Выглядел Михаил ужасно: лицо синевато-бледное, в испарине. Вышел за ней и прикрыл за собой дверь в квартиру. Заговорил умоляющим голосом:

— Марина, прости, что напугал Дашу. Я не должен был…

— Не должен, вот именно!

— Но я не думал, что она так отреагирует. Просто мне это очень важно. Я думать ни о чем другом не могу, только о том, что в тот день произошло. Ведь я слышал, что Ярослава была в вашей квартире.

— Мама, не верь ему! — завизжала из-за двери Даша. — Не было ее здесь! Мы поссорились, я написала, но Яська ко мне не пришла!

— Даша, но я же слышал, как вы тут скакали, хохотали…

— Я просто танцевала под музыку!

— Миша, уходи! — молила о своем Марина. — Не разговаривай с ней!

— Марина, я прошу тебя! — Сосед обе руки прижимал к груди, дышал тяжело, со свистом. — Об этом будем знать только мы трое. Просто пусть Даша подтвердит, что Яся была здесь и отсюда выбежала на площадку, а потом на крышу.

— Непра-авда!

— Миша, зайди в свою квартиру! — Марина теперь наступала на него и сама себя ощущала разъяренной львицей, потомству которой грозит опасность. — Я потом приду к тебе, мы обсудим, что здесь, черт возьми, произошло. Твои дома?

— Нет. — Сосед разом сник, признал свое поражение, припал спиной к собственной двери. — Ты, Марин, лучше с Дашей своей поговори.

— А вот не надо мне указывать, ладно?! Все, до свидания, расходимся!

Она протиснулась в свою квартиру, для чего соседу пришлось вжаться в простенок, захлопнула дверь. В каком-то упоении страха и ярости закрылась на все замки, до кучи и цепочку накинула. За спиной, громко топая, пробежала в свою комнату Даша, оттуда донесся громкий отчаянный рев. Марина несколько раз глубоко вздохнула, вытерла ладонями мокрое лицо и пошла приводить дочь в чувство.

Это заняло почти час, Даша рыдала отчаянно, будто ее прорвало. Окунева устало думала о том, что Михаил за стеной наверняка слышит последствия своего визита — ну, пусть и не удивляется потом, когда Марина до него доберется. Или, лучше, она привлечет к этому мужа, потому что такие вещи нельзя оставлять безнаказанными.

Наконец наступила блаженная тишина: дочка выдохлась и заснула, просто отключилась разом, как в прежние времена, когда Дашка была еще младенцем. Марина на цыпочках покинула ее комнату, на кухне без сил опустилась на табурет, опустила голову на сложенные руки и вспомнила почему-то, что ночью ей снова приснился сон — предвестник неприятностей. Был у нее такой еще с юности, в этом сне она всегда видела маленьких, еще розовых беззащитных мышат. Знала, что они обречены, но ничем не могла им помочь. Никогда этот сон ее не обманывал, увы. Всякий раз, осознав это, Марина начинала думать, что существует все же что-то тайное, непостижимое, что руководит жизнями людей. И несколько дней чувствовала себя причастной к великой тайне, это позволяло легче переносить очередную неприятность — но потом забывалось.

Кажется, она задремала за кухонным столом, во сне чего-то испугалась и подскочила с бешено колотящимся сердцем. Грохот, вот что это было! Что-то ударило во входную дверь, которая была прямо у нее за спиной, через прихожую. Непонятно было, приснился ли ей этот звук металла о металл, или сосед окончательно спятил и теперь ломится к ним. Тогда нужно срочно звонить Коле, пусть мчится им с Дашей на помощь.

Она вышла в прихожую, распахнула внутреннюю дверь, припала ухом ко внешней, железной: удары не повторялись, но на площадке точно что-то происходило. Она слышала перекличку чужих голосов, шаги, звяканье. Но все это было дальше, у лифта, рассмотреть в глазок не удавалось. Марина напомнила себе, что ей нечего бояться среди бела дня, — и распахнула дверь.

Она увидела нескольких молодых людей в униформе синего и голубого оттенков. Они стояли к ней спинами, над чем-то наклонялись, что-то делали. Потом разом расступились, и она увидела медицинскую каталку поперек лестничной площадки, а на ней Михаила. Голова закинута до предела, узкий подбородок смотрел строго в потолок. Марина сразу поняла, что он неживой, охнула, отшатнулась, больно врезалась плечом в острый край двери. Ребята-медики — парень и девушка — живо обернулись к ней, девушка спросила грубовато:

— Ваш, что ли? Нам сказали, что он из той вон квартиры. — Она ткнула пальцем в направлении соседской двери.

Марина от потрясения и ужаса не могла говорить, только кивнула и тоже показала пальцем на соседнюю квартиру.

— Нашатырчику вам? — посочувствовал ей парень в комбинезоне.

Марина помотала головой, сделала осторожный вздох, отгоняя дурноту, спросила:

— Что… как это случилось?

— Лежал прямо у своей квартиры, его ремонтники обнаружили, — с готовностью сообщил фельдшер. — Вышли из лифта, увидели, начали откачивать, хотя он давно уже… И вызвали, странные люди, нас, реанимацию. Хотя нужно было ментов звать. Теперь мы тут паримся, время теряем. Хотя тело-то все равно переместили. И криминала никакого нет, просто вышел человек из квартиры, а сердце прихватило. Присел у стены — и привет.

Марина поморщилась от его цинизма. И одновременно испытала пьянящее облегчение от того, что бомба снова упала рядом, но не задела ее семью. Она тут ни при чем. Никто не знает и не подумает, что Михаил вышел на площадку не из своей квартиры. А чего никто не знает — того и не было.

— Мне позвонить его супруге? — спросила тихо, почти торжественно.

— Да не, ей уже сообщили. Ремонтники этого дядечку хорошо знали.

— Хорошо, тогда не буду вам мешать.

Марина захлопнула дверь, доковыляла до дивана, нырнула лицом в стопку декоративных подушек. Она так измучилась, что не испытывала даже крошечного сочувствия ни к Михаилу, ни к его семье. В голове крутилась одна лишь мысль: «Это конец кошмара — или еще нет?»

На следующий день Николай переправил семью на дачу и сразу начал подыскивать вариант обмена квартиры. Он знал, что жена умеет быть очень настойчивой, не часто, но сейчас был именно такой случай. С летнего отдыха Марина с дочкой вернулись уже в другой дом в другом районе, в шестой класс Даша пошла в новую школу.

29 мая, утро

Залаяла на улице какая-то собака, громко так залаяла — слышно было даже через плотно закрытое лестничное окно. Сумасшедшая надежда заставила Ивана нестись вниз по лестнице, совершая гигантские прыжки на поворотах. Он вдруг свято уверовал, что сейчас увидит Сандру у подъезда. Она, возможно, заблудилась в лесу, но потом выбралась в город и там сориентировалась. Хорошо, что они любили дальние прогулки и городок Саньке хорошо знаком. Сейчас он накормит ее, успокоит — и весь этот кошмар наконец закончится.

Задыхаясь, Иван ногой распахнул дверь парадного, огляделся — никого. И сразу из него словно ось какую-то вытащили, ноги стали ватными, голова тяжелой. Но расслабляться было нельзя — и он заставил себя собраться. Первым делом наведался к магазину фотопринадлежностей на соседней улице, хозяином которого и единственным работником он являлся после смерти отца. Оставил на его двери записку, что сегодня магазин не работает, а после зашагал в сторону леса.

Он без труда нашел роковое место, трава еще не разгладилась там, где лежала его Сандра — а после нее незрячая Сима. Снова облазил всю полянку, пропахал по-пластунски, разглядел вблизи каждую травинку. Ему казалось, что обязательно должна найтись какая-то подсказка, но ее, хоть умри, не было. Поднялся, постанывая от ломоты в коленях, на ноги, и начал ходить кругами, каждый круг незначительно увеличивая, и так обследовал весь массив до дорожек, его замыкающих. После повторил в обратном направлении их с Санькой ночной маршрут. Выкрикивал ее имя, метался с вопросом к каждому бегуну, велосипедисту, просто гуляющему, но никто не видел в лесу бесхозного ретривера. К девяти утра жара стала просто убийственной, только тогда Иван повернул в сторону дома.

У подъезда на солнцепеке пустовала скамейка, Ивану захотелось сесть на нее и подождать, вдруг именно сейчас Санька и прибежит. Да еще эта странная девица в его квартире, как бы не заявиться в неудачный момент, не напугать ее. И нет шанса, что она просто тихо удалится, без одежды, без обуви и без зрения, наконец. С ней еще придется повозиться.

Вспомнив Серафиму и ее подозрения, он достал смартфон, поискал информацию об упавшей с крыши девочке. Выскочило несколько ссылок, по одной вышел на статью в местной газете. На тот момент он и сам вспомнил эту историю.

Он тогда оканчивал десятый класс. Известие о так страшно и загадочно погибшей школьнице вихрем пронеслось по их небольшому городку, из уст в уста передавались ужасные подробности. Иван и несколько его приятелей без труда вычислили дом, с крыши которого упала девочка, девятиэтажек в городе тогда было немного. Ходили туда после уроков, болтались по двору и даже видели мать погибшей. Эта почти обезумевшая женщина, как им рассказали, день и ночь охраняет место гибели дочери, кидается на прохожих, на машины, несколько раз ее едва не сбили. Муж и сын поочередно выходят за ней и после долгих уговоров заводят в дом, но не проходит и получаса, как она возвращается и стоит, стоит. Иван с разными компаниями приходил туда несколько раз, и всякий раз видел ту женщину. Потом интерес ослаб и все забылось.

Смерть девочки без вариантов была несчастным случаем, в газетной заметке намекалось, что у нее случился приступ острого психоза. Неудивительно, ведь мать точно была безумной. Но какое отношение это могло иметь семь лет спустя к нему, к его пропавшей Сандре или к слепой девушке Серафиме? Любопытство заставило отвлечься от собственной беды, и, кинув последний взгляд на дорожку к лесу, Иван ринулся в парадное. Уже взбежал на один пролет лестницы, когда на повороте краем глаза заметил: из его почтового ящика, обычно пустующего, теперь призывно торчал уголок бумаги. Иван задышал тяжело, вернулся и вытянул его — обыкновенный тетрадный листок в клетку, сложенный пополам. Наискосок крупными красными буквами было написано:

«УБИЛ И СПРЯТАЛ? ЕСЛИ ЗАКИДАЛ ГАЗЕТКАМИ НА СОБСТВЕННОЙ ЛОДЖИИ, ТО ПЛОХО, ПЕРЕПРЯЧЬ. И ПОТОРОПИСЬ, ТВОЯ ПСИНА МОЖЕТ НЕ ПЕРЕЖИТЬ ДОЛГОЙ РАЗЛУКИ».

С минуту Иван простоял в оцепенении, потом сунул скомканный листок в карман и поплелся наверх, по-стариковски хватаясь за перила. Вошел осторожно, долго топтался и звенел ключами в прихожей, давая знать о своем появлении. Пока из комнаты не раздалось насмешливое:

— Да входи, тут все одеты.

Он нерешительно заглянул в комнату: Сима сидела на краю тахты с полотеничным тюрбаном на голове в халате его матери. На коленях держала поднос, медленно и аккуратно подносила чашку к губам. Иван решил по-быстрому оглядеть ванную и кухню, ожидая обнаружить там непорядок, но был приятно удивлен: в ванной все сухо, пол тщательно протерт. На кухне его ждал свежезаваренный чай. Уважительно присвистнул, налил чашку и себе, отправился в родительскую комнату, где было прохладнее, тогда как кухня с ее единственным окном на юг превратилась в тропики. Осторожно примостился к столу.

— Что, тоже сбежал от жары? — спросила Сима, он удивился, как спокойно звучит ее голос. — А я боялась, что нарушаю какое-то табу, придя сюда с подносом.

— Ничего ты не нарушаешь, — буркнул Иван. Сам он подолгу переживал после любой неприятности и дивился людям, которые так легко умеют восстанавливаться после потрясения. Уж не морочит ли девица ему голову с похищением, да и со слепотой?

— Ничего не удалось узнать о Сандре? — спросила Сима без излишнего сочувствия, ровно, вежливо.

— Ничего. Но трупа тоже нигде нет, а зачем его прятать? Думаю, Санька у тех ненормальных, что похитили тебя.

Про записку решил пока промолчать, нужно же дать Серафиме время прийти в себя. А потом, она может испугаться, она ведь, если разобраться, сейчас полностью в его власти. Заговорил о другом, что еще недавно казалось любопытным, тогда как сейчас сделалось безразличным.

— Ну, я полистал насчет погибшей девочки. Углубляться не стал, потому что эту историю и так помню. Только не понимаю, каким боком она относится к твоей ситуации.

Сима точным движением отставила поднос на свободную половину кровати, стянула с волос полотенце, провела пальцами, придавая им форму. Волосы на удивление покорно улеглись вокруг ее головы в почти идеальном порядке.

— А я и не утверждала, что относится. Просто, когда тебя заперли в неизвестном месте с неизвестными намерениями, то поневоле припомнишь из своей жизни все, что хоть отдаленно связано с криминалом. У меня таких моментов немного, как ты сам можешь догадаться…

— И ты вспомнила подслушанный разговор?

Сима взметнула вверх указательный палец.

— Не подслушанный, а услышанный, напоминаю! Но давай я расскажу все по порядку. Одной из моих первых учениц в этом городе стала девушка Даша, которая в этом году оканчивает школу и собирается поступать в универ на зарубежную филологию. Крайне странное решение, учитывая, что от английского Дашу тошнит, она искренне не понимает, как можно осквернять свои уста произнесением всей этой белиберды. При этом занимается как одержимая, готова учиться день и ночь, так что родители настояли, чтобы я приезжала к ним, никакие расходы их не пугали. За год мы хорошо продвинулись, теперь скоро ЕГЭ, и Даша наращивает обороты. Я догадывалась, что у нее есть какая-то мощная мотивация, и это точно не желание родителей. Но вопросов не задавала. Ее мама меня потихоньку попросила сделать так, чтобы Даша хоть иногда гуляла по парку, дышала воздухом. Я ее заверила, что нет проблем, потому что занятия, совмещенные с прогулкой, — это моя коронка. Смысл в том, что идем в парк или лес, и моя ученица должна прокладывать мне маршрут. То есть подробно излагать на изучаемом языке, куда поворачивать, какие препятствия на пути, что нас окружает. Даша такие уроки полюбила, хотя, по рассказам ее матери, после них приходила домой, падала в кровать и отключалась иногда до утра — так выматывалась. В парке мы находили пустующую скамейку, Марина Евгеньевна — это мать Даши — давала нам с собой пакет с выпечкой, мы устраивали нечто вроде пикника. Болтали. Даша скупа на рассказы о себе, зато любит задавать вопросы. Ей было любопытно, как выживают в этом мире такие, как я. Но в тот день мы устали, тогда уже началась эта сумасшедшая жара. И просто сидели, пили колу из бутылок, а потом я услышала шаги и голос незнакомой девочки:

«Привет, Окунева? Не узнаешь меня?»

«Да я против солнца ни фига не вижу, — буркнула Даша, поднялась на ноги. — Сидорова, ты, что ли? Приветик!»

«Ты по-прежнему в пятой школе учишься?»

У девочки был такой забавный голос, звонко-писклявый. Мне представилась особа маленького роста, круглолицая, с волосами как цыплячий пух. Даша, кстати, говорила с ней без всякой охоты, словно через силу:

«Нет, мы переехали, в другую пошла. А тебя же вроде в Питер увезли после первого класса?»

«Ага, увезли, но теперь мы вернулись. Я тебя сразу узнала».

Молчание. Похоже, бывшим одноклассницам не о чем было разговаривать. Меня Даша представить не догадалась или не захотела. Я уже собиралась вмешаться, сказать, что нам пора. Но тут эта Сидорова все же нашла тему для обсуждения.

«Слу-шай, круто, что я тебя встретила, я как раз хотела поискать в Сети кого-то из наших. Помнишь, ты с Яськой Бондарь дружила?»

«Ну да, помню. — Я даже не узнала голос своей ученицы, так он разом изменился. — И чего?»

А Сидорова знай себе попискивала:

«Да просто непонятки какие-то. Я вроде слышала, что Яська упала с крыши и погибла. Только не помню уже, кто мне рассказал. А недавно вдруг узнаю, что Бондарь жива. Я вообще поразилась!»

Долгая пауза, я слышала, как Даша пытается и не может заговорить. Эта Сидорова рядом с ней переступала от нетерпения, похрустывала пальцами, а потом Даша все же сказала, отрывисто, резко:

«Яся погибла, это всем известно. Тебя попросту развели!»

«А ты что, была на похоронах?» — судя по голосу, девочка обиделась и разозлилась.

«Нет, не была! Я потеряла лучшую подругу и от переживаний заболела, не могла даже встать с кровати. А из класса все ходили. Не знаю, какой псих тебе наплел…»

«Мне это сказала моя мама! — взвизгнула оскорбленная Сидорова. — Она, если хочешь знать, работает в соцзащите, навещает пожилых людей. Ну там помогает, продукты носит, уколы делает. И она ходит к Ясиной бабушке, то есть она сперва не знала, что это ее бабушка, она и про Яську ничего не знала, не помнила ее. Но у той бабки на стене фотография висит, наш первый класс. Маман как-то пригляделась и узнала меня, удивилась. А та ей давай хвастать, типа вот мои внуки, Ярослава и Герман. Такие солнышки, учатся на отлично, навещают. Мать мне как пересказала — я просто обалдела!»

«Бабка чокнутая, она с родными даже не общается», — на этот раз Даша выпалила свою реплику сразу, видно, давно ее обкатывала на языке.

«Да плевать, я сама Яську видела!» — вошла в раж Сидорова.

«Не ври!» — заорала Даша, я начала подниматься со скамейки, чтобы увести ее.

«А чего мне врать? Я ее сразу узнала, волосы такие же белые. Только у нее ноги какие-то странные, заплетаются при ходьбе. Наверное, это после того падения. Я ей так: „Ясь, привет!“ А она в ответ помахала и тоже: „Привет-привет!“ И все, разошлись».

Тишина. Я слышала, как тяжело дышит Даша, некрасиво шмыгает носом. Зазвонил телефон, и Сидорова тут же заторопилась:

«Ой, меня родители потеряли, у нас билеты в кино. Все, Даш, пока-пока, побежала!»

И топот ног. А потом Даша почти упала рядом со мной на скамейку и зарыдала. Я обняла ее, девочку трясло с головы до пят, она икала, задыхалась. Я не задавала вопросов, просто гладила ее по спине. Поток слез иссяк довольно быстро — и Даша переключилась на меня:

«Вы все слышали, да?»

«Я слепая, Даш, но не глухая».

«Это все ерунда, что дура Сидорова тут наплела. Яся погибла, она была моей лучшей подругой. И соседкой по дому. Только, умоляю, не рассказывайте маме про этот разговор!»

«Даже не собиралась».

Но по пути домой бедная девочка раз за разом повторяла свою просьбу. Находила все новые доводы: мама огорчится, впадет в депрессию, потому что Яся погибла у нее на глазах. Отец наверняка затеет целое расследование, тогда как бабка просто сумасшедшая. На следующем занятии все было как обычно, больше мы к странному разговору в парке не возвращались. Я просто ради интереса порылась в Интернете, убедилась, что такая история была семь лет назад и что девочка, к несчастью, в самом деле погибла. Вот и все.

* * *

Сима замолчала, задумалась, допила чай. Иван вяло размышлял о том, что нужно ее нормально накормить и зря он, пока бродил, не додумался зайти в магазин. И еще о том, какой у нее приятный тембр голоса, слушал бы и слушал. Он даже рассказанную историю воспринял скорее как песню или поэму, слушал бездумно, зато с удовольствием. Спохватился, прогнал от начала и до конца в голове, спросил:

— И какое, я не понял, отношение…

— Понятия не имею, — развела руками Серафима. — Никакого, скорее всего. Но согласись, история странная: девочка мертва уже семь лет, но каким-то образом навещает свою престарелую бабушку. Это сильно смахивает на какую-то аферу.

— Больше смахивает на свихнувшуюся старуху, которая не сумела смириться со смертью внучки.

— Да, как ни грустно, но это скорее, — покивала Сима, и Ивану было приятно, что она согласна с ним. Он поспешил закрепить успех — предложил свою версию:

— Все же, думаю, тебя похитили, чтобы использовать вслепую… ой, прости.

— Все в порядке, это вовсе не обидное слово. Ну хорошо, использовали уже. А зачем было устраивать спектакль с ошейником, уводить твою собаку?

Сердце уже привычно заныло от упоминания Саньки.

— Я думал об этом, пока ходил по лесу. И мне пришло в голову, что похитители на самом деле не хотели тебя убивать. Наоборот, боялись, что после их медикаментозных коктейлей ты сама загнешься, а они, если их поймают, уже пойдут по статье «убийство». Но сами они возиться с тобой не имели желания или времени, потому подсунули тебя мне. Забрали мою собаку, написали послание у тебя на спине. Это чтобы я не бросил тебя в лесу, как обычную наркоманку. Хотя я бы и не бросил, к слову сказать… Но в варианте без похищения Саньки я бы просто вызвал скорую или ментов — и все дела. Не принес бы тебя к себе домой. А они проследили…

Он проговорился, и Сима сразу спросила:

— Почему ты так думаешь?

— Да потому что они мне сунули записку в ящик!

Он вытянул смятый листок из кармана, расправил, хотел отдать Симе. Но потом уже привычно спохватился и прочитал сам.

— Зачем это? — спросила девушка таким упавшим голосом, что захотелось обнять ее, успокоить.

Но Иван заранее знал, что Серафиме это не понравится. Ей нужны были ответы, а не его утешения.

— Похоже, волнуются за тебя. Видишь, пишут «перепрячь». Может, боятся, что я в самом деле что-то с тобой сделал, убил или на цепь посадил. Хотят увидеть, что ты в порядке. В общем, я мог бы проводить тебя до твоего дома, если что…

— Намек поняла, — улыбнулась Сима. — И догадка в целом рабочая. Мне нужно поскорее добраться до дому, проверить, не звонили ли мне родители. Ну, если смартфон так и дожидается меня дома. А то, может, они уже за меня выкуп заплатили, а я не в курсе.

— Точно, а теперь похитители только и ждут твоего появления, чтобы спустить на меня ментов.

— Не бойся, я тебя отмажу, — посулила девушка, и Иван перепугался — уж не приняла ли она его за труса. — А потом, мои родители крепкие орешки, они бы так быстро не раскололись. Скорее весь город бы на уши поставили.

Иван на всякий случай прислушался — не слыхать ли полицейскую сирену в окрестностях его дома. Не шаркают ли по лестничной площадке шаги готовящихся к штурму оперов? Сказал сердито:

— Я бы на их месте заплатил выкуп — и все дела. Хотя твои родители для меня вообще загадка.

— А что в моих родителях тебе кажется загадочным? — заинтересовалась Сима.

И Иван, едва успокоившись, снова ощутил себя не в своей тарелке. Озвучивать свои соображения и обижать Серафиму ему не хотелось, а для придумывания обтекаемых формулировок он слишком устал.

— Ну, согласись, немного странно выглядит, что ты вынуждена жить в другом городе, в съемной квартире. Бегать по ученикам, подвергать себя риску.

— Я не вынуждена! — Так и есть, девушка даже порозовела от возмущения. — Это мое решение.

— Я понял, но будь у меня незрячая дочь…

— Ой, прекрати! — замахала на него руками Сима. — Что за стариковские рассуждения, а?

— Я и есть старик, — хмыкнул Иван. — Ты же меня не видела. Только вчера бороду сбрил.

— Ладно, старичок, думаю, стоит кое-что тебе рассказать. Что я незрячая — это врачи поняли сразу после моего рождения, маме сказали ближе к вечеру. В ту ночь она заснула одним человеком, испуганным, раздавленным, вся в слезах, — а проснулась человеком железным. Ее не узнали собственные родители, а отец потом говорил, что был готов поверить в любую мистику о вселении в знакомое тело новой души. С того момента главной целью матери стало вырастить меня такой, чтобы все остальные казались на моем фоне инвалидами. Никаких послаблений! Я росла со странным ощущением, что я нормальная, но меня учат уживаться с людьми немощными, слабыми. Подростком всерьез думала: а вдруг я рождена сверхчеловеком, призванным спасти мир? Меня готовили к жизни, как к полету на Марс. Помимо спорта основной упор делался на развитие памяти. Ежедневно я заучивала наизусть стихотворение и прозаический отрывок или даже целый небольшой рассказ. Пошла в продвинутую школу для зрячих, с углубленным изучением языков. И никаких поводырей, мама один раз перед первым сентября провела меня по всей школе, показала, что где находится. С учительницей провела беседу, чтобы та даже не думала водить меня за ручку. То есть, если я вдруг растеряюсь и не смогу найти выход из школы, ничего страшного, побуду там до начала следующего учебного дня.

Иван был рад, что Сима не видит его лицо, иначе больше и слова бы ему не сказала, а то и запульнула бы чашкой, к примеру. Ему, совершенно нормальному парню, в школе пришлось несладко. Сначала травили за низкий рост, потом за высокий, и за имя, и за фамилию Клетт (прозвища с первого по одиннадцатый класс: Клетка, Одноклеточный), и за хорошие оценки… продолжать можно было бесконечно. Но хотя бы родители всегда были на его стороне, дом был крепостью, надежной, нерушимой. Утром, уходя в школу, он говорил себе: «Что бы ни случилось днем, но после я снова вернусь сюда». И только после этого решался выйти в серый, недружелюбный, вечно замышляющий подлянки мир.

— Тяжело пришлось? — спросил сочувственно. — Ладно, все эти лестницы, толпы можно пережить. Но хуже всего дети, безжалостные зверята. Сильно донимали?

Сима лучезарно улыбнулась в ответ:

— Не без этого. Но потом мои одноклассники обнаружили, что я — человек полезный, и снизили градус травли почти до нуля.

— Да неужели?

— Ага. Я, к примеру, всегда безошибочно знала, когда на следующем уроке без предупреждения грядет контрольная работа.

— Открылись сверхспособности? — напрягся Иван.

— Да не особо. Всего лишь натренированный слух. Если учитель держал в голове контрольную, то на предыдущем занятии всегда особенно громко стучал мелом, объяснял тему с усиленным энтузиазмом. Учителям ведь не нужны наши двойки. Я даже могла накидать, какие темы войдут в эту контрольную или самостоятельную. Но моим одноклассникам это тоже казалось чудом, так что я стала кем-то вроде шамана племени. Теперь мне даже пытались помогать, бестолково, но от души. Ребята, к примеру, обожали провожать меня всем скопом до дому и кричать: «Опасность на десять часов! Лужа на тринадцать!» А потом появились подруги, так что после шестого класса школу я даже полюбила. Подруги попались активные, особенно одна, Зоя. В восьмом классе она записалась в секцию альпинизма и скалолазания и решила, что мы должны составить ей компанию. Другая подруга, Полина, засомневалась, что ей разрешат дома, Зоя лично позвонила ее матери, уговаривала где-то с полчаса. Потом с некоторым сомнением, но позвонила моей. Моя мама выслушала и тут же спросила, какое снаряжение нужно купить.

— А твой отец все это… — Иван едва не сказал слово «безумие», — он это поддерживал?

— Ну, против мамы у него не было шансов. А вот за ее спиной, конечно, баловал меня нещадно. Иногда и при маме, если удавалось ее ловко обезоружить ее же собственным требованием: относиться ко мне, как к совершенно обычному ребенку. Отец спрашивал маму: почему, если наша дочь родилась незрячей, я не могу относиться к ней, как и планировал до рождения, а именно баловать и носить на руках? Так что у меня было интересное детство. Потом поступила в университет, выпустилась из него и решила, что пора начинать самостоятельную жизнь. Мама была счастлива и горда, узнав о моих планах уехать в область и жить там только своим трудом как минимум год. Правда, отец чуть с ума не сошел от ужаса. Но смирился, конечно, сам меня перевез сюда.

Они немного помолчали, потом Сима встала, подхватила поднос, уверенным шагом пошла с ним на кухню. Иван поплелся следом.

— Так, мне нужно отправляться домой, — подытожила девушка. — Я не люблю просить о помощи, но тут мне без нее не обойтись. — И потрясла в воздухе полами халата.

Иван вынужден был хорошенько почесать в затылке, прежде чем сказал:

— Ну, одежда моей мамы тебе не подойдет, она была полненькая. А в моей ты утонешь. Я сейчас сбегаю в торговый центр и все улажу, а ты пока досушивай волосы.

28 мая, день

— Мам, моя репетиторша сегодня не пришла, — объявила Даша едва вошедшей в дом Марине, голос ее звучал сердито, но и с торжеством. — На звонки она не отвечает. Ну и все, сама нарвалась. Если все же позвонит, я скажу, что ты ее уволила, ладно?

— Погоди, — озадачилась Марина, не успев даже скинуть прилипшие к коже босоножки. — Откуда такой настрой? Тебе же нравилась Серафима Павловна, ты с ней такой прорыв совершила.

— Да, ну и хватит, теперь и без нее справлюсь. У меня уже по этому чертову английскому сплошные пятерки. Серафима, конечно, ничего так, но, мам, она тоже со своими тараканами. Вечно лезет в мои дела, своей-то личной жизни нет и не предвидится. Достала уже.

Марина все же скинула босоножки, легонько отстранила дочь со своего пути. По длинному коридору, закинув по пути обувь в гардеробную, она добралась до гостиной, со вздохом облегчения растеклась по дивану. Окунева теперь работала бухгалтером на фирме своего мужа, приезжала туда всего на пару часов в неделю. И искренне не понимала, как когда-то до рождения дочки находила в себе силы ежедневно таскаться на работу, особенно в жару или, наоборот, в морозы.

Дочь плюхнулась рядом, она все еще ждала разрешения отшить репетиторшу по английскому. Марина вспомнила ее последнюю откровенно грубую реплику, нахмурилась.

— А почему ты решила, что у Серафимы Павловны нет личной жизни? Она красивая, умная, с прекрасным образованием.

— Ой, мам, но она же слепая!

— И что с того? Слепых людей в мире миллионы, современные технологии дают им возможность общаться, создавать свои сайты, находить свои половинки. Причем в малых группах это всегда сделать проще, так что одиночество ей точно не грозит. А я вот как-то видела ее в компании одного очень видного молодого человека, явно зрячего. Они прогуливались по парку, такая красивая пара!

— Вот она наверняка с ним время и проводит, вместо того чтобы на уроки ходить, — подытожила желчным голосом Даша. — Ладно, пойду еще неправильные глаголы подзубрю чуток.

Марина села прямо, попросила:

— Погоди, Данечка…

— Ой, не зови меня так!

— Ладно-ладно, просто Даша! Но все равно подожди, я давно хочу с тобой кое-что обсудить, только ты вечно занята.

— Ой, мам, я и сейчас…

— Сидеть! — рявкнула Марина, вроде шутливо, но все же определенная власть над дочкой у нее еще сохранялась.

Даша шумно вздохнула, но осталась на диване. Окунева в темпе вспоминала все те фразы и аргументы, которые давно хотела сказать дочери, часто перебирала в уме. Начала издалека и с хорошего:

— Даша, мы с отцом не нарадуемся на тебя в последнее время. Ты стала дисциплинированной, проделала огромную работу над собой, выбилась почти в отличницы…

— Ма-ам, это ты к чему? — перебила Даша, в ее голосе звучала тревога — догадывалась, к чему катится их беседа. Стиснула ладони между коленками, как всегда, когда волновалась. — Я это и сама все знаю.

— Отлично, что знаешь. А вот я не знаю, как же тебе объяснить… Доченька, я никогда не думала, что заведу с тобой подобный разговор! — почти с отчаянием выговорила Марина. — Но мне не дает покоя мысль, что ты проживаешь какую-то не свою жизнь! Ведь ты все преодолеваешь только ради того, чтобы поступить на один факультет с Германом!

— Но, мам, Герман и есть моя жизнь, — парировала Даша с таким недоумевающим видом, словно поймала мать на незнании прописных истин. — Даже больше, ведь я бы жизнь не раздумывая отдала за него. А Герка свою жизнь — за меня, я точно знаю!

И она выдвинула упрямо круглый подбородок, выпрямила до предела спину, словно эту жизнь требовали у нее прямо сейчас. Марина сокрушенно покачала головой.

— Я знаю, милая. И я рада, что ты рано встретила свою любовь, что тебе не пришлось размениваться, как это обычно случается в юности, к сожалению. Просто я очень за тебя волнуюсь. Твоя история красива, но в ней слишком много подводных камней.

— Что еще за подводные камни? Если тебе не нравится Герка, то извини! — начала закипать девушка. — Я же знаю, что ты терпеть его не можешь!

— Даша, не говори чушь! Мне нравится Герман, я мало кого в этой жизни уважаю так, как его. Только у меня на первом месте не эмоции, а твоя безопасность. И мне сложно забыть, что мать Геры уже пыталась тебя убить! Каждый раз, когда ты встречаешься с ним, я места себе не нахожу. И задаюсь вопросом, не выследила ли вас Виктория!

— Ой, мам, да тетя Вика тогда просто в очередной раз сошла с ума, вот и все! — Даша даже захихикала от таких глупых материнских опасений. — Она долго лежала в больнице, и ее вылечили.

Марина тяжело задышала, поежилась — ей даже думать о Виктории было страшно, — пробормотала себе под нос:

— Боюсь, ее там не вылечили, а просто научили хорошенько скрывать свои намерения и не лезть на рожон. Что у нее на душе — никому не ведомо. А что будет, если вы с Германом станете учиться и, полагаю, жить вместе? Виктория наверняка об этом узнает…

Горло перехватило так, что женщина закашлялась, сложилась пополам. Даша воспользовалась шансом вскочить с дивана, но хотя бы не убежала в свою комнату и не заперлась там, как частенько поступала. А просто наведалась на кухню, принесла матери минералки в чашке, сунула в руки. И встала напротив, расставив ноги и сложив руки на груди.

— Мамуль, она ничего не узнает! Мы же тут не останемся, переберемся в Питер. Герман скажет, что живет в общаге и туда к нему нельзя. А сам будет иногда навещать родителей в этом городишке. Что ты вечно придумываешь какие-то ужастики, я не пойму!

Марина пила воду и пыталась взять себя в руки. Хотелось разрыдаться, потому что она снова потерпела поражение. Не сумела убедить, а ведь так готовилась, такие доводы подбирала! Но все разбилось о Дашкин пофигизм.

— Хорошо, допустим. Только имей в виду, что Гера станет навещать родителей не «иногда», а несколько раз в неделю, потому что он на удивление хороший сын. Срываться среди ночи по звонку, когда у его матери в очередной раз помутится разум или отец уйдет в запой. Ладно, это жизнь, это все можно вынести. Но скажи, почему обязательно тебе нужно поступать на тот же факультет, что и Герман? Ты никогда не была фанаткой иностранных языков, мягко говоря.

— А теперь полюбила! И я уже говорю на английском почти так же хорошо, как Серафима! И в фильмах почти все понимаю!

— Но это не твой личный выбор, не твое призвание! Объясни, ты боишься, что Гера может увлечься другой девушкой на своем факультете?

Возмущенный вздох, потом Даша так резко мотнула головой, что тяжелые темные локоны хлестнули ее по лицу.

— Нет, конечно же нет! Герман верный, хотя мы никогда не говорили с ним на эту тему. Для него это как азбука, я никогда бы его не оскорбила таким вопросом. Просто нам плохо поодиночке, неужели непонятно? Нам и так пришлось учиться в разных школах из-за его ненормальной мамаши! Мы уже потеряли много лет, когда виделись урывками. И всякий раз ему приходилось куда-то бежать, о ком-то заботиться. Господи, как же я ненавижу всю его родню, всех этих больных алкоголиков и психов! Сколько ему говорила, что это неправильно, что наши отношения должны быть на первом плане! Герка все понимает, но ничего не может поделать, потому что он их, видите ли, жале-ет! Вот пойдет он на этот свой иняз, и там тоже все начнут на нем ездить, типа помоги, объясни, напиши за меня. Поэтому я хочу быть рядом, чтобы ограждать его от подобного! И я буду рядом!

Даша раскраснелась и стала еще красивее, хотя, казалось бы, куда еще больше. Но Марина не любила такую ее красоту — слишком много в ней было злости на весь мир. Словно не жила она в прекрасной квартире под защитой обожающих ее родителей, словно ей приходилось все свои восемнадцать лет бороться за каждый съеденный кусок. Марина печально припомнила, что уже такой — злой и упертой — ее дочь родилась на свет. Помнила ее красные кулачки, молотящие воздух, крики до посинения и яростные укусы, если Марина пыталась в такие моменты ее покормить. Неужели человек рождается с раз и навсегда заданным характером и ничто впоследствии не может его изменить? Собралась с духом и заговорила ровным, лишенным выражения голосом:

— Даша, возможно, ты меня возненавидишь за эти слова, но я не могу не сказать их, уж прости. Только не надо кричать и показательно уходить из дома, ладно? Если тебе будет нестерпимо видеть меня, то просто скажи, я сама уйду. Но не перебивай и дай договорить до конца.

Дочь притихла, насторожилась.

— К сожалению, взрослый опыт заставляет меня понимать то, что тебе в силу юности недоступно. А я вижу и понимаю, что с Германом у вас не так уж много общего. Разные интересы, разные склонности. Да, ты стараешься во всем ему подражать, даже книги читаешь, которые он советует, стонешь, но читаешь — и молодец. Но надолго ли тебя хватит? Вы поженитесь, станете жить вместе, и со временем тебе покажется, что напрягаться больше не стоит, вы и так одна семья, один организм. Вижу, ты не понимаешь, потому скажу проще: ты не сможешь всю жизнь притворяться той девушкой, какую сейчас видит в тебе Гера. Вас сблизила любовь к погибшей Ясе, вы оба скорбели, тайно встречались после школы, поддерживали друг друга. И постепенно Герман забыл, что в детстве ему с тобой было неинтересно. С сестрой — да, но к нам он приходил только за компанию с Ясей. Потеряв сестру, он стал видеть ее в тебе, потому что Яся была его семьей, единственной, кому он мог доверять. Но однажды он осознает то, что я сейчас говорю тебе, — и это будет большое разочарование. Нет, Гера тебя не бросит, не такой он человек. Может, даже не разлюбит, потому что любовь не определяется степенью образованности, а иногда даже степенью порядочности. Но ваши отношения изменятся, и я не уверена, что ты сможешь пройти через это. Но ладно, это может случиться еще не скоро. А сейчас просто подумай о Германе как о живом человеке, ладно? Он будет постоянно разрываться между тобой и своей семьей. Тебе надоест учиться в универе — он станет тянуть тебя, потому что нельзя же тебе остаться без высшего образования! А поступила ты туда из-за него, значит, он станет учиться за двоих. Ты не боишься, что он не выдержит такой нагрузки?

Она собралась с мужеством, подняла голову и глянула в лицо дочери. На удивление Даша не выглядела злой, скорее ошарашенной. Даже сморгнула изумленно:

— Герка не выдержит? Но он такой сильный, накачанный, с чего вдруг?

— Ломается то, что внутри, невидимое взгляду.

— И что… что же делать?

— Прекратить эту безумную гонку и поступить туда, где тебе будет комфортно и по силам учиться. Ты моду любишь, вот и поступай в институт технологий и дизайна. Живи своей жизнью.

Даша постояла с осоловелым видом, покачалась с пятки на носок. Потом снова резко мотнула головой, словно отгоняя все эти бредни, которые едва-едва не проникли ей в мозг:

— Да ну, мам, вечно ты все мне портишь! Нет, я хочу каждую минуту быть рядом с Германом, и точка! Потому что люблю его и хочу заботиться о нем!

И, шумно топая домашними розовыми тапочками на элегантном каблучке, унеслась в свою комнату. Дверью хлопать не стала, зато один тапок с силой ударился в стену сразу после того, как простонала диванная пружина. Марина вздохнула с облегчением: это значит, что Даша не метнулась собирать лихорадочно свои вещи, как проделывала уже не раз, чтобы хорошенько напугать родителей. И остановить ее в таком случае мог только отец, приходилось его срочно вызванивать.

Окунева сходила в прихожую за сумкой, раскопала в ней свой айфон и сама позвонила учительнице английского. Но ответа не дождалась, хотя телефон и не был отключен. Разволновалась: что угодно может случиться со слепой девушкой, живущей без попечения родителей. Виновато подумала о том, что ничего не знает о Серафиме, а ведь нужно было хотя бы узнать ее точный адрес в этом городе и как в случае необходимости связаться с родителями, которые в Питере.

Ну ладно, если перезвонит, нужно как можно вежливее отказаться от ее услуг, поблагодарить за огромный труд. Так даже появится надежда, что Даша все же не поступит в пресловутый универ, а там, глядишь, их отношения с Германом постепенно сойдут на нет. Всегда нужно верить в лучшее, даже если это практически невозможно. Да и какое оно, лучшее? Любовь — это единственное, что держит Дашу на плаву, делает лучше, чище и даже, с натяжкой, добрее. Но Марина все-таки не выложила дочери всего, о чем думала, чего боялась. Просто не раскалила себя окончательно, чтобы это озвучить. А боялась она, что Герман однажды сломается под тяжкой ношей, и тогда в нем проявится безумие его матери или тяга отца забываться в алкоголе. А может, то и другое вместе. Этому парню нужна тихая гавань, он и так уже натерпелся в жизни. А сможет ли когда-нибудь стать такой гаванью ее непредсказуемая, не слишком умная и не слишком добрая дочь?

* * *

Растравив себя этими мыслями, она неминуемо нырнула в еще одно, самое неприятное воспоминание. Это было на даче, через месяц после смерти Яси. Марина тайком глотала успокоительные таблетки и почти не спала. Даша то была весела и беззаботна, носилась со знакомыми ребятами по всему СНТ, то затихала, бродила мрачной тенью, пугала мать жутковатыми историями. Одну Марина запомнила: будто в округе ходит безумная старуха, которая нигде не живет и не понятно, откуда появляется. Ничего не просит, но иногда подходит к людям и сует им в руки какую-то вещь. Если отдернуть руку или сразу отбросить эту вещь, то непременно умрешь в течение недели. А предмет тот подсказывает, какой будет твоя смерть.

— Одному мужику сунула в руку мокрую тряпку, представляешь? — округлив глаза, таинственным шепотом вещала Даша. — Он руку отдернул, тряпка упала, старуха усмехнулась и ушла. Ему сразу сказали, что все, кранты, на неделе утонешь. А он как стал ржать, типа у нас тут даже озера нет. А через три дня мылся под душем, поскользнулся и упал. Ударился головой и потерял сознание, а пяткой — мам, ты понимаешь? — пяткой заткнул слив и захлебнулся!

— Да ну тебя, Дашуль, — сердилась Марина, пытаясь чашкой крепчайшего кофе хоть немного взбодриться после бессонной ночи. — Все это ерунда, городские легенды.

— Ерунда? — захлебнулась возмущением дочка. — А вот и было, в соседнем поселке! И в Интернете об этом писали. Я потом найду тебе и покажу.

— Ладно, найдешь и покажешь.

И тут постучали в дверь. Марина вздрогнула — она не ждала гостей, а Коля на рассвете уехал в город. Но напомнила себе, что в их садоводстве люди все приличные и вообще сейчас разгар дня. Отворила дверь и оцепенела: на пороге стояла Рая. Изменилась соседка так, будто они не виделись пару лет. Пыльная темная одежда делала ее фигуру какой-то жалкой, прядки волос прилипли ко лбу и щекам, на голых ногах нелепые открытые босоножки, из которых торчат серые пальцы.

— Что случилось, Раечка? — ахнула Марина. Было дико задавать такой вопрос женщине, потерявшей недавно мужа, но уж слишком неважно выглядела соседка. — Ты болеешь, что ли?

Та только головой мотнула. Марина пыталась сообразить, как Рая нашла их дом, потом припомнила, что два года назад они тут гостили с Мишей и Ирой. Почти неделю. Было весело, собирались обязательно повторить.

— Заходи, — спохватилась она, мельком оглянулась: Даши не видно, наверное, унеслась на второй этаж.

Рая снова помотала головой:

— Да нет, не стоит. Я ненадолго, малыша на дочку оставила. Можно и тут поговорить.

— О чем? — перепугалась Марина, закололо в боку. Она за месяц твердо внушила себе, что не имеет ни малейшего отношения к смерти Михаила. Он просто вышел из своей квартиры, почувствовал себя плохо, умер. Все.

— Миша был в вашей квартире перед смертью, — ровным голосом безо всякого выражения произнесла Рая. — Я никого не обвиняю, Марин. Я просто хочу знать, что произошло.

— С чего ты взяла, Рай? Он из вашей квартиры вышел. И сердце прихватило.

Рая опустила голову, забубнила на одной ноте:

— Соседка видела, как он выходил от вас. Она как раз зашла в квартиру, услышала громкие голоса, выглянула на секунду.

— Баба Света, ты имеешь в виду? Да не могла она видеть, она же в санатории…

— Она вернулась в тот самый день. И еще не знала, какая беда случилась в нашем доме. Потом на похоронах Миши очень убивалась, что не задержалась тогда у дверей, не разобралась, что происходит. Не захотела лезть в чужие дела.

Пойманная на лжи, Марина с ужасом ощутила, как щеки и лоб начинают пылать от стыда. А ей-то казалось, что она разучилась краснеть в средней школе!

— Да, он был у нас. Пришел, когда нас с Колей не было дома, грубо разговаривал с Дашей. Я пришла, а она плачет, кричит.

— Я же просила его этого не делать! — простонала Рая.

— Чего не делать?

— Не говорить с Дашей, тем более наедине. А Миша все твердил, что при родителях она ничего не скажет. Марина, поверь, Миша не хотел ничего плохого, просто это сводило его с ума. Он был уверен, что слышал за стеной голоса двух девочек. И хотел, чтобы Даша это подтвердила. Просто подтвердила, что в этом такого?..

Но тут Марина ее перебила. Она подалась вперед и почти зашипела в лицо бывшей приятельницы:

— А почему просто нельзя вывести мою дочь за скобки? Просто поверить, что она говорит правду? Что, если твой Миша слышал крики со двора или включенный телевизор? Что, если Яся только шла к Даше и по пути решила так идиотски пошутить, разделась догола? Или у девочки в самом деле был психоз, немудрено в такой семейке! Десятки вариантов! Почему непременно нужно думать на Дашу?

Рая отступила на шаг, вжалась поясницей в перила порога, в отчаянии закрыла лицо руками.

— Прости, Марин. Я зря завела этот разговор. Обещаю, что больше тебя не потревожу. Вы ведь квартиру продаете, верно? Я видела, как люди приходили ее смотреть. Мне бы тоже очень хотелось уехать из того дома, увезти детей. Ира с ума сходит от того, что болтают во дворе об ее отце.

Марина тут же смягчилась, перестала изображать мать-тигрицу. Даже попыталась взять Раю за руку, но та отпрянула, увернулась.

— Да перестань, Раечка, никто не думает, что Миша виноват. Мне такое и в голову не пришло ни на мгновение. И потом, ведь он умер, чего уж теперь.

Рая усмехнулась, зло и горько:

— Вот именно, что умер. Теперь половина дома уверена, что силы небесные покарали его за смерть девочки. А вторая половина — что сам не вынес чувства вины. А Виктория — боже, как я ее боюсь! Боюсь, что она снова нападет на дочь, боюсь выходить на прогулку с коляской, с ней мне даже не убежать от нее.

— Раечка, зайди в дом, — попросила Марина, чувствуя, что ее душат слезы. Соседку было бесконечно жаль, она даже готова была предложить ей с детьми пожить у них на даче, места достаточно. — Давай посидим и все обсудим. Скоро приедет Коля и отвезет тебя домой, так даже быстрее получится, днем у электричек большой перерыв. Ну пожалуйста!

В тот миг ей очень хотелось поступить правильно, все исправить. Она распахнула широко дверь в дом, Рая колебалась, но все же сделала шажок вперед. Но остановилась, глядя тревожно поверх плеча Марины. Окунева оглянулась.

За ее спиной стояла Дашка, вся красная, словно после долгих рыданий. Но сейчас слез не было, глаза пылали зло и сухо, губы закушены. Скорее всего, подслушала разговор от первого до последнего слова. Девочка как-то странно булькнула горлом и вдруг закричала:

— Яська не приходила ко мне в тот день, ясно? Это дядя Миша на нее напал!

— Замолчи! — ахнула Марина.

— Он и на меня пытался напасть, хорошо, что ты пришла! И не лезьте больше ко мне со всем этим!

И начала лупить себя ладонями по голове, по щекам. Марина, оцепенев, смотрела на дочь, но не могла даже сдвинуться с места. Потом все же бросилась к ней, сгребла в охапку, прижала к себе. Даша всхлипывала, тряслась в ее объятиях. Когда Марина оглянулась на порог дома, там уже никого не было. Больше она никогда не видела бывшую соседку. А то, что слышала о ней и детях, наводило на самые мрачные мысли.

29 мая, ближе к полудню

Улица встретила Ивана раздухарившейся жарой, влажной и душной. Наверное, после обеда будет гроза. Он стиснул до боли зубы, чтобы не думать о Саньке, о том, где она сейчас. Она ведь так боится грома, закрывает морду лапами, лезет к хозяину под одеяло. Но нет, он должен сосредоточиться на деле: купить Серафиме нормальную одежду, чтобы она могла добраться до дому.

Вернулся через час, с прежней осторожностью заглянул в комнату родителей. Сима собрала волосы в хвост на затылке и снова спала, понемногу краски жизни возвращались на ее измученное лицо. Но сразу проснулась, села и подтянула ноги к подбородку. Смотрела она прямо в лицо Ивану, так что он снова засомневался: а слепая ли она на самом деле? Откуда знает, что это он вернулся, а не чужой проник в квартиру?

— Я тут купил кое-что, — отчитался он. — На краю тахты разложу, разберешься?

— Конечно. Спасибо тебе.

— Не благодари, может, не подойдет еще. Я пока на кухне побуду.

На кухне он вжался носом в оконное стекло и простоял так минут десять: из окна была видна площадка для выгула собак. Там знакомые собачники сейчас сидели и болтали на скамейке, а вокруг носились их питомцы. Ивану они сейчас казались просто небожителями, немыслимо счастливыми людьми.

— У тебя здорово получилось!

В голосе Симы звучало неподдельное восхищение. Она стояла на пороге в новом наряде: легкие укороченные брюки цвета топленого молока, топик, поверх него свободный и длинный жакет из тончайшего трикотажа, без рукавов. Босоножки на удобной платформе с верхом из множества переплетенных полосок. И еще он купил ей солнцезащитные очки, догадался, что иначе девушка стесняется при нем открывать глаза. Теперь она стояла в очках, с распущенными волосами и улыбкой на губах, а руки ее порхали и скользили по новой одежде — так она осматривала себя. Спросила удивленно:

— Тебе что, часто приходилось покупать женщинам одежду? Точно знаю, что мужчина без опыта на такое не способен.

— Не приходилось, — с трудом, словно в горло набился песок, отозвался Иван. — Только для мамы, когда она уже из дому не выходила, но она другая была, полная. Просто в юности мечтал быть модельером, рисовал наряды. Даже сам что-то раскраивал, сшивал.

— Но твоя юность еще недалеко от тебя ушла. Сменились приоритеты?

— Да. Родители болели, не до того было.

Сима перестала улыбаться, но не навешивала на лицо выражения сочувствия, только головой кивнула: понимаю.

— А я ведь даже не спросила, кем ты работаешь.

— У меня небольшой магазин фототоваров, такой, где документы распечатать можно, фотки сделать, принты нанести.

— Деньги я отдам, — сменила тон на деловой Сима. — Бирки ты, я заметила, поснимал, перестраховщик. Придется сложным путем докапываться.

— Перестань, — поморщился Иван. — Не до того сейчас. Тебе нужно решать, что делать с твоим похищением, имеет ли смысл обращаться к ментам. А я продолжу искать Сандру.

— Она обязательно вернется, — тихо, твердо произнесла Сима.

— Это только слова. Принято же утешать человека.

— Не просто слова. Я так чувствую, а интуиция, поверь, у меня развита неплохо. Слух, нюх, интуиция — согласись, неплохая компенсация за нерабочие глаза?

Ивану отчаянно захотелось ей поверить.

— Ладно, пойдем, провожу тебя до дому.

— Можешь просто вызвать мне такси. Хотя я вовсе не против пройтись пешком, прогулять новый наряд. И еще… я там на бумажке записала свой телефон. Ты позвони мне, ну, если мой телефончик никуда не сбежал.

— Конечно, прямо сейчас его скопирую, — сказал Иван. — А как с ключами от квартиры?

— Запасные хранятся у соседки.

— Понял. Пошли, а то в воздухе сильно попахивает грозой.

И снова бешеная надежда, что Санька окажется за дверью парадного. И разочарование. А на улице солнце бьет прицельно по каждому, кто только нос высунет из тени. Иван еще на лестнице взял Серафиму под руку, больше не выпускал, а она не возражала. Но через пару шагов по солнцепеку девушка взмолилась:

— Давай лучше, как детишки, возьмемся за руки, невозможно жарко. А вообще я могу идти сама, только говори мне направления и предупреждай о препятствиях.

Но Иван уже аккуратно сжал ее тонкие пальцы. Кожа Симы обладала счастливой способностью даже в жару оставаться сухой и чуточку прохладной. Она шла, высоко вскинув голову, словно подставляла лицо под солнечные лучи, ветер трепал короткие светлые волосы. Иван поймал себя на том, что постоянно поворачивает голову и смотрит на девушку, благо делать это можно было безнаказанно.

Он уже знал, что Серафима живет лишь в паре кварталов от него, в новом десятиэтажном доме на последнем этаже. И гадал, пригласит ли его Сима к себе или на сегодня она уже подустала от их общения. Двор был залит солнцем и раскален, подновленные пару лет назад березки и липы вдоль асфальтовой дорожки не давали пока тени. Низкий железный забор отделял от прохожей зоны сквер со скамейками и даже подобием небольшого фонтана. Детская площадка по другую сторону дорожки пустовала, ребятишек в такую жару наверняка увели гулять в парк. У одного из подъездов топтался на месте парень в черной футболке и просторных флисовых штанах. Он оглянулся, сорвался с места, почти побежал навстречу молодым людям. Заметив столь стремительное приближение, Иван задвинул Симу за спину и приготовился дать отпор.

Но парень его попросту обогнул, не удостоив взгляда, отнял у него руку Серафимы, приобнял девушку за плечи. Иван насупился и теперь в возмущении только и ждал знака от своей новой знакомой, чтобы отшить хама. Правда, не совсем представлял, как это сделает — хоть они и были примерно одного роста, парень был крепкий, накачанный, мышцы пузырились под тканью футболки. Иван не был трусом, он пасовал только перед собственной судьбой, в ней видел опасного врага. Но реалистом он точно был.

Узкое лицо, гордый тонкий нос с горбинкой, брови вразлет. Небрежно спадают на плечи и лоб густые черные кудри. Плюс к тому бархатистые темные глаза, которые сейчас метали молнии, — этот тип был красавчиком, что скрывать. Иван с облегчением сообразил, что Серафима все равно не может его видеть. Но зато он явно имел на нее какие-то права — или считал, что имеет.

— Сима, милая, что произошло? — вскричал парень, в его низком обволакивающем голосе едва уловимо скользил гортанный акцент. — Я уже не знал, что думать, где тебя искать.

— Все в порядке, — без особого энтузиазма в голосе заверила его Сима.

— Ты уезжала к родителям? Но почему не предупредила?

Иван заметил, что девушка поморщилась — парень слишком сильно сжимал ее плечи. Хотел вмешаться, но тут девушка сказала:

— Тимур, Иван, познакомьтесь.

Тимур изумленно взметнул брови, будто только сейчас обнаружил третье лицо. Мужчины с великой неохотой протянули друг другу руки. Если бы девушка могла видеть, какими взглядами они обменялись, то сообразила бы: их не знакомить, а растаскивать в разные стороны пора.

— Ты куда-то уезжала с этим… Иваном? — вкрадчиво спросил Тимур.

— Нет, не уезжала, — отрезала Сима. — Я все тебе объясню в квартире. Иван, созвонимся.

И взяла Тимура под руку, что для Ивана стало ударом. Он молча наблюдал, как они идут по дорожке к дому, как вдвоем скрываются в подъезде. Постоял, привыкая к мысли, что жизнь в очередной раз над ним посмеялась. И побрел в обратном направлении.

Он нетерпеливо ждал вечера, но пока время нехотя приближалось к обеденному. Иван прочно засел перед ноутбуком, без конца перебирал сайты собачьих приютов, сообщения о потеряшках. Опубликовал везде, где только мог, посты о пропаже Саньки, с фотографиями. Уставился с мольбой на телефон, словно ожидая, что он немедленно взорвется звонком: видели, собака у нас, приезжайте забирать! Но этого не случилось, конечно. Иван вдруг поймал себя на мысли — и сам этому безмерно удивился, — что хочет позвонить Симе. Просто потому, что она замешана в эту историю, а ему больше не с кем поговорить о Сандре. Большинство его знакомых наверняка сочтут пропажу собаки ерундой, не стоящей особого внимания.

Вдруг вспомнилось: еще в те добрые времена, когда семью их не коснулись болезни, а сам Иван бегал в школу, у мамы на работе была подруга Галина. Тогда в этой квартире доживал свой век пожилой пес Кондрат, метис с поседевшей мордой, верный страж и друг всему семейству. Мама и отец готовили Ивана к тому, что пса скоро не станет, и он старался проводить с ним побольше времени. После школы выгуливал — Кондрат страдал недержанием. Однажды в субботу пришла к ним в гости тетя Галя, принесла вкуснейшую пиццу собственного приготовления, а еще много подарков, красочных, экзотических, — она только что вернулась из отпуска, ездила отдыхать на Кипр. Сели за стол все вместе, выполз из своей комнаты даже Иван — было интересно послушать о поездке. На скатерти перед ним лежали забавные сувениры, а на спинке стула висел великолепный джемпер в яркую полоску. Мама ахала, зачем такие дорогие подарки, прижимала к груди что-то нежное, переливающееся. Даже отцу тетя Галя привезла в подарок веселые домашние тапки и бутылку «Коммандарии».

В разгар веселой трапезы из коридора резко пахнуло собачьей мочой, и сразу в проеме возникла виноватая морда Кондрата — он знал, что виноват, и не собирался бежать от ответственности. Пес был удивительно деликатен. Жаль, что напрудить в прихожей казалось ему меньшим злом, чем помешать своему семейству дружно сидеть за столом.

— Ваня, — сказал укоризненно отец.

— Ой, забыл вывести. Сейчас уберу!

Иван побежал сперва в ванную за тряпкой, потом драить коридор. По пути потрепал Кондрата за ухом, мол, не унывай, брат, с кем не бывает. И услышал звонкий голос тети Гали:

— Ой, что, такой старый уже? Бедняжечка! Слушайте, есть отличный план! Завтра все свободны?

— Да вроде бы, — сказал отец осторожным тоном, чтобы сразу дать задний ход, если, к примеру, гостья предложит поход в ресторан или на концерт.

— План такой: я заезжаю рано утром на машине и едем в лес, грибные места я знаю. Проводим день на природе. Заодно оставляем там вашего старичка. Привязывать к дереву не будем — это уж зверство, я считаю. Все равно оттуда до города не доберется, там болота кругом.

И ледяная тишина за столом. Иван, уже присевший на корточки, завалился на бок и ладонью угодил прямо в тепловатую лужицу. Мать торопливо спросила странно-высоким голосом, разливать ли чай, Иван закончил убирать и увел гулять слегка озадаченного Кондрата. Когда вернулся, гостьи уже не было, посуда намыта, не осталось и следа застолья. Лишь привезенные подарки неопрятной кучей лежали на краешке стола, а подаренный Ивану джемпер висел на прежнем месте. Мать кивнула на него, спросила:

— Будешь носить?

Иван помотал головой, и джемпер отправился в общую кучу. Больше ни подарков, ни тетю Галю Иван никогда не видел.

* * *

Он снова зашел на сайт, проверил отклики под постами о потеряшке. Слова сочувствия, уговоры не унывать, уточнения по теме. Запоздалые упреки типа «совсем юная, зачем было по лесу выгуливать без поводка». И это он еще не написал, что привязал Сандру к дереву, а сам усвистал в магазин. Вдруг ухнуло сердце — под одним из постов не совсем четкая фотография бегущего между деревьями золотистого ретривера и сообщение, набранное капслоком без знаков препинания:

«БЕГАЕТ ПО ПОСЕЛКУ К СЕБЕ НЕ ПОДПУСКАЕТ МОЖЕТ ТВОЯ».

Он до боли в глазах вглядывался в снимок, вертел, увеличивал разные части. Собака на снимке была упитанной, как Санька, и без ошейника. В прилегающий к городу поселок она вполне могла выбежать из леса, от людей шарахалась из-за стресса. Уши показались ему крупнее и хвост держит как-то иначе. И все же он немедленно списался с парнем, который сделал фотку. Спросил о других фотографиях. Тот сразу ответил:

«ИЗВИНИ ДРУГ НЕ УСПЕЛ УБЕЖАЛА ФОТКУ СДЕЛАЛ ДЛЯ САЙТА ПОТЕРЯШЕК ЖАЛКО ЕСЛИ ПОТЕРЯЛАСЬ А МОЖЕТ ПРОСТО НА САМОВЫГУЛЕ».

Ивану не хотелось в это верить. Таких собачников он презирал, само слово «самовыгул» произносил как самое грязное ругательство. Да еще и без ошейника! Он уточнил место, заодно сообщил парню свой телефон — тот обещался через часик присоединиться к поискам. Поехал туда и несколько часов бродил по всей территории, спрашивал, звал. Ничего. Потом пришла эсэмэска:

«ПРОСТИ БРАТ ПОХОДУ ТО ПСИНА САМОГО ЦЫГАНСКОГО БАРОНА СБЕЖАЛА ЗА ВОРОТА».

В поселке в самом деле было много навороченных цыганских домов. Иван поблагодарил. Надежда испарилась. А после такая тяжесть и безнадега навалились, что он не выдержал — набрал номер Симы.

«Стоп, ты чего? — попытался остановить сам себя. — Оставь девушку в покое, ей и так досталось. И сейчас она, скорее всего, отсыпается после перенесенного кошмара. Возможно, в объятиях того жгучего красавчика. Тебе абсолютно нет места в ее жизни!»

Повторил себе это несколько раз — а после вопреки сказанному набрал номер Серафимы. Девушка ответила почти мгновенно, словно держала телефон в руке. Он сразу услышал фоновый шум города, удивился, спросил:

— Ты что, снова не дома? Я думал, будешь отлеживаться пару дней.

А мысленно задал себе вопрос: вышел бы он на улицу после того, как его похитили, и он понятия не имеет, кто похититель и не нападет ли снова.

— Я же говорила, что быстро восстанавливаюсь, — напомнила Сима, ему показалось, что она улыбается.

— Идешь на занятие?

— Уже побывала у девочки Даши. Правда, заранее знала, что меня уволили.

— Да ну! — поразился Иван. — Думаешь, это связано…

— Не думаю. Просто нам, репетиторам, нельзя болеть или уезжать по делам. Всегда есть опасность, что ученик вдруг осознает, что и сам горазд все выучить, а родителям придет на ум, что расход денег не оправдан.

— Так ты ходила за выходным пособием?

— Нет, мне платили поурочно. Просто мама Даши Марина Евгеньевна — интеллигентная женщина. Она была смущена случившимся и хотела попрощаться по-человечески, за стаканом чая и тортиком. Правда, сейчас все уладилось, договорились о продолжении занятий, но по скайпу. Сейчас у дома жду Дашу, мать ее послала меня проводить и помочь донести книги.

— Странно, что силы нашлись вообще выйти из дому. А своему другу ты рассказала, что с тобой случилось? Как это он тебя одну отпустил? — не удержался Иван.

Последовала пауза — свидетельство того, что Сима не ждала, что разговор вывернет на эту тему.

— Другу? Нет, я ему не рассказала. Во-первых, времени не было — он спешил на работу. Во-вторых, зачем человека нервировать? Пришлось сочинять нечто правдоподобное на ходу. Зато он помог сменить замки, поскольку ключ, как ты помнишь, остался у похитителей. Но в квартиру злодеи вроде не наведывались, все на местах.

— Ясно, хорошо…

— Иван, хочешь, встретимся вечером? — ошарашила его предложением Серафима. — Намажемся антикомарином и отправимся в лес.

— Зачем?

— Ну как? Ты будешь глазами, а я ушами.

Могла же Сандра просто заблудиться? Она ведь молоденькая совсем.

— Могла, — признал Иван, и снова защемило сердце. — Она старается не терять меня из виду на прогулках, но если уж проморгает, то несется куда-то, как безумная. Приходится очень громко орать, чтобы вернулась.

— Ну вот. Могла испугаться и убежать вглубь леса. Мы будем звать ее и внимательно слушать. Я уверена, что Сандра жива и найдется.

Иван скривился от боли — он в это уже не верил. Но понимал, что будет искать до последнего. Уточнил:

— А тебе не опасно появляться в лесу?

— Думаешь, похититель до сих пор там рыщет, ищет мою могилку, а ее нет? — Серафима по-девчоночьи захихикала. Но сразу после этого далеко не таким веселым голосом добавила: — Кстати, завтра я на время переберусь к родителям. Теперь все занятия у меня по скайпу, так что без разницы.

— Почему вдруг? — опешил Иван. Неужели храбрая Сима все же осознала степень опасности?

— Я просто подумала на досуге: а вдруг вся эта история с твоей собакой нужна лишь для того, чтобы выпроводить меня из этого города? Знаешь, если бы я сама очнулась в лесу практически голой, то, скорее всего, побежала бы в полицию. Ну, или бы меня туда препроводили неравнодушные граждане. Пока идут разбирательства, оставалась бы в городе. А вдруг преступника это больше всего не устраивает? Я никого узнать не могу, зато меня — запросто. Хотя бы тот человек, что на пешеходке передал мне пакет. Тот тип втянул в дело тебя, чтобы ты настоял на моем отъезде из города. Ну, или прикончил, чтобы вернуть свою собаку… Ой, да я смеюсь!

Так она отреагировала на потрясенный вздох Ивана. И продолжила:

— Конечно, это только предположение, но вдруг мое исчезновение — это залог возвращения Сандры?

Иван обдумал ее слова — и впервые за эти чертовы бесконечные часы надежда в его сердце робко приподняла голову. Он молчал, боясь ее расплескать.

— Но мы все равно вечером поищем ее в лесу, — не умолкала Серафима. — Или просто проветримся, жара невозможная. Ну все, слышу Дашин топот, позвоню из дому.

29 мая, ближе к вечеру

Звякнул дверной звонок, по-особенному звякнул: короткий, длинный, два коротких. В комнате дочери что-то рухнуло, потом она сама пронеслась мимо, на бегу сообщив матери:

— Это ко мне!

— Да в курсе…

Марина давно уже выяснила, что это буква «Л» на морзянке. Интересно, Герман придумал, или сметливая Дашка заставляет его так каждый раз объясняться ей в любви. После вчерашнего неудачного разговора с дочерью Марине совсем не хотелось видеть бывшего соседского мальчишку. Она попросту ушла в ванную, уже включила воду, но тут с досадой поняла, что забыла взять из шкафа полотенце. Приоткрыла дверь и увидела их в прихожей, крепко прильнувших друг к другу. Дашина поникшая голова упиралась в плечо Герману. Марина выключила воду и затаилась у щели. Да, нехорошо, но должна же она знать, что огорчило ее дочь, мать она или не мать? До этого Даша провожала до дому репетиторшу и вернулась словно бы немного не в себе…

— Ну как так? — проныла Даша. — Мы же собирались в кино, я билеты заказала. Ты мне так нужен именно сегодня!

— Не получится, Дашонок. — Голос Геры звучал виновато. — Ты уж прости. Но на вечер у меня дело образовалось.

— Неотложное, что ли? — сразу скисла Даша.

— Да вроде того. Нужно с бабулей побыть. В кои-то веки сама позвонила и попросила зайти.

— С чего вдруг?

— Да не вдруг. Она несколько дней пролежала в больнице, снова сердце. Утром вернулась домой, но чувствует себя не очень, просила побыть с ней. Скорее всего, я там останусь на ночь.

— А кто-нибудь другой не может провести ночь с твоей бабулей? — Марине показалось, что Даша спросила это, не разжимая зубов. — Тетя Вика, к примеру?

Герман от души рассмеялся, потом сказал:

— Если бы я вынашивал замыслы избавиться сразу от них обеих, то попросил бы маму. Но нет, не стоит.

— А отец? Ты говорил, что он не пьет в последнее время, вполне мог бы подежурить, нет?

— Отец, без сомнения, мог бы, — с прежним добродушным терпением втолковывал Даше Герман. — Но, во-первых, он сейчас в Выборге, на фестивале авторской песни. Во-вторых, для него вход в бабушкину квартиру закрыт навечно. Если он войдет в дверь, то последствия будут непредсказуемы.

— Ого! Даже так, а почему? — Голос Даши сделался звонким от любопытства. — Расскажи!

— Да я уже рассказывал, но тогда тебе было неинтересно. Ладно, еще разок и в сокращенном виде. Мои родители познакомились еще в школе…

— Вот прям как мы с тобой!

— Ну, примерно. Только они в десятом классе, когда отец перешел в новую школу. Начали встречаться, влюбились, решили пожениться сразу после выпускного. В общем, особых возражений со стороны родителей отца и маминой матери тогда не было. Просили только нормально окончить школу, поступить в вузы и не обзавестись младенцем раньше времени. Они торжественно поклялись. Мама собиралась в мед, а у отца была мечта аж со второго класса — он хотел стал актером.

— Че-го? — охнула Даша.

Марина за своей дверью поймала себя на том, что распахнула и захлопнула рот.

— Отец невероятно талантливый, это все отмечали, — невеселым голосом произнес Герман. — И плюс был очень хорош собой. Всегда душа компании, организатор всех розыгрышей еще с детсада. Из него просто била энергия, шкодливая, но не злая, скорее праздничная, маскарадная. В школе он однажды на спор зашел в учительскую, когда там никого не было, и запер изнутри дверь. Началась перемена, учителя собрались под дверями, стояли и не верили своим ушам: из учительской отчетливо доносился рев директора школы, который распекал каждого из них, — а в ответ голоса всех стоящих у двери поочередно лепетали в свое оправдание. Прибежал и сам директор, сгоряча велел ломать двери и исключать виновного — он враз просек, что лишь один человек мог такое устроить. Но через минуту уже сам хохотал и хлопал в ладоши. В общем, все были уверены, что отцу дорога на сцену или в кино. Когда после школы он поехал поступать во ВГИК, никто не сомневался в его успехе. Но — не поступил. Не знаю, почему, возможно, отец сам в чем-то напортачил — паинькой он никогда не был. Но зато его заметил режиссер, с ходу предложил сняться в небольшой роли — типаж подходил, к тому же этот персонаж должен был играть на гитаре и петь. А отец еще и песни писал, отличные, кстати. Снимали долго, до следующей весны. Все это время папа жил в Москве у новых друзей, тусил, пил, заводил все новые знакомства. Домой он вернулся какой-то надорванно-шумный, стал каждый день собирать друзей, рассказывал, как у него даже без учебы отлично все складывается. Несколько режиссеров уже взяли его на заметку, есть даже главные роли. Как только первый из проектов запустится, отец надолго рванет в Москву, так что хочет заранее попрощаться с дорогими друзьями. Время шло, школьным товарищам отца скоро наскучили его рассказы, им нужно было учиться, работать. Их сменили какие-то забулдыги, и снова отец рассказывал, что ждет вызова на съемку. А тем было все равно, лишь бы проставлялся почаще. Примерно через полгода отца в самом деле вызвали. Но, думаю, режиссер был поражен, увидев вместо красивого юноши с горящими глазами почти спившегося забулдыгу. На этот раз вернулся он всего через неделю, обиженный на весь мир. А потом уже все покатилось под откос… Даже его родителям стало ясно, что они ничем не в силах помочь. Оставили отцу квартиру, сами переехали от позора на дачу, быстро умерли — я их почти не помню.

— Ой, грустно… — в наступившей паузе тоненько прозвучал голос Даши.

— Да. И только для мамы все оставалось по-прежнему. Когда дед с бабушкой уехали, она стала жить с отцом, ходила за ним хвостиком, сидела в уголке во время застолий. Потом приводила отца домой, отмывала, возилась с ним, как с ребенком. Для бабули это было непостижимо, она-то сразу после первой поездки определила, что в женихи ее дочери отец больше не годится. Она боролась, как могла, но в целом ничего и не могла, конечно. Когда родители поженились, она объявила, что у нее больше нет дочери, и запретила молодым переступать порог своей квартиры. Потом родились мы с Яськой. Тут бабуля немного смягчилась, поменяла условия, согласилась видеться с мамой и даже в самых крайних случаях помогать ей с детьми, гулять или брать к себе на пару часов. Но только чтобы никогда не видеть отца!

У Марины затекли ноги от долгого стояния в одной позе. И сильно давило, щипало в уголках глаз. Сейчас она слушала историю не о ненавистных бывших соседях, а о двух прекрасных молодых людях, возможно созданных друг для друга. О несостоявшихся жизнях, где все хорошее словно по злому колдовству одномоментно превратилось в тлен, в прах. И сейчас ее дочь словно затягивало в черный колодец этого тлена, а она, мать, ничего не могла сделать. Вот разве что подслушивать.

— Отец хороший человек, просто слабый, — сказал Герман.

Даже по голосу было слышно, как он любит родителей, и от этого Марине было больно и противно. Ну кого там любить вроде бы? Алкаша и злую свихнувшуюся тетку! Нет, конечно, это плюс, что он предан семье. Но как же хочется оторвать славного парня от этих гнилых корней!

— В нем много любви. Знаешь, почему мы с Ясей поздно пошли в садик, только в старшую группу? Отец не отдавал, боялся за нас. Нянчился с нами, мыл, пеленал, кормил с младенчества. У мамы ведь почти сразу начались проблемы, депрессия. А отец на время завязал начисто — он это может, воля у него есть. Он нас и развивал так, как ни в одном садике не сумеют, целую систему разработал.

— Вот вы отчего самые умные были в саду и в школе!

— А то. А больше всего пекся о нашей безопасности. Научил кодовым словам или жестам на все случаи жизни. Больше всего он боялся, что нас могут похитить, и не просто предупреждал — учил, так сказать, в полевых условиях.

— Это как?

— А на что он великий актер, хоть и нереализованный? Мог во дворе подойти ко мне или к Ясе в таком образе, что узнать было невозможно. Женщина, которая потеряла котенка и просит помочь ей с поисками. Старик, умоляющий проводить его до машины. Мы всякий раз покупались, отец потом устраивал разбор полетов. Говорил, что помогать людям необходимо, но собственная безопасность должна быть на первом месте. И сейчас, в каком бы ни был состоянии, всегда встречает и провожает маму с работы. Мать считает его лучшим мужем и отцом в мире — другие потешаются над ней, а вот я согласен.

— Лучше бы он работал и нормально вас обеспечивал! — буркнула прагматичная Дарья.

— Возможно. Он старается, выступает в разных местах с песнями, с моноспектаклями. А ничем другим заниматься не может, говорит, что это гибель для него. Зато он никогда маму не бросит, жизнь отдаст за нее, за меня. Они с мамой словно кровные родственники, папа маму так и зовет «сестра моя, супруга» — маме очень это нравится. Это из «Песни песней» выражение, переделанное. Там «сестра моя, невеста».

— Круто, а кто исполняет? — оживилась девушка.

Марина молча схватилась за голову.

— Что? А, нет, это в Библии. Я так иногда про тебя думаю, Даш.

— Правда?

Пауза на поцелуи.

— Слушай, такой вопрос, — нерешительно начала Даша. — Твоей бабуле сразу рассказали про Ясю… ну, когда она… когда ее не стало?

— Почему ты спрашиваешь? — удивился и даже отступил на шаг Герман.

Теперь Марина могла его видеть — и словно новыми глазами оценила его лицо, такое красивое, что дух захватывало. Если даже у нее такая реакция, то что уж там о Даше говорить.

— Можешь не отвечать.

— Нет, почему же. Я просто удивился немного. Мы в самом деле долго скрывали от бабули Яськину гибель, она ведь была после операции, лежала тогда в больнице в Питере. Главврач отделения вызвал маму и сказал: что хотите придумайте, только правду не говорите. Иначе потеряете не только дочь, но и мать! Честно говоря, бабуля из всего нашего семейства только Ясю и любила, подарки ей делала, в гости зазывала. Мы с мамой придумали легенду, будто Яся уехала в Москву, в школу-интернат для особо одаренных детей.

— А когда правду сказали?

— Да я не помню уже, наверное, через пару месяцев. Мама взяла это на себя. После этого бабуля обвинила нас всех в смерти любимой внучки, перестала общаться с мамой. Только мне звонит, и то редко. Слушай, ладно, побегу я, Дашонок, пора…

Хлопнула дверь, горестно всхлипнула Даша. Марина воспользовалась моментом, чтобы проскочить из ванной в спальню. Но не за полотенцем, а чтобы прилечь на диван. Ей было тревожно до боли в груди.

Но почему все так неладно? Она еще относительно молода, ей нет и сорока. Многие в этом возрасте только еще создают семью, задумываются о ребенке. Марине нравилось быть молодой матерью, это сулило столько увлекательного. Казалось, будут с дочкой как сестры, и по выставкам ходить, и на юг ездить, обе молодые, полные сил. Но уже в одиннадцать лет Даша отстранилась от матери окончательно. И что остается ей, Марине? Воспоминания, и по большей части недобрые, пугающие. Словно все хорошее было только до того страшного дня, когда черная тень пронеслась от крыши к тротуару.

А вот и самое страшное воспоминание накатило — не замедлило! Даше только что исполнилось шестнадцать, в субботний день они с Герой собрались в кино и погулять, хотя, на взгляд Марины, погода премерзкая: февраль, оттепель, с неба сыплется колючая крупа, на земле тает и превращается в грязное месиво. Но сияющая Даша заверяет мать, что гулять они будут по торговому центру, недавно отстроенному, там красиво и много всего интересного. А полтора часа спустя — она только успела приготовить обед и полежать в ванной — раздается звонок. Номер Дашин, но Марина слышит голос Германа, такой странный, будто он говорит с петлей на шее.

— Марина Евгеньевна, не волнуйтесь, но Даша в больнице.

Уши от паники закладывает, остывают пальцы, она кричит:

— Что с ней?! Она жива? Она в сознании?

— Ею занимаются врачи. Марина Евгеньевна, вы приедете? Я буду ждать вас у главного корпуса, здесь легко заблудиться.

Потом немыслимая кутерьма, она вызывает такси, одновременно одевается, натягивает вязаную шапочку на мокрые волосы, вода с них стекает по груди и спине. Звонит Николаю, потом сбрасывает, сообразив, что муж сегодня в Питере. Да он с ума сойдет, ведь в отношении Даши он не меньший параноик, чем она. Помчится в их город — а вдруг авария? Нет, позвонит, когда увидит Дашу и будет уверена, что дочь жива. Сердце обрывается при мысли, что от нее тоже могут скрывать самое страшное.

Пять минут езды до больницы, испуганные глаза водителя в зеркале. «Вам плохо, гражданочка? Так нужно было скорую вызывать, не такси. Поранились, что ли?» Марина только потом поняла, что вязаная розовая шапочка намокла, и казалось: на ней выступает кровь разбитой головы. Добрый пожилой дядечка пытается договориться у шлагбаума, чтобы пропустили: он везет пострадавшую. Но Марина уже выпрыгивает из машины прямо в льдистую лужу, бежит к главному корпусу, где стоит Герман, застывший, пугающе бледный.

— Она жива? Скажи мне правду! — налетает на него Марина, хватает за плечи.

— Она жива, — говорит он так твердо, что получается сделать вздох. — Угрозы жизни никакой нет. Даша сейчас на рентгене в травме, потом повезут на отделение. Идемте.

— Что случилось? — наконец догадывается Окунева спросить уже в помещении, когда становится ясно, что Дашу еще не вывозили. — Вы же просто собирались в кино!

— Даша промочила ноги. — Герман говорит короткими рублеными фразами. — Ступила в снег, а под ним оказалась лужа, глубокая. Я сказал, что ей необходимо переобуться, в кино так идти нельзя. Но Даша не хотела возвращаться домой, мы бы опоздали на сеанс. Я предложил зайти к нам.

Марина ощущает приступ дурноты, прижимает ладонь ко рту. Проклятый дом, как бы она хотела, чтобы он исчез, провалился под землю. Она даже улицей той никогда больше не ходила. И ей казалось, что хоть в этом дочь с ней солидарна.

— Ты заставил ее, — цедит она сквозь зубы.

— Не заставлял. Просто предложил, Даша сразу согласилась. Я знал, что родителей нет дома. Отец с утра уехал, у него выступление в какой-то библиотеке. Мама на работе в магазине. Я планировал, что мы зайдем только на минуту, Даша наденет мои носки, сверху пакеты…

— Какие еще пакеты?

— Ну, кроссовки так сразу не высушить. Но если пакеты, то ноги не будут мокрыми, а в кино можно обувь снять — там диванчики. И на такси бы привез ее назад.

— Я поняла, дальше!

Герман не суетится, говорит все так же размеренно, четко… пугающе четко.

— В квартире Даша сразу пошла в ванную. А я — в свою комнату, подбирал ей носки. А потом услышал, как Даша завизжала, и сразу какой-то грохот. Я бросился туда, в коридоре столкнулся с матерью. Она, похоже, зашла сразу за нами, очень тихо, входную дверь не запирала. Выскочила и захлопнула ее за собой. Дашу я нашел на полу ванной, она держалась за голову, везде была вода, осколки. Потом уже я сообразил, что сделала мать: набрала в банку воду, положила в пакет и ударила Дашу сзади. Даша отшатнулась, сильно стукнулась о край ванны. Я вызвал неотложку, приехали почти сразу. Сначала разбирались с головой, сейчас делают рентген бедра.

К концу его рассказа Марина тряслась как припадочная, слезы заливали глаза. Руки она сцепила за спиной, потому что в какой-то момент ощутила страстное желание вцепиться ногтями в красивое лицо Германа. Выцарапать глаза, чтобы хоть так поквитаться за дочь. А потом уж броситься на поиски его безумной мамаши.

— Где твоя мать? — заорала Марина, когда парень замолчал. — Ты, конечно, не позвонил в полицию? Так вот я это сделаю, не сомневайся!

Герман не шелохнулся, стоял перед ней навытяжку, хоть глаза догадался опустить. Ответил:

— Это ваше право, Марина Евгеньевна. Я не стану вас отговаривать и расскажу им все, как было. Мама сейчас на работе. Я уже звонил туда, боялся, что она побежит куда-нибудь, что-то сделает с собой.

— Боялся он. Да она нелюдь, она девочку мою едва не убила! И еще неизвестно… травма головы…

Окунева задохнулась собственным страхом. За спиной загрохотало, два санитара вытолкали из кабинета каталку, Герман сразу к ней рванул:

— Даша!

Марина дочь в первое мгновение не узнала, волосы ее и даже брови скрывала белоснежная повязка, дочь по подбородок была закрыта серым шерстяным одеялом. Черты словно смазались, заострились, губы пожрала бледность. Она бросилась к каталке, грубо отпихнула Германа.

— Доченька, как ты?

Даша тут же открыла глаза, глянула на мать тревожно, заговорила быстро, глотая звуки:

— Мама, не вздумай заявлять на тетю Вику. Я уже Герману об этом сказала… еще в «скорой». Я не хочу, чтобы ее посадили… я всем скажу, что сама поскользнулась и свалилась в ванну, разбила голову. Ты слышишь меня, мама?

— Дашенька, сейчас это не важно! — Марина осторожно касалась ее лица, шеи.

Дочь продолжала смотреть ей в лицо сердито и требовательно, и это сбивало с толку, пугало больше всего. Даша обычно в первую очередь думала о себе, сейчас же ее больше всего волновало, чтобы мать не тронула ту, что напала на нее. Преступную мать Дашиного любимого человека.

— Ну, мы можем ехать? — напомнил о себе один из санитаров. — Если вы мать, то вам нужно подождать снимков, доктор к вам выйдет, все расскажет.

— Я смогу потом пройти в палату?

— Это как доктор скажет. Приемные часы после обеда.

— Герман, — позвала Даша тихо, жалобно. И руку из-под одеяла сама достала, вцепилась в рукав подскочившего парня. — Все хорошо, я слышала, как врачи говорили. Не очень серьезная травма, пустячок. И ты не виноват, понятно?

По лицу Германа Марина поняла, что он считает иначе. Вон какой бледный, вот-вот сам свалится. Хорошо бы, но только когда дочку увезут.

— Люблю тебя, — сказал он.

— Люблю тебя, — сказала Даша, которую уже катили к лифту.

— Любишь, значит, — прошипела Марина. — Да если бы любил, не подошел ближе, чем на километр.

— Я пытался, — услышал и ответил Герман. — Целых два года. Я бы смог, но Даша…

— Да знаю я, все знаю! Караулила тебя у школы, звонила, писала. А нельзя было ее просто отшить? Завести для виду роман с любой девчонкой, она бы и отстала. Раз знаешь, как опасно ей быть рядом с тобой!

— Я не хотел причинить ей боль, — понурился Гера. — Вы сейчас скажете, что причинил, но это боль физическая. Душевная гораздо страшней. Даша не слишком сильная, она могла и не справиться.

Марина хотела сказать, что это чушь, романтический вздор, все через такое проходят в школе. Но вспомнила вдруг себя в десятом классе, узнавшую, что парень ухаживал за ней на спор, — и содрогнулась от застарелой боли. Она уже фамилию того придурка вспомнить не могла, а боль никуда не уходила, переродилась в дурацкие комплексы, сделала ее пугливой и недоверчивой. Из кабинета высунулась голова в шапочке:

— Родные Дарьи Окуневой здесь? Зайдите.

Марина хлестнула по Герману взглядом, мол, даже не думай. И рванула в кабинет. Хирург оказался старым и насмешливым, но ее страхи он развеял умело. Ушиб бедра назвал сущим пустяком, который пройдет бесследно через два дня. Голова у Дарьи тоже оказалась крепкой, рассечена только кожа, хоть сотрясение мозга, увы, избежать не удалось. А еще доктора волновали обстоятельства происшествия.

— Девочка говорит, что поскользнулась и упала в ванну. Немного странно, рана-то на затылке. Я правильно понял, что она находилась не дома? Вы хорошо знаете парнишку, который ее привез?

Марина сама не помнила, что отвечала. Слова Даши, страх на ее лице сбивали с толку. Она не должна идти на поводу у дочери, этого и Николай не допустит. Но она так боялась окончательно оттолкнуть свою девочку…

— Э, милочка, да вам нужно отдохнуть, — словно из-за слоя ваты сказал доктор, а мед-сестричка сунула остро пахнущую ватку под нос. — У вас будет время все обдумать, разобраться, раньше, чем через неделю, мы вашу красавицу не отпустим. Повреждения, само собой, все зафиксированы. И сегодня никаких посещений, мы позаботимся, чтобы она хорошенько отдохнула, поспала. Телефончик ласково изъяли. Завтра отдадим, созвонитесь, подвезете, что попросит.

— А можно в отдельную палату? — встрепенулась Марина. — Мы заплатим, сколько бы это ни стоило. Даша не сможет спать, когда вокруг чужие люди, болтают там, кашляют.

— Завтра, мамочка, завтра, — откровенно выпроваживал ее доктор. — Насчет палаты пока ничего обещать не смогу. А вот сегодня она точно заснет, если еще не спит, волноваться не о чем. Идите домой!

Марина на шатких ногах вышла в коридор, огляделась: Герман исчез. Сбежал или нашел способ проникнуть к Даше, промывает ей мозги насчет своей мамаши? Марина заволновалась, задергалась, бросилась к лестнице — но тут парень появился со стороны улицы, в руках держал мобильный.

— Марина Евгеньевна, мне звонила моя мать. Она просила прощения, хотя это вам не важно, конечно. Она уже готова, пришла домой и ждет полицейских. Отец с ней. Но если полиции не будет, то она сама завтра пойдет в больницу, в ту, где с ней прежде работали. Она уже звонила врачу. В общем, все будет, как вы решите.

— Я должна поговорить с мужем, — сквозь зубы ответила Марина.

— Конечно.

Ух, эта сводящая с ума покорность всему, что она скажет! Вроде и виноватая покорность, и все равно какая-то гордая, так и хочется растоптать.

— Посоветуй своей матери дома и оставаться, — процедила Окунева. — И пусть вещички пакует, в любом случае ей пригодится. Как Дашин отец скажет — так и поступим. И сам иди домой, кстати, к Дарье сегодня не пустят.

В дверях обернулась: Герман как раз усаживался на кушетку.

— Ну, ты что, не понял? Будешь тут торчать?

— Поторчу, если вы не возражаете.

И улыбнулся спокойно. Господи, да мальчишка ли перед ней? Какой-то мудрый старец в шкуре подростка, как Дашка это терпит. Марина поспешила выйти на воздух, чтобы не задохнуться от злобы и раздражения.

Вечером был долгий разговор с Николаем. Марина готовилась, начала с того, что Даша просто упала и получила травму головы, но сейчас в порядке. Когда муж перестал сереть и в глаза вернулось осмысленное выражение, тогда она в точности передала разговор с доктором и три раза повторила фразу: «Если бы что-то ужасное, говорила бы я так спокойно!» И только после такой подготовки настало время осторожно выложить правду. Вот тут муж ее удивил. Она ждала, что он в лучшем случае кинется звонить своим знакомцам из полиции, в худшем сразу помчится убивать Викторию. Заранее спрятала молоток и охотничий нож, потом вспомнила, что в машине есть монтировка, — и просто заперла за мужем дверь на ключ, ключ спрятала в карман. Не станет же он в окно сигать! Но Коля выслушал на удивление спокойно, сказал:

— Что ж, если Вика сама обратится к психиатру, так гораздо лучше. Только нужно проследить, чтобы ее обязательно положили в стационар и занялись ее мозгами всерьез. Она ведь уже лечилась?

— Да, после смерти Ярославы. — Марина так волновалась, что выпалила слова, которых обычно избегала.

— Хорошо, значит, Вику там знают. Я сам возьму ситуацию на контроль, ты пока занимайся только дочкой.

— Но это ведь ничего не изменит! — вскричала Окунева. — Ну, подержат ее, потом выпустят. Теперь она знает, что Даша встречается с ее сыном. Будет и на больничной койке вынашивать планы, что сделать с нашей дочерью. Может, все же в полицию? Сколько ей могут дать?

— Да нисколько! Маришка, ты же сама мне только что сказала: наша дочь не станет писать заявление. Скажет, что в глаза Викторию не видела после переезда. Она не отступит, сама знаешь. А без заявления никто Вику тронуть не сможет.

От невыплаканных слез разрывало грудь, Марина едва могла говорить.

— А Гера? Он ведь свидетель. И он честный парень, может быть, даст показания? Что?!

Это она поймала взгляд мужа, вопрошающе-ироничный. Марина на дух не выносила этот взгляд — словно на идиотку бессмысленную. Николай разъяснил:

— Получается, у него с одной стороны мать, с другой — любимая девочка, и одну из них он должен предать? Парню не позавидуешь. Наверное, от такого выбора и сердце может остановиться.

— Знаешь, совсем не огорчусь, если такое случится! — вскричала Окунева. — Да, жалко, но мне хоть не придется сходить с ума от страха изо дня в день, возможно, годами.

— А не боишься, что лучшего парня в своей жизни Дашутка может и не встретить?

— Ерунда. Она красивая, юная! Встретит человека из нашего круга, может быть, старше себя — для Даши так даже лучше.

Николай шумно втянул воздух ртом — медленно выпустил через нос. Знак высшего утомления от глупости собеседника.

— Мы сейчас не будем обсуждать плюсы и минусы возможных кандидатов из нашего круга. — Последние два слова муж закавычил интонацией. — А вот не полюбит Даша никого больше? Знаешь, нашей дочери Создатель много в чем отказал, но хоть преданности и верности от щедрот насыпал с горкой. Как сказала она нам в шесть лет, что выйдет замуж за мальчика, с сестрой которого дружит, так с тех пор и не меняла курса.

— Просто неблагоприятное стечение обстоятельств! Сначала дружба с Ясей, жизнь в одном подъезде, потом память о ней. И никто не знает, что у этого парня на уме, уж слишком он странный. Опасно странный. Наверняка сейчас сидит в приемном покое, хотя знает, что к Даше сегодня не пустят.

— Я бы тоже сидел, — ухмыльнулся Николай. — Если бы ты попала в больницу, не дай бог. И поехал бы в больницу сейчас, если бы не был уверен, что Гера там. Знаешь, если бы у меня был сын, я молил бы судьбу, чтобы он походил на этого парня.

Марина даже отшатнулась от этих слов, будто он ее ударил. Заорала:

— Давай, усынови его, на здоровье! Только наследственность никуда не денешь! И семейку его, и семейную историю! Вот сопьется он после школы, как его папаша, — попомнишь, как глупости болтал.

— Марин, не говори о том, в чем не разбираешься! — Николай устало прикрыл глаза. — При чем тут наследственность? Герман оттолкнулся от дна, когда еще наша дочь причесаться сама не умела. Уж он по родительскому пути никогда не пойдет.

— Ладно, закрыли тему Германа, — сдалась Марина, она чувствовала, что может отключиться в любой момент — перед приходом мужа напилась успокоительного. — Пока что меня больше волнует его чокнутая мамаша. И отец-алкаш, от которого тоже неизвестно, чего ждать.

— А вот это я беру на себя. Запомни, отныне нашей дочери ничто не угрожает. — Николай говорил рублеными фразами, в такие моменты спорить с ним уже не имело смысла, нужно было слушать и внимать. — И давай договоримся так: ты мне никаких вопросов на эту тему не задаешь. Это мой мужской вопрос, все, точка. Волноваться больше не надо.

Раньше Марина любила, когда муж так говорил — Николай ни разу ее не подвел. В такой момент как нельзя лучше понимала, что жизнь ее удалась, рядом мужчина, защитник, тот, кто решит все ее проблемы. Становилась в такие минуты мягкой и податливой, ластилась к нему, трепетала. Но какой трепет, когда дочь в больнице. Она только сказала:

— Хорошо, Коля, я знаю, ты все сделаешь как надо. Но у меня тоже есть требование. Ты меня поддержишь?

Сердитый взгляд с намеком на вопрос.

— Я завтра скажу Даше, что мы не станем затевать уголовное дело против Виктории при одном условии. Она же понимает, что ты при своих связах можешь это сделать, верно? Так вот, я потребую, чтобы она ровно полгода не общалась с Герой. Вообще не виделась, не переписывалась, не созванивалась. Конечно, это вступит в силу после того, как она выйдет из больницы.

Николай казался ошарашенным — такого он точно не ждал.

— Марин, зачем? Чего ты хочешь добиться? Да мы так дочь потеряем, и все дела!

— Ничего не потеряем. Это такая проверка чувств, понимаешь? Я поговорю с каждым по отдельности. Даше скажу ту версию, что озвучила, а Герману — правду.

— Да какую еще правду?

— А такую, что не нужно Дашку жалеть! Не нужно быть с ней только потому, что «Даша одна пропадет». Так уже было с Ярославой, и чем все кончилось? Она тоже не могла бросить Дашу, хотя была умнее, взрослее, развитее. Пусть наша Даша не сильна умишком, но ведь и не дура же. Однажды она поняла бы про Ясю, и я этого очень боялась. А если однажды она поймет, что Герман ее жалеет? Что он слишком добр и благороден, чтобы бросить ее? Да, сейчас он влюблен в хорошенькую мордашку, в память о сестре, в общее детство и в Дашкину непосредственность, но надолго ли?

— И ты собираешься ему все это объяснить, что ли?

— Частично. И попросить дать мне слово, что полгода он к Даше не приблизится. И если почувствует, что может прекрасно жить и без нее, то просто потихоньку отойдет в сторону. Думаю, это будет справедливо. И безопасно. Вика может затеять слежку — пусть убедится, что ребята не встречаются.

— Делай как знаешь, — вздохнул устало Николай. — Может, ты и права.

— Я права!

* * *

В последний день перед выпиской Даши Марина позвонила Герману, попросила его прийти для разговора. Особенно даже не волновалась: этот столетний мальчик на удивление хорошо ее всегда понимал. Вот и в этот раз повел себя разумно, подтвердил, что согласен со всеми условиями женщины: никакой переписки, созвонов, попытки увидеться, даже издалека. И да, он был уверен, что Даша согласится на такое условие. Марина сама не осознала, в какой момент они вроде как поменялись местами: она нервничала, пыталась объяснить свою позицию, едва не плакала. Герман не отрывал от нее взгляда удивительно темных глаз, кивал, повторял, что она права и он все понимает. «Будь он постарше, то наверняка бы еще и про плечу потрепал, слезки утер», — злилась на себя и на всю ситуацию Марина. Через день Даша выслушала решение матери с таким стоическим видом, с каким, наверное, первохристиане выслушивали короткое: «Ко львам».

Потом потянулись полгода, во время которых Окуневы не узнавали свою дочь: Даша превратилась разом в домоседку, примерную ученицу, неловкую помощницу по хозяйству. Впрочем, с последним у нее получалось с каждым днем все лучше, и материнские подсказки она выслушивала без прежнего рычания.

— Растит из себя идеальную жену, — говорила Николаю Марина. — А вот что сейчас поделывает идеальный женишок? И остается ли все таким же идеальным?

Николай только хмыкал в ответ. Виктория в этот раз попала в больницу надолго — сперва в областную психиатрическую, потом в знаменитый институт Бехтерева.

Но кое-что Марина все же обнаружила примерно месяц спустя после того, как начал действовать мораторий на общение. Напротив их элитного дома через дорогу начиналась лесопарковая зона, несколько массивных бетонных блоков ограждали грунтовую дорожку от посягательства машин. Теперь каждое утро на рассвете поверх граффити и клякс дорожной грязи там появлялось густо наведенное мелом изображение алого сердца. Окна Окуневых выходили во двор, так что видела Марина это сердце по утрам в те дни, когда шла к машине, — она теперь работала в фирме мужа, сама напросилась, чтобы не вязнуть в домашнем хозяйстве. А когда возвращалась, обычно в обеденное время, то замечала, что картинка изменилась: внутри большого сердца появлялся контур еще одного. За ночь изображение исчезало, и снова на соседнем блоке появлялось одиночное сердце, и так по кругу, словно вершился бесконечный диалог:

«Любишь?»

«Люблю».

«Навсегда?»

«Навсегда».

Всякий раз, любуясь на это творчество, Марина давила улыбку и вздыхала: сама виновата, такой способ связи не учла и не оговорила, а теперь уже поздно возмущаться.

29 мая, почти вечер

Они встретились у входа в лесопарк, Иван впервые увидел Симу с белой тростью в руках. Порадовался, что она так и осталась в выбранных им одежках. Шумно возмутился от попытки вернуть деньги за них.

— Ты не попыталась напоследок спросить у своей работодательницы насчет Яси Бондарь? — спросил Иван просто для затравки разговора. — Вдруг она в самом деле осталась жива, просто долго была при смерти, а газетчики поторопились?

Серафима на ходу помотала головой:

— Даже не пыталась. Я ведь Даше пообещала, что буду помалкивать. Мы все вместе мирно съели тортик, Марина Евгеньевна вручила мне духи. Надеюсь, она не успела засечь проблеск ужаса на моем лице — в носу все еще стоит тот жуткий аромат. Даша, кстати, с удовольствием согласилась заниматься по скайпу. Думаю, она все же боялась, что я проболтаюсь о той встрече в парке, а так никакой опасности, общаться я буду только с ней. Была весела и полна готовности успешно сдать ЕГЭ. Правда, в моем дворе с ней что-то произошло.

— Что? — встрепенулся Иван.

— Увы, не знаю. Я держала Дашу под руку, а когда шли по дорожке к дому, она вдруг сильно вздрогнула, даже шарахнулась. И пакет с моими книгами, довольно тяжелый, вскинула на уровень головы, я по шороху определила. Похоже, она им от кого-то заслонила лицо. И вначале собиралась только проводить меня до двери, как родительницей было велено, а тут выразила желание зайти в гости. Причем спросила, куда у меня окна выходят — как раз во двор, — долго торчала у кухонного окна.

— Ты спросила у нее, что случилось?

— Ну, поинтересовалась. Даша сделала вид, что не понимает, о чем это я. Потом зашел Тимур, я их познакомила. Пообщались немножко, потом он вызвался подбросить Дашу до дому — она торопилась.

— Навязчивый ухажер? Парень, которому прокрутила динамо? — предположил Иван, после упоминания Тимура у него предсказуемо испортилось настроение.

— Не знаю. Марина Евгеньевна говорила, что у Даши есть парень, они знакомы с детского сада. Кажется, там все очень серьезно, девочка как раз спешила на встречу с ним.

— Слушай, а не могла она увидеть ту самую Ярославу? — разволновался Иван. — Ну, или кто там этой Ярославой прикидывается? Хотя нет, зачем ей в таком случае прятать лицо? Ладно, к нашей ситуации это все равно отношения не имеет.

— Не имеет, — подтвердила Серафима.

Потом они долго бродили по заповедному лесу. Иван громко звал Сандру, потом умолкал, Сима старательно прислушивалась. Иногда слышали лай и шли на него, но собака всегда оказывалась с хозяином.

— Кажется, мы перебаламутили всю армию гуляющих собак, — сказала Сима, голос звучал виновато.

Иван попытался ответить, но только что-то просипел — он сорвал голос. Да и сказывалась накопившаяся усталость этого бесконечного дня. Он вспомнил, что Симе досталось еще больше, предложил:

— Возвращаемся, тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем. Все же переезд.

Но девушка только отмахнулась:

— Да ерунда, я привыкла в темпе собираться, куда-то ехать. Заурядное событие, самым сложным будет придумать отмазку для родителей. Чтобы в моем возвращении они не заподозрили чего-то катастрофического. Или, того хуже, что я не справилась.

— Но ты справилась!

Тихий смех.

— Ну, я-то знаю. Просто нашлись люди, для которых я оказалась легкой мишенью. Как бы мне хотелось доказать гадам, что это не так! Я все время думаю об этом, ищу способ!

Иван промолчал, лично он такого способа не мог даже вообразить.

— Расскажи, почему ты живешь один, — резко сменила тему Сима. — Там, где я была, — это ведь родительская квартира, верно? Все указывает, что там жила семья. А где твои родители сейчас?

— Умерли, — сказал Иван.

— Прости. Я от деликатности не страдаю, заметил? Приходится задавать прямые вопросы, чтобы компенсировать невозможность увидеть. Ты учишься? Работаешь?

— Учусь на заочном. Хотя даже толком не помню, как называется моя специальность.

— А почему же на дизайнера не поступил? Родители были против?

Иван улыбнулся, вспомнив, как трогательно гордилась мама его еще не слишком ловкими, но уж точно изобретательными эскизами одежек. Носила на работу и всем показывала, хотя Иван умолял этого не делать — стеснялся. Вечером подробно пересказывала, кто из девчонок — так она звала сотрудниц — что сказал, как оценил. Иван краснел, отец слушал с интересом, похмыкивал, вроде как дивился подобному таланту сына… Но тут он сообразил, что Серафима ждет ответа.

— Нет, они были только за. Поддерживали меня. Я учился в художке, ходил на курсы дизайнеров, собирался поступать в «Тряпочку», в смысле, в Университет технологий и дизайна. А когда учился в одиннадцатом, родители вдруг разом заболели — они всегда все делали вместе. Отец сгорел быстро, до конца учебного года. Мама боролась еще три года, очень не хотела меня оставлять одного. Хорошо хоть, не заводила разговоров о семье и внуках. Иначе бы я, как хороший сын, наверняка привел в дом первую встречную!

— Почему ты злишься? — Сима тихонько коснулась его руки.

— Не знаю! Иногда действительно аж к горлу подпирает. Я ведь в самом деле был такой типичный мамин и папин сынок, беспроблемный пацан. У проблемных родители живут, а моих больше нет! Иногда мне видится в этом какая-то жестокая связь.

— Зато твои ушли спокойными за тебя.

— Возможно. В общем, стало не до поступления, выбрал местный институт, пошел на факультет, куда точно попадал. Потом перевелся на заочный. У отца был свой маленький бизнес, магазин фотопринадлежностей. Когда папа окончательно слег, я стал там работать. Странное дело, до сих пор его не потерял и тяну, хоть были очень нелегкие времена.

— Не хочешь вернуться к тому, о чем мечтал? — тихо спросила девушка.

— Не знаю. Иногда думаю об этом. Но мне кажется, я уже все растерял, мне нечего больше предложить людям. Раньше во мне словно жило что-то яркое, многоцветное, веселое, просилось наружу. Теперь нет. И не нужно говорить, что вернется, что нужно только правильно настроиться, — это все я знаю.

— Я молчу. Хотя нет, еще вопрос: а Сандра появилась еще при жизни твоей мамы?

Ком в груди еще разросся, перекрыл горло. Иван сглотнул, ответил:

— Тогда мама уже лежала в больнице, и оттуда она больше не вернулась. Я ночевал вместе с ней в палате, приглядывал. Однажды на рассвете пошел домой переодеться, шел вдоль дороги, по которой к больнице подъезжает транспорт. И увидел, что по асфальту ползет щенок, его чудом не задавили. Не понимаю, как он там оказался, может, положили на обочину, чтобы кто-то подобрал, а он слез на проезжую часть. Мне ветеринарный врач потом сказал, что Санька не соответствует стандартам, для разведения не годится. Наверное, потому и оказалась не нужна. Я сперва принес ее домой, вымыл, обсушил. Но нужно было возвращаться к матери в палату, а щенка ведь одного не бросишь. Положил в спортивную сумку и взял с собой. Так что мать Саньку успела полюбить, та даже спала с ней под одеялом. Она даже названа в честь мамы, Александры. Если малышка скулила, а в палату заходил врач или медсестра, то мама нарочито стонала, кашляла…

Лес закончился, они остановились на обочине дороги.

— Мы будем делать все необходимое, чтобы твоя Сандра вернулась домой, — тихо, твердо сказала Серафима. — И чтобы ты поступил в тот институт, куда изначально хотел.

— Это тут при чем? — удивился такому переходу Иван. — Боюсь, что уже…

— А ты не бойся. Моя мама мне всегда твердит: покажи ветру, что ты боишься, — и он станет ураганом. Кстати, завтра погода изменится, будет большая гроза!

Иван задумчиво глянул на малиновое предзакатное небо, спросил:

— Откуда знаешь?

— Чувствую!

И снова взяла Ивана за руку, они медленно пошли по лесной аллее. Жара ушла, оставив парной запах травы, состояние приятной истомы, и было так хорошо шагать вот так в тишине. Ивану даже плохо было от того, что стало так хорошо. Чтобы отогнать ненужные мечты, он снова спросил про того парня, Тимура:

— Ты ему так и не рассказала?

— Не-а, — прозвучало беспечное. — Зачем человека беспокоить? Да и момента подходящего не было, он же Дашу домой повез.

— Обидно, наверное. Вот любил бы я девушку, а потом узнал, что она скрывает от меня такие важные события. Я бы решил, что не любит, раз не доверяет.

— Так я и родителям ни за что про похищение не расскажу, хотя люблю их всем сердцем.

— А с Тимуром у вас серьезно? — решился Иван.

Сима без особого интереса к разговору пожала плечами:

— Да мы знакомы всего пару месяцев. Тимур у нас исчезающая натура, то появляется, то нет его. Работа в Питере, командировки. Честно говоря, думаю, он еще не определился.

— Насчет чего?

— Насчет нас. В смысле, нужны ли ему вообще такие отношения. Романчик со мной завести вроде не совсем этично, с учетом обстоятельств. А решиться на серьезное трудно, это ж как с инопланетянкой в контакт вступить. Особый мир, особые проблемы. Да и дети могут родиться… инопланетянами.

Иван в ответ крепче сжал руку Симы. Они уже выходили в город.

29 мая, примерно в то же время

Марина вдруг осознала, что в квартире слишком тихо. А ведь обычно Даша, когда ее планы рушились, в тишине не таилась, щедро обрушивала на людей и вещи свое дурное настроение. Сейчас уже должны громыхать двери в квартире, орать музыка или включенный телевизор. Окунева снова припомнила, что после проводов репетиторши дочь возвратилась какая-то пришибленная, испуганная. Марина хотела с ней поговорить, но тут так некстати пожаловал Герман…

— Даша! Дашуня! — Марина поочередно осмотрела все помещения в их просторной квартире, потом догадалась выйти в прихожую и проверить шкафчик для ключей: Дашины пропали. Кроме того, о поспешном уходе дочери сообщали и отброшенные в разные концы прихожей домашние тапки. Женщина нахмурилась от неприятной догадки: дочь не поверила своему молодому человеку? Решила проследить? Господи, какая глупость, Герману доверяет на все сто даже она сама, хоть вслух никогда не признается. Понятное дело, любовь — это как подъем на восьмитысячник, мозг постепенно умирает. Но не до такой же степени, в самом деле!

Марина позвонила дочери. Перед этим мысленно отрепетировала, как скажет: «Дашенок, когда нагуляешься, то на обратном пути купи пирожных к чаю!» По голосу дочери она наверняка поймет, все ли в порядке. Но дочь звонок сбросила. Повторный набор — отключен. Ну точно, эта дурында затеяла игру в шпиона!

Телефон был отключен и через полчаса, что являлось злостным нарушением правил: Даша обещала родителям всегда быть на связи. Вдруг появилось вязкое и тянущее предчувствие беды. Именно в этот миг пришла эсэмэска, что абоненту можно позвонить. Марина, задыхаясь от тревоги, схватила смартфон, но дочь ее опередила. В уши ударил истонченный от страха, полный слез и паники голос:

— Мама! Возьми мой паспорт и приезжай в отделение полиции! Туда, где папа работал, мама, скорее, ладно?!

— Родная, что случилось?! — в ответ заорала Марина. — Ты попала в беду?

— Да! Нет! Я не пострадала! Но, мама, они не хотят меня слушать, велели ждать кого-то из взрослых. А я знаю, что Герман не виноват, а они его забрали!

— Боже мой, что натворил Герман?

— Ничего! Но они думают, что он убил свою бабку, потому что у него ключи от квартиры и руки были в крови! А я знаю, кто ее убил. Это сделала та тварь, что приходила к ней и выдавала себя за Яську!

Марина задохнулась ужасом от одного звука этого имени, крикнула:

— Все, я выезжаю! И звоню отцу! Просто сиди там и молчи, хорошо?

Даша истерично всхлипнула и отключилась.

* * *

Как ни торопилась Марина, но муж ее опередил. Городское отделение полиции занимало деревянный дом в два этажа еще дореволюционной постройки, было окружено ухоженным садиком со скамейками. На новый статус здания указывала только вывеска «ПОЛИЦИЯ» внушительными голубыми буквами на белом фоне. В садик Николай вывел Дашу и крепко придерживал ее за плечо — дочка рвалась в дом, куда увели ее любимого. Лицо превратилось в сплошную маску плача, от слез даже намок ворот футболки. Марина села рядом и тоже обняла дочь, благодарно пожала запястье мужа. Странно, на миг она ощутила почти запредельное счастье быть в семье, быть под защитой, быть одним целым. Стопкой бумажных платков насухо протерла лицо дочери, заставила высморкаться и попросила:

— Дашунь, расскажи все с самого начала, хорошо?

— Давай, а то за всхлипами я тоже не все разобрал, — поддержал Николай.

Даша сделала пару глубоких вздохов, села прямее и заговорила:

— В общем, Герман пришел предупредить, что вечером и ночью будет приглядывать за своей бабулей, которую утром выписали из больницы. Я пошла потихоньку за ним… нет, не подумайте, я за ним не следила, еще чего! Просто было так тоскливо, все равно не хотелось дома сидеть. В общем, дошли до дома, где эта бабка живет, Герман зашел в подъезд. А я села на скамейку напротив, решила подождать. Вдруг бабка его прогонит, скажет, что ей не нужно ничего? Потом «скорая» подъехала, прямо к подъезду, а сразу за ней полиция. Я ждала, мне вдруг так страшно стало! Потом вывели Геру, я бросилась к нему, один полицейский удержал меня, назвал по имени, какой-то папин знакомый. Он сказал, чтобы я уходила, что тут у них убийство, погибла пожилая женщина. Но в машину меня не взяли, я бежала всю дорогу. Мне обязательно нужно дать показания!

— А ты что-то знаешь? — похолодела от ужаса Марина.

— Да! Я не хотела тебе говорить, мам, чтобы ты не вспоминала плохое и не плакала. Но одна девчонка — мы с ней учились в началке — она мне сказала, что ее мама работает как социальный работник с этой бабкой и что бабку часто навещает внучка, то есть Яся. Но это невозможно, Яську же похоронили, а эта девчонка не знала. Я сразу поняла, что там замышляется преступление. Теперь вот бабку убили, а Германа подставили!

Она снова зарыдала. Марина не могла сделать вдох, так поразили ее слова дочери об Ясе. Тем временем муж задавал вопросы четко и по делу:

— А ты сама видела эту якобы Ясю? Раньше или сегодня, пока сидела с видом на чужой дом?

Даша на пару мгновений затаила дыхание, словно обдумывала, не солгать ли. Но потом покачала головой:

— Нет, никого я не видела.

— Отчего же не сказала нам, Герману? — мягко спросил Николай.

— Я собиралась сказать Герке, но не знала как. Вдруг эта идиотка Сидорова что-то напутала? Или просто наврала, чтобы надо мной поиздеваться? А Герману будет больно.

И снова слезы. Марина полезла в сумку за новой упаковкой платков. Николаю позвонили, он встал и отошел в другой конец садика, вернулся сосредоточенный.

— Так, Дашенька, сейчас ты с мамой пойдешь в кабинет следователя, он задаст тебе вопросы. Думаю, прежде всего он будет интересоваться, сколько времени прошло с момента, как Гера зашел в дом и до приезда «скорой», кто выходил или заходил. Но про якобы Ясю советую не говорить.

— Почему?

Марина тоже посмотрела на мужа удивленно, информация казалась ей интригующей и явно связанной с преступлением.

— Потому что это в самом деле может оказаться ошибкой или дурной шуткой. А ты только запутаешь все дело. Говори о том, что сама видела или знаешь. Все, идите, одиннадцатый кабинет.

— А ты, Коля? — спросила Марина и не удержалась — погладила мужа по плечу. Она так любила его такого: собранного, решительного, на страже своей семьи.

— Постараюсь что-нибудь разузнать. Меня не ждите, после беседы сразу отправляйтесь домой.

— Нет! — ахнула Даша. — Я останусь тут, с Германом! Его же не увезут в тюрьму? Я буду рядом, тут вот, на скамеечке, он обязательно это почувствует…

— Дарья, я что сказал? — посуровел муж и отец. — С мамой домой, и никаких скамеек. Да выпустят твоего Герку еще до вечера, не переживай, — добавил мягче. — Никто мальчишку без особого повода держать не станет, ему восемнадцать хоть есть?

— Через месяц исполнится! — безудержно зарыдала девушка.

Марина бережно повела ее ко входу в отделение.

* * *

К возвращению мужа Окунева вся извелась. Даша в кабинете следователя еще держалась, четко отвечала на вопросы. Но в машину ее пришлось затаскивать так, что кто-то из прохожих даже сфотографировал происходящее — на всякий случай, вдруг киднеппинг. Дочь ни за что не хотела покидать место, где держали ее любимого. Дома Даша забралась под плед, свернулась клубочком и затихла, Марина несколько раз проверяла, не задохнулась ли она. Ни на какие призывы попить чаю, поужинать, просто поговорить Даша не реагировала. Николай, едва вернулся, первым делом зашел в дочкину комнату, пробыл там минут пять. Марина не стала мешать, хотя с ума сходила от любопытства и тревоги. Даже суп, который разогревала для мужа, ухитрилась налить в чашку вместо тарелки. Потом Николай принял душ и появился на пороге кухни румяный, явно довольный.

— Отпустили парнишку. Я успокоил Дашку, а сейчас он и сам ей позвонил, милуются.

— Дашка не рванет к нему? — снова разволновалась Марина, глянула на часы: почти десять вечера.

— Не рванет, Гера сейчас Викторию в чувство приводит.

И рухнул утомленно на табурет.

— Что там произошло вообще? — жадно спросила Марина.

Николай всегда умел дружить. И хотя давно ушел из полиции, но связей не терял, встречался, наверняка помогал друзьям материально, раз уж была у него теперь такая возможность. Марина не сомневалась, что с ним ребята-оперативники не станут держать язык за зубами. Больше боялась, что муж не захочет рассказывать ей, решит так защитить ее нервы, будто неведенье не хуже всего. Но он заговорил охотно, видно было, что и сам крайне заинтригован:

— В общем, только полдня как работают по этому делу, а уже вскрылось много интересного. Начало такое: Гера пришел к бабушке, долго звонил, потом догадался подергать дверь. И сразу почувствовал неладное, когда она отворилась, — старушка к своей безопасности относилась трепетно. Но и родным ключи не доверяла, тем более что из всего семейства она только с внуком кое-как общалась. Так вот, Герман сразу помчался в спальню, увидел, что бабушка лежит одетой на своей постели, на боку, на подушке кровавое пятно. Он, как это всегда бывает, попытался как-то помочь ей, привести в чувство. А когда понял, что все кончено, тут же позвонил в скорую.

— Это мог быть несчастный случай?

— Врачи сначала такое предположили. Кровать старинная, с железной спинкой, о такую можно, если не рассчитать, здорово приложиться. Но погибшая ухитрилась треснуться о нее дважды, сперва затылком, достаточно сильно, но не смертельно. А вот второй раз она ударилась виском о железную пирамидку в изголовье, пробила височную кость. Не похоже на случайную травму, скорее на криминал. Сразу начался поквартирный обход. И вот тут много странного всплыло. Придется Даше завтра еще раз дать показания.

— Господи, она сегодня-то с трудом все это перенесла, — запаниковала Марина. — Нужно было все-таки сразу все рассказать!

Но Николай ответил твердо:

— Нет, хороша ложка к обеду, а информация в дополнение к уже имеющейся. В подъезде две соседки подтвердили, что к Варавиной — это мать Виктории — иногда приходили внук и внучка, всегда по отдельности. Больше никто, покойная даже проверяющих газовое оборудование пускала после созвона с их организацией, причем соседей звала в качестве свидетелей. Осторожничала. А в целом ни с кем не ссорилась, и в квартире всегда было тихо. Но там дом кирпичный, старый, звукоизоляция отличная. А вот за пару часов до вызова спецслужб дама из соседней квартиры как раз вернулась из магазина и заметила кое-что странное. Вернее, услышала: дверь Варавиной словно пытались открыть изнутри. Дверь основательная, железная, слышны были скрежет, удары, вроде как тоненький плач. Соседка позвонила в дверь — после этого моментально все стихло. Тогда она позвонила по телефону, пожилая женщина сразу ответила, голос был спокойный. Сказала, что все в порядке, у нее внучка в гостях. Немного повздорили, но это пустяки, дело житейское. Дверь, кстати, запирается изнутри на ключ, и без него ее никак не открыть. Похоже, Варавина удерживала внучку в плену.

— Внучку, погибшую семь лет назад, — прошептала Марина.

— Именно. И еще странность: в этот день Варавина впервые за много лет позвонила своей дочери. Но Виктория сидела за кассой, телефон оставался в подсобке, звонок она до визита полиции так и не заметила. Квартира в порядке, на грабеж не похоже. Варавина все деньги хранила на сберкнижке, снимала еженедельно на хозяйство. Но, помимо этого, в последние год-полтора она время от времени снимала приличные суммы на неизвестные цели.

Марина покивала, мол, понятное дело, не зря же эта девица туда шлялась. Уточнила:

— Геру больше не подозревают?

И по лицу мужа поняла: тут не все так просто.

— Тут проблема. Парень сам ведет себя странно, следователь в недоумении. Не кричит криком, что невиновен, то и дело повторяет: «Не помню», «Выпал из реальности» и все такое.

— Типичное поведение невиновного, который нашел родного человека мертвым!

— Ну, или невиновен, но догадывается, кто это мог сделать, и заранее покрывает его. Уж не свою ли якобы воскресшую сестричку? В общем, пусть Даша подробно расскажет, от кого и при каких обстоятельствах она услышала…

— О ком расскажу? — Даша все же прошмыгнула на кухню незамеченной, щеки пылают, глаза испуганно распахнуты.

Марина протянула к ней руку, девушка неуверенно приблизилась, села на кухонный диванчик рядом с матерью, прильнула к ней, как когда-то в детстве.

— О том, что тебе рассказала в парке бывшая одноклассница, — очень мягко уточнил Николай. — Сообщишь ее фамилию, чтобы следователь смог поговорить с ней и с ее мамой.

— Для Германа так будет лучше? — деловым тоном уточнила дочь.

— Разумеется!

— Хорошо, папуля, тогда я все расскажу.

Посидели немного в молчании. Марина сама удивлялась, до чего же ей хорошо сейчас. Словно вдруг разом воплотились все ее мечты о дружной семье, в которой все собираются по вечерам, сидят вот так к плечу плечо и говорят о событиях дня. Пусть даже о таких печальных.

— Я вот вспомнила, — начала она, взяла за руки мужа и дочь. — Когда я была маленькой, мы переехали в новый дом, только построенный. И однажды в квартиру позвонили, мама открыла — тогда люди не такие осторожные были, как теперь. Там была женщина в халате и шлепках, она попросила пару картофелин, мама дала. Они поболтали о том и о сем прямо на пороге, посмеялись чему-то, женщина убежала. Потом снова зашла через месяц или два, принесла яблоки, попросила немного соли. И так время от времени. Но вот странность: мама была активисткой и скоро познакомилась со всеми жильцами, так вот, оказалось, что среди них этой женщины нет. А дом был одноподъездный. Но она продолжала забегать, даже однажды в новогоднюю ночь, все так же в шлепках и халате, принесла какие-то сувенирчики. И всякий раз мама не решалась спросить, из какой та квартиры. Говорила, что ее всякий раз охватывает какой-то непонятный трепет, почти страх. Потом к нам переехал отчим, узнал всю историю и в первый же приход якобы соседки спросил: в какой квартире, гражданочка, проживаете? Та пробормотала что-то неразборчивое и умчалась прочь. Больше она никогда не приходила.

— Ой, а что она замышляла, интересно? — разволновалась, еще шире распахнула глаза Даша. — Ограбление? Или еще хуже?

— Я не думаю. Только после этого мама все необычное и загадочное называла «соседка в халате».

Дружное хихиканье мужа и дочери стали достойным завершением этих прекрасных посиделок. А ночью Марина вдруг проснулась вся в поту, с прыгающим сердцем. И поняла, что вечером была словно под наркозом, раз могла улыбаться, рассказывать истории из детства. Между тем как ее кровиночка, обожаемая дочь, еще глубже завязла в болоте под названием «Семейство Бондарей».

30 мая, раннее утро

Иван спал, и ему снилось: он затеял уборку в квартире и обнаружил Сандру под тахтой. Она отработанным приемом вцепилась зубами в щетку пылесоса, своего извечного врага. Иван не видел ее, только тянул на себя хобот пылесоса и слышал злобно-радостное урчание. Не мог поверить, смеялся от радости и удивления, что его собака все это время была здесь, дома. А потом сигнал телефона вырвал его из состояния изумленного счастья. Звонила Серафима. Будильник на полке показывал шесть утра, поэтому он сразу спросил:

— Что случилось?

— Я планировала сперва извиниться, — хихикнула Сима. — Но ладно, к делу. Мне кажется, этой ночью в моей квартире кто-то побывал.

— Что? — ахнул Иван. — Сейчас ты в безопасности?

— Да, в полной.

— Я скоро буду! Какой номер квартиры?

В такси он садился ровно через семь минут, у дома Серафимы оказался еще через пять. Сердце осклизлым комком колотилось в горле. Он едва не рявкнул на девушку, потому что дверь в квартиру ждала его приоткрытой — Сима на кухне варила кофе и жарила блины, даже его скромного обоняния хватило, чтобы понять это.

— Не так уж трудно к тебе проникнуть, — подметил, входя в квадратную маленькую кухню со столом, придвинутым вплотную к подоконнику.

Невольно загляделся на девушку: она порозовела от огня, поверх домашнего платья без рукавов обвязалась ярким холщовым фартуком. Она на удивление хорошо со всем справлялась, и блины переворачивала ловко, и пенящаяся шапка кофе уже разочарованно опадала, упустив шанс отправиться в веселое путешествие по плите. Он не наседал с вопросами, Сима приступила к рассказу сама, попутно накрывая на стол:

— В общем, вчера вечером я уже частично собрала вещи, позвонила родителям, сказала, что переселюсь к ним на неделю, попросили освободить квартиру. На самом деле я решила в любом случае сменить место проживания… ну, ты догадываешься почему. Хозяйка должна прийти сегодня в десять, забрать ключи. После всех хлопот собралась я хлебнуть чайку и тут обнаружила, что света в квартире нет. Чайник ладно, можно было поставить на огонь кастрюльку. Но роутер тоже отключился, а я планировала перед сном слушать аудиокнигу. Хозяйка при вселении предупреждала, что проводка старая, иногда выбивает пробки. Она отвела меня тогда к коробке, дала нащупать, что там и как. В общем, я вышла на площадку…

— Дверь оставила открытой, конечно?

— Как и все люди на земле в такой ситуации, — съязвила Сима. — Меня не учили чувствовать себя особенной, я же говорила. Нашла коробку, долго распутывала проволоку. Подняла рычажок и вернулась в квартиру.

— Думаешь, кто-то мог проникнуть к тебе в этот момент? — спросил Иван. — Ну, чисто технически?

— Мог. Если стоял за выступом лифта и целенаправленно ждал. Пока я возилась со щитком, лифт непрерывно шумел, а этажом ниже громко переговаривались соседки. Когда я вернулась в квартиру, мне вдруг почудился мерзкий запах тех духов в коридоре и в комнате. Но я подумала, что это просто кажется, ну, либо он еще не до конца выветрился из моего носа. Я попила чай, потом легла, надела наушники. Книгу эту я уже слушала, так что просто хотела задремать и спать до утра, чтобы никаких посторонних мыслей. И в самом деле уснула еще до конца первой главы. Сны снились странные, тревожные, я слышала шаги, снова чувствовала этот запах. И вроде как попискивание со стороны кухни. Проснулась окончательно среди ночи от холода, удивилась, что дверь на балкон распахнута почти настежь, а я оставляла щелочку. Правда, ветер бил прямо в окна, довольно сильный. Встала, заперла ее. Вдруг появилось четкое ощущение, что кто-то смотрит на меня из прихожей. Сомнений не было, я даже ощущала запах духов и пота. Я вжалась в стену, схватила в одну руку дезодорант-пшикалку, в другую ножницы. И собралась задорого продать свою жизнь. Некоторое время он наблюдал за мной, потом просто ушел, не таясь, даже дверью хлопнул. Я боялась, что это обманный трюк или что в квартире остался кто-то еще. Долго еще стояла на стреме.

— Почему не позвонила? — прервал Иван, тоном дал понять, что сердит.

— В три ночи? К тому же телефон я обычно оставляю на кухне. В общем, собралась я с духом, обследовала всю квартиру, начиная с балкона, метр за метром. Только потом заперла дверь. Смартфон сперва не хотела брать в руки, потому что точно поняла, что он им пользовался. Кнопки пахли чужими пальцами, к тому же это именно его попискивание я слышала в полусне. Я подумывала сохранить отпечатки пальцев, но желание проверить, что он там наворотил, оказалось сильнее.

— Стоп, ты уверена, что в твоей квартире был мужчина?

— Да, вполне. Помимо привычной вони запах был вполне мужской: пот, смазка ботинок, шампунь.

— Нашла что-то? — Хотя по выражению лица Симы Иван уже понял: еще как нашла.

— Ага. В два часа ночи с моего смартфона улетело такое вот сообщение.

Вытянула вперед руку, он взял из нее телефон и прочитал вслух:

— «Простите меня, Клара Борисовна. Вы принесли много доброго в мою жизнь, а я принесла вам только смерть. Отчасти вы сами в этом виноваты. Я привыкла жить во тьме, но не смогла вынести еще и ограничение свободы. Но жить после совершенного мне нет никакого смысла, скоро мы снова будем вместе». Класс! И что все это значит?

— Ни малейшего представления.

Иван поспешил положить смартфон на стол — у него онемели пальцы, закололо в подушечках.

— Ясно одно: этой ночью ты должна была умереть! Тот человек выполнил первую часть работы и ждал подходящего момента, чтобы убить. Но не дождался или не придумал как.

— Не просто убить, — подхватила Сима таким оживленным голосом, словно обсуждала с ним сюжет просмотренного фильма. — Убить-то меня не сложно. Но это должно было выглядеть как стопроцентное самоубийство. Я все обдумала: он наверняка ждал, когда я усну. Тогда бы налетел, сгреб в охапку и выкинул с балкона — дверь туда была заранее открыта. Но я спала плохо, потом и вовсе начала ходить по комнате. Теперь инсценировать самоубийство в чистом виде стало невозможно, ведь я бы защищалась. Как минимум исцарапать бы его успела. Он это понял и ушел. А может, передумал убивать меня, когда увидел чемоданы…

— Думаешь, это тот же человек, что удерживал тебя два дня?

Девушка пожала плечами, коротко засмеялась.

— Что смешного?

— Да ничего, в целом. Просто вспомнила, как мама в детстве мне напоминала, что иногда на вопросы нужно кивать, мотать головой или пожимать плечами. Это у нас были базовые жесты под номерами один, два, три. Мне было трудно осознать, что окружающие видят меня и считывают жесты, ведь для меня они ничего не значили. Но мама привычно добилась своего. Ладно, давай я еще заварю кофе, и мы больше не станем говорить об этой ночи. Нет смысла, потому что все тонет в тумане.

Ивану, наоборот, хотелось говорить, обсуждать — так он боролся со своей тревогой. Но он уже понял, что Серафима другая, с ней не поспоришь. Предложил:

— Может, постараешься уснуть? Я посижу на кухне, чтобы тебе было спокойно.

Сказал — и засмущался до краски на щеках. Можно подумать, он себя зарекомендовал таким уж смельчаком и защитником, ага. Вот и Сима с ходу отвергла его предложение:

— Нет, я не умею отсыпаться днем. Лучше закончу сборы. Позвоню Тимуру и квартирной хозяйке, перенесу отъезд на более ранний срок.

— Тимуру? — подавился воздухом Иван. — А он зачем? Вроде его в первоначальных планах не было.

Серафима взметнула брови, дивясь такой бурной реакции.

— Я вчера звонила ему, предупредила, что временно возвращаюсь к родителям. Согласись, было бы не по-людски просто исчезнуть? Он сразу сказал, что подъедет, отвезет в Питер. И не придется связываться с такси.

Иван затих, ощутив себя лишним. Захотелось попрощаться и уйти прямо сейчас. Зачем он тут? К сборам его едва ли допустят, стоят уже в прихожей вдоль стеночки два чемодана. В Питер он не поедет, потому что в машине элементарно окажется третьим лишним. Наплевать, не сильно и хотелось! Но и уйти нельзя, потому что Сима все еще в опасности.

— А ты будешь ждать сообщений насчет Сандры. Я уверена, ее отпустят, едва я покину город.

— Да нет уже Сандры в живых, забудь! — заорал он так, что девушка вздрогнула и отпрянула. — Прости! Но не нужно о ней больше говорить. Давай думать о тебе. В этой эсэмэске, по сути, признание в убийстве! Если та Кларакак-ее в самом деле мертва и сейчас ее телефон у ментов, то тебя уже ищут.

— Я и это учла, — с готовностью поддержала его Серафима. — Это еще одна причина, почему я тороплюсь домой. Я у родителей прописана, там меня скорее найдут, и будет шанс во всем разобраться. Меня пугает, что начнут до моего появления трясти родителей, лучше мне быть рядом с ними. Я даже думала им позвонить, но засомневалась: а вдруг то послание просто еще одна пугалка, чтобы я поскорее убиралась из города?

— Да, это может быть.

— Ну и все! Тогда я в темпе звоню, собираюсь, уезжаю. Ты можешь пока порыться на городских сайтах, вдруг всплывет что-то об убийстве этой Клары. И да, твоя Санька вернется, даже не смей в этом сомневаться!

— Ладно, не буду, — буркнул Иван.

Серафима ушла в комнату, возможно, вышла на балкон с телефоном. Наверное, не любила, когда слушали ее разговоры. И этим словно обрезала еще одну из тех нитей, что натянулись между ними за прошедшие сутки. Ладно, пусть уж рвутся все. Он был уверен, что сегодня навсегда попрощается с этой особенной и такой удивительной девушкой, никогда больше ее не увидит. Вяло порылся в своем смартфоне, ничего подходящего не нашел. Да и что искать? Невозможно вообразить, как слепая девушка могла грохнуть неведомую Клару Борисовну. А потом вернулась Серафима, и по ее закушенным губам он сразу понял: случилось что-то еще.

— Пропала Даша, — предупредила его вопрос Сима. — Мне позвонила Марина Евгеньевна.

— Вчера еще пропала? — Он глянул на часы, стрелка нехотя подбиралась к семи.

— Нет, сегодня. Она должна была встретиться со своим парнем в шесть утра, погулять перед школой. Я не вполне поняла, но вчера его задержала полиция, потом там разобрались и отпустили, но живьем повидаться они не могли. Потому договорились на утро, парень ждал-ждал, занервничал и позвонил ее матери. Та тут же стала проверять все возможные варианты.

— А из-за чего такой переполох? — Иван снова глянул на часы, вдруг не так разглядел. — Девочки нет три четверти часа. Она могла опоздать, с кем-то заболтаться по пути, вообще передумать.

Сима покачала головой (жест номер два):

— Нет, с тем парнем все очень серьезно. Даша не спала всю ночь, так рвалась поскорее его увидеть. Он хотел сам зайти за ней, но договорились встретиться на полпути, у входа в парк. Телефон ее отключен. Марина Евгеньевна уже собирается в полицию, писать заявление.

— Не знаю, детей, конечно, сразу начинают искать, но тут совсем мало времени прошло…

— А еще я никак не могу дозвониться до Тимура. — Серафима сейчас явно слушала только свои мысли. — Не берет трубку.

— Тоже будешь объявлять в розыск? Да он просто дрыхнет еще!

Сима подалась вперед, протянула руку, нащупывая табуретку. Он дернулся помочь, но вспомнил, что она этого не любит, спрятал руку за спину. Впервые Серафима словно забыла сохранять бодрое выражение лица, горбилась, грызла губы. Иван не выдержал уже через минуту.

— Что?

— Не знаю. Я чувствую, что все это как-то связано: мое похищение, исчезновение Даши, ночной визит, сообщение. Но все распадается, я никак не могу нащупать общую ниточку.

— Тебе нужно уезжать, — подытожил угрюмо Иван. — Потому что лично я чувствую, что тебе тут оставаться очень опасно. Хозяйка хоть на связь выходит еще?

— Какая хо… а, квартирная! Не знаю, пока не звонила. Я не могу уехать, пока Даша не найдется.

Он лишь руками всплеснул и тут же устыдился этого бабьего жеста. Одна радость, что Сима не увидела.

— Да что ты можешь сделать?

Зря он это сказал. Серафима моментально собралась, выпрямила спину, вскинула голову. Глаз ее за темными очками он не видел, но наверняка в них читалась непреклонная решимость.

— Пойдем на улицу!

— Это еще зачем?

— Ты снова будешь моими глазами. Мне нужно понять, чего вчера так испугалась Даша.

Иван настолько опешил, что даже уточнять ничего не стал. Поднялся на ноги, сказал тусклым голосом:

— Одевайся потеплее, жара закончилась.

На улице Иван быстро понял, что в этом дворе в качестве глаз он Симе не особо и нужен. Едва успевал за ней, пока она шла по дорожке до выхода со двора, потом возвращалась обратно. И вдруг замерла, он с покорностью робота встал за ее плечом.

— Вот тут Даша кого-то заметила и попыталась закрыть лицо. Опиши мне слева направо, что ты видишь.

И он послушно забубнил:

— Слева от нас детский сад, вход в него с улицы, так что виден забор и площадки за ним. Но между нами и садиком еще и сквер, частично перекопанный, огорожен железным заборчиком примерно мне по пояс. Вдоль забора идет цементная дорожка, на которой мы сейчас стоим. Впереди твой дом, в нем четыре подъезда. Дорожка перетекает в пространство перед домом, это дорога, но свернуть на нее с проезжей части нельзя, стоит блокиратор. Справа от нас детская площадка, дальше трасса. Палисадника перед домом нет, кстати. Если бы тот тип выкинул тебя с балкона…

— Я поняла, спасибо, — перебила Серафима. — Значит, Даша видела кого-то в сквере. Там вообще пройти можно?

— Вполне. Перекопан он по периметру, хотят клумбы делать или деревья сажать. А в центре есть скамейки. Твоя Даша могла видеть того, кто там сидел, обзор ничего не заслоняет.

— Да, скорее всего…

Серафима двинулась вперед. Иван решил, что она зайдет в свой подъезд, но просчитался: в конце тропинки девушка свернула налево.

— Ты куда? — Он замерз на ветру, да и все происходящее казалось каким-то глупым, пустым, надуманным занятием.

Сима выглядела слегка смущенной, когда ответила:

— Так, небольшой эксперимент. Скорее всего, ничего не даст, но вдруг… Наша задача попасть поочередно в три подъезда, кроме моего.

— А…

— Не спрашивай! Если получится, я тебе все расскажу.

— Ла-адно.

Первый подъезд, разумеется, был закрыт на кодовый замок. Пришлось набирать наугад квартиры. Первые два раза не ответили, а когда мужской сонный голос все же спросил кто, Серафима своим прекрасным голосом почти пропела:

— Почтальон!

И им отворили. Девушка поднялась на несколько ступеней к площадке первого этажа, вызвала лифт. Но в него не села, только заглянула. Иван плотно сжимал губы, чтобы не задавать вопросы. В следующем подъезде замок был сломан, но остальное все повторилось. Третий миновали, в нем была квартира Симы. Из четвертого выходила массивная дама, на ходу она водрузила себе на грудь замшевую сумку-ридикюль и уткнулась в нее носом. Дама прошла между Симой и Иваном, распихав их в разные стороны, как ледоход льдины. Иван одной рукой удержал дверь, другой успел спасти Симу от падения под чужие окна. Зашли в парадное, девушка втянула носом воздух, замерла, нахмурилась. Иван тоже осторожно понюхал, ничего особенного не ощутил.

— Я, наверное, кажусь тебе сумасшедшей? — хмыкнула Сима.

— Даже не подумал такого. Ты сегодня не слух, а нюх, верно?

— Ага. Вызови лифт.

На лифте они доехали до верхнего этажа, вниз спускались по лестнице. Серафима обнюхивала каждую площадку, остановилась на четвертом этаже, сказала:

— Одна из этих квартир. Запомни номера.

— Запомнил. От сто тридцать четвертой до сто тридцать седьмой.

Дальше спускались на лифте.

— Я заинтригован, — скромно напомнил о себе Иван, покидая парадное.

— Не хотела над тобой издеваться, просто не думала, что получится. — Вид у Симы был странный, наполовину огорченный, наполовину довольный. Она не позволила увести себя от двери парадного. — Тимур говорил мне, что живет в новом микрорайоне на въезде в город, сюда приезжает на машине. У меня, разумеется, не было причины сомневаться в его словах. До того утра, когда ты нашел меня в лесу и потом проводил до дому. Помнишь, он ждал меня у подъезда?

Иван помалкивал, заинтригованно слушал и ощущал в груди подозрительно приятное тепло. Он пока не понимал, в чем дело, но все явно шло к разоблачению наглого красавчика.

— Меня тогда кое-что зацепило, но не было сил хорошенько об этом подумать. А вот сегодня ночью я думала очень много и поняла, в чем была странность: от Тимура слишком выразительно пахло зубной пастой и его одеколоном, хорошим, стойким. Но все равно запах не мог быть таким явным, если он ехал на машине, а потом еще ждал меня у дома. К тому же он часто подвозил меня, и я знаю запах ароматизатора, тоже довольно сильный, он должен был хоть немного перебить…

— Значит?!

— Напрашивается вывод, что он просто увидел меня из окна, мигом привел себя в порядок и успел выскочить на улицу, прежде чем мы вошли во двор. Как он был одет?

— Да можно сказать, по-домашнему, — с удовольствием спалил парня Иван. — Нет, не в пижаму, конечно. Футболка, штаны.

— Получается, он живет в этом доме. Запах его одеколона я почувствовала в этом подъезде. Он сохранился в лифте и на четвертом этаже. Правда, совсем слабый, более чем часовой давности.

— Ты всерьез думаешь, что этот тип причастен к исчезновению Даши? — Иван наконец начал вникать в происходящее — и разволновался.

Сима лишь руками беспомощно развела.

— Они познакомились у меня в квартире, потом Тимур отвез Дашу домой — вот все, что мне известно.

— Ты флюидов никаких не уловила? Слушай, может, девчонка втрескалась в него так, что все остальное ей стало фиолетово? И сейчас они где-то вместе? Может, это вообще побег?

Серафима с самым решительным видом помотала головой:

— Нет, не поверю в такое. Даша ради того, чтобы учиться вместе со своим парнем, сделала невозможное: почти освоила английский. Язык, который у нее не просто не идет — я бы сказала, он ей противопоказан. Такое редко, но бывает. Значит, там в самом деле все по-настоящему. И потом, зачем им прятаться, если даже так, как ты говоришь? Тимур умный, талантливый, с профессией…

— Жгучий красавчик нерусских кровей, такой не каждой мамаше глянется. Особенно когда дочь еще школьница.

Серафима кивнула, словно давая понять, что эта тема временно закрыта, погладила рукой домофон.

— Ладно, давай попробуем. Набирай номера квартир четвертого этажа и спрашивай Тимура. Говори знаешь что? Будто его синяя «ауди» заперла твою на стоянке. Если я услышу его голос, то дам тебе знать. Тогда строго по стеночке даем деру к моему подъезду.

Иван кивнул, вздохнул глубоко пару раз. Контакты с незнакомыми людьми всегда шли у него туговато, но не жаловаться же на это сейчас Симе? Вызвал первую по порядку квартиру, но ответа не получил. Во второй заспанный мужской голос сердито сообщил ему, что у него нет машины и никакого Тимура он не знает. В третьей трубку домофона сняли моментально, робкий девичий голос спросил тревожно:

— Кто там?

— Мне нужен Тимур, — с напором заговорил Иван. — Он дома вообще?

— А кто это? — удивился голос с таким выражением, будто невидимая девушка добросовестно перебирала в голове всех своих знакомых. Почему-то ее голос показался Ивану знакомым, и это сбивало с толку. Но он собрался и сказал то, чем впоследствии гордился как чрезвычайно ловким ходом.

— Имя я мог перепутать. Высокий такой парень, темноволосый. Но его машина перекрыла мне выезд, а я, елки-палки, тороплюсь!

— Может, Руслан? — пискнул голос. — Но только это все равно не его машина, он давно уехал.

На заднем плане Ивану послышался другой голос, тоже женский, — и трубку домофона немедленно положили. Для очистки совести он звякнул и в последнюю квартиру, но нарвался только на парнишку с простуженным горлом. Посмотрел на Симу, она все это время простояла неподвижно, заметно поникшая. Сказала тихо:

— Значит, Руслан…

Сразу захотелось ее обнять, утешить. Возможно, парень ей в самом деле нравился.

— Может, это и не он, — сказал Иван, гордясь своим великодушием. — Или ему имя Тимур больше нравится. Не надо сразу думать худшее.

— Я думаю сейчас только о Даше, — уточнила Сима, пошла, нащупывая тростью путь, в сторону своего подъезда. Иван, как привязанный, тащился за ней. Придержал ей дверь в парадное, хотел шагнуть следом, но девушка замерла на пороге, повернулась к нему лицом. Голос ее звучал виновато, но непреклонно:

— Иван, мое возвращение домой пока что откладывается. Надеюсь, Дашу найдут быстро, поскольку быстро спохватились. Так что, может, уже завтра…

— Если пытаешься меня утешить, то не трудись, — сказал грубовато Иван. — Саньку твой отъезд уже не спасет.

— Перестань, она жива! Мы с тобой созвонимся позднее, хорошо?

Тут до него дошло, что Сима попросту спроваживает его.

— Хорошо, — ответил, давясь обидой. — Ты что собираешься делать?

— Сейчас в темпе соберусь и поеду к Марине Евгеньевне. Расскажу ей все о последних событиях. Возможно, они никак не связаны с исчезновением Даши, но вдруг? Может появиться какая-то зацепка. Ну и просто побуду с ней. Ее муж отправился искать дочь, она дома, на случай возвращения…

— Я понял. Хочешь, подожду тебя на улице и провожу?

— Не надо. Я закажу такси.

Иван отступил на шаг, железная дверь с грохотом захлопнулась. Он остался стоять на пороге, не слишком понимая, куда ему теперь идти, чем заняться. Саньки нет, но все это время он хоть как-то отвлекался, искал, общался с Симой. Кажется, пришло время ему остаться наедине с самим собой и с осознанием потери. Но это слишком тяжело. Лучше он пойдет на работу, начнет сегодня пораньше — на часах и восьми еще нет. Вдруг повезет, и нагрянет к нему какой-нибудь нетерпеливый клиент!

Грохнула дверь соседнего подъезда, Иван машинально туда поглядел: вышли две молодые женщины, на миг замерли, явно не готовые после вчерашней жары встретиться с холодными порывами ветра. После небольшого совещания одна снова нырнула в подъезд. Вторая прислонилась спиной к стене дома, съежилась, обхватила себя руками. Движения ее показались Ивану слишком нервными, дергаными. Парень от нечего делать наблюдал за ней, гадал, где мог видеть раньше, а потом осознал: да это же Ирочка из магазина! Сложнее всего узнавать людей, которые в нашем сознании связаны с определенным местом, продавцов, парикмахеров, библиотекарей.

А мгновением позже Иван сообразил, что именно ее голос он слышал по домофону. Напрягся, едва не позвонил Симе: что-то многовато получалось совпадений. В этот момент из подъезда вышла вторая женщина, поверх футболки на ней была теперь красная ветровка. В руках она держала теплую кофту-самовяз, которую самолично надела на Ирочку, застегнула от первой до последней пуговки. Казалось, это заботливая мать обхаживает дочку, но в просвет между деревьями Ивану хорошо было видно — они одного возраста, просто Ирочка тонкая и хрупкая, как подросток, вторая женщина крупнее, полнее. Да еще и в положении, кажется. Закончив с одеванием, они поспешили в сторону дороги.

Иван следовал за ними и понимал, что, скорее всего, просто мается ерундой. Возможно, хитроватый Руслан сейчас подъедет за ними и увезет, Иван не сумеет так быстро поймать машину, чтобы продолжить слежку, да и к чему…

Нет, молодые женщины не собирались ждать машину, они быстро шагали по тротуару вдоль трассы, что отделяла лесопарк от города, держались за руки. Иван шел позади и в целом не таился. Очень скоро он начал догадываться, куда они могут идти…

Так и есть, впереди показался злополучный пряничный домик — кафе-магазин. Иван поморщился: никогда бы его больше не видеть. Но женщины уже подошли к палисаднику позади дома, одна из них — которая не Ирочка — достала телефон и позвонила. Потом что-то сказала Ирочке, взяла ее за плечи, вдруг крепко обняла, почти сразу отстранилась, за руку повела к домику. Ивану с заднего ракурса казалось, что его знакомая сильно напугана, он не понимал причины — ведь она здесь работает. Пока размышлял над этим, они уже дошли до задней двери, скрылись за ней. Дверь громко клацнула, не иначе как внутренним засовом.

Иван в темпе обогнул магазинчик по периметру. Планировал зайти, но на двери висела табличка: «Извините, по техническим причинам сегодня мы закрыты».

Салатовые буквы на желтом фоне, извиняющийся смайлик. На окнах защитные ставни. Иван сделал круг, еще и еще. Подумал, что вполне может подергать заднюю дверь, изобразить недовольного покупателя. Теперь только он сообразил, что вторую девушку он тоже видел в этом самом магазине, она была сменщицей Иры. Ну что же, они обе его видели, за постоянного клиента сойдет. И он дернул дверь.

Дергал с силой, стремясь привлечь внимание, а дверь оказалась не заперта, так что Иван от неожиданности едва не свалился с порога. Уцепился свободной рукой за засов, который в самом деле был выдвинут, но не попал в паз. Вошел в тесный душный предбанник, здесь большую часть пространства занимала вешалка, на которой висели несколько серых халатов и забытая с зимы пуховая куртка, жалось к стене ведро со шваброй. Дальше узкий коридор вел к двери с круглым оконцем, оттуда слышались голоса, тихие, но, кажется, взволнованные. Иван прикинул, что там должно быть подсобное помещение и пекарня. Была еще дверь напротив вешалки, пришлось переступить ведро, а за ней тоже оказался коридор. Он привел к дверному проему, завешанному полупрозрачными пластиковыми полосками. Иван одну полоску осторожно отогнул — и вздрогнул, обнаружив за ней человека.

Девушка-подросток сидела на стуле практически в центре квадратного помещения. Иван для себя определил его как комнату отдыха, с диванчиком вдоль стены и придвинутым к нему журнальным столиком. На столике электрический чайник, сахар в банке, раскиданы пакетики с чаем. Сбоку кран и посуда на железной полке. Все мирно, ничто не несет здесь угрозу. Оценив обстановку, Иван вернулся взглядом к девушке.

Почему-то он сразу уверился, что это и есть пропавшая Даша. Девушка была очень красива, продуманно и модно одета. Густые темные волосы волнами спадали по плечам, профиль поражал четкостью линий. Но что-то не так было с ее лицом. Девушка не казалась испуганной или огорченной — скорее так выглядит приговоренный за минуту до казни, когда надежды больше нет. Ивана бросило в жар. Он не понимал, что такое можно сделать с человеком за пару часов, чтобы превратить его в живого мертвеца. Когда девушка поднесла руку к голове, чтобы убрать со лба волосы, ее тонкая кисть заметно дрожала.

Иван уже готовился ворваться в комнату, схватить девушку на руки, вытащить наружу. Останавливала мысль, что она и так не была пленницей. Руки-ноги не связаны, на прицеле ее никто не держал. Да и момент был упущен, потому что начала открываться другая, обычная дверь в комнату. Руслан вошел в помещение, остановился в дверном проеме, сложил руки на груди. Уставился на Дашу пронзительным, немного разбойничьим взглядом.

Девушка втянула голову в плечи. Иван прикидывал, сможет ли в одиночку справиться с этим типом, наверняка не забывающим посещать спортзал. Потом подбодрил себя мыслью, что успеет позвать на помощь, снаружи полно народа. Но сначала попробует разобраться, что здесь происходит.

— Что, Дарья, ты готова? — спросил Руслан таким голосом, что даже у Ивана сердце оборвалось, комком скатилось куда-то в желудок.

Он задергался, не зная, что предпринять. Девушка вздрогнула, потом кивнула.

— Наш разговор я запишу на телефон, — четко, по слогам проговорил Руслан. — Тебя это пугать не должно. Я дал тебе слово — помнишь? И я его сдержу. Это останется только между нами.

Снова кивок, девушка трудно сглотнула. Мужчина сделал шаг вперед, освобождая проход, и сразу в комнату вошла встревоженная, с дрожащим подбородком Ирочка. Вторая женщина следовала за ней неотрывно, придерживала за плечи. Ирочка уставилась на Дашу, глаза ее широко распахнулись, рот приоткрылся. Потом она сказала каким-то немного детским голосом:

— Привет, Даша! Ты помнишь меня? Помнишь, как я с тобой сидела иногда вечерами, помогала с уроками. Ты стала такая красивая! Моя мама так и говорила: Даша растет настоящей красавицей!

И вдруг захихикала, замахала перед собой руками, словно отбивалась от кого-то. Подруга, так и стоящая позади, перехватила ее запястья, прижала к телу.

«Да она же не в себе!» — поразился Иван.

— Не надо! — крикнула Даша, закрыла лицо руками.

Полноватая отвела подругу к дивану, усадила и сама села рядом. Руслан прислонился к стене, велел:

— Ну а теперь соберись и рассказывай!

Девушка медленно отвела от лица руки, зажала их между коленями. И начала говорить:

— У нас в старой школе была такая традиция: отмечать капустники во всех параллельных классах в один день, после занятий. Сначала поздравляли тех, у кого недавно был день рождения, дарили подарки и был сладкий стол. Потом все собирались в актовом зале на дискотеку, ненастоящую конечно. Музыка с компа, и все учителя тоже были там. Но нам нравилось, было весело. Майский капустник был последний в году. Яся сказала, что ее брат обязательно пригласит меня на танец, типа он уже готовится: попросил отца научить его танцевать. А по вечерам тренируется с ней, Яськой. Я сказала, что нет, не пригласит, короче, мы поспорили. Я предложила такое условие: кто проиграет, тот должен раздеться догола и в таком виде пробежать от моей квартиры до мусоропровода этажом ниже. Мы даже записали наше пари на листочке из тетрадки и поставили подписи, в шутку, конечно. Потом была дискотека, и Герман меня не пригласил. Он позвал танцевать девчонку из четвертого «Б», потом еще одну, а я психанула и ушла домой. Яська прибежала следом за мной, утешала. Говорила, что брат пока собирался с духом, но точно бы меня пригласил. А у меня такое настроение было ужасное… в общем, я напомнила Ясе о пари и что она проиграла. Она засмеялась, сказала, что это же не всерьез. А я накричала на нее, типа если она в ерунде слово не держит, то какой смысл мне с ней дружить? И мы поссорились, она ушла.

Даша тяжело перевела дыхание. Женщины на диване сидели как мышки, впитывали каждое слово.

— Мы не разговаривали неделю, хотя сидели за одной партой. Потом мне надоело быть в ссоре, и я написала Ясе. Она сообщения моего не увидела, потому что у нее еще в школе сдох телефон. Но тоже решила помириться, поднялась ко мне и сказала, типа ладно, раз проспорила, то выполнит. Хотя я не собиралась напоминать ей об этом. Но сперва мы сделали горячие бутерброды, я расставила на столе конфеты и фрукты. После стали беситься под музыку. Так нам хорошо, так весело тогда было! — тоскливо выкрикнула Даша, зажмурилась, слезы двумя дорожками побежали по щекам.

— Продолжай, — неумолимо напомнил Руслан.

— Потом я сказала, что пора выполнить условие, пока моя мама не вернулась. Яся очень волновалась, была аж красная от стыда. Но не отказалась. Я дала ей пакет со всякими объедками после нашего обеда. В нем еще был наш договор, я его порвала на клочки. Яся попросила меня отвернуться и не смотреть, пока она будет снимать одежду. А потом встать у двери на стреме. Разделась, схватила пакет и побежала. И тут, как назло, стала открываться дверь в соседнюю квартиру, мне пришлось прикрыть нашу. Я видела в глазок, как вышел дядя Миша, но думала, что он просто вызовет лифт и уедет. Подождала немного, открыла дверь. Услышала шаги на лестнице, выглянула, а там дядя Миша поднимается с восьмого этажа и открывает дверь на чердак. Уходит туда вместе с большим тазом. Я стала ждать, что Яся сейчас прибежит, думала, она прячется где-то на лестнице. Даже подошла и крикнула в пролет: «Яська, сосед вешает белье, это надолго. Беги сюда». Но она не отозвалась. Тогда я вернулась в квартиру, даже решила, что она убежала к себе домой на первый этаж. Я стояла и размышляла, поссоримся мы теперь снова или нет.

Потом я услышала какой-то шум на лоджии, как будто сверху на нее что-то кидали. Но мне и в голову не пришло… я ведь не знала, что решетка на чердак уже была открыта, а не дядя Миша ее отпер. Мне было страшно, что к нам лезут бандиты. Я так хотела, чтобы поскорее пришла Яся, а одной мне было страшно даже выйти на лоджию, закрыть там окно. Я стояла посередине гостиной и просто смотрела туда. А потом что-то пронеслось мимо окон и сразу внизу закричали люди. Тогда я вышла туда. Но ничего не могла разглядеть внизу, в глаза било солнце. Я только увидела, как моя мама стоит посреди двора. Испугалась, схватила Ясины вещи и выбросила их на лестницу, а сама заперлась в ванной. Тогда я еще не понимала, что произошло. Хотя, когда мама сказала, я уже вроде как все это знала. Не знаю, как объяснить…

— Что было дальше? — это спросил не Руслан, а обнимавшая Иру женщина. Если Руслан говорил подчеркнуто бесстрастно, то ее голос звучал грубовато и нетерпеливо.

— Я не могла никому рассказать, что произошло, — все так же ровно, как о давно переболевшем, продолжила свой рассказ Даша. — Мне было очень страшно. А дядя Миша — я знала, что он догадался обо всем. Потому что слышал, как мы прыгали с Яськой под музыку, как хохотали. Он позвонил в нашу дверь, когда мамы не было, я не глянула в глазок и открыла ему. Он говорил, что никому не скажет, просто сам хочет знать, что произошло. А я пожаловалась маме, сказала о нем ужасные вещи…

Ира вдруг вскочила с дивана, вырвалась из рук подруги. Иван испугался, что она сейчас накинется на Дашу, но девушка громко зарыдала, пробежала мимо нее в подсобку. Оттуда послышались металлические звуки, словно она рассыпала стопку железных подносов. Полноватая вскочила, но Руслан сделал ей знак оставаться на месте и вышел сам. А женщина подошла к оцепеневшей на стуле Даше, спросила:

— А меня ты помнишь?

Даша кивнула.

— Вы подруга Иры, часто приходили к ним в гости. Вас Соней зовут.

— Да, точно, — вроде как удивилась ее памяти женщина. — А мне ты такой маленькой тогда казалась. Ладно, ты все рассказала и можешь уже идти. Ах да, сейчас принесу твой мобильный. Что?

Это Даша спросила ее о чем-то, но так неразборчиво и тихо, что Иван со своего места заметил только шевеление губ. Девушка повторила, на этот раз Соня ее поняла.

— Что с Ирой? Ну, это давняя история. Ты ведь почти сразу после случившегося переехала в другой дом, верно? Ну вот, а у твоих соседей такой возможности не было. Та женщина, мать Ярославы, — ее было не усмирить, почти каждый день она накидывалась на Иру или на ее маму с маленьким Максиком. Почему-то смерть Михаила укрепила ее в мысли, что это он напал на ее дочь. Тетя Рая продержалась полтора года, она очень боялась за сына, за пределами квартиры практически не спускала его с рук. Потом упросила каких-то родственников в Мурманске принять ее с сыном, уехала туда. Ира уже училась в институте, она осталась, я перебралась жить к ней. Уж я этой чокнутой Виктории давала отпор, когда оказывалась поблизости! Но все равно все очень плохо сложилось. Максик заболел, наверное, ему не подошел тамошний климат. В общем, он умер. А тетя Рая домой не вернулась, хотя мы ее просили. Она два года жила не пойми где, возможно, на улице. Родственники больше не хотели с ней возиться. Ира собиралась ехать и искать маму, но пришло извещение, что она умерла. Ничего не понятно, где, от чего, но к тому времени ее уже похоронили. А у Ирочки после этого начались какие-то… — Соня покрутила в воздухе кистью руки, — типа заскоки. Она вдруг начинала ходить по квартире, искать брата, звать отца, маму. Иногда по ночам выходила из квартиры, звонила в ту дверь, где твоя семья прежде жила. Просила: «Позовите Дашу, пусть она скажет правду». Я намучилась с ней страшно, целый год спала на раскладушке в прихожей, чтобы не выпустить на площадку. Потому что новые жильцы тут же звонили ментам, требовали отправить Иру в дурку. Конечно, мы и сами ходили по врачам, она несколько раз лежала в больнице. Лекарства вроде помогали, но все равно случались срывы. А потом я познакомилась с Русланом, мы поженились. Перебралась к нему, ну и Иру, конечно, с собой забрала. А куда ее? Руслан чеченец, его родственники держат три магазина в этом городке, один нам подарили на свадьбу. Мы там все вместе работали, Ира очень старалась, но время от времени попадала в больницу. Это Руслан предложил заставить тебя рассказать правду. Теперь она хотя бы знает, может, все еще наладится. Врач говорил, что внешние события могут переключить, стать переломными…

Вошел Руслан, Иру он нес на руках. Аккуратно устроил на диване, накрыл ей ноги пледом, убрал волосы с лица. С нежностью чмокнул в макушку. Супруги обменялись тревожными взглядами.

— Как она?

— Ничего-ничего, все в порядке. Побуянила немного, но потом даже улыбнулась, сказала, что рада.

— Хорошо, — выдохнула Соня.

— Ты не сказала Дарье, что она может уйти?

— Сказала. Даша захотела узнать, что случилось с нашей Ирой. Ну, я рассказала. — И усмехнулась, беззлобно, скорее измученно.

— Да, телефон, — спохватился мужчина, вытащил из кармана джинсов дорогой изящный аппарат, включил, передал жене, она сунула его Даше в руки. Распорядилась:

— Иди. И да, Руслан тебе не сказал, но сама понимаешь: твоя исповедь в его телефоне — наша охранная грамота. Если начнешь обвинять его в похищении — а ты девочка ушлая, мы все в курсе, — эту запись увидят твои родители и тот парнишка, брат твоей бедной подруги. Это ясно?

— Я никогда… — в ужасе прошептала Даша.

— Ну и все, беги себе!

Девушка медленно встала. Тут до Ивана дошло, что на выход она пойдет через коридорчик, где он прятался, именно на него указывала сейчас пальцем Соня. Вдруг испугался, что не сможет сдвинуться с места: онемели ноги. Но справился и бесшумно — хотелось верить — на цыпочках припустил к выходу, выскочил за дверь.

Конечно, далеко не ушел и мог наблюдать, как вышла, почти выпала, споткнувшись о порожек, Даша. Как постояла у пряничного домика, глядя себе под ноги, потом добрела до ближайшей скамейки, медленно села. Каждое движение кричало о том, что девушка находится в глубоком шоке. Смартфон лежал у нее на коленях, грозя в любой момент упасть на асфальт. И без конца трезвонил.

Иван решил, что теперь уже можно переходить к активным действиям. Подошел, потряс Дашу за плечо, спросил:

— Не хочешь ответить? Тебе, — бросил взгляд на экран, — твой отец звонит.

Ноль реакции. Тогда он взял телефон, принял вызов, сообщил коротко и деловито:

— Ваша дочь сидит во дворе дома… — назвал адрес. — Она не пострадала, просто немного не в себе.

— Уже еду! — взревел в трубке мощный голос.

Иван отошел за угол дома и оттуда наблюдал за девушкой, пока не тормознула черная «мазда» напротив пряничного домика, и высокий мужчина, гордыми и резкими чертами лица похожий на индейца, не подбежал к Даше. Попытался сгрести в охапку, но Даша отстранилась, взяла отца за рукав и своими ногами пошла к его машине.

* * *

— Слава богу, Даша нашлась, — прошептала Марина, борясь со спазмом в горле, но это были бы уже слезы облегчения. — Муж сейчас мчится за ней.

— Где же она? — спросила Сима.

— Сидит на скамейке где-то у леса. На звонок ответил какой-то парень, назвал адрес, сказал, что она в порядке. Господи, главное, что жива, с остальным мы справимся.

Серафима нащупала край стола, поднялась на ноги.

— Я очень рада. Пойду тогда, не буду вам мешать.

— Ой, посидите еще, Сима, — вскинулась Марина. — Если не торопитесь, конечно. На самом деле я все еще страшно волнуюсь… только бы обнять Дашку поскорее, узнать, что с ней произошло! Давайте я вас хоть чаем нормально напою.

— Спасибо! — Серафима препираться не стала, снова опустилась на стул. В любом случае она успевала уехать из города сегодня, как обещала Ивану.

— А по поводу вашей истории — господи, да у меня просто слов нет! — говорила хозяйка, слова у нее в самом деле немного путались, сыпались изо рта, как камешки, хотя она очень пыталась сосредоточиться. — Ужасно, что вы попали в такую переделку, такая юная, да еще и… — Тут Марина закашлялась, тревога за дочь едва не толкнула ее высказаться некорректно. — Симочка, милая, вы же не выдумали всю эту историю, чтобы отвлечь меня от моей беды? Нет? Но боже мой, почему тогда вы сразу не обратились в полицию?

— Я думала об этом, — покивала ей Сима. — Наверное, меня бы там выслушали, даже были бы терпеливы и внимательны. Но я не могу описать им лица похитителей, не знаю места, где меня держали. Понятия не имею, с кем встречалась на пешеходке и что за пакет от него получила. В этой истории сплошные неизвестные. Может, это был просто розыгрыш…

«А может, я потому пока жива, что не отправилась в полицию», — хотела она сказать, но побоялась, что фраза прозвучит слишком мелодраматично.

— Но ведь вам звонили, — после паузы выдохнула Марина. — То есть откуда-то знали ваш телефон. Как минимум за эти ниточки уже можно потянуть.

Сима покачала головой — она уже жалела, что рассказала эту дикую историю, решив, что она может быть связана с исчезновением ее ученицы. В пересказе чужому человеку она звучала до невозможности странно и сильно смахивала на вымысел психически нездорового человека.

— Я искала учеников на городских сайтах. Зная имя, вполне можно было вычислить. А телефон наверняка какой-то левый, потому что едва ли похититель совершил такой явный промах.

— Да, имя у вас редкое, Симочка, — согласилась Окунева. — И я прекрасно понимаю ваше нежелание обращаться в полицию, с обывательской точки зрения совершенно согласна с вашими доводами. Но мой муж Николай — он бывший полицейский. И сможет рекомендовать вам людей, которые не только выслушают, но постараются сделать все возможное. Ведь если речь шла о вымогательстве, то у них вполне может лежать заявление от потерпевшего. Сейчас муж вернется, и вы сможете, не откладывая…

Но Серафима уже поднималась на ноги, пыталась сориентироваться, где выход, — на кухне Окуневых она бывала редко.

— Нет, вам сейчас не мной нужно заниматься. А я собираюсь сегодня вернуться к родителям, пожить у них немного. Но это ничего не меняет, я в любой момент на связи. С Дашей позанимаюсь по скайпу, как только она будет готова.

У Марина при упоминании Даши опять навернулись слезы, заныло противно в животе. Да, дочь жива, и муж везет ее сюда, но она не поверит, что все позади, пока не сгребет ее в объятия.

Она проводила учительницу до лифта, несколько раз спросила, не вызвать ли такси. Получила ответ, что та собирается немного пройтись по лесопарку, и вернулась домой. Попыталась взять себя в руки, заварить чай. Но пять минут спустя щелкнула входная дверь — и она бросилась в прихожую.

Марине показалось в тот момент, что сбылись самые страшные предчувствия, которые она старательно гнала от себя все это время. Ее Даша стояла на коврике у двери, словно неживая, Николаю пришлось обойти ее по стеночке. Но она не была избита, одежда в порядке, даже кудри, которые Даша старательно укладывала утром у зеркала, не потеряли форму. Дочь не была бледной, напротив, щеки ее пылали, но казалось погруженной в такую неизведанную даль, из которой, может быть, ее уже не удастся вернуть назад. Марина все же подскочила и обняла дочь, крепко прижала к себе. Даша не вырывалась, но вроде как не заметила материнское объятие. Николай за плечо отвел ее в комнату, усадил на диван, он и Марина устроились по обе стороны от дочери.

— Что случилось? Где ты была? — приступила к делу Окунева, но Даша молчала, за нее ответил Николай:

— Сидела на скамейке в одном дворе, тоже у леса, но ближе к окраине города. Я не знаю, Марин, может, скорую лучше вызвать? Телефон включился, но она не отвечала на звонки. Потом какой-то парень сказал мне адрес и что она в порядке.

— Что за парень? — задохнулась страхом Марина. — Это он тебя увел? Запугал?

— Можно отпечатки пробить, — заметил Николай, двумя пальцами извлек из кармана пиджака дочкин смартфон.

Тут Даша словно включилась, ловко выхватила из рук отца телефон, спрятала под свитер. Сказала ровным и спокойным голосом:

— Нет, тот парень совсем ни при чем. Я его вообще не знаю. Наверное, он просто заметил, что я долго сижу без движения, а телефон звонит и звонит у меня на коленях.

— По почему ты не отвечала, почему вообще там оказалась? — спросил Николай, в его голосе Марина услышала отзвук пережитого ужаса.

— На меня что-то нашло, но это уже не важно. Мама, папа, я хочу вам рассказать, что случилось в день смерти Яси.

30 мая, ближе к полудню

Иван прогуливался по лесу, деликатно выжидая время, когда можно будет позвонить Симе. А может, девушка сделает это сама, едва выйдет из чужого дома, захочет же она сообщить ему, что Даша нашлась. И дождался: телефон зазвонил, Симин голос весело произнес:

— Уж не ты ли тот герой, который дал отцу Дарьи верную наводку?

— Откуда ты знаешь? — опешил Иван.

Мгновенная пауза, потом Сима рассмеялась тихо и удивленно, сказала:

— Вообще-то на девяносто процентов это была подводка к сообщению, что с Дашей все в порядке. Ну а на десять уверенность в том, что ты не сидел сложа руки.

— Не сидел, — подтвердил Иван. — Теперь я знаю все, что случилось с Дашей. Только эта история не имеет отношения к твоей. Ну, разве что Руслан искал сближения с тобой для того, чтобы подобраться к девчонке. Но это мы знаем уже три часа как.

— Старая история, — прыснула Сима, и он рад был, что она совсем не переживает из-за потери ухажера. Ну да, она ведь не могла видеть этого красавца, так что потеря невелика.

— Ты где сейчас?

— Вышла из дома моей ученицы, хочу ненадолго зайти в лесопарк, проветрить голову.

— Где это? — тут же спросил Иван. — Это тот вход, который каменными балками перегорожен, со шлагбаумом? Так я неподалеку, скоро буду, ты жди меня у Пятачка!

Сима аккуратно уложила телефон в карман ветровки, только после этого продолжила путь. Асфальтовая дорожка между домами вела прямо к переходу без светофора. Она тщательно ощупала тростью поребрик, постояла на нем, давая машинам время заметить себя и замереть на месте. Потом двинулась вперед. Дошла до разделительной линии, когда по другой полосе пронеслась машина, девушку даже качнуло от потока воздуха. А еще обдало тем самым запахом, въедливым, навсегда теперь связанным со страхом. Она отпрянула, замерла на месте. Продолжила ход, только когда потеряли терпение и начали гудеть другие машины.

Перешла и сразу села на один из бетонных блоков — ноги отказывались держать. Мысленно приказала себе не раскисать. Сейчас она в безопасности, вокруг носятся дети и парочка собак, один пес уже успел вложить свой мокрый нос ей в ладонь. А в следующий момент выхватил из ее рук трость, умчался прочь, радостно трубя об удавшейся хитрости. Несколько минут длилась веселая суматоха: за псом гонялось все семейство, его трофей отбирали, шумно искали по рюкзакам бутылку с водой, потом глава семейства лично вложил отмытую и протертую трость Симе в руки и долго рассыпался в извинениях. Предлагал доставить ее на машине, куда скажет. Серафима благодарила, а про себя улыбалась. Типичное заблуждение зрячих: они думают, что мир вокруг принадлежит только им. А если незрячий по каким-то причинам оказался среди них, то он наверняка напуган, растерян, нуждается в помощи. И нужно поскорее вернуть его в привычную среду обитания, пока не случилось беды. Они не понимают, что это и ее мир тоже, она наслаждается им ничуть не меньше обычных людей. Семейство наконец удалилось, она неторопливо двинулась вперед.

Иван увидел ее через пять минут, задохнулся от радостного предвкушения встречи. Тоненькая фигурка, темные очки. Трость Сима сложила и держала под мышкой, дорога здесь была прямая, хорошо утрамбованная. Он перешел на легкую трусцу, в паре метров остановился, предупредил:

— Это я.

— А я знаю, — улыбнулась Сима. — Давно слышу шаги и дыхание.

— Постараюсь дышать потише, — смутился Иван. А в следующий момент шагнул к ней вплотную, приобнял за плечи, на миг прильнул губами к ее прохладной щеке. И ощутил, что краснеет, хотя вроде бы что такого, обычное приветствие хороших друзей. Он не знал, что за секунду до этого Серафима собиралась просить его внимательно оглядеть лес рядом с дорогой, особенно с южной стороны, потому что именно оттуда ветер несколько раз снова приносил сладкий запах, — и уже трудно было списывать это на игру воображения. Но решила не портить радость победителя своими страхами, попросила:

— Рассказывай скорее!

И Иван подробно изложил ей все от того момента, как остался один у парадного. Он подчеркивал, что его заслуги никакой нет, Даше ничего не грозило. И все-таки его распирало сознание того, что впервые в жизни он был причастен к чему-то неординарному, выслеживал, был негласным свидетелем — и не попался. А Сима была идеальной слушательницей.

— Знаешь, а ведь Руслан в самом деле искал тебя в ту ночь, — добавил Иван. — Даже ездил по моргам, прикинь. Понимал, что только через тебя сможет подобраться к девочке. Это доказывает, что с похищением он не связан.

— Приятно быть нарасхват, — засмеялась Сима.

Иван поежился и чуточку сжал ее руку, подсунутую ему под локоть. Они гуляли уже почти час, все перебирали последние события.

— Не замерзла?

Сима помотала головой — ее прическу не пощадил весенний ветер, но Ивану так даже больше нравилось.

— Нет. Гуляла бы и гуляла. Но нужно возвращаться и все же выметаться с квартиры, не нервировать хозяйку.

— Но ты точно вернешься? Позволишь мне подыскать тебе новую жилплощадь? — приступил Иван к главному, о чем думал и готовился говорить. — Возможно, эта история с похищением разрешится в ближайшее время.

— Наверняка. Слушай, оказалось, что отец Даши Окуневой — бывший полицейский. Поскольку Марине Евгеньевне я всю историю рассказала, она предложила теперь поговорить с ним.

— Нелишним будет, — активно закивал Иван.

— Я так и поступлю. Странно, что до сих пор не последовало реакции на ночное признание, которое ушло с моего телефона. Начинаю думать, что это в самом деле какой-то грандиозный розыгрыш. Вот только не могу вообразить, кто и зачем мог это устроить. Кому я так насолила?

— Иногда наше бездействие люди воспринимают как оскорбление, — сказал Иван и подумал об Ирочке. — Люди просто выплескивают свою боль, о которой мы ни сном ни духом. Вот мне будет очень больно, если ты не позволишь навестить тебя у родителей.

Сима прыснула от такого неожиданного вопроса.

— Почему же не позволю? У нас открытый дом. Только при маме старайся не слишком опекать меня, а то живо попадешь в черный список.

— А вот мне бы очень хотелось опекать тебя, — признался Иван. — И дело совсем не в том, что ты незрячая, уж поверь.

И попытался приобнять за плечо, но Сима чуточку отстранилась, и ему показалось, что этот разговор ей неприятен. Или просто неинтересен. Булькнул в кармане телефон, приняв эсэсмэску, потом еще и еще раз. Но он и ухом не повел, потому что в панике соображал, как исправить положение. Телефон зазвонил, Иван сделал попытку выключить его прямо в кармане.

— Ответь, может, что-то важное, — подтолкнула его локтем девушка.

Для Ивана сейчас ничего не было важнее разговора с ней, но телефон он все же достал. Тот уже заткнулся, номер высвечивался незнакомый, так что первым делом открыл сообщение. И сразу признал эти набранные капсом строки:

«ДРУГ ТУТ ВЕСЬ ИНЕТ ОРЕТ КАКОЙ-ТО МЕРЗОТ ПРИВЯЗАЛ СОБАКУ К ДЕРЕВУ В НАШЕМ ЛЕСУ И БЫЛ ТАКОВ А У МЕНЯ ПРЯМ ЕКНУЛО ГЛЯНЬ НЕ ТВОЯ»

Задыхаясь от волнения, Иван открыл другое сообщение — и увидел свою Саньку. Ее бы он узнал из тысячи, нет, из всех золотистых ретриверов на свете. Незнакомый грубый поводок был обвязан вокруг ствола высоченной сосны, на заднем плане видны озеро и мост. Санька до предела натянула поводок, встала на задние лапы, словно готова была вырвать дерево с корнями и тянуть его за собой в сторону дома. На морде растерянность, но и надежда, ведь эти места были ей знакомы.

— Сима! — крикнул Иван, сгреб девушку в объятия, снова чмокнул в щеку — и на этот раз нисколько не смутился. — Сандра жива, мне прислали ее фотографии!

— Где она? — ахнула девушка.

— Здесь, недалеко. У озера. Я побегу… хотя нет.

Тут он сообразил, что Сандры у дерева может и не оказаться, раз ее судьбу активно обсуждают в соцсетях. И ответил на пропущенный звонок.

— Ну что, твоя? — оглушил его полный надежды рев.

— Моя! — еще громче прокричал Иван. — Точно моя! Где она сейчас? Все еще у дерева?

— Да не, народ набежал, она, походу, с рассвета там куковала. — Парень глотал звуки и целые слова, Иван с трудом его понимал, до боли вжимал трубку в ухо. — Сначала боялись подходить, уж очень бесновалась. Потом прискакал народ из собачьего приюта, отвязали и увели. А я, прикинь, все проспал, ночь, понимаешь, была бурная, только пять минут как на сайт зашел. Ты не думай, я твою все время искал, просматривал.

— Спасибо…

— Не благодари, я за псину душой болел. Зашел и сразу попал на обсуждение, где все кипятком плюются в адрес гада-хозяина. А я сразу тебе начал писать…

— Так она в приюте?! — сгорал от нетерпения Иван. — Адрес знаешь?

— Ага, это у нас тут, в поселке. Подъедешь?

Иван прикинул, сообразил, что до поселка ему проще будет добежать через лес, потому что ожидание такси и путь в объезд города возьмут больше времени. Сказал:

— Я сейчас в лесопарке, минут через десять буду в твоем поселке. Скинь точный адрес, друг.

— Сделаю… хотя нет, давай я тебя у станции подожду. Провожу и всем докажу, что ты в самом деле ее искал уже несколько дней, переписку нашу им суну.

Иван догадался, что парню очень хочется быть причастным к чужому радостному событию.

— Давай, жди. Ты меня легко узнаешь — я буду бежать всю дорогу.

Он завершил разговор и повернулся к Симе. Ощутил вину, что собирается бросить ее среди леса, что почти забыл о ней, пока орал по телефону. Засуетился:

— Слушай, Сим, давай-ка я вызову тебе такси. И отведу к дороге.

Девушка улыбнулась и вздохнула одновременно.

— Ты забываешь, что я отлично могу сделать и то и другое.

— Тень твоей мамы уже реет надо мной, верно?

— Вроде того. Беги, не теряй времени!

— Да, сейчас. — Он от нетерпения гарцевал на месте. — Сима, я выручу Саньку из приюта и отвезу ее домой. Она наверняка нуждается в отдыхе и покое. Но если я по пути наберу тебя, может, ты тоже подъедешь ко мне? К нам. Познакомишься с Сандрой. А потом решим насчет твоего переезда, да?

— Хорошо, позвони мне, — сказала Сима, и у него отлегло от сердца. — Нас с твоей собакой слишком многое связывает, один ошейник делили, пора познакомиться лично. Ну давай уже!

Иван, окончательно обнаглев, снова поцеловал ее — и на этот раз почти что в губы, ну ладно, в эту ее замечательную ямочку. И бросился бежать, задыхаясь от предвкушения, от счастья, от недостатка воздуха, о котором очень скоро сигнализировали ему легкие. Если бы, поворачивая в сторону поселка, Иван обернулся назад, то увидел бы нечто странное: за идущей к дороге Симой на расстоянии следовала необычно одетая женщина. Два платка, один на шее, другой обвязан вокруг головы, волочащийся по земле подол юбки наводили на мысль о цыганке. И Сима, похоже, чувствовала преследовательницу, несколько раз замирала на месте, прислушивалась, потом ускоряла шаги. Но Иван, тратя все силы на бег, ни разу не обернулся.

Он как раз исчез за поворотом, когда девушка подошла к бетонным тумбам, осторожно тростью нащупала проход между ними. Она знала, что ее преследуют. Само по себе это не обязательно означало опасность, за ней иногда вот так наблюдали со стороны, просто из любопытства, иногда какое-то время шли следом. В этот момент чужие пальцы стиснули предплечье правой руки, в которой была трость, низкий повелительный голос отрывисто произнес:

— Турбина Серафима Павловна?

От растерянности она кивнула.

— Вы задержаны. Прошу вас пройти к машине, это вот сюда, налево. Вы подозреваетесь в убийстве гражданки Варавиной Клары Борисовны.

Сима сумела в рекордные сроки овладеть собой.

— Ваше удостоверение, пожалуйста.

Недобрый отрывистый смешок.

— Прекратите, Турбина! Что вы, слепая, сможете увидеть в моем удостоверении?

— Просто вложите его мне в руку, — стояла на своем Сима. — Если уж гражданку сумела убить, то с вашим удостоверением как-нибудь разберусь!

А сама прислушивалась: не пройдет ли кто мимо, чтобы можно было позвать на помощь. Но все заглушал дорожный шум. Она попробовала вырваться, левой рукой перехватила трость, врезала ей по ногам того, что стоял рядом. Трость запуталась в каких-то тряпках, кажется, это была юбка. Сима не удивилась: она и раньше узнала грубость этих пальцев, хотя голос был совсем другой. В этот момент картинка наконец четко сложилась в ее голове, Сима остро пожалела, что слишком поздно. А теперь она попалась. Человек заломил ей руку за спину и отволок к машине по другую сторону тумбы, крики ее о помощи никто не услышал. Девушка старалась сориентироваться и ударить его по горлу костяшками пальцев, или затылком по носу, но мужчина был слишком высок, силен, изворотлив. Со злобным рыком зашвырнул ее в машину, в нос ударил ненавистный запах духов, заметно ослабший, но все равно ощутимый.

* * *

Даша ушла в свою комнату, на удивление тихо прикрыла за собой дверь — и больше оттуда не донеслось ни звука. Марина запаниковала уже через пять минут, сходила, заглянула в щелку: дочь лежала поверх покрывала, говорила по телефону с Германом, но тоже непривычно тихо, заторможенно. И очень нежно. Рассказывала, что у нее резко подскочила температура, она перестала соображать, куда идет, просто шла и шла. А потом сидела на скамейке и не могла даже ответить на звонки. Но сейчас ей гораздо легче, нет, приезжать не надо. Это нервное, и очень скоро пройдет. Разговор убедил Марину, что дочка более-менее в порядке, можно расслабиться. Но расслабиться никак не получалось.

Она была благодарна мужу, что он не вернулся на работу, остался с ней, сделал чай на двоих и разрезал тортик. От этого вроде как пустяка слезы закипели в уголках глаз. Марина сзади обняла Николая за шею, чмокнула в теплый затылок. И придвинула табуретку, чтобы сидеть с ним рядом, словно на одной лавочке.

— Как думаешь, мы полностью контролируем ситуацию? Может, стоило пригласить домашнего доктора, пусть осмотрел бы Дашу. Ее не было несколько часов, за это время с ней что угодно могли сделать.

Коля помотал головой: не нужно.

— Но все же, почему она вдруг решилась нам все это рассказать? Столько лет молчала. Я бы предположила, что кто-то ее напугал разоблачением, но кто и как? Дашка твердый орешек, ее на испуг не возьмешь. Или это только у нас с тобой не получается?

Муж сидел хмурый, насупившийся. Похоже, всплывшая история здорово его задела. Марина же думала только о состоянии дочери, и потом, разве она не предполагала чего-то подобного? Она продолжала вслух гадать, что могло произойти, думала, Коля не слушает, но он в какой-то момент все-таки ответил:

— Если мы и узнаем правду, то еще лет через семь. Но, возможно, всему виной то, что случилось вчера. Преступление, смерть бабушки Геры. Дарья так испугалась за Германа, что, могу предположить, впервые в жизни задумалась о чем-то вроде воздаяния. И решила исповедать свой грех хотя бы нам, чтобы таким способом отвести беду от любимого.

— Но ему-то она правду говорить не стала, заливает, что внезапно заболела на нервной почве и впала в беспамятство.

Николай пожал плечами, покачал удрученно головой. Слово «преступление» о чем-то ей напомнило, женщина сосредоточилась — и радостно ахнула. Она же обещала рассказать Коле о странном происшествии с учительницей английского! Сейчас она и обещание выполнит, и мужа отвлечет от горьких мыслей.

— Знаешь, Коль, пока ты искал Дашу, к нам сюда приезжала слепая учительница. Я ей звонила, задавала вопросы, она сразу после этого примчалась на такси. Хотела меня поддержать, спасибо ей. Рассказывала какие-то странные истории, говорила, что вдруг это связано с исчезновением Даши. Некоторые я даже не поняла, какой-то мужчина называл себя другим именем и втирался ей в доверие. И вроде она его познакомила с Дашей… Но вот другая история меня поразила, я даже не знаю, верить или нет. Помнишь, я рассказывала, что она пропустила занятие и не отвечает на звонки? Так вот, она утверждает, что ее заманили в какую-то квартиру вроде как к новому ученику, а потом почти двое суток удерживали там, запугивали, кормили какой-то дрянью, которая на мозги влияет. А еще вывозили в город и заставляли ходить туда-сюда по пешеходке, пока кто-то не передал ей что-то. И в конце концов она очнулась в лесу, привязанная за поводок к дереву, какой-то парень помог ей, а его собаку похитили…

Марина выдохнула, поймала изумленный взгляд мужа, развела руками. Мол, за что купила, за то и продаю.

— Бред какой-то, — сказал Николай и залпом допил чай.

— Да, но сама-то Серафима нормальная, отличный специалист. Конечно, она не такая, как мы, поди знай, что там у нее в голове. Но чтобы придумать такое… а ведь и это еще не все!

— А что еще? — заинтересовался Николай, даже голову почти уложил на правое плечо, как всегда, когда ему было любопытно. Видно, вообразить не мог, что может быть еще необычнее.

— У нее вчера в квартире погас свет, и она не смогла вскипятить чайник. Тогда Сима вышла на площадку, проверила пробки и включила рубильник — квартирная хозяйка ей показывала, как это делается. На всякий случай. А в это время в ее квартиру кто-то проник и пробыл там всю ночь. Она почувствовала это, запаниковала, тогда он ушел, даже не слишком таясь. А в своем смартфоне она обнаружила — ну, у них такие есть специальные программы, которые читают все подряд, — что этот тип набрал и отправил сообщение на неизвестный ей номер.

— Ого! — отреагировал муж. — И что там было?

— Ну, она прочитала по памяти, но я-то была не в том состоянии, чтобы запоминать. Но похоже на признание в убийстве: типа вы меня лишили свободы, а я отняла вашу жизнь. Она обращалась к какой-то женщине по имени Клара Борисовна…

Бум — грохнула о ножку стола табуретка, когда Николай стремительно вскочил на ноги. Рот его приоткрылся, глаза округлились, он пораженно смотрел на жену. Марина отпрянула от испуга, спросила:

— Ты что, Коленька?

— Клара Борисовна, ты точно помнишь? И ты… ах да, ты же не знала, откуда?

— Что я не знала, что?

— Клара Борисовна — это имя убитой Варавиной, бабушки Германа.

— Боже мой…

Закружилась голова, она упала бы на пол, если бы Коля не подхватил на руки, не отнес к кожаному кухонному диванчику. Спросил нежно, испуганно:

— Ты в порядке, Мариш?

— Вроде бы…

— У тебя есть номер учительницы… хотя чего я спрашиваю, конечно, есть. Позвони ей прямо сейчас, скажи, что мне нужно немедленно встретиться с ней. Если она дома, то пусть там и остается, только спроси адрес. Где твой телефон?

— Здесь, в халате.

Марина вытащила телефон, который не выпускала из рук все то время, пока шли поиски Даши. Набрала Симу, долго слушала гудки. Набрала еще и еще раз.

— Не отвечает, — отчиталась растерянно. Удивилась, как это Коля уже успел сменить тапки на уличную обувь и накинуть куртку.

— Звони, пока не ответит, — распорядился муж. — Потом перезвони мне.

— А ты-то куда сейчас?

— Подъеду в отделение, поболтаю кое с кем. Узнаю, получили ли они это признание и почему, черт возьми, не отреагировали.

И исчез так стремительно, что Марина несколько минут переводила дыхание, пыталась понять, не мутится ли у нее в голове от пережитого стресса. Или это происходит на самом деле? Она вновь и вновь набирала номер Дашиной учительницы, слушала гудки. Не смогла даже вымыть чашки, потому что руки ходили ходуном. И просто ходила кругами по просторной кухне, иногда только делала крюк к комнате дочери, прислушивалась — там было тихо. Заглянула в щелку: Даша свернулась под пледом, накрылась с головой.

Окунева на цыпочках прошла коридором, выскользнула на лестничную площадку, респектабельную, с мраморными нишами и мягким паласом в розовую и бежевую клетку. В нишах можно было сидеть, и кто-то из соседей даже положил в них по подушке-думке. Марина села, поджала ноги, направила всю свою волю на то, чтобы снова не начать метаться. Отдышалась и набрала номер — но на этот раз другой.

— Слушаю, Марина Евгеньевна! — Голос Германа звучал взволнованно, как видно, Даше не удалось его до конца успокоить. Он уже потерял однажды родного человека без всякого, казалось, повода, и теперь был обречен жить в постоянной тревоге. — Что-то с Дашей?

— С Дашей, — повторила она медленно. — Да с ней, в общем, много всего. Сейчас она в порядке, дремлет. Но нам нужно поговорить.

И так же медленно и обстоятельно передала Герману то, что час назад они с мужем услышали от дочери, ее запоздалое признание. Герман выслушал молча, после паузы спросил:

— Зачем вы мне это рассказали?

— Потому что хочу, чтобы вы с Дашей расстались, — не стала темнить Марина. — Гера, ты мне очень нравишься, всегда нравился. Я даю себе отчет, что едва ли моя дочь когда-нибудь встретит мужчину более верного и доброго, чем ты. Но для меня на первом месте жизнь и здоровье Даши. А рядом с тобой — ты извини — она словно в темной зоне находится, где с ней может случиться что угодно, и уже случалось. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, — хриплым и словно до невероятности уставшим голосом ответил Герман. — Но ничего не могу вам обещать. А то, что вы мне рассказали сейчас… я не знал детали, но с самого начала примерно догадывался, что случилось с сестрой.

И отключился. Трубка выскользнула из рук Марины, мягко легла на палас.

* * *

Никогда в жизни Иван не бегал быстрее, бег вообще не был его коньком. В старших классах он смертельно разочаровал нового физкультурника, который сперва отреагировал на высокий рост и хорошее сложение, а потом столкнулся с неуклюжестью парня и его феноменальной способностью задумываться в самый неподходящий момент, например, в разбеге перед прыжком через козла. Физкультурник принял это как личное оскорбление и методично отыгрывался на парне до выпускного. Сейчас на бегу Иван вспомнил — и улыбнулся с сентиментальной грустью.

«Это он не знал, что просто мне мотивация нужна».

У перехода перед железнодорожной станцией переступал с ноги на ногу длинноволосый нечесаный парень в трениках и кожаной куртке. Он еще издали приметил Ивана, махал ему руками, приветствовал, как бегуна перед финишем. Пристроился рядом, на бегу сунул руку:

— Я Илья, привет! Слушай, мы чего бежим?

Иван перешел на шаг и только сейчас ощутил, что в бок ему словно кол вогнали. Нет, два кола в оба бока. Но это не имело никакого значения.

— Я звонил в тот приют, предупредил их, — докладывал Илья. — А то еще набегут сочувствующие, заберут псинку. Но они сказали, что сейчас она на карантине, никому не отдадут. А я такой: хозяину-то отдадите? А они давай пальцы гнуть: типа сперва разузнаем, как хозяин с ней обходился и почему она оказалась привязана к дереву в чаще леса.

— Не в чаще леса, — буркнул Иван, потирая под ребрами.

— В смысле?

— В том смысле, что дерево это на пересечении двух дорог, а у озера всегда полно народу.

— Ну не суть. Не ты же ее туда привязал?

— Не я.

— Ну и все. Они там начали втирать про жестокое обращение и самовыгул, но я сказал, что это не про тебя. Вон их ворота.

Иван увидел длинный зеленый забор, услышал многоголосый лай за ним — и всерьез разволновался. Что, если в самом деле не отдадут?

Общались с ним сперва не очень ласково, провели в комнатушку, где вместо обоев были фотографии собак всех пород и мастей, а за столом сидела женщина средних лет в сером халате, облепленном шерстью. Директор приюта, как она представилась, имени Иван не запомнил. Она дотошно выспрашивала, при каких обстоятельствах он потерял собаку, но Иван был начеку. На всякий случай сказал, что оставил Саньку привязанной у магазина, а когда вышел, ее там не оказалось. Рассказал, как искал ее целый день, даже на работу не ходил. Илья, просочившийся в кабинет следом за ним, горячо подтвердил, показал их переписку.

— Ладно, поглядим, — вздохнула женщина, встала со стула и оказалась совсем коротышкой.

Они все вместе вышли в просторный двор с клетками по периметру, директор, перебирая короткими ножками, живо подвела их к дальней клетке, завешенной дерюжкой. Сдернула ее — и Иван увидел свою Сандру, она с потерянным видом сидела, расставив лапы, по центру клетки. Глянула испуганно, замерла на миг — а потом бросилась, ударила в решетку лапами, стараясь прорваться к Ивану. Залаяла, почти заголосила, и в этом лае было все: страх, радость, обида, недоумение. Она одновременно спрашивала, как он мог так с ней поступить, и рассказывала о том, что пережила больше чем за сутки. Жаль, он никогда не сможет узнать, что же с ней на самом деле случилось.

Илья, проявив самоуправство, отдернул щеколду. Санька вырвалась наружу, бросилась обниматься с хозяином. Показалось или у маленького директора поблескивали слезы на глазах? Она сказала сипловатым голосом:

— Ладно, чего уж тут, забирайте. В следующий раз приглядывайте лучше за вашей питомицей. Принести поводок?

Но Иван мотнул головой и вытащил из кармана свой — успел переложить в пиджак, когда на рассвете несся к Симе после ее странного звонка. И спросил:

— Она в порядке?

Женщина мелко закивала:

— Да, с собакой все нормально, нет признаков, что она голодала, носилась по лесам. Потому и решили, что к дереву ее привязал хозяин, — девочка выглядела так, словно только что из дома, чистенькая, сытая. Странная история.

— Да, странная, — согласился Иван. Через пару часов он все это обсудит с Симой.

Они тепло распрощались с Ильей, который, оказывается, ради такого дела свинтил с работы, а работал он поваром в ресторане. И теперь ему уже непрерывно названивало начальство. Пока еще — судя по сдержанным голосам в трубке — уговаривали вернуться по-хорошему. Договорились встретиться в один из выходных, посидеть у Ильи на рабочем месте, обмыть благополучное завершение поисков. Потом Иван поймал машину, потому что у Сандры после всего пережитого подкашивались лапы. Ну, так он объяснил дело водителю-собачнику, на самом деле ноги подкашивались у него. На заднем сиденье, обнимая Саньку одной рукой за шею, он всю дорогу до дома пытался дозвониться до Серафимы. Но странное дело: она не отвечала.

Через полчаса, проведенные дома в обществе восторженной Сандры, он уже изнывал от беспокойства. Иван полтора дня был знаком с Серафимой, но уже понимал, насколько она человек обязательный и собранный. Значит, причина в чем-то другом. Возможно, ее обворовали, вытащили смартфон. Хотя в таком случае мобильник обычно отключают, карту изымают. Или она могла сама потерять его, случайно уронить. Но тогда его давно должны были найти, ведь не стала бы Сима углубляться в лес. Если нашли люди приличные, то уже ответили бы, чтобы установить владельца. Вывод напрашивался один: нужно бежать к девушке домой. Он собирался сделать это в одиночестве, но Санька, раскусив происходящее, ринулась к выходу и улеглась на пороге. Всем видом давала понять, что уйти куда-то без нее у хозяина получится не скоро, пришлось брать с собой.

Но ему не удалось попасть даже в парадное. Попал бы, конечно, уже научен как раз Симой. Но стало ясно, что девушки дома нет. Он колебался: подниматься к квартире или нет, когда в кармане булькнул телефон, сообщая об эсэмэске. Появилась надежда хоть на какую-то определенность. Сообщение в самом деле было от Симы. Одно только слово:

«ПРОЩАЙ».

Вот тогда он запаниковал. Попытался вспомнить, где ближайшее отделение полиции, готов был туда бежать, как бежал за Сандрой. Но все же дал себе минутку, чтобы все обдумать. Вот он врывается с собакой — Санька теперь не скоро позволит себя где-нибудь привязать, — на эмоциях излагает историю о слепой девушке, с которой знаком два дня, час не может до нее дозвониться и получил пугающую весточку в одно слово. На него смотрят как на идиота. Ладно, тогда он уточняет историю их знакомства… и под конец оперативники со всех кабинетов сбиваются в один и слушают его, как заправского стендапера. Нет, отпадает.

Потом он вспомнил про отца Даши. Сима сказала, что он работал в полиции, значит, может хотя бы дать дельный совет. Но он понятия не имеет, где живет девушка Даша, хотя дом, пожалуй, представляет. Элитный, с консьержками в стеклянных будочках — таких в их городке немного. Только эти консьержки справок не дают, а дом велик. И вот тут у него появился план…

В пряничном домике за прилавком стоял сам Руслан, обслуживал молодую женщину с ребенком на руках.

— С большими собаками в магазин… — начал он, но умолк, узнав Ивана.

Тот молча дожидался ухода покупательницы, крепко держал Сандру, которая желала изучить поближе витрину со свежей выпечкой. Женщина вышла, и он немедленно заговорил:

— Привет, я в курсе всего. Но это не мое дело, не переживай. Мне только нужен адрес Даши, ты ведь его знаешь?

— Зачем? — вполне логично спросил Руслан.

Иван вспомнил, что честность — лучшая политика, особенно когда время поджимает.

— Мы должны были созвониться и встретиться с Симой, но она перестала отвечать на звонки. Я подозреваю, что ей грозит опасность, а у отца Даши связи в полиции и…

Тут он замолчал, заметив, что Руслан тянет к нему руку с листком, а на листке записан адрес.

— Спасибо! — крикнул Иван, выбегая из магазинчика.

Второй раз Иван был удивлен, когда холеная, но с заплаканными глазами женщина, выслушав его путаные объяснения, с готовностью продиктовала ему телефон мужа, добавив:

— Мы все очень волнуемся за Симочку. А вы, я вижу, нашли свою собаку?

— Что? Да!

— Надеюсь, и наша учительница найдется, — попыталась улыбнуться ему женщина, но получилась лишь горькая гримаса.

На улице Иван позвонил и уже второй раз за день услышал голос Дашиного отца. Из опасения, что Николай его узнает, попытался говорить на тональность ниже — он не собирался впутывать в дело Руслана с его женой и названой сестрой. Назвался знакомым Симы, рассказал, что пытается дозвониться до нее, но вместо ответа получил пугающее послание. В ответ прозвучало четкое указание:

— Приезжайте к отделению полиции прямо сейчас, я вас дождусь.

До отделения он дворами добежал за пять минут. Сандра была в восторге от таких перемен в прежде, на ее взгляд, довольно ленивом хозяине, с заливистым лаем неслась рядом. Гроза прошла стороной, а может, затаилась за лесом, ветер нес дождевую пыль.

У старинного домика, занятого под отделение полиции, у ограды садика стояли два человека. Один высокий, статный брюнет с жестким профилем, рядом с ним вроде как подросток в накинутом на узкие плечи кителе не по размеру. Они о чем-то оживленно говорили. Иван подошел, глянул на брюнета, опознал в нем отца Даши.

— Привет! — Тот протянул крепкую ладонь. — Я Николай, а это Игорь, участковый. На какой улице живешь? Ага, значит, и твой тоже участковый, капитан Фарятьин.

Иван что-то пробормотал в ответ.

— Ага, вижу, нашел свою собаку? — Николай не смог игнорировать вплотную подошедшую к нему Сандру. Она тоже любила высоких и сильных, а от Николая веяло мощью и решительностью. — Поздравляю!

И потрепал Саньку между ушами.

— Я уверен, что ее специально привязали в людном месте. Кто-то очень хотел развести нас с Симой, — понурился Иван.

— Ясно, а я как раз рассказываю капитану первую часть истории, ты слушай и дополняй.

Иван стоял, слушал, вставлял какие-то фразы. И понимал, что время идет, а с Симой сейчас что-то происходит, наверняка плохое, вот-вот — и будет поздно ее спасать. Но он ничего не в силах изменить. Как и всегда.

— Я не понял. — У капитана Фарятьина оказался неожиданно мощный и мужественный голос. — Получается, сперва похитители отпустили девушку на все четыре, а теперь предположительно снова схватили. В чем причина?

— Получается, что-то пошло не так, — развел руками Николай. — А потом, они могли надеяться убрать девушку чужими руками. Вот его.

И указал подбородком на Ивана, того аж покорежило.

— Но они же не всерьез! Не могли же они в самом деле рассчитывать!

И поймал сразу два насмешливых взгляда.

— Э, парень, да ты даже не представляешь, из-за какой ерунды люди гробят друг друга. Или вовсе без причины. А уж убить чужую девицу ради спасения родной собаки — для многих вообще не вопрос.

— Да вы шутите, — пробормотал себе под нос Иван.

Фарятьин собирался ответить, но тут у него зазвонил телефон. Он отвечать не стал, только глянул на дисплей и убежал в отделение.

— Что случилось? — напрямую спросил Иван. — Почему Симу решили искать? Потому что слепая? Или по знакомству?

Николай помрачнел, что-то прикинул, негромко заговорил:

— Так, я не должностное лицо и могу тебе рассказать. Может, ты еще что-то полезное вспомнишь. Вчера была обнаружена убитой пожилая женщина, Клара Борисовна Варавина. Довольно зажиточная пенсионерка жила одна, с дочерью общаться не желала, принимала у себя только внука, и то редко. А по свидетельствам соседей, еще и внучку, которая на самом деле погибла семь лет назад.

— Я знаю, Ярослава.

Николай кивнул и шумно сглотнул.

— Да. Какая-то похожая девица шастала к старухе, похоже, тянула из нее деньги. Но эти идиоты, — он мотнул головой в сторону отделения, — еще вчера взяли распечатку звонков с телефона убитой, а сам телефон закинули куда-то в ящик с прочими вещдоками. И пропустили сообщение от Серафимы, признание в убийстве, по сути. Только сейчас начали действовать, созвонились с родителями девушки, они уже мчатся сюда. Рванули к ней на съемную квартиру, застали хозяйку, которая пребывала в недоумении: так съезжает ее жиличка или нет? Взяли там отпечатки пальцев, думаю, они совпадут с неопознанными из квартиры.

— Но они не думают же, что Сима могла убить какую-то старуху, эту самую Клару? — вдруг заволновался Иван. — Она, может, была в ее квартире, даже общалась с ней, но точно не убивала.

Затянувшееся молчание Николая всерьез испугало его.

— Рассматривается версия, что она и могла изображать из себя внучку. Которую мало кто видел, но указывали на странную заплетающуюся походку. Типаж в целом один, и если добавить очень светлый парик…

— Но Сима незрячая, а не хромая! А потом, есть же свидетельница, некто Сидорова, бывшая соученица вашей Даши. Она рассказывала Даше, что якобы видела Ярославу, а Сима сидела рядом с девочками на скамейке.

Лицо Николая дрогнуло: ему не понравилось упоминание его дочери. Вслух же он сказал:

— Конечно, версия вилами по воде писана. Но она сейчас на руку в первую очередь самой Серафиме. Ее вовсю ищут и будут искать до последнего, потому что ничего больше у этих ребят нет.

Ивана снова замутило от тревоги. «До последнего» — это что значит? Он в отчаянии оглянулся по сторонам, словно прикидывая, куда бежать, потому что здесь его присутствие явно лишено смысла. Но увидел только, как от симпатичного домика к ним почти бежит Фарятьин.

— Кажется, нашли, — выдохнул он, подбегая.

— Живую?! — Ивану показалось, что это слово они произнесли хором с Николаем.

Фарятьин неопределенно помахал в воздухе кистью руки.

— Она ранена? — нахмурился Николай.

Иван лишь рот распахнул и задышал по-собачьи.

— Пока ничего не известно. Люди сообщили, что видели, как некая девушка стоит на стене дома. Правильнее сказать, на крыше, но крыши там как раз и нет. Знаете, недострой на въезде?

— Торговый центр? — цепко уточнил Николай. — Который по суду сносить должны?

— Ага, он. Там солидный забор, но постоянной охраны нет, поскольку нет хозяина. Свидетели видели на земле белую складную трость и какие-то платки, а потом уже догадались головы задрать. Говорят, что кричали девушке, но она им не отвечала.

— Надо ехать, — сказал Николай.

— Ага, сейчас бригада набежит. Меня вроде тоже берут. А тебя вот едва ли, Коль.

— Да очень надо. Я своим транспортом, через поля.

И побежал к своей намытой сияющей иномарке. На полпути обернулся к оцепеневшему от ужаса Ивану, махнул рукой:

— Ну, ты со мной?

— Да! Можно с собакой?

— Ну а куда ж ее? Залезайте!

Сандра первая с довольным видом заняла заднее сиденье. Гнал Николай какими-то обходными путями, и скоро недострой стал виден — прежде ярко-красные стены, сейчас, намокшие, выглядели бурыми и жалкими. Весь вид здания, обреченного на снос, без крыши, внушал Ивану тоску, когда они забредали сюда с Сандрой во время дальних прогулок. Теперь же он заранее пожирал глазами верхний край стены. Но все-таки похолодел от макушки до пяток, когда увидел Симу.

Она стояла на уже начавшей разрушаться фронтальной стене, разведя в стороны руки. Ветер нещадно трепал ее волосы, надувал парусом ветровку. Видно было, как тяжело девушке удерживать равновесие. Дорожка почти уперлась в забор вокруг строения, наполовину обрушенного снующими тут грузовиками, — рядом был выезд на магистраль. Николай затормозил, выскочил и побежал к зданию. Иван последовал за ним, Саньку предательски захлопнул в машине.

На территории уже суетились люди, человек пять, они тащили под стену все, что могло смягчить падение, растягивали какую-то дерюжку. Кое-где к стене еще примыкали истлевшие остатки строительных лесов, но до верха нигде не доходили. Иван раскрыл рот, чтобы крикнуть, сообщить, что он тут, помощь идет, но тяжелая рука хлопнула его по плечу:

— Молчи! Ее сейчас нельзя отвлекать.

Иван так и остался стоять с открытым ртом. Николай уже сообщал группе людей, что их тряпка не подойдет, он сейчас принесет брезент. И черным ураганом унесся к машине. А Иван подскочил к одному из мужчин, спросил:

— На крышу можно подняться?

Тот ответил, не сводя глаз с качающейся фигурки:

— Да там сам черт ногу сломит. Вообще не пойму, как девчонка туда забралась. Не знаешь, она, что ли, реально слепая?

Иван не ответил, он уже бежал к зданию. Скоро стало понятно, что имел в виду мужчина. Лестниц внутри не было, скорее всего, в торговом центре планировались только эскалаторы и лифты. Иван метался туда и сюда, по скелетам эскалаторов сумел забраться на третий этаж. Здесь все было засыпано фанерой и пластиком, выполнявшими, видимо, роль временной крыши, но истлевшими и рухнувшими вниз. И теперь над ним было небо, расчерченное клеткой стальных пластин.

Он нашел лестницу, по ней выполз на одну из пластин, убедился, что она достаточно широка, но малонадежна, прогибается под его весом. А стена продолжалась вверх еще на два метра, правда, по ее периметру тянулся узкий порожек. Иван ползком добрался до порожка, встал на него и вжался спиной в кирпичи. Покрутил головой и обнаружил Симу метрах в десяти левее. И теперь она приставным шагом двигалась по стене прочь от него.

С отчаянием Иван осознал, что, даже добравшись сюда, он ничем не сможет помочь Серафиме. Не дотянется до нее с порожка, на котором сам едва удерживался. Не сможет забраться к ней на стену, да и толку-то с него там, если честно. Никогда не отличался хорошим равновесием. Не сможет закрепиться на порожке и одной из пластин так, чтобы принять на себя вес Симы. Но все же при падении на этаж здания шансов выжить у них будет больше, особенно если он примет удар на себя. И если кого-то из них не прикончит или не искалечит столкновение с пластинами. Но это все же был вариант — и он начала пробираться к девушке.

Он почти догнал, и уже собирался позвать Симу негромко, чтобы не напугать. Но в этот момент ветер свистнул дико, подхватил и унес девушку. Иван не сумел даже крикнуть. Сознавая, что все кончено, он вжался в стену, закрыл глаза. Возможно, Симу все же успели поймать там, внизу. Он будет надеяться на это, а пока просто останется стоять и ждать, когда дойдет очередь до него.

— Эй, парень! — прозвучал глас с небес.

Иван запрокинул до предела голову, увидел, как со стены на него внимательно смотрит высоченный и очень худой мужчина с изможденным лицом и очень яркими агатовыми глазами. Он бесстрашно сидел на корточках, расставив острые колени и пропустив между ними руки.

— Хочешь, подниму сюда? — предложил он Ивану.

— Что с девушкой, она… она внизу?

— Не совсем, — со странным выражением на лице мотнул головой мужчина. — Она упала на остатки лесов. Думаю, жива, хотя могла крупно поломаться. Хочешь, я тебя к ней спущу, побудешь там до приезда помощи?

— Хочу! — Иван осторожно развернулся, поднял руки, тут же ощутил, как крепкие костистые пальцы впиваются в его запястья, тянут вверх.

«Да мы оба рухнем сейчас», — подумал без всякого страха, ногами же выискивал малейшие трещинки в стене, чтобы упереться в них. Потом рывок, и вот он лежит животом на стене, свесившись вниз. Далеко внизу видит Николая, тот выразительно крутит пальцем у виска, потом скрещивает руки, приказывая не двигаться, так и лежать.

— Ну, встаешь? — над его головой поинтересовался незнакомец чуточку насмешливо. Иван встал и тоже до предела раскинул руки. Мужчина приказал:

— Двигай приставным, вниз не смотри. Я скажу, когда остановиться.

Этот проход показался Ивану бесконечным. Он старался думать только о Симе, жива ли она еще, сможет ли он ей помочь.

— Стоп! — поступил новый приказ. — Теперь аккуратно садись.

Иван сел и спустил вниз ноги.

— Можешь посмотреть.

Внизу где-то в полутора метрах он увидел Симу, она лежала на боку на досках, со вскинутыми над головой руками и закрытыми глазами.

— Доски вроде не прогнили, вас двоих выдержат, — деловито размышлял мужчина, его хорошо поставленный мягкий голос удивительным образом успокаивал. — Так спускать тебя к ней? Или тут посидишь?

— Спускать. — Он должен был убедиться, что она жива.

— Тогда сползай потихоньку из позиции сидя, я тебя за плечи придержу.

В этот момент ветер стих, уступая место первым крупным каплям. В безветрии Иван ощутил неуместный запах от футболки и волос мужчины — сладкий запах духов. Отшатнулся, почти лег щекой на кирпичную кладку. Выкрикнул:

— Это ты все сделал!

— Ну я это, я, — не стал запираться мужчина. — На железяки досок накидал и лестницу к стене поставил, отвел туда девчонку, а потом вниз все скинул.

— И хочешь теперь прикончить нас обоих!

— Как я это сделаю? — хмыкнул мужчина. — Хотя, если тебя швырнуть рядом с ней, можно и проломить площадку. Но я не стану, спущу тебя нежно, как младенчика.

— Почему? — задал до невозможности дурацкий вопрос Иван.

— Да так. Перехотел ее убивать. Везучая она девчонка. Вот если бы моей дочке так повезло — удержаться на крыши лоджии.

— Дочке? — заморгал Иван. — Ярославе?

Мужчина не ответил, судорога боли свела его лицо, перекосила рот.

— В последний раз спрашиваю…

— Ну да, да, спускайте меня!

Снова крепкие пальцы почти дробят его запястья, но через мгновение он был отпущен и приземлился на корточки. Что-то упало рядом с ним, не больно мазнуло по лицу. Первым делом он подполз на коленях к Симе, нащупал пульс на шее. Девушка тихонько застонала.

— Ну что, живая? — Мужчина уже стоял на стене в полный рост, ливень облепил его лицо прядями светло-каштановых густых волос.

— Да.

— Ну и ладно. И все, ждите, там уже пожарная машина на подходе. А я пошел.

Приложил руку ко лбу, глянул вдаль, улыбнулся чему-то. А потом вдруг развернулся и почти побежал по стене. Иван провожал его глазами, сколько мог видеть. Добежав до поворота, мужчина шагнул вниз, словно и не заметил, что стена кончилась. До Ивана донесся короткий вскрик — и все смолкло. Он осмотрелся, увидел лежащую на досках синюю тонкую тетрадку в прозрачной обложке, сунул под футболку за пояс джинсов. Наклонился над Симой, защищая ее от ливня. Так и оставался, пока его не сняли пожарные. За Серафимой в люльке сперва поднялся врач, который зафиксировал ее переломы.

Ночь с 30 на 31 мая

Сандра заново изучала квартиру, коротким взвизгом поприветствовала кактус, успевший за прошедшие сутки выкинуть невероятной красоты цветок. Ивана с питомицей доставил домой все так же Николай. Иван рвался в больницу, куда увезли Симу, — не пустили, все визиты только завтра. Ладно, у него, кажется, было чем занять время. Когда в машине скорой помощи его осматривали, Иван аккуратно переложил школьную тетрадку в карман. А вот теперь кое-как устроил гудящее и ноющее тело на кровати — Сандра, наплевав на все правила, растянулась рядом — и открыл первую страницу.

Сперва написанное показалось ему просто каким-то литературным опытом, изложенным в третьем лице, он даже успел разочароваться. Но пролистал, выхватил фразы об уже знакомых ему событиях, к тому же узнал пресловутые красные буквы — и вернулся в начало:

«Ему часто снилось, что он уплывает куда-то на кораблике. Не на яхте, именно на кораблике. Как их рисовали в советских мультфильмах: высокий ярко раскрашенный корпус, треугольный парус. Рядом с ним стоит жена, чуть позади сын и дочь, им лет по десять. Кораблик скользит по бирюзовым волнам, и с каждым мигом его жена становится все моложе, а дети — старше, пока не превращаются в прекрасных молодых людей, все так же держащихся за руки. Он видит за розовым маревом ярко-золотую полоску берега и знает, что там они будут бесконечно, немыслимо счастливы.

Из сна его вырывает очередной звонок кредиторов, снова эти дурацкие разговоры, угрозы, уже почти незамаскированные. Чтобы задушить тревогу и при этом остаться трезвым, он начинает в тысячный раз прокручивать в голове свой план. В нем столько нюансов, план сложен — но тем и интересен. И первые шаги уже сделаны.

Днем к нему неожиданно заходит его почти родственник, отец девочки, при одном имени которой жена заново сходит с ума от ненависти. Но он знает: любовь в самом деле побеждает все, хоть почти всегда себе же на горе. Они снова говорят о переезде под Псков, где от родителей остался дом в деревне. Они предусмотрительно переписали его на внука, поэтому дом никак не может ему помочь. Да и много ли за него выручишь? Почти родственник обещает помочь с переездом и с ремонтом, обстоятельно объясняет, почему так всем будет лучше. У него логика человека, не познавшего настоящего горя. Он никак не может понять, что Вика погибнет через пару месяцев, если придется покинуть эту квартиру. Нельзя отнимать у человека последнее, а все, что у бедняжки осталось, — это скорбь по дочери. Он ведь уже пробовал увозить ее, в тот же дом родителей, в санаторий. Она сперва каменела, потом становилась пугающе спокойной, и… начинала умирать. Возможно, смерть стала бы для Вики благом — но он эгоист и не готов еще потерять ее. Потому и начал разрабатывать свой план. Давно, даже раньше того дня, когда сын упомянул про слепую учительницу, живущую в этом городе в абсолютном одиночестве. А одиночество — это всегда ловушка, вот и он решил воспользоваться ситуацией.

Примерно в то же время он был приглашен выступить со своими песнями в питерской библиотеке в компании таких же странствующих бардов и поэтов. Это одна из тех тусовок, куда приходит разновозрастный народ в нерабочее время, вещи грудой сваливают в какой-нибудь служебной комнатушке. Он улучил момент и обследовал карманы. Денег не брал, вором отродясь не был. Но прихватил несколько паспортов, оба принадлежали немолодым женщинам. Дома долго и придирчиво изучал каждый, особенно фотографии — воображал, что выбирает из двух самый интересный сценарий. Остановился на той, что постарше, начал вживаться в образ: пробовал грим, создавал ей биографию, походку, голос. С девушкой по имени Серафима он созвонился почти сразу, поведал о сыне-бестолочи, которому не даются языки (при этом распирала гордость за собственного отпрыска, который и сам кого хочешь научит). После предварительного договора эту линию пока заморозил. Его объявление (от имени милейшей Елизаветы Ивановны) появилось на том же сайте, что и объявление Серафимы о поиске работы. Он методично рассматривал все варианты, при малейшей возможности ездил на собеседования — рассматривал это как кинопробы. Но в голове держал идеальный вариант. И он подвернулся, когда его пригласили работать няней на половину дня с трехмесячными близнецами.

„Мальчик и девочка?“ — вырвалось у него, он едва не выпал из роли.

„Нет, оба мальчики“, — нежно проворковал женский голос.

На следующий день он поехал на смотрины. Переодеваться и накладывать грим приходилось в машине, чужой — небольшое печальное наследство от покинувшего этот мир собутыльника. Неудобно, но он с самого начала принял решение максимально дистанцироваться от семьи. Волновался — дом был охраняемый, опознав в нем мужчину, могли и задержать для разбирательства. Но никто ничего не заподозрил, хотя для такого важного дела вся семья была в сборе: упитанный муж со следами хронической усталости на пухлом лице, не отлипавший от мобильного, его юная звонкая супруга, исполненная радостных планов и надежд на грядущую жизнь. Он показал себя с лучшей стороны: дети лучились улыбками под его опытными прикосновениями, горячо одобрили массаж и кормление, отлично выспались на прогулке (для первого раза под наблюдением главы семейства). Потом у него торжественно приняли плохого качества копию паспорта, чужого паспорта — и он подумал, что сделает хорошее дело, раз и навсегда научив этих недотеп осторожности. Отныне он был занят каждый день до обеда и на работу ходил с удовольствием. Оставалось только дождаться подходящего момента. По его подсчетам, он должен был наступить в начале весны, когда тещенька обычно отбывала в санаторий. Он ждал сигнала от „Киры“.

Ее имя закавычено по понятным причинам, как останется за скобками повествования и история их знакомства. Сугубо на основе творчества, нужды, вечного боя с судьбой. Она в первый миг поразила его сходством с дочерью, если бы той выпал шанс повзрослеть. Потом, увидев ее ковыляющую походку, он больше не захотел видеть в ней свою дочь — Яся сейчас была бы само совершенство. Впрочем, „Кира“ выглядела бы ненамного хуже, если б родной отец не крутил грудной малышкой над головой наподобие лассо, собираясь выкинуть в озеро. Нужда и мечты сподвигли их на смелый план. Он раздобыл светлый парик, в нем она однажды подковыляла к старухе на прогулке, чтобы сказать ей: „Здравствуй, бабушка, я твоя Яся“.

Удивительно, но старуха купилась, сказались старость и одиночество. Проглотила историю о том, как после падения с крыши девочка долго лечилась, осталась калекой, живет в специальном интернате. Но никогда не вернется домой… дальше туманные намеки. Скучает немного по брату, но не хочет, чтобы он видел ее такой. Для него она умерла, как и для всей семьи. Тещенька купилась, начала щедро снабжать „внучку“ деньгами, которые честно делились на двоих. „Кире“ они нужны были на ее мечту, ему — на подготовку плана.

„Кира“ позвонила с неожиданным известием: старуха вместо санатория загремела в больницу. Это ставило план на опасную грань, но он решился. И начал действовать.

Сначала слепая девушка. С ней он связался с вечера, чтобы не было накладок. Договорился, что приедет за ней завтра и доставит к своему раздолбаю. Ключи от квартиры старуха не доверяла никому, но он давно подучил „Киру“, как сделать с них слепок. Утром он в женском обличье (на этот раз переодевался и красился с удобствами, в старухиной спальне перед древним зеркалом в деревянной раме) вышел на работу. Накормил Федьку и Ромку, собрал все необходимое. Когда же их легкомысленная юная мать упорхнула в спортзал, то Федора переложил в переноску, Романа подвесил себе на грудь. И сообщил близнецам, что они на пороге, возможно, самого невероятного приключения в их жизни.

Оставил их, мирно спящих, на кухне старухи в специально подготовленной большой коробке. И поехал за Серафимой. Встретил у двери парадного, проводил до машины. Трюк с духами он придумал уже давно, когда работал над образом доброй няни Елизаветы Ивановны. Решил, что ей должна нравиться классика, духи оказались жутко вонючими, зато стойкими. Конечно, на работу выходил лишь с тенью запаха, так что жидкость в дорогущем флакончике почти не убывала. Духи пригодились, когда он прочитал, что у слепых бывает необыкновенно развито обоняние. Поскольку он собирался представать перед Серафимой и в мужском, и в женском обличье, она не должна была уловить его запах. Как и запах старухиной квартиры, весьма устойчивый кстати. Поэтому к ее прибытию он щедро обработал духами старухину спальню, где собирался держать учительницу. С Серафимой он быстро поладил. Девушка не паниковала и на рожон не лезла, просто выжидала, чем обернется дело, удастся ли выпутаться. А вот ему в жизни часто не хватало хладнокровия… На всякий случай щедро добавил ей в пищу Викины таблетки.

Парни сладко спали, спала слепая девушка. Он из предосторожности перебазировался в другой район города, оттуда связался с родителями все так же от имени милейшей Елизаветы Ивановны. Говорил с отцом, придерживался спокойного и мирного течения беседы. Объяснил, что обращение в полицию не поможет, их положение слишком шаткое. Возможно, с помощью ментов им удастся вернуть одного малыша, но точно не двух. Если же будет выполнен простейший алгоритм — да, затратный, не без этого, — то через пару дней эту историю можно будет забыть, как ночной кошмар. Кажется, ему удалось их убедить. Потом звонил еще несколько раз, внимательно вслушивался, не появилась ли в их голосах какая-то новая интонация — верный знак того, что в дело вмешались менты. Но все было нормально.

Близнецы обживали новое место и не слишком скучали по родителям. Он заснул, как много лет назад, сидя над их импровизированной кроваткой, на полуслове колыбельной. И при этом отлично выспался. Да, надо признать, трезвая жизнь шла ему на пользу. Если поставить киднеппинг на поток, то можно до конца жизни не брать в рот ни грамма. Оба дела слишком серьезны, чтобы их смешивать.

Он доставил Серафиму на городскую пешеходку, несколько раз ровным голосом повторил инструкции. Он давно привык пробиваться к Вике через стену отупения, воздвигаемую таблетками. Слепой девушке следовало просто ходить от храма до проспекта, получить пакет, потом снова ходить. До назначенного срока оставался еще час. Он вернулся в квартиру тещеньки, покормил малышей, Ромку устроил в люльку-переноску. Их путь лежал к детской поликлинике, от которой до пешеходки всего-то минут семь медленным шагом. Время от времени он просил других родителей присмотреть за дрыхнувшим Романом, пока он (она, Елизавета Ивановна) проверит внучку на детской площадке у больницы. Сам мчался к пешеходке, наблюдал за Серафимой и за тем, что происходило вокруг нее. Кажется, все было чисто. Папаша появился ровно в срок, остановил Серафиму и отдал пакет с деньгами. Он несколько мгновений вглядывался в лицо девушки, догадался, что она слепа, пытался понять, что это значит. Потом осмысленное выражение убежало с его лица, вернулись страх и тревога.

Он же тем временем сделал еще несколько ходок, наблюдая, оценивая. Когда у ментов, если они в засаде, сдадут нервы? Нужно было на что-то решаться, и он решился: позвонил отцу, сказал, что один из малышей ждет его на скамейке перед детской больницей. Из-за дверей приемного покоя наблюдал, как три минуты спустя толстый папа ворвался во двор, диким взглядом сканировал все вокруг, бросился к переноске на скамейке. Вытряхнул из него спящего Романа, повертел в неловких руках. Как бы не угробил его на радостях, что ли, пацан аж разревелся от такого обращения. Потом начал звонить и орать в трубку: „Родная, я держу его… это Ромчик… он в порядке… нет, плачет, потому что я его разбудил… не нужно, милая, не нужно… мы вернем Федечку, осталось совсем немного подождать“.

Да, пока все шло по плану. Он вернулся на пешеходку, у проспекта перехватил Серафиму. Уехал на окраину городка, лихорадочно прикидывая, в чем может оказаться подвох. Слежки за ним не было, это точно. Пакет с деньгами он открыл, не считал, но перебрал по банкноте в поисках микрофона, упаковку выкинул в окно. Как же трудно нормально получить выкуп в век высоких технологий!

И потом он прошел через еще одно испытание — доехал до ближайшего отделения Сбербанка и воспользовался терминалом. Вот тут все должно было решиться, если что-то не так с деньгами… Но все прошло гладко. Это еще ничего не значило, но с кредиторами он расплатился. Окончательно!

Теперь оставалась сущая ерунда. Он проведет еще одну ночь в старухиной квартире, в компании Федечки и слепой Серафимы за стеной. Завтра он снова отправит девочку бродить по пешеходке, на этот раз до упора, потому что больше он к ней не подойдет. Девочка не из робких, в какой-то момент сама смекнет, что можно делать ноги — если, конечно, ее не схватят раньше. А сам он за ней понаблюдает немного, при хорошем раскладе найдет тихое местечко, где можно ненадолго устроить Федечку, сделает звонок родителям, мол, приезжайте-забирайте. Полюбуется на момент их воссоединения, и все, занавес! Все свободны. А он вернется в квартиру, хорошенько подчистит все следы, чтобы тещенька ничего не заподозрила, когда вернется из больницы.

Бывает так, что все идет хорошо, а потом словно перещелкивает реле — и сперва пара камешком срывается в вершины горы, вроде ерунда, но за ними следует уже лавина. Он это знал, и подсознательно ждал этого самого щелчка. Так и вышло! Ему поздним вечером позвонила „Кира“, сказала, что только что общалась по телефону со старухой. Та сообщила, что ее выпишут завтра в полдень, просила зайти и посидеть с ней. „Кира“ не хотела, она была уже на пути к своей мечте и вечером должна была навсегда покинуть наш город. Он рассудил, что лучше зайти, не исчезать без предупреждения. Тогда он совершил главную ошибку, и ничего даже не екнуло в его душе.

Действовать он начал сразу. Все равно не смог бы уже расслабиться, да и характер родственницы хорошо знал, хоть видел ее в последний раз лет двадцать назад. Ее и на рассвете могут выпроводить, в больничке только вздохнут с облегчением. Первым делом он собрал Федечку, отвез его на другой край города. Там на игровой площадке, уже пустующей, уложил, спящего, в домик на горке, позвонил родителям. Отец примчался через пятнадцать минут, едва, олух, не выронил сокровище, пока тащил к своей машине.

Теперь оставалась слепая Серафима, с ней все было сложнее. Позвони „Кира“ чуть раньше, он не стал бы пичкать девочку изрядной порцией снотворного и успокоительного, теперь же она не проснулась, даже когда он потряс ее за плечо. Ладно, с ней можно разобраться напоследок. Перенес ее в гостиную и отдраил спальню старухи. Свет не включал, спасибо белым ночам. Сверялся с заранее сделанными на телефон фотографиями, возвращал на место каждую вещичку. Провозился до трех ночи, но это хорошо, сидеть и ждать он ненавидел. Но теперь дом спал, и была надежда, что никто не столкнется и не разглядит в глазок рослую старуху, несущую на руках почти голую девушку (натянуть на нее платье он пытался, но быстро запутался в его конструкции). Тогда закутал Серафиму в свою куртку, на цыпочках спустился по лестнице, пробежал к машине — держал ее из предосторожности в соседнем дворе.

Странно, голова так хорошо работала прежде, когда складывался план. Но вот что-то пошло не так, и случился затык, теперь он все делал неправильно. Он не мог отвезти девушку к ней домой — кто знает, не ищут ли ее уже. Не мог бросить в сквере или подъезде — не хватало еще ей, сонной, попасть в руки какого-нибудь гада. Оставался единственный вариант — лесопарк. Там Серафима спокойно продолжит спать где-то под кустиком, а найдут ее, скорее всего, ранние собачники. Он выехал на объездную, поехал вдоль кромки леса, выискивая наиболее безопасное и близкое к цивилизации местечко. Чтобы девочка, когда проснется, могла сразу выйти к людям.

Он вспомнил крохотный магазин, выходящий фасадом прямо к дороге. Иногда, если возвращался домой поздно и не был пьян, он покупал в нем свежую выпечку Вике и сыну. Магазин работал всю ночь, и это был отличный вариант. Запах пекарни может стать Серафиме ориентиром.

И вот тут случилось то, что показалось ему добрым знаком. Он затормозил на обочине лесопарка, с девушкой на руках сразу скользнул за деревья. Пошел по узкой тропе, выглядывая подходящее ровное место. Сперва услышал голос, ну конечно, собачник сюсюкается со своей псиной. А потом увидел, как парень привязывает собаку — золотистого ретривера — к дереву, обещает ей: „Сейчас куплю вкусненького и сразу вернусь“.

И несется к тому самому магазинчику.

Следом за ним он со своей ношей вышел на полянку. Собака, рвущаяся за хозяином, живо заинтересовалась новоприбывшими, натянула поводок, обнюхала его, девушку. Все понятно, совсем юная и наивная, с ней не будет проблем. Он положил девушку на траву, сел на корточки рядом с собакой, погладил животинку по теплой спине. Снял ошейник — возражений не последовало. Удобно устроил Серафиму на траве, застегнул ошейник на ее тонкой шее. Оглянулся: собака не убегала, стояла рядом, на морде изумление. Не заподозрила дурного, даже когда он обвязал ее шею свои ремнем. Напоследок на спине девушки он оставил послание безалаберному хозяину. Что ж, теперь ему всяко придется заняться Серафимой. Вызовет полицию или скорую — нормальный вариант. Все равно в первую очередь под подозрением окажется он сам. Потом девушка расскажет свою версию, но это еще больше все запутает. Собаку он пока подержит у себя, чтобы парню какая-нибудь глупость на ум не пришла.

Псина заголосила только в тот момент, когда он запихивал ее в свою машину. Поздновато спохватилась, дурочка, в следующий раз будь умнее! Он поскорее откатил подальше, на безлюдную дорогу, оставил там машину с беснующейся собакой, вернулся назад — наблюдать.

Отлично, этот умник не вызвал полицию, решил сам выяснить, что происходит. Почти благополучно донес бедняжку до своего дома, скрылся в подъезде. Он надеялся, что парнишка не заиграется в допрос с пристрастием. Но на всякий случай все же постоял под дверью парадного, дождался первого спешащего на работу жильца. У него уточнил, придерживая дверь, в какой квартире живет парень с собакой. Был риск, был! Мужчина мог оказаться даже отцом парня, устроить разборку. Но пронесло, тот только глянул с любопытством на понурую старушку, квартиру назвал — и заспешил к своей тачке.

Он вошел в парадное и оставил еще одно послание в ящике парня. Пусть знает, что он под присмотром. Пусть знает и Серафима. В идеале ей стоит покинуть этот город и никогда больше в нем не появляться — он очень надеялся, что она это поймет. Родители близнецов вполне могут встретить ее, узнать, вдруг да взыграет ретивое? Ни к чему это.

Теперь можно было отдохнуть, перебрать в голове проделанную работу. Домой он не поехал, поскольку якобы находился на фестивале авторской песни. Ах да, псинка! Он так устал, что даже забыл про нее. Пришлось заехать в одно знакомое место за переездом, в частный домик с высоким забором, где жизнь, казалось, не замирала ни на час. Но сперва переодеться, хорошенько выбриться. Его встретили, как родного, тянули к столу, и так вдруг захотелось оказаться в теплом кругу этих неунывающих ребят, в окружении бутылок, вяленых рыбок, засохшего сыра. Он заслужил? Нет, пока еще не до конца, потому и организм дисциплинированно противился расслаблению — поднесенный стакан водки он украдкой пролил на затоптанный пол. Отыскал в гараже уже храпящего хозяина, попросил приглядеть пару дней за собакой.

„Нет проблем, — просипел тот сорванным голосом. — Привяжи ее где-нибудь, только чтобы у меня на виду“.

Хозяин дома был добрым человеком — можно было рассчитывать, что даже в бессознательном состоянии он не забудет бросить доверчивой псине лакомый кусок, поставит миску с водой. А та уже не голосила, просто глядела по сторонам потерянным взглядом. Словно понимала, что по собственной глупости попала в беду, винить некого, звать хозяина бесполезно.

Он отключился, едва отъехав на пустырь, и проспал почти до полудня. Даже во сне пытался понять: не наделал ли ошибок? Кажется, он все успел, и если родители не поднимут шум… Да если и поднимут, выйти на старухину квартиру, а через нее на него практически невозможно. Ладно, он сделал то, что должен был сделать, теперь возврата нет. Защитил свою семью и не позволил кому-либо всерьез пострадать.

Недолго ему пришлось гордиться собой. Позвонила „Кира“, она шептала в трубку перепуганным голосом, он не сразу разобрал, что с ней стряслось. Оказалось, по его совету она пришла к старухе попрощаться, якобы только на лето, которое проведет в санатории в попытке подлечить свои искалеченные ноги. Но старуха буквально набросилась на нее, предварительно заперев входную дверь. Требовала отдать ей ключи от квартиры, которых у „Киры“ никогда не было, из-за этих ключей устроила ей настоящий личный досмотр. Говорила, что в квартире все не на своих местах, требовала сказать, кого она сюда водила. И зачем облила тут все духами? Кажется, старуха была готова к решительным мерам, вплоть до вызова полиции.

„Держись и не спорь с ней! Уже еду!“ — крикнул он. Правда, так уж сразу тронуться с места не получилось, пришлось снова натянуть на себя надоевший образ Елизаветы Ивановны.

Квартиру он открыл своими ключами. И сразу мимо него порхнула к выходу „Кира“, на ходу сдирая светлый парик. Кинула ему в руки — и была такова, успев шепнуть: „Она в спальне, с телефоном!“

Он поспешил туда, затаился под дверью, на ладонь приоткрытой. Мозг работал лихорадочно, ища ответ на вопрос: должен ли он вмешаться? Старуха поорет и успокоится, „Кира“ освобождена и сегодня вечером у нее поезд. Нет никаких ниточек, которые могут привести к нему. Следовало просто развернуться и исчезнуть из квартиры, оставив ключи на видном месте — на, подавись, старая. И тут он услышал то, от чего зашевелились волосы на макушке: „Виктория, слышишь, перезвони мне! Где тебя вообще носит?“

Старуха общалась с голосовой почтой, потому что в этот час в магазине самая запарка. Но она скоро закончится, Вика изумится и перезвонит матери… И услышит гневную жалобу на дочь, которой уже семь лет нет на этом свете.

Он представил, что случится с его Викторией, — и ужаснулся. Его жена с трудом балансирует на самой кромке безумия и едва ли сумеет удержаться там после подобного известия. Тогда он вошел в спальню.

Старуха оглянулась, вскрикнула. Без особого страха, ведь она видела в дверях спальни другую старую женщину, пусть ростом повыше и в плечах пошире. Вскинула руку с телефоном над головой и завопила: „Так это вас девчонка пустила в мою квартиру?! Я немедленно вызываю полицию! Это незаконное вторжение, вам несдобровать, голубушка!“

Но замерла, увидев, что „голубушка“ неотвратимо и быстро надвигается на нее. Он вырвал телефон из все еще поднятой руки, старуха отпрянула, треснулась головой об изголовье кровати так, что звон пошел. И вдруг завизжала, как будто удар произвел некоторое просветление в ее голове: „Это ты, это ты, сволочь! Актеришка недоделанный, как ты смел, как ты…“

Продолжение фразы он не узнал, потому что она попыталась отползти на противоположный край и встать на ноги — кровать не вплотную примыкала к стене. Но рука, на которую она опиралась в повороте, провалилась в пустоту, старуха приложилась виском о железное украшение кровати, из рассеченной кожи брызнула кровь, а сама она моментально обмякла, зрачки замерли, глаза помутнели. Он не мог поверить, что она умерла вот так быстро, словно по заказу. От такой ерунды… хотя нет, не умерла, зачем врать себе. Он ее убил. Она неосторожными действиями просто избавила его от необходимости совершить то же самое своими руками.

Он не хотел убивать, просто понимал, что теперь уже нельзя иначе. Все, добавить нечего. Через минуту он покинул квартиру старухи.

Часа два просидел в машине, пытался думать, думать не мог. Очень хотелось напиться и все забыть, но что-то подсказывало: это не конец. Он по-прежнему не контролирует ситуацию. И верно, ему позвонила жена. Сказала, что ее мать убита, а сына задержали по подозрению в убийстве.

„Выезжаю, — сказал он. — Держись, родная, я со всем разберусь“.

Но ехать никуда было не нужно, так что осталось время принять решение. Он определил для себя, что сдастся властям, если Геру не отпустят до вечера. Тут все ясно и просто. А если отпустят — ну, тогда можно еще побороться. Мысли снова вернулись к слепой Серафиме. Скорее всего, ее найдут. По закону подлости ее опознает где-то на улице отец близнецов. Наверняка в комнате старухи остались ее отпечатки, он ведь не мог знать, за что она там хваталась. Если слепая даст показания, они неминуемо приведут к нему. А вот если сознается в убийстве и исчезнет прямо этой ночью… тогда он, возможно, спасен.

Вика позвонила, когда он, по легенде, еще только подъезжал к родному городку, сказала, что сына отпустили под подписку. Скоро он обнимал своих родных и почему-то ощущал себя мертвецом, отпущенным на побывку с того света. Виктория волновалась только за Геру, мать для нее давно перестала хоть что-то значить. Ближе к вечеру он сказал, что займется похоронами, возможно, вернется поздно. И отправился в дом Серафимы.

План был вырубить пробки и ждать, когда она это обнаружит. То есть захочет нагреть воду или зарядить что-то из электроники. Готовился ждать долго, но она вышла уже через полчаса. Вполне уверенно занялась починкой, он тем временем шмыгнул в квартиру, обосновался на балконе. То, что у нее именно открытый балкон, он просчитал еще со двора, иначе план пришлось бы менять. Погода портилась, он мерз на ветру и ждал. Девушка за стеной жила своей жизнью, переходила из комнаты в кухню, что-то варила в кастрюльке. Он не наблюдал за ней, потому что знал — она доживает последние часы своей жизни.

Потом все стихло — она легла в постель. Он ждал еще почти час, чтобы на цыпочках мимо нее пробраться на кухню. Шел так медленно, что даже мимо воли разглядел в свете белой ночи ее лицо с закрытыми глазами. Интересно, обязательно ли слепой закрывать глаза, чтобы спать? А вот спала она как раз еще не очень крепко, ворочалась.

На кухне он увидел на столе ее смартфон, не стал терять время и написал почти что признание на номер старухи. И снова ждал, пока за окном не установились блеклые сумерки. План был таков: схватить ее, спящую, в охапку, выскочить на балкон и швырнуть вниз. Дверь он оставил широко открытой, отвел и закрепил занавеску. Но все это могло получиться при условии, что она будет крепко спать. Иначе — девчонка не из робких — начнет отбиваться и обязательно утащит вниз клок его волос в кулаке или кожу под ногтями. Еще и крик поднимет, отняв у него шанс быстро покинуть место преступления.

Но вот беда — девушка за стеной становилась все беспокойнее. Она словно чувствовала, что смерть рядом. Потом он увидел голубоватый свет ноутбука. Все было кончено, такой ее не возьмешь. Он даже как будто обрадовался этому и почти не таясь покинул квартиру.

Он уговаривал себя, что девчонку можно оставить в живых. Когда выходил за дверь, обратил внимание на собранные сумки, сейчас осознал — она собирается уехать. Значит, испугалась и сделала нужные выводы. Если бы он раньше заметил, то и сообщение писать бы не стал, идиот. Но ладно, допустим, ее найдут по месту прописки. Допросят. Отвезут в квартиру старухи, она подтвердит, что именно там ее держали. Возможно, его заподозрят, сведут с девчонкой. Узнать его она не сможет, она не слышала его настоящего голоса, он почти не касался ее. Его отпечатков в квартире нет, он все время был в резиновых перчатках. Обувь? Специально приобретенные кроссовки, от них уже избавился. И от всех деталей туалета милейшей Елизаветы Ивановны, чтобы и пылинки из той квартиры на ней не нашли. Против него не будет улик, а они замучаются разбираться со слепой свидетельницей.

Нет, нельзя! Он сам подписал приговор себе и ей, отправив то сообщение. Если бы можно было все переиграть! Но нет, девушка Серафима должна умереть прежде, чем даст показания в полиции. Она ведь и про ночь неудавшегося покушения расскажет, а кто знает, сколько свидетелей могли заметить его там. Увидеть выходящим из дома, когда ему уже все стало безразлично, и он даже присел на скамейку покурить. Или когда садился в машину — на рассвете наблюдательность людей обострена.

Пришлось вернуться к дому Серафимы, без определенного плана, но с твердым намерением. И там он едва не столкнулся с тем парнем, хозяином похищенной собаки, который на всех парах несся к дому. Странно, что она позвала его на помощь с большим опозданием.

Что ж, известное дело: экстрим сближает людей. Говорят, самые крепкие браки возникают, если люди знакомятся в опасной ситуации. У них с Викой было не так, но близко. Он тогда только перешел учиться в новую школу, после уроков в школьном дворе заметил девчонку, которая в его новом классе сидела с важным видом на первой парте в среднем ряду. А теперь она корчилась у школьного порога, плакала, почти сложившись пополам. Он подошел, спросил, в чем дело. Она всхлипнула, с трудом распрямилась, и он увидел на ее белоснежной блузке в районе живота огромное грязное пятно. Догадался:

„Мячом попали, что ли?“

„Ага. Он сперва в лужу попал, а потом в меня“.

Ночью был сильный ливень, он слышал его даже сквозь крепкий мальчишеский сон.

„Больно?“

Она помотала головой, а вместе с ней и двумя пышными хвостиками почти на макушке, смешной торчащей челкой и даже пухлыми щечками.

„Нет. Не очень. Но мама меня прибьет за новую блузку“.

И снова заплакала. Кажется, именно в тот момент он возненавидел свою будущую тещеньку. Потому что родители вообще-то должны быть для детей скалами в бушующем море, островками безопасности в любой беде, а не полицейскими дубинками. Он скрипнул зубами, а вслух сказал: „Пошли ко мне. Моя мать все исправит“.

И она пошла за ним, шмыгая носом. Мать и виду не показала, что удивлена, враз отстирала блузку, высушила, заново пришила пуговицы. Все это время Вика просидела на диване в гостиной, закутанная в материнский халат, и даже не шелохнулась ни разу — он наблюдал за ней из кухни. Только ее глаза жили, с любопытством изучали обстановку комнаты. Иногда она ловила его взгляд и тогда пугливо улыбалась одними губами.

А вот интересно, если бы им тогда хоть на секундочку удалось заглянуть в будущее, увидеть себя в этой самой квартире лет этак двадцать спустя? Наверное, Вика унеслась бы прочь и про блузку забыла. А он уговорил бы родителей вернуть его документы в прошлую школу или еще куда — он всегда умел вить из них веревки. А может… не уговорил бы, оставил, как есть? Нет у него ответа на этот вопрос.

Он вспоминал об этом, чтобы не думать о том, ЧТО должен сделать. А сам наблюдал за подъездом: этот тип от девушки пока не выходил. От парня нужно было избавиться, и тогда он вспомнил о собаке. Кажется, настала пора привязать ее где-то в лесу, подкинуть хозяину записку. Пусть занимается псиной и оставит девушку Серафиму в покое…»

* * *

На этом записи в тетрадке обрывались. Мужчина не успел больше ничего написать — у него было полно хлопот. Наверное, пока они с Си-мой проводили операцию «Найти Тимура», он съездил за Сандрой, привязал ее в лесу, оставил записку — нужно проверить ящик. И вернулся к дому как раз к тому моменту, когда Сима отправилась утешать и поддерживать Дашину маму… До рассвета Иван просидел без сна, так и задремал, сложив руки поверх тетрадных листов и уронив на них голову. А уже через час Сандра без всяких церемоний уронила поводок с ошейником ему на колени. И всем видом дала понять, что ей срочно нужно на прогулку.

Иван вышел с ней во двор, дошел до собачьей площадки, влился в ряды еще пятерых ранних собачников. По-стариковски кряхтя, не враз усадил ноющее тело на скамейку. Вяло отвечал на приветствия знакомых и вдруг вспомнил, как отчаянно завидовал им вчера, глядя из окна. Попытался ощутить себя счастливым — так себе удалось. Разве что улыбку натянул да бросил гордый взгляд на то, как Сандра гоняет по периметру площадки здоровенного ротвейлера. Которому, кажется, до сих пор никто толком не объяснил, какой он крупный и опасный.

Потом они вернулись домой, он выдал Саньке двойную порцию корма, долго уговаривал побыть одной дома. И, пока сбегал по лестнице, слушал ее горестный вой. Однако не вернулся — поехал в больницу. Нужно было, конечно, сперва позвонить, все уточнить, но духу не хватило — о смерти отца он узнал именно по телефону.

31 мая, утро

В приемном покое городской больницы Иван огляделся и слегка оторопел, осознав, что все, кто не в белых халатах, ему уже знакомы. Сидела на самом кончике ветхой банкетки та холеная женщина, мать Даши. Спину держала ровной, а глаза прикрытыми, будто ей тошно было смотреть по сторонам. Сама Даша в уголке уткнулась носом в плечо крепко обнимавшего ее молодого человека. Его Иван видел впервые, нервно сглотнул, моментально уловив сходство со вчерашним злодеем на крыше. Николай заложил руки за спину и непрерывно чеканил шаг от аптечного киоска до стойки регистрации, потом обратно. Но с явным облегчением нарушил маршрут и подошел к Ивану.

— Что случилось? — спросил Иван, все больше волнуясь. — Симе хуже? К ней не пускают?

— Все нормально! — заверил Николай, хотел похлопать Ивана по плечу, но в последний момент отдернул руку. — Сам-то как? Небось каждая косточка ноет? Зря не остался вчера в больничке, приглядели бы мы за твоей псиной.

— Да не, я не сильно ударился, — отмахнулся Иван. — Просто ночью не спал… А что с Симой?

— Да нормально с ней все. Ну, не считая переломов. Просто родители хотят перевезти ее в Питер, в платную клинику к какому-то своему врачу. Руководство больницы пошло навстречу. А поскольку я просил держать меня в курсе, то мы тут всем семейством вроде как попрощаться пришли.

— Зачем же прощаться? — снова разволновался Иван. — Серафима поправится и вернется!

— Ну, это неизвестно еще. Досталось ей по полной, не всякий зрячий такое бы пережил. Удивительный она все же человек! Представляешь, по свисту ветра догадалась, что к стене чуть ниже примыкает какая-то конструкция, и пыталась занять позицию прямо над ней. Следователь за голову схватился, когда вчера смог с ней немного пообщаться. Но непонятного в этой истории все равно слишком много…

Тут Иван решился, достал тетрадь, вложил в руку Николаю. Тот удивленно скосил на нее орлиный взор:

— Это что?

— Ну, по форме смахивает на синопсис криминального романа. А по сути признание того человека, что был на крыше, который Симу… короче, он выронил, я подобрал. Нужно бы в отделение нести, но вы лучше сами решите, ладно? Семью его жалко…

Николай тяжело молчал, рассматривал обложку, морщился, словно на него напал приступ зубной боли. Потом спросил:

— Меня упоминает?

— Ну так, вскользь. Только то, что вы советовали ему перебраться под Псков, обещали помощь.

С Николаем явно творилось что-то странное, он все больше мрачнел, темнел лицом. Заметив неладное, подошла его жена, встала рядом.

— Ладно, — словно бы решился на что-то Николай. — Супруге признался и тебе скажу. Это ведь я довел Володьку до такого бедственного положения. До края, можно сказать. Виктория однажды напала на Дашу, она категорически не хотела, чтобы ее сын встречался с нашей дочерью. Да разве этих двоих остановишь! — Он глазами указал на обнимающихся ребят. — Единственный был шанс отселить Бондарей куда подальше. А у меня со времен службы в полиции много связей осталось, сам понимаешь. Нашел ребят, которые в лучших традициях телефонных мошенников развели Володьку на огромные кредиты. Так что у него другого выхода не оставалось, как только продавать квартиру и катить в уютный домик под Псковом. Я бы ему с обустройством помог, нашел возможность постепенно вернуть всю сумму. И за Германом здесь присмотрел бы. Но он упирался изо всех сил, говорил, что Виктория умрет, если увезти ее из их дома. И нашел-таки способ, так?

Помахал в воздухе тетрадкой.

— Еще какой, закачаешься, — хмыкнул Иван.

Элегантная женщина рядом с Николаем некрасиво шмыгнула носом, сказала:

— Это наша вина. Мы не сумели быть честными, когда пришла беда. И упустили шанс на нормальную жизнь. А ведь, поступи мы честно, все давно бы уже улеглось, хоть и не забылось бы никогда, конечно.

Николай неловко приобнял ее за плечи, пробубнил:

— Ну ладно, попробую теперь хоть что-то исправить, поддержать Вику… черт, даже не представляю, как это сделать!

— Когда похороны? — тусклым голосом спросил Иван.

Николай в ответ как-то непочтительно к такому вопросу хмыкнул, спросил:

— Кого хоронить-то собрался?

— Ну как же… его. — Иван кивнул на тетрадку в руках мужчины.

— Володьку-то? Так ты поймай его для начала, попрыгунчика!

— Но как же? Ведь он со стены…

— Прыгнул, да. И очень удачно приземлился на кучу строительного мусора, съехал по нему, как по горке. Поранился, конечно, крови много ребята обнаружили. Но раз до сих пор не поймали… — Он развел руками.

Иван вопреки всему ощутил, что на душе как-то полегчало. А вот не прочел бы исповедь незадачливого убийцы, сейчас наверняка бы злился и проклинал нерасторопность властей. Хотел еще что-то спросить, но тут разъехались двери лифта.

Из него в приемный покой вышла Сима, сама, своими ногами. Безразмерный халат колоколом стоял вокруг ее тела, скрывая руку в гипсе и корсет на ребрах. Ее с двух сторон поддерживали мужчина и женщина, родители. Санитар с креслом сопровождал их. Первой подскочила Даша, коснуться своей репетиторши не посмела, но быстро залопотала что-то, возможно, подготовленную речь. Сима слушала, улыбалась, родители нетерпеливо переглядывались. Но их отвлекли Николай и Марина, причем Николай завел разговор с женщиной, а Марина — с отцом Симы. И кажется, оба очень удачно нашли тему для беседы.

Даша отбежала и снова прильнула к своему другу, ее место занял Иван, сказал:

— Привет.

— Привет, — оживилась Серафима. — Ты вернул Сандру?

— Конечно. Она очень хотела познакомиться с тобой, жаль, пришлось оставить дома.

— Но она в порядке?

— В полном! — заверил Иван. И при этом мучительно понимал, что говорит совсем не о главном, теряет драгоценный мгновения. — Осенью все же пойду учиться на модельера, — вдруг сказал он, хотя не думал об этом пока всерьез. — Вот умора будет, верно? Такой дядечка среди вчерашних школьниц. Ну и ладно, переживу. Буду шить самую невероятную и стильную одежду для одной знакомой инопланетянки. Она ведь не откажется ее носить?

— Здорово как! — обрадовалась, даже порозовела Серафима. — Нет, она не откажется, она будет счастлива и горда. И даже не смей передумать, а то знаю я тебя!

— Да я не передумаю, — вздохнул Иван, уже обнаружив первое препятствие в плане. — Непонятно только, что с Сандрой делать, придется часто в Питер мотаться, даже если на заочное…

— Я помогу, — тут же заверила Сима, коснулась теплыми пальцами его запястья. — Пригляжу за ней. Или она за мной? Сделаем из твоей Саньки уважаемую собаку-поводыря, она согласится?

— Да она до потолка будет прыгать от счастья! — завопил Иван так, что из-за стола справок на него шикнула тетенька в белом. — Только возвращайся к нам поскорее, Сима!

Content

Елена Булганова
Не убивайте мою собаку!

29 мая, ночь

Семь лет назад, середина мая

29 мая, утро

28 мая, день

29 мая, ближе к полудню

29 мая, ближе к вечеру

29 мая, почти вечер

29 мая, примерно в то же время

30 мая, раннее утро

30 мая, ближе к полудню

Ночь с 30 на 31 мая

31 мая, утро