София Волгина

Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка

Сочи литературный

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка ⁄ С. Волгина. – СПб.: Алетейя, 2025

© С. Волгина, 2025

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2025

Красная Поляна навсегда!

Глава первая

Отец Ирини женился через четыре года после прогремевшей на весь мир Октябрьской революции. Надо прямо сказать, не в самое лучшее время Илья Христопуло завел семью. Однако кто же мог подумать тогда, что катаклизмы этих «пламенных» лет так тяжело отразятся на судьбе не только его семьи, но всех греков-понтийцев? Все двадцатые и тридцатые годы ознаменовались большими потрясениями в городах и весях огромной страны. Недавно отгремела Первая Мировая Война, немало поспособствовавшая рождению этой самой Революции, перевернувшей мир, а главное мир Российского государства, где сыны его потом годами истребляли друг друга в Гражданской войне. Не поздоровилось всему населению страны: в эту мясорубку попали жители всех национальностей необъятной империи на всем ее протяжении с запада на восток и с севера на юг. Не поздоровилось и грекам-понтийцам, которые жили, в основном, в прибрежных городах и селах Понта, то есть Черного моря. Как говорят исторические факты, только ВЧК расстреливали всех, кто попадал под горячую руку, иногда по тысяче человек в месяц в течение 1918–1919 годов, не говоря уже об огромнейшем количестве людей, погибших в ходе военных действий, или просто произвола и самосуда, когда «вражеских элементов» хватали тепленькими из постели или обеденного стола, заводили за угол дома и пускали в расход. Следом не замедлили нагрянуть голод, холод, разруха. Потом, раскулачивание, продразверстка, политика «военного коммунизма», затем продналог, рождение НЭПа, насильственная коллективизация, трудовые пятилетки. И все это делалось с таким нечеловеческим напряжением, что трудно не удивляться, как можно было такое допустить и выдержать стране. Как можно было выдержать 1937-39 годы и череду многих лет страха и неуверенности в завтрашнем дне? Казалось, что это никогда не закончится и страна стремительно катится к своей гибели.

Но все проходит, прошли и те годы, когда без суда и следствия решались судьбы тысяч граждан страны, прошли и те ночи, в одну из которых, летом тридцать девятого года, исчезло все взрослое мужское население греков в горном поселке Юревичи, Хостинского района, Черноморского округа. Вот уже третий год никто из родных так и не узнал за что их всех одновременно увели темной ночью. Не знала и младшая дочь Роконоцы Христопуло, Ирини. Она не знала и не ведала о всех перипетиях страны, в которой волею небес она была рождена, но она чувствовала себя совершенно несчастной без горячо любимого папы – патэры. Иногда просыпаясь и, пристально глядя через окно на мерцающие звезды, бьющимся маленьким своим сердечком страстно обращалась к Панаице (Богородице), которой доверяла, как самой себе и просила сделать милость, вернуть ей патэру Илию. Прислушивалась к сопению старшей сестры, разметавшейся на полкровати, она долго не могла заснуть. Вечерами, перед сном, они с сестрой и братом Харитоном говорили об отце шепотом, чтоб не расстраивать маму. Каждый в семье Христопуло, как и во всякой Юревичской семье, ложился спать с надеждой, что завтра утром вернется оправданный, живой и невредимый их долгожданный родной человек. Многие ждали отцов, или братьев, или женихов, или сыновей. Ирини было семь, когда забрали отца. Она и три ее младших брата, крепко спали, когда ночью пришли в их дом те страшные военные дяди. Кики рассказывала, как отец на прощанье поцеловал маму, ее и троих старших. Ирини обижалась на старшую сестру, что та не разбудила ее.

– Мана и патэра не разрешили. Что я могла сделать, – виновато оправдывалась сестра.

– Что тебе стоило толкнуть меня? Я бы хоть сказала, как я его сильно люблю.

– Скажешь еще, вот дождемся его…

– Скорее бы!

Прошло уже два года, и Ирини снова и снова пыталась представить, как отец смотрел на нее, спящую, в последний раз.

«Наверное, ему жалко было со мной расставаться. Наверное, он хотел плакать». Слезы наворачивались от таких мыслей. Ирини чувствовала себя предельно несчастной, жмурила глаза и, стараясь уснуть, не забывала просить Боженьку – Панаицу прислать ей хотя бы во сне патэру Илию. Когда он ей снился, едва проснувшись, она бежала к матери и возбужденно, с упоением рассказывала каждую деталь сна. Мать, старший брат и все остальные расспрашивали ее, как если б речь шла о живом факте встречи с отцом. Да, эвхаристо тон Теон – спасибо Богу, что человек может видеть дорогих людей хотя бы во сне.

* * *

А сегодня, в теплое летнее утро девочка Ирини Христопуло проснулась от горячего солнечного света, который вдруг ударил в лицо, пробившись в щель занавески. Открыла глаза и тут же закрыла: хотелось досмотреть свой сон. Как часто случалось – сон был о ее семье, родственниках, которых она горячо и преданно любила. И патэра был во сне. Он ее обнимал и что-то подарил. От радости Ирини проснулась. Сны для нее – целые кинофильмы: продолжительные и яркие, они стали в будущем на долгие годы, как бы ее второй жизнью. В них она имела возможность ощутить особое состояние счастья или, наоборот – несчастья. Она все удивлялась, что сестре Кики не снились сны вообще. А вот Ирини, наоборот, не было ночи, чтоб что-нибудь не приснилось. Они бывали такими отчетливыми, в смысле всех событий и разговоров в лицах, такими яркими, что забыть их было невозможно. Некоторые из них она не могла забыть очень долгое время. Она рассказывала их своей маме, и та ей растолковывала, часто удивительно правильно. Так, если видела Ирини себя в зеркале или целовалась с кем-то, то это к болезни, а, если она успевала куда-то добежать вовремя, значит, должно исполнится ее сокровенное желание. Если во сне к ней подбегала собака, значит ожидалась встреча с добрым другом.

Ирини любила свои сны. Они были такими интересными, что она подолгу потом вспоминала каждую деталь и раздумывала – к чему бы это?

Ирини услышала шаги мамы и подскочила с кровати:

– Мама, я папу видела во сне!

Мама Роконоца в темной косынке и пестром простом застиранном платье, явно спешила спуститься вниз по лестнице, но услышав про сон, остановилась:

– Ну и что же тебе приснилось?

– Он меня обнимал и подарил крестик.

– Крестик? Золотой?

– Не знаю. Он меня обнимал и что-то говорил на ухо.

– Наверное желал тебе расти большой и послушной девочкой. Ты разве не помнишь, что у тебя сегодня день рождения?

Лицо Ирини озарилось радостью:

– Ой, мне теперь девять лет, как я забыла?!

– Эх, ты, забыла! А патэра не забыл, – ласково улыбнулась мама, гладя ее по голове, – и сделал тебе подарок, потому что ты хорошо учишься. Теперь ты второклассница, надеюсь тоже не подведешь с учебой.

Ирини, разглядывая свой оловянный крестик, быстро пообещала:

– Конечно, постараюсь… Мама, а подарок ведь только во сне?

– А ты посмотри на столик у вашей кровати.

Ирини недоверчиво повела глазами: и в самом деле там поблескивал маленький крестик. Быстро подбежав, она схватила его.

– Ой, какой красивенький! Да-да! Точно такой же папа подарил мне во сне, – говорила она возбужденно, – мама, он золотой?

– Золотой.

– И он правда от патэры? – быстро звенел удивленный голос Ирини.

– Он купил его незадолго до тюрьмы. Хотел подарить тебе на день рождения, вот я и достала его для тебя. Так, что сон твой – в руку.

Кики тоже проснулась и, скоро натянув платье, подбежала посмотреть подарок.

– Ну вот, а ты завидовала моему крестику, – укорила она сестру, – теперь у тебя еще лучше, чем у меня. Дай-ка, посмотреть… Старшая сестра была уже ростом с маму Роконоцу, но очень тощенькая. Крестик ей, видно было, очень понравился. Она даже подошла к окну получше его рассмотреть. Возвращая его, Кики похвасталась:

– А я тоже тебе сделала подарок.

– Какой?

– А догадайся.

Ирини счастливо оглянулась на маму, ища подсказки. Но сестра быстро сжалилась:

– Ладно уж, не мучайся. Испекла я тебе еще вчера, пока ты где-то бегала на улице, твой любимый яблочный пирог.

Ирини подскочила и завизжала:

– Ура, где он? Давайте его сейчас же съедим!

– Молодец, Кики! – одобрительно кивнула старшей дочери Роконоца. Улыбаясь, она положила руку на плечо именинницы тем самым успокаивая ее чрезмерный восторг.

– Съедим его в обед. Позови свою подругу Марию – Ксенексолцу, если хочешь.

– Конечно, хочу, – Ирини переводила счастливые глаза то на маму, то на Кики, то на крестик, который уже висел на веревочке на ее шее, вместо прежнего оловянного.

Из соседней комнаты, тихонько прикрывая за собой дверь, вышел старший брат Федор.

– Привет, Мэйда. С днем рождения! – он подхватил и подбросил счастливо визжащую сестру вверх. Брат часто называл ее Мэйдой. Говорил, что была когда-то такая греческая принцесса.

– Тише, Ванечку с Панжелико разбудишь! – шикнул он на Ирини. – Послезавтра я с другом поеду в Красную Поляну и тебя возьму с собой, хочешь? Это – тебе от меня подарок, – сказал он многозначительно. Ирини чуть не задохнулась от наплыва чувств: еще бы она не хотела! В Красной Поляне жил Алексис, ее брат, кажется троюродный, а может, четвероюродный, с которым она очень дружна. Она быстро обернулась к сестре:

– А Кики поедет с нами?

– Возьмем и ее, чтоб тебе не очень скучно было в дороге, если мама отпустит. – Федор шутливо щелкнул по спине именинницы. – Погуляем, ведь у младшей сестры день рождения, следует отметить, не так ли, мана? – Федя просительно смотрел в лицо Роконоцы.

– Гуляйте, гуляйте, – грустно проговорила Роконоца, поднимаясь со стула, – да не загуливайтесь, всего на три дня я вас отпускаю.

– Мама, а как мы вернемся, девчонки будут за малышами смотреть, а я все-все дома переделаю, – обрадовался ее разрешению Федор и, вдруг, быстро предложил:

– А может нам всем вместе собраться и поехать к деду Билбилу? Ведь давно уже не виделись.

Федя опять просительно заглядывал в лицо матери.

– А, скотину на кого? – Роконоца укоризненно покачала головой.

– Мам, ну попросим соседку тетю Кицу… Всего-то на три дня!

– Непе (парень), мне не до поездок. И без того тошно. Вот вернется ваш патера, тогда и будем с ним разъезжать, Бог даст.

И сын, и дочери опустили глаза. Им стало неловко за свои маленькие радости.

Мама спустилась во двор, ее ждали бесконечные дела. Дети принялись за работу тоже. У каждого из них, кроме двух младших – трехлетнего Панджелико и полуторагодовалого Ванечки, были свои обязанности.

Ирини в этот день летала. Мысли о поездке воодушевляли ее безмерно. Как она любила папуку Билбила и его внука Алексиса, не передать никакими словами! Была б ее воля она вообще жила б там, где они. Так случилось, что с Алексисом у нее сопряжено самое сильное впечатление, которое она пережила, не говоря уже о разных приключениях, которые они себе устраивали, но самое главное и незабываемое – это их первое посещение кино. Устроил его дед Билбил со своим старшим внуком, Костасом, который недавно только начал работать на какой-то городской новостройке. Иринин старший брат, Федор, иногда заезжал к нему после того, как расторгуется на местном базаре овощами и фруктами, а иногда яйцами и молоком, то есть всем тем, чем отец с матерью почти ежевечерне загружали телегу для торгов в Сочи. Ранним утром Федя садился впереди, понукая рыжую кобылу Смирну, а сонная Ирини тряслась в самой телеге, что ей очень нравилось.

Встретились они с дедом вот так однажды, в воскресный день на Сочинском базаре. Добрый и обаятельный, всеми любимый его внук, Костас, купил каждому билеты в кино. Фильм был немой, но там двигались живые люди и что – то говорили. В какой-то момент Ирини даже испугалась, ей показалось, что лошади со стены движутся прямо на нее. Она вся сжалась, ухватила за руку Алексиса, пригнулась, со страхом оглянулась на сидящего рядом деда, но нет, пронесло. Лошади проехали куда-то в сторону. Ирини с Алескисом ничего в том кино не поняли, но были просто потрясены. Они оба помнили, что с началом сеанса, они никого не видели и не слышали около себя, смотрели в четыре глаза с открытыми ртами. Все их внимание было там, впереди, на большой белой квадратной тряпке, висевшей на стене. Они, еще совсем малыши, как бы сами перенеслись туда. Федя позже в двух словах объяснил суть фильма. Ирини с Алексисом в тот день только и говорили о своих впечатлениях. Ирини очень жалела, что Кики не пришлось сходить в кино. Ее, как всегда, оставили дома присматривать за двумя младшими братьями. Ох, она и обиделась, как узнала, что кино смотрели без нее. Старший брат нередко бывал в Сочи, и про чудо – кино рассказывал не раз, и ей очень хотелось самой посмотреть, что это такое.

– Все, все уже смотрели кино, одна я только и делаю, что дома сижу и нянчу детей, – говорила она дрожащим голосом, еле сдерживая слезы.

– Где же все, неучи (девочка)? – успокаивал ее отец, – спроси соседей, Ксенексолцу, например. Она еще ни разу не была. И вся ее семья тоже. А ты вот, в следующую поездку Феди, обязательно посмотришь. Поедешь с ним вместо Ирини.

– Когда это еще будет? Теперь уже конец лета, все овощи распродали, вы теперь не скоро поедете, – Кики недоверчиво смотрела на отца, а у самой уже радостно заблестели глаза.

– Поедем, поедем. Вон сколько у нас подсолнухов созревает. Поедешь, будешь продавать семечки.

– Да не переживай, сеструха, это еще не самое хорошее кино. Скоро обещают еще лучше показать. Мы с тобой посмотрим «Цирк», – Федор подмигнул ей. – Очень интересное кино про негритенка.

– Откуда ты знаешь? И что такое негритенок? – шмыгнула носом Кики.

Федя смешно оттопырил губу и еще раз всем многозначительно подмигнул:

– А я все знаю. Вот слушай и запоминай: негритенок, это черный ребенок из Африки. А Африка, это такое жаркое на земле место, целая страна, где живут черные люди, негры.

Видя обиженный взгляд сестры, добавил почти скороговоркой:

– Про новое кино знаю, потому что друзья для этого есть, сеструха, они рассказывали, вот и знаю.

– И я с ней поеду, – прозвучал непривычно тихий и просительный голос Ирини. Уж очень ее хотелось еще посмотреть кино.

Отец засмеялся, прищурил глаза:

– А тебе что там делать, маймун? На черного человечка хочешь посмотреть?

– Никакая я не маймун! – Ирини не нравилось, когда ее называли обезьянкой. – Буду помогать Кики продавать семечки.

– Ну, что ж, хитруля, посмотрим на твое поведение, – отец ласково потрепал ее пышные, выбивающиеся из косы, волосы. – Иди лучше заплети косу потуже, а то выглядит твоя голова лохматой. Ты же не хочешь быть маймун.

Ирини беспрекословно повиновалась. Через две минуты, заново переплетенная коса, легла посредине спины до самого пояса. К ее большому сожалению, она не была такой толстой, как у Кики, обладательницы не пышных, но тяжелых, густых черных волос.

Поистине, две сестры были совершенно разными, что внешне, что по характеру.

Так и не пришлось бедной старшей сестре посмотреть тогда вожделенное кино. Через несколько дней их отца посадили в тюрьму.

* * *

Ирини, что с греческого означает «Мир», родилась на свет в живописном поселке Юревичи, в горной местности Хостинского района, в километрах тридцати от Черного моря. Небольшая долина, в которой расположился их поселок была окружена почти со всех сторон величественно высокими горами Западного Кавказа, с почти всегда заснеженными, сияющими на солнце, вершинами. Густой смешанный лес кишел разнообразными дикими животными. Глубокая и быстрая безымянная река несла свои светлые, чистые воды в Черное море. Ирини любила свой поселок, да и немудрено: невозможно было не полюбить такое место, живя в окружении красавицы – природы! Для маленького человека, пожалуй, даже не это главное, а то, что ощущал он себя здесь своим, и все здесь для него было свое, родное, и все здесь у него ладилось. Ирини все любила: и горы, и лес, и речку, и дом свой, и отца, и мать, и братьев, и сестру, и соседей, и их собак, и кошек. У нее не было слова «не люблю». Любила она и свое имя. Почему-то оно не звучало уменьшительно. Потому как, разве можно было заменить объемное слово – «Мир», такими словечками, как «Мирок» или «Мирочка». Нет, конечно! Так, что имя у Ирини было редкое и неизменяемое. А все остальные в их семье, как и многие другие греки в их греческом поселке, имели двойные – тройные уменьшительные имена или прозвища. Старшую сестру Кириаки, звали не иначе, как Кики. Брата Павлика, звали, или Паника, или Панжелико. Отца звали Ильей, но мама называла его Лией или Илией. А саму маму отец попеременно звал то Наталией, с ударением на букву «и», то Роконоцей.

Почему Роконоцей? Это особая история, связанная с местечком Рокон, недалеко от портового города Трабзон в Турции, где она жила в детстве. Ирини не раз слушала рассказы взрослых о ненавистных турках, которые завоевали земли греков еще при прапрапрадедушках, когда Греция, вдруг, стала подчиняться страшным, как они представлялись Ирини, головорезам – туркам. А главный город православных, Константинополь, стал исламским Истамбулом. И верили турки не в Христа, а в Аллаха. Ей, вместе с братьями и сестрой, часто приходилось слушать рассказы взрослых о безжалостных, свирепых янычарах, кровавых сражениях с ними на Патриде- Родине греков, о тяжелой неволе на туретчине. От одной мысли, что кто-то может заставить ее молиться какому – то другому Богу, Ирини было не по себе, страшно, даже жутко. Турки казались какими-то звероподобными людьми, которые легко мучают и убивают других. И какое счастье, что ее дедушки сумели сбежать из Турции в Россию!

Здесь, на новой православной родине, юревичский народ с трудом говорил на русском языке, потому что поселок был чисто греческим и в местной школе обучение велось на их родном языке. Некоторые взрослые, как, например, ее папа-Илья Христопуло и его братья, неплохо разговаривали на русском. Особой нужды знать его не было: им приходилось иметь дело, в основном, с односельчанами. Почти все Юревичские греки работали на своих полях и огородах, пасли на пашнях свой скот. С наступлением весны начиналась для всех тяжелая работная пора вплоть до глубокой осени. Зато сельчане выращивали все, что возможно было посадить в землю. Они ни в чем не нуждались. Конечно, были две – три семьи ленивых, но и они голодными не оставались. Правда, никто их не уважал. Не работать, быть ленивым, считалось грехом и позором высшей степени. Поэтому даже малые дети старались помогать страшим на совесть и никогда не жаловались на усталость.

Люди умели, что называется «пахать», но было здесь же, во время работы, место песням, частушкам, шуткам и прибауткам. По крайней мере, хозяйки соседских четырех огородов всегда находили возможность переброситься веселыми словами, завести песню, а, если надо было, то и помочь друг другу. Веселая была жизнь! Ирини любила бегать вместе со своими братьями, особенно, с Алексисом, по каменистым тропинкам родного поселка. Пройдут годы и десятилетия, но Ирини всегда будет помнить то щемящее чувство любви ко всему тому, что ее окружало в мире детства. Как она любила эту быструю речку, которая разворачивалась прямо около их садов и зеленых огородов, полных самых разных фруктов и овощей! А эти, сначала прозрачные, а дальше густые леса на ближних высоких горах вокруг их поселка и соседской Лекашовки, население которой тоже составляли в основном греки. Каштаны осенью обсыпали добрую половину леса. Христопуло, как и остальные селяне, собирали их мешками, сами ели его в сыром, вареном или жаренном виде, а также скармливали ими скотину. Ирини обожала жареные каштаны. А как было здорово ходить по грибы всей семьей! У Ирини много друзей среди пацанов и девчонок, любимая же подруга Мария Триандафилиди, дочь Ксенексолцы, жила по-соседству. Они вместе с ней ходили пасти коз и свиней. Ох, и боевыми были подружки! Ничего не боялись! Ни собак, ни змей, ни даже волков: в руках большая палка, ну, а при особых случаях, оружием служили камни, которые они умели бросать далеко и метко. Где только они не лазили! Бродить по горам было одно удовольствие. Свежий воздух, бег и хорошее питание делали свое дело. Девчонки – кровь с молоком, в девять лет они выглядели гораздо старше. Этой осенью Ирини должна была пойти во второй класс.

* * *

Хорошо жилось! Все у них было: и что поесть и, что одеть. Малышам мама шила рубашки и штаны сама, а верхнюю одежду, когда еще отец был с ними, покупали в городе. Кроме того, Ирини помнила, как ее патэра, раз или два раза в год, ездил в Москву и привозил всем обновы. Особенно запомнилось, как он, уезжая и приезжая, целовал всех своих детей. Ожидали его возвращения с нетерпением и готовили самое важное, что хотели показать или рассказать к отцовскому приезду.

Когда патера подъезжал к их двухэтажному каменному дому на тарантасе, детвора высыпала во двор и летела к калитке. Старшие, степенно обняв отца, отходили, давая младшим повиснуть у него на руках. Последней обнять мужа подходила мама Наталия-Роконоца. Соседи, завидев Илью из своих дворов, огороженных низким плетнем, спешили выйти, поздороваться, расспросить о Москве, о тамошних правилах, людях, о службах в церквях. Проходящие мимо соседи, поздравляли с приездом, перебрасывались шутками. Ирини помнила, что лица всех были освещены радостью, а самой ей весь мир казался сплошным счастьем.

Вот, наконец, соседи отпустили патеру, и они всей семьей идут на второй этаж, в большую комнату. Дети садятся прямо на пол разбирая отцовские подарки. Старшему (Ирини брат кажется настоящим дядей, ведь он ростом даже выше патеры) Феде – новый шерстяной коричневый костюм на шелковой подкладке и даже к нему жилетка. Брат старается не показывать своей радости, но все видят его разрумянившееся лицо, сияющие карие глаза, которые он не поднимает, якобы рассматривая новые кожаные, в цвет костюму, туфли.

– Не жмут туфли? – спрашивает отец, когда гордая мама, как бы демонстрируя мужу сына, разворачивает его во все стороны. Роконоца ласково поправила ему темно-русый вьющийся чуб.

– Нет. Как раз, – отвечает тот, смущенно отводя руку матери.

– А пиджак? – спрашивает Роконоца, – А ну – ка подними руки вверх.

Федя послушно поднимает.

– Хорош, хорош, нечего сказать, – говорит удовлетворенно отец и подмигивает жене, – а ничего, Наталия, наш сын вырос, а?

Роконоца улыбается и гордо кивает:

– Красавец! И брюки как раз, тютелька в тютельку, – она трогает тонкий ремешок на брюках сына, просовывает большой палец.

– И новый ремень не забыл папа купить, да какой красивый, – радуется Роконоца, любовно глядя то на мужа, то на сына.

Довольный Федя согласно кивает и благодарно оглядывается на отца.

– Спасибо патера! – он порывисто обнимает его за шею. Все видят, что глаза у него повлажнели, поэтому он быстро отвернулся, отошел подальше к стенке.

Все остальные дети, тоже уже принарядившиеся, каждый срывается со своего места и кричат слова благодарности, обнимая папу.

Ирини всякий раз оказывалась в таких случаях выше всех – на папиной шее. Отец всегда удивлялся ее цепкости:

– Ну, маймун, спускайся. И, как ты смогла так вскарабкаться на меня? Ну и ловкая! Ну и крепкие ж у тебя руки! С такими можно и в горы ходить: никогда не свалишься, не упадешь, хоть за хворостинку да уцепишься, а, маймун?

Ирини звонко смеется, довольная вниманием любимого патеры. Даже несмотря на то, что он ее назвал «маймун», то есть обезьянкой. Но Мэйдой, то есть принцессой, он тоже часто ее называл.

Отец каждому уделял время, ласково расспрашивал, давал советы… Дети обожали такие моменты. Патера Илия всех любил, но ей казалось, что она была его любимицей. Кики говорила с завистью, что это из-за ее серо-голубых глаз. В самом деле сестры были совершенно непохожи. Кики – красавица-смуглянка, в отца, а Ирини была белокожей и голубоглазой в маму. А папа любил маму. Весь поселок знал красивую историю их родителей. Ирини сама любила эту необычную, а может и обыкновенную историю для того времени и не уставала интересоваться ею, узнавая все больше подробностей и деталей, из жизни обожаемых родителей и их родственников.

Она никак не могла понять, почему такого самого лучшего патеру на свете забрали той жуткой ночью? Удивительно, но после исчезновения отца, Ирини стали особенно одолевать сны, в которых теперь было много слез: то видела себя на коленях у папы и, вдруг, входят дяди в шинелях, и злобно сверкая глазами, хватают папу и куда-то волокут, то, как мама льет слезы прощаясь с ним, то как будто все ждут приезда отца, а его все нет, или, как будто пришло сообщение, что он умер от тяжелой болезни. Часто снился дед Ильдур, разговаривающий со своими сыновьями и среди них нет ее патеры Илии, и она ищет его, ищет и не находит. Плачет во сне и, наконец, просыпается. Тихо лежит рядом с сестрой и чувствует себя совершенно потерянной и одинокой. Горько ей, и из глаз текут крупные неутешные слезы.

* * *

Когда-то очень давно, как рассказывал старший брат, в начале теперешнего века, папин папа, то есть дед Ирини, Паника Христопуло, или Ильдур, как прозвали его соседи – турки, за огненно рыжие волосы, жил в Турции. А попал он туда с братьями еще юнцом во время очередного столкновения бунтующих греков против турецкого ига. Турки гнали их через горы, леса, реки и селили в своих городах и селениях. Братьев загнали в другие селения. Он попал в Анталию, вместе с двоюродным братом Ильей Метакса, которого турки прозвали БилБил, за то, что красиво умел петь. Сначала они жили вместе, но через несколько лет, дед Ильдур, тогда еще молодой и толковый парень женился на соседской дочке – гречанке. Он привел молодую жену в почти отстроенный дом, потому что не был лентяем, а кроме того, у него были золотые вещи, которые он и его братья успели спрятать на себе перед тем, как их схватили турецкие солдаты. Теперь он был счастлив зажить собственной семьей, особенно, когда народились два сына и дочь. Жил у него по соседству друг – еще холостой турок. Он догадывался, что есть у Ильдура золотишко, раз он так, смолоду, безбедно проживает. И зависть сделала свое дело. Однажды, поздней осенью, уже под вечер Ахмет постучал в дверь. Он был не один. Из пятерых гостей Паника – Ильдур знал только двоих. Но это не удивило молодого хозяина. В те времена было принято делать визиты поздно с кучей друзей после того, как все домашние работы переделаны.

Ильдур попенял другу, что в последнее время он куда-то пропал, в гости не заходил как прежде чуть ли ни каждый день. На что Ахмет, бросив исподлобья бегающий взгляд, ответил:

– Ты же знаешь, к дому делаю пристройку, пора и мне жениться, остепениться. Вон у тебя уже трое детей, а я все холост. Вот и некогда мне по гостям ходить.

Часа через два, после ужина, все сели играть в карты, а может нарды или что-то подобное. Не это важно, важно то, что гости явно засиживались. Уже было за полночь, когда жена Паники взмолилась к нему с просьбой отправить гостей, так как она измучилась их обслуживать ко всему тому, что их третий, новорожденный ребенок капризничал весь день. Паника был очень гостеприимным человеком, но не постеснялся сначала намекнуть, а потом и прямо сказать, что пора и честь знать. Но не тут-то было. Один из их компании зло спросил:

– Что это ты нас гонишь?

Второй добавил с издевкой:

– Нехорошо, Ильдур, так принимать гостей.

Еще не чувствуя беды Паника стал оправдываться, что ребенок больной, жена еле на ногах стоит. Ахмет очень много пил, видимо, хотел залить вином свою совесть. С налитыми кровью глазами он кинулся к бывшему другу.

– Что ты думаешь, если ты богат, так можешь позволить себе так разговаривать с моими друзьями?

Паника побледнел. Он понял к чему тот клонит. Особенно это стало ясно, когда поднялся самый старший из них. Он молчал почти весь вечер и остальные обращались с ним с видимым почтением. Неспешно он вынул нож и коротко потребовал:

– Выкладывай все, что у тебя есть, коли хочешь жить.

Паника обвел глазами людей, которые только что представлялись друзьями. Жены в комнате не было, она возилась с детьми в спальне. Мелькнула мысль, что все, может быть, еще обойдется, как-нибудь он сможет их уговорить. Неужели придется отдать золото, которое было зарыто во дворе в укромном месте? Нет, надо бороться и не сдаваться. Видя, наливающиеся ненавистью глаза бандитов, надвигающихся на него, Паника принялся уговаривать их уйти с Богом. Тут уж гости совсем разошлись:

– О каком Боге ты говоришь? Богу нашему, Аллаху, угодно будет, если мы тебя убьем, так что заткнись, и неси золото.

– Нет у меня никакого золота, берите все, что хотите в доме, только оставьте меня в покое, – медленно и просительно произнес Паника, – не пугайте моих детей и жену.

– Ах, покоя ты захотел! – закричал Ахмет. – А на тот свет тебе не хочется убраться? Он замахнулся ножом. Ильдур резко отскочил к печи, отодвинул задвижку и бросился внутрь печной трубы. Спасибо, трубы не имели колен и выходили наружу прямой трубой. Его хватали за ноги, но пьяные и неловкие, они не сумели стянуть его. К тому же знали, что снаружи их подстрахуют. Паника думал, что уже спасся, успел увидеть золотой месяц на черном звездном небе, но нет, с улицы раздался выстрел, и он упал с высоты, истекая кровью. Притворился мертвым. Когда кто-то из шайки ткнул его ножом, проверяя мертв или нет, Ильдур не пошевелился. Потом он потерял сознание, наверное, от потери крови. Пришел в себя через несколько часов, когда уже пропели первые петухи.

Он пощупал мокрую от крови голову. Поднялся, закрыл дверь перевязался первой попавшейся тряпкой и, предчувствуя худшее с леденеющей, внутри, кровью, крикнул жену. Но сам себя еле услышал. Бросился в спальню. Дети и жена зарезаны. Ребенок был у груди и захлебнулся, когда мертвая мать привалилась на него.

Едва рассвело, Ильдур пошел в управление поселка. Шелестела весенняя листва, в глаза больно смотрели ярко цветущие простые осенние цветы у низких домов – мазанок, свежей утренний ветерок ласкал его густые, поседевшие за одну ночь, волосы. Он смотрел невидящими глазами, шагал медленно, шатаясь, странно натыкаясь на какие-то камешки и щепки, которые мешали ему идти и, которые он преодолевал с большим трудом. Люди его не сразу узнавали. По улице шел какой-то побитый, потухший старик с окровавленной тряпкой на голове. Всегда сверкающие крупные голубые глаза резко поблекли и смотрели незряче. Было ему тридцать два года. Банду взяли тепленькими в то же утро. Они еще даже не разошлись, а мирно спали у одного из подельников. Через неделю их всех повесили. Не помог им Аллах. Они умоляли помиловать, напоминая своим туркам, что они – де одной веры, но им было сказано, что Аллаху и пророку его Магомеду, такие деяния подданных не угодны. Убийцы, они и есть убийцы, нигде ни в какой вере их не празднуют.

* * *

Клял себя Ильдур, что не отдал золотые монеты непрошеным гостям, но с другой стороны, не факт, что они, получив их, оставили бы их живыми, Похоронив жену и детей, Ильдур Христопуло, понимая, что родственники казненных не дадут ему покоя, бросив недавно отстроенный дом и все, что там было, тайком исчез вместе со своим двоюродным, еще неженатым, братом Христофором Метакса, Бил-Бибилом.

Горсть золотых монет Ильдур спрятал за пояс и, заплатив хорошие деньги хозяину баркаса, братья ночью пересекли Черное море. Выбраться из Османской империи было делом непростым. У людей не было средств, но они, не выдержав издевательств, хватали своих детей, прятали в корзины, в узлы и пытались ночью незаметно, по мосту через Босфорский пролив, покинуть территорию ненавистной страны и добраться до Грузии. Турки зорко охраняли границы. Чтобы убедиться в этом, по крайней мере, достаточно было глянуть с моста вниз, на ярко-синее побережье красавца – Босфора: там лежали обезглавленные трупы христиан всех возрастов, посмевших решиться на побег.

Говорят, одна молодая, необычайной красоты гречанка, по имени то ли Санда, то ли Сандет, жившая в Грузии, по просьбе соплеменников, часто приходила на границу, отдавалась туркам, чтоб те пропустили одного или несколько беженцев живыми и невредимыми.

Братья поселились в Царской России, в небольшом приморском городке Сочи, Черноморской губернии. Билбил сразу женился на гречанке из горного поселка Красная Поляна, которая относилась к Сочинскому округу и находилась, если ехать по извилистой, крутой дороге к поселку, примерно в сорока километрах от побережья Черного моря.

Христопуло купил себе дом в Сочи, напротив четырехэтажной Греческой школы. Жена его, Агапи, по-русски, Люба, работала поварихой в столовой этой школы, на втором этаже, на первом-находился интернат для тех, кто приехал учиться из дальних мест.

Греки исстари селились по всему Черноморскому побережью и прилегающих горных селениях. Особенно много новых молодых поселенцев появилось в России в самом начале двадцатого века, когда многие греки, спасаясь от турецкого геноцида бежали в Россию под крыло русского царя Николая Второго и селились, в большинстве своем, в Крыму и на Кубани, получая вид на жительство в новом отечестве и мечтая когда-нибудь вернуться в свою любимую Элладу. Занимались самым разным ремеслом, были уважаемым народом, потому что зарекомендовали себя честными, не пьющими, не боящимися самой тяжелой работой, делали ее добротно и умели обеспечить себя и свое потомство.

В Сочи у Ильдура появились новые друзья – греки, которые называли его то Красным Паникой, то Кокинояни или просто Янко – за красноватый оттенок его поседевшей густой курчавой шевелюры и совсем красной бороды. Паника был не против. Имя Ильдур уж очень напоминало о страшном прошлом. Вскоре он женился опять. Жену привез из поселка Краевско-Греческий, что недалеко от Мацестинской Долины, Хостинского района. Симпатичную двоюродную сестру представил ему новый друг, Ставрос Ксандинов. Маленькая и быстрая Мария понравилась Красному Панике и, не откладывая, они сыграли свадьбу зимой. Поселились они в Сочи, в большом доме возле церкви и мор-вокзала. Через год завистники выжили обоих братьев из города, донесли куда надо, о том, что те не платили налоги. И, в самом деле, грешным делом, не платили. Пришлось срочно продать свои дома и переехать. Жена Билбила настояла уехать в родную Красную Поляну, в горы. Как раз там, совсем недавно, по приказу царя, пробили довольно длинный тоннель в самом труднопроходимом месте на берегу быстрой горной реки Мзымта.

А Кокинояни не хотел уезжать далеко от моря. Жена тоже тянула в свой Краевский поселок, но он решил поселиться в небольшом греческом поселке Юревичи, где и купил просторный дом с большим приусадебным участком.

За десять лет, у братьев народилось по шесть детей: у Билбила – три сына – Костас, Георгис, Иван, и три дочери – Парфена, Деспина и Марулла.

У Кокинояни – пятеро сыновей Илья, Федор, Михаил, Кирилл и Харлампий. Последней родилась любимица дочь Кириаки – Кица. Детей своих Кокинояни-Янко любил без памяти. Баловал, не показывая им, как ему казалось, виду. Особенно не мог надышаться на свою красавицу дочь. Долго не хотел отдавать замуж. Очень придирчиво относился к каждому претенденту. Все ему было не так. А Кице того и надо было, замуж не стремилась, ей и с отцом было ой как хорошо! Кто лучше всех одевался? Кто никогда не перерабатывался, хотя и от работы не отлынивала? Деньгами ведала тоже Кица. У отца царские деньги водились мешками. После Революции, когда они обесценились, Янко сжег их, подбрасывая в огонь, чтоб сварить греческий шурван. Его спрашивали: «Что же ты наделал! Ты бы мог на эти деньги, до того, как они обесценились, скупить весь золотой магазин в Сочи!» А он, сделав значительное лицо, резонно отвечал: «Я никогда не думал, что такую глыбу, как Россия, можно развалить».

Сыновьям не разрешал роскошничать, не баловал их. Давал деньги на необходимые карманные расходы. Но братья часто уговаривали сестру вытащить им еще немного денег: много просить боялись: узнает отец, худо будет. Так Кица и руководила денежными делами своих братьев. Они ее на руках носили, а отец и мать, само собой, обожали дочь.

Ирини часто думала, что, если б ее папа пожил подольше, то и на ее долю выпало такое счастье-любовь отца к взрослой дочери. Раз дедушка был такой, то и сын, то есть Иринин папа Илья, тоже должен был быть таким до самой старости. По крайней мере, таким добрым и щедрым отец запомнился ей в раннем детстве.

* * *

Пронеслись Революционные годы. Российская держава содрогалась. Свергли царя, началась гражданская война. Она докатилась и до Кавказа, до Кубанской губернии. В девятнадцатом и начале двадцатого года, верная царю Кубанская армия и части Донского корпуса, под командованием генерал Улагая, вели свои последние кровопролитные бои на Ставрополье, затем сдали позиции у Усть-Лабинска, Екатеринодара и остальных приморских населенных пунктах. Красноармейцы под водительством Буденного прижали казаков к Черноморскому побережью. Белогвардейцы потеряли десятки генералов и офицеров. В армии наступил голод, нечем было кормить лошадей. Дорогу от грузинской границы до Геленджика в апреле двадцатого года можно было назвать лошадиным кладбищем. Армейская дисциплина резко снизилась, и казаки, скрываясь в лесах, сметали в горных селах все съестное. Население гор спустилось с незащищенного места жительства и ушло в Сочи и близлежащие поселки у моря. В городе казаки не появлялись. Но и там была суматоха, неразбериха, царил страх. Года через два после тех событий, русский друг Кокинояни – Мирович Кузьма, проживавший в Хосте, хвастался, что был знаком с атаманом кубанских казаков генералом Букретовым, который якобы поведал Кузьме, что казаков собралось здесь около пятидесяти тысяч в ожидании морского транспорта с Крыма, куда все надеялись эвакуироваться и, то ли воссоединиться с остатками царских войск, то ли отправиться за границу. Генерал также поведал, что у них начался голод и, что как раз подоспели красные с предложением о перемирии, при этом все казаки должны были сдать оружие и ни один человек не должен был пересечь грузинскую границу или уйти дальше Сочи. Всем им гарантировалась жизнь. Правда сразу после подписания этого перемирия сам атаман Букретов и, как говорили потом плененные казаки, почти все их высокое начальство успело ночью удрать, на стоящем в Сочи, корабле «Бештау». Оставшееся обезоруженное войско, выслали сначала в концлагерь в Ростов, затем в Архангельск, а позже куда-то на север. Последние сведения о них Мирович, друг Христопуло, узнал от своего сына, работавшего в начале двадцатых годов в органах ОГПУ. По его словам, всех гордых, но безоружных казаков, просто уничтожили.

Многие греки в срочном порядке выехали в Грецию, потому как видели, что в стране происходит что-то невообразимое. В ту пору почти у всего греческого населения был только вид на жительство в России, они не являлись ее гражданами, поэтому могли беспрепятственно уезжать, если имели деньги на выезд. Многие решили ехать более дешевым путем – по морю. Небольшой абхазских поселок Пиленково, недалеко от реки Псоу, был пограничным с Россией, местом, где в конце весны 1921 года греки встали палаточным лагерем, ожидая, обещанные греческим правительством, два парохода из Патриды. Семья Христопуло тоже решилась на отъезд. Кокинояни ездил за месяц до этого в Красную Поляну к Билбилу, но тот не решался уезжать: младший его сын как раз сильно болел. Да и не хотелось прерывать учебу старшего, очень одаренного сына Георгиса, который учился в Ростове на учителя. В семье же Янко в том двадцать первом году старшему сыну, Илье только что исполнилось восемнадцать лет, и остальные сыновья были уже крепкими ребятами. Каждый нес на себе тяжелые поклажи, кто сколько мог унести. Пароходы должны были прийти в сентябре; люди собирались раньше, чтоб не пропустить их. Продали, кто смог, свои дома, имущество и с необходимым скарбом сходили с окрестных горных сел, близлежащих городков и поселков. К концу лета собралось около трех тысяч людей. Здесь были и Парфале – греки, которые говорили на турецком языке. Когда-то они проживали в турецком городе Парфа, где им запретили говорить на родном языке. Собрались здесь и Герасундейцы, греки, говорившие на греческом. Они когда-то жили в турецком городе Герасунд. Там не было запрета на родной язык. Герасундейцы, к ним относились Христопуло, недолюбливали Парфалов. Кокинояни всегда возмущался по этому поводу: «Спрашивается, из-за чего их презирать? – вопрошал он, сверкая глазами. – В чем они виноваты, если под страхом смерти их заставили заговорить на турецком? Ведь им предлагали на выбор: или забыть язык или веру в Христа. Страшнее было бы, если б изменили веру. Не так ли?»

И вот они все оказались здесь, на побережье: скопище молодых, старых и малых. Ни уборных, само собой, ни нормального количества воды, никаких других элементарных условий. Огромное поле – пустырь перед морем. Близрастущая трава у побережья, была вытоптана людскими ногами. Ничего не радовало глаз, кроме синего, а в шторма – черного бескрайнего моря. Местность кругом была болотистой, но несмотря на тучи кровопийцев-комаров, люди могли первое время сидеть часами на берегу высматривая корабли с противоположного берега. Через месяц перестали вглядываться в далекую даль. Начался голод, а позже и холод. Сначала спасало лето и дешевые овощи с поселка Пиленково, но, когда ни в сентябре, ни в октябре не дождались кораблей, начались болезни, и смерти. Хоронили рядом с лагерем. Наконец, в ноябре пришел один корабль. На борту его крупными буквами красовалось на греческом языке «Святой Георгий» Обещали, что второй придет через месяц. Но люди хотели уехать сейчас. В страшной давке погибло несколько человек, задавило троих детей. Когда ушел перегруженный корабль, на берегу осталось около тысячи растерянных и плачущих людей. Что им было делать? Куда идти? Везде ждала смерть. Кругом война, убийства, голод и холод. Многие люди ушли кто куда с тем, чтоб через месяц вернуться, многие же боялись хоть на день уйти, в близлежащие поселки за продуктами или лекарством: а вдруг придет второй корабль? Так их и застала зима, которая прошла в страшных голодных мучениях. Весной посеяли семена овощей прямо на этом пустыре. Получили неплохой урожай и прекратилась смертность из-за голода. Но антисанитария привела теперь к массовой болезни брюшным тифом. Немало людей скончалось в муках. Не было дня, чтоб кто – то не умер. Заболел и Илья Христопуло. Кишечные боли и высокая температура мучили его уже около недели. Все ждали его конца, так как даже под кожей его уже жили какие-то паразиты, похожие на крошечных червей. Отчаявшийся Янко сам отправился в город, отдал чуть ли не все золото, чтоб уговорить доктора посмотреть сына. С трудом согласился старый доктор-немец поехать с ним к больному. В Пиленково попросту боялись появляться, в страшном очаге тифа, говорили, что, не ровен час, и сама чума пожалует. Илья и сам рад был бы умереть, чтобы не терпеть адские боли. Немец не долго осматривал его, сказал день – два и наступит кризис, а там, как Бог даст. Отец, мать и братья ухаживали за ним сами едва живые, но еще не больные тифом. Позже от этого умрет младший брат Харлампий. А пока в самодельной палатке лежал и бредил один Илья. Кто-то из родных сказал, и он это слышал, что если он переживет эту ночь, то выздоровеет. Илья на это не надеялся и в промежутках между спазмами молился Богу, просил забрать его. Наступила ночь, через открытое отверстие в виде оконца он видел звезды. Тело его пылало, голова гудела. Вдруг, в какой-то момент, открыв свои горячечные воспаленные глаза, он увидел, как раскрывается над его головой полог палатки и перед ним появляются два человека с крыльями. Наступила резкая и какая-то блаженная тишина. Они подхватили его под руки и стремительно втроем взмыли в небо. Илья пришел в себя и, еле слышно, спросил, что происходит, кто они и куда его несут.

– Пришел твой час, сейчас предстанешь пред Богом, – был ответ.

– Перед Богом!? – Илья затрепетал, язык как будто отнялся. Больше ничего спросить он не смог.

Через мгновение яркий свет ослепил его, и он услышал звуки трубы. Ангелы, а это были они, остановились перед сияющими воротами. Открылась маленькая дверца, и Илья увидел голову старого человека, от которого исходило мягкое сияние, отчего его седая голова и борода были ярко – серебряного цвета.

– Кого вы привели? – спросил он строго.

Сына Божьего, Илью, – последовал ответ.

– По-моему, вы не того Илью привели, – последовал ответ, – сейчас проверю.

Старец открыл что-то перед собой, провел рукой по ней и сказал:

– Это не тот Илья. Отправьте его назад. Его время еще не скоро настанет.

Ангелы склонились перед старцем, подхватили Илью, и через мгновение он увидел себя на своем месте в палатке. Он долго лежал с широко открытыми глазами, пытаясь осмыслить, что произошло. Свое состояние он ощущал, как большой испуг. Была глубокая ночь. Все спали. Ему так хотелось сейчас поведать всем, что ему еще не время умереть, что он еще поживет. По щекам текли счастливые слезы. Боли он не чувствовал. Заснул с улыбкой на губах и с ней же проснулся от материнского удивленного возгласа. Илья с трудом разомкнул слипшиеся веки.

– Сыночек, как ты? – на него тревожно смотрели измученные, почти неузнаваемые глаза матери. – Яврум, пос исе? Ты улыбался во сне и цвет лица твоего посветлел. Неужели о Теос услышал меня, и ты не оставишь нас?

Ночную историю Ильи она и все остальные слушали плача и причитая. На удивление, голос больного был крепок и звучал вполне внятно. С того дня он резко пошел на поправку. Через неделю он уже мог ходить. Что послужило выздоровлению? Ведь он так захирел, что от него оставались лишь кожа да кости. Было это видением, или все это в самом деле имело место? Божье ли это дело, или шок заставил организм перестроиться? Кто его ведает? Но Илья свято верил, что это Божий промысел и не уставал благодарить Всевышнего за чудесное выздоровление.

Вскоре заболел и умер его младший брат Харлампий.

Второй корабль «Кокино Энос», пришедший в марте. Он был затоплен на глазах у ожидающих, артиллерийским огнем с побережья. Недавно народившаяся страна Советов не признавала никаких посторонних кораблей в своих морских водах, какие бы гуманные цели не преследовал его экипаж. К тому же, страна не собиралась демонстрировать миру свои язвы и болячки, о которых могли поведать миру беглецы: они полагали, что явление это временное, естественное и вполне излечимое со временем.

* * *

Оглушенные несчастьями последнего года, поредевшие ряды отчаявшихся греков вынуждены были снова решать, куда идти и, что делать. Многие остались в селах вблизи Пиленково, многие ушли в Грузию. Семья Христопуло, истощенная, потерявшая младшего сына и брата, вернулась в Хостинский район в свои Юревичи. Благо хитрый Кокинояни дом не продал, а отдал в распоряжение своему русскому другу Кузьме Мировичу. Все это время там жил его холостой сын, Никита, который был рад вернуться в город к отцу. Видать, не весело ему жилось среди оставшихся немногих греков, не зная языка. Хотя, к приезду хозяев домой, он уже изрядно изъяснялся. В тридцать седьмом бедного парня посадили за «общение с греческими заговорщиками». Единственная же вина Никиты была в том, что у него в Хосте был друг – грек, у которого он бывал дома и разговаривал со всеми членами семьи на ломаном греческом языке. Кому-то это не понравилось и, недолго думая, донес в органы. А там не церемонились даже со своими ОГПУшниками.

Что успели, по возвращению, Христопуло посадить в огороде – посадили, но, как на грех, урожай был совсем плох. Сказались на редкость дождливая погода, и их слабые рабочие силы. Наступившую зиму 1922 года, потрепанная невзгодами семья, с трудом пережила. Спасибо этому самому другу Мировичу: он занял Красному Панике денег. Поздней осенью и ранней весной вся семья ходила в лес собирать орехи и каштаны. Также ловили в капканы птицу и зайцев. Следующей весной все уже было по-другому. Еще слабые, но почти все здоровые, они работали день и ночь на своем огороде в тридцать соток. Осенью, когда весь богатый урожай был собран, в воскресный день вся семья собралась в церковь. Надели свою более – менее приличную одежду. Старший Илья уже не вмещался в свой костюм, его надел Федя, а Илье отец отдал свой. Костюм с отцовского плеча сидел совершенно неловко, и Илья оглядывал себя, беспомощно приглаживая топорщившиеся штаны.

– Ничего сынок, с ремня не упадут, – успокаивала его мать.

– На днях мы продадим несколько поросят. Первое, что мы купим с вырученных денег, это новый самый лучший, костюм для тебя, – пообещал отец. В наступившей тишине, он обвел всех глазами и, как всегда, задержал взгляд на дочери. В следующий момент все заметили выступившие у него на глазах слезы. Дрогнувшим голосом он добавил:

– И всем остальным тоже купим обновы, чтобы вы могли в приличном виде ходить в школу.

Кица потом часто вспоминала, как ее братья радовались вельветовым курткам, простым нитяным штанам и новым ботинкам. Ей же отец купил коричневое шерстяное форменное школьное платье, черный фартук и новые коричневые полуботинки. Жизнь продолжалась и все надеялись на лучшее. Ребята, почти взрослые, не пропускали хоро-сы – греческие танцы, обычно в кругу, под музыку кеменже и бузуки. Приходили оттуда в полночь усталые и веселые. А утром опять надо было кому вставать делать работу по дому, кому – на работу, а кому – в школу. Илья много работал на отцовском приусадебном участке, пас скот на горных перевалах. Он уже серьезно подумывал о женитьбе.

В первый же год, после возвращения с Пиленково, Илья стал обращать внимание на повзрослевшую голубоглазую соседскую девочку Наталию Фанайлиди. Она росла сиротой при отце. Очень красивая и скромная. Интересно только, что безымянный палец и мизинец на левой руке были как-будто немного скрючены. Но это не убавляло ее очарования. Ей было четырнадцать, но Илья твердо решил дождаться ее шестнадцатилетия и благословения ее отца, Пантелея, на женитьбу. Чернобровый, симпатичный, крепко скроенный Илья потихоньку, чтоб никто не увидел и не догадался, оказывал ей знаки внимания. То корову поможет найти и загнать домой, то бросит красноречивый взгляд, то отцу ее вызовется помочь тяжести какие перенести. Соседи же, как-никак.

Он видел, что Наталия все это примечала и, что его ухаживание ей нравились. Он узнал от людей, что, когда турки угнали ее семью с насиженных мест, их отец находился на заработках в России. По дороге, гонимые штыками сестры: восьмилетняя Наталия, шестнадцатилетняя Христина и двенадцатилетний Георгос, потеряли мать. Она затерялась среди сотен других женщин. Может устала, присела отдохнуть, потом выпустила из виду своих детей, которых больше не суждено было ей увидеть. Может, споткнулась, упала, не смогла дальше идти и ее бросили среди дороги погонщики, не дав проститься с детьми. Через несколько дней потерялась и Гликерия. Уже на месте, в Роконе, на туретчине, старшая сестра Христина вскоре вышла замуж за молодого односельчанина, Ивана Тополиди. Молодые знали друг друга еще с родной Верии, в Греции. Георгос и Наталия, естественно, поселились с ними в их небольшом домике. Прожив там несколько месяцев они все вместе, тайно заплатив большие деньги и, как в основном делали беженцы – греки, переплыли Черное море на баркасе и поселились в России, в городе Севастополь, куда как раз перед тем, как их угнали турки, уехал на заработки их отец, Пантелей Фанайлиди. Христина, еще живя в Турции, все время долбила брату и сестре, что отец в России, и они должны его разыскать. Настойчивость старшей сестры была не напрасной, они-таки разыскали своего отца в Крыму, в Ялте. Христина уехала назад в Севастополь к мужу, а Наталия и Георгос остались с отцом. Чуть позже, в Ялте произошло разрушительное землетрясение, и отец не захотел там жить. Георгос переехал в Севастополь, к сестре, а Пантелей с младшей дочкой переехали куда подальше оттого «гиблого», по его мнению, места, но все-же поближе к теплому, морскому климату. Так они оказались, в поселке Юревичи, Сочинской волости, Туапсинского отдела, Кубано-Черноморской области.

Пантелей Фанайлиди купил дом, с большим наделом земли, завел хозяйство, построил на месте старого домика, каменный домище на два этажа. Говорил: «Дочке – в приданое». Кстати, Пантелей Фанайлиди, один из немногих, не захотел идти в Пиленково, ждать греческих кораблей. Ему надоело мотаться по свету, устал от бесконечных переездов. Да и в Севастополе его дети никуда не собирались. Не хотели менять привычный уклад жизни.

«Неизвестно еще, как в Греции все сложится. А нам с дочкой и здесь хорошо, лишь бы здоровье было, а на хлеб мы всегда заработаем», – как бы оправдывался он перед отъезжающими на арбах односельчанами.

В молодости он много работа на стройках, сколотил кое-какое состояние, отстроил в Верии, на севере Греции, просторный двухэтажный каменный дом. Потом резко занялся ведением домашних дел, пахал свой участок земли, держал скотину, на том и жил в этом маленьком греческом городке. К тридцати годам завел за правило ходить на все службы в местную церковь. Со временем ему доверили вести кое-какие церковные дела, как, например, делать из воска свечи и продавать их. Говорят, он, хитрец, стал подкручивать свечи, делал их короче, чтоб меньше воска тратить, таким образом заработать лишние деньги и положить себе в карман. В то время стали строить лестницы в дом из мрамора и ему захотелось такую. У него стояла деревянная. Вот эти бы деньги ему пригодились на желанную лестницу. Жена была беременна уже половину срока и ему пришлось работать самому. Он спешил сделать лестницу до Пасхи. Люди ему говорили: «Остановись, уже вечер, уже время праздника, нельзя работать!» Но он все-таки довел дело до конца.

В ту ночь, перед Пасхой, вдруг поднялся дикий ураган, который сроду не видывали в этих местах. Все замело, закрутило, загрохотало. Пантелей выглянул в окно: казалось, земля и небо смешались – до того все кругом было черно. Вдруг прогремел гром и сверкнула продолжительная молния. Пантелей и жена отчетливо увидели огненную колесницу, управляемую человеком в сияющих одеждах. Колесница резко завернула к их дому и понеслась на него. Снова все загрохотало, весь дом задрожал, казалось, что сейчас развалится. Жена упала, а муж ее как будто остолбенел. Через минуту все утихло, как будто ничего не было. Пантелей выскочил за порог и чуть не свалился вниз: лестницы не было. Мелкие мраморные куски валялись по всему двору. Вдали слышались удаляющиеся раскаты грома. Утром, увидев разбитую лестницу, удивленные люди говорили, что слышали небольшой гром, думали гремит где-то далеко. Пантелей рассказал кое-кому из близких, что они видели с женой из окна. Ему говорили, что сам Господь выразил ему за что-то недовольство. За что? Конечно, грешен он, как все… Приходили мысли о свечах, но не верилось, что в этом дело. Сомнения ушли, когда родилась красавица дочь, с двумя крайними пальцами как – будто скрученными, как свечи на концах. Пантелей схватился за голову. С тех пор Пантелей забыл, что значит взять чужое. Семья прибавлялась и, чтобы прокормить ее, Пантелей три года подряд ездил в Россию с бригадой таких же греков, подряжаться на строительные работы. Русские высоко ценили добротный и добросовестный труд греков, живших вокруг, а приезжие еще тем были более ценными работниками, что просили за свой труд гораздо меньше местных и не пили горькую.

* * *

Совсем еще девочке, Наталии Фанайлиди, приходилось нелегко, так как вела почти все хозяйство, особенно по женской части, то есть: мыла стирала, штопала, готовила, доила коров, варила пойло скотине, ходила за водой. К вечеру валилась с ног и спала как убитая. В пятнадцать лет она была писаной красавицей с маленькими, но грубыми, красными руками, в придачу со скрученными двумя пальцами. Слава о ее красоте, скромности и трудолюбии далеко распространилась так, что ее однажды украли ребята с дальнего села.

Братья Иосифиди тоже славились: они были богаты и видные собой. И вот повезли они ее на коне перебросив поперек коня, как это обычно делалось со всеми похищенными. Она и дергалась, и кусалась, и плакала, и ругалась – бесполезно. Долго ехали, наконец ее сняли с коня, развязали руки и повели в каменный дом. Наталия огляделась. Комната была большой, хорошо меблированной. Она даже раньше и не видела таких красивых шкафов, стульев. Особенно ее поразили зеленый диван и два кресла с двух сторон от него. Было уже раннее утро и можно было рассмотреть лица братьев. Но она только плакала и просила отпустить ее. Вышла мать, молодая еще, очень подвижная гречанка. Велела ей сесть на кресло, а ребят выслала за дверь и начала:

– Наталия, успокойся, не плачь! Посмотри: у меня пять сыновей. Всем ты нравишься. Кого выберешь, тот твой муж. А в подарок я тебе сегодня же дам десять золотых колец. Она подошла к одному из шкафов и вынула маленькую шкатулочку.

Она высыпала перед ней на стол горсть дорогих колец и позвала своих сыновей. Вошли все пятеро, уже переодевшиеся в лучшую одежду, один другого красивше. Но ни на кого не смотрела Наталия. Никого не хотела. К тому времени уже запал в ее сердце соседский сын – Илья Христопуло. Мать опять отослала ребят, сказав пленнице:

– Подумай до вечера, если не решишь, то отправим назад. Не плачь и ничего не бойся.

С тем оставила ее в соседней маленькой комнате и ушла. Целый день ее никто не тревожил, а к вечеру того дня отец таки разыскал ее в селе с помощью, добровольно вызвавшихся помочь с поисками, Ильи и его братьев. Мать Иосифидиевских молодцов развела руками:

– Что ж, значит не судьба. Жалеть будешь!

И в самом деле, прошли годы и уже замужней своей дочери Ирини, Роконоца заметила, что она могла бы прожить лучшую жизнь, если б вышла замуж за Иосифиди, потому как они всей семьей успели уехать в Грецию, все разбогатели и прожили хорошую жизнь. Да, у нее была бы совсем другая судьба, но разве ее обманешь?

* * *

Неожиданно семью Христопуло опять постигло несчастье – умерла Мария, добрая мать и хорошая жена. Не выдержало сердце всех тягот, сильно сдала, особенно, после смерти младшего сына Харлампия. Илья, старший сын, особенно был к ней привязан. Смерть ее перенес тяжело: похудел, еще больше почернел, даже на Наталию обращал меньше внимания. Через сорок дней все, включая отца сбрили бороды, он же носил ее целый год. Однако после того, как его пятнадцатилетнюю суженную украли греки из соседнего села, Илья, недолго думая, посватался и получил добро на свадьбу, не дожидаясь ее шестнадцатилетия. Отец Наталии не очень – то был расположен отдавать дочь замуж, тем более так рано. Говорил, что не хочет, чтобы кто-то насмехался над ее скрученными пальцами. На что Илья отвечал, что все равно на ней бы женился, если и безрукая была. Такой ответ Пантелею понравился и он, не откладывая в долгий ящик, пошел справил дочери паспорт, прибавив два года. Свадьба была шумная и веселая.

Хрисана Триандафилиди (как Наталию называли Роконоцей, так Хрисану называли Ксенексолцей, по месту, где она проживала в Турции), танцевала, как заведенная на свадьбе у подруги. Илья красиво танцевал с молодой женой, потому что позаботился об этом: попросил Хрисану научить танцевать в паре. Ксенексолца не пропустила ни один хорон, особенно, «Кочари» – танец в кругу, когда все берутся руками за плечи и танцуют вместе. Правда, после той свадьбы она заболела, не убереглась. Осень была, а вечером с гор сильно тянет прохладой. Зато натанцевалась от души, даже со своей зазнобой, Илюшкиным братом – Федором пришлось бок о бок потанцевать. Весельчак и балагур, он нравился многим девчатам, но Хрисана не собиралась кому бы то ни было уступить его. Федя часто бывал у них дома, потому что дружил со старшим ее братом Яшкой, который, кстати, позже женился на Кице Христопуло, Фединой единственной младшей сестре. Не счастливой оказалась Хрисанина любовь, не пришлось ей выйти замуж за Федора…

Как мечтала Ксенексолца о Федоре Христопуло! Думала о нем и днем и ночью. Пойдет в лес с девчатами за грибами или ягодами – все смеются, шутят, веселятся, а она разглядывает красоту и таинственность леса, смотрит на кусочки, виднеющегося яркого голубого, неба, то задумчиво остановится у журчащего ручья: все ей казалось, а вдруг сейчас неожиданно появится рядом Федор – мало ли? Он постоянно пропадал в лесу – ставил капканы на птиц и зайцев и другую живность. Любил поохотиться парень, говорят, у него было даже какое-то ружье. Словом, охотник! И в поле, когда пасла коз и свиней, тоже мечтала, чтоб он появился. Мелькнет он где-нибудь вдалеке и сердце Хрисаны гулко стучало. Федор появлялся иногда у них дома. Заходил ненадолго с Ксенексолцевым старшим братом, говорил всем: «Ясас», и весело подмигнув ей, проходил мимо в братов угол. Пока они были там, Хрисана напряженно прислушивалась к их разговору, но, как всегда, ничего интересного для себя не слышала. Ей хотелось, чтоб он заговорил с ней, спросил бы, как ее дела, как поживает, но понимала, что этого не будет: не принято так у греков. Заговорить с девушкой, значит показать, что она тебе нравится. А значит, все будут судачить, что он собирается на ней жениться.

Ксенексолца мечтательно закрывала глаза и молилась про себя, прося Бога послать ей в мужья Федора.

* * *

Илья, Наталиин муж, был черным, как жук и свою голубоглазую и белокожую жену считал верхом красоты. Очень любил Илья свою трудолюбивую чистюлю жену. Родная его мать так вкусно не готовила как, Наталия. Или, когда ешь из рук любимой все кажется вкусным? По крайней мере никогда он с таким аппетитом не ел раньше. Через полгода его трудно было узнать: поправился, раздался в плечах, лицом стал светлее, как будто даже вырос. Все удивлялись. Илья же знал кому он обязан своему превращению. Да и Наталия расцвела еще больше. Он старался не показывать, но страшно ревновал жену, боялся, как бы кто не увел, не украл ее. После рождения первенца Федечки, названного в честь погибшего брата, немного успокоился и считал себя счастливейшим человеком.

Однажды, еще до рождения сына, Роконоца засиделась у подруги и не успела сготовить обед. Илья должен был прийти с минуту на минуту. Что делать? Роконоце ничего не оставалось, как схитрить. Никогда не приходилось обманывать, но уж слишком стыдно перед мужем. Быстро разделась, легла в кровать. Мужу сказалась больной.

Что тут сталось с Ильей! Сел рядом, приложил руку ко лбу, стал заботливо укрывать, расспрашивать, что болит. Побежал, сам сготовил яичницу, сделал салат, поставил все на низкий круглый стол и принялся ее чуть ли не с ложечки кормить. От стыда Роконоца не могла есть, что было на руку. Интересно было бы посмотреть на больную, аппетитно уминающую все подряд. После этого полюбила она своего смуглявого мужа еще сильнее и больше никогда не оставляла его без обеда. Ей не приходилось скучать: всегда при деле, но и отдыхать умела, на свадьбах танцевала так, что все засматривались. Первой ее подругой осталась соседка Хрисана – Ксенексолца, а второй стала золовка Кица. Все сельские события проходили через тогда еще незамужних Кицу и Хрисану, потом все докладывалось Роконоце. А она уже давала точную характеристику или прогноз событиям. Редко, когда ошибалась. Она, собственно, зная вкус подруги, совершенно нечаянно предрекла, что Хрисана выйдет замуж за парня из соседнего села и будет он непременно рыжим.

– Откуда ты знаешь? – спрашивала возмущенная и, конечно, заинтересованная Ксенексолца.

– А видела я недавно с того села сватали Агапи Афуксениди, помнишь? Там был один рыжий парень. Не бойсь, симпатичный, – опередила она гримасу недовольства подруги, – жаль только, не узнала его имени.

– Ну, ты, ворожея. Вот специально не выйду за рыжего.

– А что, наш Федя был рыжим, ты ведь любишь этот цвет? – Роконоца бросила на подругу пытливый взгляд. Ксенексолца, порозовев, отвела глаза:

– Да, но это был Федя…

Она подхватила на руки подбежавшего к ней маленького крестника Федечку, обожаемого еще и за имя.

– А я за кого выйду? – спросила, присутствующая здесь и смотрящая во все глаза на Роконоцу, простодушная Кица.

– Еще, не знаю. Тебе рано выходить замуж. Скажу как-нибудь попозже, – отмахнулась Роконоца.

Кица обиженно возразила:

– Какая я молодая? Сама вышла замуж в пятнадцать, а мне скоро семнадцать!

– Успеешь. Сватаются же, так тебе никто не нравится, вернее, твоему патере никто не понравился.

– Ты знаешь, кто мне нравится. Да патера мне не велит, – нахмурилось красивое лицо Кицы.

– Такого патеру грех не слушаться, – ответила сноха золовке.

– Правильно, от такого отца и я б не отказалась, – подтвердила Ксенексолца. У нее – то отец был довольно равнодушен к детям, во всяком случае, на своих детей не считал нужным тратить время. Но и без родительского внимания Ксенексолца выросла крепкой и видной девушкой. Никакая хворь не могла одолеть ее. Только единственный раз хорошо ее протянуло на соседской, точнее, Роконоциной свадьбе, но она не жалела, потому что первый раз пришлось положить свою руку на могучее плечо Федора. А также почувствовала его руку на своем плече. Лежала она на ней почти невесомо, пока танцевали «Лахана», не хотел Федя отягощать ее и держал руку почти навесу. А как он красиво танцевал «Кочари»! Ксенексолца улыбалась, когда вспоминала эти минуты. Это ничего, что потом малярия замучила ее, два дня вообще не вставала. Мать ворчала на нее: дела стояли, корову вместо нее доила сестра Лиза. Хрисану так лихорадило, что вечером затопили для нее печку. Она подсела к огню, получше согреться. Вдруг приходит Яшка и говорит, что Федор убился: поставил капканы на куниц, но подскользнулся и упал. Нога попала в капкан, а головой ударился об единственный камень, лежавший рядом. Яшка с ребятами были с ним, тоже ставили капканы. Только что привезли его домой. Хрисана с испугу выбежала во двор в чем была; народ уже начал собираться у двора Христопу-ловского дома. Люди потом говорили, что никто так по нем не плакал, как родная сестра и Ксенексолца. С горя у Хрисаны прошла вся малярия. Так ушел Федор из ее жизни. Как мог погибнуть такой человек? Христина думала, что никогда не выйдет замуж. Но через год, через силу вышла замуж за братова друга, Исака Саввиди, с соседней Лекашовки, но любовь свою еще долго не могла забыть. Федор Христопуло был даже лучше, чем Илья, точнее сказать, веселее всех братьев. Сестра его, Кица, тоже его из всех выделяла и больше всех любила. Все его любили.

* * *

Тяжело семья Христопуло пережила смерть матери и любимого сына и брата. Но постепенно смирились, боль притупилась, а будняя жизнь с неожиданными поворотами и выкрутасами продолжалась. Как-то до Роконоцы дошло, что люди говорят, что она недостаточно помогает мужу с огородами и скотом. Доложила ей об этом Ксенексолца. Роконоца была вне себя. Кто так мог ее ославить? Ее, которая с детства славилась трудолюбием! Не она ли с утра до ночи занимается детьми, за три года родила двоих. Не она ли целыми днями варит пойло скоту: у них четыре коровы, три лошади, несколько телят, поросят, не говоря о курах, утях и гусях. Правда, убирал навоз Илия, а все, что касалось уборки, варки, стирки – все на ней. Никто ей не помогал. Жили они в отцовском большом доме, спасибо ему, он иногда брался приглядывать за детьми. А в основном, патера проводил время в лесу или рыбачил. Человек отработал свое; в свои шестьдесят, он выглядел на все семьдесят, понятно, немало ему пришлось пережить. Так, что занятой бесконечными делами Роконоце не приходилось думать об отдыхе. «Почему люди так несправедливы?» – думала она с обидой. Нет, она не могла это так оставить! Кто же на нее точит свой зуб?

Роконоце не терпелось все это выяснить. А Хрисана Ксенексолца, как назло, больше не появлялась. Что делать? Роконоца послала за ней старшенького своего сыночка-маленького Федечку. Сама же прикинулась больной. Хрисана пришла, ну, а потом позвали сплетницу – Симку Ставриади. И Роконоца начала расследование – кто, когда и что сказал. Оказалось, это ее золовка Кица, так любящая брата, вскользь где-то отметила, что ее брат так много работает и никто ему не помогает. Ну, соседка София и подумала, что Кица имеет ввиду Роконоцу, а кого еще? Кто еще будет помогать Илие?

Призвали и Кицу. Недоумевающая Кица прибежала бегом:

– Что случилось, что за пожар?

Роконоца начала с места в карьер:

– Анатемасе, Кица! Разве ты меня, когда видела отдыхающей. Кто за детьми смотрит, варит, стирает, обшивает? А за скотиной – у меня вон целое стадо, – выговаривала все больше распаляясь, Роконоца так, что по лицу пошли красные пятна, – к тому же, когда надо, я и на поле выхожу, вот недавно была, смотри – лицо чугунного цвета. И в самом деле, обычно молочного цвета лицо Роконоцы, сейчас было какого-то коричнево-землистого цвета. Загар почему-то ложился некрасиво на ее лице. Может по этой причине редко просил жену любящий муж выйти на полевые работы. Когда был большой наплыв работы, он предпочитал нанимать двоих-троих ребят-батраков и расплачивался так, что никто не был на него в обиде.

Кица сидела насупленная, смотрела в сторону, потом она резко повернулась к снохе:

– Да я ничего такого и не имела ввиду! А просто сказала своей соседке и все. Просто хотела сказать, что он выглядит всегда очень усталым. А ей, прямо необходимо было все донести до твоих ушей, – возмущенный девичий голос звучал пронзительно, но не убедительно.

– А кто же не усталый? – продолжала возмущенная Роконоца.

– Может, ты, Ксенексолца не устаешь? Если Кица единственная сестра у четырех братьев, то, конечно, ей не дают сделать лишнюю работу. Вот скоро выйдешь замуж, посмотрим, какая ты будешь помощница!

– Ладно, Роконоца, не обижайся на меня, ты же знаешь какие люди: из мухи слона сделают. Не поссорят они нас, правда же, Хрисана?

Хрисана сказала, что все это яйца выеденного не стоит и, что ей пора идти. Она боялась острого языка Роконоцы и хотела поскорее удалиться, пока та не вспомнила, кто эту новость ей принес. Хорошо, что хитрая Кица сумела успокоить Роконоцу, которая очень любила ее, даже недавно народившуюся дочь назвала в честь нее Кицей. Короче, в конце – концов Роконоцу удалось успокоить: Кица попросила простить, если в чем виновата. Роконоца давно поняла, что вины золовки, в общем, нет и расплылась в улыбке.

– Да, я не и не обижаюсь на тебя! Люди всегда приврут. Такая, видимо, правда жизни.

Что и говорить, дружно жили подруги. Глупые недоразумения случались редко. Помогали друг другу во всем: и советом, и делом. Особенно помогла им эта дружба в ссылке, которая неумолимо приближалась, чтобы изощренно покалечить их судьбы, и жизни тысяч их соплеменников.

Хрисана часто задумывалась, как это она все же решилась выйти замуж, ведь после гибели любимого хотела утопиться или удавиться. Она одна знала, что выбрала Исака из немалого количества желающих сделать ее своей женой, только благодаря его рыжей шевелюре: хоть так он напоминал ей Федю. К тому же, Исак Саввиди был родственником Христопуло, вернее двоюродным племянником покойной Марии, жены Кокинояни-Краснобородого. Роконоца день и ночь уговаривала ее не отказываться от такого парня. Илия дружил со своим братом с детства, а теперь, после его переезда к жене, они сошлись совсем близко.

Саввиди Исак был очень покладистым, работящим парнем. Чуть ли не на следующий день после свадьбы, он принялся за расчистку участка, на котором он планировал за год построить свой дом, потому как не приличествовало жить примаком при семье жены.

Молодые родители Христопуло, выбрали его крестить свою совсем недавно родившуюся дочь Кицу-Кириакицу.

– Ну, теперь совсем стали родственниками, – многозначительно говорил Илия, наливая вина в стакан кума на крестинах дочери. Теперь мы – не разлей вода, правда кума? – обращался он к Ксенексолце.

– К тому все шло, – кивала головой та, качая в руках крестницу, – не зря же столько лет с Роконоцей хлеб-соль делили.

Роконоца улыбалась, хлопоча за столом. Золовка ей помогала. Она была в черной косынке, знак скорби по матери. Семья тяжело переживала потерю маленькой, незаметной, мягкой, любящей жены и матери. Все соседи, включая Роконоцу любили Марию. Роконоца жалела, что не посчастливилось пожить с ней в качестве невестки. Уж, как бы она ей угождала!

Сегодня, майским вечером, в гостях, как всегда, были родные Илии. Уже добрых три часа все они, включая ее отца, Пантелея, благообразного старичка с бородкой, свекра – Кокинояни, седовласого и рыжебородого, его сыновей Кирилла и Михаила, и моложавые родители Исака – Иван да Мария, ели, пили и танцевали под кеменже греческие танцы. Янко, Иван и Пантелей засели за низким круглым столом во дворе, около небольшого цветника и азартно играли в карты-скамбил. Слышны были их карточные споры, взрывы смеха и изредка русский вперемежку с греческим мат: у кого-то шла не та карта. На дворе было тепло и уютно. Дом их был на краю села, совсем рядом журчала горная узкая речушка, за ней почти сразу поднималась гора у подножья заросшей кустами черники. А выше – густой зеленый лес во всей красе завершающегося заката. Цвел каштан и в воздухе носились дурманящие весенние запахи.

Праздновать они собирались допоздна: крестины как-никак. Около Исака лежали кеменже и смычок. Илия нет-нет-любовно погладит инструмент, подергает струны: он был большой знаток греческих песен, которые исполнялись под этот старинный понтийский инструмент. Он ждал удобного момента, когда можно будет в очередной раз попросить Исака сыграть музыку на его любимые песни. Хотелось петь, но сам он никогда не начинал – ждал, когда кто-нибудь попросит. Долго ждать не приходилось. Все любили его сильный голос и благозвучное пение. Обычно к нему присоединялась сестра Кица, но после недавней смерти матери и брата она все еще воздерживалась петь, считала это грехом.

Солнце медленно уходило за гору, сразу спустились сумерки. Семья Христопуло все сидела, не желая расходиться. Наконец, крякнув, уже отрезвевший от вина, которое он выпил сегодня немыслимое количество, Красный Паника встал:

– Ну, что ж, как бы у тебя, Пантелей Фанайлиди, не было хорошо, – сказал он, шутливо, но веско, обращаясь к хозяину дома, – да пора и честь знать!

– Сидите, еще вся ночь впереди, – ответил гостеприимный свояк. Он искренне любил всех Христопуло и рад был лишний раз посидеть, поговорить, вспомнить молодость. С самим Красным Паникой любому было за честь провести время. Но Паника показал глазами на Роконоцу:

– Пора, дочь твоя еле держится, заморилась за нами здесь прислуживать. А у нее дите малое, да небось ночью неспокойное. Давайте, парни, пойдем!

Сыновья уже и сами поднимались. Скаля зубы и подшучивая друг над другом и над отцом, они встали, пожали Пателею и Исаку руки, поклонились женщинам и, балагуря с Кицей вышли за калитку. Следом поднялись и родители Исака. Их тут же за оградой поджидала лошадка с тарантасом. Старик Пантелей пошел всех проводить до перекрестка.

Раконоца вздохнула. Радостно отметила про себя, отметив, что все прошло хорошо, все родные Илии и Исака явно довольны. Они с Ксенексолцей быстро убрали со стола, обсуждая последнюю новость, которую узнали за столом: Кирилл женится на девушке из соседнего села, которую однажды видела Ксенексолца в церкви. И теперь она описывала ее внешность Роконоце.

– А какая она, как я могу знать, – ответила она на ее вопрос. На лицо видная, а на характер посмотрим, какоженим Кирилла.

– Интересно, твой брат Хамбо, намного старше Кирилла, а не женится…

– Так ему лень; невесту-то надо искать, – ответила Ксенексолца, – что ты не знаешь Хамбо? Работает с большой ленцой. Наш председатель колхоза «Красный садовод» все время недоволен им. Ох, мы и хохотали, когда все собирали табак в колхозе, а он, что ты думаешь: ногу на ногу, под стогом улегся. У него ж обычно все перекуры затяжные. Вдруг видит, председатель Фотиади появился на арбе. Тут он так подскочил, как ужаленный, и ну – за работу так усердно, лучше всех! Председатель даже похвалил его. А мы прямо – таки давились от смеха. Мимика и жесты Хрисаны – Ксенексолцы были так уморительны, копируя брата – лентяя, что Роконоца, живо вообразив эту картину, смеялась, закатывалась от рассказа подруги так звонко, что, наверное, христопульские слышали ее смех на подходе к своему дому на другой улице.

– Ох, подруга, аж скулы свело. И как это тебе удается? Никто так не умеет насмешить! – Роконоца вытирала слезы уголком своего фартука, стараясь унять судорожные смешки.

– А разве я что-то особенное сказала? – последовал невозмутимый вопрос тонюсеньким детским голосом. Роконоца фыркнула, еле сдерживая смех.

– Ну, хватит, сколько можно? Бедный Исак, бедняга, наверное, смеется целыми днями. Смотри, может грыжа от постоянного смеха появиться.

– Да, это да, посмеяться он любит, – заметила совершенно безразличным голосом Ксенексолца.

* * *

Как ни ревновал Илья свою красавицу – жену, но все же он нашел возможность отправить ее, вместе со вторым, уже трехлетним, сыном Хариком в Севастополь, к ее сестре отдохнуть и полечиться. Наступило лето, пора летних каникул, и старшие дети вполне самостоятельные могли оставаться дома, и помогать деду вовремя кормить скотину, поливать огород. Так что Роконоца, наконец, смогла поехать повидаться с сестрой.

Наталия, по возвращении, рассказывала, как хорошо они с Хрисуллаки, так она ласково называла старшую сестру, провели время. Какой прием ей оказывал брат Георгос, живший недалеко от сестры! Женат он был на богатой гречанке, отец ее, Иван Василиади, занимался торговлей рыбы. Двое сыновей Георгиса были совсем малыши. Все было замечательно в этой семье тоже. Везде у них в домах дышало достатком. Особенно Наталии понравился дом сестры. Он ей казался шикарным, ухоженным, нарядным, даже стало обидно за свой дом: такого порядка у нее никогда не было. Христина ее успокоила, сказала, что на селе, и с малыми детьми, она б тоже быстро забыла об порядке. Сестра не уставала показывать Наталии город, который прямо – так потряс ее. Каким прекрасным, чистым, зеленым и элегантным был Севастополь! Казалось, что все население города состоит из моряков, морских офицеров, их жен и…музыки. Повсюду откуда-то неслась музыка на морскую и моряцкую тему. Русским языком Наталия почти не владела, но музыка не нуждалась в переводе. От нее оставалось ощущение легкости и красоты. Хотелось летать и творить прекрасное. Христина подарила ей красивый, тогда очень модный, полосатый костюм, с матросским воротом, ставшим предметом зависти всей женской половины односельчан. Месячный отдых у сестры с малышом Харитоном надолго запомнился Роконоце. У Христины уже были взрослые сыновья, Аврам – семнадцати и Михаил – шестнадцати лет. Расставались очень тяжело, как чувствовали, что больше друг друга не увидят.

* * *

Ирини была четвертым ребенком у Илии с Наталией, старший Федор, потом дочь Мария, умершая в младенчестве от какой-то непонятной болезни, через год родилась Кириаки-Кица-Кики, потом Харитон-Харик, за ним дочь Ирини, а потом еще три сына – Яшка, Павлик – Панжелико, в честь деда Паники-Кокинояни и Ванечка, который только что родился в начале тридцать девятого года. Семеро детей. Роконоца целыми днями возилась с ними. Не успевала порой и умыться.

Ирини отчетливо помнила все что происходило в доме чуть ли не с четырех лет. Она хорошо помнила, как отец ласково и приветливо обходился с их матерью. Кстати, несмотря на частые роды, фигура матери не испортилась, а лишь чуть-чуть округлилась. Отдыхать ей не очень – то приходилось. Некогда было накапливать жир. В то время толстяки не водились, разве только больные какой-то особой болезнью. Руководить такой оравой детей и огромным хозяйством было не просто. На отдых отводилось время свадеб. Отказаться от приглашения на такое событие было не принято и хочешь не хочешь, а надо было идти.

Однажды осенью, когда основные летне-осенние работы были закончены, чета Христопуло отправилась на свадьбу. Дома оставался за хозяина старший сын Федор. Старик Пантелей вообще свадеб не пропускал. Там у пламенного проповедника Библии была возможность встретиться со стариками своего возраста, поговорить, пообсуждать жизнь на земле и царствие Божие. Библию он знал почти наизусть, часто цитировал куски писания от всех четырех евангелистов. После застолья старики, чинно усевшись в сторонке на бревне или лавке у дома, почтительно внимали ему и вели долгие тихие разговоры.

Осень входила в свои права. Все лиственные деревья стояли в своем золотом, и буро-красном уборе. Совсем недалеко возвышались горы, покрытые зелено-красно-желтым лесом, как на картинке. Идешь и глаз невозможно оторвать от такой красоты. Вечером тянет оттуда свежестью. Слышно пение птиц. Кругом какая-то волшебная тишина и покой. Вдалеке слышится музыка кеменже и гармошки, как раз оттуда, где собиралась свадьба. По дороге туда, Илья не один раз заметил, как на его жену, как всегда, заглядываются прохожие. Она и в самом деле выглядела неотразимо в своем новом, переливающемся на голубом поле яркими цветами, понбархатном платье и в шарфе из этой же благородной ткани.

Платье это он привез в прошлую зиму из очередной поездки в Москву. Роконоца вышла в нем на люди в первый раз. Потом, уже на свадьбе, женщины, а больше мужчины так и крутились вокруг них, чтоб лишний раз взглянуть на ее красоту. Не выдержал на этот раз такого испытания Илья: свадьба только началась, только начали танцевать, а он взял жену за руку и сказал:

– Пошли.

– Куда пошли?

– Домой.

– Как домой? Мы только пришли, – удивилась Роконоца.

– Наталия, не разговаривай, пошли, я совсем забыл: у меня дома дело есть.

– Какое дело, Лия? Давай останемся. Я еще не видела ни Кицу, ни Ксенексолцу. Они еще не пришли даже.

– Пойдем, говорю, – Илья исподтишка смотрел на подходивших поближе людей, и отворачивал от них голову, как от назойливых мух.

Наталия проследила его недовольный взгляд и все поняла.

– Ну, что-ж, раз надо, пойдем, – сказала она покорно. Она не любила эту его черту и, знала, что он пытается всю жизнь скрыть свою непомерную ревность, но и мучать его у нее желания не было. Потому как ревновал, да. Но и любил безмерно.

Отец Наталии все потом удивлялся, почему ушли так рано и ничего, главное, ему не сказали.

– Бросили меня и ушли…Секреты у вас что ли от меня?

Илия что-то насочинял. Но, кажется, дед Пантелей тоже понял в чем дело. Глянул на него проницательно и покачал сокрушенно головой. Илья, усердно передвигая ящики с зерном кукурузы, сделал вид, что не заметил реакцию тестя.

* * *

Поток переселенцев на Патриду, в Грецию особенно усилился в двадцать третьем годуй продолжался несколько лет. Уехало более десяти тысяч греков, уехало бы гораздо больше, но греческое правительство боялось принять столько «зараженных» вирусом коммунизма людей. Советским грекам – понтийцам, как и многим другим народностям, не нравились новые порядки, когда стало престижно жить бедно и работать на «чужого дядю». Раньше, работая на своем поле, в страду, Пантелей Фанайлиди мог нанять батраков, приезжающих с русских близлежащих поселков и, заплатив деньги, быть уверен, что работа будет проделана на совесть. В прошлом году он нанял тех же ребят, но они не сделали и половины работы, а оплаты затребовали прежней. На хозяйские возражения, они ответили: «Теперь лакеев и рабов нет. Спасибо скажите, что хоть что-то сделали».

А в этом году и вовсе негде найти работников. Вся беднота подалась в город, говорят, некоторые на руководящие посты устроились. Уже закончилась Гражданская война, уже налаживалась мирная жизнь, а Пантелей все никак не мог понять, что происходит: как это – Россия без Царя, без устоявшихся порядков. Вдруг теперь вместо царских денег, какие – то керенки, екатерининки, которые ничего не стоили. Кругом разорение, нищета. Раньше прилавки Хостинского рынка ломились от всевозможного продовольствия, заводских и фабричных изделий, а теперь шаром покати. А главное, настало время, когда стало стыдно верить в Бога! Церковь в Юревичах, чуть было не заколотили, но греки отстояли ее. Отец Василий Пимениди вовремя собрал народ, и, приехавшие из Сочи люди в военной форме, уехали ни с чем. Пантелей ходил теперь в церковь молиться по нескольку раз на день. Нет, не нравилось ему, как власти поступают с церковью. Все можно пережить, но не гонения на верующий народ! По ночам он плохо спал, ворочался. Благообразный старик с седой бородкой резко состарился за короткое время. Заставил Илью написать письмо сыну Герогису в Севастополь. Через месяц сын приехал сам. Дня три семья Христопуло и Фанайлиди обсуждала один вопрос: нужно ли и стоит ли уезжать из России на родину предков? Кокинояни не хотел ехать, он был уверен, что все еще вернется на круги своя, что все это временно и надо переждать. Ехать, значит ехать всем. А как ехать Илье, когда у него только малолетних детей четверо. А Кице, которую уже засватали и скоро свадьба? Нет, надо повременить: все еще встанет на свои места. Они уже раз хотели уехать четырнадцать лет назад из Пиленково, да не пришлось… Кирилл, однако, хотел ехать, Михаил тоже был не против, но Янко сказал свое твердое «охи – нет». Вскоре Пантелей с Герогисом выехали в Севастополь с тем, чтоб оттуда, все вместе, включая семью дочери Христины, уехать в Грецию.

Тяжело было старому Пантелею Фанайлиди расставаться с любимой дочерью. Наталия лила слезы, не успевая смахивать их скомканным платком.

– Ничего, явром, увидимся еще, – обещал дрожащим голосом отец, – увидимся! Вы приедете в гости, или я соберусь. Я – старый путешественник, смолоду сколько раз проделывал путь сюда, в Россию на заработки. Приеду еще раз, не такой уж я старый. Или вы, все-таки соберетесь в родную Элладу.

Пантелей, конечно, сам не верил в свои слова, но дочь хотел успокоить. И в самом деле, Наталия улыбнулась сквозь слезы:

– Мы обязательно увидимся еще патера. Ты только не болей и береги себя.

– Подрастут дети и мы, все вместе, приедем в гости, а нет, так насовсем приедем, – добавил угрюмо Илья.

Через полгода они получили весточку, что все благополучно достигли берегов Эллады кораблем, следовавшего из Одессы. Устроились в поселке Верия на севере Патриды. Пройдут десятилетия, прежде чем дойдет новая весть о жизни родных за рубежом. Пройдет пол столетия, когда уже постаревшие внуки Кокинояни и Билбила встретятся в Верии, где более удачливые потомки дедов сумели устроить свое благополучие, занимаясь разведением виноградников и табака.

* * *

Младшая дочь Христопуло была еще тем ребенком: только успевай за ней приглядывать. Такой непоседливой девчонки Роконоца не видела сроду. Все остальные дети намного спокойнее. И в кого она? До пяти лет за Ирини нужен был глаз да глаз. Иначе не успеешь оглянуться, она уже на огороде, в малиннике или смородиновых кустах, или срывает помидоры все подряд: и зеленые, и красные. Несколько раз вылавливали ее на берегу реки, в которой не раз тонули детишки, оставленные без присмотра. Ну и давала Роконоца Кики за то, что недосмотрела.

Доставалось старшей дочери: а что делать? Дела за Роконоцу, хозяйку дома, матери семерых детей, никто не сделает. Теперь, когда Кики пошла в школу, насколько ей трудней стало справляться со всем. Кики не очень-то хочет ходить в школу: тяжело ей там учиться. В прошлом, 38 – ом году закрыли греческую школу, а вместо нее открыли русскую. Дочь же не знала ни одного русского слова. Книг не было, тетрадей не было. Кики жаловалась, что чужую книгу ей дают только перед началом урока, и она ничего не успевает ни прочитать, ни понять. А чем могла помочь ей Роконоца? Федя как-то пытался помочь, но что сделаешь без учебника? Харитон, тоже не знающий языка, сразу попал в русскую школу. Его ей особенно жалко, уж очень стеснительный и добрый ребенок. Не слышно его и не видно. Послушный, внимательный. Без матери жить не может. Все б около нее крутился. Роконоца вздыхала: «Понятно, как тяжело ему в школе. Ребята посмелее задираются, а он, конечно, молчит, не пожалуется. Ничего, пусть учится защищать себя. А как же иначе? – Роконоца сетовала: «Да… Маленькие детки, маленькие бедки… А что их ждет впереди?»

Что-то странные времена наступают: людей забирают ни с того ни с сего, сажают в тюрьму. Происходит это ночью. Фамаиди Деспина уже который день сама не своя: муж уже три недели, как сидит в тюрьме. Сидеропуло Сима тоже самое: места себе не находит. На удивление Роконоца не могла заснуть после тяжелого дня. Обычно она засыпала едва голова ее касалась подушки. Сейчас же вот лежала вся в тяжелых размышлениях и от последней мысли о ночных исчезновениях мужчин, она испуганно повернулась на другой бок, посмотреть на мужа. Спал он, как убитый и дыхания не слышно. Роконоца пристально смотрела на его еле различимый в темноте профиль. Илья, как будто почувствовал взгляд, глубоко вздохнул и неуклюже повернулся к ней спиной. Мысли Роконоцы потекли теперь о муже, о том, как много он работает, как много еще надо успеть сделать к зиме. Тяжелые, какие-то безрадостные мысли копошились то о том, то о сем, отрывочно, неясно и наконец, пришел спасительный глубокий, тяжелый сон.

* * *

Когда из Красной Поляны приезжал старый Билбил Метакса или кто еще из его семьи, радости семейства Христопуло не было конца. Сначала Янко-Кокинояни с Бил-билом обстоятельно обнимались и можно было видеть иногда повлажневшие их глаза, потом очередь подходила обниматься остальным. Обычно, каким – то образом о приезде сразу узнавали в семье Ильи Христопуло, и почти все спешили в дом Янко. Старики садились, а следом и все их потомство. Женская половина суетилась подавала на стол. Тут и младшая, Ирини, бегала, расставляя тарелки, стаканы, хлеб и незаметно поглядывала на гостей. Ей нравился папука Билбил. Очень добрый и внимательный, все время обращает на нее внимания и улыбается. Привез много конфет, а ей красивую косынку. Он всем привез всякое. Яшке достался увесистый деревянный паровозик, так тот от счастья забыв про все, побежал во двор и провозился с игрушкой до самого вечера и не хотел делиться с Харитоном.

Билбил в свои шестьдесят семь лет выглядел еще бравым мужчиной, с благородной внешностью. Казалось, чем дальше, тем больше красивел этот человек. Слушать его было одно удовольствие: речь его текла, как поток ручья средней силы, у которого приятно было посидеть, потому как не давил на голову из-за громкого журчания, и прислушиваться тоже не надо было: утомило бы. Кокинояни, пожалуй, был немного крикливым, быстро вспыхивал, но тут же, правда, отходил. Билбил никогда не выходил из себя. Сдержанность была его основной чертой. Похожи были они манерой разговаривать – говорили в меру, давали возможность высказаться другим не перебивая. На вопросы отвечали обдуманно, выдерживая, но не затягивая, паузы. От этого все их речи казались весомыми и значительными. Собственно, таковыми они и были. Интересно, что все их сыновья унаследовали именно такой стиль общения. Может оттого Христопульские и Метаксовские парни были так уважаемы и пользовались повышенным вниманием среди женского пола. До сих пор, любимый сын Билбила, Константин, учитель в городе Сочи, не женился, хотя невест желающих выйти за него замуж хоть отбавляй. Говорят, полюбил когда-то русскую учительницу, а отец не разрешил жениться, велел искать гречанку. Вот он и не женится. Пожалуйста – и сейчас, Ирини слышит, что два деда обсуждают, где бы найти хорошую невесту для Костаса, а то ведь через год ему стукнет тридцать семь.

Ничего себе! Ирини уже знает, что тридцать семь – уже много лет. Ее папе Илье недавно было столько, был такой праздник дома. Все они, его дети, поздравляли папу, и даже самые младшие целовали и обнимали его. А папа смеялся и подбрасывал их, визжащих, к потолку.

Ирини и не знала, что Костасу столько! Разве женятся такие старые? Она недоверчиво поглядывала на Билбила:

– Что малышка, что ты так смотришь? – спрашивает, улыбаясь дед Билбил и притягивает ее за руку к себе.

– А разве Костас уже такой старый? – удивленные Иринины глаза смотрят недоверчиво.

– Старый, старый, – смеется дед, – уже старик, меня скоро догонит…

– Ну, иди, иди, – нетерпеливо отсылает ее дед Янко, – все тебе надо знать… Иди играй с детьми.

Но Билбил устраивает ее поудобнее себе на колено:

– Пусть посидит, она не помешает…

Ирини не любительница сидеть спокойно, Янко это знает: все равно через пять минут она сорвется, полетит по своим делам, так что он не возражает:

– Ну пусть посидит, – разрешает он, иронически глянув на внучку.

– А когда приедет Алексис? – снова звучит звонкий голос Ирини.

Билбил смотрит на нее загадочно:

– А кто это такой?

– Ну Алексис, мальчик, он приезжал давно, брат мой четвероюродный, правильно же Федя, троюродный он нам? – поворачивает она лицо к брату, сидящему в сторонке с младшим Периклом.

– Правильно, четвероюродный, – ответил тот со значительным видом.

– А что, нравится тебе твой брат? – глаза деда расширились и смеялись.

Но Ирини не смутилась и бойко отвечала:

– Да, хороший мальчик, мы с ним играли. И всем он понравился, и Яшке тоже.

– И Яшке? – сделал удивленные глаза дед, – тогда точно, в следующий раз привезу его с собой. Ладно?

– Ладно.

– Ну, тогда решено!

Счастливая Ирини соскочила с колен и побежала из комнаты.

Деды проводили ее любящим взглядом. Кокинояни-Янко – чуть ироническим, Билбил – чуть сентиментальным: глаза их говорили: вот оно новое поколение, которое вырастет, возмужает без них! И как у них все устроится?

Да, редко приходилось встречаться ксадельфьям – двоюродным братьям. Далековато добираться друг до друга. Зимой вообще лучше не ехать из Поляны, снега очень часто заносит и без того трудную дорогу и иногда надо простоять не одни сутки, чтоб прочистили путь. Остальное время года слишком много работы, когда надо копать, сажать, потом лето ухаживать и, наконец, осенью собирать урожай. Работа, работа, работа – только успевай. Даже на свадьбы племянников не всегда удавалось обоим попасть: то один занят, то другой и ничего не попишешь… Билбил и Янко вздохнули почти одновременно, видимо, от одинаковых мыслей. Переглянувшись, они продолжили свою долгую беседу.

Билбил в самом деле был очень озабочен судьбой Костаса. В школе, где он работал, пересажали почти всех учителей, отправили в Армавирскую тюрьму и больше никаких известий. Родные отправляют передачи для них, а связи с заключенными никакой. Почему Костаса, вроде бы все это обошло, непонятно. Может, потому что у него близкий друг – сын очень влиятельного человека из ОГПУ, точнее теперь НКВД? Кто его знает… Может, его и остальных его сыновей отправить куда подальше отсюда? Но куда? Дальше СССР не уедешь. Все границы предусмотрительно закрыты государством.

– Куда наши дети денутся без своих семей? А с семьей не спрятаться. Разве что в лесу жить, людей не видеть, – как бы заключил весь разговор Кокинояни.

– А я бы, Янко, и в лесу согласен был бы пожить несколько лет, только бы в живых остались все наши дети. Уехал бы куда-нибудь в дебри, в Сибирь, там тоже люди живут: Сибирь все-таки не тюрьма, – скорбно произнес Билбил и отвел глаза. – Каждых день я жду плохого известия о Георгосе, Костасе или Исаке. Слава Богу, Анастасу еще шестнадцать лет. Ты не представляешь, что было с моим кумом, Самсоном Харитониди, когда арестовали, как врага народа его старшего сына Аристотеля. Как с ума сошел. И сейчас какой-то больной. Вот так-то брат.

Билбил еще раз устало взглянул на Янко и встал.

Уходя, он истово перекрестился на иконы, крепко обнял брата. Это была их предпоследняя встреча. Последний раз братья встретились на свадьбе Кирилла младшего сына Янко Христопуло.

* * *

Самым красивым и добрым из родственников был дядя Кирилл, отцовский младший брат. Ирини любила его больше всех. Ее отец, Илья, уже имел шестерых детей, Ирини было семь лет, а Кирилл никак не хотел жениться. Кокинояни недавно выдал замуж свою красавицу Кицу за богатого образованного грека из Лекашовки. Дочь, напоследок, показала свой Христопуловский независимый характер: чуть было не убежала с другим из-под венца. Ирини была у нее за связную. В последний раз, когда она бежала от своей тети с запиской к Костаки Зурначиди, ее остановил старший брат, ухватив за руку:

– Куда это ты, маймун летишь, аж камни и щепки под твоими ногами летят в разные стороны?

Ирини замялась. Не сообразила, что ответить. Федор удивился: Ирини всем была известна своей быстрой реакцией.

– Ты что молчишь? – брат сел перед ней на корточки, чтоб лучше видеть ее лицо.

Ирини инстинктивно спрятала руку с запиской за спину, опустила голову.

– Ну, а что это ты прячешь глаза?

Брат разговаривал ласково, чуть насмешливо. Поправил сбившуюся ее косицу. Ирини подняла глаза.

– Ну, покажи, что это ты прячешь за спиной, – Федя дружески положил руку ей на плечо.

Ирини понимала, что ей не выкрутиться и, что она подведет горячо любимую тетю.

– Ты ж меня знаешь, я никому ничего не скажу.

– Не скажешь? – глаза Ирини заблестели. – Кому-кому, а брату она безоговорочно доверяла.

Она протянула ему бумажку:

– Только никому-никому, а то Кица обидится.

– Так это от Кицы? – лицо брата посерьезнело, брови поползли вверх. Прочитав записку, он резво встал.

– Ладно сестра, не переживай. Беги, скажи Кице, я сам передам записку.

Голос его звучал строго. Значит надо делать то, что он говорит. Ирини побежала. Оглядывалась несколько раз, видела, как брат скоро шел по дороге к их дому, совсем не туда, где жил Костаки.

Попало тогда Кице по первое число от Кокинояни и, как она не лила слезы о своем любимом, как не просила патеру, он был неумолим:

– Некучи, за кого ты собралась? За голого босого, выросшего без отца? – Янко мотал головой, – не выйдет! Не для него я тебя ростил. Подумаешь – красавец! Твоей красоты хватит на двоих. К тому же Иван хоть и не красавец, но очень приятный человек. Все об этом говорят. И семья богатая. Так что не дури: выйдешь замуж за него и точка. Поживешь, посмотришь, еще спасибо отцу скажешь.

Не раз потом вспоминала Кица слова отца и страдальчески морщила губы: в самом деле жила она в холе и богатстве, но всего лишь два года с небольшим, а потом арест мужа, ссылка с маленьким сынишкой на руках. Спасибо родные были рядом. Забрали в одну ночь и мужа и все еще холостого ее любимого Костаки. Они так оба и сгинули, как и тысячи других греков. Да, хороший человек был ее муж, но любила она Костаса, и лучше бы она прожила те два года с ним пусть в бедности, но в любви. Пройдут годы, и она будет иногда смотреть на свою поблекшую иконописную красоту в огрызке зеркала вмазанную в русскую печь и думать: «Да, патера, как же ты ошибался». Будет поправлять на голове черную косынку, повязанную по-гречески: через лоб назад с узлом на затылке. Эта женщина носила черные косынки и черные платья с тех пор, как узнала об одновременной гибели Костаса и Ивана. Молилась за их обоих каждый вечер перед иконой, освещенной тусклой незатухающей лампадой.

Истину говорят, что пути господни неисповедимы.

* * *

В тот последний для него год, Кокинояни-Янко был нешуточно болен. Предчувствуя приближение смерти, он настоял на женитьбе последнего холостого сына. Кирилл выбрал себе симпатичную девчонку из соседней Лекашовки. Собрали столы, нарядили дом, двор, улицу, как никак два поселка собрались на праздник. Ирини на свадьбе чувствовала себя на седьмом небе. Кругом были свои, родные лица. Все празднично одетые, красивые. Дед Билбил прибыл из Красной Поляны за два дня до свадьбы, и, как обещал, привез внука Алексиса, с которым Ирини была все это время неразлучна. Билбил, в качестве свадебного подарка, привез целую коровью тушу. У него, патера говорил, целое стадо на перевалах скрытно пасется. Ирини слышала разговор мамы с ее подругой Хрисаной из чего ей стало понятно, что скрывает свое стадо дед Билбил потому, что не разрешается больше двух коров держать. Жаль только, что завтра, после свадьбы, Алексис с дедом уезжают. Но ничего, она заручилась обещанием деда Кокинояни, что скоро они сами поедут в Красную Поляну в гости к деду Билбилу. Вот будет красота! С Алексисом так интересно играть! Самое главное, что он не хотел даже с братом Яшкой водиться, предпочитал только с ней бегать везде и всюду.

Уж Ирини постаралась показать все, что ей нравилось в родных Юревичах. Сначала, на свадьбе, они с Алексисом стояли на входе, ждали жениха с невестой. Наконец появились молодые под громкую музыку кеменже. Ирини с Алексисом решили подойти поближе рассмотреть их. Так и сделали, но тут мама Роконоца подозвала дочь и послала посмотреть, что делается дома и прийти потом сообщить ей. Младший Ванечка болел, и мама беспокоилась. Алексис не захотел оставаться на свадьбе и пошел вместе с ней. Очень не хотелось уходить, когда начиналось самое интересное, но, что делать, маму надо слушаться. Туда они бежали, как угорелые и так же назад. Доложив Роконоце, что все дома в порядке, они скрылись за спинами взрослых, теперь они старались не попадаться на глаза Роконоце и подглядывали за всеми из-за укромных местечек. Так было весело и таинственно.

Свадьба эта запомнилась Ирини на всю жизнь, не тем, как она проходила, а тем, как они с Алексисом друг друга развлекали. И у них была общая тайна: Алексис сказал, что когда вырастет, то женится на ней. Но, чтоб она никому об этом не говорила. Ирини эта идея понравилась, и она пообещала не проговориться даже сестре. Кроме того, на той греческой гамо – свадьбе, как оказалось, произошел примечательный казус: уже прошло пол свадьбы, как вдруг Кокинояни как – то определил, что это не та девушка, которую они сватали. Эта была явно ниже ростом. Он подошел к сыну велел открыть ей лицо и посмотреть она ли это. Дядя Кирилл был ошеломлен, когда увидел, что вместо младшей из двоих дочерей, в свадебном наряде оказалась старшая. Кирилл хотел поднять шум, но отец не разрешил. Не хотел, чтоб люди стали свидетелями, как их откровенно одурачили. Так и женился красавец Кирилл на совсем некрасивой, но как оказалось, счастливой Неропи. Новоиспеченная жена, к тому же, жутко заикалась. Ирини потом комично копировала ее заикание и манеру говорить. Все ухохатывались.

Зато, через год, все заговорили, какая у Кирилла жена работяга и чистоплотная женщина. Семейная их жизнь была очень ровной. Неропи обожала мужа, ну, а он ей отвечал привязанностью. Первый сыночек был копией Кирилла, просто маленький ангел, и мать лелеяла его, надышаться не могла. Шила ему из каких – то лоскутков такие детские вещички – позавидовать можно было, ни в каких магазинах такое не найдешь. И ведь не на швейной машинке, а все вручную. А не дай Бог, кашлянет ребенок, Неропи день и ночь сидела с ребенком, места себе не находила. Вот такую жену имел Иринин любимый дядя Кирилл. Кстати, невестку очень полюбил старик Кокинояни. Неропи очень его обихаживала. Всегда он был ухожен: аккуратно пострижен, в чистой одежде. Ну, а вкуснее, чем Неропи, вряд ли кто готовил. Прослышал Янко от кого-то, что в Абхазии легче жить: людей не трогают, в тюрьмы не сажают по пустякам, какая-то там особая, независимая от Москвы, зона, негласно, конечно. Никаких особых перемен в жизни абхазского населения не наблюдается. Вот он и решил туда переехать. Поселок Бзыбь, место, где издавна селились греки, и стал последним местом жизни славного Кокинояни. Вместе с отцом семья Кирилла выехала туда весной тридцать восьмого года. Собрались все Христопуло, друзья и родные. После молитвы и долгого расставания, подвода со скарбом заскрипела в сторону ущелья, ведущего к морю.

* * *

С отъездом в Абхазию постаревшего главы семьи Кокинояни, началась новая страница в истории семейства Ильи Христопуло. Через считанные дни в тюрьму были посажены он и многие другие греки Юревичей. Неумолимо приближалось то ужасающее время, которое потрясло все народы многонациональной страны.

И радио, и газеты постоянно сообщали о врагах народа, саботажниках, предателях. Постоянно шли судебные процессы против политических и военных деятелей. Вчера этот генерал был героем, а сегодня трибунал присудил ему расстрел. В тридцать седьмом-тридцать девятых годах репрессивная машина Советского Союза немало, мягко говоря, потрепала людей среди многих народов и, в том числе, и греков. В злополучном тридцать девятом сели в тюрьму, как враги народа, среди тысяч прочих и юревичские греки – Илья Христопуло, Исак Саввиди – муж Хрисаны – Ксенексолцы, ее брат Яша Триандафилиди, Кицын муж – Иван Стефаниди и Костас Зурначиди и многие, многие другие. В тюрьму не угодил только Иринин дядя – Михаил Христопуло, женившийся на прекрасной смуглянке Дусе Кесовиди. Два года тому назад, их двойнятам-сыновьям исполнилось по году. Кирилла Христопуло спасло новое местожительство в Абхазии. Не попали в застенки и те греки, которые позаботились поменять свои паспорта на русские еще в тридцать пятом. Тогда в тюрьму попали односельчане Билбила – Степан Поповиди и Манулис Техликиди, якобы из-за непорядка с греческими паспортами. Просидели они в Армавирской тюрьме уже полгода, когда их жены пошли на последний шаг, поехали в Москву, в Греческое посольство, просить визы на выезд из ненавистной страны.

Конечно, никакой визы им не дали, но один из посольских работников сжалился над ними и, чтобы спасти их мужей, посоветовал им поменять паспорта на советские. Что они и сделали. Степана и Манулиса выпустили из тюрьмы, как только были представлены новые, отнюдь не греческие паспорта. Билбил, недолго думая, велел своим сыновьям тоже поменять греческий вид на жительство на полноценный советский паспорт. Весть, что это может помочь избежать тюрьму пронеслась по городам и селам и очень скоро многие, но далеко не все, Кубанские и Ставропольские греки поменяли не только вид на жительство, но и национальность, и в фамилиях поменяли греческие окончания на русские. Теперь по фамилии, по крайней мере, невозможно было определить национальность. Как, например, фамилии Косиди, Мойсиди, Триандафилиди, зазвучали по – русски: Косов, Мойсов, Триандафилов.

Муж Роконоцы сидел в тюрьме уже не первый год. Она была напугана до смерти, когда однажды ночью, грозно застучали в дверь и без всяких церемоний, через час, его и несколько других односельчан увезли в «черном воронке». Как только дверь закрылась за мужем, беременная Роконоца стала валиться набок. Федя успел поддержать ее. Донес до кровати, брызнул в лицо холодной воды. Роконоца открыла глаза и увидела на искаженном, как от боли, лице, испуганные глаза сына. Она изо всех сил старалась держать себя в руках, чтоб не напугать детей и довольно быстро оклемалась, уверенная в том, что это ошибка: не может сразу столько народа одновременно стать преступниками, это ясно, как день. Тем более, ее Илья-Божий человек. Какой же он преступник?! Значит, придет день, и он вернется.

Теперь жены посаженных в тюрьмы мужей, при встрече на улицах, не спрашивали о них, смотрели друг другу в глаза и опускали их или просто отворачивались, потому что никаких утешительных новостей ни у кого из них не было.

Иногда, вечерами приходила Ксенексолца со своими малышами, Кица со своим единственным Михайликом и подруги садились за низкий стол, пили чахлому – разведенное водой кислое молоко, и говорили о главном – о судьбах своих мужей и о детях.

– Эльпида и Агапи получили письма от своих мужей, – доложила в один из вечеров Кица.

– Что прямо письмо в конверте?

– Нет, кто-то передал короткие записки от них.

– И что?

– Ничего. Пишут, что сидят по какой-то пятьдесят второй статье, что не знают, когда выпустят и, что не имеют права писать никому писем.

– Какой ужас! А за что посадили – пишут?

– Нет, не разрешают, наверное.

– Что они могли сделать такого, что их посадили в тюрьму? – спрашивала, поминутно сморкаясь в платок, Роконоца.

– Кто его знает…Сажают, главное, и старых, и молодых. Скоро до детей дойдут, – возмущалась Ксенексолца.

– Роконоца испуганно посмотрела на нее:

– Ты помолчи лучше. Она оглянулась в сторону своих детей. Задержала взгляд на пятнадцатилетием Феде. Сердце сжалось.

– Неужели и до этого дойдут? – в горле у нее было так сухо, что ее голос шелестел, а не звучал. Роконоца перевела глаза на иконы и перекрестилась:

– О Теос мае, сохрани и помилуй.

Подруги тоже перекрестились.

– У тебя хоть в доме есть мужчина, – Кица кивнула на Федора, – он хоть как-то может помочь.

– Да, тебе не легко, Кица, но у тебя только один ребенок. А что нам делать с такой оравой? И мне скоро рожать.

– Не пропадем. Мир не без добрых людей… У других еще хуже. – Ксенексолца хотела казаться бодрой, а у самой голос срывался. Но она сделала вид, что закашлялась.

– Лишь бы хуже не было, – добавила Кица.

Как в воду глядела: в сорок первом началась война с немцами, а в сорок втором, по постановлению Партии правительства, во главе с генералиссимусом Сталиным, все греки подлежали высылке. А пока, оставаясь одна, без мужа, работая день и ночь вместе с старшими детьми, Роконоца могла сказать, что жили они не голодно. Федор помогал заниматься скотом и огородами, Кики – смотрела за домом и младшими детьми, полностью заменив им мать. Она и мыла, и стирала, и готовила, и шила, латала оборванные штаны братьев, штопала носки, доила коров, и гнала молоко через сепаратор на сметану. И получала нагоняй от матери чаще других. Потому что не все у нее удавалось, не все успевала. С играми и, вообще, с детством она распрощалась еще лет в шесть: как это было принято во всех семьях: старшая дочь обязана помогать матери по дому и нянчить младших. Иногда мать, видя, как она выбивается из сил, подбадривала: «Сейчас, сейчас Пулика, сейчас дети улягутся, и ты отдохнешь».

Куда уже отдыхать? Кики валилась с ног и засыпала быстрее малышей.

Всем было тяжело, но ей, бедняжке, более других. Роконоца это понимала, но что она могла поделать? Она сама выпахивалась, чтоб успеть сделать все необходимое. Много сил забирал болезненный новорожденный Ванечка. Жизнь требовала постоянной работы, чтоб семья могла выжить. Каждый день она ждала возвращения Ильи. Неграмотная, не знающая русского языка, она даже не могла поехать в город и что-то выяснить, а Федора она панически боялась отпустить от себя: а вдруг заберут на улице, как это случалось с другими, как рассказывали сельчане. Нет, придет время – муж вернется. Иначе и не должно быть. Ведь страна, в которой она живет, самая справедливая и, когда выяснится ошибка, Лия обязательно будет освобожден. Утром и вечером она стояла на коленях перед иконой и просила Исуса Христа и Божью Мать помочь в этой беде. Шли дни, прошел год, потом еще год, пошел уже и третий, а известий все не было, как не было их и у сотен других из поселка Юревичи.

Стали поговаривать, что некоторые греки, попавшие в тюрьмы, доносят на тех, кого еще не забрали. Женщины встречались у церкви и горестно качали головами, оглядываясь, перешептывались. Детям строго запрещалось делиться семейными проблемами с уличными друзьями. Люди стали откровенно бояться друг друга. А вдруг уронят неосторожное слово и его донесут «куда нужно». Греки стали бояться не только русских, но и греков. Кто бы мог подумать, что кто-то из них мог бы очернить своих же соплеменников каких – то два года назад?

День за днем жизнь становилась все голоднее и безысходнее. Одна из Лекашевских матерей повесилась: мужа забрали, а детей нечем стало кормить. Уже помешавшись рассудком, она всякий раз выглядывала из дверей: не идет ли кто-то теперь за ней. Один раз она попыталась броситься под машину. Один раз ее снимали с веревки, а в тот последний раз – не успели. Родственников или близких у брошенных шестерых детей на произвол судьбы не было. Председатель поселкового совета Мохериди Михаил Мануйлович доложил в органы и детей покойной сразу же забрали в детдом.

* * *

Старший сын и главный помощник Роконоцы, неожиданно вернулся с кукурузного поля до обеда. Лицо его было смертельно бледным.

– Мама, ты только не бойся, – начал он срывающимся голосом.

– Что случилось, яврум? – Роконоца подбежала к Федору, – почему ты такой бледный?

– Побледнеешь тут! Сегодня ночью Германия, то есть немцы напали на нашу страну.

– Германия? Немцы? И, что теперь? – спросила недоумевающе Роконоца и почувствовала, как волосы на голове становятся дыбом от какого-то панического страха.

Сын закончил словами:

– Это означает, мама, что началась война.

– Война? – Роконоца, крестясь, села на бревно у сарая.

– Да, война! – глаза у сына горячечно блестели. – Но не бойся, мама, может, до нас она не дойдет. Нашу страну никто не победит. Старики говорят, повоюют от силы несколько месяцев и перебьют всех немцев, чтоб неповадно было на чужие земли зариться.

Роконоца, кажется, немного пришла в себя:

– Война? На войне убивают. А, как же на нас это отразится? – спросила она дрожащим голосом. – Тебя на войну не возьмут?

– Нет, мне еще далеко до восемнадцати, кроме того, я же подданный Греции, а не России.

– Ну, Слава Богу, главное, чтоб ты был с нами. – Роконоца обратила глаза к небу и опять перекрестилась, торопливо смахнув непрошеную слезу. – Господи, спаси и сохрани нас всех!

Она прошла в дом. В спальне рухнула на колени перед образами и долго молилась.

Федя ходил к поселковому совету слушать последние известия, громогласно возвещавшиеся из репродуктора, установленного в виде рупора на столбе у просторного двухэтажного дома с двумя колоннами.

В течении лета и осени, всем известный голос Левитана извещал неутешительные новости, что гитлеровцы захватили Одессу, Севастополь, Керчь, Анапу, и вот уже обстреливают Туапсе. Страшно было подумать, что скоро они могут подобраться и к Сочи. Председатель сельсовета Мануйлов сообщил дня два назад, что ему звонили из города, спрашивали, не бомбили ли их. Оказывается, немцы, бомбили горные перевалы. Досталось и Сочи, и Адлеру. Есть жертвы среди населения.

* * *

Пролетел первый год Отечественной войны. Чтобы прокормить себя, вся семья работала с удвоенной силой. Младшему Ванечке было два с половиной, когда осенней ночью загремела дверь и ввалились уполномоченные заявить, что у семьи Христопуло только двадцать четыре часа, чтоб всем подготовиться к высылке. Прослушав приказ, Роконоца почувствовала, как что-то опустилось внизу живота, похолодели ноги. Собственно, она не знала чужого для нее русского языка, но по Фединому лицу поняла: грядет что-то страшное. Спина мгновенно стала чужой. Она ее не чувствовала. В висках стучало: «Что, что же делать? Как быть?»

На немой вопрос матери, Федор, виновато опустив голову, отвернулся:

– Мама, нас, греков, всех высылают, нам надо быстро собраться за день и ночь, – произнес он хрипло.

Роконоца всполошилась:

– Как высылают? Почему? Куда высылают?

Федор старался не смотреть в испуганные глаза матери. Отворачиваясь, отвечал:

– Высылают из Юревичей„.Не знаю куда…

– Прямо сейчас, ночью с детьми?

Роконоца ничего не соображала, не успела даже почувствовать, как подкосились ноги. Она рухнула на стул, который, к счастью, оказался рядом. Упасть не дал подскочивший сын. Роконоца быстро пришла в себя.

– Мама, нас высылают и нам надо собраться за день и ночь.

– Почему, сынок? – голос у Роконоцы срывался. Увидела, как сын побледнел, жалея ее. Роконоца взяла себя в руки.

– Только нас забирают? Наверное, как в тридцать девятом и других тоже, сынок?

– Не знаю.

Один из уполномоченных что-то сказал, обращаясь к Феде.

– Мама, он сказал, что можно с собой на человека взять по сто килограммов, но не больше пол тонны на всю семью.

– Те му, – подняла к небу глаза Роконоца, обращаясь к Богу, – кто же понесет эти полтонны?

– Скорей мама. Я побегу к дяде Михаилу и тете Кице. Харитон пусть собирает и зимнюю одежду, а ты посуду, еду, а Кики все остальное.

Разбудили Харитона и Ирини.

Первые полчаса Роконоца металась по комнатам, натыкаясь на стулья, детей, мебель. Останавливалась среди комнаты, сжимала виски, в которых дробно выстукивало: «Что делать?», лихорадочно обдумывала, что надо будет взять с собой из еды и одежды на всю семью. Голову так стянуло, что казалось вот-вот кожа лопнет. Прислушиваясь к лаю множества собак, стоя перед иконами, Роконоца просила: «О Теос ке Панаия, разве можно все предусмотреть. У меня малые дети, как они перенесут дальнюю дорогу? Воитья ме о Христос ке Панаия. Прошу вас помогите нам, чтобы ничего страшного с нами не случилось. Пусть муж мой, Илья, найдет нас, когда вернется».

По лицу текли слезы, хотелось криком кричать и выть, но Роконоца не позволяла себе даже всхлипывать, не хотела, чтоб дети видели ее такой.

Вернулся Федя, принес в мешке пол туши свиньи.

– Дядь Миша зарезал свинью, велел жарить мясо, готовить так, чтоб надолго хватило в дорогу. Роконоца все бросила на детей, а сама принялась за жарку мяса.

Кики раскладывала его в глиняные кувшины и кастрюли. Сверху крышки накрывала разрезанной со стола клеенкой и перевязывала тряпочными веревками.

– Через двадцать четыре часа, как и накануне, постучали в дверь. Семья Роконоцы, сбившаяся с ног за сутки беготни и безостановочной работы, сидела на узлах, в безропотном ожидании своей участи.

* * *

Кирилла Сарваниди, жителя Кукерду не было в числе тех, кого выгнали из дома, погрузили на грузовик и отправили с семьей, в переполненном грузовике, с такими же несчастными неизвестно куда. Слышал он далекий лай множества собак, но здоровый сон после рабочего дня так крепок, что он не поднялся, не поинтересовался, что происходит. Да и на отшибе он живет, не очень – то поймешь, что к чему. Беременная на восьмом месяце жена, Пиника, ткнула его локтем, но он перевернулся на другой бок, велел ей не обращать внимания и спать. Утром, часов в одиннадцать, к ним пришел Сергей Степанов, подросток, внук русского пасечника. Он побывал в поселке по поручению деда, но никак не мог найти нужного ему человека.

– Такое впечатление, что поселок опустел, людей не видно, – удрученно сообщил он, отмахиваясь веткой от назойливых пчел.

Кирилла ветром сдуло со двора. Старики Георгеади, совсем старенькие жили недалеко от Сарваниди. Увидев скоро шагающего соседа, они сами вышли ему навстречу, озабоченно оглядываясь, позвали в дом.

Точно, как все происходило, старики не знали. Сами проснулись от лая своей собаки в час ночи. Услышали громкий стук в дверь дома Зеркиданиди Алексея. Лампу не стали зажигать, выглянули в окно. Стояли трое мужчин в военном, с оружием, требовали открыть дверь. Через примерно часа полтора вышла вся семья с чемоданами, мешками, узлами. Под конвоем их повели по дороге, по-видимому, к сельсовету. Старики были так напуганы, что все их повествование сопровождалось заиканием и поминутным выглядыванием за окно: не пришли ли за ними.

Кирилл вышел в поселок. Мычали коровы, кудахтали куры, блеяли козы, визжали поросята. Было страшно шумно, такое громкое смешание звуков животных ему не приходилось слышать никогда. Ясно: скот с утра не кормлен, коров и коз не доили и не выпустили на пастбище. Почему не кормлены? Неужели ни одного человека в доме не нашлось заняться скотиной? Кирилл шел, прячась за деревьями и плетнями заборов. Зашел к куму Севастиди Ивану. Дом пустой. Никого. В сарае натужно и безостановочно громко мычит не доенная корова. Кирилл выпустил всю живность. В Кукерду было тридцать три дома разбросанных от пятого до одиннадцатого километра от Красной Поляны. Вот новая, недостроенная школа: осталось достроить второй этаж. Только вчера она была полна голосами детей. Еще не веря, что поселок пуст, он пробрался к сестре Маруле. Никого. Потом к куму Василию. Никого. Он знал, что многих греков последнее время арестовывают, как врагов народа, но, чтобы столько забрать за ночь! Он почувствовал, как в одну минуту потерял сознание, кровь схлынула, ноги подкосились, и он упал на колени. Пришел в себя лежащим на траве около коровьего кизяка – лепешки, над которой озабоченно гудели зеленые мухи. Посмотрел на бледное голубое небо. Солнце светило тускло и безразлично. Низко чиркали птицы – к дождю. Кирилл тупо смотрел на всю эту, когда – то любимую, теперь вмиг опостылевшую природу. Где все? Что делать? Как быть? Встав на колени, он взмолился к Богу. Просил его помочь родным и близким, всем грекам. Просил вразумить, что делать ему, куда ехать, или прятаться с беременной женой.

Долго он молился. Наконец, он как бы пришел в себя. Ноги его повели к сельсовету. Не было там их председателя Афуксениди Леонида, был русский военный из НКВДэшников и какая-то женщина, как оказалось – секретарь. Спросили фамилию, посмотрели свои бумаги. Не нашли его фамилии.

– Ну, что ж, в рубашке родился. Можешь и дальше жить здесь, – обронил военный, цепко оглядывая Кирилла серыми прищуренными глазами.

– А где ж мне родных моих можно найти?

– Не имеем права говорить.

Кирилл заплакал:

– Как же я буду здесь жить один, жене родить через месяц.

НКВДэшник пошептался с секретаршей, потом нехотя, кривя рот, сообщил:

– Всех выслали в Северный Казахстан. А ты езжай туда на юг, например, в город Джамбул или Чимкент. Оттуда ты всегда сможешь поехать к родным, если отыщешь.

– С Красной Поляны тоже всех выслали?

– Не всех. Больше я ничего не могу сказать. И смотри держи язык за зубами!

Военный сверкнул глазами и поскрипывая хромовыми сапогами прошел к окну.

С тем Кирилл и ушел домой.

На следующий день прискакал на коне племянник Пиники. Сообщил, что в один день были высланы семьи Мойсовой Писти с оравой детей, Архондовой Марфы, Техликиди Клеоники, тоже с шестью детьми, Павлиди Фарацины, Поповой Марии, Абрубковой Ольги, Михайлиди тети Пелагеи. Это кого запомнил племянник. Триандофиловских никого не тронули, так же как Афуксеновских, Петановых, Ксандиновых и некоторых других. Но все ждут, что и с ними на днях не поцеремонятся. Про семью Сарваниди пацан ничего не знал.

Через день Кирилл с женой выехал в неведомый казахский город Джамбул. Не хотел остаться, как не уговаривала Пиника: боялся, что вспомнят о нем и придут темной ночью, лучше уж самому. И не на север, а на юг Казахстана. Интересно, что через несколько лет семья его брата точно так же прибыла в Джамбул самостоятельно, без конвоя. Пожалуй, больше таких счастливчиков не оказалось.

* * *

Выслали из родных мест Роконоцу Христопуло с детьми, вместе с юревичскими земляками – греками в сентябре 1942 года. Среди сосланных мужчины были не моложе шестидесяти и не старше восемнадцати. Остальные сидели в тюрьмах. Юревичи опустели. Урожай почти весь собран. Сараи были полны кукурузных початков, пшеницы, мешками муки, ящики яблок, груш, свежих и сушенных, кули грецких и фундуковых орехов. Несмотря на то, что почти в каждом доме не было кормильца, в семьях был относительный достаток. Чтоб запастись на зиму, люди работали всей семьей в поте лица всю весну и лето на своих огородах, ходили в лес за ягодами, орехами, грибами. А осенью собирали урожай и все, что годилось из овощей и фруктов солили, сушили на зиму.

Все мелочи этой страшной высылки как будто запеленговалось в мозгах старших членов семьи Христопуло. Ирини никогда не забудет, как пришли уполномоченные в длинных шинелях и заявили, что их семья, как семья греческой национальности и врага народа, отправляется в ссылку. Федору семнадцать лет. Маме – тридцать четыре года, на ее руках шестеро детей: Кики – четырнадцать лет, Харитону-двенадцать, Ирини – десять, восьмилетний Яша, четырехлетний Панджелико и двухлетний Ванечка. Собрали постель, подушки, одеяла, матрацы, теплую одежду, носки, посуду. Но разве все предусмотришь? Разве народ мог подумать, что с ним так обойдутся? Возможно ли это – собраться за сутки тем более, когда нет кормильца, а в семье восемь человек и дети мал – мала меньше? Только нижнего белья сколько надо было взять…

Когда выходили, в сенях, Панджелико подошел к мешку с орехами фундука, набрал полную кепку и надел на голову. Как он почувствовал, что никогда больше ему не придется поесть орехов? Слез сдержать не смогли. Даже мама Роконоца. Вообще – то все заплакали, потому что впервые в их жизни увидели, как мама открыто плачет, не скрывая слез. Очень тяжело детям видеть плачущую мать. Она шла бледная, с огромной ношей за плечами и в руках. Федя нес две огромные кошелки с посудой, теплой одеждой и тяжелую котомку за спиной. Все, кроме Ванечки, сидящего на руках Кики, были загружены с ног до головы. Пропитание должно было хватить на месяца два.

Собрали их на привокзальной площади. Кругом крик, плач. Тут же и мальчишеский смех, играющих в догонялки: им весело и любопытно, они впервые выехали из своего поселка.

Всех загрузили, в так называемые, телячьи теплушки. В самом деле, лежали все вповалку в тех вагонах со своим скарбом на полу. В их эшелоне ехали только греки с Краснодарского края, в основном старики, женщины и дети. Все угрюмые и тихие. Редко, когда плакали самые маленькие дети. Здесь Ирини впервые услышала рядом с собой русскую речь, и то – в повелительном наклонении.

Когда говорили русские конвоиры, Ирини их, конечно, не понимала и смотрела на старшего сына, тот все понимал, но разговаривать ему было не так уж и легко. Брата Ирини обожала. Еще малышкой она сказала маме, что хочет замуж за любимого папу. Оказалось, что нельзя за папу выходить.

– Тогда за Федю, я его тоже очень-очень люблю, – не растерялась Ирини.

Но и за брата нельзя. Такая жалость! Мама обещала, что, когда Ирини вырастет, то обязательно встретит кого-нибудь похожих на папу или брата. Федя был здоровый и на ее взгляд очень красивый, а главное умный парень. Он всегда все объяснял ей, помогал, защищал от маминых затрещин. Много рассказывал об Александре Великом – Македонском, его храбрости и уме, который представлялся Ирини, как Георгий Победоносец с копьем, пронзающим чудовище на иконе в их Юревичской церкви. От Феди же она узнала, почему греки называют себя ромеями и почему она – ромейса. Потому что, когда-то их прабабушки и прадедушки жили в государстве Византия, которое называли Романией, а людей, живших там – ромеями. Федя много рассказывал о большом городе Константинополе, о удивительной красоте домов и огромном храме под названием «Айя София» в той неведомой византийской стране, которую завоевали жестокие и свирепые турки. Заселились они в их прекрасных городах и селах, осквернили их церкви, вырезали огромное количество греческого населения и еще много чего-то делали такого, что в своих мечтах Ирини восставала против них и иногда видела себя там, далеко-далеко, сражающейся за свой народ, с саблей на коне, размахивающей ею направо и налево рядом со своим старшим братом и, наверное, с Алексисом. Она считала его тоже храбрым. Таким же, как Федя. Алексис остался в Красной Поляне. Хорошо ему, у него есть дед! Зато потом Ирини расскажет ему все приключения, которые произойдут с ней и ее семьей.

Как хорошо, что у нее есть такие братья! Федя, как почувствовал, что она думает о нем, бросил на нее вопросительный взгляд. Ирини пожала плечами. На руках у него сидел Ванечка, Федя что-то нашептывал ему на ухо. Тот улыбался. Ирини перевела глаза на сестру. Кики возилась с Панжелико и тети Кицыным сыночком Михайликом. Харитон с Яшей сидели молча, наблюдая голодными глазами, как мама раскладывала еду: соль, лук, хлеб, воду во фляге. К этой еде иногда бывал кипяток, который добывал в длинных очередях на станциях Федя. Лицо его сияло счастьем, когда он ставил медный чайник поближе к матери, чтоб она распорядилась драгоценным кипятком. Раконоца благодарно обнимала его за плечи, высшая награда, которую могли дождаться дети. Тетя Кица в таких случаях не уставала его нахваливать, отчего Федя еще больше млел: он обожал свою худенькую красавицу тетку.

* * *

Не мылись все время, пока ехали. А ехали не один месяц. Завшивели до нельзя. Ирини с ее нежной кожей очень мучилась. Все ее белоснежное тело покрылось сыпью, было исчесано, в некоторых местах до крови. Тоже было и с младшими братьями и мамой. Какое это было облегчение после первого купания в чужом кривом корыте, в полухолодной комнате, в еле теплой воде с мылом, которое берегли пуще всего.

Их привезли на один из заснеженных неопрятных полустанков Карагандинской области Осакаровского района.

Разделили кого куда направить. Тетя Кица попала в какой-то поселок под номером «Девять». Дядя Хамбо – дядя ее мужа – в «Пятый», Христопуло – в «Седьмой». Брат отца, дядя Миша Христопуло с женой и двойняшками – сыновьями попал в «Двенадцатый». Один из встречающих милиционеров сразу предупредил, что все эти поселки находятся сравнительно недалеко друг от друга, так что нечего слезы лить – еще увидятся. Так семья Христопуло оказалась в немецком совхозе «Арбайтер». Сосланных с Поволжья обрусевших немцев поселили здесь тоже не так давно. Они уже успели обустроиться. Местные показали им, как делать саманные кирпичи из глины и сена. Трудолюбивые немцы построили себе аккуратные маленькие домики, крышу крыли, кто чем, в основном дранкой или толью.

Прибывших же в конце октября греков сначала поселили в холодном помещении дома, выполнявшего роль сельского клуба. Люди согревали помещение своим дыханием – так их было там много, ступить практически было негде. Спали на полу на своих тряпках. Заболел Ванечка, который был их общим любимцем и смерть его была страшной потерей для всех. Ванечка умер от воспаления легких в первый же день приезда, как будто специально терпел, чтоб дождаться времени, когда смогут его похоронить на кладбище, а не где попало около железной дороги. Тогда многие взрослые умирали, не выдержав сквозняков и холода, и отсутствия самых необходимых лекарств. Ванечка перед смертью все просил «спандала» – жаренной кукурузы, которыми любил лакомиться у себя дома. Роконоца молила Бога, чтоб больше никто из ее детей не умер. Когда, через месяц, всех расселили по тесным домам, в основном, немецким, умер Панжели-ко от кровавых поносов. В жару, в беспамятстве, он просил: «Алла», вместо «Галла», что по-гречески означает «молоко». Где его было взять? Кругом враждебное отношение к врагам народа. К тому же у людей таких излишеств, как молоко, просто не было.

Мама сильно похудела, красивые голубые глаза совсем потухли. Федя все время утешал ее и старался делать всю ее работу сам. Так получилось, что в семье Федю стали считать за отца. Сестры и братья слушали его беспрекословно. Теперь их осталось шестеро.

Глава вторая

Никто из высланных из родных мест греков даже не представлял, что на свете бывают такие холода. Странно и страшно было слышать новоприбывшим свист и завывания за стенами школы, куда их завезли. Может, что-то происходит с кем-то, а люди не знают? Может, надо выйти, посмотреть, может, кому нужна помощь? Но нет: это ветер гонит тучи снега, это ледяная поземка змеей низко над землей извивается. Вот все и гудит, и завывает. Снег, буран, вьюга – первые русские слова, запомнившиеся Ирини на новом неласковом месте. Заучила и много немецких слов, которых наслушалась попозже, весной, когда дети-греченята уже выходили и играли с немецкими детьми. Как только потеплело, греки принялись рыть себе землянки: они не хотели стеснять хозяев, куда заселили их местные власти. Вырыли и они. Семья Христопуло и Харитониди Самсона, были одними из первых, ушедших жить отдельно в землянки.

Глава поредевшей семьи Харитониди – дед Самсон был троюродным братом покойной матери Ильи Христопуло. Высокий, крупноголовый Самсон был другом Кокинояни. Именно у него когда-то дед Ильдур познакомился с Ставросом Элефтериади и по его приглашению поехал в гости в Севастополь, где и повстречался со своей будущей женой Марией. Теперь ни ее, ни Ильдура нет на свете. А Самсону с женой на старости лет пришлось испить всю чашу мытарств вместе с семьей младшего сына Пантелея и двумя малолетними внуками. Старший сын, Аристотель, сидел с тридцать седьмого года. Жена его, русская Клавдия, была тогда три месяца, как беременна Митей. Самсон не разрешил ему жениться на русской, так что жили Клава с Ариком вне брака. После ареста мужа, Клава, как умом тронулась. Приехала к ним в Лекашовку, еле выносила ребенка. Митя родился недоношенным. А мать после родов очень ослабела и после высылки в Осакаровку слегла и вскоре умерла. Слава Богу, внука выходили. Теперь вон бегает на радость всем, носится с Христопульскими детьми, нянчится с двоюродной сестрой, дочкой Пантелея, Лизой.

Роконоца была рада, что Самсон, кум Билбила рядом: было хоть к кому из старших обратиться в случае необходимости. Роконоца, Ксенексолца и Кица попали, как назло, в разные поселки, но, расставаясь, они договорились обязательно встретиться при первой возможности, хотя бы наведывать друг друга пешком. Высылка сильно повлияла на Самсона: балагур и женолюб в прежней жизни, он стал молчаливым и даже мрачным. Все его раздражало. Русских ненавидел, особенно первое время, считая их главными виновниками их бед. Сын его, Пантелей, с видимым удовольствием издевался над фамилиями председателей сельсоветов всех поселков Осакаровского района:

– Посмотрите люди, ну не смешные ли фамилии у этих, так называемых, руководителей? Вот смотрите, к примеру: Пукас – начальник на девятом поселке. Ничего вам это слово не напоминает?

Пантелей насмешливо, из-под своих широких бровей, поглядывал на слушателей.

– А, вот на восьмом поселке – начальник Чиндель. Чиндель – Пендель. Тоже ничего.

Фамилию эту он произносил нарочно в два слога.

– А, на одиннадцатом – Сорокин, зато на четвертом поселке – Свобода. Как гордо звучит, да? А на пятом – Сукашенко. Как вам?

Пантелей высоко поднимал смоляные брови. Он выжидал, когда слушатели отсмеются и удовлетворенно продолжал:

– Ну, туда-сюда – на двадцать четвертом начальник Попов (он делал ударение на первый слог).

Судя по всему, изгаляясь таким образом, Пантелей отводил свою душу. А как ему еще было изливать свою обиду и ненависть? И как его жена ни просила, ни умоляла прекратить свои высказывания, Пантелей и Самсон еще долго опасно-неуважительно отзывались о местной власти. Хорошо, что не трогали имена вождей страны. Все-таки побаивались замахиваться так высоко, наверное. Шутки плохи с известными на весь мир именами.

* * *

Федя пошел работать грузчиком на железнодорожной станции вместе с соседом по землянкам Пантелеем Харитониди. Семья Самсона раньше жила в Лекашовке, и Федор редко видел своих взрослых четвероюродных братьев. С Пантелеем они близко сошлись, несмотря на разницу в десять лет, и что тот был уже женат. Вообще Феде особенно повезло с родственниками – соседями: Самсон стал для него дедом, а Пантелей – за отца, и брата, и друга. Высокий и худой, но крепкий Федор старался не отставать от веселого коренастого силача Пантелея. Серьезные глаза Феди зажигались рядом с другом. Беспрерывно сыпали друг перед другом шутки и анекдоты. Окружающие люди только улыбались, слушая их, как бы соревновательный шуточный разговор. Оба в аккуратно и многократно заштопанных штанах, оба, таких разных, но симпатичных, (один высокий, светловолосый по сравнению с другим – жгучим брюнетом), они привлекали всеобщее женское внимание. Женихов-то практически не было. Они подрастут только лет через пять. А где все греки – мужчины от двадцати до шестидесяти? Ответ: все в тюрьмах. Хорошо, если живые. А что делали их жены? Маялись. Страдали, как душевно, так и физически. Роконоца и Ксенексолца были из тех, которые особенно тяжело переносили разлуку. Ночами они заливались слезами не только от ежедневной непосильной работы и ужаса от того, что почти нечем кормить детей. Не только из-за этого. Женщины тяжело работали наравне с тем скудным количеством мужчин, которое направляло к ним управление сельсовета, в основном, на разгрузку товарных поездов или строительство элеватора, начавшееся два года назад и до завершения которого еще было далеко. После работы люди шли домой, чтобы поесть варенную в мундире мелкую картошку с солью и луком и упасть в своем закутке и заснуть. У многих и того не было. Так изо дня вдень.

И Федор, и Пантелей старались изо всех сил помогать своим матерям не только материально, но и морально. Роконоца Христопуло и София Харитониди гордились своими сыновьями, и это чувство удивительно согревало их души.

Через год, как только появились первые домишки ссыльных переселенцев, народ стал собирать деньги на строительство церкви, кто сколько даст. Решили ее построить в районном центре – Осакаровке. Самсон был казначеем. Главными сборщиками пожертвованных денег были дядька Мильдо Спиридониди и Кириак Самуйлиди, старик, служивший в церкви Лекашевки дьячком. Чтобы собрать деньги, они на каждое воскресенье выпрашивали в сельсовете лошадь и на телеге объезжали все поселки вокруг Осакаровки.

Церковь Святого Михаила была поставлена силами греков, но давали деньги и русские, начиная с бедовой правдолюбки бабы Нюры и ее знакомых. Строила же саму церковь греческая молодежь от четырнадцати лет и старше, под руководством стариков греков и русских. Работали там и Федя с Пантелеем, старший сын Ксенексолцы – Иван, бригадир Мильдо и многие другие. Ходили все на стройку по воскресеньям как на праздник. И в самом деле, по крайней мере, на душе у всех было весело. Пели греческие песни, подшучивали друг над другом, много смеялись. Но и работали дай Бог каждому. Всем хотелось показать свое мастерство, силу и выносливость. Отдыхали только во время получасового обеда.

В ознаменование открытия церкви Святого Михаила, вечером, греки впервые провели традиционные пляски – хорос под музыку кеменже. Народ надел на себя лучшее, что имел. На пустыре, около церкви, разожгли костер и встали кругом, чтобы станцевать их традиционные народные танцы. Долго звучала греческая музыка, собрав слушателей всех национальностей. Долго мелькали яркие шали в свете костра, долго слышалось характерное многоногое притопывание в танцах греков. С того дня стали устраивать такие хоросы в разных местах, где были удобные для танцев пустыри.

Самсон, Мильдо и Кирияк добровольно поступили церковь в услужение, чтобы безвозмездно выполнять все работы, по указанию молодого батюшки Тимофея, присланного сюда из самой Москвы. Батюшка не скупился высказывать им благодарность перед всеми прихожанами. С появлением их православной церкви народ вздохнул. Появились первые улыбки. По воскресеньям греки, набившись до упора в двуколках, приезжали в церковь помолиться и, заодно, повидаться с родными и близкими. Ксенексолца переехала в Осакаровку, как только церковь начала строиться. Она была очень набожна и желала сделать для церкви, как можно больше. Вместе со старшим сыном, с помощью Христопуло и просто соседей, она построила недалеко от церкви мазанку из двух комнат. Каждое воскресенье она целый день кашеварила для строителей. Кица же, еще в первый год, очень удачно купила на Девятом поселке маленький теплый домик и теперь боялась расстаться с ним: где она еще купит такой? Кто построит? Но Роконоцу она навещала почти каждое воскресенье.

* * *

Малолетние Кики и Харитон Христопуло пошли в немецкий колхоз «Арбайтер» разнорабочими за трудодни. Осенью им были обещаны за труд пшеница, подсолнуховые семечки, картошка. Следующей весной семьи Христопуло и Харитониди решили переехать из колхоза «Арбайтер» в Осакаровку: все ближе к церкви, где было более – менее сносно жить и греков проживало больше. Там уже неплохо обосновался их родственник, по отцовской линии, дядя Мильдо Спиридониди с семьей. Его поставили бригадиром грузчиков на железнодорожной станции. Здесь было больше людей, готовых заказать себе обувь. Пантелей присмотрел здесь и домик-развалюшку для своей мастерской. Самсон еще с зимы готовился к стройке. Советовался с местными, как делать кирпичи, то есть – саманы. Говорил с самим Ахтареевым Андреем Петровичем, начальником милицейского участка. Тот помог определиться с двумя участками у большого оврага, по улице Линейной. Лекашовский приятель Самсона, Севастиди, по прозвищу Фасуля, опередил его на несколько дней. Вся его семья в семь человек была задействована на выкладке саманов на участке по улице Школьной. За один день сделали их около сотни. Осакаровка в те дни представляла собой сплошную строительную площадку.

Строили, в основном, маленькие приземистые домишки – мазанки, с большими печами и маленькими оконцами в центре поселка и на окраинах, и у Пичеестра, рядом с которым строился новый элеватор, за железнодорожной станцией, и у огромного оврага. Крыши старались крыть толью. С метр шириной этот просмоленный материал нашел широкое применение из-за своей водонепроницаемости. Теперь даже мазаные глиной полы, предпочитали тоже крыть толью: они были теплей и их можно было хоть как-то без пыльных туч подмести или даже помыть. Христопуло и Харитониди, тоже принялись за работу. На полуостровке, окруженной оврагом стоял только один домик, принадлежащий Анне Ивановне Ахтареевой, которую все называли бабой Нюрой. Около нее, напротив Самсона, строилась пожилая чета из Краснодара – Истианиди Сократ и Марулла, его ровесники. Старики смеялись, что один носит библейское имя, а другой имя великого философа, что звучат они почти одинаково, и, что жизнь их складывается не легче, чем у тех известных всему миру героев. С Истианиди трудилась их невестка Агапи. Мужа ее забрали в сорок втором, оставив ее с двухлетней дочкой Эльпидой. Крепкие старики – соседи очень сдружились и помогали друг другу. Не забывали и о семье Роконоцы.

Пантелей с Федором сумели где-то достать дефицитную толь покрыть крыши. Стройка началась в начале лета, а кончилась поздней осенью. Это надо было видеть, как вместе с остальными, щуплый Яшка с новоявленным дружком, Ванькой, соседским внуком и тонконогая Ирини месили глину с соломой для будущих кирпичей. Даже маленькие Митя, Самсонов внучок, и Эльпида, Сократова внучка, не ленились подсыпать в замес соломы. Глина чавкала, брызгалась, маленькие детские ноги еле вытягивались из густой вязкой глины, накалываясь о грубую солому, но дети работали до изнеможения. Роконоца с Федей аккуратно укладывала глиняный замес в грубо сколоченные «двухсторонние» деревянные ящики, сделанные в виде узеньких носилок. Утрамбовывали и осторожно вываливали по два самана рядками, чтобы солнце обсушило свежие сырые «кирпичики». Работали до последних сил. Зато в конце октября они уже топили печь в новых мазанках. Все три семьи заложили одинаковые, маленькие домики на две комнаты и сенцы. Теперь им не так страшны были бураны и метели. Теперь сверху не капала мерзкая сырость.

Пантелей Харитониди занялся шитьем обуви пока на дому. Дед Самсон работал в сапожной мастерской в своей Лекашевке и в ссылку не забыл взять немного кожи, колодки на обувь разного размера и несколько заготовок для обуви. Знал: пригодятся. Позвали Федора Христопуло работать с ними. Федя с радостью пошел в подмастерья шить и чинить обувь. Все-таки это не мешки таскать на себе, как ему приходилось в «Заготзерно». Через год он уже сам шил туфли и ботинки. Стало чуть легче жить. Федя успел после работы за этот год сшить первые башмаки себе, матери и Кики. Наскребли денег и купили корову, а позже козу и поросенка. Куры уже были. Еще в прошлом году весной Роконоца попросила у соседки – немки Хильды квочку и посадила ее на яйца. Пока не вывелись цыплята практически спала около капризной курицы. Потом долго заботливо выкармливала этих желторотых цыплят. Зато, какое счастье, когда детям можно было на стол поставить, если не вареные, то жареные на скворчащем сале яйца.

Первым своего порося зарезал на Двенадцатом поселке Михаил Христопуло и дал хороший кусок сала Роконоце. С едой еще было более-менее, не голодали; по крайней мере в семье Христопуло Роконоца и в самое голодное время, что-то готовила буквально из ничего. По крайней мере, крапивный суп был обеспечен всю весну, лето и осень, потому что осакаровская земля была необычайно щедро усеяна этим жгучим растением. Крапива стала поистине спасением для ссыльных не только от голода, но и послужила первым лекарством от многих болезней.

С одеждой было очень туго: лишней тряпки не было в прямом смысле. Все ходили в обносках, латанных и перелатанных разноцветными заплатками. О нижнем белье многие забыли. Что называется, ходили без трусов. Обувь была далеко не у всех. Летом, само собой, ходили босиком, а зимой в валенках – дефицит номер один, которые носили в семье Роконоцы по очереди.

Осенью сорок третьего Ирини пошла в школу. Ей было уже одиннадцать лет, а ей пришлось идти во второй класс. Одета кое-как. Была она девочкой справной, не то, что худющая Кики. Все платья старшей сестры были ей малы. Роконоца не знала, что и делать. Перешила одно свое шерстяное платье. Не на машинке, все вручную. Как она не додумалась взять хоть несколько метров материи с собой, ведь было у нее. Не догадалась. Вот теперь ходит дочь в школу, обмотанная в шали. Пальто нет. Ботинок нет. Ко всему, Ирини не знала ни одной буквы из русского алфавита. Поэтому-то ее не приняли в третий класс. И все русские слова путались с греческими и немецкими. Федор подбадривал ее:

– Имес ромеи, по-русски говоря: мы – греки. Наш народ очень умный, а ты у нас в семье самая умная, ты должна учиться. Исе ромейса, Ирини!

– Федя, ну как мне учиться, если нет времени открыть учебник, я же полдня пасу свинью и коз! – жаловалась Ирини.

– Бери учебники с собой, – был ответ, – вон посмотри на младшего брата, как он учится.

Брала учебники. Очень завидовала Яшке, который учился тоже во втором, но в параллельном классе. Он хорошо научился говорить по-немецки и за два месяца в школе научился легко говорить и по-русски. Счастливчик младшой никогда ничего не учил, иногда что-то писал полуприсев. В их классе тоже были дети и младше и старше него.

– Слушай, Яшка, как тебе удается ничего не делать, и учиться так хорошо? – интересовалась Ирини.

– А я на уроке все слушаю, зачем мне еще дома заниматься тем же?

– Ну, ты профессор! – удивлялась Ирини.

– Ага. Профессор кислых щей! – уточнял младший брат.

Яшка в самом деле был одаренным пацаном и с детства имел какой-то неоспоримый авторитет среди ровесников. Нет, совсем не так шли учебные дела у Ирини. Ей трудно было переключиться с греческого языка сначала на немецкий, как ей пришлось, общаясь с немецкими детьми из совхоза «Арбайтер», теперь на русский. Русских слов знала мало, объяснения учительницы были для нее филькиной грамотой. С трудом выучив буквы, Ирини читала перед учительницей урок, не понимая значения слов. Дома она просила маму не отправлять ее в школу, но старший брат не разрешал бросать учебу. Ребята, в основном восьмилетки, часто смеялись над рослой одноклассницей, обзывая ее «мамкой».

«Смотрите, наша мамка пришла!» – горланили они, и разбегались, боясь ее тумаков. Но некоторым доставалось: рука у нее была тяжелой, и они жаловались родителям. А те, в свою очередь приходили и жаловались директору. Директор вызывал мать. Вместо матери, конечно, приходил Федя. Объяснял причину Ирининых кулачных боев, до следующего раза.

Как же тяжело было ей учиться!

С того самого времени стали Ирини сниться сны о школе, где она на уроке, стоит у доски и не знает, что учительница от нее требует. От мучительного состояния стыда и безысходности, она просыпалась, обливаясь потом и была счастлива, что это всего лишь сон. Слова из стихотворения «Осень наступила, высохли цветы, и глядят уныло голые кусты…» она учила целый день, потому что две козы, которых она пасла при этом, хотели бежать к кустам в гору, а свинья, наоборот, бежала вниз поближе к грязи. Она только и успевала то открыть, то закрыть учебник. Вот тогда она приняла бесповоротное решение, что, когда у нее будут свои дети, она не будет их заставлять пасти скот и сделает все, чтоб они смогли нормально учиться.

* * *

Роконоца трясла спящую дочь за плечо: «И что за мода у этой девчонки последнее время всхлипывать во сне?»

Ирини резко открыла глаза и, увидев близко склоненное лицо матери, вскочила.

– Что? Уже утро?

– Утро, утро. Ты плакала во сне. Что-то приснилось?

Опять ей приснился повторяющийся уже которых раз, в разных вариантах, один и тот же сон, что она здесь в Осакаровской школе, во втором классе, учительница спрашивает ее урок, а она ничего не знает. Силится, что-то вспомнить, оглядывается на класс, ждет подсказки, но все молчат. Ей стыдно, слезы выступают на глазах, она выбегает из класса.

Что снилось? – Роконоца выжидательно смотрит в глаза.

– Тотже самый сон.

– Как ты на уроке?

Ирини, кивнув, принялась одеваться. Роконоца уже натопила. Тепло обволакивало, хотелось снова укрыться лоскутковым одеялом и не думать о школе. Начались заморозки, а у нее ничего кроме стареньких, треснутых по бокам галош ходить в школу не было. Старые огромные валенки еще было рано носить, хоть мать и настаивала надеть их.

– Ну, уж нет, мама! И так надо мной все смеются.

Роконоца недовольно покачала головой, подошла к своей лежанке, вытащила что-то из-под подушки.

– Тогда, на вот, надень эти толстые шерстяные носки, которые я связала на днях для Харитона, тебе тоже они подойдут.

Новые носки были великоваты, но она надела их, пошла в галошах. В это осеннее мрачное утро пошел мокрый снег и завьюжило. В школу Ирини пришла в намокших носках. Когда дети возвращались домой ударил еще и мороз. А идти надо было с километр. Вернулась она, бедняжка, обмерзшей. Промокшие ледяные ноги, веки глаз красные обмороженные. Ноги мама растерла чем-то, а с глазами что делать? На следующий день веки стали тяжелыми и малиново-красными. Через день они загноились. Каких только примочек ни ставила Роконоца – ничего не помогало. В конце-концов, она этот гной своим языком стала вылизывать и так спасла глаза дочери. Ирини была, как две капли воды похожа на свою маму. Роконоца особенно любила ее, свою портретную копию.

После тяжелой месячной болезни, мама больше не разрешила Ирини ходить в школу. Веки зажили, но ресницы все выпали, и они долго потом отрастали. Старшему сыну сказала, что ей нужна пусть неграмотная, но живая дочь. Федя пообещал сшить ей ботинки через месяц, и все-таки она продолжит учиться. Но не пришлось, как-то не до нее стало. Надо было день и ночь работать, чтобы хоть как-то обустроить жилье по-человечески. Теперь вместо сбитых из досок лежанок купили три железные, на жестких пружинах, кровати: одна для матери, другая Феде, а на третьей – сестры спали вместе. Младшие братья теперь спали не на полу, как прежде, а перешедшем в их пользование широком лежаке. На них потрепанные, видавшие виды, матрасы, одеяла из лоскутков и пуховые подушки, благо в каждом дворе держались куры. О простынях и не мечтали. Если было чем накрыть постель, то это являлось знаком приближающегося благосостояния. К тому же появилась необходимость расширения жилья: кровати стояли впритык друг к другу.

Кухонной посуды не хватало катастрофически. Алюминиевые тарелки, ложки, вилки и кружки в самом ограниченном количестве. Вездесущие стеклянные граненные стаканы и те были редкостью. Если имелись в семье два-три стакана – хорошо. Нож был один, его берегли как зеницу ока. За каждую тряпку в буквальном смысле дрожали. Не было тряпочки даже посуду помыть, летом ее мыли пучком травы. Одежда на всех была с чужого плеча, штопаная-перештопаная. Если имелась выходная одежда, то есть без заплаток, значит этот человек жил в относительном достатке.

Семьи Христопуло, Истианиди и Харитониди делились друг с другом и посудой, и утварью, и одеждой. Дети двух семей вместе играли и стояли друг за друга горой. Иринин брат, Яшка, был неразлучен со своим четвероюродным, чуть младше его, братом, беззубым Митькой Харитониди, обязанность которого была нянчить годовалую Лизку, дочь дяди Пантелея. Мать ее, тетя Агапи, устроилась работать в колхозе дояркой. Ирини часто возилась с малышкой вместе с Митяем. Попозже к ним стал приходить играться бабки Нюры Ахтареевой, внучок Ваня. Его мать умерла от чахотки, а отцу некогда было заниматься сыном, вот Ванюшка и жил при бабке.

* * *

Незаметно, в лишениях и тяжелом ежедневном труде сосланного народа, пролетело два года. Повзрослела детвора. В январе сорок четвертого в Осакаровку привезли целый эшелон чеченцев к тем немногим чеченцам, уже жившим здесь.

Яшка Христопуло со своей ватагой ребят был как раз на станции, которая в то время была центром жизни осакаровцев: здесь был постоянно вещавший репродуктор, закрепленный на столбе у тщедушного деревянного здания вокзала. Здесь можно было встретить новых людей со свежими новостями и их историей, купить какую-то нужную вещь с рук, попить из бочки воды, зимой погреться у разложенного на платформе костра.

Их тогда удивило присутствие там большого числа военных и милиции. Запечатлелся в памяти момент их высадки с поезда на всю жизнь. Был ясный морозный день, небо светло-голубого цвета и кругом белым-бело. На станции все в валенках, ватниках, различного рода зипунах, перевязанные платками, шарфами, всем тем, что грело. Остановился, окруженный периной снежной пыли, поезд, и вдруг из него повалили люди с узлами, чемоданами, маленькими детьми. Лица мрачные, у бородатых и обросших щетиной мужчин вид затравленных зверей. Крики, кто-то кого-то зовет, кто-то матом кроет, кто-то плачет. Показалось, что белый снег стал черного цвета потому, как люди с поезда были одеты, в основном, в черную, явно не зимнюю одежду. Один приезжий пацан, примерно их возраста, прошел мимо, и, как показалось Слону, на ходу намеренно толкнул его плечом. Не успел тот прийти в себя от такой выходки, пацан исчез в толпе.

– Ничего себе, гад, – прошипел ошеломленный Слон, прозванный так укороченно по своей фамилии – Аслонян, шаря глазами по лицам приезжих ребят, но все они показались ему на одно лицо.

– Ладно, остынь, – посоветовал Митька-Харитон, тоже укорочено от Харитониди. – В позапрошлом году вот так нас, греков, сюда привезли. Дед говорит – ни за что, ни про что выслали. Может и их так же выслали, потому и обозленные.

Чеченцев расселяли по домам, выделяя угол или комнату с тем, чтоб они платили деньги за занимаемую площадь, желающие же могли построить себе домишко или вырыть землянку. И также, как греки два года назад, чеченцы с первых дней прибытия хоронили своих умерших. Продолжалось это с полгода. Зимой они почти все не показывали своего носа из-за холодов. А в конце весны стали появляться молодые чеченцы в магазинах, сельсовете, в кино. Было странно теперь видеть почти у каждого дома сидящего на завалинке бородатого старика в необычной одежде, папахе с четками в руках. Около них сновали чумазые диковатые дети. Чеченские мальчишки дрались с местными отчаянно, не давали спуску никому. Фамилии особенно хулиганистых подростков знали наизусть все Осакаровские: Муртазалиева Джеватхана, Бадаева Магомета, Арсланова Хамида, Гилаева Руслана. Редко русские или греческие ровесники могли одолеть их. Интересно, что даже малыши-чеченцы никогда не обращали внимания на выступившую кровь. Не то, что какой-нибудь десятилетний руссак или грек. Те сразу пасовали, хватались за разбитый нос, плакали. Однажды, в самом начале появления чеченцев, Ирини с матерью проходила мимо жуткой драки. Двое уже взрослых молодых греков били третьего – чеченца, так, что все трещало, у чеченца густо текла кровь из уха, а он продолжал отвечать тумаками тем двоим. Ирини была потрясена и дергала мать за рукав, спрашивая, как же помочь этому несчастному чеченцу:

– Мама, давай позовем милиционера.

Роконоца молча шла, убыстряя шаг и увлекая дочь.

– Мама, ну давай мы подойдем, скажем, чтоб перестали, – просила Ирини, холодея от страшной сцены. Наконец, обессиленный чеченец упал, а двое пнув его еще несколько раз, ушли. Чеченец встал, прокричал что-то грозное и пошел, шатаясь, в другую сторону. Что они делили, из-за чего подрались? Бог их знает…

Ирини видела, как побледнело мамино лицо, затряслись руки. С тех пор, как их выслали, казалось, мама боится всего на свете: не только от криков и драк, но и от слабого шороха она бледнела и вздрагивала.

– Молчи и иди быстрее, – еле шевеля губами произнесла, наконец, мама и добавила, – пока сама не получила по зубам. Разве ты не видела в руках у чеченца нож? Греки выбили у него из рук.

Роконоца постоянно напоминала своим детям, чтоб нигде и никогда не вступали в драки, не распускали свой язык, не говорили лишнего.

«Если не хотите оказаться за решеткой, – говорила она, быстро оглядываясь, хотя находилась в собственном доме, – думайте, что говорите. Здесь и стены имеют уши».

Об этом, по крайней мере, не раз говорил Роконоце старик Самсон. А он слыл умным человеком.

– Думаете, почему людей сажают? – спрашивала она детей, подняв брови. – Просто много говорить не надо.

Роконоца учила жизни, строго взглядывая в лицо каждого из своих детей, как бы спрашивая, нет ли у них каких погрешностей, не повели ли они Где-нибудь не так, как она учит. Но она могла не сомневаться: никто слова плохого не мог сказать ни о ком из Христопуло. Болтливостью они не страдали. Наоборот, многие считали их, не по возрасту, сдержанными.

Ирини хорошо запомнила притчу, рассказанную мамой: «Одному ученому человеку подали три одинаковые куклы и спросили в чем их разница. Ученый повертел их в руках и так и сяк, но разницы долго найти не мог. Пока вдруг не заметил крошечные отверстия в ушах кукол. Он взял тонкую проволоку и продел через ушные отверстия. Тоже сделал и с другой. Но проволока неожиданно вышла изо рта куклы. А в третьей проволока в ухо вошла, но другого выхода не нашла. Ученый понял разницу, а вы поняли?» – спросила мать детей, сидяших, кто на полу, кто на табуретке, каждый занятый своим делом. Все кинулись высказывать свои догадки. Но все было не то. Ирини страстно хотелось разгадать загадку, несколько раз порывалась с ответом, но нет: неправильно. Наконец мама дала разгадку: оказалось кукла со сквозными ушами показывает, каким не должен быть человек, у которого в одно ухо влетело, а в другое вылетело. Тем более нельзя быть, как вторая кукла: все, что услышит, поскорей выбалтывает. А вот третья кукла показывает, каким надлежит быть: все, что услышал – держи в себе. Такой старалась быть и Ирини, так же как ее сестра и три брата.

* * *

С появлением чеченцев, драки и поножовщина стали частым явлением. Совсем непокорный и неуправляемый этот народ. Говорят, пока ехали, в эшелонах пристрелили человек пятьдесят при попытке к бегству. Греки народ повыдержаннее и терпеливее. Был один случай побега в их эшелоне, и то им оказался всем известный блаженный с рождения – Васька Элефтериади. Говорят, спокойнее всех перевозили немцев: они боялись, что их всех расстреляют только потому, что они были одной национальности с напавшей на страну Германией. Теперь, несмотря на их трудолюбие и честность, многие десятилетия этих этнических немцев будут ненавидеть и презрительно называть немцами, фрицами, фашистами.

Словом, молодежь подрастала и осакаровской милиции, по крайней мере, отдыхать не приходилось года полтора – два. Мало того, что чеченцы воровали все, где только могли, но и убить для них было делом вполне обыденным. Они не терзались угрызениями совести, если считали, что порешили человека заслуженно. Но и молодняк греков, как с цепи сорвался, будто они долго все это время копили ненависть: она ширилась и горела в их сердцах, таилась и вот, наконец, с первыми драками, зачинщиками которых явились чеченцы, появился повод излить всю мощь своей озлобленности. Подростки ходили маленькими группами, с ножами или другим чем тяжелым. Если чечены били только «неверных», или «собак», как они называли православных, то греки частенько дрались между собой тоже.

Особенно задиристым и жестоким слыл восемнадцатилетний Зеркиданиди Колька. Огромный, под два метра, с глубоким шрамом на лице, полученным после одного из побоищ, он наводил страх одним своим появлением. Свою неуемную силу без меры и устали демонстрировал и Спиридониди Алеко. Под его кулаками не одна челюсть была сломана, не один череп треснул, немало людей было покалечено. Но не долго ему пришлось буйствовать, раскровливая и раскраивая лица «своих» и «чужих», вскорости он заболел брюшным тифом и умер. Некоторых, особенно буйных, греков и чеченцев, в том числе Арсланова Хамида и Зеркидана, посадили в Карагандинскую тюрьму, и драки пошли на спад. Но с чеченцами опасались связываться. Не брат, так сват чеченца рано или поздно отомстит: зарежет втихаря за углом или так кулаками угостит – на всю жизнь изувечит.

Однако, соседями чеченцы были хорошими. Правильно говорят: если чечен друг, то друг самый верный, но если он враг, то до смерти. Недалеко от закутка домов Христопуло, Харитониди, Истианиди и бабы Нюры, почти сразу за мостиком, через овраг, поселилась чеченская семья Ендербиевых в пристройке, у дома немцев Фогель. Их сыновья Мурад, Арслан и Рамзан, примерно одного возраста с детьми Христопуло и Харитониди очень скоро стали с ними неразлучными друзьями.

Младший хозяйский сын Фогелей, Альфред, их однолетка, тоже не отставал от соседских ребят, хоть и был хиляком с болезненным лицом. Он явно не был не спортсменом, зато любил шахматы и читать книги. Учительница литературы его часто хвалила. Ребята его зауважали, когда в шестом классе, в качестве поощрения, она дала ему почитать книгу американского писателя Марка Твена «Приключения Тома Сойера». Срочно распределили роли Тома Сойера, Гекльберри Финна. Роль Ребекки отводилась по очереди: то Альфреду, то Эльпиде. На пустыре, сзади домов бабы Нюры и Истианиди постоянно слышались зычные голоса чеченят вперемежку с более спокойными голосами русских, немецких ребят и греченят, играющих не только в обычные чижик, лапту, альчики, футбол, а теперь и в друзей, героев Марка Твена. Благодаря американскому писателю, вся пацанячья команда пристрастилась к чтению и, по их великой просьбе, Мария Степановна давала каждому своему ученику почитать «Тома Сойера». Несколько раз Слон устраивал коллективное чтение, потому как сам слишком долго мусолил страницу. Даже про футбол забывали на некоторое время. Кстати, тогда о мячах только мечтать можно было, потрепанный футбольный мяч привез Мурад, отчаянный футболист. Он буквально спал с мячом. Выносил его только на серьезные игры, когда формировались две полные команды. А так ребята тренировались на пустых консервных банках, остервенело гоняя по густой пыли и забивая смятые жестянки в ворота противника.

Позже потом, лет в шестнадцать ребята прочли, взятую у той же Марии Степановны, «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, которая очень помогла им повзрослеть, по крайней мере, в литературном смысле. И в лексиконе друзей, особенно у Ивана Балуевского появилось непременная присказка, заимствованная от товарища Остапа Бендера: «Господа, командовать парадом буду я!»

Через дорогу от Христопуло, в сарае сзади дома грека Каспарова Костаса поселилась семья чеченца Ахмада Токаушева, двухметрового здоровяка. Ему было лет тридцать семь, а две его жены – гораздо моложе его. От каждой у него народилось по трое детей. Ахмад нигде не работал долгое время. Жены тоже из дома редко выходили. Соседи очень интересовались на что они живут.

– На что? Воруют у честного народа, вот и живут, – едко заявляла, стоя у своей калитки и подбоченив бока, баба Нюра. Как-то, увидев, вышедших на крыльцо соседей, она обратилась к ним.

– Дорогие мои соседи, спрашивается, куда могли деться мои куры? Было двадцать, стало восемнадцать. Чувствуете разницу?

В самом деле, с появлением чеченцев все чаще и чаще люди стали обнаруживать пропажи. И, если раньше двери никогда не запирались, теперь весь поселок обзавелся разнообразными замками.

Сосед Ахмад говорил по-русски с сильным характерным акцентом, а жены его совсем не знали языка. На первых порах объяснялись жестами, через полгода и Асет и Зара кое-как изъяснялись.

Кики сдружилась с молодыми симпатичными чеченками. Те ходили в шароварах и головы их, непременно, были покрыты платками. Иногда, то одна то другая приходили попросить соль или муки, или еще чего. И, если обещали, что вернут завтра, то не надо было сомневаться, что так и будет.

Вопрос многоженства очень интересовал православный народ, как русских, так и греков. У некоторых чеченов было даже по четыре жены. Смотришь – одна уже пожилая, а последняя совсем молоденькая. Ну и дела! Ирини и Кики было странно, как это можно одному мужчине иметь несколько жен. Как-то сестры случайно услышали, как вредный муж русской соседки, дядька Васька, задал вопрос чечену:

– Ну, Ахмад, как это ты обходишься с двумя женами в постели? Небойсь ревнуют тебя к друг другу?

– Ну, дорогой, – ответил тот, – когда мы в кровати и одна спрашивает кого я больше люблю, я отвечаю, что ее, а сам в это время пожимаю руку другой.

Сосед громко расхохотался:

«Надо же, – подумала тогда Кики, даже чеченцы о любви говорят. Такие страшные. Разве они умеют любить? Бедные их жены…».

Они с Ирини потом долго обсуждали этот мусульманский феномен многоженства. «Как они, бедные чеченки, живут, – думали они, – и, кажется, все довольны таким положением. Нет, на мой характер, я бы так не смогла, – думала Ирини, – я бы лучше сбежала на край света».

Как-то опять разговорившись о соседях, Ирини спросила сестру:

– А ты знаешь, что младший брат Ахмада, Максуд женился на русской?

– Да ты что, когда? – изумилась Кики, – а как же… вера-то разная?

– Как видно, – и вера не помешала.

– Шутишь…

– Чтоб я шутила? Галка Горохова сказала. Она, ты ж знаешь, регистрирует браки…

– Такой этот, Максуд красивый, а она? Не видела ее?

– Говорят красивая, образованная. Он тоже образованный, в сельсовете работает кем-то. Галка говорит, что он в Москве на судью учился перед войной.

– Да-а-а, дел-а-а-а…

– А, что удивляться, наши греки тоже не брезгуют, за русскими бегают, – напомнила Ирини.

– Далеко не надо ходить, вспомни нашего старшего брата, – почему-то съехидничала Кики.

– Ну, он от Ольги Халиди не отказывался, – запротестовала Ирини.

– Оля сама от него не отказывается, – упрямо возразила сестра.

Кики поджала губы. Она гордилась тем, что все знала о брате.

– Ольга, через Марию Маруфиди, – продолжала она тоном превосходства, – передала ему записку, а Мария моя подружка, мне доложила.

– Что доложила?

– Доложила про записку. А я так просто спросила у Феди, что там в той записке.

– Ну и что? Прям – таки он и ответил тебе. Так я тебе и поверила…

– Дурочка, это тебе, малявке, он бы не сказал.

– Ой-ой, куда там. Мне скоро четырнадцать.

– Скоро ли еще? А мне не забыла сколько? – Кики, сузив черные глаза, смотрела на сестру с иронией.

– Ну, скоро восемнадцать… Куда там, большое дело…

– То-то! Кроме того, Федя всегда, как ты сама знаешь, меня берет с собой. Правда, в тот раз он долго шутил со мной, сказал, что любопытной Варваре оторвали нос на базаре. Потом сказал: «Знаешь, Ольга просит встречи, мы не виделись с тех пор, как я обмороженный в больницу попал. И это даже хорошо, что не встречались, потому как я полюбил другую – медсестричку, которая за мной ухаживала, делала уколы. И имя у нее хорошее – Наташа, Наталия, каку нашей мамы».

Вот такой у нас был разговор, – закончила Кики, кинув на сестру торжествующий взгляд.

Ирини слушала сестру разинув рот.

– Ничего себе! Старший брат смотрит на русскую, на аспроматину. Вот так да… Вот те на!

– Кстати, я слышала за Лидкой Капусиди бегает один чечен.

– Да, ну! Лидка почти моя ровесница, – опять запротестовала Ирини.

– Красивенькая, вот он и заприметил ее.

– Что попало! Не свататься же он собрался. Он же мусульманской веры.

– Не знаю. Говорят, и она на него поглядывает.

– Ах! Да ты что! – ахнула Ирини и презрительно скривила рот.

– Ну, точно не знаю, – неуверенно продолжала Кики и оглянулась испуганно, как будто кто мог подслушать. – Наша мать бы нас убила за одни только такие разговоры о нас.

– Да уж… Еще чего не хватало! Она даже за русских не хочет говорить, хоть они в Христа верят. А то – мусульманин! У них, мне кажется, и запах другой.

– Запах? Тоже скажешь… Что у друга вашего, Мурада, особый запах?

– У него нет, а вот, когда я была у них во дворе, был какой-то запах. – Ирини повела носом и шмыгнула. – Короче запах не тот, что у нас.

– Так они ж едят не то, что мы. Свинину ненавидят. Я сколько раз видела, как дядька Ахмад пинал свиней, когда шел по дороге.

Кики удивленно расширила глаза:

– И наших тоже?

Кики пожала плечами, дескать не знаю, не видела.

– Если б я увидела, что бьет наших поросят, я б не знаю, что б сделала, – сурово проговорила младшая сестра.

* * *

Ирини порывалась работать с тех пор, как перестала ходить в школу. Так хотелось деньги зарабатывать, помогать семье. Но старший брат не разрешал, говорил, что еще мала. С каждым годом все больше и больше Ирини любила своего брата. Невозможно передать словами, как любила. И было за что! Кто ей во всем помогал, все разъяснял? Сколько раз он спасал ее от маминого гнева! Не надо далеко ходить. В прошлом году, перед самой Пасхой, она что-то натворила, и мама, схватив топор, бросила вслед убегающей дочке. Топор пролетел меж ног и врезался в стенку. Роконоца ахнула.

– Не бойся, мама, топор не задел меня, – крикнула, перепрыгнувшая через топор, смеющаяся Ирини. Мать кричала ей в след слова угроз, если она сейчас же не вернется.

В тот день она побоялась идти домой. Крутая бывала мама на расправу. Все ее дети никогда не доводили до этого. И если, что делали не так, достаточно было только ее взгляда, чтобы понять ее осуждение или недовольство и сейчас же провинившийся спешил исправить положение. Почапала Ирини на работу к Феде, в кособокую сапожную мастерскую. Рассказала ему все. Он велел посидеть на ступеньках, подождать его. Дома маму пожурил:

– Мама, ты могла ее убить или покалечить. Разве так делают?

Он один с матерью вел себя на равных, как друг, и мама это принимала, так как в доме он был за отца-кормильца. Да и разница в возрасте какая – ему девятнадцать, а маме тридцать пять. Красивый и сильный был брат. Федор нравился многим девушкам. Встречался с одной – Олей Халиди. Встречаться с девушкой означало – рядом стоять в танце, разговаривать чаще чем с другими девушками, но на людях, в присутствии посторонних. Чтобы проводить время уединенно или взять за руку, это – ни-ни, не положено: был бы большой скандал, девушку бы считали не только не порядочной, но и гулящей. Никто такую замуж не возьмет. Хотя всякое делалось в тайне. У Федора все было чисто. Смотрелись они рядом. Ольга славилвсь красотой и умом. Но вдруг на его пути повстречалась молодая русская симпатичная медсестричка, и Федя забыл свою гречанку. Правда не сразу, а когда ожил после серьезнейшего обморожения.

Случилось это зимой, когда председатель сельсовета, товарищ Сахаров, послал его с другом, соседом Мишкой Гершензоновым, далеко в степное поле за сеном. Взяли они по две пары подвод, запряженных по две лошади, поехали рано утром. Погода обещала быть нормальной. Но ближе к обеду начался буран. Вечером они не вернулись. В чем дело? Что делать? Мать не говорит на русском языке, дети не помогут, потому что еще дети. К кому обращаться? Роконоца заметалась. Спасибо, недалеко жила мать Миши, которая тоже дожидалась своего сына. Еврейка по происхождению, она не стала ждать, как говориться, «у моря погоды» – побежала к председателю, Ивану Кузьмичу Сухареву, с требованием послать людей на розыск, иначе она сама поедет разыскивать сына. Нехотя, но все же тот выделил на поиск человек пять и две подводы на полозьях. Нашли замерзших ребят далеко в поле.

Привезли их страшными: руки и лица были черного цвета. Чудом их спас старый ссыльный немец – врач, не выпускавший их из своего поля зрения в течении полутора месяцев. Мать и вся семья часами выстаивали на коленях молясь перед иконой Иисуса Христа. В церкви отец Тимофей читал за них молитвы. Выжили ребята. Казалось, ветром качало красавца Федю на первых порах. Роконоца откармливала его сливками и сметаной (спасибо корове Марте) настойчиво, как могла, и через два месяца сын оправился, посвежел. Бледные щеки округлились, в глазах появился блеск.

Вернулся он к прежней жизни. Снова застучал его молоточек по обуви на колодках. После работы теперь он оставался шить обещанные тапочки и туфли, заболевшей сестре Кики, которая тоже неожиданно почти одновременно с ним тяжело заболела и уже месяц не поднималась. Сначала думали воспаление легких, но диагноз медсестрички Наташи оказался вернее – тиф. Положили ее в одну палату со старухой Сарваниди. У той не было тифа, но больная периодически громко стонала или кричала, нагоняя страху на впечатлительную Кики. Как сестра потом призналась Ирини – ей казалось все бабкины стоны и крики били ее прямо по голове. Собственная голова казалась ей большим шаром наполненной водой, который вот-вот лопнет.

В какой-то момент она с трудом сумела засунуть голову под подушку и, из-за ее неповоротливости, одеяло упало на пол. Неожиданно старуха замолчала. Кики мерзла, на дворе мороз, но побоялась даже шевельнуться, чтоб достать с пола злосчастное одеяло. Наутро старуху Сарваниди нашли мертвой, а Кики – при смерти. Сообщили домой. Роконоца боялась оставить дочь без присмотра врачей, но старший брат, сам еще слабый, после больницы, настоял забрать ее потому, что так его просила Кики. Он приехал на телеге и, почти бездыханную, сам шатаясь на не окрепших ногах, вынес ее на руках и, уложив на дно, привез домой умирать. Но не время ей было отправляться на тот свет: пришла в себя и воды попросила. Ирини не отходила от нее. С трудом ворочая языком и еле шевеля запекшимися губами, Кики рассказала сестре о пережитом страхе с бабкой Сарваниди. Ирини тут же все передала матери.

Роконоца с Ксенексолцей вместе отправились на кладбище. Отыскали могилу старухи Сарваниди и оставили на ночь тазик с водой. Наутро забрали воду, и после того, как обмыли больную, согретой водой с кладбища началось ее быстрое выздоровление. Кики заново училась ходить и очень радовалась пошитыми братом тапочкам.

– Видишь, мама, – счастливо улыбался Федор, – а ты ругала меня, что я их шью: думала Кики умрет.

Роконоца смущенно оправдывалась:

– Сынок, сам знаешь скольких я уже похоронила. О Теос не щадит меня. Я уже не надеялась на лучшее. Федя обнял мать:

– Все будет теперь хорошо, мама, – и повторил, – все будет хорошо. Вот увидишь!

Его бы слова да Богу в уши. Но, нет, совсем не то ожидало семью Христопуло. Безжалостная судьба готовила еще один сокрушительный удар.

* * *

Наступало Рождество Христово, когда накануне, в сочельник, ночью, по обычаю, молодежь рядилась в разные одежды, изображая животных, сказочных и библейских героев, и в таком виде ходили по дворам, пели рождественские песни. А народ встречал их кто чем богат: кто сладкий пирожок даст, кто пряники, кто конфеты, а кто, более всего желанную, копеечную мелочь. Но не в том дело, а в том радостном веселье, которое дарил этот праздник, объединяя и радуя людей. Всю ночь напролет в поселке слышался смех, музыка, песни, пляски, топот, беготня.

Светила яркая луна, серебрился белый, часа три назад выпавший снег и от этого светлого сияния казалось, что все действо происходит не ночью, а днем. В ту ночь перед Рождеством, Федя под свою фуфайку надел легкое платье невесты. Накинул на плечи яркую теплую шаль, на голову Стефана – вуаль невесты с восковыми цветами в виде короны. Очень красивая невеста получилась. Ребята вышли. Кругом волшебная предрождественская красота, люди в основном парами или группами. Сыпят шутками-прибаутками. Звучат частушки под незаменимую гармошку. Чей-то звонкий высокий голос выводил: «Подружка моя, ты не обижайся, с твоим милым похожу, ты не удивляйся…» Кое-где от русских домов слышалась патефонная музыка, а от греческих – звуки кеменже. Кто в молодости не пережил подъем хорошего настроения, ощущения радости и счастья от предвкушения чего-то приятного и волшебного в Рождественскую ночь?

Погода выдалась спокойная, без всегдашнего сильного зимнего ветра, без вьюги и без бурана. Ряженые ребята шли, переговариваясь и подшучивая меж собой; их голоса звучали в ночной тиши далеко, наверное, на всю округу. Ряженые ощущали себя, как в сказке: так кругом было все красиво. И сами они казались себе действительно теми персонажами, в которых этой ночью переоделись. Говорят, в ту ночь Федор был в ударе, пел изумительно, шутил, так, что от смеха все падали с ног, танцевал изящно и увлекал других. Наутро заболел. Ведь он еще, по сути дела, не совсем окреп после болезни, входил с друзьями в жаркие душные домики, пел, плясал, потом на мороз. Какое – то время снова шли по трескучему морозу и снова в дом. И так всю ночь. Для того, чтобы вылечить заработанное на Рождество двухстороннее воспаление легких, нужен был дефицитный пенициллин. А где его было взять?

Месяц мучился Федор, температура то слегка спадала, то поднималась. Организм боролся, как мог, но без помощи нужного лекарства свернулись и перестали дышать легкие. Он умирал на руках медсестры Наташи, глаза которой в тот день так опухли от слез, что никого не видела. Говорят, после его смерти у молодой девушки появилась седина. Так ушел из жизни любимый всеми брат, сын и жених. Ольга не хотела верить, что Федор предпочел ей какую-то русаву. Долго не хотела выходить замуж. Потом вышла за вдовца с тремя детьми. Говорила, что ей все равно, кто и какой ее муж.

От горя заболел его друг, Пантелей Христопуло так сильно, что не смог встать с постели проводить Федора в последний путь.

* * *

Не стало Федора Христопуло в жестоко – холодном феврале сорок пятого. На промерзлой кладбищенской земле разжигали костры, чтобы проломить ломом неприветливую землю. Вся молодежь плакала, не говоря о стариках. Положила Роконоца в землю своего старшего, любимейшего сына. Лучшего из осакаровских парней. В день похорон вдруг отступил мороз, как бы дав возможность всем желающим попрощаться с молодым красавцем. Всегда высокое небо опустилось низкими снеговыми тучами, и среди бела дня казалось, что наступили сумерки. С тех пор больше никто не слышал смеха матери покойного, не видел улыбки. Опустились по краям ее губы, появилась у рта скорбная складка. Из дома Роконоца выходила только выгнать корову и коз. Даже в церковь ходила редко, в основном, на праздники.

Работали шестнадцатилетний Харитон и Кики, зарабатывали свои трудодни в совхозе, денег им, естественно, не платили, обещали расплатиться урожаем осенью. Пришлось Ирини в свои тринадцать лет начать трудовую жизнь. Решила заняться торговлей: наделает пирожков с картошкой и вареников по ведру и на коромысло через плечо. Вставала рано утром, шла минут двадцать пять на железнодорожную станцию, ее только-только заново отстроили. Продавала бойко, всем нравилась стряпня улыбчивой девчонки, четко отсчитывающей сдачи. Что-что, а считать Ирини умела хорошо. Дома Ирини уже ждало, поставленное Роконоцей тесто. Надо было снова раскатать, наделать вареники и пирожки. Поднималась в пять утра, чтоб затопить печь и, чтоб напечь и сварить приготовленные с вечера пирожки и вареники. На вырученные от торговли деньги и жили. В одно прекрасное раннее утро, когда Ирини спешила на станцию, вдруг ее взгляд упал на какой-то газетный сверток. Нагнулась, подняла, развернула-глядь, а в свертке пачка денег. Ирини глазам своим не поверила. Пошла дальше, смотрит еще сверток. Таких свертков она нашла семь штук. Вернулась домой, показала матери.

– Надо найти хозяина денег, – спокойно сказала Раконоца.

– А как? – поинтересовалась Ирини.

– Посмотрим, – ответила мать.

Хозяин денег не замедлил объявиться. Вечером, когда собралась вся семья, Ирини показала всем семь пачек денег.

– Я знаю, чьи это деньги, – сразу заявила Кики. – Сегодня утром я встретила бухгалтершу с Элеватора, Зойку Иванову, всю в слезах. Люди ее спрашивали в чем дело, она сказала, что где-то выронила деньги и не заметила. Теперь ей грозит тюрьма.

– Что же это она такие деньги домой носит? Да еще, наверное, в дырявой сумке? – удивилась Ирини, – а я ломала голову какому богачу они принадлежат? А оказалось все – просто.

Кики усмехнулась:

– Да-а-а. Раз бухгалтерша, то не жди от нее награды. Деньги государственные, надо отдать. – Ирини без сожаления сложила все пачки. – Ну, что пошли к ней вместе со мной, – предложила она Кики, – отнесем, обрадуем.

Сестры шли скоро по вечерней Осакаровке. Снег приятно скрипел под их валенками. Морозный ветер дул в лица, завернутые в шерстяные платки так, что одни носы были видны. Ватные телогрейки – фуфайки едва защищали от вечернего крепчающего морозца, но они его почти не чувствовали, шли скорым, молодым ходом и рассуждали, как было б хорошо, если б у них вдруг появились такие деньжища. Как бы они зажили! Им даже в голову не приходило, что эти найденные деньги можно было оставить себе, и никто бы никогда не узнал, как они у них появились. Но, порода Христопуло на такое была не способна. Ни Боже мой! Роконоца всегда их учила: «Лучше пострадать, чем взять грех на душу. Так Бог говорит». И показывала, как наглядное свидетельство, свои скрюченные пальцы, за отцовский грех. Зато как им было приятно видеть, как молодое Зойкино потухшее лицо ожило. Она долго не могла прийти в себя от радостной вести. Мать бухгалтерши бросилась их обнимать и целовать. Потом они подарили Ирини маленький красивый заварной чайничек. Поднесли Кики серебряную ложечку, но та категорически отказалась. Сказала, что она здесь ни при чем. Заслуга целиком принадлежит Ирини… Провожая сестер, и Зойка и мать твердили, что век за них будут молиться.

* * *

И вот, наконец, пришла долгожданная победа! Праздничный день 9 Мая сорок пятого осенил Осакаровку солнцем и заметной оттепелью. В самом деле, здесь, как никогда, в тот победный год, весна выдалась необыкновенно теплой. Как бы сама природа решила порадоваться вместе с намучившимися людьми. Все радовало глаз, несмотря на то что по краям хлипких дорог слегка возвышались разнокалиберные сугробы грязного снега, кругом текли потоки ручьев талой воды. Зато солнце светило ярко и тепло. На редких в Осакаровке деревьях набухли почки и пахло настоящей весной. По главной Шоссейной улице, нет-нет, мчались грузовики с молодыми улыбающимися шоферами за рулем, поглядывающими на девчат. Некоторые из них настойчиво предлагали прокатиться. Пролетал то туда, то сюда на черном мотоцикле с коляской, гроза хулиганов, капитан Ахтареев Андрей Петрович, начальник Осакаровского милицейского участка. Молодежь расхаживала, без надоевших за зиму, головных уборов. Девчонки, вместо теплых шалей, надевали на голову легкие цветные ситцевые и штапельные косынки.

Из недавно установленных новых репродукторов, в разных концах Осакаровки лились русские разухабистые народные песни, перемежающиеся голосом диктора Юрия Левитана. Яшка Христопуло и его друзья страшно любили его голос. Мурашки пробегали по телу, когда в эфире чеканным голосом говорил Левитан. Это именно он сегодня передал стране сообщение «Информбюро» о полном разгроме фашистов и капитуляции Германии. Голос Левитана звучал, как всегда густо и ровно, но всем показалось, что, на этот раз, он все-таки немного дрогнул, когда прозвучало слово «Победа». Друзья все согласились, что был такой момент. Это и понятно: Левитан, как и вся страна, ждал этого дня больше всего на свете. И вдруг он пришел. Вот он – 9 Мая – День Победы! Мальчишки помладше, бегали, как оголтелые, играли в войну, отстреливались набегу заточенными под ружье деревянными брусьями или просто-палками. Часто раздавались то тут, то там выкрики – прибаутки типа:

«Внимание, внимание! Говорит Германия. Вчера под мостом убили Гитлера с хвостом! Ха-Ха-Ха!» И всем, понятно, виделся ненавистный Гитлер с обезьяньим хвостом.

Через день в школе было праздничное собрание школьников. Выступали директор и учителя, говорили о доблестных советских воинах, великой Родине и долге каждого жителя страны бдительно охранять завоевания отцов, матерей, братьев и сестер. Школьники слушали, как никогда, внимательно: их распирала гордость за свою непобедимую страну. После школы решили заскочить на железнодорожную станцию, посмотреть, что происходит там. Ребята уже в который раз рассматривали, всюду расклеенные здесь с начала войны плакаты. На одной из них стоит молодой красноармеец и тыча в тебя палец спрашивает: «Что ты сделал для победы?», на другом изображена женщина, держащая в руках листок с текстом «Военная присяга», а сам плакат гласит: «Родина – Мать зовет!», дальше плакат с лицом мужественного армейца на фоне танков «Красной Армии Слава!», и еще почти новый плакат где солдат с веселым лицом, держит знамя и говорит: «Водрузим над Берлином знамя Победы!». На потрепанном ветром, надорванном плакате у дверей вокзала – наш суровый солдат держит в обеих руках разорванную цепь: «Освободим Европу от цепей фашистского рабства!» Ребятам нравился последний плакат, изображавший со спины девушку, обнимавшей молодого симпатичного красноармейца, со словами: «Ты вернул нам жизнь!».

Но самым стареньким и любимым среди них был плакат с изображением Сталина на фоне кумачовых флагов у Кремля, указывающего рукой: «Вперед, на разгром немецких захватчиков и изгнание их из пределов нашей Родины!» Такой плакат Яшка Христопуло, рискуя быть пойманным и наказанным, сорвал, как только он появился на заборе их школы. Уж очень было велико желание иметь портрет своего кумира. Дома он его спрятал и вынимал иногда в тайне от матери, чтоб показать друзьями и порассуждать о генералиссимусе и его победах над врагом.

На самом видном месте теперь красовался новый плакат изображавшего усталого русоволосого молодого солдата, пьющего воду из каски, со словами: «9 Мая День Победы!»

– Правильно с самого начала сказал товарищ Молотов, – глубокомысленно заявил Яшка Христопуло и посмотрел на ребят, ожидая их реакцию.

– Что сказал? – живо заинтересовался Иван. Он знал: от Яшки всегда можно что-то интересное узнать.

– Кто поднимет на Россию меч – от него и погибнет!

Яшка так значительно, почти торжественно произнес эти слова, что ребята приостановились.

– У тебя прямо интонация, как у Левитана, – позавидовал Слон

– Вообще – то эти слова сказал Александр Невский. Помнишь, кино смотрели? – напомнил Ванька.

– А кто ж его не смотрел, – пожал плечом Яшка, – Молотов позаимствовал у князя слова, потому что они самые верные, – добавил он, воинственно сжав кулак.

– Никакие враги нас никогда не победят, – убежденно заявил Митька-Харитон, тоже сжав свой слабый кулак, – а если появятся новые враги, мы вырастем и всех их гадов побьем!

– Скорее бы вырасти, – пробасил Слон, – я их одним кулаком бы укладывал.

– Ах ты, Аника-воин. «Одним кулаком!», – передразнил его Иван. – Мы вот втроем пойдем в летчики, будем их бомбить сверху, а тебе толстяку в самолет нельзя. Не взлетит он – слишком ты тяжелый, Аника-воин, – добавил Харитон.

– Сейчас как дам в скулу с твоим Аникой, – раздраженный Слон замахнулся.

Харитон отскочил.

– Дурной, ты врагов бей кулаком. А я-то свой…

– Получишь у меня, – пригрозил Слон. – Толстый я, ну и дальше что?

– Не такой уж он и толстый, Балуевский, – сурово заметил Яшка, – а вот сам ты слишком худой. Баба Нюра, наверно, плохо кормит.

– Кормит, хорошо, не жалуюсь и прошу не беспокоиться, – тут же среагировал Иван, – Баба Нюра говорит: «Не в коня корм».

Слон и Яшка одновременно сымитировали конское ржание.

– «Конь» значит, – удивился Митька-Харитон, – ах ты бедненький «Конек-Горбунок», – и захихикал он вслед за остальными. Один серьезный Мурад вдруг остановил всех движением руки:

– Постойте. Забыл вам сказать…Знаете какая у меня новость?

– Какая?

– Отец сказал, за мной теперь приедет его двоюродный брат Джохар. Он был на войне офицером и заберет меня отсюда в Москву.

– Да, ну, ты загнул!

– Ты что, Мурад, в самом деле, уедешь от нас? – удивился Харитон.

– Да, буду учиться на военного. Буду потом Генералом.

Мурад говорил неуверенно, как будто сам не верил о чем говорил.

– Везет же людям! – задумчиво проговорил Яшка. – Мне бы так. Почему меня никто не заберет?

– А нет у нас с тобой таких родственников, как у Муратки. К тому же, ты грек, а греков, всем известно, в армию не берут, – ехидничал Балуевский, – да тебе и ни к чему. Ты и так среди нас, как генерал. Вот мне бы – да-а-а. Сбылась бы голубая мечта…

Иван завистливо посмотрел на Мурада.

– Ничего, чечен, как устроишься вызовешь меня, ладно? – Он встал в стойку солдата, отдал салют. – Посмотрите на меня, вот кто станет настоящим генералом, не сомневайтесь!

– Вызову тебя, Ванька. Как же я без вас? – повеселел Мурад, но тут же помрачнел:

– Вообще-то я хочу в военное училище поступить, но и с вами расставаться не хочется. А генералом стану, Ванька, скорей тебя.

Иван нарочито шмыгнул носом и снизу вверх измерил его взглядом.

– А посмотрим!

– Слепой сказал – посмотрим, – отозвался Мурад.

Все засмеялись и обнявшись за плечи направились домой.

Глава третья

Да, с окончанием войны, у Осакаровских репатриантов появилось много новых надежд! И главная из них – надежда на возвращение в родные места. Забеспокоились, заметались. Первыми зашевелились чеченцы. И теперь ждали ответа из, как им сказали, компетентных органов. Пошли ходоки в местные органы власти испрашивать разрешение на отъезд. Пошел и дед Самсон с Мильдо и двумя другими греками помоложе узнать: нет ли какого нового положения о ссыльных. В поселковом совете они получили ответ: подождать, потому что распоряжений по этому поводу ни сельсовет, ни милицейское управление не получало. Весь первый год после войны греческие семьи ждали и ежедневно говорили о будущем переселении обратно, в родные места, как о решенном вопросе. И в самом деле, сомневаться не стоило. Ведь почему их выслали? Сосланные люди так сами себе объясняли: потому что шла война, было много предателей и сами русские проходили всяческие проверки, а уж нерусским Партия и Правительство совсем не доверяли.

Конечно, не заслужили народы такого отношения, таких тягот и лишений. Но ладно, дело прошлое. Война уже позади, можно начинать новую жизнь. Теперь Партия и Правительство восстановит их право вернуться на родину. В предвкушении возвращения, каждая семья планировала сколько ей понадобится денег на билеты, что взять с собой, что продать и за сколько: не повезешь же с собой скотину, дом, какую-никакую мебелишку… Самые быстрые срочно стали искать себе покупателей на дом, продали за недорого крупный скот и мелкий скот, собирали копейку к копейке, во всем себе отказывали. И жизнь казалась им прекрасной. В голове стучало: скоро, скоро… Люди в разговорах мечтательно вспоминали погоду, фрукты и овощи в родных краях.

– Сейчас бы я сажал там огурцы и помидоры. Да и баклажанам время подошло, – вслух размышлял друг Самсона, Фасуля, раздумчиво чертя что-то палкой на сырой земле.

– Теперь уже поздно делать обрезку малине и деревьям, жаль, – продолжал его мысли Самсон, – подставляя лицо под теплые весенние лучи и жмурясь от солнца.

Осенью, все еще в большой надежде выехать домой, старики неутомимо мечтали о походах в лес.

– Уже сентябрь, в лес можно пойти за черникой. Мы ведрами ее собирали.

– Какое из него варенье! Чудо! – вспоминая, жмурил глаза Самсон.

– О, да! – цокал языком Сократ. – Мое любимое варенье! Знаете же, что черника верное средство для зрения?

– Кто не знает? Конечно, лучшее средство, поэтому очки мне до сих пор не нужны, – заверял всезнающий Фасуля и полюбопытствовал:

– А куда вы ходили? Мы вот шли вдоль Ланки, поднимались не на первой, а второй лощине. Чем дальше в гору, тем больше кустов черники. И чабреца там полно.

– Как хочется чаю с чабрецом! – улыбался Фасуля глядя ласково на своего друга – односельчанина.

– За черникой мы ходили чуть ли ни на самый хребет гор. А я бы не отказался от хотя бы горстки каштанов.

– О-о-о, каштаны, да-а-а!

Наступил холодный ноябрь. В Осакаровке обильно высыпал снег. Старики опять встретились у магазина. Фасуля шел за папиросами «Беломор-Канал», а Самсон с Сократом собирались купить селедку.

– Ну, что, Самсон, – обратился Фасуля, хлопая ладонями в дырявых вязанных варежках, чтоб согреть руки, – опять прозевали мы с тобой каштан?

– Какой каштан? – не понял Самсон, притопывая ногами в валенках, пытаясь стрясти снег с валенок.

– Да тот, что в наших юревичских и лекашовских лесах.

Самсон нахмурил брови.

– Да уж, я начинаю сомневаться, что придется когда-нибудь там побродить. Никто ведь не шевелится. Видно, нам здесь век куковать и родных могил не повидаем. Как ты думаешь, Сократ?

Тот тоже так думал.

Прошел год, но никакого постановления о возвращении так и не появилось. Везде и всюду для них был один ответ: ждите, решения нет. Естественно, народ не надоедал власти: боялся, что за одно нечаянное слово опять загребут на веки вечные. Вот и все. Надо было снова набраться терпения и ждать. У людей появилось мнение, что постановление о возвращении есть, но его скрывают. Карагандинские и местные власти не хотят, чтоб рабочая сила уехала в таком количестве. Кто же будет работать на их местах?

Все понятно! Как же так? Что же делать? Некоторые горячие головы порешили ничего больше не ждать, а ехать. Авось, пока приедут, устроятся с жильем, найдут работу, там и выйдет желанное постановление, а возможно в родных краях давно уже известно о разрешении на возвращение высланных. Среди первых возвращенцев были пять чеченских семей и три греческих. После их отъезда стали серьезно подумывать об этом семьи подруг Роконоцы и Ксенексолцы. Самсон тоже вынашивал мысли о скором возвращении, но сначала он хотел, чтоб Митяй доучился здесь. Друг его Фасуля Севастиди был настроен решительно и хотел собраться назад в конце лета, его взрослые, еще не женатые сыновья настаивали на скорый отъезд. Сын Самсона, Пантелей, не знал на что решиться и ждал, как разрешит этот вопрос отец.

* * *

Дочки Токаушевых подружились с двоюродной сестрой Митьки – Харитона, Лизой. Им пора было идти в школу, но отец их, Ахмад, не пускал их. Многие чеченцы не хотели пускать своих дочерей в школу. Приходили представители со школы, но Токаушев категорически был против, сказал еще рано, пойдут на следующий год. На следующий год повторилось то же. Только на третий год, под угрозой пойти под суд, пришлось ему отпустить их. Первый год Зарема и Белла ходили в школу в косынках на головах и шароварах под платьем. Во втором классе они перестали носить шаровары.

С сыновьями родители были значительно либеральнее. Чеченские мальчишки пользовались этим и в школе частенько бузили. На удивление, спокойный Ендербиев Мурад, с самого приезда, водился с Яшкой и его друзьями. Мурад, Яшка, Митяй-Харитон, Иван Балуевский и армянчик Слон, стали неразлучными друзьями на многие годы.

И если какая – то пацанячья команда нападала на другую, как например, ребята с Печиестра часто задирались к Осакаровским, особенно живущим ближе к вокзалу, то этих пятерых никто не задевал. Боялись больше всего подросших Мурада, Митьку – Харитона и Слона. Хлипкие Яшка и Иван по сравнению с ними были намного слабей. Но постоять за свою честь, храбрости у них было нисколько не меньше.

В школе они все учились неплохо. Классная руководительница, Любовь Порфирьевна любила Яшку Христопуло больше всех. Для нее было шоком, когда вдруг в седьмом классе он решил уйти из школы. Оставалось полгода до окончания семилетки. И как не просили, не уговаривали и директор, и друзья, и дома, не объясняя в чем дело, он ушел. Ему было тринадцать, а, как говорится, светил голой задницей, потому что истрепанные еще в пору, когда их носил старший Харитон, короткие штаны держались на честном слове, не говоря о протертых локтях на двух его истлевших рубашках, латаных много раз. Не в чем было ходить, и на фоне остальных, тоже бедно одетых, он смотрелся оборвышем. Чувство несправедливости и униженности от этого было невыносимо для его гордой натуры.

Один раз произошел примечательный случай. Уже в подростковом возрасте, где-то в середине дня, ребята завалили всей ватагой на вокзал, где, в основном, и проходила общественная жизнь поселка. Неофициально, конечно. Репродуктор работал там беспрерывно. Все новости, как государственные, так и осакаровские шли оттуда, с вокзала. После войны на всех железнодорожных станциях толпы, отслуживших солдат и просто переселенцев, добирались до места в разных направлениях прямыми рейсами и с пересадкой. Так что и осакаровская станция всегда была многолюдна. Свои, поселковские толклись здесь постоянно. Последнее время весна щедро одаривала осакаровский народ теплыми яркими днями и настроение у всех было приподнятое. Во всяком случае ребятам хотелось праздника. В тот день, не успели они выйти на привокзальную платформу, как на них зашикали, дескать уймитесь, потише здесь и, вообще, уйдите отсюда.

– С какой стати? – возмутились Балуевский с Мурадом.

– Кому мы мешаем? – пробасил, обиженно набычившись, Слон.

– Идите, идите отсюда, не мешайте, – замахал руками пожилой, всеми уважаемый милиционер Андрей Петрович Ахтареев, – через несколько минут прибывает поезд с важным человеком, в звании полковника, – коротко объяснил он, – так что идите, не мешайтесь, ребята.

Ватага, было, смутилась, но вдруг прозвучал высокий голос самого низкорослого из них, Яшки Христопуло:

– Чего-чего? Какой еще полковник, из-за которого мне не разрешается появляться на вокзале? Что это за новости за такие? Полковник! Он полковник, а я, может, сам – генерал!

Все это Яшка проговорил медленным звонким единым духом, свободно и легко. При этом голос его звучал не возмутительно, а утвердительно, как, если б говорил, уверенный в себе, какой-то настоящий генерал. Собравшийся с самого начала, сказать что-то вразумительное, Андрей Петрович осекся, сердито глянул на оторопевших, не меньше его удивленных Яшкиных друзей. Кто-то из невольных слушателей этого мини – монолога засмеялся. Через мгновение к Яшке подлетел Митька-Харитон:

– Товарищ генерал, приказывайте, мы полностью в вашем распоряжении, – козырнул он, вытянувшись в длинную струну. Яшка подхватил игру, козырнув в ответ:

– Слушай мою команду: всем оставаться на местах!

Милиционер, махнув на них рукой, как на бестолковых детей, быстро отошел к группе встречающих. Ему было некогда: надо было встречать важного гостя. Поезд, гулко пыхтя, плавно останавливался на станции Осакаровка.

Приезд полковника оказался знаменательным для Яшки: с того дня его стали звать не иначе, как «Генерал» всю последующую жизнь, вкладывая в это слово все свое уважение к Якову Христопуло.

* * *

Ирини Христопуло, Мария Саввиди и Эльпида Истианиди были как – бы приложением к пацанячьей компании. Ирини, потому что она – сестра Генерала, а две остальные – ее близкие подруги. В подругах также ходили две соседки немки, неразлучные подружки – Хильда Шварц и Эмма, сестра долговязого Альберта Фогеля. Иван Балуевский, зная, что нравиться ширококостной и высокой Хильде часто донимал ее до слез. Мог, например, подойти и гаркнуть под ухо или ходить около и напевать что-то смешное, или с немецким акцентом рассказывать анекдот типа:

– Наша Хильта вышла самуш!

Потом другим голосом:

– Са каму?

И ответ:

– Са Ифана, са ему!

Доводил ее основательно, ну, а потом соболезнующе извинялся.

Дальше всех жил Слон-Алик Аслонян, смешной толстяк, с торчащим вихром на затылке, который он поминутно дергал, как будто хотел оторвать непокорный клок волос. Эльпида жила под боком, Мария-Ксенексолца – дальше, через две улицы, на Шахматной. Ее семья переехала в Осакаровку, когда ее младший брат пошел в школу. Сама Мария, как и Ирини в школу не ходила.

Чеченцу же, Мураду, надо было пройти мостик через овраг, чтоб встретиться с друзьями. Мурад уважал Ирини так, что, если кто выведет из равновесия во время игр, где было место и ссорам, и потасовкам, то только Ирини могла, одним словом, успокоить его. Она по имени его не называла: Чечен и все. Но это прозвище с ее уст звучало для него мягко и приятно. Только ей он разрешал называть себя Чеченом. Уже постарше, лет в шестнадцать, он сам говорил, что, если б не разная вера, то он женился бы только на ней. На что Иван ревниво реагировал примерно так:

– Правильно, брат, на чужой каравай рот не разевай. Мне вот русская национальность мешает, а тебе в придачу еще и мусульманская вера. Так что – забудь.

На что Мурад обидчиво и зло усмехался:

– Если б я был на твоем месте, я б на национальность не посмотрел. Уговорил бы или украл.

– Вот-вот – красть вы умеете. Уговорил бы… Вот и уговори, хоть и другой веры. Вон Благоев, ваш чечен, женился же на нашей русской и дочь у них есть. И ничего, живут… Что ты за веру уцепился? В нашей стране все атеисты. И Бога нет вообще.

– Бога нет, а Аллах есть, – убежденно парировал Мурад, ожесточенно сбивая прутом головки лютиков в придорожных бурьянах. Они вдвоем шли назад с рыбалки, почти ничего не наловив. Настроение было не очень.

– Да, ладно тебе, Мурад, – сказал Иван, пройдя с другом в молчании минут пять, – далась нам эта Ирини, что других девчонок больше нет, что ли? Да и рано нам. А она так вообще о нас и думать не думает. Нужны мы ей…

– Как не нужны? – тревожно спросил Мурад. – Мы ей нужны, она относится к нам, как к братьям. – Он помолчал и добавил, глядя в сторону:

– Без нее плохо.

И так много в его ломком голосе было боли, что Иван больше не трогал его. Ребята замолчали и остальной путь почти не разговаривали, занятые своими мыслями.

Мурад думал о том, что его двоюродный брат Руслан, недавно женился на красавице гречанке Лиде. Хоть родители ее были и против, но ничего: пережили же. Потому, что Лида сама полюбила Руслана. Мурад вздохнул: не такая Ирини, она не полюбит его, только из-за того, что он не православный. Он снова вздохнул, взглянул на сосредоточенное лицо друга, отвернулся и снова углубился в свои невеселые мысли.

Мурад уехал в город Грозный осенью. Забрал его, все-таки, дядя – офицер. Иван вместе с ребятами провожал его со смешанным чувством: с одной стороны, он терял хорошего, боевого друга, с другой стороны уезжал соперник, которого, хотел он или не хотел, но ревновал к Ирини.

* * *

В сорок седьмом году вдруг вернулся из тюрьмы слегка поседевший и сильно постаревший Илья Христопуло. Был воскресный весенний день, дул свежий приятный ветерок, неся со степи запахи весенних трав и цветов, как раз пора красных маков.

Сегодня утром Роконоца с Ирини ходили в поле искать душистую травку для чая. Прошли чуть за косогор, а там сплошное красное, маковое поле. Красота! Ирини нарвала большущий букет. Донесла половину, хрупкие стебли надломились, часть маков основательно завяли. Поставила в ведро. Роконоца загнала телка и зашла в дом, принялась стряпать. Несколько раз из рук выпадал нож. Последний раз она удивленно посмотрела на него, повертела в руках.

– К чему бы это? – подумала она вслух. Выглянула из сенцев на улицу. Только она снова взялась за нож нарезать хлеб к столу, как кто-то вошел в дверь. Дети не узнали отца. Только Роконоца слабо вскрикнула и осела на кровать, схватившись за сердце. Да, Илью было не узнать: почернел еще больше, выглядел просто изнуренным до последней степени. Только глаза были те же, но и они горячечно блестели, выказывая, что он болен.

По лицу его текли слезы, когда все по очереди подходили обнять его. Девчонки бросились накрывать стол. Сыновья обступили отца, тяжело опустившегося на стул. Положил сначала разбитые руки на потертую и в некоторых местах в дырках клеенку на столе, потом, как бы устыдившись своих рук, убрал на колени и во все время разговора, не знал куда их деть: то вскидывал на стол, то прятал на коленях под столом.

Ни у кого кусок не шел в горло, как, собственно, и у самого главы семьи. Ел он вяло, долго прожевывая немногими оставшимися зубами.

– Как же ты нашел нас? – наконец спросила, утирая беззвучные слезы Роконоца, – я всегда боялась, что вернешься и не найдешь нас.

Стесняясь, лишний раз взглянуть ей в лицо, как будто в чем-то виноватый, Илья начал свой безрадостный рассказ:

– Я сразу поехал в Юревичи, а там полная разруха. Нашел кого-то, спросил куда все делись, мне и объяснили, что вас выслали.

Глаза его блуждали, останавливались поочередно на каждом, как бы не доверяя им, что это и в самом деле его дети, его жена. Иногда он судорожно сглатывал, клоня голову то в одну сторону, то в другую. Казалось, что голова эта тяжеловата для этого истощенного тела, ему хотелось куда-то ее преклонить.

– Поехал в город, – продолжал он осипшим слабым голосом, – там старый отцовский друг Мирович еще жив. Сын его, младший, Сергей, и узнал в военкомате, где вас искать, куда податься: Казахстан, Караганда, – Илья прервался на минуту, утер грязной тряпкой слезившиеся глаза, – а в поезде, пока ехал в Караганду, люди и рассказали, что греки в основном на этой ветке, вокруг Осакаровки. – Илья с трудом выговорил странное название поселка. – А на станции, когда сошел с поезда, спросил людей, они и объяснили куда идти.

Отец рассказывал, часто кашляя и делая передышку почти на каждом третьем слове. Он закрывал рот черной иссохшей рукой. Видно было, что стеснялся. Смотрел на всех усталыми, виноватыми глазами. Было в них что-то, что говорило о боли и страхе, которые он перенес. Спросил об отсутствующих Феде, Павлике и Ванечке. У Роконоцы потекли слезы, следом у остальных.

– Нет их больше, – задыхающимся, не своим голосом, выдохнула она и пошатнулась на своем стуле. Харитон подхватил ее.

Отец низко опустил голову, судорожно вздрагивая. Поплакали все обнявшись. Отец, так и не поднимая головы, попросил:

– Устал я – дальше некуда, поспать бы. Постели мне, Роконоца, где-нибудь на полу. А завтра искупаюсь.

– Ты что, патера, ляжешь на нашу кровать, – сказали хором Харитон и Яша.

– Уж очень я грязный. Надо сначала помыться.

Девчонки подали на стол пирожки, чай. Но отец кое-как сжевал пирожок, запил чаем, почти засыпая.

Вернулся Илья Христопуло перед самым летом. Как раз в то самое время года солнце щедро направляло свои живительные лучи на землю Осакаровскую. Илья выходил во двор и часами сидел или лежал на длинной неуклюжей лавочке. У него был туберкулез последней стадии. Поэтому его как безнадежно больного выпустили из тюрьмы. Дети и родственники подступали к нему с расспросами о тюрьме, но он не хотел рассказывать об этом. Немногословен был и с Самсоном, и с Сократом, часто подсаживающихся рядом с ним на лавке. Рассказал только лишь, как его освободили: пришли в камеру трое, спросили Христопуло. Илья поднялся со своих нар. Один из них сказал:

«В наши органы тоже проникли предатели и враги народа. Вас подло оговорили. Но теперь мы все выяснили. Вы не виновны. Готовьтесь, через неделю вас выпустят на волю».

И в самом деле, через неделю он оказался за воротами тюрьмы. Илья говорил и слабо качал головой, как бы сам себе удивляясь, что с ним такое могло случиться.

В самые свои последние дни как-то высказал он свою мечту – уехать на Кавказ и там умереть, чтоб похоронили рядом с матерью.

На жену свою, Раконоцу, смотрел остановившимся взглядом, редко улыбался. Почти не разговаривал с ней. Видно, сам себе он был не рад в таком положении. С детьми, особенно с младшим, иногда вел короткие беседы, и потом резко замолкал, уходил в себя. Яшка, и в самом деле, больше всех кружил вокруг своего больного отца. Мальчишеское его сердце было очень жалостливым и чутким.

– Патера, – говорил он отцу, – не переживай. Вот придет лето, и мы всей семьей поедем на Кавказ.

– Далеко очень это, сынок, я уже не доеду.

– Ну что ты, патера, ты же сам так хотел поехать. Вот мы все собиремся и вместе с тобой поедем в Юревичи.

– Не разрешат, мне суждено здесь умереть. Может, ты еще успеешь туда уехать, а я уж… – и он замолкал.

– Брось, папа, ты не умрешь, люди говорят, на море любые болезни излечиваются, – Яша с трудом сдерживал срывающийся голос и наворачивающиеся слезы. Ему тяжело было видеть страдания отца. Столько о нем говорили старшие сестры и братья! Каким он сильным был, и добрым, и красивым. Где тот папа, который высоко подкидывал его, еще совсем маленького, а потом прижимал к себе. Яшка помнил то особое отцовское тепло, которое согревало его в детских воспоминаниях.

Как бы и кто бы его не расспрашивал, Илья никому не рассказывал, где он был и каково там ему было в тюрьме. Хранил молчание, до того боялся, что кто-нибудь донесет на него за это. Первого сентября он умер, лежа на лавочке. Восемь лет тюрьмы сделали свое дело. На сороковой день после смерти мужа, Роконоце приснился сон, где ее Илья говорит ей:

«Не надевай панбархатное платье, а то украдут тебя у меня».

Утром следующего дня она рассказала сон дочерям и, в заключение, с некоторым сарказмом отметила:

– Даже на том свете ваш отец меня ревнует. Надо бы платье продать.

Красивое платье с удовольствием купила бухгалтерша Авдотья Симоновна с «Заготзерно».

* * *

Похоронив отца, семья Христопуло засобирались на Кавказ, назад в свой греческий поселок. Взбудоражил их отец разговорами о Юревичах и решились не мешкать. Надежды, что дом их отдадут живущие там люди не было, но даже если так, то они были готовы построить новый. Харитон уже был крепким трудолюбивым парнем. И все остальные были не промах поработать. Тоска по родному краю давила сердца уже шесть лет не только их семье. Семья подруги, Христины-Ксенексолцы Саввиди, тоже мечтала о скорейшем возвращении. Ее взрослые сыновья тоже готовы были приложить свои руки. Будут помогать друг другу, а как иначе?

И вот, наконец, две семьи собрались. Христопуло добавили к накопленным за пять лет кое-какие сбережения, деньги за проданный скот, скарб, дом.

Трудно было покидать место, где были прожиты такие тяжелые годы, трудно было Роконоце, не говоря уже о ее детях. Ирини и Кики плакали вместе со своими подругами чеченками и немками. Митька Харитониди ходил темнее тучи так же, как Слон, Иван Балуевский и другие. Дед Самсон и София тоже не скрывали слез, просили не забывать их и писать, надеялись, что встретятся в родных местах. Накануне Ирини с Кики, Ксенексолцей и Эльпидой ходили в степное поле, усыпанное полевыми цветами. Выбрали лужайку с мягкой травой, улеглись, подстелив свои теплые кофты, подставили лица все еще горячим солнечным лучам. Нежный ветерок приятно овевал, шевелил волосы и платья. Бедная Эльпида обливалась слезами, что ее не отпускают с ними. Девчонки обещали друг друга не забывать и писать письма. В таком виде их разыскали пацаны. Просидели они все вместе не один час, а потом медленно побрели по домам.

Дом свой Христопуло продали немолодому израненному солдату, который только что вернулся с Дальнего Востока, где воевал с японцами.

Трудно было со всеми узлами, тюками, коробками, мешками ехать через почти всю страну со страхом, что остановят, вернут, ограбят или сами потеряют друг друга. Страх неусыпно жил в их сердцах. Эшелоны поездов на всех направлениях были переполнены. Куда ехал народ? Как будто одновременно почти все население станы хотело поменять свое место жительства. Пробиться к окну в вагоне зачастую было просто невозможно. Стоял стойкий неприятный запах: уборные были постоянно загажены, их не успевали убирать, как в вагонах, так и на вокзалах. Христопуло при пересадке в Москве на юг страны видели кусочек столицы: привокзальную площадь и здания вокруг нее, толпы людей и гул от человеческих голосов, и движения поездов, тупоносых автобусов и грузовых машин. Этого было достаточно, чтоб поразить их воображение. Привыкшим жить в землянках и халупах, московские привокзальные здания показались верхом достижения человечества в строительстве. Харитон с Кики смотрели на все открыв рты. Ирини с Яшкой, широко открыв глаза, непрерывно вертели свои головы во все стороны.

– Маница, О Теос му! Никогда бы не жила в таком городе, – беспрерывно крестилась, выбившаяся из сил от дорожных перипетий, Роконоца.

– Почему, мама, – удивилась Ирини, – здесь так красиво!

– Зачем такая толкотня, когда столько земель пустует, сама видела, когда ехали на поезде. Тут ведь никто никого не знает. Все чужие. Как так можно жить? Вот, когда я в Севастополе была, и то там почти все друг друга знали…

У Роконоцы на самом деле был затравленный, усталый вид. Видно было: ей хотелось одного – покоя и еще раз покоя.

* * *

И Роконоце, и Ксенексолце не верилось, что еще несколько минут и они окажутся в родных Юревичах! Южное сентябрьское солнце грело не слабо. Усталая двойка лошадей, со скрипом тянувшая телегу, остановилась на окраине когда-то цветущего селения. Последние километра два шли пешком, пожирая глазами все родное и дорогое, что встречалось на пути. У чистого ручья остановились попить. Этот родник Роконоца с Ксенексолцей хорошо помнили: не раз он утолял их жажду! А вон, недалеко, небольшая поляна, где обычно люди отдыхали перед тем, как продолжить долгий переход на Хосту. Только сейчас почему-то трава здесь выросла по пояс. Здесь явно давно никто не ходил. Да и, вообще, за весь путь из города на Юревичи, никто им не встретился на лесной дороге. Очень странно! В воздухе носились пчелы, осы, мухи, какие-то мошки. Ребята уже поднялись на пригорок откуда начиналась околица. Роконоца с Ксенексолцей приложили руки козырьком над глазами, стараясь лучше все рассмотреть. Сердца их бились учащенно в предвкушении увидеть родные, любимые места. Но, увы, неприглядная картина предстала перед ними: поселок, как бы вымер. Ни одно живое существо не двигалось по бывшим поселковым переулкам. Семьи Христопуло и Саввиди с трудом нашли свои полуразрушенные дома.

Куда делись те двухэтажные, богатые дома с утварью, скотом, огородами? Все кругом было в запустении, заросшее лебедой и пустырником. Лишь в нескольких домах жили армяне, которые приняли их очень холодно. Греки здесь больше не жили. Их собственные покосившиеся дома с провалившимися крышами стояли без окон и дверей. Стояла странная тишина, такая, какая бывает перед бурей. Стрекотали стрекозы, слышалось редкое чириканье воробьев. Невдалеке опустились две вороны, вертя головой, они рассматривали людей то правой, то левой пуговкой глаза: наверное, им было любопытно посмотреть на приезжих.

– Неужели здесь совсем нет греков, – задал всех волнующий вопрос Степа, сын Ксенексолцы, – Куда они все делись, ведь не всех сослали в Осакаровку?

– Остальных, похоже, сослали в другие места, – предположила Кики, устало усаживаясь на пень, – не вымерли же они.

Ирини взяла в руки толстую палку:

– Мне кажется в траве могут быть змеи, – заявила она и взобралась на большой камень, где и уселась, поджав ноги.

– Может, здесь было землетрясение? Такие развалины бывают при землетрясениях или ураганах, предположил Степа. Его глаза смотрели вопрошающе на Генерала и Харитона. Среди ребят он был самым младшим. Но те молчали.

Попытались расспросить какого-то согнутого старичка с костылем под мышкой, тот ничего вразумительного не ответил, кроме как, что он здесь живет три года и никакого урагана, и землетрясения не было. Про греков слыхал, но толком ничего не знает.

– Скорее всего дома разрушились за эти годы сами без присмотра, – сделал заключение Яшка-Генерал.

– Говорил я вам, что здесь не живут больше греки, – сказал удрученный за приезжих хозяин телеги.

– Хорошо что тяжелые вещи мы догадались оставить в Хосте у дяди Кузьмы, – сказал расстроенный Харитон.

Он так мечтал снова увидеть родной дом, родные места. С тех пор, как их сослали, он тосковал, особенно, по своему поселку, где он помнил каждый его уголок, каждый изгиб шумной речки, на которую он бегал купаться со старшим братом, каждую тропинку уходящую через лес в гору, у подножья которой стоял их такой теплый, такой красивый каменный дом. Часто, очень часто он вспоминал и видел во сне все то, что так сильно любил. Может быть поэтому он превратился из веселого пацана в молчаливого, сосредоточенного, серьезного паренька с печальным взглядом, кто его знает?

– Говорил же нам этот дядя Кузьма, что греков всех выслали и пока никто не вернулся, – с горечью заметил старший сын Ксенексолцы Иван, пнув в сердцах, попавшийся под ноги, трухлявый кусок дерева.

Отыскали кладбище. Такая же удручающая картина. С трудом отыскали заросшие травой и бурьяном родные могилы. Нашли могилу Федора Христопуло. Поплакали. Что делать, как жить дальше?

Семья Ксенексолцы порешила ехать в Абхазию в Бзыбь: там у них были родственники. Христопуло тоже решили ехать с ними: там жил любимый и единственный родственник Роконоцы – Кирилл, брат ее покойного мужа.

* * *

На Адлерском вокзале, очень красивом, щедро обсаженном яркими цветами и пальмами, перед отправкой в Бзыбь, Ирини, Кики и Ксенексолца неожиданно познакомились с подростками – девчонками из Красной Поляны. Две из них были гречанки и тоже сестры – Марица и Марфа Сарваниди, примерно их возраста, очень красивенькие и очень разные. Собственно говоря, такими были и Ирини с Кики – совершенно разные и внешне и по характеру. Видно было, что сестры Сарваниди ладили, также, как и сестры Христопуло. Марица и Марфа, также, как и другие односельчане, ездили в Сочи торговать картошкой, а теперь возвращались домой. На вокзале их должна была подобрать грузовая машина, которая возвращалась вечером в горный поселок. У них было еще три часа времени, столько же должны были ждать поезда семьи Христопуло и Саввиди, чтобы направиться в Бзыбь. За короткое время девчонки поведали друг другу свои не длинные биографии.

Новые подруги обрадовались, когда узнали, что сестры из Юревичей. Рассказали, как ходили туда с бабушкой, жившей в поселке «Лесной», через Охотхозяйство, по лесу, мимо пещеры «Святой Марии», мимо поселков «Медовеевка», «Кепша», «Монастырь», несколько больших полян, на которых греки останавливались передохнуть и здесь же устраивали хоросы, то есть танцы в кругу. Ирини с Кики, в свою очередь расспрашивали девчонок о семье своего двоюродного деда Билбила. Первые годы высылки брат Федор посылал письма в Красную Поляну, но ответа не получал. Ирини с Кики надеялись, что новые знакомые что-то знают про их деда, но нет. Ничегошеньки. Фамилию Метакса – слышали, но с семьей не пришлось встретиться. Явно, семья Метаксы тоже где-то на высылке.

Краснополянцы уже усаживались за борт полуторки ехать в свой поселок, а девчонкам не хотелось расставаться. Сарваниди пригласили их к себе в гости. И Ирини с Кики, пообещали навестить сестер в Красной Поляне, как только появится возможность. На прощание они взяли у Сарваниди адрес и долго махали вслед удаляющемуся грузовику с новыми подругами. Марица с Марфой тоже с грустью махали сестрам Христопуло. Они обе пожалели девочек: как – то у них все сложится? Нелегкая жизнь ожидалась в новых краях. У них у самих жизнь была с малых лет вся в трудах. Особенно у старшей Марицы. То, что с четырех лет пасла с соседским внучком, Федей, гусей, и уток, и коз, и, не дай Бог не усмотреть за живностью – это была самая легкая, даже развлекательная работа. А так и посуду мыла каждый день, и полы каждые три дня, а главное, смотрела за всеми младшими – двумя братьями и сестрой. И пеленки меняла, и стирала, и кормила из ложки и спать укладывала, пока мать работала на колхозном поле летом, а зимой – в пекарне. Самый младший брат, Ванечка, сестру называл мамой. Потому что, когда он подходил к усталой маме, та гнала его к Марице. Младшей Марфе меньше досталось, так как предпочитала работу на свежем воздухе: за скотом смотреть, двор подметать, за водой ходить. Дома ей было душно. Пацаны, как подросли – за скотом навоз убирали, отцу помогали. Марица считала, что они ничего не делали, по сравнению с ней, в основном, бегали, как и все ребята, по поселку. Пацанам это положено: пусть познают жизнь на улице. Так считали родители.

* * *

В Бзыбь приехали к вечеру. Встретил поселок их неприветливо. Гористая и холмистая, пересеченная оврагами и ручьями местность, не особо радовала глаз, особенно, если на руках и за плечами у тебя столько тяжелой поклажи. Высокие кипарисы, красивые пальмы, разнообразные высокие кусты отбрасывали на землю пугающие тени. В некоторых домах еще не зажигали свет, в других мерцали тусклые огни керосиновых ламп. Прибывшие переселенцы думали о том, что за люди там живут? Как их встретят?

Приняли их сдержано. Дядя Кирилл был, конечно, рад видеть всех, но уж очень бедно жила его семья. Тетя Неропи ходила в латаной юбке, так же, как и дочь. Сыновья носили по очереди одну пару потрепанных сандалий. Кому нужны лишние рты? Но семьи Христопуло и Саввиди остались: все-таки кругом жили греки, говорящие на родном языке, с теми же традициями и укладом, к которому привыкли все греки за многие и многие годы.

Две семьи принялись строить дома уже через две недели. Кики с Харитоном устроились работать в колхоз. А там известно, что можно было заработать. Яшку из-за маленького роста никуда не брали. Не рос почему-то младший Христопуло. Рядом с высоким, стройным Харитоном он выглядел коротышом и это расстраивало его безмерно.

Денежные запасы таяли быстро и опять на выручку своей семьи встала Ирини. Точно так же, как прежде в Осакаровке, принялась за дело: нажарит семечек, напечет пирожков и идет через горы по проторенным тропам к городскому базару, недалеко от моря. Неважно, что трудная дорога вверх занимала два часа, неважно, что ноги гудели и руки отнимались. Все продаст, купит за бесценок ведро хамсы или барабули и идет назад, торгует вечером у себя в Бзыбе. Следом за ней и подруга ее Ксенексолца принялась за торговлю. Она специализировалась на варениках. Очень их деньги помогали в строительстве жилья. К зиме успели внутри побелить две крохотные комнаты и войти в дом. К середине весны, Ирини даже ухитрилась купить себе и Кики красивые красные босоножки. Принарядившись и стоя друг перед другом (зеркала не было), они решили, что выглядят вполне прилично, и что можно наконец съездить в Красную Поляну к полюбившимся им сестрам Марфе и Марице. Ксенексолца тоже хотела с ними поехать, но ее мать не отпустила. Роконоца сначала была категорически против этой поездки, но потом смягчилась: ничего с ними не случится, ведь ездила же она сама когда-то с десятилетним Харитоном в Севастополь.

Очень страшно было ехать по извилистой, ухабистой дороге, особенно, когда проезжали скальный участок, над обрывом, вдоль горной бурлящей реки Мзымты: так и казалось, что все они свалятся туда вниз и убьются насмерть. Некоторые ехали изрядно побледневшие, сжавшись в комочек и зажмурив глаза. Добирались сестры с приключениями целый день, но все-таки к вечеру они уже были на месте. Горный поселок Красная Поляна, о котором столько успели рассказать сестры Сарваниди, предстал пред сестрами в полной своей вечерней красе.

После утомительного жаркого приморского дня им показалось, что они попали в рай: хрустальный воздух был свеж и прохладен, подобно ручью, утоляющему жажду путника. Куда не кинь взгляд – везде стройные хвойные деревья. Высоченные горы кажутся совсем близкими. Слегка напуганные извилистой и опасной дорогой, которая поднималась все выше и выше, Ирини с Кики смотрели на эти красоты с восторженностью, на которую способна молодая душа. Они забыли про усталость, чувствовали себя весело и счастливо. Давно они не испытывали такого состояния… Разыскали улицу Партизанскую. Низенький дом, крылечко давно не крашенное, но сохранившее кое-где выцветший голубой цвет.

Встретили их очень хорошо. Старший брат сестер, Василий, был особенно внимателен к обеим сестрам – гостьям, все расспрашивал подробно об их жизни, пообещал проведать их, потому как в Бзыбе у него-де жил хороший знакомый. Перед сном, родители подруг долго расспрашивали Кики с Ирини о высылке, о жизни в Осакаровке, о переезде. На вопрос сестер о деде Билбиле, рассказали, что, как и все, был репрессирован в сорок втором году со всей семьей. Никого из семьи не оставили. Отправили в Сибирь. Хорошие ребята у него были и девчата тоже. Семья была крепкая, зажиточная, веселая. Много пели и играли на кеменже. Особенно сам Билбил, пел так, что все заслушивались. Долго говорили. Вспоминали прошлую, хорошую довоенную жизнь. Улеглись поздно. Хоть и тесно было в многодетной семье, но гостей уложили спать на удобный топчан, а сами сестры – хозяйки спали где-то на дворе под навесом. Утром их повели посмотреть краснополянские красоты и достопримечательности. Поселок был маленьким, но посмотреть действительно было что.

– Ну, как – высокие у нас горы? – задорно любопытствовал Василий.

– Да, высоченные! – отвечала Ирини, восхищенно оглядывая их, приложив руку ко лбу и задрав голову.

– Главное, куда ни глянь, везде горы и все высокие. И небо низкое. У нас в Юревичах не так было.

Василию не интересно было слушать про какие-то Юревичи:

– А знаете, как эта гора называется?

– Как?

– Аибга. Видите, пять вершин? Их так и называют – Пятиглавая Аибга.

– А вон там – Ачишхо, показала на другую сторону Марица.

– Если приглядеться, то вершина Ачишхо напоминает лицо горца в папахе и бурке.

– Где, как?

– А вон, видите выступы… И в самом деле, девчонкам показалось, что гора напоминает бородатое лицо лежащего человека. Все так было интересно!

Побывали на Гусином пляже, тихое и широкое место горной реки Мзымты, чуть в стороне от поселка. Вода чистая, голубая, а местами, в стремительных потоках серебристо-белого цвета. И очень холодная. Было жарко, но девчонки не стали купаться при Василии. Марфа, не стесняясь брата, высоко задрала подол платья и намочилась до пояса.

– А через пятнадцать минут высохну, – беззаботно заявила она.

Особенно приезжих сестер заинтересовал домик самого Сталина, куда он иногда приезжал, по рассказу Василия, отдыхать.

– Так ты тоже видел Сталина? – понизив голос, недоверчиво спросила Ирини.

Видно было, что Ваське хотелось похвастаться, что да, видел самого, но побоялся. За всякие такие разговоры можно было загреметь на всю оставшуюся жизнь:

– Нет, не пришлось еще. Но какие мои годы! – он энергично обнял девчонок за плечи. – Увижу еще и все вам расскажу. Сестры деликатно вывернулись из-под его рук.

– Ладно, девочки, пойдемте дальше, – предложил Василий, – посмотрите турбазу. На нее тоже приезжал товарищ Сталин. Тайно приезжал. Видели его только начальники здешние.

Ирини с Кики понимающе кивали головой. Напоследок, они кое-как дошли до этой туристической базы. Располагалась она на склоне горы. Бедные новые босоножки! Потрепались же они за этот поход на гору! Но зато сколько впечатлений! Поселок был каким-то праздничным, веселым. Нет, не хотелось уезжать от такой красоты и от таких подруг. Снова договорились встретиться, только уже в Бзыбе. Марица даже прослезилась, прощаясь с ними.

И вот, опять сестры Христопуло трясутся вместе с другими поселковскими, плотно сидящими на лавках того самого грузовика, который ходил раз в день на берег моря.

* * *

Марица Сарваниди ненавидела нищету своей семьи. Как ей хотелось навести красоту в их приземистом, маленьком доме, купленном недавно отцом в Красной Поляне! Прежний их дом в поселке «Монастырь» отец продал и переехал в Красную Поляну, потому что здесь жил его родной брат Иван. Кроме того, на новом месте он нашел хорошую работу на пилораме. Здесь пилили доски на нужды города и поселка с утра до вечера. Платили не так уж плохо, но отец, получив деньги, тут же половину пропивал. Мать специально, в дни зарплаты, ходила встречать его, но он каким-то образом ухитрялся опередить ее появление. Ей приходилось отбирать деньги у подвыпившего уже покладистого мужа. Так что денег всегда не хватало. Марица, недавно сумела заработать деньги на пасеке у дяди Ивана и купила белой марли. Вместе с Марфой сшили занавески на окна. То-то радости было!

Марица очень полюбила новых подруг, собственно, других у нее не было. Некогда было проводить с ними время. На ее воспитании были три брата. Сестра Марфа в этом деле не помощница, хотя и была ее единственной подругой. Вчера эта подруга, сестра Марфа, проболталась Ирини и Кики про Гильманова, ее первую любовь. Девчонки все расспрашивали, не сватает ли их кто. Вот она и выдала ее тайну. Хотя какая это тайна? Марица села на свою кровать, расплела перед сном длинные косы, улеглась. Опять нахлынули воспоминания: шла весна сорок пятого года, давно прошли бои на перевалах Красной Поляны, военные, наводнившие их поселок, расформировались и отправлялись на западный фронт. Совсем недавно у нее, без малого шестнадцатилетней девчонки, появился друг, молодой лейтенант двадцати четырех лет. Он командовал одним из взводов солдат, которые расширяли дорогу на Поляну, водили мощные американские «Студебекеры» с прицепами, возили трубы и другой стройматериал для будущей ГЭС на их горной реке Мзымте.

Скрытно от матери и отца она встречалась с ним в парке около почты. Знала только сестра Марфа. Несколько раз Олег водил ее в кино (кино показывали в бывшей конюшне, давно ставшей клубом). Первый фильм, который им вместе довелось посмотреть, назывался знаменательно: «Свадьба». Олег так и говорил: «Надо непременно сходить, а то у нас тоже грядет такое событие, нужно просмотреть, как это происходит у других».

Фильм – комедия был очень смешным, но ничего такого, чему можно было научиться, они для себя не нашли. За короткое время, большая любительница кино, Марица, посмотрела почти все последние фильмы с участием Орловой: и «Волга-Волга», где она играла Дуню-Стрелку, и «Веселые ребята», где она играла вместе с певцом Утесовым, и «Светлый путь», где она играла ткачиху Таню. После этого фильма Марице так и хотелось самой стать стахановкой, работать изо всех сил, чтоб помочь своей Родине скорей встать на ноги, после разорений от войны. Олег тоже был с ней согласен: работать надо не покладая рук каждому в стране, чтоб быстрее построить светлое будущее. Из десятка просмотренных фильмов, в основном комедий, им обоим больше всего понравился азербайджанский музыкальный фильм про три влюбленные пары, судьбы которых пересекалась: «Аршин Мал-Алан», где пел молодой и красивый Рашид Бейбутов. Фильм потрясающий! Кроме того, Марица очень любила его песню, не раз передаваемую по радио, о девушке с родинкой на щечке. У нее тоже была на щеке таковая, правда крошечная. Олег, часто шутя, вполголоса напевал ее при встречах с ней: «Ах эта родинка меня с ума свела…» И, так казалось Марице, он красиво и сладко поет, лучше самого Бейбутова! Ничего такого легкомысленного не было в их встречах: Олег Гильманов только раз неуклюже поцеловал ее, и то, потому что каким – то образом ее волосы запутались в пуговице его гимнастерки. Вот он и успел чмокнуть ее в щечку, не растерялся. Это привело ее в негодование, конечно, но вместе с тем, она с удивлением заметила, как ее словно окатило горячей волной. Она даже испугалась.

– Больше никогда так не делай!

– Ну прости, Марица. Больше не буду! Точнее буду после того, как поженимся. Тогда – то можно будет?

– Когда поженимся, тогда будет видно, – Марица засмеялась. Лицо ее сияло, глаза лучились, она это хорошо ощущала, понимала, что Олегу видно, какое у нее счастливое лицо.

– Жаль только, что тебе так мало лет, – сетовал Олег.

– Скоро будет шестнадцать, пойдет семнадцатый.

– Знаю! Что же ты хочешь, чтоб я тебе подарил на день рождения?

– Ничего не надо.

– Ладно, ладно, обязательно будет тебе подарок, – подзадоривал ее Олег, – думаю, что через недели две-три нас уже отправят. Постреляем фрицев на славу.

– Отправят… – эхом прозвучал опечаленный голос Марицы.

– Да, так что будь готова отправиться со мной.

– Меня же не отпустят…

– Ну мы ж с тобой уже говорили: распишемся и уедем. А там родители простят нам. Другого выхода нет, Мария.

– Да, я даже не представляю себя твоей женой!

– Потом узнаешь. И представлять не надо будет.

– А как это быть женой, – не отставала она. Столько было в ее словах игривости, женской грации, неискушенности, что Олег легко поддавался ее обаянию.

– Ну, Марица, как тебе я должен объяснить… Ты ведь видишь, как твоя мама для папы жена.

– Не, я так, как она, не хочу.

– Почему?

– Скучно это: папа пьет, маму бьет… Иногда.

– Ну что ты! Я тебя никогда не буду обижать, пальцем не трону. – Он для убедительности поднял вверх свой кургузый палец и сразу убрал его. – Ты не бойся, Мария. У нас многие ребята переженились на краснополянских девчатах.

– Какие это ребята?

– Ну, например, Иван Серегин женился на Глафире. Фамилию ее не знаю, конечно.

– А мою знаешь?

– Сарваниди. От слова сорванец. Ты ж у меня сорванец, маленький сорванец.

Олег снова попытался, от избытка чувств, поцеловать. Марица опять отклонилась.

– Не бойся. Разве ты не видишь, как я тебя люблю?

Олег почувствовал, как на его щеках выступила краска, благо, что было темно, и Марица ничего не заметила.

– Разве можно мужчинам верить? Они всем такие слова говорят.

– Ну что ты! Ты мне не веришь?

Мария молчала.

– Ну, как я могу тебя убедить, я не знаю.

Олег понурил голову. Видимо упавший его голос смягчил его подругу. Она взяла его под руку и потянула к аллее.

– Пойдем, проводи меня домой, пора мне. И успокойся, я тебе верю. Не тот ты человек, чтобы девушек обманывать. Приду, приду к тебе, как договорились, – пообещала Мария, стараясь придать своему голосу насмешливый, несерьезный тон.

Обрадованный Олег, не слышал ее нарочитости, чуть не споткнулся об какой-то камушек. Удержав равновесие, он теперь осторожно взял ее под руку. Марица не сопротивлялась. По дороге домой он уже в сотый раз повторил, когда и где ей надлежит прийти, через четыре дня, в день отъезда их части. На прощанье он нагнулся поцеловать, но гибкая Марица увернулась и в секунду оказалась у калитки. Оттуда он услышал шепот:

– Я еще не твоя жена. Так что, до свидания.

– До свидания, я люблю тебя! – тоже тихо прошептал он вслед уходящей Марицы.

Марица улеглась в своем углу на жестком топчане, который сколотил для нее отец в прошлом году, после долгих упрашиваний дочери. До этого, она, как и все дети спала на полу. Топчан сколотили и для Марфы, а братья, спали на полу. Митька храпел на весь дом так, как обычно храпел отец, когда напьется. Хорошо, что, у рядом спящего Ванечки, крепкий сон. Ему хоть бы что, хоть бы и все храпели. Да и у Марицы со сном все в порядке, особенно, как наработается на огородах. У них их три. Только успевай-то сажать, то цапать, то копать картошку и носить на себе. Хоть Марица и самая тонкая в семье, но после отца – самая сильная. Как-то она слышала, от соседки, маминой подруги, что дескать, молодец твоя дочка, Глаша. Высокая, стройная, и руки, и ноги сильные. На что мать в ответ похвалилась: «А какая трудяга, помощница, никакой работы не боится».

«Так-то оно так, – размышляла, лежа в своей кровати Марица, – но вот как же уйти из дома? Вот в чем вопрос».

Уйти из дома, без спроса выйти замуж, это было неслыханно. Тем более в шестнадцать лет. Слава Богу, по паспорту ей на два года больше. Так не делалось у греков. Но она знала, что уйти она решилась бы. Ни на что не посмотрела бы. Олег ей нравился. Начиная с его редкого имени ей все в нем нравилось. Он был старше ее почти на восемь лет, и она чувствовала с ним себя защищенной. С ним никто ее бы не достал, даже грозный папа. Ничто ей не помеха уйти, кроме того обстоятельства, что у нее нечего обуть. Те сандалии, в которых она прибегала к нему на свидания, держались на честном слове: подошва вся была в больших дырах таких, что кожа ног в этих местах утолщилась и уже было не так больно ходить по каменистым неровностям дорог, дома по двору она, само собой, ходит босиком или в полуизношенных галошах. Гнилые швы рантов на сандалиях с каждым днем все больше расползались. Жить этой обувке не больше двух-трех дней. Да и нижнего белья у нее совершенно нет, если не считать латаных-перелатаных трех пар трусов и одного лифчика, который она сама себе сшила из лоскута сатина, который выискала матери. Комбинации, мечты ее жизни, у нее тоже не было. У ее мамы было две комбинации. Одна из них – шелковая черного цвета. Мать ее куда-то прятала, как будто боялась, что кто-то у нее ее украдет. И платьев у нее только три потрепанных. Ну как ей в таком виде ехать с Олегом? Старенькое, голубое в горошек платье сидело на ней ладно, Олег не раз говорил, что оно ей клицу. Опять же, остальные два еще старее этого. Марица вздохнула: «Ну что мне делать? Как поступить?» Марица пыталась найти правильное решение, но так ни к чему не придя и заснула.

В то утро она проснулась очень рано от жужжанья влетевшей пчелы, и первая мысль, конечно, была об отъезде. Настроение сразу испортилось. Мама гремела уже кастрюлями на кухне, на дворе кудахтали куры, надо было вставать насыпать им пшеницу, дать корм свинье, подоить корову и дать сена. Потом на пасеку, где она работала помощницей у дяди Вани. Марица наблюдала за полетом пчелы, которая уселась теперь на марлевую занавеску. На глазах выступили слезы. Она уткнулась носом в подушку, чтоб не расплакаться в голос.

Решение она приняла: никуда она не поедет, нет у нее такой возможности. Нужна будет Олегу, приедет за ней после войны. Беззвучно всхлипывая и утирая слезы, она встала перед осколком зеркала, наскоро расчесала огрызком расчески свою густющую черную косу и, растолкав любительницу поспать Марфу, вышла во двор умыться да начать свою повседневную работу.

* * *

В поселке «Лесном», в нескольких километрах от Красной Поляны, жила Марицина русская бабушка. Ее грек – муж, дед Кирилл умер через год после рождения внучки. Он ее и назвал в честь жены Марией-Марицей. Внучка родилась в Красной Поляне, но почти сразу молодая семья переехала в «Кукерду», горно – лесной поселок в десятка два дворов, в восьми километрах от Поляны. Народ все прибывал туда: многим нравились здешние красоты и возможность заниматься пчеловодством. У всех было много ульев. Это было прекрасное место для разведения пчел: тихое, с первозданной нетронутой природой. Когда Марице было восемь лет, она, вместе с остальной Кукердукской ребятней, пошла в новую школу. Второй этаж был не достроен. Но занятия можно было проводить. Однако Марице не пришлось выучить ни одной буквы. В тот первый школьный день пришли и забрали молодого учителя, Панаета Мойсиди. Его и многих других мужчин арестовали. «Кукерду» опустел: многие, лишившись кормильцев, спешно уезжали. Отец купил дом в «Монастыре», поселке, расположенном по обе стороны Краснополянской дороги, где-то в двадцати километрах от Черноморского побережья. Дом принадлежал учителю Карышеву, греку с русской фамилией. Он оформлял своей семье документы на выезд в Грецию, впрочем, не надеясь на удачу. Но ему повезло, не сразу, но он получил разрешение ехать. Семье Сарваниди пришлось прожить с ними еще полгода. Дети их, за это время, привязались к детям учителя. Столько было слез при расставании! Обнимались и обещали найти друг друга когда-нибудь. Не думали они, что встреча случится только через долгих полвека.

Бабушка Мария совсем состарилась и сажать свой огород не могла. Весной вся семья Сарваниди, во главе с трезвым отцом, приезжала, сажала ей огород и уезжала, чтоб приехать уже осенью собрать урожай. Марица же наведывалась к любимой бабушке за лето раза три, подгадывала так, чтобы приехать в обед в субботу, а уехать поздно в воскресенье, если удавалось, конечно. Иногда с кем-нибудь договаривалась из поселка и приезжала утром в понедельник на чьей-то подводе.

В субботу, двадцать восьмого августа, она уехала к бабушке Марии с тем, чтобы избежать соблазна уехать с Олегом на следующий день, как обещала. В воскресенье у нее все валилось из рук: представляла, как он ждет ее, как оглядывается, ищет ее, может, все бросил и побежал к ней домой, хотя навряд ли, ее отец вызывал у него трепет своим ростом, густым басом и тяжелым взглядом: он видел его несколько раз около магазина, выпивающего с друзьями. Вечером она успокоилась, Олегова часть должна была уже выехать. Хорошо, что «Лесной» стоит в стороне от дороги, он не сможет ее найти, если даже ему кто-то скажет, где она. И Слава Богу. Утром, этим воскресением, она сходила, в пустующую уже много лет без Батюшки, церковь помолиться, попросить свою покровительницу Святую Марию помочь ей и разрешить все ее проблемы наилучшим образом.

Назад она ехала в понедельник с соседским сыном, Костасом, и его родственником из Адлера, мальчиком по имени Савва, на вид ее ровесником. Всю дорогу брат Костаса что-то рассказывал, задавал вопросы, но она, занятая своими мыслями, почти не слушала его и отвечала невпопад.

Этого красивого Костаса из Лесного она знала давно. Отец ее в разговоре с матерью упоминал как-то имя Костиного отца, бывшего агронома. Посадили его в тридцать седьмом году, как врага народа и отвезли в город Туапсе. Там же расстреляли.

Костас был старше ее лет на шесть. Она его стеснялась, потому как все его уважали, ставили в пример пацанам, а девчонкам показывали на него, как на завидного жениха. Мать Марицы часто, завистливо глядя, как работали трое сыновей соседки Федоры, говорила, обращаясь к своим сыновьям: «Вот, смотрите, как они дружно все делают, не ссорятся, не пререкаются, работают без лени. Сами, без матери, пока она занимается другими делами. Слушаются старшего Костаса. А вы?! На работу чуть ли не на аркане! И в кого вы такие бездельники?»

Братья сопели, мотали головами, отводили глаза. Конечно, куда им до братьев Мавриди. Но после таких слов прибавляли темп в работе. Костас явно симпатизировал Марице. Всегда улыбался при встрече, спрашивал о здоровье о настроении, родственниках. Всегда находил тему для разговора. По крайней мере, успевал перекинуться с ней двумя тремя словами, пока она, смущенная, не уходила в дом или, если встретились в их проулке, не проходила мимо, давая ему знать, что спешит и нет времени на разговоры. Ей приятно было его внимание, но против Олега, например, он проигрывал: Олег был на голову выше его, стройнее. А Костас, наверное, был одного с ней ростом. Нет уж, ей хотелось, чтоб муж у нее был видным мужчиной, чтоб уж, если выйти куда, так на их пару было приятно поглядеть. Конечно, он очень симпатичный, но роста ему не хватает.

Все эти мысли промелькнули в ее голове мгновенно в самом начале поездки из Лесного, и Марица больше к ним не возвращалась. А на долговязого брата его, Савву, она взглянула раз или два, не больше. В Поляне она прошла через площадь, откуда вчера выезжала Олегова часть. Все здесь было как всегда: те же дома, та же дорога к почте, местами покрытая уже желтеющей листвой, те же люди, шагающие по ней. Все как прежде, и все как будто изменилось. Марица шла медленно, то опуская низко голову, то оглядывая все кругом опечаленными глазами. В голове стучало, что нет теперь где-то поблизости Олега Гильманова. Нет… И как будто мир кругом померк. Совсем не те краски.

«Скоро осень, опять бесконечные дожди», – думала про себя, вздыхая, Марица. Она зажмурила глаза. Дожди означали резиновые сапоги, которые тоже еле дышали, пора покупать новые. Дома надевала старые галоши, которые лопнули как раз посередине по бокам, хорошо еще подошва держится. С такими вот неуютным мыслями Марица дошла до дома. Марфа подметала двор.

– Привет, – невесело бросила ей Марица направляясь к крылечку, – где все?

– Привет, – ответила Марфа, заметая мусор в старый покореженный металлический совок, – папы нет, мама на огороде, Митька с Колькой ушли в лес.

– В лес? Зачем?

– За ажиной.

– За ажиной! А ты что не пошла?

– Да ну ее, далеко идти, потом вся обдерешься. Я ее уже наелась: мы с Дуськой объели кусты около пасеки дядь Вани. Пацанам ничего быть поцарапанными, вот пусть и идут. А я, зато, во дворе наведу порядок.

– Ну ты и белоручка, боишься оцарапаться! Я бы пошла за ажиной, варенье бы сварила, – сказала с сожалением Марица, устало присаживаясь на скрипучую ступеньку крылечка. – Ну, а папа где?

– На работе, где еще? Сегодня понедельник, не воскресение. Забыла, что ли? Как там бабуля?

– Точно. Забыла. Бабуля – хорошо. Ладно, пойду переоденусь и пойду на пасеку. Что-нибудь есть поесть?

– Фасолевый суп и кусок хлеба тебе оставили. Надо мне еще хлеб сегодня выпечь. Столько работы, ничего не успеваешь сделать, – жаловалась Марфа сестре, а через день уже в школу. Вчера постирала свою форму. Сегодня буду штопать все дырки и гладить. Фартука белого нет, а черный еще ничего, можно носить.

Марфа сыпала свои проблемы, ничуть на самом деле не переживая. Она уже замела весь двор и загоняла курицу за загородку.

– Кыш, противная, только и успеваю ваше гэ убирать, кыш, кыш.

Курица взлетела чуть ли не на забор и, закудахтав, понеслась в сараюшку. Возмущенное лицо сестры рассмешило Марицу:

– Оставь ее в покое, лучше скажи, как твои сандалии, купили тебе новые?

– Вчера папка их опять зашивал. Просила его, просила купить новые, но никак. Говорит, нашим оболтусам купил башмаки, отдал все деньги, а мне купит что-нибудь через месяц.

– А мне?

– Ты же сама зарабатываешь, собери денег и купи себе, – Марфутка выразительно на нее посмотрела, дескать: что ты дурью маешься, заработала – имеешь право купить!

Марица усмехнулась:

– Легко сказать – купи. Да и что я там получаю – на хлеб и чай.

Марица сидела на бревне и вывернув ступни, разглядывала дыры на подошве сандалий.

– А ты несколько раз отложи деньги и купи, а то, что это ты ходишь, можно сказать, разутая.

Марфа смотрела сочувственно на пораненные исцарапанные и исколотые подошвы ног сестры. Сердито сдвинув в сторону снятую, едва живую обувку сестры, она подсела к ней. Обняла за плечи.

– Как же я не буду отдавать деньги родителям? Отец же не позволит, – устало напомнила Марица.

– Надо уговорить его! – Марфа заглянула сестре в глаза и весело улыбнулась. – Ты начни, а я тебя поддержу, хочешь?

Уж что-что, а убеждать отца сестрица умела. Скорее всего потому, что отец заметно отличал среди детей свою младшую дочь. Может потому, что была очень похожа на него лицом. По крайней мере, одна она унаследовала эту глубокую ямочку на подбородке. Марица оживилась:

– Давай. Сегодня вечером. Ладно?

– Ладно. Как только он придет с работы, подождем, когда он поест. Я начну, когда он еще не встанет из-за стола. Хорошо?

– Хорошо. Ну и хитрющая ты у меня сестричка!

– А что делать? – Марфутка, встала и, направляясь к курятнику, весело подмигнула. – Жизнь заставляет иногда схитрить!

Когда она вышла из курятника с парой яиц и в куриных пуховых перьях на голове, Марица, уже переодетая в свое рабочее платье, запирала калитку, направляясь на работу.

* * *

Марица застала Костаса, Савву и своего двоюродного брата Кирилла, рассматривающими пчелиных маток с дядей Иваном, который показывал, как их различать от других пчел. На головах всех четверых были надеты специальные шлемы с сеткой на лицах. Дядя Иван, показывая гостям соты, чадил в придачу дымом, чтоб роящиеся кругом пчелы, не ужалили гостей. Марица сразу же прошла в домик за рамками для снятия пчелиного молочка. Дядя улыбался, наблюдая, как, прежде внимательно слушающие ребята, теперь поминутно крутили головы в сторону работающей племянницы.

– Ну что, все понятно? – спросил он с некоторой иронией.

– Понятно, а если будут вопросы, можно будет приехать спросить или посоветоваться? – поинтересовался Костас, с достоинством пожимаю пасечнику руку.

– Да, не стесняйтесь. Ну, и сколько маток возьмете?

– Штуки две – три для начала. Нормально?

– Нормально.

Хитрый Савва, потихоньку двинулся к домику. Подошел к Марице, устанавливающей рамку, снял сетку.

– Ох и опасно же у вас здесь находиться, – сказал он, осторожно стряхивая пчелу с сетки и оглядывая себя со всех сторон.

– Ничего опасного. Они жалят только плохих людей, – неохотно пошутила Марица.

– Что ж, значит, я – плохой. В прошлом году – таки ужалила меня пчела в палец. Я не обратил внимания, что она сидела на блюдце с вареньем. И как я ее не заметил пока набирал варенье к чаю? Ух и боль была! Попрыгал я на одной ноге тогда от души. – Савва заразительно засмеялся, так живо он восстановил перед собой ту картину. Марица оглянулась на него, улыбнулась.

– Ну, это еще ничего, у других от укусов пчел распухает все тело, – заметила она. – И хорошо, что в рот не попала, все было бы гораздо хуже.

– Не дай Бог! – Савва сделал испуганную мину. – А, палец у меня был как маленький кукурузный початок дня два, потом опухоль спала. Мама мне выковыряла жало, делала примочки.

– Какие примочки?

– Даже не знаю… всякие.

– А, как твою маму зовут?

– Наталия.

– Ты тоже Мавриди?

– Нет, мы Александриди. Мне нравится моя фамилия. А ты – Сарваниди. Сорванец, значит ты, Марица.

Марице не понравилось, что он назвал ее, также как Олег. Она нахмурилась и отвернулась. Савва забеспокоился:

– Да я не хотел обидеть, просто пошутил, – в голосе слышалось столько раскаяния за сказанное и этим опять напомнил Гильманова. Марица улыбнулась, с интересом посмотрела на него.

– Да я и не обиделась.

Подошел Костас с Кириллом.

– Ну что? Пора…Дома ждут, – Костас ласково посмотрел на Марицу. – Может нужны помощники? Так мы с Саввой и Кириллом будем рады, – предложил он, ловя взгляд Марицы.

– Вам же домой пора, – возразила она.

– Пора будет, когда поможем хорошему человеку.

– Спасибо, но тут и мне мало работы. Так что в следующий раз как-нибудь.

– Ну, что ж ты, Марица, отказываешься от бесплатной рабочей силы. Кирилл, старше остальных лет на пять, все время улыбался, слушая разговор ребят. – Наоборот, приглашай, пусть поработают, наберутся опыта. Не так-то легко стать пасечником. Так что приезжайте, ребята, не стесняйтесь.

– Ладно, договорились. Мы тут с дядей Ваней решили, что, если у нас появятся вопросы, то можно будет приехать. А вопросы обязательно будут. Мы же, в самом деле, начинающие пчеловоды.

Марица еще ниже опустила голову над рамкой, смущенная взглядами Костаса.

– Желаю удачи, – сказала она сухо.

«Скорей бы уже шли бы», – подумала она, подбирая под себя ноги в видавших виды галошах, которые она носила на пасеке.

– Тем более, что работников теперь у них много. Вся наша семья, без отца, правда, теперь живет в доме Костаса, – скромно опустив глаза, поведал Савва.

– А что случилось? – вежливо спросила Марица.

– Когда на Адлер сбросили бомбы и убило наших двух маленьких сестренок и бабушку, мама решила переехать в «Лесное».

– Убили?! – ахнула Марица

– Да, убило сразу троих… Вот мы и переехали к ее двоюродной сестре, то есть маме Костаса, – печально, но охотно выкладывал Савва. Марица отметила, как четко и красиво он говорит. Она даже перестала колдовать палочкой, выковыривая пчелинных отпрысков и внимательно посмотрела на Савву.

– Что-то никого из вас я там не видела.

– А мы спозаранку ходим то за грибами, то рыбалить, то за ягодами, каштанами. Зимовать-то как-то надо. Кроме их четверых в семье, наших еще пятеро. – Савва обаятельно улыбался, оглядывая с интересом все кругом и бросая на нее скромные взгляды.

– Где ж вы там размещаетесь? – Марица, зная каков у Мавриди маленький дом, удивленно посмотрела на обоих. Шутят что ли? Костас рассмеялся:

– На полу места хватает.

Он надел свою сильно потертую фуражку:

– Ну, пойдем тогда Савва, раз работы для нас нет, – шутливо хлопнув Савву по плечу, и набросив через плечо свою торбу, он пошел к калитке.

– До свидания, дядя Ваня, – крикнули они по очереди.

Тот помахал им рукой:

– Осторожно, там крапива у калитки, – остерег он братьев.

– Да, пусть ужалит, дядь Вань, на пользу. Мы не боимся даже ос, правда, Савва? – и Костас опять дружески хлопнул брата по плечу.

Марица смотрела им вслед. На обоих были заплатанные штаны. На длинном и худом Савве штаны смотрелись просто карикатурно, потому как уж очень были ему коротки. Она отметила, что и у них, бедных, такая же проблема с обувкой, как и у нее. На обоих были полуразвалившиеся, прежде черные, теперь рыжие ботинки с огрызками шнурков.

* * *

Пошли – поехали серые будние дни. Работа на пасеке, работа дома, на огороде. Сестры завидовали братьям. Все-таки им меньше приходилось работать, чем им. На них лежала только чистка навоза в сарае от коровы и свиней, иногда выносили скотине пойло и корм.

– Почему я не родилась парнем, – злилась Марфа. Ни тебе ни стирки, ни глажки, ни мойки посуды, ни полов, ни подметаний, ни возни с курами, ни побелки. – Всякий раз она добавляла к этому списку еще чего-нибудь. – Разве это жизнь? И еще же надо учиться, а когда? Ночью? Когда ни сил, ни желания уже нет. – Она терпеть не могла учебу. Взять в руки книгу для нее было мучением. Что успевала запомнить на уроках, вот и все ее учение. Перебивалась с двоек на тройки. Но ее это нисколько не смущало.

– Нужно мне это! – дерзко отвечала она матери. Ты вон и без школы вышла замуж и детей имеешь.

– Бесстыдница! Сейчас другое время. Если б меня посылали, то училась бы, – ругала ее мать. Но Марфа сверкала отцовскими непокорными глазами и в ус не дула.

Утром, собираясь в школу, она, бывало, подолгу искала свой дырявый дерматиновый портфелишко, который таскала уж пятый год.

Не такая была Марица. У нее каждая бумажка в портфеле была на учете. Каждая, принадлежащая ей тряпочка должна была быть чистой и глаженной. Свои вещи она научилась гладить еще в первом классе, когда еще огромный чугунный утюг был непомерно тяжел для нее. Не обошлось без потерь. Она сожгла свой первый черный школьный фартук. Сколько было слез! Отец тогда сжалился над ней, купил другой, хотя грозил оставить ее без оного на весь оставшийся учебный год. Зато научилась отменно гладить. Вся глажка в доме на ней. Скромная одежда на Марице сидела красиво, потому может, что она знала: платье на ней чистое и выглаженное, так что стесняться ей нечего, держала спину прямо, ходила красивой походкой. Научилась также заштопать порванное место на одежде так, что невозможно было штопку заметить.

– Ну ты и мастерица, Машка, – удивлялась Марфа, после очередного раза, когда сестра заштопала ей подол платья, который порвала, зацепив за куст, когда спрыгивала с небольшого обрыва к речке.

– И что ты на речке делала? – спрашивала Марица.

– А там полно черемши. Мы с Эльпидой ходили.

– А где же черемша?

– А я, как увидела порванное платье, так и расхотела ее собирать. Пошла домой.

– Чудачка. Нарвала бы. Я так ее люблю.

– Ну, пойдем завтра, если хочешь.

– Я ж работаю. Может, вечером…..

– Пойдем вечером. Это даже лучше. Возьмем опять Дуську.

– Ты без нее ни шагу. Зачем она тебе? Она собирет всю черемшу, подруга твоя такая быстрая. Мы и глазом не успеем моргнуть.

– Ну и пусть. У нее ж большая семья. Отца нет. Надо ж им что-то есть, – защитила сестра подругу.

– Да уж ладно, ладно. Я это так, к слову. Мы с тобой хорошие Солохи.

– Солохи? А что это такое? – Марфа изогнула свои широкие брови.

– Не знаю. Так говорит русская бабушка, когда что-то не так. Кстати, ты не хочешь поехать к ней на эти выходные?

– А ты что? Не хочешь?

– Буду занята. Да и скучает она по тебе. Просила, чтоб ты как-нибудь приехала.

– Да ну! Мы с Дуськой собирались в лес пойти за грибами. Ее старшие два брата покажут нам грибное место, – тон сестры был безапелляционным. Ясно было, что ее не уговорить съездить к бабушке.

– Ну, ладно. Но на следующей неделе ты должна будешь поехать туда.

– На следующей – поеду. Может с Дуськой.

Марфа была рада, что планы на субботу не поменяются. Уж очень ей хотелось побыть рядом с ребятами. На младшего Митьку она давно глаз положила, но никто об этом не знал, даже Дуська.

– Марика, а тебе, что? До сих пор никто не нравится?

– Кто не нравится? – притворилась непонимающей Марица. Обычно в греческих семьях такие вопросы не обсуждались. Марфа посмотрела на нее насмешливо.

– Кто, кто? Кто-нибудь!

– Из парней, что ли?

– Ну да, не из девок же, – с легкой издевкой повторила та и выжидательно посмотрела в лицо сестре.

– Нет, никто не нравится, – спокойно ответила Марица. Бросив вытирать стол, с понимающей улыбкой на губах, она подошла вплотную к Марфе.

– Никак ты у нас успела влюбиться, девушка? Сколько тебе лет? Четырнадцать? Ну дак рано тебе о парнях думать. Кто это тебе голову вскружил? – скороговоркой проговорила Марица и пытливо уставилась сестре в глаза. – Ну, говори, кто?

Марфа отскочила от нее как ужаленная:

– Ты, что, Машка, отстань! Что ты тут придумываешь. Это я у тебя спрашиваю, а ты на меня переводишь. Тоже, придумала, – оглядываясь на нее и отряхивая платье, как будто к нему что-то прицепилось, недовольно пробурчала Марфа.

– Ну, ну, – Марица закатила глаза, как бы вдумываясь, кто же это мог быть? – Ага, знаю! Это Дуськин старший брат.

Марфа вспыхнула от испуга, что сестра почти точно указала на ее присуху.

– Сдурела, что ли? Он старик против меня. Ему лет двадцать, – запальчиво принялась она оправдываться.

– А, так все-таки кто-то есть. Не он, так другой, – продолжала наседать Марица.

– Слушай, Машка, ну что ты прицепилась. Уехал твой любимый, теперь никто тебе не нравится. И мне никто не нравится. Успокойся. Нужны они мне! У меня все впереди. Это у тебя все на подходе, – поддела она сестру. Марица уже мыла посуду. Глянув на сестру косым взглядом, она, с иронией, бросила:

– И все-то ты знаешь, Марфуша!

– А то!

Марфа поскорей выскочила во двор. А то еще заставит Что-нибудь делать с ней в доме. Нет уж, лучше она за водой сходит. Марфа ухватила два побитых, потерявших форму ведра и пошла на угол переулка к колодцу.

* * *

Больше не пришлось встретиться любезным подругами: как только Христопуло построили в Бзыбе дом и начали оформлять на него документы, выяснилось, что хоть и кончилась война, но все-равно все греки, чеченцы, ингуши и другие депортированные народы, не имеют право выезжать с мест высылки.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» – печально скосив глаза, скорчил рожицу при таком известии Яшка-Генерал и многозначительно оглядел все семейство. На мать было больно смотреть: она смотрела неподвижно и обреченно куда-то в пространство. Остальные тоже повесили носы. Еще бы: столько непосильного труда всей семьи вложено в этот дом, а теперь люди из милиции требовали их отъезда. Теперь им следовало было продать свое жилье и, конечно же, за бесценок. Спасибо, покупатель нашелся. Многие осакаровские знакомые, хорошие люди, конечно, говорили перед их выездом, что рискуют, что разрешения на возвращение в родные места не было. Но им не верилось. Казалось, что это просто задержка, и пока они определятся на месте, будет и разрешение. Ну как теперь быть, что делать? Был бы язык, были бы грамотны, может и добились бы разрешения остаться, но ничего этого у них не было. Горечь и новое разочарование душили семьи Саввиди и Христопуло. Пришлось им ехать назад. Ксенексолца и Роконоца тихо кляли свою жизнь и всю советскую власть во главе со Сталиным.

Роконоца плакала, говорила, что если ехать назад, то надо бы поселиться опять Где-нибудь рядом с Харитониди. Видимо Бог услышал ее мольбы: как раз во время всех перипетий с оформлением документов, Яшка-Генерал получил очередное письмо от Митьки Харитониди, где, среди прочих новостей, упомянул, что семья, которая живет в их доме, собирается переехать в Караганду. Христопуло заторопились: срочно все продали и поехали назад, не дождавшись семьи Ксенексолцы. Успели вовремя: даже пришлось пожить с неделю у Харитониди, дожидаясь отъезда хозяев. Дед Самсон и все остальные были счастливы снова увидеть вернувшихся родственников. Снова они стали соседями, живущими рядом с главной осакаровской дорогой – Шоссейной, около большого некрасивого оврага, который ребята обследовали вдоль и поперек.

* * *

Овраг этот был больше похож на глубокую реку с крутыми, почти отвесными берегами, но вода появлялась там только весной, когда таял снег. Потом он снова пересыхал. Чего только не валялось на его дне: сельчане не стеснялись использовать ее в качестве свалки, на которой пацаны – младшеклассники увлеченно рылись часами. Чего только они там не находили для своих немудреных игр.

Овраг – река разделяла поселок на две неравные части. Меньшая ее часть, на которой жили семьи ребят, и, конечно, семьи других селян, находилась в северной части поселка. За домом бабы Нюры, в метрах ста, прижатая оврагом к дороге, располагалось, день и ночь, гудящая моторами машин, МТС, затем большой пустырь и, наконец, кладбище, на котором в основном покоились останки людей греческого, немецкого, чеченского происхождения. Казахов там не хоронили. У них было свое кладбище, на котором могилы можно было по пальцам пересчитать и о существовании, которого ни Генерал, ни Харитон, ни Митька-Харитон, ни другие ребята долго не подозревали. Говорили, что некоторые чеченцы хоронили своих мужчин там. Перед самым православным кладбищем овраг резко поворачивался на восток в сторону железнодорожной линии, для которой через овраг был перекинут широкий, бетонный мост, а под ним тоннель. Еще малышом, Митька не раз проходил через тоннель под железной дорогой, когда они с бабушкой ходил искать их заблудившуюся корову. Звуки собственных и бабушкиных шагов гулко отзывались эхом. Яя – бабушка чувствовала, что внуку страшновато и брала его за руку. Интересно, что сразу после тоннеля, овраг мелел и переходил в ровное поле. Странно как-то. Зато с другого конца, овраг обогнув на окраине поселка, построенную недавно ссыльными греками, небольшую деревянную, с куполом, выкрашенный в голубой цвет церковь, уходил далеко и исчезал за молодой тополиной рощицей, насаженной лет десять назад.

На большей части поселка, как говорил Генерал, «на большой земле», находились две школы, клуб, три магазина, здание сельсовета с двумя деревянными колоннами, выкрашенными в белый цвет. Огромный элеватор стоял на приличном расстоянии за железнодорожной линией и вокзалом. Хлебопекарня находилась в привокзальной части поселка, под странным названием «Печиестр». Район «печиестерских» начинался рядом с железнодорожным вокзалом и продолжался за линией, с каждым годом разрастаясь и двигаясь к огромному серому Элеватору. Вокзал являл собой самое оживленное место, по радио часто звучала веселая, жизнерадостная музыка. Митька обожал музыку и мог часами стоять под репродуктором. Его мечтой номер один было – купить когда-нибудь патефон с пластинками. Митька опять усмехнулся своим мыслям вспомнив, как он среагировал на радиоприемник, когда впервые услышал звуки музыки, льющиеся из маленького ящичка, купленный соседкой – бабой Нюрой. Митька не хотел верить никаким объяснениям об источниках звуков, он был уверен, что внутри кто-то сидит и играет на музыкальных инструментах. Ему не давали приемник, но он все-таки упросил посмотреть, что там сзади ящичек. Оказалось, там была твердая картонка с дырочками. Митька заглянул внутрь: через дырочки он ясно увидел маленьких человечков в пальто и меховых шапках (была зима), и у каждого была в руках кеменже – такие он видел на чьей- то греческой свадьбе. Пораженный увиденным, Митька стал кричать, что он видит человечков, но все над ним стали смеяться. Бабы Нюрин Ванька долго высматривал человечков, но ничего не увидел. Так он им тогда и не доказал, что видел человечков. Никто больше не хотел посмотреть через те дырочки. Не раз уже в старших классах, когда уже он все знал про радио, Митька думал о своем таком богатом воображении, а ведь ему было уже лет семь. Как можно было так четко видеть тех маленьких музыкантиков, ведь там их было человек десять? Он и теперь помнит их фигурки в пальто и шапках. Бог его знает, как так может случиться, хотя, действительно, только Бог может все знать.

* * *

За один день горемычные путешественники Христопуло вселились в дом и не прошло и месяца – решили сделать большую пристройку к дому. Через месяц вернулась и семья Ксенексолцы. Им не так повезло: пришлось им купить хибару похуже прежней. Но они не унывали, решили своими силами, как и Христопуло, сделать хорошую пристройку. Мария, подруга Ирини, была очень сильной, да и братья не слабаки.

У себя стройкой командовала Ирини. И планировку комнат пристройки сама придумала, и глину замешивала и саманы делала. Харитон и Кики опять устроились на работу в колхоз, но и они находили время помочь, Генерал еще жидковат был по сравнению с ними, но тоже работал на совесть. Надрывались все так, что ни ног, ни рук не чувствовали. Хотелось быстрей построить и жить в нормальных условиях. Спасибо вода теперь была рядом. Пока семья Христопуло разъезжала, Самсон с сыном и внуком, а также при помощи друга Фасули и немца Фогеля с их сыновьями вырыли у себя во дворе глубокий колодец с хорошей питьевой водой. Так что теперь не надо было женщинам идти на соседнюю улицу и таскать ее на коромыслах. Калитка Харитониди не закрывалась: постоянно слышался звон оцинкованных пустых ведер, затем тяжеловатый скрип, спускаемой железной цепи в колодец.

Друзья тоже помогали с постройкой, но они теперь тоже подрабатывали на школьных каникулах в разных местах и могли помогать только по выходным. Особенно старался Иван. Еще сами Христопуло только начинали просыпаться, а Балуевский тут как тут:

– Привет, соседям! Так вы еще спите? – восклицал он и делал удивленные глаза.

– Кто спит, – ворчала Раконоца, – я уже кашу сварила, садись, кушай с нами.

– А ты то, что в такую рань, не терпится глину помесить? – спрашивал насмешливо только что вставший с постели Харик.

– Так это мое любимое занятие, – отвечал тот серьезным тоном, – так бы я и месил ее, без пользы для себя!

– Ну, рассказывай какая тебе польза, хитрец, – присоединялся Яшка, – я так и знал, что-то тут не так, что это Ванька раньше всех рвется к нашей стройке?

Иван изобразил презрительную улыбку:

– Ну и что ж, догадался?

– Нет, брат, тебя трудно раскусить…

– То-то и оно, браток! – продолжал Иван многозначительно, а сам прохаживался по кухне, ненароком заглядывал в комнату девчат. Заметив, что те еще полуодеты, Ванька, резко покраснев, садился за кухонный стол. В этот раз несколько раз ответил Яшке невпопад.

– Ты, что, не слышишь, с тобой разговаривают, – вдруг ловит его ухо, и Иван снова живо включается в общий разговор. Выходит Ирини, и он снова притихает.

– А-а-а, наш главный помощник, давно пришел? – интересуется Ирини. Она улыбается и смотрит на него в упор. Иван отводит глаза:

– Да ж, я Генералу уже объяснил, почему я такой активный помощник…

– Ничего не объяснил, не ври, хитрая лиса, – выдает его с головой Генерал. – Друг, называется…

Иван нарочито с укоризной посмотрел на Яшку:

– Посмотри, Ирини, какой твой брат непонятливый. Ты – то сама, как думаешь, чего я тут глину мешу, а?

– Ну?

– Мускулы на ногах развиваю, – хитро и вкрадчиво развивает свою мысль Иван.

– Говорят, у меня слишком худые ноги. Вот я и стараюсь их нарастить. То есть, для кого стараюсь? – спросил он тоном деда Соломона и так же, как он поднял при этом палец, – для себя стараюсь, а вы и не догадывались. Эх вы, наивные люди, святая простота, – голос теперь его звучал, как у их церковного Батюшки Тимофея. Все засмеялись, стали усаживаться к столу.

– Вообще – то, знаешь, что лучший способ накачать мускулы ног, это – погонять велосипед, – заметил насмешливо Яшка.

Иван на секунду замер:

– Ну да, вот и я думаю, с чего бы это я день и ночь думаю о велосипеде? Кажется, даже приснился на днях…

– Велосипед не роскошь, а средство передвижения, – напутственно и со значением произнес Генерал. Харитон хихикнул.

– Я б тоже от велосипеда не отказался, – мечтательно протянул, закатив глаза к потолку, подоспевший к завтраку Слон. Старые рабочие штаны были слишком коротки, выглядел он в них карикатурно. Все засмеялись, но великодушно отвели глаза. Слон так и не понял причину их смеха.

– А, что это вы так дружно рассмеялись? – спросил он оглядываясь.

– Дык, зачем тебе велосипед? Ты ж его сходу раздавишь, – принялся разъяснять Иван.

– Ну, ладно, – перебила его Ирини, – садитесь за стол.

Немного поупрямившись, любители велосипедов сели за кашу.

Вообще соседские ребята любили любую стряпню Роконоцы: чтоб она ни сготовила, все было удивительно вкусным. Особый дар был у нее сготовить почти из ничего настоящие деликатесы, пальчики оближешь! Так что хоть и скромные ребята были, но не могли устоять против всего того, что подавала к столу Раконоца.

* * *

Кики отправила сестрам Сарваниди коряво написанное длинное письмо о всех перипетиях возвращения назад в ссылку и, что они снова живут в Казахстане. Видимо, на роду у них написано прожить жизнь в Осакаровке, которую, вообще-то, все они полюбили: здесь прошло их детство, проходит молодость, здесь похоронены тела незабвенных родных. Марица не замедлила с ответом (писала она поприличнее: она закончила пять классов) и приложила фото Кики с Ирини и свою с сестрой. Кики вспомнила, как на их счастье, в тот единственный их приезд в Красную Поляну, на турбазе, куда они попали к полудню, оказался фотограф, который делал снимок какой-то туристической группы. Вспомнила, как Марица уговорила его сфотографировать подружек. С фотокарточки смотрели четыре юные пухлогубые девчонки, одна другой краше. Кики посмотрела на себя в зеркальце: неужели эта симпатичная, брови домиком девушка и есть она?

Все кругом говорили, что она красива, но Кики все – равно чувствовала себя неуверенно и сама себе казалась маленькой и неказистой. Почему так? И сама не знала. Неважного она была о себе мнения, особенно теперь, когда так сильно похудела. Марица к тому времени была уже засватана, и в письме этом писала, что скоро у нее свадьба с Мавриди Константином, что замуж не хочет, но, что родители настаивают. Спрашивала не собирается ли Кики последовать ее примеру. Кики ответила, что замуж не собирается, да и жениха нет. Написала, что много работает в совхозе, потом приходит домой, а там тоже стройка. К вечеру так устает, что даже на хорос идти не хочется. Когда спина болит, а руки-ноги гудят, хочется одного – лечь и как можно дольше не вставать. Всем дома достается. Ирини работает за троих, но как-то у нее остаются силы с подругами сходить потанцевать, повеселиться. Всегда она весела, в хорошем задорном настроении. К тому же, не в пример Кики, почти никогда не болеет. Правда недавно, дурочка, пришла с работы раньше обычного, мама ушла корову встречать, ключ забыла оставить на месте. Ирини пригрелась на солнце и заснула на сырой весенней травке у стенки дома. Мама пришла разбудила ее, а та и встать не может: воспаление легких. Температура высокая. Мама сразу растерла ей спину водкой и поставила одну банку на спину, на утро поставила две банки, вечером три и так добавляла каждый день до восьми банок. Слава Богу все обошлось. Мама все время почти не спала, боялась, чтоб не случилось, как со старшим сыном. Того сразу положили в больницу и загубили парня: умер в цвете лет.

Кики спрашивала в письме, как там Марфа и братья. Как Красная Поляна. Очень бы хотелось побывать там, но, видимо, не суждено. Под конец просила не забывать, почаще писать и не осуждать за корявое безграмотное письмо. «Академий не кончала, так что жду ответа, как соловей лета». Кики подумала и пририсовала симпатичную птичку с конвертом в клюве. Вложила свою недавнюю фотографию, где она с подружкой Клавой Семеониди и отправилась на почту.

Глава четвертая

В сорок девятом году Осакаровский район встречал пополнение: снова прислали с Черноморского побережья ссыльных греков. На этот раз никто из вновь прибывших не умер, но было очень много больных, особенно среди малых детей и стариков. Опять расселили кого на станции Шокай, кого на девятом, кого на пятом поселке. Некоторые были из Адлера. Среди них всем понравился молодой, лет восемнадцати, парнишка Савва Александриди со своей развеселой гармошкой. Играл он на свадьбах виртуозно, даром, что еще безусый. Многие были из поселков Красная Поляна и Лесного, Лазаревки. Кики с Ирини ходили искали среди них сестер Сарваниди. Но новоприбывшие краснополянцы не видели их. Они не знали и не ведали, что семья Сарваниди опередила всех ссыльных на два дня.

Получилось так, что мать Марицы за год до высылки попросила председательшу колхоза имени Мичурина – Циприкову Елену Степановну принять старшую дочь на работу, хоть та не подходила по возрасту. Иначе у них по закону отняли б большой кусок земли, который они не один год обрабатывали, засаживали и, который их кормил. Марица, хоть и тонкая, хрупкая девочка, но работала за двоих. Самой тяжелой частью колхозной работы было носить почту. Особенно, когда надо было идти через лес в небольшие поселки, как Ивановка, Кепша, в поселки, куда надо было идти через Коржов хребет, спуск на Хосту и Кудепсту. Отец ее учил, если увидишь зверя, медведя или волка – не беги. Прижмись к дереву, обними его и не бойся. Так она и делала. Сколько раз приходилось прибегать к этому методу, не помнит, но срабатывал он безотказно. Смотришь, вот он, сейчас нападет, ничего от тебя не останется. Обнимет дрожащая Марица дерево, медведь фыркнет и уже рыкает себе далеко, ветки кустов только трещат. Елена Степановна благоволила к толковой молодой работнице. За три дня до массовых арестов и депортации из Поляны, она предупредила Марицу, что их семья в списках на высылку, и, чтоб ехали из поселка в Казахстан не ожидая, когда их повезут туда под конвоем. А раз они не под конвоем, то и вернуться они смогут в подходящий момент. Так они и выехали раньше других. Кирилл Мавриди, брат отца Марицы, за семь лет ссылки прислал пять писем. Жил он в Джамбуле и собирался домой на Кукерду каждый год, да все никак. Боялся, как и все, что могут сделать ему от «ворот-разворот». Хорошо – Марицын отец адрес Кирилла сохранил, теперь можно было хоть на первое время у него остановиться.

И вот они в пути на Казахстан. Поезд переполнен, люди теснятся так, что чуть ли не на головах у друг друга сидят. Дышать в вагоне тяжело, хоть и окна открыты. Марица с братьями и сестрой ходили по своему вагону, выходили в открытый тамбур. Им все было интересно и, возвращаясь к своим полкам, они возбужденно рассказывали новые услышанные от людей истории. Мать с отцом смотрели на сменяющийся ландшафт через окно и удивлялись необъятным просторам.

С ними рядом на верхней полке ехал молодой офицер, который с самого начала помог им всем устроиться и все поглядывал на Марицу. Всю дорогу он рассказывал интересные истории из своей жизни и Марице ничего не оставалось, как слушать его. Иногда она выходила в открытый тамбур подышать к окну. Выходил и офицер и все что-то рассказал, не сводя с нее глаз. На третий день такой поездки Марице очень хотелось избавиться от назойливого ухажера. Хорошо, что он, вышел на какой-то станции за день до прибытия в город Джамбул. Сам город, с разбросанными то тут то там домишками и арбами с ишаками произвел гнетущее впечатление, особенно в сравнении с Адлером и богатой природой Красной Поляны: низенькие глинобитные дома, глиняные облезлые, часто полуразрушенные дувалы вокруг них, выполнявших роль заборов, множество казахов в своей необычной национальной одежде: мужчины в стеганых темных халатах перетянутых неопрятными кушаками поверх обычной мужской одежды; женщины в длинных пестрых платьях, а на головах белые тюрбаны в виде капюшонов, сделанные так, чтобы видно было только лицо; ни шеи, ни волос казашки не хотели показать. Не все, конечно. Молодые казахи и казашки одевались, в основном, как русские. Кругом запущенность, некрасивость: ни цветов во дворах, ни чистоты на улицах. Много неухоженных, плохо одетых людей на костылях, просто увечных – наглядные следы войны. Однако, как ни странно, Джамбул оказался хорошо озелененным. Почти все дома были обсажены тополями, ивами, акациями, и другими деревьями. В городе главенствовала одна стройка, где можно было найти работу всем желающим: строился Химический завод. Говорили, что там будут производиться удобрения на всю страну для сельского хозяйства. Стройка занимала огромную площадь и огромное количество рабочего люда селилось неподалеку в большом поселке. Позже, когда Химзавод в начале 50-х был построен, его так и называли – Химпоселок.

Как ни странно, на химпоселковской танцплощадке, на большом пустыре, где потом выстроили Дворец Культуры химиков, Марица встретилась со своим одноклассником Гавунжиди Николаем. Он был неравнодушен к ней еще со школы. Надо же такое! Кстати сказать, в городе оказалось немало греков. Сосланных еще в сорок втором в северный Казахстан и теперь перебравшихся на юг, так как к тому времени, в пределах республики, перемещение разрешили.

Селились они в основном в химпоселке недалеко от этого самого будущего химического Суперфосфатного завода, куда они, в основном, принимались на работу. Работа была, конечно, тяжелой, но хорошо оплачиваемой. Со временем почти все греки выучились на шоферов, так как крутить баранку было значительно легче, да и лучше для своего хозяйства, потому как почти все строили себе дома, а стройматериал сподручнее было возить на «своих» грузовиках. Марица подружилась с Лизой Гавунжиди, сестрой Николая. Лиза хорошо знала город, и они по выходным ходили погулять в Центральный парк им. Ленина или ездили на Зеленый базар. Это было шумное и людное место, где можно было встретить, кроме казахов, много и русских, и греков.

Лиза вышла замуж в том же году за хорошего парня, а Марица, несмотря на активные ухаживания ее брата, не согласилась пойти под венец. Не было у нее никаких чувств. Не могла еще забыть Олега Гильманова. Матери с отцом Николай нравился, и они советовали ей не упустить его.

Марица напомнила:

– Как же так, вы ведь хотели, чтоб я за Костаса шла, все сделали, чтоб он меня засватал.

Мать неуверенно возразила:

– Ну, когда и где это было! Он, наверное, и имя твое забыл. Никто ж не знал, что так все сложится, что нам придется бежать…

– Ни за кого я замуж не хочу, – сердилась Марица и уходила: не хотела говорить о замужестве. Сестра Марфа встречалась с соседом – греком, Харлампием Капагеориди, на десять лет старше ее. Отец не разрешал ей и думать о «перестарке», как он говорил. Но шустрая Марфа не терялась, продолжала с ним видеться тайно.

И как Марица ни ругала, ни предостерегала ее, та не слушалась.

– Отстань, – говорила Марфа, – у меня ничего серьезного к нему нет. Так, время провожу.

– Ну, и что о тебе скажут люди?

– А что скажут, если ничего не было? – безапелляционно парировала сестра.

* * *

К концу сентября, к дому Роконоцы, были, наконец, пристроены две большие комнаты, расширены сенцы. Позже, к зиме поправили покосившийся сарай. Который раз вся семья еле вылезла из грязи и неустроенности: по крайней мере, они построили за эти годы три дома. Сколько сил, здоровья времени было потрачено! В конечном итоге теперь у Роконоцы была своя комнатушка, а в остальных двух комнатах спали по двое – два сына и две дочери.

Заметно легче стало жить. И Харитон, и Ирини, и Кики работали. Учился на курсах водителя грузовика один Яшка. Роконоца работала по дому. Ей хватало дел: готовила еду семье, варила пойло скотине, убирала навоз, мыла, стирала, шила, штопала, пряла, вязала, пахтала молоко, выгоняя сметану и масло. Впервые, на зиму пятидесятого года они имели достаточно дров и угля. Роконоца так любила тепло! Зимой, когда открывались двери в сенцы, с улицы неслась холодная волна густого вздыбленного воздуха, казалось, все тепло выносилось вместе с этой дверью. Гора угля лежала тут же у дома. Столько грязи из-за этого заносилось в дом. А без угля околеешь. На день раз десять выходили за углем с ведром. Зола горками сыпалась сзади дома.

Харитон с Яшей порешили на следующий год сколотить из досок просторный ящик для угля, как у Поповиди Митьки. Хозяйственный же парень Митька: все у него добротно, как у порядочных людей!

Ирини в свои пятнадцать работала в «Заготзерно». Летом ее бригада работала не разгибаясь. Вагоны с зерном подгоняли под склад, где находились весы и через транспортеры зерно пересыпалось в элеватор. А Ирини с Ксенексолцей и другими подругами из бригады таскала на себе мешки, кантарила, как когда-то незабвенный брат Федя. Сметливая была. Ее начальница завскладом, Ирина Никифоровна, как-то предложила ей стать ее заместительницей:

– Ну, что, тезка, пойдешь работать со мной? – спросила она Ирини, похлопав ее по плечу. С болью пришлось Ирини признаться, что не знает грамоты. По этому поводу очень сокрушалась начальница:

– Надо же, такая умница и не знаешь грамоты…

– Когда мне было, Ирина Никифоровна? С малых лет работала, потому как сослали, нечего было надеть на ноги.

– Да…Жаль, жаль. Ничего не поделаешь? А я надеялась, что будешь моей помощницей… – Ирина Никифоровна помолчала, перекладывая бумаги на столе. – А знаешь, Ирина, есть вечерние классы. Может, тебе пойти? – начальница явно жалела молодую гречаночку.

– Уже спрашивала. Там только с пятого класса. А у меня два класса.

– Вот беда-то! Неужели ничего нельзя сделать, вот беда-то! – сокрушенно повторяла завскладом.

Ушла она, с сожалением качая головой. Еще раз Ирини поклялась себе, что, если у нее будут дети, то она сама будет даже в мешковине ходить, но даст им полное образование, чтоб не пришлось им таскать, как ей, тяжелые мешки. Как она сожалела, что не прислушалась к словам брата Феди, ведь говорил он ей не бросать школу, что она самая умная в семье, что трудности пройдут, зато потом будет намного легче.

Разве легкая сейчас у нее работа? Спасибо, она крепкая и здоровая девчонка. А сколько среди девчат в бригаде хлипких? Только успевай помогать. А дядя Мильдо, бригадир, только и делает, что подгоняет их. Ему трудно представить, наверное, что не все могут быть силачками. У него, вообще, дома произошел казус, ставший известен всем односельчанам. Его сын, Кириак, недавно женился, взял пригожую крепкую гречанку. Однажды Матрена, жена его, увидела, как их невестка, рассердившись на корову, схватила за хвост и отшвырнула от себя, как какую-нибудь кошку. Испуганная Матрена, рассказала мужу и сыну о феноменальной силе невестки. Утром Кириак, сделав вид, что чем-то недоволен, стал ругать и замахиваться на жену, желая посмотреть, не отшвырнет ли она и его, как котенка. Но нет, она заплакала, отступила в угол, прячась от его кулаков. Ну, Кириак и отстал, подумал: «Лишь бы на меня руку не подняла, а так пользуйся своей силой на здоровье». Дядя Мильдо умильно и с гордостью рассказывал эту историю несколько раз, каждый раз прибавляя очередную новость, как невестка Фрося благодаря своей силе сделала ту или иную работу.

– Молодец, она у нас! Для нее пара пустяков порубить и сложить поленья, а для нас какое облегчение! – говорил он в таких случаях, довольный Фросей, а главное проделанной ею работой.

– Так вы там все, небось, сели и поехали на ней, – резво замечала русачка Люся, – сильная, так что и отдохнуть теперь не надо, что ли?

– Никто ее не заставляет, – отмахивался Мильдо, – она сама все затевает.

– Знаем, знаем, небось гоняешь, как и нас!

– Девчата, работа есть работа. Зря не говорите, сами знаете, как я вас жалею и понапрасну не гоняю, Бог свидетель.

И вправду: Мильдо был хорошим бригадиром – веселым, находчивым и жутким матершинником. Бригада его славилась тем, что в ней работали на совесть, но повеселиться были тоже не дураки по любому поводу.

* * *

На одном из сеансов в кино, смотрели индийский фильм, Кики встретились с дальними краснополянскими родственницами Парфеной и Деспиной Поповиди. Они только что переехали в Осакаровку из Шокая, крошечной станции, недалеко от Караганды. Сестры Поповиди хорошо знали семью Сарваниди. Но ничего о них не знали с сорок второго года, то есть с тех пор, как их самих выслали. Старший брат девчонок, восемнадцатилетний Феофан, довольно тесно стал общаться с Харитоном и Генералом: встречались на свадьбах, церковных праздниках, а теперь, с переездом, зачастил к ним в дом. Часами он мог рассказывать, как высылали греков с его родного поселка Краевско-Греческий. Сядет у Роконоцы за низкий, овальной формы стол, колени его длинных ног чуть ли не у головы и, если были слушатели, начинал свое повествование:

– Нам еще повезло, – говорил он. – Почему-то отца не посадили в 37-ом, а без всякого объяснения, нас выселили, отправили в Апшеронск. Вагон с высланными выгрузили, продержали сутки на вокзале, а потом вывезли на хутор «Дубинка». Дворов там было около восьмидесяти, ну и мы – семей тридцать греков.

– На что жили? – сурово спросил Самсон.

– На что жили? – переспросил Феофан и стал загибать пальцы, желая ничего не выпустить из виду:

– Сажали картошку, отец много плотничал, платили, конечно, копейки, но давали натурой, в основном, яйцами. Ели лебеду, крапиву, как и все соседи. В 40-ом вернулись назад и жили в Лекашовке до сорок второго года. Я успел закончить восемь классов греческой школы и меня перевели в русскую. Кстати, у нас учительница греческого языка была русской. Валентина Ивановна Капагеориди. Из любви к греку – мужу полюбила и его родной язык, выучила его и стала преподавать. Мы все ее любили, хорошая была учительница. В русской школе я проучился год и бросил учебу, помогал отцу, а потом пошел шоферить. Выучился у Георгия Федоровича Александриди ездить на грузовике. Может, знаете, наш веселый гармонист Савва Александриди – его сын. Сначала Георгий Федорович был учителем в нашем поселке. Помню, как я просился в школу, а он меня и моего друга не взял: мы были на несколько месяцев младше остальных. Ох и злились мы с Митькой Стефаниди. Даже не побоялись, взяли по камню и бросили в школьную дверь и тикать.

Феофан, видимо, стесняясь за тот свой поступок, стрельнул глазами на тетку Роконоцу. Та стояла спиной, месила тесто.

– Ну и что? Не поймали, за ухо не потаскали? – спросил с подковыркой Генерал.

– Нет. Но дома получил нагоняй. Кто-то передал отцу о кинутом камне. Вот… – Феофан выдержал паузу, вспоминая, что ж было потом. И снова потекло рекой его повествование:

– Ну, а потом, после школы выучился на шофера. Работал на «Студебекере», возил начальника госпиталя под номером 2116 Юрия Федоровича Продана, врача 1-го ранга. Там по дороге на Сочи, находится санаторий «Фабрициус», а рядом находился Главный Военно-Морской госпиталь Черноморского флота, где Продан и работал начальником. Тогда строили дорогу Дагомыс – Солоахаул, через поселки Дологохул, Бабакаул и другие. Так вот, вез я из Краснодара в тот раз полную машину груза: бинты, разные медикаменты и пишущие машинки. Немец прижимал, обстреливал машины с самолетов, но я проскочил. Вот Юрий Федорович и передал мне заранее приказ о моей ссылке.

Феофан опять остановился, задумался на мгновение. Он крепко сцепил пальцы рук и теперь внимательно смотрел на них. Руки у него все время были в движении: то подносил к лицу, то совал в норманны брюк или жакета, то барабанил по столу.

– По предписанию, я должен был оставить машину в Дагомысе, – продолжил он, – затем отправиться в Сочинский морвокзал и соединиться с родителями. Приезжаю туда, а они меня уже ждали. Там нас посадили на корабль «Аюдаг» и отправили в Баку. Утром мы были в Сухуми.

– Ну и как? Тяжело было плыть с непривычки? – тут же последовал вопрос от Самсона. Дед всегда расспрашивал таких рассказчиков прямо-таки с пристрастием и живым интересом. Слушал и всегда печально – сокрушенно качал головой.

– Сносно… Правда, пока плыли, немецкий летчик – разведчик разок обстрелял, но ничего, никто не погиб. Всю дорогу играли в турецкую игру с костьми – «Шеш-Беш».

Феофан смотрел чуть прищуренными глазами в сторону окна, как будто там видел, что происходило несколько лет назад.

– Такие вот дела…, – передохнул рассказчик, ненадолго задумавшись, и продолжил:

– В Сухуми нас разгрузили и пешком направили в село Норио через стан Вадиани-Мелани. Потом на станции Вадиани посадили в телячий состав из тридцати вагонов без окон, а уже перед самым Баку, в городе Баладжар дали возможность помыться.

– Так сколько вас там всего было, – спросил Генерал, срывающимся на фальцет голосом от обиды за греков.

– Сколько? – Феофан провел по всем лицам невидящими глазами. – Тысяч несколько, наверное. Точно не могу сказать.

– Ничего себе!

Нетерпеливому Самсону не терпелось услышать конец приключений Феофана:

– Ну, а дальше?

– Что дальше, дядь Самсон… Дальше, люди бросились варить что-нибудь жидкое: измучились от сухой еды.

Но не успели они разжечь на насыпи костры, поставить котелки, кастрюли, а тут свисток-по местам! Потом в Красноводске выгрузили и посадили в пассажирский поезд на Ашхабад.

– И как долго вас везли в гости на край земли? – поинтересовался насмешник, Митька-Харитон.

– По морю – не долго, а на поезде подольше. Считай: выехали двенадцатого сентября, а приехали пятого декабря.

– Почти три месяца! – вскочил с места Генерал. Глаза его прямо – таки горели от возмущения.

Бабушка София с Роконоцей тоже возмущенно зацокали языками.

– Мы и то меньше ехали, – прозвучал спокойный, но явно удивленный голос Харика Христопуло. – Дед говорил ехали мы всего месяц, – добавил он с виноватой улыбкой.

– Ну, братцы, значит – вы везучие, – засмеялся Феофан. – Ну вот, – продолжал он, – а в Ашхабаде мы с братом, Колькой, отстали от поезда. Представляете?!

– А чего так?

– Мальчишками ж были… Хотели посмотреть город. Оглянуться не успели, поезд, как говорится, ушел. Что делать? Перепугались, изрядно. Побродили по вокзалу. Потом купили четыре булки хлеба: есть хотелось. Доехали до Саратова, пересаживаться на Джамбул, а билетов нет. Потом за две булки хлеба удалось купить билеты. За хлеб там, что хочешь можно было купить. Можете представить: булка хлеба шла за сто рублей? – Феофан всех мельком оглядел, проверить каково впечатление. – Так… Значит, догнали мы своих на станции «Аса», около Джамбула. Нас уже родные насовсем потеряли.

– Ну и как прочувствовали всю радость жизни в телячих вагонах? – опять поддел Генерал. Феофан посмотрел на него, усмехнулся:

– Да ничего… Спасибо, вагоны чистые были. Соломы хватало. Оттуда поехали в сторону Караганды. Сняли нас всех ночью на какой-то станции и на быках повезли в город Вольск. Холод собачий. Невыносимый. Можете себе представить, чтобы мужики на себя надевали женские платки? В Вольске было много сосланных волжских немцев, они-то нас на быках и везли. Потом распределили нас по домам. Там мы прожили целый год. Сестра Парфена работала поварихой на станции, а Деспина там же – прицепщицей. Я с младшим братом Панаетом работал на грузовиках в колхозе. За год лично я заработал две тонны пшеницы. Из них шестьсот килограмм было положено отдать на нужды фронта, на войну.

Яшка-Генерал опять подал голос:

– А ты как думал? Кто солдат должен кормить? Такие, как ты, конечно!

Высказавшись, он оглядел всех, ожидая к своей реплике других реплик, но все молчали, переваривали услышанное.

– Ну вот, – подошел к завершению своего рассказа Феофан Поповиди, – потом вот переехали в Шокай, там у меня товарищ русский объявился, по дешевке мы купили у его соседей дом, поправили его и живем там теперь вчетвером.

Надо было, конечно, сразу сюда, да вот как раз перед переездом отец уехал назад – тайно, конечно. Надеется поправить в Мацестинской долине свое здоровье, что-то у него с легкими. А больше, мне кажется, тоска его заела.

Феофан чуть запнулся, опустил свои крупные глаза, опять стал разглядывать руки.

– Я тоже собираюсь туда, – продолжил он, стряхнув свою задумчивость, – надеюсь, удастся пробраться. Возьму с собой деньги какие есть, если попадусь, может, откуплюсь, а нет – загребут.

– Рискуешь, парень, – поостерег его Самсон, – схватят и поминай, как звали.

– Милиция-то у нас неподкупная, – заметил серьезно тонкоголосый Иван Балуевский. – Правда ведь, Генерал?

* * *

Письмо от Кики сестры Сарваниди получили за день до отъезда в Казахстан. Решили ответить с нового места жительства. Но написать удалось только через полтора года, перед самым отъездом назад на Кавказ: конверт с фотокарточками был утерян и нашелся, когда снова стали складывать вещи по узлам и чемоданам. Марица обрадовалась найденному конверту и вечером, когда все улеглись, села писать длинное письмо. Весь день она сочиняла стихотворение, которым она хотела начать свое запоздалое письмо. Получилось так:

«Добрый день, веселый час,

Что ты делаешь сейчас?

Выкидай из рук ты все

И читай мое письмо».

Как будто начало получилось ладно. Дальше все пошло легко: написала со всяческими подробностями, как все произошло с самого начала, о том, как их семье тоже пришлось хлебнуть, когда вдруг им пришлось за два дня собраться и уехать из Красной Полны. Отец перевез семью туда в сорок четвертом году, так как Военкомат направил его Поляну делать дорожные работы. Спасибо, их предупредили в 49-ом, что они в списках среди греков, которых собирались выслать. Марица описала и то, как отец, любитель выпить, забыл про водку и два дня собирал семью, давая редкие, но грозные указания. За один день сговорился и продал за бесценок дом сыну соседа. Глаза его горели то ли от страха перед новой непонятной жизнью, то ли от ненависти ко всем вокруг. Обычно гостеприимный и разговорчивый он был тогда сам не свой. К счастью, сохранилось письмо с адресом дяди Кирилла, и он встретил их хорошо – недели две жили у него.

Слава Богу, отец нашел подходящий по их деньгам полдомика и, когда заселились туда, наконец, пришел в себя. В первый же день, уже, как хозяин дома напился так, что не мог проснуться сутки. Каждый вечер с тех пор он заводил одну и ту же пластинку: как хорошо жилось на Кавказе. Ничего не нравилось ему в Джамбуле: ни люди, ни климат, ни природа. Работать пошел туда же, где работал брат Кирилл, на стройку Химзавода. Приходил оттуда грязным, усталым и злым.

Материл он свою работу на чем свет стоит. Ну хоть платили ничего, а куда еще можно было пойти? Предлагали на «Бурул», камни ломать. Тоже не сахар. Не в том он возрасте. Там недолго и ноги протянуть. Так что, подвыпив после работы, отец долго рассекал руками воздух, энергично рассуждая о «прелестях» жизни в изгнании. Мать помалкивала. И его просила помолчать, боялась посадят непутевого мужа в тюрьму за такие речи.

Написала Марица подруге также о том, как приняли работать почтальонкой, благо опыт уже был. Описала, как лежа в кровати долгими вечерами, она вспоминала свою прежнюю жизнь и плакала. Казалось, теперь никогда не увидит милые ее сердцу места, не увидит любимую бабушку. Но Слава Богу, для их семьи все позади. Теперь они возвращаются и, может быть, они еще встретятся с Кики и Ирини там, на родном Кавказе.

Письмо было отправлено с припиской, что сама напишет ей следующее письмо, теперь, скорее всего, с другого адреса.

В заключение, ей тоже хотелось написать стихами, но уже не было никаких сил. Легла спать, но не спалось. Марице не верилось, что скоро – скоро увидит родные места, бабушку, парк, где она встречалась с Олегом Гильмановым… Вдруг вспомнилась вся ее жизнь с тех пор, как она себя помнила. Как было хорошо дома. С мамой, папой. Как помогала родителям с ранних детских лет. Вспоминались военные годы, когда солдаты день и ночь шли через их поселок под названием «Монастырь». Бывало, они ночевали и у них в доме, оставляя свои недоеденные пайки, и тогда их семья имела праздничный обед. Был период, когда не стало соли и мать просила бойцов оставить хоть несколько щепоток. Вспомнилось, ей было лет тринадцать, как с Красной Поляны спустились как-то в Монастырь женщины – гречанки, остановились у них переночевать. Шли они пешком к морю с ведрами, чтоб выпарить из морской воды соль. Две из них были просто изможденными и не могли говорить, третья была, видимо, покрепче:

– Ты не представляешь, Сима, каково без соли, – жаловалась она матери Марицы.

– Мы уже второй раз отправляемся на море. Кипятим ведрами, целыми днями. С ведра – чайная ложка соли. Хоть она и горькая, противная, но хоть спасает от глистов. Черви выходят из людей со всех дыр. Детей жалко. Соседский мальчик вырвал комом этой гадости, чуть не задохнулся, ели спасли.

Наутро мама ушла, оставив полную кастрюлю крапивного супа, наказав дочери накормить гостей. Одна из женщин подходила к кастрюле раз пять и все не могла наесться. Марица заплакала: кроме этого супа в доме ничего не было из съестного. А мама придет поздно вечером. Уже женщины стали ее ругать, а та припадала к своей тарелке и пила суп, как пьют чай. Наконец, она подняла свое измученное лицо, закатила глаза, перекрестилась:

– Докса то Теос! – Слава Богу! Я немного пришла в себя.

Уходя, она плакала и бесконечно повторяла слова благодарности за кушанье. Когда мама пришла и спросила, где суп, Марица опять заплакала и все рассказала.

– Ничего не плачь, я сейчас еще сварю, еще вкуснее, не плачь, – ласково успокоила ее мама.

Вспомнилось, как однажды мама послала ее за мукой. В их магазинчик привезли три мешка муки, и продавали по двести грамм. Мама подняла ее рано утром, занять очередь. Стояла осень, еще темно было, но народа у магазина собралось полно. Марица оказалась почти последней. Когда пришла ее очередь, продавать муку стали по сто грамм. В обратный путь она шла, когда спустились сумерки: в горах темнеет рано. Марица всегда боялась одна проходить Монастырский тоннель, хоть он и короткий. Прижала к себе драгоценный сверточек, с мыслями, что, может быть сегодня, мама сготовит что-нибудь вкусненькое, мучное. Мимо медленно на повороте проехали последние машины с солдатами и пленными немцами, которые работали на дороге, расширяя ее и взрывая крутые повороты, готовя к строительству электростанции на реке Мзымте.

У самого выхода из тоннеля ей послышались шаги, она остановилась, спряталась за каменной выемкой, присмотрелась. По дороге шли двое в солдатской форме, девушка и парень. Стриженная девушка держала в руке веточку. Шли они медленно и тихо переговаривались:

– Я слышал шаги совершенно ясно, – сказал солдат вполголоса.

– Мне тоже показалось, кто-то идет, – в голосе девушки слышался страх.

– Не бойся. В это время солдаты здесь по одному не ходят. А шаги были одного человека, а может, какая коза бродит?

Девушка приглушенно засмеялась:

– Было бы хорошо. Мы б поймали ее и сделали себе шашлык. Можно себе позволить после трехдневной голодовки.

– Тихо, – в голосе солдата звучала настороженность и опасение, – сейчас посмотрим, что это за существо притаилось в тоннеле.

Обнаружив Марицу, они отобрали у нее пакет, не обращая никакого внимания на ее крик и плач, быстро ушли в сторону кустов. Марица слышала, как трещали ветки, пока те уходили в гущу леса. Домой она пришла дрожащей и зареванной. Все рассказала маме, которая ее успокоила: по счастью именно в этот вечер у них остановилось трое бойцов и поделились своим хлебом и тушенкой. Мама и ей приберегла поужинать. На следующий день их постояльцы доложили своему начальству о случае с Марицей у тоннеля. Вечером этого же дня парочку поймали. Оказывается, дезертиры успели похозяйничать в чьем-то доме, украли кое-что съестное. Теперь они стояли без ремней, со связанными руками и смотрели пустыми глазами на окружающих. Марицу привезли на опознание. Да, это были они. Когда она ехала туда на машине, как свидетельница, то отчетливо ощущала в себе мстительное чувство, дескать «ага, попались, будете знать, как обижать людей».

Теплый осенний ветерок по ходу приятно обдувал лицо и на душе было радостно, что справедливость восторжествовала. Но теперь, когда она увидела небритого, такого молодого, совсем мальчишку, солдатика и растрепанную, красивую, страшно бледную, с блуждающим взглядом девушку – солдатку, сердце у нее сжалось. В голове пронеслось: «Неужели их убьют? Таких молодых. Ведь они так хотят жить!»

Марице было не по себе видеть их потерянный отрешенный взгляд, которым они иногда оглядывали толпу, как бы ища у них спасения. Наверное, Марица никогда не забудет эту парочку. Отца в самом начале войны мобилизовали в солдатскую роту, обслуживающую Краснополянскую дорогу. На следующий день он, как раз попал домой на несколько минут и сообщил, что дезертиров расстреляли в тот же вечер.

Жуткие воспоминания! Как ни пыталась Марица отделаться от них, они упорно лезли в голову. Положила подушку на голову, представила, что вот она снова со своей бабушкой в Лесном, как ей хорошо с ней. Вдруг, видимо уже в полусонном состоянии, ей пригрезились малорослый Костас и длиннющий Савва, оба нашептывали ей, что-то в оба уха, а что – непонятно. Закукарекали первые петухи, когда, наконец, Марица заснула крепким сном. Утром, отец, чертыхаясь, еле разбудил ее: пора было ехать на вокзал. Загрузили арбу своими узлами, распрощались с женой соседа, хозяином арбы, родители перекрестились, а следом с ними дети и затем отправились медленным ходом к поезду.

* * *

С ними, в одном вагоне, оказался молодой, очень симпатичный, а точнее, просто красавец – сероглазый грек Сидеропуло Харлампий. Все сразу стали его называть уменьшительно – Харик. Он ехал в Анапу к ожидающей его невесте, но так влюбился в веселую хохотушку Марфу, что начисто забыл о той, за кем ехал. В Москве на вокзале, когда ждали поезд «Москва – Адлер», Харлампий, конфузясь, и всячески перегибая в руках свою кепку попросил внимания и дрогнувшим голосом сказал:

– Ну вот, дорогие родители Марфы, – начал он, волнуясь, глядя себе под ноги, – вот, пока мы еще здесь, хочу сделать предложение Марфе сейчас, в Москве, и попросить вашего родительского благословения.

Марфа в тот момент, что-то жевала, услышав предложение Харика, она поперхнулась. Все кинулись стучать ей по спине.

– Предупреждать надо, – сказала новоявленному смущенному жениху шестнадцатилетняя Марфа, весело блестя глазами.

Приехали в Красную Поляну и вдруг, выяснилось, что жених оказался внуком яи Агапи, у которой Марица неделями жила на Кукерду первые семь лет своей жизни. Отец был несказанно рад такому родству жениха и через месяц молодым сыграли свадьбу. Таким образом, младшая сестра оказалась в подвенечном платье раньше старшей. Марицу это обстоятельство смутило, и она не стала долго раздумывать, когда после активных ухаживаний все тот же Костас Мавриди заслал сватов. Вышла замуж, можно сказать за компанию с сестрой, за что она себя ругала потом не один год. Хотя, видит Бог, она вначале сопротивлялась, не хотела за него. Мечтала: вдруг Олег вернется, найдет ее. Никто ей, кроме него не был нужен. Ведь сколько раз она гнала от себя этого Костаса. Не жалела, оскорбляла, как хотела. Один раз даже выгнала в ночь: пришел поздно вечером пешком из Лесного, усталый, наверное, голодный. А она даже говорить с ним не пожелала. Он ушел, переночевал у чужих людей, за что ей попало от родителей.

– Как ты могла, – кричал ее гостеприимный отец, – выгнать человека, зная, что ему некуда идти?

– В своем ли ты уме, так поступать с людьми, – вторила ему мать, – что о нас подумают?

– Сватает тебя парень из хорошей семьи, не вороти нос! Отец у него был грамотный, работал агрономом. Люди его уважали, – скрипел ржавым голосом отец.

– Ты не смотри, что он ростом не вышел. Зато красивый и умный. Как говорят: маленький, да удаленький, – мать понизила голос, – смотри твой отец, что толку, что верзила? Пьет, как никто из греков не пьет.

Короче, Костас им нравился, и Марица решила не перечить им.

Теперь, обе замужние сетры часто встречались у бабушки Марфиного мужа. Интересно, что все свое детство и Марица, и Марфа провели в доме этой яи Агапи. Старшая ее дочь, Деспина вышла замуж в пятнадцать лет и уехала жить с мужем в Краснодар, где и родился Харлампий. Кроме нее у яи Агапи было еще два сына: один из них был Исак, отец Феди Пасхалиди, двоюродный брат Саввы Александриди. Исак, как рассказывала яя, погиб, спасая соседского мальца, повисшего на оборванных проводах. А Раиса, вдова покойного Исака, была сослана в Казахстан в сорок втором. Феде было несколько месяцев, и яя Агапи не отдала грудного ребенка, боялась не довезет его легкомысленная невестка. С подросшим Федей Марица пасла коз на Кукерду. Они оба любили возвращаться под теплое крыло яи Агапи: она всегда обращалась к ним только с ласковыми словами: ризом, пулопо – душа моя, птичка.

Однажды, она отправила ее с Федей встречать корову Фиалку с пастбища. Пастух сообщил, что потерялась корова и, как не искал ее, найти не мог. В тот вечер яя Агапи сама ходила искать корову. Но не нашла. Наутро внуки пошли искать вместе с яей. Наткнулись на какие-то кости и череп. Яя Агапи произнесла сакраментальное: «Экиты, Фиалка!», (Эх, Фиалка!) и сообщила внукам, что это кости пропавшей коровы: волки ее съели.

Уже, когда внук Федя переехал к вернувшейся из Казахстана в Адлер матери, а яя переехала в Красную Поляну, Марица с сестрой иногда посещали ее там, и яя Агапи всегда была им рада и пеняла им за то, что редко заходят в гости. А теперь, в замужестве, они с удивлением узнали, что их яя Агапи совсем и не родная им. Оказывается, она была четыре раза замужем. Двое ее мужей погибли, другие умерли. Одним из них был Марицын дедушка Иван, умерший в сорок два года от кровяных поносов, оставив двух сыновей – подростков. Один из них женился на их будущей маме Симе.

Интересная личность была ихяя Агапи! Замужним сестрам она не стеснялась рассказывать всю подноготную своей жизни. Первый муж ее оказался ленивым и никудышным по мужской части. И яя, недолго думая, решила заменить его на более достойных.

«Девяносто девять любовников было у меня, и жалею, что не округлила до сотни», – не раз любила она повторять, сидя на низком стуле, и навязывая шерстяные носки.

– И, как же вам удавалось, яя? За измены, муж и убить тебя мог, – спрашивала, округлив глаза, Марфа.

– Ну, как-как… Вот, например, договорилась я с одним встретиться в обед. Лазарь, муж мой, должен был уйти на работу, а он застрял, не уходит. А я тесто замесила. Тот парень, я уже вижу, ходит сзади огорода, ждет, делает знаки. Что делать? У меня руки в тесте, я мужу говорю: сними с меня трусы, не могу, как по – маленькому сходить хочу. Он снимает, ну я и убегаю к уборной. Это я специально потому, что Лазарь мой меня стерег: люди ему говорили, что я гуляю от него. Разве он догадается, чем я занимаюсь около уборной. И так всегда, я что-нибудь придумывала, отчебучивала. – Яя смотрела на Марицу с Марфой хулиганским взглядом. – Так вот, девочки. Так что девяносто девать было их у меня. И жаль, что не округлила до сотни, – повоторила она. Вот такая я была проказница.

Девчонки смеялись и не переставали удивляться своей бабке – гулене. В старые времена надо было быть супер – хитроумной, чтоб безнаказанно заниматься такими делами.

– Надо же, какая у Харлама бабуська, – удивлялась Марфа, – а, что, если внук в нее?

– Не бойся, твой муж, хоть и красавец, а телок еще тот, на мой взгляд. Ему, кроме тебя, никто не нужен.

– И то правда, – самодовольно соглашалась Марфа, – телок, телок самый что ни на есть настоящий. Но неужели это так заметно?

– Главное, что он тебя любит, а за остальное не переживай! – успокаивала ее Марица.

– Единственно, что меня беспокоит, – раздумчиво отмечала Марфа, это – то, что мой телок никогда не отказывается от спиртного. С чего бы это? Не пьют же наши греки.

– За редким исключением, – глубокомысленно заметила Марица, – видимо он – исключение, как наш патера.

* * *

Шестого Марта 53-го года вдруг что-то суперэкстраординарное приключилось в Осакаровке. Гудело в поселке все, что могло гудеть и на Печиестре и на станции, и на Рыбном заводе, Межрайбазе и Райпо, везде. Репродукторы на всех столбах сообщали о безвременной кончине отца народов – великого кормчего Иосифа Виссарионовича Сталина. Прямо под этими репродукторами у столбов стояли люди и плакали. Во многих местах развесили красные флаги с черной полосой. Кругом и везде плакали, не успевали утирать слезы. Плакали Кики, Генерал и Харитон Христопуло, Иван Балуевский, Алик Аслонян, Самсон Харитониди с женой и многие другие. Почему-то не плакали Ирини и Митька-Харитон, так, только хмурились.

Шли траурные дни. В каждом доме обсуждали страшное событие. Никто не ожидал его смерти. Казалось, Сталин должен жить вечно. И вдруг такая тяжкая потеря. Вся страна напряженно ждала последующих событий. Люди не знали, как теперь им жить без своего учителя и вождя, на которого буквально молился каждый гражданин Советского Союза, о котором слагали песни, с которым были связаны все успехи и надежды страны. Казалось, теперь СССР уязвим со всех сторон. Любая неказистая страна могла напасть и некому будет решить важные стратегические и тактические проблемы защиты Отечества. Везде и всюду звучали фамилии сталинского окружения: Маленков, Берия, Ворошилов, Молотов, Каганович, Хрущев, Булганин, героя войны, народного любимца Георгия Жукова. Ребята часто бывали свидетелями бесед старших о политических событиях в стране, о перестановках в руководстве. Но соплякам подросткам это было мало интересно. А вот Генерал всегда держал ушки на макушке и даже принимал участие в таких беседах. Из всех друзей – соседей только начитанный очкарик Альберт Фогель поддерживал его разговоры о Сталине и его окружении. Оба они были большими почитателями Сталинского гения и очень переживали его смерть. Однако Генерала удивляло то, что любовь к Сталину, не мешала Альберту быть довольным, что страну теперь возглавляет председатель Совета министров Георгий Маленков. Это он объяснял так:

– Отец говорит, что этот Маленков умный руководитель. Скоро мы заживем спокойно, некому теперь измываться над народом, и все смогут уехать туда откуда их выслали.

– Жалко Сталина! – сокрушался Генерал, поглядывая на висящую в рамке на почетном месте, над его кроватью репродукцию картины «Сталин и Ворошилов». – Лучше б Клим Ворошилов умер.

– Они такие друзья были, наверное, Ворошилов тоже скоро, с горя, умрет, – выдал свое умозаключение Альберт.

– Каким умным был Сталин! – горестно восклицал, подперев голову, Генерал. – И как он бошку оторвал самому Гитлеру! А? Не он – капут бы нашей стране и были бы мы рабами немцев. – Он озабочено посмотрел на друга. – Ты, Алька, не обижайся. Тебя я не имею ввиду.

– Я и не обижаюсь. Немцы ведь разные бывают. Взять хотя бы Эрнеста Тельмана… Вообще теперь, как известно, две Германии. Но ни в какую из них не поеду. Отец мечтает о любимом городе Энгельсе. Скучает по своему родному городу на реке Волге.

– И я никуда не поеду. Ни на Кавказ, ни в Грецию. Что мне там делать? Была б еще не капиталистической страной, другое дело. Там одни угнетают других. Капиталисты проклятые! Как бедные греки такое терпят!?

– Хоть бы разделились, как немцы и то лучше было б, – соображал Альберт.

– Какое у Сталина на картине волевое умное лицо, правда? – спрашивал Генерал несколько раз то у одного, то у другого друга, не сводя глаз с картины.

– Да, у Ворошилова не так. Вообще, мне из маршалов больше всех нравится Жуков, а тебе?

– Мне тоже, сам знаешь. Говорят, Жуков из греков. Может его когда-нибудь и выберут на место Сталина. Как ты думаешь?

– А, может, выберут Конева или Рокоссовского… Мне они тоже нравятся.

– Нет, Георгий Жуков лучше всех! Был бы высший класс, если б его выбрали! И наша страна все также была б всех сильней. Сто процентов, – уверенно заявлял Генерал, – наверное, коммунисты примут самое мудрое решение.

– Эх, что бы я не дал, чтоб попасть на похороны Сталина! – проговорил Иван Балуевский, нервно накручивая свои короткие жесткие кудри на пальцы.

– Можно было, да не успеем, – охладил его рассудительный Генерал.

В конце года из газет стало известно об аресте Лаврентия Берии, главы Министерства внутренних дел страны, близкого друга самого Сталина. Оказалось, и все верили в это, что все репрессии, все несправедливости, которые выпали на долю народонаселения страны происходили с ведома этого настоящего врага народа, ловко устроившегося у кормила власти. По его приказу из тюрем выпустили огромное, около миллиона, количество заключенных. Криминальная обстановка в стране, как рассказывали люди, резко ухудшилась. Теперь, когда Берию расстреляли, почти без суда и следствия, люди вздохнули. «Собаке-собачья смерть!», – говорили они, поделом ему: не надо было ни за что, ни про что гноить и сживать со света все эти годы столько невинных душ.

* * *

Настя была единственной дочерью капитана милиции, Ахтареева Андрея Петровича и медсестры Нелли Ивановны. Дочь росла в голодные годы, но в их семье был более или менее достаток. По крайней мере, они не бедствовали и к столу всегда был хлеб с маленьким кусочком масла. Дочери уже было одиннадцать лет, когда после войны, офицера запаса, Ахтареева направили работать милиционером сначала в Караганду, потом, с повышением звания, в Осакаровку, Карагандинской области, возглавить тамошнюю милицию. Зарабатывал он, по тем временам, не так уж плохо. Мать, полунемка, но очень похожая на своих германских предков, работала пол дня в поликлинике, а остальное время проводила за работой по дому. Работала она истово, муж даже пенял ей, что хотел бы больше видеть ее около себя, а не за бесконечной уборкой дома. Но, так же истово любя мужа и дочь, она день и, бывало, ночью продолжала находить приложение для своих неутомимых рук. Маленький дом и двор, и даже сарай для скотины у нее блистели чистотой. Была мама Нелля высокой, рыжей и конопатой даже в свои сорок лет. А муж был среднего роста и смуглый. Говорили, что в нем текла татарская кровь, но в паспорте числился русским. Настя пошла больше в мать: бледнокожая, но без веснушек. Глаза опять же в мать – серо-голубого цвета. Как и у матери, они становились ярче и, как бы сияли внутренним светом, когда она оживлялась или радовалась чему-то. Отец говорил, что мать полюбил за красивые глаза. Настя была недовольна похожестью на маму, и мечтала о черных отцовских кудрях. К семнадцати годам из довольно блеклой девочки, она превратилась в стройную красивую девушку. Пшеничного цвета волосы слегка вились, и мама убеждала, что это даже лучше, чем быть раскудрявой, как отец.

Пока дочь росла, мама Нелля воспитывала ее со всем пылом своего любвеобильного сердца, не забывая, по мере ее взросления, учить шить, готовить, стирать безупречно чисто, гладить, а главное, следила за учебой дочери в музыкальной школе. Потом, с переездом из Караганды в Осакаровку, дочь продолжала учиться у местного старого музыканта – немца. Отцовский трофейный аккордеон с каждым годом звучал все лучше и звучнее в руках Анастасии. Нелля Ивановна утверждала, что когда-нибудь музыкой дочь сможет зарабатывать на кусок хлеба. Она то и дело одергивала дочь за столом, чтоб та сидела прямо, а когда та уходила в школу, не забывала напомнить ей ходить, не шаркая ногами, не сутулясь. Настасью все это изрядно утомляло, но позже, превратившись из гадкого утенка в белую лебедь, была благодарна маме за эти уроки, потому что ее среднего роста фигурка смотрелась статной из-за прямой осанки и легкой походки. Каждое лето Нелля Ивановна с дочерью ездила в родной город Энгельс, где жили ее брат с семьей и старенькой мамой Эммой, отец же давно умер от белой горячки. Не выслали ее вместе со всеми немцами каким-то невообразимым чудом, может, потому что была замужем за русским. Настя так их и звала: мама Нелля и мама Эмма. В братовой семье дома все говорили по-немецки и Настя, чуть ли не с младенчества, лопотала на немецком.

Кстати, мама Эмма время от времени проводила наставнические беседы с внучкой о жизни, морали, трудолюбии и, неизменно, о выборе правильного мужа, который должен быть непременно немцем. Настя в душе обижалась за своего русского папу, но обещала последовать совету бабушки. Последнее свое школьное лето, за полгода до смерти бабушки, Настя вместе с мамой, как всегда, провели в Энгельсе. Там у нее появился первый ухажер, Вальтер Стенцель. Синеглазый красавчик. Мама Эмма не могла нарадоваться и буквально выгоняла внучку прогуляться с юным немцем. Но что-то у самой Насти не просыпались чувства похожие на влюбленность. В школе, уже будучи в последнем классе, за ней ухаживали сразу двое ребят – немец Генрих Фромиллер и русский Сашка Самовиков, а также молодой учитель по физкультуре тоже с трудом отводил от нее свои глаза. Говорят, Генрих с Сашкой ночами бесконечно прохаживались мимо дома Ахтареевых в надежде лишний раз увидеть свою одноклассницу. Ни одному из них она не отдавала предпочтения, и они слонялись около нее, как привязанные. О физкультурнике уже стали судачить досужие коллеги, и все, кому не лень. Девчонки – подружки все извелись: одни из чувства зависти, другие из сострадания к мальчикам об их безответной любви.

Все дело усугублялось тем, что Настин красивый голос окреп, зазвучал так, что ни один концерт без нее не обходился. Кроме того, теперь она аккомпанировала не только себе, но и всем желающим. Неизвестно, чем бы это все кончилось, но на горизонте появился Саша Власин, родственник папиного друга, служившего в Караганде. Капитан Ахтареев был рад звонку фронтового друга, сообщившего о направлении его юного племянника Власина Александра работать в Осакаровке. Друг просил помочь Александру с жильем и быть ему наставником на первых порах. Ахтареев сам встретил нового сотрудника, привез к себе домой. Стол Нелля Ивановна накрыла так, как умела только она. Особенно приглянулись молодому лейтенанту розовые поджаристые пирожки, на которые он и налегал за все время застолья. Андрей Петрович заметил некоторую заносчивость в суждениях лейтенанта, но он отнес это к молодости и отсутствию жизненного опыта. Заметил он также, каку гостя блестели глаза, когда обращался к Насте. Воспитанная же капитанская дочь вела себя вежливо и приветливо.

Как раз через два месяца Настя закончила школу и поступила в Карагандинское педучилище. В начале осени, после настойчивых ухаживаний, еженедельных поездок в Караганду, Александр сделал ей предложение. К этому времени, он сумел проявить себя рьяным и исполнительным работником, качество, которое очень ценил капитан Ахтареев. Ему нравилось, как по-первому, что называется, звонку, Власин вскакивал на своего потрепанного черного железного коня – мотоцикл с люлькой и мчался на место происшествия по грязи и бездорожью, неизменно оказывался на месте раньше всех. Не успел лейтенант заступить на свою должность, как сумел раскрыть несколько бытовых краж, краж по месту работы и получить благодарность от начальства за оперативность. Так что, как будущий муж для дочери, он был вполне подходящим кандидатом. Жена сначала была против: слишком молода была дочь, кроме того, она боялась, что Настя бросит педучилище.

В конце концов, учитывая влюбленность дочери и то, что мужчины в послевоенное время были нарасхват, родители дали свое благословение с условием, чтоб Настя продолжила учебу, приезжала бы к мужу на выходные. А новоиспеченный муж, само собой, переедет жить в дом Ахтареевых. Таким образом лейтенант Власин, который явно был парнем не промах, буквально со школьной скамьи увел Анастасию под венец. То есть, конечно, в церкви они не венчались, об этом тогда и думать было нельзя. Тем более, что отец и жених Насти были на государственной службе. Милиционеры тогда были значительными фигурами в жизни города и села. Свадьбу справили в Караганде в доме дяди Власина. Родители Александра умерли еще в войну. Два старших брата Александра тоже работали в органах. Они грозились, что скоро из поселка их младший будет переведен на работу обратно в родной город. А отца Анастасии перетащат в Караганду в ближайшие же месяцы.

Но у Андрея Петровича были другие планы. Шли годы, когда вся страна, распевая песню «Здравствуй земля целинная, здравствуй дорога длинная…»., ехала в Казахстан поднимать целину. Весной на новые целинные земли собралась и чета Ахтареевых. Как Настя не отговаривала отца – он был зачинщиком переезда – родитель не сдавался. Даже слезы мамы Нелли, не желающей расстаться с дочерью, не помогли изменить его твердого решения: надо было помочь стране, строящей социализм, и Андрей Петрович считал своим долгом быть там, где трудно. Это была одна из причин почему капитан милиции, Ахтареев поспешил выдать дочь замуж. Теперь незачем было беспокоиться о ней, и можно было ехать навстречу новой жизни, куда призывала родная Коммунистическая Партия.

* * *

Вскоре молодые Власины получили от родителей Насти письмо, извещающее, что у них все в порядке. Андрей Петрович работал милиционером в колхозном поселке «Покровское», около города Акмолинска, а мама Нелля – медсестрой, а также при нем – за секретаря. Живут пока в палатке, как и все, а работают в вагончике. Народу наехало много, со всех концов Советского Союза. У них появились новые друзья их возраста и совсем молодые, приехавшие по комсомольским путевкам. Кругом слышится музыка – у них два радиорепродуктора. Трактора и машины гудят с утра до ночи и даже всю ночь. К зиме строят наскоро жилье, может успеют, потому как уже конец лета.

– Ничего себе устроились, твои родители! – удивился Саша, прочитав письмо. – А что же они будут делать, когда зима придет?

– Не знаю, – расстроилась Настя, – письмо как будто оптимистическое. Папа с мамой рады, что там собралось много хороших людей со всех республик. Ему не привыкать работать с людьми разных национальностей. Много коммунистов. Он же пишет, что к зиме обустроятся получше.

– Да-а-а, там сейчас не соскучишься… Ну, Петрович дает! – задумчиво произнес муж, – может и нам туда податься? Молодежи там – хоть отбавляй. Не то что здесь – одни греки, немцы, да чеченцы. Все лопочут на своем языке. Все заняты своими делами, нигде не собираются. Русских раз, два и обчелся. Скука…, – Саша потряс письмом перед собой: вот где жизнь кипит! Он повернулся, чмокнул в щеку жену, сел на стул, сцепил руки на колене, и уставился на Настю пронзительным взглядом.

– А что, давай махнем туда, куда-нибудь в поселок недалеко от твоих родителей, – вдруг, озорно подмигнув, предложил он, – серьезно, Настюша, давай, а?

Настя видела, как загорелись его глаза. Она неуверенно пожала плечами.

– Буду также работать милиционером, – продолжал он, – а ты помощником при мне, точно, как твои родители. Разве плохо? – как бы сам себя спросил он и выжидающе посмотрел на жену.

«Было бы не плохо, – сразу подумалось ей. Жить рядом с родителями – ее мечта, но…что-то – но»

– Да, было бы неплохо, – заражаясь его энтузиазмом согласно кивнула она, я так соскучилась за папой с мамой.

Настя, и в самом деле, первое время так точила слезы по ним, что Александр уставал ее успокаивать.

– Мне кажется, что, если б я уехал, ты б так не страдала, – сердился он и хмуро напомнил:

– Ты, милая моя, ты совсем забыла…

– Что?

– Тебе ж рожать зимой. Не так ли?

– Ох да… – беременность наступила полтора месяца назад, и Настасья еще не привыкла к своему новому положению.

– А там не то, что больниц, но и докторов небось нет, – продолжал раздумчиво потирая свой лоб, Александр.

– А мама, медсестра… Может напишем папе, спросим, – слабо предложила она.

– Да, нет. Отпадает. Вот родишь, а там посмотрим, – он отечески – любовно погладил ее плечи, прижал к себе, – кукла моя, не хочу никаких неожиданностей!

Настя не любила, когда муж называл ее куклой.

– Саша, опять я кукла?

– Ну, Настюша, я ж хочу этим подчеркнуть, как ты хороша у меня, как красива!

– Но «кукла», звучит как-то гуттаперчиво, не натурально. Пожалуйста, не зови меня так.

Муж ее крепко обнял, поцеловал макушку головы:

– Хорошо, ты только скажи мне, как ты хочешь, чтоб я называл тебя?

Настя повела плечом, отодвигаясь от него.

– Саша, ну не балуйся. Опять подшучиваешь?

– Нет, же, радость моя, я на полном серьезе. Кстати, я в самом деле хочу с тобой серьезно поговорить.

Настя повернулась к нему встревоженно. Лицо выражало внимание и любовь:

– Да, конечно. Что-то случилось?

– Тебе надо взять академический отпуск.

– Как? Сейчас? – в глазах Насти мелькнуло недоумение.

– Конечно, не прямо сейчас, а с нового учебного года.

– Но ведь у меня маленький срок, можно было бы ездить…

– Громыхать в этих переполненных поездах, невесть кто там ездит. Столько уголовников кругом. Зачем тебе все эти страхи? Я ж не предлагаю тебе бросить училище. Родишь, подрастет дитя, переедем в Караганду, вот тогда учись сколько тебе заблагорассудится, хоть институт заканчивай.

Настя хотела что-то сказать в свою защиту, но Александр прижал ее к себе, прижался к ней.

– Вон иди поработай лучше в школу, сама говорила, что тетка зовет и без всякого педучилища. Учителей – то не хватает. Возьмут тебя за милую душу, не сомневайся.

Краем глаза он видел, как навернулись у жены слезы, но она улыбалась. Александр был доволен: сумел убедить жену легко и просто. И как хорошо, что она так уступчива.

* * *

Дед Самсон в последнее время еще больше сдружился с соседом – немцем, огромного роста, с большими оттопыренными ушами, стариком-ровесником, Фогелем Дитрихом Ивановичем, жившего до ссылки с семьей в приволжском городе Энгельсе. С ним они бесконечно обсуждали свое прошлое, настоящее и будущее детей и внуков. Оба строили большие планы на подраставших внуков.

Самсон, однако, не был уверен за судьбу толкового Альберта, внука старика Дитриха: все-таки фашистская национальность, но вот про греков был уверен: еще немного и им разрешат вернуться в родные места на Кавказ. И тогда он покажет Митьке всю красоту Черноморского побережья, где в каждом поселке и городе у него когда-то были родные – далекие и близкие, а также просто друзья. Ведь должен же хоть кто-то там остаться. Он не мог дождаться того момента, когда бы показал им своего внука, похвастаться каким он стал красавцем, умницей: как никак хорошо учится, пойдет дальше учиться. В будущем он видел Дмитрия никем иным, как учителем или бухгалтером. Самсон часто думал, а не взять ли ради внука русский паспорт, зачем ему этот вид на жительство? Из-за него они, греки, так натерпелись!

Он хорошо помнил, как соседка Калиоки, жена друга Кирьяка, посаженного из-за паспорта, дала денег односельчанину Василию Магиропуло, чтоб тот выправил греческие паспорта на выезд. Там на каждого грека был свой номер, под которым он значился. Что-то там не получилось, и она поехала в Москву сама, в управление внутренних дел за визой. Но опять ничего не получилось, зато ей посоветовали отказаться от греческого вида на жительство и взять советский паспорт. С ним можно было, по крайней мере, передвигаться по всей стране, а не только по району. Она так и сделала. Кирьяка ее, наконец, через восемь месяцев выпустили из тюрьмы. После этого многие, по ее примеру, избавились от греческих синих книжечек с видом на жительство. Для него, Самсона, поменять свой паспорт на советский было своего рода предательством своей Патриды, древней Эллады. А вдруг его внуки или правнуки захотят туда вернуться?

Самсон шевелил своими мохнатыми поседевшими бровями, явный признак серьезной озабоченности. Он рассматривал все возможные препятствия на пути внука при поступлении в Карагандинский кооперативный техникум, в который он день за днем не уставал уговаривать Митьку поступать. «В крайнем случае, покажу Метрику, что он наполовину русский».

Эту мысль он вынашивал давно, когда вкрадывались сомнения о дальнейшей учебе любимого внука. Но пока все упиралось в неподатливого Дмитрия.

– Ну и что я буду делать, когда закончу техникум? – зло спрашивал внук. – За прилавком буду отмерять штапель или ситец старушкам?

– Не обязательно, – спокойно отвечал Самсон, – при чем здесь штапель? Ты будешь бухгалтером, – он выразительно поднимал указательный палец, делая ударение на слово «бухгалтер». Не забывай: твой отец был уважаемым счетоводом. Не каждый может считать и подбивать дебет с кредитом. Ты сможешь, ты копия отца.

– Какая я копия, ты же сам говорил, что я на мать похож.

– Лицом – да. И то – она была беленькая, как никак – русская, а ты то у нас ни в мать, ни в отца, ни, заметь, деда, такой смугляк получился.

– Ну черный я, черный, ну и что, – сверкал глазами Митька, – не буду я бухгалтером.

– Будешь, у тебя характер и голова светлая, как у отца, – настаивал дед.

– Здравствуйте, – злорадно замечал внук, – только что была черная, а теперь, нате вам-светлая!

Дед с укором посмотрел в разгневанное лицо внука.

– Ну и любишь ты ерепениться, а пора бы за ум браться, – строго выговаривал он внуку. – Хватит об этом! Поедешь и точка.

Дед нервно схватил кепку и, нахлобучив на голову, вышел во двор.

Митька Харитон уныло смотрел на скрипучую дверь, за которой скрылся Самсон. С дедом спорить бесполезно. Да и прав он. Надо поехать. Хоть и не нравится ему это дело, ну а что делать? Не попрет же он, в самом деле, против деда. Старик у них всему голова. Харитон потер переносицу: хорошо, когда тебя любит дед, но нехорошо, когда он за тебя решает судьбу. И когда наступит то золотое время, когда он сам себе будет хозяин? На самом деле, его все-таки устраивала та перспектива, что в Караганде он будет предоставлен сам себе. По крайней мере Самсон собирался наведываться не часто, а также обещался посылать Пантелея иногда «с ревизией и провизией». Зато сколько будет возможностей помотаться, где только заблагорассудится со Слоном и Ванькой! Ванька, кстати, говорил, что Анастасия Андреевна собирается переезжать в Караганду навсегда со своим муженьком, конечно.

Яя София, вернувшаяся из сарая с бидоном молока, застала внука сидящем на стуле, упершимся неподвижным взглядом в стенку. Она окликнула его и тот вздрогнул так, как, если б его застали за непотребным делом.

* * *

На место капитана Ахтареева начальником назначили очень худого, со смоляными пронизывающими глазами уже немолодого капитана Кириллова Ивана Пантелеевича. Александр Игнатьевич Власин работал на милицейском участке под его руководством. С утра, отдав распоряжения, капитан подолгу копался в бесконечных бумагах, что-то писал или уезжал по делам на целый день. Александр же садился на милицейский дребезжащий и фыркающий мотоцикл и разъезжал по точкам, куда посылал начальник. Этой осенью он специально ездил в город на базар за теплыми вещами. Купил себе, всем на зависть, большие кожаные на меху перчатки, называемые – краги и кожаную куртку, под которую надевал свитер из собачьей шерсти-подарок дяди (откуда он только его взял?). Александр знал, как он нравится всем девушкам: многие из них не смущаясь провожали его долгим взглядом. Ему нравилось нажимать на газ и картинно проехать мимо глазевшего народа, тарахтя на весь поселок. Некоторые молодые женщины недвусмысленно на него смотрели и даже говорили такие комплименты, что у него сладко вздрагивало где-то в животе, и он насмешливо улыбался, оглядывая очередную бедовую молодайку. Он вообще любил смелых. Может, потому что, как мужчина он не ощущал себя таковым, скорее нагловатым – да. Почему это у него так, он не знал, но тщательно скрывал эти свои не самые приятные ощущения о себе.

Настя, его жена, была, по его мнению, по характеру – обыкновенной и, конечно, не такой напористой, как иные работницы из «Заготзерно». Красивой – с этим никто не спорил, но не такой заводной, каких он нередко встречал. А кому не нравится, когда его заводят, веселят, обещая взглядом что-то такое, чего совсем нет в собственной жене? Недавно, точнее, как только жена забеременела, подвернулся случай завернуть на зазывный огонек. Ну, а кто 6 отказался зайти в гости к одной из таких – к Любе Резниковой? Она работала в Сельпо продавщицей. Безмужняя и бедовая, она не скрывала свой веселый образ жизни и цеплялась за каждого привлекательного, на ее вкус, мужика. А здесь такой молодец! Александр оставлял свой черный мотоцикл около какого-нибудь публичного места, благо, жила Люба в самом центре поселка, и, огородами, закоулками, шел к ней. Его не так увлекали горячие ласки Резниковой, как именно эти тайные походы. Они как бы вспрыскивали адреналин в его кровь, и он чувствовал себя каким-то особенным среди окружающих его мужчин. А что с них взять в самом деле? Работают, устают, бегут домой к таким же выработанным за день женам, поужинали чем Бог послал и набок. А утром все сначала. Когда им заниматься посторонними женщинами, которых хоть отбавляй. Им же всем голову некогда поднять, хотя особо крепкие все равно успевают к чужим бабам бегать. Александр хмыкнул. «В каком хорошем положении сейчас мужики! – думал он. – После войны они на вес золота. Самый замухрышка и тот в цене. Не говоря уж о таких хлопцах, как я»!

Александр хлопнул хворостиной по сапогу, заляпанной комочками грязи; брезгливый и чистоплотный он отругал себя: «И когда я научусь ходить, не измаравшись?.». Оглянувшись и стрельнув глазами по сторонам, он быстро толкнул калитку. В тот же момент тренькнула защелка в Любиной двери. Она уже стояла на пороге и кокетливо улыбалась:

– Думала, уж не придешь, жду уж больше часа.

– Не так-то просто к тебе вырваться, Любушка. Скорее бы лето, надоело в твоем проулке грязь месить, – ответил он, грубовато сгребая ее за шею. – Ну, чем будешь угощать дружка своего сегодня? – спросил он, с грохотом чуть отодвигая массивный стул и усаживаясь.

Ему нравилось, как Люба обслуживала его за столом. Настя на кормление мужа смотрела гораздо проще, да и не заботилась, чтоб меню было разнообразным. Конечно, учится, работает. А кто ее заставляет, сидела бы дома! С самого начала ему не нравилось это навязанное ему условие, чтоб Настя продолжала учиться. «Сама виновата, а то может, и не очень бы я ходил сюда», – подумал он, лениво поглядывая на метавшуюся по комнате подружку, услужливо подавая то хлеб, то стакан с чаем, то полотенце.

– Ну как там у тебя дела? – спросила она, наконец, присаживаясь рядом, прижимаясь к плечу.

От близкого ее дыхания, хотелось побыстрее перейти скорей к кровати. Но не так же скоро, надо иметь выдержку. Он отстранился:

– Дела? А какие они могут быть? Все хорошо. Служу Отечеству, как положено.

– А дома, – осторожно спросила она и провела рукой по спине.

– Дома? А что дома? Жена в порядке. Скоро родит наследника, сама знаешь.

– Знаю, видела ее сегодня. Потому и спрашиваю.

– Видела? Где?

– В магазине. Она покупала марлю, для будущего ребенка, наверно. Мне тоже так хочется ребенка. Люба мечтательно закатила глаза к потолку.

– Ну и дура! А я не хотел бы. Да куда денешься.

– Не хотел бы? – от удивления ресницы полюбовницы взметнулись. – Не хотел бы?!

– А что? – Александр ерзнул на табуретке, усаживаясь поудобнее. – Надо пожить сначала для с-е-б-яя, – пропел он последнее слово, – народить детей можно и попозже.

– Странно, – Люба пожала плечами, – странные вы мужики. Как можно не хотеть ребенка, своего продолжения?

– Ну, ладно об этом, – прервал ее Александр. – Я, понимаешь, пришел, не это дискутировать.

– А я хочу от тебя родить, – вдруг заявила его подруга, жарко обняв за шею.

– С ума сошла? – замер, чуть не поперхнувшись Александр.

– А что? Хочу красивого, здоровенного, в тебя, сына.

– Я что тебе, бык производитель?

– Не то, чтобы совсем, – последовал ответ. На него смотрели смеющиеся глаза. Люба прыснула в руку. – Вообще-то, еще какой бык. Бычара…

Александр, в раздражении, положив ложку, резко встал.

– Ты что? Беременна?

– Да нет же, нет, – поспешила она его успокоить. – И пошутить нельзя!

Власин, шумно подвинув скамейку, снова сел и гневно возмутился:

– Какие тут могут быть шутки? Вся моя карьера насмарку, начнутся проблемы с женой. Ребенок не иголка, не спрячешь. Смеешься что ли?

Люба, дабы прекратить неприятный разговор, потянула его к разобранной кровати. Тот податливо встал, уронив что-то и сделав шаг, повалился на кровать, увлекая ее за собой.

Люба обожала его силу, и больше, пожалуй, ничего ей было не надо. Его это очень устраивало. Не надо было петь песни о ее красоте, (хотя и Настя не напрашивалась) говорить какие-то тонкие слова, как это приходилось с женой. И в будущем, встречаясь с другими женщинами ему больше всего нравилось, что от него они ничего не требовали взамен их горячей любви к нему. «Чем не жизнь? – думалось ему. – Надо брать от нее все, что она дает, тем более теперь, когда ты молод!»

* * *

Денег не хватало ни на что. В доме не было даже самого необходимого. Мыло берегли, как зеницу ока. Постельного белья не было. Спали на видавших виды матрасах из мешковины, набитых соломой или старой трухлявой ватой. Простыней не было, укрывались лоскутными одеялами. Подушки, правда, были у всех, набивали их куриным пером. В доме стоял стойкий запах коровьего пойла. Роконоца вставала в пять часов утра, доила корову, кормила всю скотину, готовила всем поесть утром, перед работой. Ирини давно зарабатывала на тяжелых работах в «Заготзерно». Так и шла жизнь – труд, труд и труд. Странно: было трудно, но и радостей было не мало. Как-то весело жили. Разве заскучаешь, когда рядом подруги и братья со своими друзьями. Иногда сидя перед окном своего дома, выглядывая на широкий пустырь за домами Балуевского и Истианиди, Ирини с сожалением вспоминала о прекрасном прошедшем уже времени, когда она с Марией-Ксенексолцей и пацанами затевали на нем самые разнообразные игры. Она, Митька Харитон и Мурад всегда оставались лучшими игроками. Слон был немного неповоротлив и толстоват, Иван слишком худ, слабоват, Генерал тоже. Зато оба они были очень цепкими, гибкими. Они прекрасно играли в лямбду. Генерал свободно и залихватски подкидывал ногой свою мохнатую особенную лямбду до пятидесяти раз. Все пацаны были мастерами игры в альчики. Ирини сама помогала братьям выбирать суставы костей из свиных ножек, вываренных и уже отделившихся от мяса для холодца после того, как бывала заколота очередная свинья. У Генерала и брата Харитона их накопилось со временем внушительное количество. Что и говорить – не скучали. Работали много и тяжело, но и отдыхать не забывали. Шутили, подзадоривали друг друга, собирались на танцы. Как сил хватало-непонятно? Молодость есть молодость!

С восемнадцати лет Кики, как старшей и уже заневестившейся, покупали иногда одежду, и она бережно складывала все в сундук и очень редко надевала обнову. Зато шустрая Ирини, улучшив минуту, стянет, бывало, юбку или кофту, (особенно она была неравнодушна к обуви) и пойдет на танцы, которые устраивались односельчанами каждое воскресенье. А уж как Ирини танцевать любила! Вот где она по-настоящему отводила душу! Сколько Кики с ней ругалась из-за своих обнов, сколько младшая сестрица обещала, что не будет притрагиваться к ее нарядам – бесполезно – все повторялось опять и опять.

– Кики, ну ты же ведь все равно не надеваешь их, дай же мне пофорсить, – кричала Ирини, убегая от разъяренной сестры в очередной раз.

– Не твое дело! – кричала в ответ Кики, – я знаю, когда и что мне одевать. Так они повзрослели и обе заневестились. Ирини, кровь с молоком, не по годам выглядела взрослой. Кики же выглядела моложе из-за своей смуглой бледности и худобы.

* * *

Неожиданно Кики слегла с диагнозом «желтуха» в тяжелой форме. Два месяца лечения ничего не дали. Обессиленная Кики опять ждала смерти. Однажды, старая санитарка посоветовала Роконоце:

– Найди у кого-нибудь в голове вшей и пусть больная съест с едой. Три штуки достаточно, чтоб человек оклемался от желтухи.

Удивленная Роконоца подумала, что она подшучивает над ее горем и, поджав губы, скорей ушла от странной советчицы. Но на следующий день, санитарка проявила настойчивость:

– Роконоца, я тебе серьезно говорю. Не побрезгуй советом. Спроси у людей: я свою внучку так спасла.

Роконоца остановилась, недоверчиво глянула в глаза. Кажется, женщина хочет искренне помочь.

– А где же я найду вшей?

Санитарка подошла к ней поближе:

– Ну, этого добра долго искать не надо. Сходи к казахам.

Казахов в Осакаровке было раз два и обчелся. Никого, кроме милиционера – казаха, Туребека Сулеймановича, Роконоца не знала. Пошла с Ксенексолцей к нему домой. Когда жена поняла, что от нее хотят, с порога погнала их матом на ломаном русском. К счастью, вернулся как раз с работы Туребек и, узнав в чем дело, приказал найти и дать. Ну, сварила Роконоца борщ с «начинкой», принесла. По глупости предупредила больную, а она ни в какую не поддалась на уговоры. Ее воротило от одних разговоров об этих гадких насекомых. Так и ушла Роконоца. Панна Николаевна, главврач, сама уговаривала попробовать это средство, иначе верная смерть. Даже выдала склянку с крышкой, чтоб вши не сбежали. Последний раз опять подступила Роконоца с уговорами, но Кики не соглашалась. В конце концов мать расплакалась: лицо ее некрасиво искривилось, рука беспомощно прикрывала плачущий рот. Заглушая свои непрошеные всхлипывания, она пошла к двери:

– Ну и умирай! Я больше ничего для тебя не могу сделать.

Страшно, когда мама плачет. Сердце Кики больно сжалось и застучало, к горлу подкатил ком. Губы сами прошептали:

– Ладно, мама. Я согласна съесть эту гадость. Закатай их в маленький хлебный мякиш. Я его проглочу и запью водой.

Снова пошли Роконоца с Ксенексолцей к милиционерше. На этот раз она была благосклоннее и выискала в дочкиной голове пять крупных симпатичных кровососов.

Да… Великая все-таки сила – вши. Благодаря им Кики довольно быстро оправилась и после болезни и вскоре вышла замуж.

Слишком тяжелую болезнь ей пришлось перенести и, несмотря на свою красоту, она была, по мнению Роконоцы, незавидной невестой. Любой семье нужна была здоровая работница. Какая же Кики работница? Худющая и болезненная. Сможет ли она и корову подоить, навоз вычистить, пойла наварить, потом тащить его в огромных ведрах? А стирка в огромных корытах – одной воды сколько надо натаскать. А уборка, а готовка? Надо пять таких Кики, чтоб ежедневно управляться с таким объемом работы. Ей уже было девятнадцать, по общепринятым меркам – давно пора замуж. В ее возрасте Роконоца уже имела двоих детей. Так, что, боясь, что такую худобу больше никто не возьмет замуж, первому же жениху Роконоца дала согласие на свадьбу. Кики не успела оглянуться, как оказалась невестой. Мама и не подумала спросить ее мнения о женихе. А ведь Кики нравился совсем другой парень. Правда, за него бы ей никто не разрешил выйти замуж так как паренек был «аспрматенос» – русским.

Погуляли на ее свадьбе. Жених оказался красивым кучерявым парнем. Мало кто его знал: он был из соседней Юревичам Лекашовки: их семья переехала туда из Ставрополья и как раз угодила на высылку. Жених, Илья Чикириди, явно форсил в почти новом черном костюме – просто диковинка для ссыльного обносившегося народа, раздавал деньги детям, говорил какие-то речи. Еще была середина свадьбы, а он еле держался на ногах, выпячивал губу и силился что-то сказать. Мать Ильи и старший брат, Гоча, сдерживали его, пытаясь усадить упиравшегося жениха на стул около невесты. Красавица Кики испуганно смотрела на эту картину, стараясь прикрыться белой полупрозрачной, тюлевой фатой. Краска стыда заливала ей щеки. Глаза ее были опущены, длинные ресницы подрагивали, но она держалась: рядом были братья, сестра и мать. Гости говорили много хорошего в адрес невесты и желали молодым счастья, здоровья, богатства и детей. Илья во время этих пожеланий поворачивал свою хмельную голову и пристально разглядывал невесту так, как если б никогда до этого ее не видел. Потом удивленно крутил головой, отворачивался и опускал курчавую голову. Свадьба Кики была одна из первых в ссыльной Осакаровке. Почти все греки поселка побывали на ней. Если не были приглашены за стол, то просо стояли в стороне, окружив сидящих за грубо сколоченными столами и покрытыми разными скатертями собранными, как и посуда, со всего поселка. Табуреток не хватало, поэтому в качестве сидений для гостей вокруг стола набили на низенькие столбы широкие доски. Гости ели вареную картошку в мундирах, селедку, винегрет, хлеб и пили мутную, приторную брагу, которую разливали ковшами в граненые стаканы прямо из алюминиевых больших фляг. Люди пели и танцевали, не жалея горла и ног.

Веселись от души. Те, кто наблюдал свадьбу стоя, тоже активно развлекались песнопениями и танцами, а некоторые посмелее и понаглее, подбирались со своими кружками и набирали брагу из фляг сами. Уже и туфлю невесты украли, уже уплатили за нее дружки жениха и туфлю вернули назад, уже были сказаны приветственные речи всеми желающими родственниками. Роконоца утирала слезы концом косынки. Хмельной дядька Мильдо одергивал ее, подмигивал Кики и ободрительно улыбался. Его дочь Элени была кумой и сидела рядом с невестой. Кики ниже опускала голову. Стеснялась. Веселая, упитанная младшая сестра Ирини то и дело подходила к ней, что-нибудь поправляла, сообщала последние свадебные известия, играла еле заметными ямочками щек и уходила с подругами. Кики завидовала ей: «Хорошо ей. Целая деваха, а до сих пор играет в детские игры. И хоть бы хны. Свободная птица. И почему она в ее возрасте так не бегала, как салахана? А когда ей было? Все убирала, да смотрела за детьми. Теперь вот замуж. Что ее ждет в новой жизни?»

Кики остро пожалела себя. Слезы навернулись на глаза. Ирини опять подскочила к ней.

– Ты что?

– Что?

– Глаза у тебя на мокром месте.

– Разве? – Кики сделала вид, что хочет поправить фату. Сестра уже встала так, что никто не видел ее лица. Быстро смахнула сестре слезы своим платочком.

– Откуда у тебя такой беленький платочек, – подозрительно спросила Кики, сквозь слезы.

– А это ж родители Ваньки подарили мне, помнишь?

– А-а-а-а, – как не помнить, улыбнулась многозначительно Кики.

Ирини сделала большие глаза:

– Ну и молодец, что помнишь. Сиди, скоро уже расходиться будут. Устала уже, не-бойсь.

– Устала, – ответила жалобно Кики. Так ей уже хотелось, опереться спиной обо что-нибудь. Уже какой час сидит на этой табуретке. Подошла улыбающаяся Мария:

– А как жених? – спросила она, обращая вопрос Илье. Тот посмотрел на нее, как на чумную, выпятил губу и ничего не ответил. Кики украдкой посмотрела на него. В сущности, она его видела третий раз в жизни. Первый раз – когда сватался, второй раз, когда он приходил к ним домой с братом поговорить по-поводу свадьбы и вот теперь. Сердце ее учащенно билось. Было страшно и вместе с тем хотелось новой красивой жизни, где бы муж любил ее, а она его. Ей так хотелось хорошо зажить с этим симпатичным парнем, всем на зависть, как в ее любимых индийских фильмах с Радж Капуром.

* * *

Работать в школе было интересно. Пелагея Степановна, Палаша, как ласково называли завуча школы, вдова с десятилетним стажем, троюродная тетка Анастасии Андреевны, была очень внимательна к ней, помогала везде, где надо и не надо. К Насте относилась трепетно и посвящала во все свои насущные проблемы. Еще больше сблизившись теперь, как коллеги, за короткое время племянница узнала все душевные тайны Палаши: та в свои сорок четыре года была влюблена в холостяка – учителя физики и математики.

– Ну, тетя, Иван Никифорович же косит на один глаз, и даже очки не могут скрыть этот дефект, – удивлялась племянница.

– И этот косой глаз я тоже люблю, – вздыхала Пелагея Степановна, сверкая глазами и печально прижимая руки к груди.

В школе не доставало учителей, и завуч порекомендовала племянницу тем более, что та училась в педучилище, а ныне находилась в академическом отпуске. Пелагея Степановна сообщила некоторым коллегам шепотом, что отпуск, видимо, взяла из-за беременности, хотя внешне было совсем незаметно. Так Анастасия Андреевна стала учительницей музыки и немецкого.

В коллективе учителей ее встретили хорошо. Директор баловал ее неожиданными посещениями часто вместе с Пелагеей Степановной. Уроки музыки и пения проходили весело и ровно. Дети, особенно в младших классах, с удовольствием распевали с молодой учительницей детские и пионерские песни. Первую песню ко дню Советской Армии она разучила со своими пионерами очень быстро, выучила и пела вместе с ними с самым настоящим воодушевлением.

«Сегодня мы с песней веселой

Под знаменем красным войдем

В просторную новую школу

В наш светлый и радостный дом.

Мы дети заводов и пашен,

И наша дорога ясна.

За детство счастливое наше

Спасибо, Родная Страна!

У карт и у досок мы станем,

Вбежим мы в сверкающий зал.

Мы учимся так, чтобы Сталин

«Отлично, ребята!» сказал».

Директору эта песня очень нравилась. Ребята пели ее с чувством и воодушевлением. Иван Никифорович попросил разучить побольше подобных песен и вскоре пионеры запели новую песню в десять куплетов «Песню советских школьников».

В конце урока, чтобы увлечь ребят постарше музыкой и пением Анастасия Андреевна исполняла какую-нибудь песню из музыкальных фильмов. Особенно всем нравились песни из фильма, с участием, всеми любимого Леонида Утесова и еще более любимой Любови Орловой, «Веселые Ребята». Пели вполголоса, чтоб не привлекать внимание всей школы. После первого выступления, на всех праздничных концертах, ученики и учителя просили учительницу пения спеть что-нибудь. Ее выход и уход со сцены сопровождался всеобщими дружными и бурными аплодисментами.

С немецким языком было сложно только в старших классах: ребята выкаблучивались, нежелание учить язык объясняли своей ненавистью к «фрицам».

– Ну и ставьте мне двойку хоть в четверти, а фашистский язык учить не буду, – недавно на уроке в старшем восьмом классе пробубнил с последней парты буян, Ставриади Василий.

– Не учи «фашистский», учи немецкий, – старалась спокойно урезонить его «немка».

– А не хочу, – щурился Васька, и оглядывался на класс. С места многие ребята прыскали в кулак и заметив взгляд учительницы, делали безразличные лица.

Анастасия Андреевна строго оглядывала класс.

– Что ж, придется нам всем написать письмо в министерство в Москву: может, и в самом деле совсем ни к чему изучение немецкого языка. Какие у вас соображения на этот счет, ребята? – постукивая карандашом, она обратилась к первому ряду, но все отводили глаза.

Учительница не сдавалась:

– Где тут у нас староста? Рябинина, давай сюда листок, начнем сочинять послание. А, вот – у меня есть листок, – она вырвала страничку из своей тетради, – давай Алла, садись на мое место, а Вася, или кто другой пусть диктует обращение.

– Вот еще, чего это я должен диктовать? – растерянно крутил головой Васька.

– А что, кто другой не хочет учить также как ты? Есть такие разве? – учительница строго посмотрела на другого «смутьяна» – Сергея Ивлева, но тот сделал вид, что не замечает взгляда.

В классе наступила тишина, пауза, как будто все замерли.

Ясно же, никто никогда не решится кому-то написать, и, что это молодая учительница тут воду мутит. А вдруг и в самом деле заставит писать – греха не оберешься!

Но учительница сменила гнев на милость. Улыбнувшись, она сказала:

– Sehr gut, тогда продолжим. На чем же мы остановились? – Глаза ее смотрели мягко, но сразу же сделав серьезное лицо, она обратилась к Ваське:

– А ты, мой любезный ученик, слушай других и запоминай себе на пользу.

– А вдруг, любезный Васька, пригодится тебе немецкий, когда пошлет тебя народ служить в Германию шпионом, – послышался насмешливый голос Мити Харитониди. – Так и вижу тебя таким важным, разговаривающим свободно с фрицами.

Все захихикали. Васька фыркнул.

Митька, слегка волнуясь, и от этого глядя на учительницу, не мигая, сосредоточенно спросил:

– А не скажете вы нам, Анастасия Андреевна, где еще нам может пригодиться знание языка?

Весь класс зашелестел, поглядывая то на Митьку, то на Ваську, то на «немку».

И так всегда, вот уже несколько месяцев работает Анастасия Андреевна в этой школе и всегда слышит что-то занозистое на каждое свое высказывание от этого ученика. Глаза их встретились.

У нее как бы вопросительно, а у него – отрицательно. Его глаза говорили, что он ничего не боится, но ей готов подчиниться, потому что она ему нравится. Невольно улыбнувшись ему, Анастасия Андреевна тут же нахмурилась.

Ничего не сказав в ответ, как раньше, она не стала комментировать ни «шпионскую» версию, ни еще какую. Негромко бросив:

– Обсудим это в следующий раз, – повела урок дальше.

Внука бабушкиных соседей, она не видела давно, и надо же как вымахал! Худой, но видно какой сильный. Плечи – вон какой ширины! Из несуразного цыганенка превратился в такого симпатичного парня! Темные пробивающие усики над пухлой непокорной верхней губой, делали его не по годам взрослым. Многие ребята, впрочем, выглядели старше своих лет, потому что каждый из них, что называется, успел хлебнуть лиха. Анастасия Андреевна знала это. Да, но этот паренек вел себя будто он ей ровня, и чувствовала она себя под его взглядом совсем неуютно.

Со школьной скамьи Анастасия понимала всю силу, своей красоты. Люди засматривались на нее. Это стало настолько привычно, что она не обращала внимание на такую реакцию, старалась не смущать людей, отводила глаза, делала вид, что не замечает на себе пристальных взглядов. Хотя от некоторых, особенно назойливых глаз, краснела и отворачивалась.

Школьники тоже видели красоту своей учительницы, любили ее. Старшеклассники – мальчишки, сами не замечая заигрывали с ней, по-детски, конечно: все знали, что она замужем. И муж симпатичный. В своей милицейской форме смотрелся, как с картинки. Тот явно своей женой гордился, везде, где возможно появлялся с ней. Ни одного воскресенья не пропускали, ходили в кино, на концерты, собрания. Все время под ручку, «учтиво усадит сначала ее, а уж потом сам, как судачили местные сплетницы. Они были и в самом деле красивой парой, всем на зависть. Молоденькие симпатичные девчонки срочно размечтались о жизни при подобном муже. А парни хоть и пренебрежительно поглядывали на новоявленную пару, но втайне завидовали счастливому мужу.

* * *

После смерти Генералиссимуса Сталина заметно наступили другие времена. Ребята вдруг уяснили для себя, что можно говорить громко то, что раньше говорили только шепотом. Хотя по привычке оглядывались и смотрели нет ли рядом кого чужого. По радио часто звучали для мальчишек, как музыка фамилии маршалов, особенно Жукова, Малиновского, Рокоссовского и других. В правительстве что-то происходило. Все ждали, кто же встанет у кормила – Маленков или еще кто. Может, все-таки, всеми уважаемый герой войны – Георгий Константинович Жуков? Учитель истории успокаивал бурных учеников-старшеклассников крылатым выражением: «Время покажет».

А в общем, все шло, как обычно. Скорее, не как обычно. Неизвестно, почему Митька-Харитон стал с таким желанием ходить в школу. Так длилось почти полгода. Утром, обжигаясь, пил свой чай и быстро запахнув телогрейку, перекинув через плечо школьную торбу выбегал в свой закоулок и, если Ваньки еще не было на улице, забегал к нему и торопил его поскорей выйти. По дороге в школу он не очень вникал в разговор друга, отвечал невпопад. Больше обращал внимание на красиво падающий снег, на бархатно опушенные снежной бахромой, редкие вдоль дорог деревья, на причудливое пение ветра.

– Ты что глухой? – обижался Ванька, тыкая его локтем в бок.

– Ты чего? – удивлялся Харитон.

– Да ничего! Я тебя уже десять раз спросил про задачу домашнюю, а ты идешь молчком, как вроде уши у тебя заложило.

– А что задача? Не решил ее? Так я дам тебе списать, – отвечал отстраненно Харитон и шлепнул друга по затылку, – двоечник, ты двоечник. Задачка-то простая.

Ванька оскорбленно молчал.

– Ну ты, что, теперь обижаться надумал? Шучу же я, шучу, Ванек!

На этот раз он так пихнул Ваньку плечом, тот подскользнулся, чуть не упал. Смеясь, ребята схватились и рухнули на свежий обжигающий снег. Но быстро подхватились: не хотелось промокнуть, и потом мерзнуть в плохо отапливаемой школе. Ну, а Харитону, к тому же, хотелось более – менее выглядеть перед молодой учительницей немецкого языка, которая, как бы стала для него с некоторых пор, центром его внимания. Теперь он ходил в школу всегда в постиранной, тщательно заштопанной рубашке и штанах, аккуратно завернутые в кирзовые сапоги или валенки. Буйные свои волосы, раньше не любивший лишний раз постричься, теперь стриг под «Бокс», шею мыл ежедневно. Даже раз в день, перед уходом заглядывал в осколок зеркала, лежавший на подоконнике кухни. Под срастающимися на переносице басмачьими бровями, на него смотрели болотные, глупые мальчишеские глаза. Харитон недовольно сжимал губы, щипал над ними пушок, бросал последний критический взгляд и ставил осколок назад. Общий внешний вид, конечно, желал лучшего, и это значительно портило ему настроение, но глядя на других, еще хуже себя, успокаивался. В конце концов – он не самый завалящий. Пойдет вот летом грузчиком на станцию, заработает деньжат, справит себе кой-какую одежонку.

О своей влюбленности в «Настеньку», как он ласково про себя ее называл, Митька-Харитон никому не рассказывал. Собственно, какая влюбленность? Так, просто красивая мечта, а на красоту всегда хочется смотреть, разгадать ее тайну. Это была тайна за семью печатями. Не дай Бог, кто-нибудь узнает об этом: засмеют, опозорят. Особенно, он боялся родственников. Уж перед кем он не хотел опростоволоситься, так это перед ними, дедом Самсоном в первую очередь. И что за жизнь! Ни с кем нельзя поделиться о том, о чем хотелось больше всего говорить. Не просто говорить, а целыми днями говорить. С Ванькой нельзя, он двоюродный брат Настеньки. С Генералом вообще – копец, тот забракует Харитона на веки вечные, скажет, что он чокнутый или больной, одним словом – не мужчина. Хотя Харитон не раз замечал, как тот уважительно разговаривал с Анастасией Андреевной. Даже раз Харитону показалось, что Генерал покраснел, когда увидел ее проходящую мимо них. Ну, а Асланян, то есть «Слон» – тот… в общем, не стоит с кем – то делиться, не по – мужски это.

К чему может привести эта «дурная» увлеченность красивой учительницей, Харитон не знал, и не хотел знать. Просто ему было хорошо. Как будто мир изменился с появлением Анастасии Андреевны. За короткий срок Харитон прознал все из биографии «училки» от ее двоюродного брата, то есть своего дружка Балуевского: что полунемка, что родители на целине, что бывает у бабки Нюры не часто. Что совсем недавно вышла замуж за милиционера Власина Андрея было всем известно. А, что уже беременна узнал в конце учебного года от Эльпиды. Эта новость ему очень не понравилось, и «Настенька» даже стала ему немного неприятна.

– Так уж и беременна, откуда ты знаешь? – спросил он неприязненно Эльпиду.

– Дак, моя мама говорила, я подслушала, когда она разговаривала с теть Леной.

– Бабы всегда что-нибудь напутают или присочинят, – криво усмехнулся Харитон.

– Это – кто бабы? Моя мама? – обиженно зачастила Эльпида вслед Митьке Харитону, уже догонявшего Генерала. Харитон быстро обернулся и на ходу бросил:

– Да нет, успокойся, не мама! Я имел ввиду тебя! – он скорчил рожу и фыркнув, побежал дальше.

Харитон позволял себе такое к ней отношение потому, как знал, Эльпида все поймет и простит. Как соседка и одноклассница, она была незаменима. Всегда так получалось, что она была в нужном месте и в нужное время, чтоб помочь. Сначала он не догадывался, почему она так безотказна во всех его просьбах, пока «Слон» не подсказал, что, по всему видно, он ей нравится, прибавив, что очень жаль, что сам он, Слон, не на его месте. Что грубиян Харитон не достоин такой симпатичной девчонки, а главное, такой доброй. У Слона дома все были какими-то нервными, все говорили громко, или кричали, вечно, чем-то недовольные, а от пухленькой Эльпиды веяло покоем и мягкостью. Ну, как такую дивчину не полюбить? Но, видимо, не по душе ей такие слоноватые парни, как он.

Слон свое прозвище не оспаривал: мало того, что фамилия Асланян говорила сама за себя, и сам он был здоровенный ростом и весом. Ребята – греки, в основном-то, незавидного маленького или среднего роста. Высоких почему-то раз два и обчелся. Они с дружком Харитоном были примерно одного роста. Слон себя считал самым сильным в школе, да и среди соседей, а может и во всем поселке из ровесников, а Харитон был, на его взгляд, жидковат, хоть жилист и цепок. Слон любил задираться и потом подраться, а вот друганы его и Генерал, и Митька-Харитон, не любили это дело. Но, если кто допечет, то спуску обидчику не давали. Слон завидовал их выдержке, старался подражать им, но куда ему, вспыльчивому и драчливому?

* * *

Ирини с детства нравились гармонисты. Гитара тоже нравилась. У Ваньки Балуевского была отцовская старая обшарпанная гитара, на которой постоянно рвались струны. Хорошо, у отца завалялись запасные. Но как он пел! Русские песни «Катюша», «Бьется в тесной печурке огонь», «Севастопольский вальс». Такой молодец! Сидела бы, и часами слушала. Да неудобно. Скажут еще чего…

Эх, голос у Ваньки, ей бы, Ирини, такой. Но вот на гармошке он играть не умел. Как хорошо, что греки музыкальный народ. Среди них немало гармонистов. Самый лихой гармонист – Савка Александриди. Ох, как она отплясывала под его гармонь! Могла часами петь частушки и плясать на пару со своей боевой подругой Ксенексолцей. Они были неразлучны. На вид целые тети, они совсем недавно перестали играть с пацанвой в лямбду или альчики, или гонять в Казаков-разбойников и лапту. Равных им игроков не было. Уж если бежали – никто не мог догнать, если по бите ударили – улетит не найти. Тогда, бегая с пацанами своего и помладше возраста, Ирини с подругами потихоньку научилась от них ругательным словам. Говоря на языке матов им казалось, что они уже взрослые и все про жизнь знают даже может лучше других. В доме у Христопуло никогда не матерились, и Ирини следила за собой, боялась, вдруг сорвется с языка. Эльпида вообще не материлась, а Мария-Ксенексолца умела так виртуозно это делать (школа дяди Мильдо с заготзерновской работы), что любо – дорого было послушать. У Ирини так не получалось, и она мечтала научиться делать это именно красиво. Что ей и удалось впоследствии. Но это будет потом. Недавно дома с Хариком и Яшкой они вспоминали чуть ли не смертельный случай в их детских играх. Два года назад, весной Ирини с Марией и Эльпидой играли в лапту с пацанами – Хариком, Яшкой, Митькой-Харитоном, Балуевским Ванькой и другими ровесниками на пустыре неподалеку от дома. Игра была в разгаре, команда Ирини выигрывала и, как всегда, она с силой ударила – бита со свистом пронеслась, задев по касательной живот Ваньки. Он упал без сознания. Генерал и Митька, подбежав к своему другу, стали поднимать, а он даже глаза не открывает, никак не реагирует.

С перепугу, думая, что убила его, Ирини убежала в сторону кладбища и спряталась за оврагом в низких кустах. Там ее и нашли Мария с Эльпидой. Сообщили, что он жив и, что отец с бабой Нюрой собираются прийти с жалобой к Роконоце. И что лучше ей не попадаться соседке на глаза. Ирини вернулась домой, когда стемнело. Заглянула в окна – посторонних дома не было. Роконца отругала ее, как могла. Генерал потом сказал: «Ну и сила у тебя! Человека убить можешь». Ирини виновато отмалчивалась.

Оказалось, что у Ваньки был свищ на животе, который не заживал около года. Он как-то показывал его ребятам. Бита пролетела, задев головку свища, и с силой вытянула его корень. Вытекло много гноя и крови, но через три недели рана зажила и зарубцевалась. Ванькина баба Нюра, в тот день, когда внук упал в обморок, приходила жаловаться Роконоце на бандитку – дочь, а через две недели специально пришла отблагодарить потому, как рана благополучно заживала. Иван тогда был вместе со своей бабусей и сиял, как медный тазик, стреляя глазами в сторону Ирини. Отец Ивана передал для Ирини хороший подарок – белый кружевной носовой платок, видимо принадлежавший когда-то жене, и коричневый кусок хозяйственного мыла.

– Возьмите подарок от Ваниного отца для избавительницы, – торжественно протянула баба Нюра газетный сверточек, смущенной Ирини.

– Да, нет, не надо, что вы…

– Бери, бери. Если б не ты, не знаю, когда бы кончились его мучения, свищ этот немало крови ему и мне попортил, – и бабуся впихнула сверток ей в руки. Подарок всем понравился. Особенно мыло.

С момента чудесного избавления от вредной болячки Ванька Балуевский смотрел на Ирини благодарными глазами и называл «избавительницей». Поговаривали даже, что был в нее влюблен. Но такие вещи Ирини не любила слушать, тем более среди греков это считалось плохим тоном, позволять кому-то выказывать к себе какие-то чувства, тем более, поощрять их. Да и не до чувств было. Она в этом ничего не понимала. Вот в Индийских фильмах, любовь была красива! Столько кругом красоты и роскоши! В Индии, наверное, не знали, что такое шесть месяцев ходить в валенках и ватнике. Судя по всему, Индия – сказочная страна, где все красиво, и все друг друга любят. Фильм «Бродяга» с Раджем Капуром в главной роли, они с Марией, Эльпидой и Кики ходили смотреть раз десять, а то и больше. Ах, как Радж Капур любил свою Наргиз! Разве способен кто-то из своих греков на такую любовь? Она, конечно, помнит родителей, как они хорошо относились к друг другу, но все это было как-то… по-другому.

И потом болезнь и смерть отца – все это было так страшно, больно и некрасиво.

Отца похоронили на третий день. Много земляков провожали его в последний путь. Его братья, сестра причитали, мама плакала, дети тоже. Но было это просто и естественно, как бы подтверждая мамины слова – «отмучился». Все думали о том, что в ином мире ему будет лучше. Многие старые, пережившие много горя, даже завидовали ему: им тоже хотелось в лучший мир. Никто в семье не заметил, чтобы мама так уж убивалась о некогда любимом муже. Ирини же хотелось чего-то такого большого, необыкновенного. Или ничего. К этому «ничего» она была готова. Потому как давно научилась принимать жизнь такой, какая она есть, и жить одним днем, не заглядывая в следующий. Хотя, конечно, они с подругами иногда мечтали о будущей прекрасной жизни, о добром, ласковом муже. Большом доме и детях. Чтоб их было не больше двух-трех, как это в семьях у многих русских. Но это в будущем, а пока им нечего думать о семье. Да и кто сказал, что сладкая жизнь начинается с собственной семьи? Самое лучшее время, как говорила Роконоца дочке, сейчас. Так что нечего его упускать: гуляй и радуйся жизни. На днях все три подруги ходили вместе фотографироваться. Братья Харитон с Яшкой тоже запечатлелись вдвоем на память. На фото Мария с Ирини ядреные красавицы. Эльпида против них худая, но тоже симпатичная. Втроем они не пропускали хоросы. Танцевали с первого до последнего танца. Если пропускали, то очень редко. Никому подруги не уступали не только в неутомимости, но и языкастости. Говорили: «Ну уж эти, особенно, Ксенексолца, за словом в карман не полезет».

* * *

Очень опечалился Харитон, когда узнал, что новая учительница немецкого языка ушла в декретный отпуск, не доработав до конца учебного года. С одной стороны, он был рад, что не будет уроков немецкого языка, на которых он кирпично-буро краснел, отвечая урок. Не знал, куда смотреть и куда руки девать, с ужасом переживая, что подумают о нем одноклассники, часто терялся и не впопад отвечал на заданный вопрос. Но к своему удивлению и, наверное, на удивление других, он за две четверти подряд получал по языку отлично. Это, при том, что он всегда, как почти все одноклассники, заявлял, что немецкий язык – фашистский язык и учить его намеренно не будет. Так оно и было, до появления Анастасии Андреевны. Ну что ж, с ее уходом, хоть не придется краснеть. С другой стороны – теперь тошно было ходить в школу. Без нее как-то все стало неинтересно и пусто. Не было того чувства ожидания, что она может появиться из-за угла коридора, из класса или учительской, когда можно было, как бы невзначай попасться ей на глаза.

Лежа в постели, Харитон думал о ней и ее муже. Он завидовал ее мужу – красавчику в милицейской форме, отмечая, что эта форма ему, Дмитрию, была б больше клицу. Как повезло этому щеголю: он видит Анастасию каждый день. И вообще… Дальше он не давал себе думать. Но мысли вертелись вокруг нее неотвязно. Как жаль, что он еще салага. Слава Богу, в этом году закончится школьная жизнь. А ведь могло же случиться, будь он постарше, что не этот милиционер Власин Сашка, а он – Дмитрий Харитониди женился бы на ней. Мысли путались, плавали вокруг него, не давали спать. Он подолгу смотрел сухими, горячими глазами в ночное пространство и с трудом засыпал. Так длилось долго. Пока не узнал, что она скоро родит. Харитон ожидал такое когда-нибудь случиться, но не так быстро. Известие это немного оглушило его, и он даже, при случае, сам завел об этом разговор с Эльпидой:

– Ну, Эльпида, как это тебе удается все узнавать раньше других? – спрашивал он, сощурив глаза и дергая ее за длинный толстошерстный, домашней вязки, шарф.

– А что такого? – удивленно поднимала та свои крутые, вразлет дуги бровей. – Вся Осакаровка знает, это ты узнаешь все последним. Если б не я, то и вообще ничего не знал бы. – Она мотнула шарфом, задев ему лицо и наклонилась к снегу. Через секунду в него летел снежок. Харитон успел увернуться.

Ухватил ее за шарф, и оглянувшись, притянул к себе.

Неожиданно он увидел ее лицо так близко, что испугался и безотчетно ослабил руку. Соседушка посмотрела на него с заметным удивлением и, нагнувшись, снова зачерпнула снегу. Но не стала лепить снежок, стряхнула снег, принялась поправлять свой шарф. Небо было серым, а свежий снег был тем приятнее, что, как бы осветлял этот неприветливый холодный день.

Ну и совсем памятным был день рождения сына Анастасии Андреевны. В то воскресенье Митька-Харитон направлялся к Генералу, а Эльпида выскочила со своего двора с этой новостью. Харитон знал, что это просто повод, чтоб поговорить с ним.

– Харитон!

– Чего?

– Новость знаешь?

– Что сегодня воскресенье, знаю. А что?

– Немка наша, Анастасия, сына родила! – выпалила одним духом Эльпида.

– Анастасия Андреевна?

– Да, она! Вес – три килограмма!

Вредная соседка смотрела на него победным взглядом.

Митька Харитон круто повернулся, застрял в калитке. Столкнулся с выходящим Хариком Христопуло. Забыл руку подать.

– Ты что, не в себе? – спросил тот улыбаясь и все еще протягивая руку.

Митька поспешно пожал ее.

– Генерал дома?

– Дома.

Медленно, размышляя, пошел к дому. «Вечно эта Эльпидка с со своими сообщениями». Не понравилась ему эта новость. Подумав: «Ну, а ты как хотел?» – вздохнул и решительно направился к ступенькам.

Ну родился ребенок, ну и какое ему дело! Пусть будет счастлива молодая мама. Он сердито пнул толстую палку. Жаль, теперь она не скоро появится на горизонте. С ребенком только дома сидеть. Баба Нюра, хоть и с палкой, небойсь, сама к ней будет ходить. Сердце его на секунду сжалось и хмуря брови, глядя себе под ноги, он медленно поднялся по деревянным ступенькам. Генерал открыл ему дверь.

– Ну, что? У дружка твоего пополнение, – первое, что он спросил у Генерала и удивился, как тот моментально среагировал:

– А ты откуда знаешь?

– А ты откуда знаешь про кого я говорю? – спросил Харитон, глядя в упор.

Генерал чуть отвернулся:

– Ну, так у меня всюду друзья, есть среди них дружок один – Власин. Если не ошибаюсь, ты ведь про него спрашиваешь?

– Про него. Эльпида выбежала доложить, как будто принц наследный родился, а я к тебе, как раз шел. Вот и поздравь от нас дружка своего.

– Увижу – поздравлю, куда денусь, – с деланной ленцой отвечал Генерал.

– Рад, небось, мильтон сыночку. Что-то мне этот лейтенантик чем-то не нравится, а чем не знаю, – чуть ли не прошипел, сузив глаза Харитон, усевшись на тяжелый, грубо сколоченный табурет. Генерал искал карты, сыграть в скамбил.

– Рассказал бы, что за гусь этот Власин, – попросил Харитон, когда тот уселся и принялся раздавать карты.

– А что он тебя так волнует?

Харитон не отвечал, смотрел в сторону. Яшка, видя, что друг не в настроении, буркнул:

– Гусь, как гусь – нормальный. Правда, гуляет потихоньку от жены. – Яшка сказал и голос его пресекся, он явно пожалел сказанному, – но, это – между нами, – предостерег он, серьезно посмотрев на Харитона. Тот присвистнул:

– Да ну! Точно? – Харитон даже приподнялся, недоверчиво заглядывая в глаза друга.

– И начерта он тебе сдался? Ладно, хватит об этом! – непререкаемым тоном потребовал тот.

Не замечая резкого голоса и сухого взгляда Яшки, Харитон плюхнулся на табурет и затеребил в руках свою шапку ушанку:

– Изменяет Анастасии Андреевне? Не даром он мне не нравился, подлец!

Харитон с минуту молчал, потом спросил сухо:

– И давно он это практикует?

– Тише ты! Я тебе сказал – хватит об этом!

Харитон не слышал его. Со свойственной юности искренностью и категоричностью он еще минуты три высказывал свое возмущение постыдным поведением Власина.

– Не вздумай сболтнуть Ваньке, – спокойно предупредил Генерал, как только Харитон, зло уставившись в одну точку, замолчал.

– И вообще, какое наше дело? Не наше это дело, – добавил он и, почему-то хлопнув картами по столу, крепко выругался так, что Харитон, как бы протрезвев после пьянки, растерянно посмотрел на него:

– Ты чего?

– Ничего!

Оба они отвели глаза и перевели разговор.

* * *

Часто, еще девчонкой, Ирини забегала к доброй русской соседке, живущей напротив их дома. Баба Нюра была приветливой бабусей, разговаривавшей с ней и внуком Иваном, как со взрослыми, пересыпая свою речь всякими поговорками и прибаутками. Так, например, при появлении Ирини на пороге, бабуля, бывало, лежала среди дня на кровати, кряхтя, она поднималась и приговаривала: «Лежи Фекла, еще не смеркло!». На всякие случаи ее жизни у нее было соответственное чудное выражение типа: «Ихним же салом, да по их мусалам!», «Не путай Божий дар с яичницей!», «Из грязи да в князи!», «Чему быть того не миновать!», «Не лезь вперед батьки в пекло!», «Бровь дугой – пусть работает другой!» и множество других поговорок и пословиц. Но чаще всего ей приходилось повторять: «Нет худа без добра!», «Без труда не вынешь и рыбки из пруда!» и «Человек предполагает, а Бог располагает!». Ирини интересовалась о чем это она, и баба Нюра все объясняла.

Благодаря ей, Ирини, говорившая на трудном русском с большим акцентом и ошибками в окончаниях, обогатила свой разговор умело употребляя около сотни всего этого языкового разнообразия вполне к месту, и даже остро к месту. Да, и Иван, спасибо своей бабушке, вырос веселым, находчивым и языкатым. По крайней мере, в карман за словом не лазил. От него Ирини тоже набралась немало. Повзрослев, она стала замечать за Иваном знаки внимания к себе, но никак не реагировала на них: даже смешно было. Во-первых, он был ее младше на целый год, а это считалось ненормальным: мужчина должен быть на лет пять-семь старше. А это что? Ей восемнадцать, а ему семнадцать! К тому же русский. И разговора быть не может, придумал тоже. Так-то он ей нравился своим веселым нравом. С таким не соскучишься. Друг – товарищ это – да, но не в мужья ж ему лезть. Так во всяком случае, рассуждали ее подруги Ксенексолца с Эльпидой, да и сестра. Кики вообще возмутилась, что какой-то «аспроматенос», мог позволить себе позарится на ее сестру.

– Да он ничего еще и не предлагал, – просто смотрит в мою сторону. Точнее, высматривает, – отмахивалась Ирини.

– А что, больше никто не «посматривает» в твою сторону? – поддразнивала ее Кики.

– Не замечала. Один Ванька и смотрит.

– Ты ж наша голубоглазая красавица! Наши греки вообще дураки. Сроду хорошей девушки не видят, пока не ткнешь, – в сердцах бросила сестра. Ее маленькая Анечка ползала по комнате вокруг нее. Эльпида вместе с Марией-Ксенексолцей, помогали Ирини с охапкой стиранной одежды.

– А я замуж не спешу. Что там хорошего? – насмешничала в таких разговорах Ирини, – битой быть, как ты, Кики, не хочу. Рожать, стирать, убирать, варить, угождать мужу, – тоска. Уж лучше старой девой остаться, – убежденно добавила она.

Буранило и вьюжило уж несколько дней. Из дома невозможно было носа высунуть в выходной, и Ирини решила перегладить все вещи и свои, и братьев.

Ворох тряпок постепенно уменьшался. Ирини гладила тяжелым чугунным утюгом, который ставила греться на печь. Щеки ее раскраснелись и полыхали ярким румянцем от жаркой утюжки.

Кики посмотрела на нее с укором:

– С тебя станется, дура! Но, хочешь, не хочешь, а замуж надо выходить. Мужиков не так уж и много. Сама знаешь. Тем более хороших.

Ирини хмурила брови.

– А ты довольна своим муженьком?

Кики молчала, занятая складыванием выглаженных рубашек братьев. Взглянув на сестру, ответила:

– Так себе. Работяга, зарабатывает, но слова ему поперек не скажи… Вспыльчивый, не дай Бог!

– Ага… Сразу кулаки в ход пускает… Я б его убила, – озлобилась Ирини.

Мария, быстро и умело складывающая глаженные вещи, в раздражении махнула рукой:

– Да ладно о нем! А Ванька этот, хоть бы симпатичным был, какой-то узколицый. Один нос торчит, – Вот и хватит о нем говорить, – вспылила Ирини, – нашли мне тоже жениха! Парень он, как парень, друг Генерала и Харитона. Посмотрел один раз на меня, теперь все, куда там жених! Разговаривает со мной, что теперь ему глаза отводить, чтоб ничего не подумали?

Мария не любила гневить подругу. Это было опасно.

– Да, я к тому, что ты достойна хорошего грека, – сказала она примиряюще, – кстати, кто же у меня недавно про тебя спрашивал, – вспоминала она, напряженно нахмурив лоб. – Ах, да, вспомнила – Карапидинская свекровь!

– А ей что надо? – с удивлением поинтересовалась Ирини

– Спрашивала, то да се, не собираешься ли замуж, нет ли жениха.

– Сказала бы – есть…

– Кто? Иван?

Ирини обиженно глянула на подругу, дескать «до каких пор!»

Ксенексолца поспешила сгладить свою оплошность:

– Ну ладно, ладно…

Ирини помолчала, но, не выдержав спросила:

– Ну, и кого они мне хотят подсунуть, как ты думаешь?

– Даже не знаю… У ее двоюродной сестры три сына, все не женаты. Как же старшего зовут? – Она опять нахмурила лоб, вспоминая имя.

– Савка, что ли? – подсказала всезнающая Эльпида.

– Да, да, кажется Савка.

– Нужен он мне! – взорвалась Ирини. – Такой длинноносый и сам длинный. Я ему под мышку.

– При чем здесь рост? А длинноносый, так все греки не без этого греха. Это только у наших братьев носы – паяльники. Особенно у Генерала. Любо-дорого посмотреть! Таких носов больше ни у кого нет. А у Савки нормальный нос, не наводи, девочка напраслину на парня, – заступилась за новоявленного жениха Кики.

– Да ну нет, не нравится он мне, – поморщилась Ирини.

– Чем это? Ты ж его толком и не видела. – поддела ее Эльпида.

– Видела, и слышала, какой на гармошке играл…

– Вот – вот, свекруха говорила, что все ребята тетки Софии Александропуло играют на гармошке. Я сразу подумала, что тебе это понравится: ты же у нас певунья и плясунья…

– Ох уж и нашли певунью безголосую… Поплясать, конечно, люблю, не отказываюсь. Музыку вообще люблю. Жаль, что не пою хорошо, а то б точно в певицы пошла, – засмеялась Ирини, – и почему мужчины умеют играть на инструментах, а женщины нет, – спросила она. Уж я бы день и ночь с гармошкой не расставалась бы.

– Когда нам? Мы ж пашем с утра до поздней ночи и не все успеваем сделать. Тут уж – не до гармошки, – с горечью заметила Кики.

– Как это – одни мужики умеют играть? А наша осакаровская красавица? – напомнила Ксенексолца.

– Кто? – Эльпида бросила на нее настороженный взгляд.

– Учительница немецкого и пения, Анастасия Андреевна.

– Ах да, как я могла забыть! Кума моя! – стукнула себя по лбу Ирини, – только, все равно, женщины почти не играют музыку. Настя исключение из правила, – отмахнулась она.

Бросив утюжить, Ирини взялась за воображаемую гармонь, запела и пошла кружить по комнате, напевая всем известную греческую песенку. Было так потешно смотреть на нее, что и сестра, и подруги умирали со смеху. С подворья в дверь заглянула удивленная Раконоца, строго взглянула, но и она через минуту засмеялась. Что ни говори, дочь у нее похлеще иной артистки сыграть может. А как умеет передавать чужие голоса и их манеру разговаривать! Артистка!

* * *

Брак Кики был неудачным, и Ирини, и братья очень переживали за сестру. Ее муж, Илья, очень жестоко обращался с ней. И чем он мог ее привлечь? Можно же было категорически отказаться. Ведь ничем он ее не привлек; единственно, пожалуй, именем. Илья Чикириди носил имя отца, которого Кики очень любила. А так, на вид парень, как парень. Можно сказать, симпатичный. Внешне даже напоминал любимого актера Радж Капура. Раньше, как было: к тебе сватаются, и ты через некоторое время говоришь согласна или нет. А за это время родные справлялись, что он за человек. А что можно было разузнать, когда греки были согнаны со всего Черноморского побережья, все перемешалось, и никто толком ни о ком узнать не мог. Со временем выяснилось, что он переболел лет в четырнадцать менингитом. После этого стал вспыльчивым и даже буйным. Выяснилось также, что есть у него очень обеспеченный родной дядя, проживающий в Греции.

Но этот факт с дядей был только минусом, потому как власти преследовали тех, у кого есть родственники за границей. Когда Роконоца поставила ее перед фактом уже решенного замужества, ну, что ж, сказала, что согласна: по возрасту пора было вроде бы идти замуж. Да и надоела жизнь дома, где с утра до вечера занималась уборкой, варкой, дойкой коров. Может, своя жизнь будет полегче. Но нет. Илья оказался буйного и неуправляемого характера. Бил ее почти ежедневно. Все ему было не так. Если она затевала стирку, и не успевала к его приходу, то он пинал корыто со стиркой и говорил:

– Убери сейчас же! Нужна мне твоя стирка!

– Лия, я сейчас, одну минутку, – просила трясущимися губами Кики.

Тут же гремело:

– Я кому сказал?

Кики давно уже приноровилась стирать и убирать без него. А, если заслышит его шаги, когда он вдруг являлся раньше времени, то она быстренько задвигала корыто под кровать, а уже постиранное, бросала в коробку и тоже прятала.

Уже когда он успокаивался, она, запинаясь в словах, боясь что-нибудь сказать не так, спрашивала:

– Лия, ну за что ты меня сегодня побил? Я же ничего тебе поперек не сказала и не сделала?

Муж обычно лежал одетым на аккуратно прибранной кровати. Лениво протянув руку, брал с тумбочки спички, раскуривал цигарку.

– А это впрок, чтоб боялась и слушала мужа, – отвечал он, зевая.

– Я и так тебя боюсь, зачем же руки распускать? – жалобно вопрошала Кики, заглядывая ему в глаза.

– Ну, хватит, – грубо обрывал он ее, – надо было, вот и получила. Лучше, помолчи, – говорил он в таких случаях в заключение, многозначительно метнув злобный взгляд.

Ночами, когда он уже спал, и по дому катился его мощный храп, она вспоминала его буйства и думала, почему он так себя вел, чем она его не устраивала? Все искала в себе какие – то изъяны, но не находила. «Правильно Ирини говорит: он просто таким родился. И менингит в его детстве поспособствовал. Буйно – помешанный. И надо же было именно мне выйти за него замуж…» Кики плакала в подушку, думала о своей потерянной жизни. Плакала, чтоб никто, не Боже мой, не услышал ее плачь. Плакала о первом умершем сыне Лазаре. Он родился очень слабым, наверное, из-за побоев отца и тяжелой работы матери. Вспомнила, как плакал за ним Яшка. Когда умер Кикин годовалый сынок, Генерала не было, он уехал в свою первую рабочую командировку на своем грузовике. А когда приехал и узнал о смерти племянника, плакал два дня, не мог скрыть слез. И никто не знал, что он плакал из-за ребенка. Его спрашивают, а он молчит, отмахивается: «Отстаньте от меня». Только слезы текут по лицу.

Кики вздохнула: каких братьев ей дал Господь! Каким счастливицам достанутся они? Как таких не любить и не уважать? А каким был Федя! Благодаря ему, она могла ходить в клуб, на танцы. Большая любительница индийских фильмов, Кики не пропускала ни одного. И, если показывали их в разных местах, она везде успевала. Мать не любила ее отпускать, говорила: «Федя, пусть дома посидит, она устала», а Федя насмешливо замечал: «Как работать – не устала, а погулять – устанет». Успокаивала себя тем, что ей есть кого любить: у нее есть маленькая дочурка, мама, братья, сестра. Есть где-то далеко подруга Марица Сарваниди, которой Кики перестала писать из-за горькой своей жизни. Разве станешь писать о своих несчастьях и неурядицах? Марица раза три написала и тоже перестала писать.

Давно пора было спать, а Кики все думала и думала о своей неудавшейся судьбе.

* * *

Скучать Ирини не любила, это не ее стихия. Приключения, как бы подстерегали ее на каждом шагу с детства. Как-то, еще одиннадцатилетней, она решила попробовать что это такое взрослые пьют и пьянеют, становятся смешными. Когда в очередной раз пришли гости, и мать послала ее в подвал за спиртом, она открыла горлышко бутылки и, пока никто не видел, спешно глотнула. На ее рев сбежался весь дом. Она задыхалась и не могла дышать. Мать схватилась за сердце: «В чем дело?» Испуганная дочь, тараща глаза, показала на бутылку. Мать сразу послала за водой.

– Ах, ты своевольница, непутевая, такая – рассякая, – трясла она Ирини, вливая ей воду в рот, – будешь знать, как совать свой нос куда не следует!

Конечно, получила тогда Ирини по первое число, но ничего – пережила. Ей потом долго припоминали ее алкогольную наклонность. Наверное, это немало послужило тому, что за всю жизнь она не выпила ни грамма водки. Да и вино не жаловала. Никто и никогда не мог ее уговорить выпить стопочку. Не могла. Ей и так было весело на свадьбах и хоросах. Вся молодежь ждала воскресных танцев. Они же были для них своего рода собраниями. Там все было на виду: кто кому нравился, кто на кого посмотрел, с кем встречался, у кого намечается свадьба. Им с подругой уже было по шестнадцать, а они и думать не думали о замужестве. Зачем? Им и так было интересно жить. Хотя и тяжело. Они вместе работали в Заготзерно уже три года. Носили на себе мешки с зерном наравне с мужиками в хранилище на Элеватор. Приходилось и разгружать вагоны с пшеницей и всякое другое, вплоть до угля. Но было и время отдыха. И, если вечером в воскресенье, они собирались на хорос, то днем можно было сходить к кому-нибудь в гости. Посидеть, посплетничать. Или послушать воспоминания или случаи из жизни родителей подруг. Особенно Ирини любила послушать бабушек.

До чего ж много интересного можно было от них узнать! Одна из них – яя Сима Саввиди, Марии-Ксенексолцы бабушка, отцовская мать. Она жила в Шокае с младшим сыном Одиссеем. Говорили, что она лечит лучше всяких докторов. Рассказывали случай, когда десятилетний мальчик, как сума сошел – целыми днями кричал дурным голосом, не давался в руки, убегал. Вконец измученные родители, поехали в Шокай, разыскали яю Симу и попросили посмотреть, что с ним. Привезли ее к дому, у которого собралось народу человек пятьдесят. Отец крепко держал сына за руку, а тот на всех смотрел неспокойно, исподлобья. Вид у него был затравленного звереныша. Как только яя Сима подошла, он стал вырываться из отцовских рук. Подскочил еще дядька удержать его. Но какой там! Вырвался и ну бегать то вокруг толпы, то ныряя внутрь толпящихся людей. В глазах страх, на лице гримаса ужаса. Он кричал:

– Держите его, держите, он поймает меня!

С этими словами он летал пулей и никто, как не пытались, не мог поймать его. Он увертывался, проявляя нечеловеческую силу и энергию.

Отец просил сына сказать, кто же за ним гонится, но тот не отвечал на этот вопрос, продолжая бегать с неимоверной скоростью. Яя Сима начала свою долгую получасовую молитву. Как только она закончила, ребенок резко остановился и упал почти бездыханный. Изо рта пошла пена. Его отнесли домой. Яя Сима прочла на этот раз очень короткую молитву. Мальчишка открыл глаза, улыбнулся и заснул. Он проспал двое суток, как и предполагала яя Сима, проснулся здоровым. Говорил потом, что за ним бегал черт рогатый.

Вот такую лечебную силу имела эта бабушка. Уже в преклонных годах, лет восьмидесяти, она много рассказывала о житии Святых, об Исусе Христе так, что после ее рассказов девчата жалели, что редко ходят в церковь. Яя рассказывала о своих вещих снах. Ирина обожала слушать эту снежно – седовласую, со странно – острым и, вместе с тем, мягким всепонимающим взглядом яи. И, несмотря на долгий путь (обычно добирались на попутной подводе, иногда на поезде), подруги нередко ездили к Марьиной яе. Приставали к ней с просьбами рассказать что-нибудь. Иногда яя соглашалась и тогда воцарялась строгая тишина.

– Пошла я раз одна в лес, еще там, в Юревичах, – рассказывала яя Сима, – собираю ягоды. Уже полное ведро черники и вдруг чувствую, что я заблудилась. Я аукать, туда, сюда, но не могу найти тропу назад. Еще больше запуталась в лесу. Уже темнеть стало, стою я на склоне горы, а кругом горы и лес, а в лесу и волков и медведей бродит немало. Думаю, как же это я так пошла в лес одна, без подруг. Как я на ночь одна останусь? Пропаду же, зверь нападет. И даже если нет, то перемерзну, ведь осень: в лесу, высоко в горах холодно. И, если даже не замерзну, все – равно дорогу назад не найду. Может меня будут искать, но найдут ли? Иду я так медленно, ноги еле меня несут. Думаю, как же так, еще не пожила, ничего хорошего людям не принесла, а так хотелось. Иду, молюсь, прошу Бога помочь мне.

Слезы по щекам текут, вдруг я вздрогнула. Где-то совсем рядом треснула сухая ветка. Оглянулась – подходит ко мне молодой бородатый мужчина. И вдруг в лесу стало тихо, спокойно и необыкновенно красиво. Я обратила внимание на листья, переливающимися слепящим золотом от лучей заходящего солнца. Вот подходит он ко мне, заглядывает в ведро и говорит: «Хорошая в этом году уродилась черника!» А я смотрю на него и никакого чувства страха, как это бывает у женщин перед незнакомым мужчиной, у меня нет. Наоборот, такое чувство, что я его хорошо знаю.

У меня одно на уме, скорее выбраться из этой ловушки. Мужчина сказал, что, видимо, я заблудилась и велел идти за ним.

Голос его был завораживающим, хотелось, чтоб он бесконечно говорил. Он и говорил: рассказывал о деревьях, кустах, редких осенних цветах, которые встречались, как их можно использовать от разных болезней. Я все удивлялась, как много он знает. Благодарила, что он мне показывает дорогу. А он отвечал, что ничего удивительного, ведь я звала его. Вот он и пришел. Я тогда не обратила внимания на эти его слова. Потом только до меня дошло с кем я шла. Незаметно и быстро мы оказались на краю леса, прямо около нашего села. На прощанье он мне сказал: «Очень ты хорошая девушка, Серафима, будет у тебя способность лечить людей молитвой». – Потом тихо так сказал два слова: «Этими словами ты можешь оградить себя от насильников».

Яя Сима чуть запнулась:

– Эти два слова, девочки, он велел никому не открывать.

Девчата, уже затаившие дыхание в ожидании этих двух слов, дружно закивали. Ирини и еще кто-то хором спросили:

– Яя, так кто это был?

Яя продолжила:

– Думаю, что сам Господь Бог. Я удивилась, откуда он знает мое имя, ведь я ему себя не называла. Хотела спросить кто же он такой? В этот момент, как раз он задержался за стволом дерева и вдруг исчез. Я туда – сюда: прошла назад несколько метров, повернула в сторону, но потом побоялась снова затеряться и вернулась.

С тех пор сама не знаю, как это у меня получалось: произнесу эти два слова, прочитаю молитву, которая шла в этот момент именно на этого человека, смотришь чуть ли ни на глазах выздоравливает. Был вот недавно один русский мужчина, в милиции работает. На стопе вдруг появилась шишка размером с яйцо. Никакую обувь надеть не может. Так больно, что зубами скрежещет. Врачи прописывали какие-то мази. Но не помогало.

Жене его посоветовали пойти к бабке. Но милиционер-то коммунист, ни в какую не соглашается. Когда уже невмоготу стало, привела его жена ко мне. На другое утро шишка ушла. С тех пор тот коммунист, как мне поведала его жена, поверил в Бога.

Яя Сима перекрестилась:

– Слава Тебе, Господи!

Закончив свое повествование, она прищурила глаза, весело посмотрела на молодых. Ну вот все вам рассказала. Теперь вы рассказывайте, как поживаете.

– Да, что у нас, яя Сима. Все нормально, – нетерпеливо ответила за всех Ирини. – Ты лучше еще что-нибудь расскажи. Ей было страсть, как интересно послушать обо всем, что касалось волшебного и божественного. Она живо представила того молодого мужчину, которого встретила в лесу, когда – то молодая Серафима.

– И вот ты сначала ни капельку не подумала, что это сам Бог?

– А похож он на Исуса Христа с иконы вашей? – спросила Мария показывая глазами на угол с иконами и перекрестилась. Все следом за ней перекрестились.

– Не знаю. Как будто нет. А может – да, – отвечала старушка.

– А во что он был одет?

– Да не помню…, в обыкновенном черном пальто. В какой-то шапке.

– Как, ты не могла запомнить его?

– Я не рассматривала его. Главное, что я помню, это то, что мне было так хорошо рядом с ним и мне не хотелось, чтоб он уходил.

– Да, – задумчиво произнесла Мария, – а Ленин и Сталин говорят Бога нет.

Яя Сима обиженно поджала блеклые губы и дернула плечами:

– Безбожников хватает. На то и Божья воля. Бог-то ведь ведет к себе людей разными путями, чтоб другим была наука.

– Ну расскажи, яя, еще что-нибудь, – не унималась Ирини. – А я пока чай заварю, можно? – спросила она ее. Та кивнула головой.

– Ох и бедовая ты головушка, Ирини! Все-то тебе надобно знать! – проворчала она, любуясь ловкости, с которой Ирини заваривала чай. – Молодец, девка! Да, смотри – бойкие часто спотыкаются…

– Ну, я же не из пугливых, яя. Такая вот уродилась. Но в Бога верю, яя, так что расскажи еще что-нибудь, поучительное. Чтоб было, что детям своим будущим рассказать, правильно я говорю, девочки? – задорно обратилась Ирини к подругам.

– Правильно! – отвечали те в один голос.

– Ну, ну…, – яя Сима поправила нитку на прялке, добавила шерсти к куделю и, не оставляя прядение, принялась за новое повествование.

– Так вот, было это лет тридцать назад, – начала она, довольная вниманием девушек. – У меня взрослые дочери и сыновья, уже и внуки народились, а мне лет пятьдесят, на вид не такая старая, это я сейчас на человека не похожа, – подчеркнула она, иронически глянув на слушательниц. Девчонки всполошились:

– Тетя Сима, ну что вы на себя наговариваете! Очень вы симпатичная яя – бабушка. Понимающе кивнув согласно и улыбнувшись, бабушка Сима продолжила:

– Иду раз по полю домой. Наступал вечер, но еще светло было. Вдруг вижу, идут мне наперерез двое парней. Подходят. Одного из них, парня из соседнего села, я узнала. Он был сыном моих знакомых. Он меня не знал. Стали они ко мне приставать, дескать, если добром не соглашусь, то убьют меня. Я им и так, и эдак, дескать, парни, вы посмотрите на мой возраст. Тот, другой, как будто усовестился, стал уговаривать моего знакомца оставить меня в покое. Но, нет, первый, еще сильнее стал настаивать, схватил меня и стал валить на землю.

Баба Сима явно взволновалась, лицо ее побледнело. Глаза девчонок округлились, все они в напряжении ждали развязки. Рассказчица, поправив на голове легкую косынку, продолжила:

– Ну, вот, слушайте продолжение. Первый из них говорит: «Давай бабка, не стесняйся. Тебе понравится. Говорят, с такими бабами все гораздо слаще», ну и всякую подобную чушь. Я отбивалась, как могла. И тут я вспомнила слова, которые шепнул мне Господь Бог. Никогда больше ни до, ни после этого случая не приходилось мне пользоваться ими во вред. Вдруг парень упал, как подкошенный, и стал на глазах пухнуть. Друг его перепугался, схватил его и повел через поле домой.

В ту же ночь родители того парня постучали мне в дверь. На коленях умоляли спасти их сына. Я сказала, чтоб они привезли его и, чтоб он просил у меня прощения. Они привезли его на арбе. Он стонал, был почти без сознания. Его распирало всего и больше всего детородный орган. Я вышла к нему, он плакал и просил прощения. Я отпустила его грех. И сразу прекратилась боль. Через день он мог уже ходить. А через три дня, он снова пришел просить у меня прощение. Обидчик мой выглядел, как прежде, но смотрел совсем по-другому. Говорят, с тех пор сильно переменился, живет с Богом, одним словом. Уже сам старичок, под пятьдесят ему сейчас. Встречала его несколько раз в жизни. Благодарит, говорит: «Хорошо ты меня, тетя Сима, проучила! Спасибо Господу Богу, что привел меня, безбожника, к тебе!»

Бабулька остановилась, обвела всех глазами.

– Так вот, девоньки! Так что живите, не гневите Бога. Я-то сама, старалась жить, как он велит, но из-за того случая не уверена, что Он мне простит. Уж больно строго я тогда наказала того паренька, – старушка сокрушенно покачала головой.

Девчонки наперебой стали убеждать ее и друг друга, что поделом было ему, совсем обнаглевшему парню. Стали выспрашивать у яи, кто он такой, но та не сказала.

– А вот, я знаю, яя Сима, ты разгадываешь сны. Можно я расскажу свой? – раздумчиво попросила Ирини.

– Ну расскажи, – яя ласково посмотрела на нее, покачала головой.

– Я видела этот сон совсем недавно.

Ирини подробно рассказала свой сон, и яя Сима долго и скрупулезно раскладывала его по порядку, объяснила, что к чему. Хорошим сон оказался, ждало Ирини сватовство и семейная жизнь.

Девчонки переглянулись.

– Ну, везет же нашей Ирини, – нарочито завистливо протянула Мария, – а у меня и сна такого нет рассказать. Честно говоря, я, как залягу и снов никаких не вижу.

Ирини посмотрела на нее сожалеюще:

– А у меня почти каждую ночь художественные фильмы…Недавно даже Наргиз и Радж Капура видела во сне, представляете? – она запела из кинофильма: «Бродяга я, никто нигде не ждет меня, абарая-я-я…», – Ирини задумчиво наклонила голову, потом как бы осененная мыслью спросила:

– Баба Нюра, соседка моя, говорит: «Замужем не напасть, кабы замужем не пропасть». Яя Сима, а что ты не говоришь, счастлива ли буду я замужем и сколько детей у меня будет?

– Ну, много будешь знать, скоро состаришься.

– Ведь знаешь же.

– Я не могу все знать. Знаю только, что проживешь намного дольше мужа.

Эта деталь немного озадачила Ирини и подружек.

– Ну, если ты проживешь восемьдесят, а он умрет в семьдесят, то это ничего, – успокоила ее Ксенексолца.

Распрощавшись с яей Симой, направляясь к станции на поезд, подруги бурно, перебивая друг друга, обсуждали способности старушки, данные ей самим Богом.

* * *

Анастасия была довольна своей жизнью. С рождением сына все встало на свои места. Раньше она еще сомневалась, за тем ли человеком она замужем, не ошиблась ли она в выборе? Теперь у нее не было сомнений: красавец муж, любящий отец. Правда, все чаще его не бывает дома, но это уже издержки работы. Не просто быть милиционером, когда кругом воры, преступные элементы, как их называет Саша, одним словом – ссыльные. Настя подумала о том, что, если б ее мама не была замужем за ее папой, то тоже, возможно была бы ссыльной. Хотя и русских ссыльных хватало в их захолустье. Как же тяжело им всем: и немцам, и грекам, и чеченцам, и всем другим. Она вспомнила бабушкиных соседей – греков Харитониди и Христопуло. В какой нищете живут, работая день деньской. Бабушка говорит, еще умудряются и ей помочь, когда просит то забор поправить, то крышу подчинить, то дрова нарубить.

– Такие безотказные люди! Господь меня пожалел. Что б я без них делала? – качала головой баба Нюра. Такие хорошие люди эти греки. Повезло нашему Ваньке с друзьями. Дай – то, Бог, чтоб учились у друг друга только хорошему, – продолжала она, качая на руках и любовно целуя засыпавшего правнука. Настя с улыбкой вспомнила Митю Харитониди. Как он украдкой смотрел на нее, когда она мимо шла с ребенком на руках. И рот забыл закрыть. Как покраснел, когда она оглянулась. «Бедный мальчик, влюблен со школьной скамьи».

Она вспомнила, как сама была влюблена в своего учителя математики. Но тот был уже давно седой, женатый человек, хоть и не старый. Поседел говорят, когда брат на его глазах сгорел в танке. А ведь он тоже ее любил, а иначе почему так много внимания уделял ей? Объяснение вел, глядя только на нее, чаще всего останавливался у ее парты и поправлял в тетрадке ошибки, хвалил тоже, в основном, ее. Собственно, было и за что: с математикой у нее было все в порядке. Тимофей Радионович говорил, что тем, кто занимается музыкой, легче с математикой, есть между этими предметами какая-то взаимосвязь. Объяснил, какая связь, но Настя теперь забыла, какая именно. Девчонки завидовали и говорили:

«И что он в тебе нашел? Вон, Симка, тоже и красавица, и умница, а он нет, только с тебя не спускает глаз. Старый дурак!»

Настя отмахнулась от воспоминаний. Что вспоминать? Ее учитель уже умер. Говорят, под сердцем зашевелилась пуля, застрявшая еще с войны. Жаль… Было в нем что-то, чего ни у кого не было, что-то твердое, несгибаемое и вместе с тем – теплое, родное. Какая-то радиация шла на нее от него, от чего у нее всегда появлялось бесконечное чувство радости. Больше у нее такого чувства не возникало, даже с Сашей.

Настя забрала с рук бабушки, заснувшего Мишутку, положила на топчан, куда проворная бабуля успела застелить свою чистую, коричневую в клетку, шерстяную шаль. Баба Аня (Настя не любила ее называть Нюрой) замесила тесто еще с утра и ждала гостей.

– Пойду, налеплю вареничков, – сказала она и вышла в свою махонькую кухоньку. Настя пошла следом.

– Ну хоть расскажи, какие новости от родителей, – попросила бабуся.

– Они ж тебе тоже пишут или давно не получала?

– Как же, пишут, но редковато. Последний раз написали месяца два назад.

– А я недавно получила письмо. Такое – короткое. О себе ничего не пишут, можно сказать, все больше о моей жизни расспрашивают.

– Ну, и правильно, о тебе, о муже, о дите. Меня тоже, как получаю – расспрашивают обо мне, да о сорванце, Ваньке, да о его отце. Ванька – тот у меня часто бывает, ночует. Друзья-то его рядом со мной живут. Вот загуляется с ними и приходит переночевать. Отец его ругает, что дома не бывает.

Настя знала, бабка гордится, что внук не забывает, помогает, как может. Баба Нюра уже плохо передвигалась, без клюки не ходила даже во двор.

– Хороший у тебя внук, бабуля!

– А тебе он – двоюродный брат, не забывай, Настюша.

– Ну что ты, бабушка, с какой стати я должна забыть. Ванечку я люблю, – задумчивая Настя подняла на нее удивленные глаза.

– Я к тому говорю, что вас двое на белом свете, – назидательно проговорила бабка, – берегите отношения. Ты старшая, от тебя много зависит. А кровь родная – не водица.

– Не бойся, бабушка, я от него никогда не откажусь, не бойся. У меня еще два брата в Энгельсе, помнишь их?

– Ничего я не боюсь, а за вас беспокоюсь. Ну, еще два брата черт знает где, это неплохо, хоть и немцы. Далеко они. Нехорошо, когда родных нет. Вот я сирота, уж нахлебалась горюшка за свою жизнь, – баба Нюра смахнула набежавшую слезу. – Ну, а, как там у тебя с Сашей? – перевела она разговор.

– Все хорошо, баб Аня.

– Хороший муж?

– Хороший. Любим друг друга.

– Смотри, береги любовь-то. Не ругайтесь по пустякам.

– Мы и не ругаемся тем более, что дома он почти не бывает.

Баба Нюра вперила в нее удивленные глаза:

– А где ж его черти носят?

Настя махнула рукой:

– Работы много, не успевает…

– Ну-ну. Много работы. Я его вижу на мотоцикле – часто бывает в гостях у соседей, у Роконоцы.

– Часто?

– Часто, почти каждый день, и ко мне бывает заскочит то поесть, то попить, то еще чего.

– Мне он говорил как-то, что бывает у Христопуло Яши. Но я не думала, что так часто.

– Заходила я как-то к ним, со стариками разговорилась, и он пришел. Роконоца сказала, что они в карты играют, как-то по-ихнему карты называют, – баба Нюра нахмурила лоб.

– Скамбил?

– Точно.

– Он любит скамбил, там на деньги часто играют, а он человек азартный, – пояснила Анастасия и добавила, – терпеть не могу эти карты!

– На деньги? Вот тебе на! Как же можно милиционеру играть в такую игру. Разве можно?

– Ну, он же не во время работы, – засмеялась Настя, – играть в карты, это, к сожалению, не преступление, – добавила она, вытирая об фартук руки. – Пойду проверю, что делает Мишутка.

– Иди, иди милая. Заболтались мы тут, про ребенка забыли. Ты встань у дверей, послушай, а то разбудишь: уж сильно скрипит дверь.

– Надо смазать петли. В следующий раз придет Саша, попроси его.

– Я уже попросила Ваньку. Обещался.

– Ну, как там его учеба, ведь он лодырь еще тот, – спросила Настя, осторожно отходя от двери.

– Да, когда ж ему учиться, когда он целыми днями с друзьями мотается? Среди них есть такой видный паренек – Слон, ну, прозвище такое. И в самом деле – слон, на удивление, крупный парень. Не русский и не грек, кажется, армянин. Иван наш против него совсем тощий.

– У Ваньки русских друзей, смотрю нет, что ли?

– Как нет? Есть. Как его… Жерех Сергей.

– Жерех. Ну, бабуля, вы всех знаете…

– А ты и Сергея знаешь? – удивилась баба Нюра.

Я же в школе работала, вот и знаю всех, кто там учился.

Бабушка уважительно посмотрела на внучку. Кивнула понятливо.

– Ну, а главные его друзья – мои соседи. Яша Христопуло, да Митька Харитониди. Митька этот – не смотри, что черный, как африканец, а парень хоть куда. Глаза – то такие жгучие, а не черные. Вот интересно…

– А какие у него глаза, бабушка?

– Не могу сказать, не помню… Знаю, что не черные, сам черный, а глаза светлые какие-то, зеленые что-ли?

Баба Нюра прервала свои рассуждения: нагнувшись шурудила в кухонном шкафу, разыскивая кринку для молока. Потом, разогнувшись, продолжила, чуть запыхавшимся голосом:

– И худой и длинный такой. Наш Ванька вымахал под потолок, а пониже его будет.

Чуть смущаясь, Настя заметила:

– Не люблю длинных и худых. Мне, конечно, нравятся рослые ребята, но чтоб были плотные, как мой Саша.

– Да, вижу, вижу, что твой Саша свет в окне, – прокряхтела баба Нюра. – Дай – то, Бог! Ты вот что, сказала она вдруг строго, – скажи своему мужу, что Бог не велит в карты играть. Так что, если верите в Бога, надо знать, что это нехорошее дело. Да и ребенка крестить надо. Нечего его нехристем в жизнь пускать. Пора, Настасья! Смотри, сын тебе спасибо не скажет, если не покрестишь!

– Я думала об этом. И Ирини мне говорила. Но не здесь, бабушка, здесь меня знают. Учителям не положено особенно, ведь мы пример для детей.

– Пример, пример, куда вы с этим примером докатитесь? – неудержала свой гнев баба Нюра. Знаешь поговорку: «За что боролись, на то и напоролись»?

Настя вопросительно посмотрела на нее. Та махнула рукой, как на непонятливую:

– Одни словом: когда напоретесь, тогда поймете, да поздно будет.

Выпустив пар, баба Нюра быстро успокоилась:

– Скоро поедете жить в Караганду, смотрите: живите дружно, уступайте друг другу. И о крестинах все-таки подумайте. И чем быстрее, тем лучше.

Бабка еще долго говорила о семейной жизни, давая наставления и всяческие назидания, не замечая, что внучка слушала вполуха, думая о чем-то о своем.

Глава пятая

Свататься к Ирини Христопуло стали с ее шестнадцатой весны. К девятнадцати годам она отказала девяти женихам. И каждый раз, когда сваты уходили ни с чем, она облегченно вздыхала. Куда спешить? И Мария-Ксенексолца с Эльпидой такого же мнения. Если бы хоть кто-то понравился, чтоб сердце заболело, как в кино показывают. И парни какие-то: ни то, ни се.

– Какие несимпатичные мальчишки в нашем классе, – говорила еще в шестом классе разборчивая Эльпида, – Кроме Яшки, конечно, и Митьки-Харитона.

Марика тоже давно не ходила в школу, ей, как и Ирини все было любопытно, что там происходит.

– А остальные, что? Уроды, что ли? – спросила она, иронически взглянув на подругу.

– Ну как тебе, Марика, сказать: ни кожи, ни рожи. Смотреть не на что.

– А на что надо смотреть – то? – сделала удивленные глаза Ирини.

– Ну, на лицо, на поведение, на учебу.

– Мария, в их классе больше всех любят Яшку, – заявила Эльпида в седьмом классе.

– Да, знаю, потому что лучше всех учится.

– А после него, я лучше всех учусь.

– Не ври…

– Спроси хоть у кого, хоть у Харитониди.

– А он, что хуже тебя, конечно, учится?

– Мы трое лучше всех, – убежденно заявляла Эльпида.

– Ну и правильно, наши всегда должны быть лучше всех, – поддержала ее Ирини. Втайне она с Марией завидовали подруге – школьнице. «Эх, вернуть бы те годы, – думала Ирини, – я б не постеснялась своего роста: ничего, ходила бы, училась. Сколько интересного в школе происходит! Ванька с Харитоном помешаны на спорте. Первые лыжники и футболисты! А Эльпида столько всяких историй из книжек рассказывает. И пишет быстро без помарок. Хорошо ей – она одна у мамы с бабушкой и дедушкой. По крайней мере, ей всегда было в чем ходить в школу».

– А девчонки симпатичные есть в классе? Или ты там самая красивая, – допытывалась смешливая Марика.

Эльпида неуверенно кривила лицо:

– Да есть. Две русские. И то не совсем.

– А что?

– Да волосы у них не черные, а какие-то непонятного цвета и прямые, как солома.

– Серо-буро-малиновые, – смеялась Мария.

– А у тебя самой разве черные? – критически оглядывала ее Ирини.

– У меня волнистые и почти черные, – обиженно крутила своей толстой косой Эльпида.

По неписаным общепринятым понятиям, критерием красоты у греков были прежде всего черные кучерявые или волнистые волосы. Так что у Эльпиды были совершенно определенный взгляд на мужскую и женскую красоту.

– Выходит, ты одна там симпатичная гречанка? – продолжала насмешничать Ксенексолца.

– Да почему? Я такого не говорила, – Эльпида скромно опускала свои длинные ресницы.

– А кто еще? Конечно – она. Ну, еще Анька Семержиди. Всегда веселая такая, чистенькая, беленькая. Я ее недавно видела в церкви, – безапелляционно заявила Ирини.

– Да, она ничего, – довольно уныло подтвердила ученая подруга и пожала плечами. – Зато учится так себе.

– Ну, не всем же быть отличниками, – опять съехидничала Мария, – мы с Ирини – неграмотные и – ничего: потихоньку зарабатываем, хлеб жуем.

– А я что-то говорю, что ли? – обиженно отвернулась Эльпида.

– А то смотри, мы с Ирини не потерпим, если нос станешь задирать.

– Ну, что ты, Марийка, к ней пристала? Не переживай, где она найдет подруг лучше нас? А что будет ученая, так это нам гордиться надо. Думаешь легко учиться? Я, наверно, всю жизнь двоечницей была бы. Вдруг надо будет, что написать – она за нас напишет. Мало ли? – Ирини подмигнула подругам. – А мы с тобой силачки, будем ее защищать. Пусть только кто полезет…

Эльпида вместе с подругами счастливо рассмеялась.

* * *

Тем более для всех односельчан было большим удивлением, когда мало-помалу распространилась сплетня о гульках младшего лейтенанта Александра Игнатьевича Власина.

– Вот те на! – удивлялась Кики. – Как можно? Красавица жена, только родила, а муженек ее по бабам бегает.

Ирини одернула ее:

– Ты потише: баба Нюра, бывает, без стука заходит: еще услышит, не дай Бог!

– Да, все равно узнает рано или поздно, – заметила Ирини.

– Пусть будет позже. Хоть бы ничего не узнала, бедная, такая красавица и умница, – качала головой Роконоца.

– Как же можно так? – опять недоуменно спросила Кики, обращаясь к матери и сестре.

Роконоца раздраженно махнула рукой.

– Как можно, что тебя муж дубасит? – спросила она.

– Но он от меня не гуляет, мама!

– Разве что! – в голосе Роконоцы слышалась горечь. – Мужики все кобели. Вспомни, как в прошлом году старый Мильдо подхватил заразу от какой-то гулящей русавы.

А ведь мужику за пятьдесят. На стенку лез от болей, клялся потом ни на какую золотую бабу не посмотрит больше в своей жизни. Жена его – красавица, разве нет? Она его чуть из дома не выгнала. А недавно на свадьбе у Киркианиди Феди опять видела какими масляными глазками Мильдо поглядывал на русскую соседку.

– Неужели все мужики такие, мама? – Ирини от удивления и любопытства широко раскрыла глаза. – Неужели и наши Харик, и Генерал будут такими?

– Да ну, нет. А у Харика, так, вообще, одна любовь на всю жизнь, – с уверенностью заявила Кики.

– Ты – про Парфену?

– А про кого ж! Парень уже три года смотрит только в ее сторону. Видно, брат наш никогда не женится.

– Мотим бистис, нечи! Типун тебе на язык, – осерчала Роконоца, – Что ты мелешь, непутевая? Чтобы Харитон, такой красавец и остался холостым! Любая за него пойдет!

Кики замолчала, пригнула голову. Она знала, что это значит, когда у мамы сверкают глаза.

– Мам, конечно, Харитон видный парень: и красивый, высокий и, главное, характер золотой. Ты правильно говоришь: любая бы за него с радостью пошла, но ты же знаешь своего сына: он женится только на Парфене Поповиди. Так он сказал лично мне, – не удержалась высказаться, после небольшой паузы, смелая младшая дочь.

– Анатемасе, нэчи! Как он может жениться на родственнице?! Она ему четвероюродная сестра, если помнишь.

– Седьмая вода на киселе, – опять не удержалась Ирини.

– Вот-вот, седьмая. Жениться можно только, если нет родства до седьмого колена, сами знаете.

Роконоца вдруг успокоилась. Поправила сбившуюся черную штапельную косынку на голове, миролюбиво поведала:

– Я разговаривала с Харитоном и готова хоть завтра заслать сватов к Парфене, но ее родители против. Все бы, говорят, хорошо, Харитон парень, что надо: и работящий, и порядочный, одно беда, мы – родственники. И все тут! Так, что рассуждай, не рассуждай, а замуж за него не отдадут.

* * *

Осакаровка в июне изнывает от зноя. Солнце в поселке поднимается в полдень высоко, нещадно опаляя все подряд на ровных редких улочках и подворьях, жжет траву на прилегающих безбрежных степных полях. Уже далеко за полдень, а сухой и жаркий воздух изнуряет так, что кажется глоток воды способен облегчить страдания, мучившегося жаждой Митьку Харитониди, стоявшего у школы с ватагой ребят – выпускников. Все говорили о последнем экзамене, скором выпускном вечере, а он, только что, отыграв футбольный матч с ребятами из соседней школы, думал, где б напиться. В школе вечером воды не сыщешь: ее привозили в двух больших бидонах на целый день. Холодную вкусную воду из бидона набирала сама уборщица большой алюминиевой кружкой и следила, чтоб она всегда была на месте. Одно время кружка была привязана к бидону, но несимпатичная веревка оборвалась, привязывать перестали.

«Эх напиться бы сейчас. Нечего было футбол гонять несколько часов подряд, – ругал себя Митька. – И как это они терпят, ведь тоже играли в команде?» Он посмотрел на спорящих ребят, потом на свои сандалии: подошву надо было опять как-то подшить, да так, чтоб дед не увидел. Правильно Самсон говорит – не умеет он свои вещи беречь.

Ребята снизили тон голосов, Харитон оглянулся. Из ворот выходила Анастасия Андреевна. Что это она здесь делает? Давно ее не было видно в школе. Она прошла мимо них. Ребята совсем умолкли, поздоровались. Харитону тоже, пришлось подняться во весь свой нескладный рост. Вид у него был, конечно, хуже не придумаешь. Она ответила, чуть задержала на нем внимательный взгляд. «Чего это она на меня уставилась?» – неприязненно подумал Харитон и снова сел на корточки. Анастасия Андреевна поправилась и еще больше похорошела. Появилось то прекрасное выражение лица, которое осеняет каждую кормящую мать. Не все мужчины это замечают. Харитон заметил. Она уже перешла мостик над высохшим арыком у школы, а он все провожал ее глазами. Ребята опять громко спорили, кто-то как будто окликнул его. Оглянулся – никого.

Он скосил глаза на Генерала, тот стоял в центре и в чем-то убеждал остальных. Слушать его не было сил. Голова слегка закружилась. Такое у него было давным-давно, когда он еще босоногим пацаном бегал по пыльной дороге, недалеко от родной землянки, где в одной земляной комнате жили Митька с дедом, яей, и семьей дядьки Пантелея.

Надо было бежать к колодцу, набрать воды полведра, напиться, облиться водой и дальше гонять с друзьями. Главное, чтоб дед Самсон не заметил и не загнал домой. Строгий у него дед, да и яя, то есть бабушка София, не отставала. Все бы учить, да поучать. Митька тогда повадился сбегать надолго из дома, а то все сидел дома и нянчился с племянницей. То ли дело – Яшка, который все время на улице проводил время. Митька ему страшно завидовал, потому как тому ни за кем не надо было присматривать. И вот, в тот раз с трудом усыпив бдительность родных, Митька сумел убежать на свободу, к Яшке, а тут такая жарища, так припекла жажда, что, как он не крепился, пришлось ему забежать домой. К колодцу шел крадучись, чтоб никто не увидел… Он уже было достиг цели, как вдруг у него все поплыло перед глазами. Весь, обмякнув, Митька шмякнулся, задев какой-то котелок, звон которого привлек внимание яи Софии. Она сразу смекнула в чем дело и, недолго думая, окатила его ведром воды, подняла голову внука и стала вливать воду в вялый лягушачий беззубый Митькин рот. Митька помнил, какое это было блаженство глотать воду и ощущать прелесть его вкуса. Вот с тех пор Митька никогда не выходил из дома, не напившись в дорогу, ни зимой, ни летом.

Давно это было. Митька Харитониди рад, что прошло то время. Очень уж оно для него казалось несчастливым. Кому понравиться, если тебя обзывают целых пять лет Беззубым и Лягушонком? А произошло это из-за яяки Софии. Смолоду она была мастерицей по вафельным печеньям, дед Самсон возил их на продажу в город. Ну и конечно, Митьке перепадало этих сладостей в избытке, отчего все зубы у него были гнилыми. Так, что, когда в шесть лет выпал последний коренной зуб, рот его полностью опустел на четыре года. Все это время яя готовила ему перетертую пищу. Думали больше зубы не появятся. Митькино самолюбие страшно страдало. Он старался не улыбаться и не разговаривать, чтоб не так был заметен его изъян. Вот тогда он пристрастился к сиденью за книжками. Научился читать и по-русски и по-гречески. Благо дед Самсон прихватил с собой в ссылку книгу по истории древней Греции. Дед требовал читать вслух и по ходу делал пояснения, желая рассказать внуку что-то в дополнение. Митька слушал, широко открыв глаза: столько интересного знал его дед.

– Папука, – говорил он деду еще малышом, – вот вырасту, поеду на Кавказ и в Грецию.

– Дай-то, Бог! – крестился Самсон.

– И тебя с яей возьму, – добавлял сердобольный внук.

Яя его обнимала и говорила:

– Эвхаристо, яврим, эвхаристо, смотри не забудь свое обещание.

– Что ты яя, как это можно забыть вас, – заверял внук.

Несмотря на то, что Яшка со Слоном лупили Митькиных обидчиков за «Беззубого», но те не забывали его лишний раз обозвать. Чрезвычайно тонкий, верткий и быстрый, Митька и сам научился угощать своими острыми кулаками даже тех, кто косо смотрел на него. Не имея зубов, Митя научился огрызаться, защищать себя так, что со временем не каждый отваживался задеть его. Яйка постоянно ругала его за синяки и болячки после таких побоищ: иногда биться приходилось самым отчаянным образом.

– Ну, неужели теперь надо всех убивать, Митенька, яврим?

– Пусть не трогают меня!

Внук с трудом скрывал озлобленный взгляд, отводил глаза. Не давал бабушке рассматривать на теле красноречивые свидетельства драки.

– Ничего, внучек, вырастут у тебя зубы, вот увидишь, – говорила яя. Она поворачивалась лицом к иконе Божьей матери и быстро крестилась:

– Уж я каждый день прошу Богородицу за тебя. Не было случая, чтоб она мне отказала в помощи, когда мне действительно было надо. Это ничего, что на этот раз долго приходится ждать: всему свое время. Ты сам понимаешь, как у нее много забот.

Раньше Митька говорил, что надоело ждать, что никогда эти проклятые зубы не вырастут. Потом перестал, только старался больше молчать, чтоб не демонстрировать свой изъян.

* * *

В ушах звенело. Зубастик или просто Харитон отчего-то широко улыбнулся. Обнажились ярко белоснежные, крупные, чуть удлиненные один в один зубы. Они появились в десять лет и к одиннадцати годам теперь уже прозванный Зубастиком, Митька стал замечать, что люди опять пристально смотрят на него: теперь они рассматривали зубы. Да, вымолила ему яя София красивенькие зубы. И большой рот больше не казался лягушачьим. Теперь не стеснялись крупные лепные губы улыбаться, открывая точенные крепкие сахарно-белые зубы. Харитон зарекся есть сладкое и еще долго, иногда просыпаясь утром, недоверчиво притрагивался к стиснутым зубам: не мог привыкнуть к мысли, что они у него на самом деле есть.

Митька облизнул сухим языком губы: страшно хотелось пить. Ребята все обсуждали почему их команда проиграла, спорили, перебивая друг друга. Митька из последних сил встал.

– Я пошел. Пить хочу, никто не идет домой? – с натугой просипел он осевшим голосом.

– Да, подожди, все пить хотят, сейчас, подожди, – бросил ему Иван, не прекращая затеянный спор с Генрихом Рейтенбахом, их незаменимым вратарем.

– Не могу ждать. Пошел я.

– Да, что ты, умираешь что ли? Надо ж еще решить, когда соберемся на озере послезавтра.

– Завтра решим.

– Так завтра же к экзамену будете готовиться, – напомнил, зевая, Яшка-Генерал. Он выгнул свою тонкую, невысокую фигуру, устало потянулся. Посмотрел на них свысока, как на сопляков. В школу он не ходил три последних года. Хотел что-то сказать, но Харитон перебил:

– Ну, а что решать? Через час после экзамена соберемся около Генерала и пойдем на озеро. Что здесь долго решать? – он выплюнул изо рта жеванную спичинку, мельком оглянулся на всех и пошел, сунув руки в карманы, доживающих свой век, черных сатиновых шаровар.

Побежать бы сейчас скорей домой, да еще больше пить захочется. Митька ненавидел такие ситуации, когда ему вдруг хотелось пить, а воды не было. Вообще – то, он мало пил. Мог не пить по пол дня. Бабушка говорила, что он такой смугляк, чуть ли не на негра похож потому, что воды мало пьет. Мол, и сухой такой и черный, потому как без воды усыхает. Не знает она, что с ним делается, когда он вовремя не напьется. За кружку воды, в такие моменты, он, кажется, убил бы. Митька-Харитон улыбнулся своим мыслям. Ну, это уж слишком. Но, что дуреет он от жажды, это-да.

Ванька с Генералом уже шли рядом.

– Ну и жара, уже вечер, а дышать нечем, – Генерал снял свою затрепанную парусиновую кепку и вытер пот с лица и шеи.

– И куда так печет, лето только началось. Что дальше будет? Эдак, ребятки, в середине лета все пересохнет. В колодцах воды не останется, а Митяй, как же ты без воды то? – Ванька издевательски скорчил рожицу, забежав на шаг вперед и снизу – вверх, заглядывая ему в лицо.

– Генерал, давай зайдем к тетке Ксенексолце, напьемся, – вяло предложил вдруг Харитон.

– Да, Генерал, как-никак, родственница твоя всех ближе живет, пожалей дружков. Ванька уже отскочил от Митьки – Харитона и крепко ухватив Яшку за шею, притянул к себе. Генерал был ниже его почти на голову.

– Зайдем, – коротко ответил Генерал, резко вывернувшись из его цепких рук. Тетя Ксенексолца, пора бы уже тебе уяснить, не родственница, а мамина подруга детства.

– Да знаю, знаю. – Иван вытер пот рукавом грязной рубашки. – Я тоже еле иду, жара эта достала. Ведро бы выпил сейчас. Ох, уморился. Ну и подковал меня Федька сегодня. Ванька слегка прихрамывал, но выглядел он всех живее.

– И поделом тебе. Играл-то ты паршиво, – насмешливо заметил до сих пор молчавший Слон.

Ванька ждал такой оценки, знал, что подвел ребят.

– Ну, ладно вам. Вы тоже, бываете, не очень, – оправдывался он, злобно пнув смятую консервную банку, валявшейся посреди дороги.

Она, сверкнув под заходящим солнцем, забренчала стукнувшись о камень, а пыль, поднятая от нее еще долго опускалась на неровную борозду ее полета.

– Ванька, и так дышать нечем, – скривил губы Харитон.

– Нет, ты посмотри, какой он у нас футболист, хромой ногой даже может поддать, – засмеялся Генерал, – он пихнул другана в бок, – На поле надо себя показывать, на поле!

Ребята почти одновременно перемахнули плохонький плетень тети Ксенексолцы, помчались к колодцу.

Митька, растолкав всех, первый глотнул из ведра теплой воды, опрокинув остальное на себя. Спешно спустил ведро в прохладный колодец. Крутили ручку назад вместе. Вот она, наконец, желанная влага. Митька – таки успел опять первым припасть к ведру. Остальные для проформы недовольно пошуршали немного: знали Митькины страсти с водопоем. Так что терпеливо ждали, когда он самостоятельно уступит место. Вышла тетка Ксенексолца. В черной штапельной, собранной на резинке, раздувающейся на горячем ветерке, юбке, темной кофте с длинными рукавами, в черной же косынке, она казалась совсем худой и изможденной. Если не глянуть в лицо, можно подумать, что старушка. А ведь ей, как и Роконоце не было и пятидесяти. Все гречанки, оставшиеся после тридцать седьмого и тридцать девятого годов без своих мужей, перешли, как бы, на траурную одежду. Не вдовы и не свободные женщины, матери своих обездоленных детей. У некоторых их было по шесть в семье.

– Кто это хозяйничает тут у меня? Яша, явром, ты? – обрадовалась Ксенексолца сыну своей подруги, – пейте, пейте, жара сегодня несусветная, – обратилась она к остальным. Ребята вежливо поблагодарили.

– Как там Роконоца? – спросила она. – Я уже дня два ее не видела.

– Она хорошо.

– Скажи ей, сегодня вечером приду к ней за сепаратором. Не забудешь?

– Нет, скажу обязательно.

Яшка напился последним. Попрощавшись, они скорым шагом двинулись домой. Желудки громко зажурчали, требуя хотя бы кусочка хлеба.

– Ну вот ребята, нашли, где попить, теперь где бы поесть? – завел свою любимую тему всегда голодный Слон.

– А потом – где бы поспа-а-а-ать? Да, Слон? – не удержался съехидничать Иван. – Тебе много еды надо, ну и, как всякий слонишка, после еды должен хорошо поспать.

Слон не реагировал, думал только о еде.

– Пойдем ко мне, а то ведь до своих домов не дойдете. Выпьем сырых яиц и то дело, – предложил великодушно Генерал.

– А как тетя Роконоца, не заругает? – спросил явно обрадованный Иван.

– А что? Яиц у нас хватает. Может, еще что перехватим.

Ребятам приглашение было по душе: в доме друга всегда было что-то вкусно приготовлено. Слон обожал Иринины пирожки. Поедая их, он имел привычку поднимать глаза к небесам и поминутно восторженно вопрошать: «Как можно вообще создать такую вкуснятину?»

– Слон, конечно, размечтался об Ирининых пирожках, – сразу заметил Иван, – имей совесть, больше одного не ешь. Не для тебя человек работал. Да! И не вздумай завалиться там спать. Тете Роконоце, сам знаешь, такое не понравиться.

– Ну, Ванька, у тебя и язык: дай потрепаться и медом не корми, наконец, не выдержал Слон.

– Тут ты ошибаешься, медок, конечно, я люблю, но у меня с детства к нему, аллергия, – парировал невозмутимо, слегка обиженный, Иван. Они привыкли подшучивать друг над другом, но до серьезных обид у них не доходило.

– И слава Богу, ведь медом у нас не разживешься. Я его пробовал раза два в жизни, – ввернул свое слово Харитон.

– Да, – зацокал языком Слон. Вот бы медку сейчас…Так, ребята, я такой голодный, что не против поесть в каждом доме своих дружков, до своего я не дойду, да и поесть у нас вечно ничего нет, – заявил он обреченно. Ребята на него покосились.

– Ладно, Слон, не волнуйся, голодным не оставим, – успокоил его Харитон.

Иван собрался снова подколоть Слона, но они уж подошли к калитке, у которой с веником в руках стояла Ирини.

Словом, ушли они от Христопуло вполне сытыми. Слону, как всегда, больше других перепало Ирининых пирожков.

* * *

Генералов дом действительно был первым на их пути к чему-нибудь съестному, следующим был дом Митьки Харитона, а напротив – маленький домик бабушки Ваньки Балуевского, еще меньше, чем у всех соседей. Самый справный, пожалуй, был дом Эльпиды. Дед у нее был еще не старый и в прежней жизни работал на стройках приморского города Адлера. Эти четыре дома стояли как раз там, где овраг круто изгибался, образуя островок земли, прижатый к дороге, на которой можно было построить пять домов, кто-то даже заложил фундамент около Истианиди, но вот уже лет пять никто так и не построился. Так и получилось, что все три дома были, как одно целое, отделенное от всех, дорогой и оврагом.

Дом Харитониди стоял вторым от Линейной улицы, за домом Христопуло. Он состоял из двух комнат, сенцев и кладовки. И это был роскошный дом по сравнению с той землянкой, в котором все они прожили после высылки полтора года. На Митькин взгляд, Христопульский домик тоже был ничего. Но их, Харитонидиевский был получше. Понятное дело, все-таки его строили двое мужчин – Самсон и Пантелей. На второй год ссылки они купили корову и построили для нее сарай. Тут же начали строить дом, но не успели. Холода нагрянули сразу и неожиданно. Северный Казахстан щедр на бураны и метели. Так что пришлось еще одну зиму жить в сырости и грязи. Бабушка не успевала заметать земляной пол. Ей, наверное, особенно было трудно после двухэтажных хором, в которых они жили прежде. А Митька был слишком мал, чтоб помнить другую жизнь. Ему, желторотому птенцу, было чуть больше семи, когда с грехом пополам дед с яей Софией и Пантелеем построили этот домик. Яя часто пела жалобные песни, как будто плакала. В такие моменты Митя чувствовал, как сердце его сковывала какая-то тяжесть, сердце до боли сжималось, и он едва сдерживал слезы. На его расспросы яя не отвечала, отмахивалась, но Митька догадывался, что ей хочется назад в свой родной дом, к родной природе, нормальной привычной жизни. Сердце маленького мальчика разрывалось, но помочь любимой яе было нечем. Думал: «Вот вырасту, повезу яю Софию на Кавказ и станем все там жить».

А теперь он никуда не хочет ехать, ему и здесь хорошо с яей, дедом, вредной сестрой Ленкой. Он, как и все его друзья, любил Осакаровку. Любил степь, степной ветер, простор до горизонта на все четыре стороны. Полынь, ковыль, перекати поле, саксаул. Любил тополя, высаженные вдоль железнодорожного полотна школьниками Осакаровки на многие километры, сам был среди них. И карагач, и саксаул любил. Любил летние запахи, доносившихся со дворов с кухонь хозяек перемешанный с запахом с сараев для скота. Уже не так ему было интересно, когда дед Самсон рассказывал о родной стороне на Кавказе, о высоких горах, покрытых густыми лесами. Ну горы и горы. Какие они – горы? У них здесь можно увидеть только земляные холмы, на которых они зимой иногда на уроках физкультуры катаются на лыжах. Вот они ему раньше казались горами. Дед смеялся над ним, обещал отправить его на свою родину, когда вырастет, сразу после школы. Митька потер переносицу. А он то и забыл про это обещание. Надо напомнить, может и вправду дед отправит туда, чего бы не съездить?

Митька задумался. Нет, конечно. Во-первых: одного не пустит, а во-вторых – после школы ему надо поступать учиться. И почему дед так уверен, что он сможет поступить? Что-то не знает он ни одного грека где-нибудь отучившегося. Все они работяги и, в лучшем случае, шофера. К тому же не отличник он, чтоб легко поступить, в-третьих, а в-четвертых, хоть и говорят в школе о равных правах, а их, греков везде принимают за людей второго сорта. Некоторые русские не стесняются за глаза, а то и в глаза, называть их «черножопыми». Не один русак получил за это тугой Митькин кулак в глаз. Правда давно никто около него подобных вольностей не позволял. А то.„Митька зло сощурил глаза. Смоляные дремучие ресницы почти полностью скрыли зрачки глаз. Он разжал, автоматически сжавшиеся кулаки, улыбнулся. Да, не светит ему поездка на море, а вот в Караганду поехать придется. Торговый техникум – провались он пропадом! Учиться деньги считать… Ему бы в небо поднимать самолеты. Там же смелые должны летать, а этого у него хватит на троих. И почему так несправедливо устроена жизнь! Из их класса в летчики собрались трое ребят, все русские. Так себе парнишки, ни рыба, ни мясо. Митьке деваться некуда, надо слушать деда Самсона. Он не устает вдалбливать ему, что сначала учеба, а потом все остальное. В Митькиных ушах постоянно звучали слова деда:

«Учись, пока я жив. А умру, тогда делай, что хочешь».

Вот так. С ним особо не поспоришь. Еще чудо, как он сумел заставить Митьку учиться, просто силком приводил в школу после шестого класса, когда Генерал бросил школу. Митька на год младше Генерала, а то б тоже всем показал, какой он взрослый и самостоятельный. Генерала первые годы нигде не брали на работу, скорее всего, из-за маленького роста, а его б уж взяли – у него с ростом все нормально. По крайней мере, в классе он выше многих пацанов.

* * *

После смерти генералиссимуса Сталина заметно наступили другие времена. Ребята вдруг заметили, что можно говорить громко то, что раньше говорили только шепотом. Хотя по привычке оглядывались и смотрели нет ли рядом кого чужого. По радио часто звучали для мальчишек, как музыка фамилии маршалов, особенно Жукова, Малиновского, Рокоссовского и других. В правительстве что-то происходило. Все ждали, кто же встанет у кормила – Маленков или еще кто? Может, все-таки, всеми уважаемый герой войны – Георгий Константинович Жуков?

Учитель истории успокаивал бурных учеников-старшеклассников: «Время покажет».

Все шло, как обычно. Скорее, не как обычно. Неизвестно почему Митька-Харитон стал с таким желанием ходить в школу. Так длилось уже почти пол года. Утром, обжигаясь пил свой чай и, быстро запахнув телогрейку, перекинув через плечо школьную торбу выбегал в свой закоулок. Если Ваньки еще не было на улице, забегал к нему и торопил его поскорей выйти. По дороге в школу он не очень вникал в разговор друга, отвечал невпопад. Больше обращал внимание на красиво падающий снег, на бархатно опушенные снежной бахромой, редкие вдоль дорог деревья, на причудливое пение ветра.

– Ты что глухой? – обижался Ванька, тыкая его локтем в бок.

– Ты чего? – удивлялся Харитон.

– Да ничего! Я тебя уже десять раз спросил про задачу домашнюю, а ты идешь молчком, как вроде уши у тебя заложило.

– А что задача? Не решил ее? Так я дам тебе списать, – отвечал отстраненно Харитон и шлепнул друга по затылку, – двоечник, ты двоечник! Задачка – то простая.

Ванька оскорбленно молчал.

– Ну ты, что, теперь обижаться надумал? Шучу же я, шучу Ванек! – на этот раз он пихнул Ваньку плечом, тот подскользнулся, чуть не упал. Смеясь, ребята схватились и рухнули на свежий обжигающий снег. Но быстро подхватились: не хотелось промокнуть, и потом мерзнуть в плохо отапливаемой школе. Ну, а Харитону, к тому же, хотелось более – менее выглядеть перед молодой учительницей немецкого языка, которая, как бы стала для него, с некоторых пор, центром его внимания. Теперь он ходил в школу всегда в постиранной, тщательно заштопанной рубашке и штанах, аккуратно заправленных в кирзовые сапоги или валенки. Буйные свои волосы, раньше не любивший лишний раз постричься, теперь стриг под «Бокс», шею мыл ежедневно. Даже раз в день перед уходом заглядывал в осколок зеркала, лежавший на подоконнике кухни. Из-под сросшихся у переносицы басмачьих бровей на него смотрели болотные, глупые мальчишеские глаза. Харитон недовольно сжимал губы, щипал над ними пушок, бросал последний критический взгляд и ставил осколок назад. Общий внешний вид, конечно, желал лучшего, и это значительно портило ему настроение, но глядя на других еще хуже себя, успокаивался. В конце концов – он не самый завалящий. Пойдет вот летом грузчиком на станцию, заработает деньжат, справит себе кой – какую одежонку.

О своей влюбленности в «Настеньку», как он ласково про себя ее называл, Митька-Харитон никому не рассказывал. Собственно, какая влюбленность? Так, просто красивая мечта, а на красоту всегда хочется смотреть, разгадать ее тайну. Это была тайна за семью печатями. Не дай Бог, кто-нибудь узнает об этом: засмеют, опозорят! Особенно, он боялся родственников. Уж перед кем он не хотел опростоволоситься, так это перед ними, дедом Самсоном в первую очередь. И что за жизнь! Ни с кем нельзя поговорить о том, о чем хотелось больше всего говорить. Не просто говорить, а целыми днями говорить. С Ванькой нельзя, он двоюродный брат Настеньки. С Генералом вообще – копец, тот забракует Харитона на веки вечные, скажет, что он чокнутый или больной, одним словом – не мужчина. Хотя Харитон не раз замечал, как тот уважительно разговаривал с Анастасией Андреевной. Даже раз Харитону показалось, что Генерал покраснел, когда увидел ее проходящую мимо них. Ну, а Асланян, то есть «Слон» – тот… В общем не стоит с кем-то делиться, не по-мужски это. К чему может привести эта «дурная» увлеченность красивой учительницей, Харитон не знал, и не хотел знать. Просто ему было хорошо. Как будто мир изменился с появлением Анастасии Андреевны. За короткий срок Харитон прознал все из биографии «училки» от ее двоюродного брата, то есть своего дружка Балуевского: что полунемка, что родители на целине, что бывает у бабки Нюры не часто. Что совсем недавно вышла замуж за милиционера Власина Андрея Игнатьевича было всем известно. А что уже беременна, он узнал в конце учебного года от Эльпиды. Эта новость ему очень не понравилась, и «Настенька» даже стала ему немного неприятна.

– Так уж и беременна, откуда ты знаешь? – спросил он неприязненно Эльпиду.

– Дак, моя мама говорила, я подслушала, когда она разговаривала с тетей Леной.

– Бабы всегда что-нибудь напутают или присочинят, – криво усмехнулся Харитон.

– Это, кто бабы? Моя мама? – обиженно зачастила Эльпида вслед Митьке Харитону, уже догонявшего Генерала. Харитон быстро обернулся и на ходу бросил:

– Да нет, успокойся, не мама. Я имел в виду тебя!

Он скорчил рожу и, фыркнув, побежал дальше.

Харитон позволял себе такое к ней отношение, потому как знал, Эльпида все поймет и простит. Как соседка и одноклассница, она была незаменима. Всегда так получалось, что она была в нужном месте и в нужное время, чтоб помочь. Сначала он не догадывался, почему она так безотказна во всех его просьбах, пока «Слон» не подсказал, что, по всему видно, он ей нравится, прибавив, что очень жаль, что сам он, Слон, не на его месте, что грубиян Харитон не достоин такой симпатичной девчонки, а главное, такой доброй. У Слона дома все были какими-то нервными, все говорили громко, или кричали, вечно чем-то недовольные, а от пухленькой Эльпиды веяло покоем и мягкостью. Ну, как такую дивчину не полюбить? Но, видимо, не по душе ей такие слоноватые парни, как он. Слон свое прозвище не оспаривал: мало того, что фамилия Асланян говорила сама за себя, и сам он был здоровенный и ростом, и весом. Ребята – греки, в основном-то, незавидного маленького или среднего роста. Высоких почему-то раз два и обчелся. Они с дружком Харитоном были примерно одного роста. «Слон» себя считал самым сильным в школе, да и среди соседей, а может и во всем поселке из ровесников, а Харитон был, на его взгляд, жидковат, хоть жилист и цепок. Слон любил задираться и потом подраться, а вот друганы его и Генерал, и Митька-Харитон, не любили это дело. Но, если кто допечет, то спуску не давали. Слон завидовал их выдержке, старался подражать им, но куда ему, вспыльчивому и обидчивому.

* * *

Дед Самсон все хорохорится, дескать будет Митьке слать деньги в техникум за квартиру и питание. А откуда он деньги собирается брать, Харитон не мог взять в толк. Живут – еле концы с концами сводят. Хорошо дядя Пантелей, наконец, достроил свой дом. А то было не развернуться в двух комнатах. Вон Элькин дед пристроил три комнаты. У них есть где разбежаться. Зато у деда Самсона большая кладовка. Там он хранил дрова, старые бадьи, кринки и кувшины для молока, сметаны, масла. Здесь стояла деревянная узкая бочка – пахталка: сбивать из молока сливки и масло; сепаратор, всяческая утварь, которая, хоть и была побитая, покоробленная, но так или иначе нужная в хозяйстве. Самсон несколько раз в году наводил там порядок, что-то чинил, что – то мастерил и не забывал приобщать к делу внука, которого любил, но виду, как ему казалось, не показывал. Так, что к своим семнадцати годам Митька-Харитон умел немало делать своими руками. В маленьких сенцах стояла длинная скамейка, сколоченная его руками. И он мечтал сам когда-нибудь перестроить дом: сделать его выше и просторнее. Построить подальше от дома сарай для скота, чтоб убрать застойный и неистребимый запах пойла.

Ведра для воды стояли сверху, а помойные и для варки пойла скотине, стояли снизу. Зимой запах варенной гниловатой картошки вперемежку с другими пищевыми отходами густо стоял во всем доме, начиная с сенцев. Это наблюдалось у всех сельчан, которые имели хоть какую-то скотину. Почти все держали коров, а иначе, где брать молоко, сыр, творог, сметану и масло? Многие держали поросят, кур, телят, утей и другую живность. Лошадей, можно сказать, ни у кого не было: это уж слишком роскошно для рядового ссыльного народа.

Обычно, возвращаясь откуда-нибудь, друзья не спешили расстаться. Чаще заходили к Генералу и садились, как сегодня, к столу. Тетя Роконоца всегда принимала их радушно: уж, по крайней мере, всегда можно было рассчитывать на суп из галушек, который съедался мгновенно, как ни старались они умерить свой аппетит, но чувство постоянного голода говорило за себя. Так что каждый съедал по две порции, а желанную третью – совесть не позволяла попросить. У Генерала было уютней всех. Ребята, любили бывать в чистеньком, всегда прибранном доме Роконоцы. Сердце Ивана, к его удивлению, начинало странно биться, когда он слышал голос Ирини. Он даже как-то поведал об этом Харитону. Она всегда разговаривала с ним, расспрашивала, советовала. Нравилась ему ее бедовость, смелость, умение все рассудить и поставить на свои места.

Однажды, ненароком, он услышал, как Митькина яя София восхищалась ее трезвым умом и красотой и жалела, что нет у нее подходящего родственника, женить на Ирине.

– Кому достанется эта девушка, век Бога будет благодарить, – говорила она деду, – и красавица, и умница, и трудяга. Работает целый день, вечером еле ноги несет, а назавтра утром, как ни в чем не бывало уже опять на ногах идет в «Заготзерно». Еще совсем малая была, а семью, можно сказать кормила. Каждый день, бедняжка, с тяжелыми ведрами ходила на вокзал торговать. Где это еще можно увидеть. Одна она такая на весь поселок. Роконоца без нее намаялась бы. Жаль, близкие родственники мы, а то б нашему Митьке лучше невесты и не надо было бы.

– Она же старше меня, – смеялся Митька.

– Во-первых никто ее за тебя и не отдаст: мы родственники, а во-вторых, я тоже старше твоего деда на целый год.

Митька знал этот факт из жизни папуки и яи и очень удивлялся. По его представлениям, муж должен быть гораздо старше.

– Ее Ванька Балуевский любит, он тоже младше, вот и пусть выходит за него.

– Ты, паршивец, не заикайся за Ивана! Даром, что он твой друг, но он, не забывай, русский, – сердилась яя.

– Ладно, ладно, я шучу, – сразу отступил Митька, знал: бесполезно возражать.

Дед даже не обратил внимания на его слова, уверенный, что внук шутит.

Иван только переводил глаза с внука на бабусю, потом буркнул обиженно:

– Чем я хуже вашего внука, интересно?

– Ты лучше, даже, – поспешила уверить его яя София, – не обижайся…

– Получается, я как будто не человек, – глаза Ивана сузились и смотрели зло.

– Понимаешь, наши девочки выходят замуж только за греков, – сконфуженно оправдывалась яя София.

– Да, хорошая девка, нечего сказать. Учиться бы ей! – сокрушался дед, продолжая не замечать мышиную возню ребят и жены. Главное, для Самсона – учеба, об этом он никогда не забывал.

– Дед, а что учеба? Большое дело! Можно и без учебы деньги зарабатывать. Вон, Генерал зарабатывает в «Заготзерно», – пытался противоречить Митька.

– Ты, Митька, молчи. Смотря, как деньги зарабатываются. Можно их получить, работая по колено в грязи, а можно – только щелкая бухгалтерскими счетами.

– Ну и что теперь, мне в бухгалтеры идти, что ли? – недовольно в который раз спрашивал внук, все еще надеясь, что дед помилует его.

Самсон насмешливо косил на него глаза:

– Это, смотря какой еще бухгалтер будешь, а то и в тюрьму можно припожаловать без труда. Все надо с умом делать, – он поднял несгибающийся указательный палец.

– Бухгалтерия – дело тонкое. Ты думаешь за что сел твой отец? – дед выжидательно посмотрел на присутствующих, как бы желая услышать ответ на свой вопрос. Все молчали, и он многозначительно завершил:

– За присвоение народных денег. За воровство. Правда, – здесь дед крякнул, сделал паузу и продолжил, – хоть я и уважаю товарища Сталина, я не верю в это. Не мог мой сын такое сделать.

Обычно, лет еще пять назад, у старика набегали слезы на глаза, когда он рассказывал этот факт из биографии старшего сына, но теперь он говорил спокойно.

– Скорее всего, Аристотель-то, сынок мой, где-то сделал ошибки, когда подбивал дебет и кредит. Хотя, опять же, навряд ли… Твой отец, Митя, просто не мог ошибиться, он цифры видел насквозь. До сих пор не понимаю, как это могло случиться с ним такое. Теперь сидит он и мы даже не знаем где. Даже толком не знаю сколько лет дали. Кто говорит пятнадцать, кто двадцать. Без права переписки. Тебя никогда не видел. Хоть бы мне дожить до его возвращения.

Слезы все-таки выступили. Дед отвернулся, суетливо полез сворачивать самокрутку-цигару, зажег, пыхнул. Лицо уже выглядело спокойным. Дед теперь, как бы разговаривал сам с собой. Разводил руками, поглаживал седые пышные усы, смотрел в сторону. Так бывало с ним, когда речь заходила о любимом сыне. Оканчивалось это тем, что он останавливал взгляд на жене, яе Софие и, как бы стряхивая с себя навязчивые мысли, спрашивал:

– Так, о чем это я?

Та реагировала молниеносно:

– Об Митиной учебе ты даешь советы. Как и где ему учиться…

* * *

Харитонов дед и в самом деле был помешан на учебе внука и очень печалился, что самому пришлось остаться неучем. Побывав как-то в школе Харитона, он увидел стенд со словами Ленина «Учиться, учиться и учиться». С тех пор Самсон неустанно советовал всем друзьям Харитона учиться и учиться. Своего же внука хотел видеть непременно бухгалтером, как говорится, чтоб пошел по стопам отца. Особенно настойчиво он стал говорить об этом с того времени, когда Харитон, глядя на Генерала, хотел бросить школу. Самсон требовал от внука хорошей учебы с тем, чтобы в будущем доказать всем, что Харитониди не лыком шиты, работать умеют головой и с большой пользой.

– Ты должен всем показать, что можно и нужно быть честным человеком, даже там, где это трудно, то есть в бухгалтерии. Русские слова он говорил трудно, но слово «Бухгалтер» без буквы «х» в его устах звучала музыкой.

– Дед, я не собираюсь быть бухгалтером, я буду летчиком, – с пятого класса твердил ему внук. Но дед не советовал мечтать о небе.

– Ты иностранно подданный. Подданный Греции. К тому же, сосланный. Таких в серьезные училища не берут. А вот в бухгалтеры, может, пробьешься.

– Что ж, кроме, как бухгалтером, я никем не могу стать? – обиженно кривил губы внук.

– Не знаю. Сам подумай, где тебе добывать хлеб насущный. Мы не вечные. Ты один. Ни матери, ни отца. Ну, отец еще придет, даст Бог, выйдет из тюрьмы. Спасибо, мы у тебя есть, да дядя родной, Пантелей. Он в обиду тебя не даст. Слава Богу, – дед истово крестился, поворачиваясь лицом к востоку.

Мать у Митьки умерла от дизентерии в первый год их зимовки в землянке. Она слабая была, постоянно болела. Дед даже говорил, что у нее появились симптомы тихого помешательства на почве тоски по Аристотелю после того, как посадили его в тюрьму. По странному совпадению у нее была фамилия Харитонова. Самсон с Софией не признавали ее, не хотели русскую невестку, благословения на брак не дали, так что отец и мать Мити не были зарегистрированы. Когда его посадили, только тогда они смягчились и забрали ее, беременную, к себе, потому как родных в Хосте у нее не было. Невестка деда Самсона была среди первых, кого похоронили на Осакаровском кладбище. Митька чудом выжил. Яя София не снимала его с рук, грела его своим телом и днем, и ночью.

В прошлом году, на родительский день Митька ходил по первым рядам могил и обратил внимание на надписи: почти все покойники родились чуть раньше или позже сорокового года. Кстати, могилы матерей Митьки и Ивана Балуевского находились почти рядом. Значит друзья осиротели примерно в одно время. На некоторых холмиках стояли скособочившиеся кресты со стертыми надписями. Одна могила была ограждена аккуратным деревянным заборчиком. Это была похоронена мать их богатого дальнего родственника дяди Георгия Афанайлиди. У него даже здесь в ссылке всегда водились деньги и, когда кому-то срочно были нужны деньги, то обращались к нему. Он давал взаймы, редко кому отказывал. Митька часто думал, откуда у него деньги? Почему нет таких денег у его деда или у других? На его вопрос дед ответил, что не знает откуда у родственника деньги. Скорее всего сумел спрятать их и привезти с собой незаметно.

– А почему ты не спрятал, дед, денег и не привез с собой. Что у вас не было денег в доме? У вас же был двухэтажный дом.

– Деньги были, но, как посадили Аристотеля, нас хорошо выпотрошили. Сейчас не время об этом говорить, подрасти еще, – уклончиво отвечал дед, всем видом показывая, что разговор этот не поддерживает.

– А разве я еще не повзрослел?

Дед делал вид что не слышит. Значит, Харитон должен был понимать, что не стоит дальше продолжать беседу на эту тему.

Этой зимой, когда дед твердо решил отправить внука в Караганду. Митька спросил его:

– Дед, а на какие деньги я буду там жить? Ведь мы и так еле перебиваемся, ведь все деньги ушли на постройку дома дяди Пантелея. А мне же есть надо будет что-то, да и за жилье платить.

– За это не беспокойся. На это я деньги найду. Тебе надо будет думать только об учебе.

– У Афанайлиди, что ли занимать будешь?

– Не твое дело, – повысил голос дед Самсон, – тебе говорят, что вопрос решен, скажи спасибо и делай свое дело! Понял?

– Ладно дед, как скажешь, – Митька понуро пошел с глаз долой рассерженного деда, зашел за угол сарая, присел на бревно.

С дедом лучше не связываться, а то опять последует лекция о пользе учения.

Митька не против учебы, но только почему ему нельзя в летчики или военные? Были бы они с Ванькой офицерами, верно бы служили Родине… Они с Генералом и Ванькой часто обсуждали этот вопрос. Генерал говорит, что он и в самом деле бы добился выслужиться в генералы. А Ванька – в его помощника, каким-нибудь полковником, или, на худой конец – капитаном. Эх, жаль, что Генерал бросил школу! Вот Ваньке везет: он русский, ему ничто не препятствует. А он, дурак, не хочет в летчики. Желает с другом, то есть Митькой пойти учиться. А где ему учиться – все равно.

И зачем только дед Самсон переделал его метрику на Харитониди? Носил бы русскую фамилию Харитонов и не было б проблем! Харитон не раз представлял себя бравым офицером в костюме летчика. А попробуй заикнись деду, что он хочет стать русским. Да и хочет ли он, в самом деле? Русские, конечно, больше имеют преимуществ и почти все они других считают ниже себя, но свою нацию Харитон никогда, само собой, не предаст. И вообще, он ощущал себя именно греком, и никем иным. Мысли его прервал Ванька, он неслышно подошел, поставил ногу на бревно.

– Ну, что за думу думаешь, начальник? – спросил он наигранно – участливым тоном.

– Да вот, тебя вспоминал, – Митька-Харитон поднялся.

– Меня? Надо же! Что же я такое натворил?

– Думал, вот какой у меня верный, надежный друг есть!

Ванька удивленно покосился:

– Да, уж чего не отнимешь, так не…

– Ты и впрямь со мной поедешь учиться? – перебил Митька друга, упершись в него взглядом.

Ванька перестал вертеть палку в руках:

– Сколько можно, начальник? – Ванька играл сейчас роль заключенного, – Ну куда ж я без тебя, или, положим, тебе без меня. Правильно говорю? – глаза Ваньки опять смеялись.

– Собственно, – вдруг заговорил он серьезно, – может, на этот раз я б и оставил тебя на произвол судьбы, но отец мой, как узнал, что ты едешь поступать, настоял, чтоб я от тебя не отставал. Вишь, как родитель мой тебя уважает?

– Уважает, значит? – звонко щелкнул пальцами Харитон.

– Еще как! Сказал, что человек у него есть знакомый в Кооперативном. Так что у тебя, – Иван выдержал выразительную паузу, – а значит и у меня – не будет проблем с поступлением.

Харитон дружески хлопнул его по плечу, присел на корточки.

– Так-то оно так, да что-то никак не хочется отрываться отсюда, и старики наши, как будут без нас? Еще помогать деньгами собираются.

Иван присел напротив:

– Не бойся, пацан, сил у нас хватит, чтоб где-нибудь подработать. Кстати, ты знаешь, что и Слон с нами намыливается?

– Слышал. Вот кому мешки разгружать на вокзале сподручно будет.

– Да и мы парни крепкие, Харитон, не прибедняйся!

Оптимизма Ваньке, конечно, не занимать. Да это и понятно, с голоду не помрут, если что, сел на поезд и через два часа из Караганды поезд домчит их домой до Осакаровки.

* * *

Главное, чего боялся Харитон, так это не встретить в городе Анастасию Андреевну. Эльпида докладывала, да и Иван мельком как-то говорил, что Власины перебрались в Караганду: муж получил там работу, а она сможет там продолжить свою учебу. Как ее не встретишь, если она Ванькина двоюродная сестра? Конечно, встретит он ее – мир тесен! Это обстоятельство грело душу и вместе с тем, как-то было не по себе. При мысли о ней, в груди холодело.

Митька иногда, как и сейчас, скрыто разглядывал ее брата. Совсем непохожи. Иван какой-то обыкновенный, носатый, почти как сам Митька, хоть и русский. Странно… Митька-Харитон поднял глаза, ухватился обеими руками за стропильные доски, сбитые дедом для будущего забора, подскочил и сел верхом. Иван следом за ним. Подул ветерок, трава у оврага зашевелилась, единственное высокое тополиное дерево заволновалось, шелестя серебряными листьями. Митька смотрел на дерево и размышлял. Собственно, поехать учиться в Караганду, он согласился в надежде видеть ее там. Здесь-то она жить все равно не будет. Митька потер грудь: всегда там что-то назойливо – больно жало, когда вспоминал ее. Что-то на него нашло, он отвернулся от другана, прикрыл глаза, представил ее лицо. Почему-то Анастасия никогда не смотрела прямо в лицо. Он заметил, что и с другими она разговаривала, глядя чуть искоса, и на лице всегда играла полуулыбка.

– Это потому, – размышлял Харитон, – что у нее уж очень притягательные глаза, она их специально отводит, чтоб не смущать людей. Ему опять вспомнилась песня из кинофильма: «До чего ж ты хороша сероглазая, как нежна твоя душа понял сразу я!»

Вспомнилась последняя встреча у школьных ворот:

«Почему она так пристально посмотрела на меня?» Митька не на шутку задумался, морща лоб и кривя губы.

– Пацан, ты что оглох, что ли? – донеслось до него.

Митька недовольно обернулся:

– Ты чего, Ванька?

– Так, когда поедем на озеро? Слон тоже хочет знать: завтра или после завтра?

– Сказал же, сразу после экзамена.

– Что и домой не зайдем?

– Зачем время терять? Так мы и до вечера не дойдем туда.

– Еду с собой брать?

– А что там? Хлеб, да лук, да яйца. Что ты, как ребенок?

– А Генерал?

– Зайдет к двенадцати в школу.

Ванька удрученно шмыгнул носом. Митька немного удивившись, спросил:

– А что у тебя какие-то другие планы или предложения?

– Какие планы могут у меня быть… Да, Настасья, сеструха моя, приехала, хотела с нами на озеро, сказала давно не была, хочет скупнуться.

– Анастасия Андреевна? – Митька слегка покраснел. Даже имя ее он произносил по-особенному. Он бросил настороженный взгляд на друга. Кажется, не обратил внимания:

– Ну так бы и сказал… Что, и пацана своего хочет искупать? – спросил Харитон, чуть запнувшимся голосом.

«Опять слишком много говорю», – одернул мысленно себя Харитон. Встретился намеренно холодными непроницаемыми глазами с Ванькой.

– Нет, ему еще рано, оставит бабуле…

– Так, если с нами хочет идти, пусть подходит с Генералом к школе, мы сразу после экзамена подадимся туда, – Митька безразлично отвернулся. А у самого сладко заныло под ложечкой. Перспектива увидеть ее завтра, после последнего экзамена, так сказать, уже не будучи школьником, окрыляла его. Кроме того, купаться она, конечно, будет в сарафане, но все-равно мокрое платье облегает тело…

– Да нет, ее привезет на мотоцикле ее муж и сразу уедет. У него дела. Потом снова приедет. Там она нас найдет.

Но эти детали уже не расстроили Харитона: там, так там. Он боксанул Ваньку и спрыгнул со стропил так легко и далеко, что друган замешкался дать сдачу.

– Ну и попрыгунчик ты, скелетон.

– Хм… Сам скелет, на себя посмотри, – хмыкнул Харитон, увернувшись от размахнувшейся в очередной раз руки Ивана.

Ночь Харитон спал плохо, встал с какой-то мутной головой, но с хорошим настроением. Меньше всего думал об экзамене. Даже не помнил, как он оказался одним из первых, сдавших его. Ванька со Слоном все еще не выходили с экзамена. Митька ждал полудня с таким нетерпением и таким подъемом в настроении, что все только и успевали за животы хвататься от смеха от его шуток и прибауток.

– Харитон, шуруй отсюда, сам сдал экзамены, а другим не даешь сосредоточиться.

Митька-Харитон обнял сердитого Федьку Савельева:

– Брат, знаешь такую поговорку «Перед смертью не надышишься»?

Федька отмахнулся от него, как от назойливой мухи и отошел, сел на подоконник, нервно перелистывая свою тетрадь.

– Ну ладно, ребяты, пошел-ка я отсюда, а то и в самом деле мешаю. Ну, бывайте, – он козырнул, – а Ваньке скажите – во дворе буду ждать.

Весело посвистывая, с холщовой сумкой за плечом он вышагивал около куцей школьной клумбы. На крыльцо выскочил раскрасневшийся Ванька.

– Ну как?

– Ну как может быть? Все как надо, – уклончиво последовал ответ. Ванька обхватил Митьку за плечи:

– Ну все, брат, последний экзамен позади. На сегодня мы свободные люди. Так сказать, сами себе хозяева! – произнес он, значительно поднимая указательный палец. – Можно отдыхать на всю катушку! Он весело засмеялся и стукнул друга в грудь.

– А я-то причем, парень? Давно кулака не нюхал. Получишь!

– Да, ладно тебе, и пошутить нельзя. Ну а где же наш Генерал?

– Подожди, Слон еще не вышел с экзамена.

Минут через пять вышел и он. Обиженно сопя, буркнул, что еле сдал.

Но тут же багровый цвет лица посветлел, когда Иван напомнил ему, что все: школа, можно сказать, позади.

– Ребята, неужели наступило время, когда не надо будет больше ходить в эту чертову школу! – воскликнул толстяк и радостно рассмеялся, сгребая в кучу тощих своих друзей.

Генерал появился ровно в двенадцать, сообщил, что Анастасия Андреевна с мужем не поедут на озеро. Вместо этого поехали к зубному. Баба Нюра с ребенком осталась, сказала, Анастасия Андреевна всю ночь промучилась с зубом.

Харитон скривился так, как будто у него самого зубная боль.

– Ну, что мусолить, пошли, – сказал он мрачно.

– Сегодня не так жарко, дойдем быстро, – обронил Генерал.

– А жаль: люблю купаться, когда печет сверху, – заметил Ванька. Поплаваем наперегонки. На этот раз за мной победа, даже тебе, Генерал, не обойти меня!

– Слепой сказал – посмотрим, – спокойно усмехнулся Генерал.

* * *

Дядя Ивана Балуевского был женат на немке Нелле Ивановне. Точнее – полунемке полурусской. Ну, в общем, по мнению Ивана – немке. Он недолюбливал белесую тетю, за ее национальность. Все ненавидели немцев. Племянник недоумевал, как мог брат его матери, чернобровый красавец, дядя Андрей, жениться на «фашистке». А Настьку, их дочь, свою двоюродную сестру, любил с детства. Она, старше на три года, нянчилась с ним, баюкала, рассказывала сказки, пела песни. Пела она так, что все кругом замолкали и просили еще спеть. И откуда она так много песен знала? Бабушка говорит, что дед тоже певун был, на балалайке и гитаре хорошо играл. В доме в самом деле Ванька обнаружил на чердаке всю в паутине старую, ободранную гитару. Ванька подергал своими еще некрепкими пальцами струны, и ему показалось, что она издала красивые звуки. Он уважительно положил ее назад, пусть лежит до поры. Надо попросить отца научить играть. Ванька гордился сестрой не только за ее пение, но и красива была она, на весь поселок, а может и область такой красоты не сыщешь. Вся, как говорила бабуля, в дядю Андрея, только мастью в мать свою. Дядя Андрей умел играть на гармошке, а единственной своей дочери привез из Германии не что-нибудь, а аккордеон.

Настька играла на нем виртуозно, хотя в музыкальной школе училась всего ничего: пока жила в Караганде. Бабушка Нюра говорила: это – от Бога. Все красивые мелодии, которые Ванька просил ее сыграть, она исполняла с видимым удовольствием: и вальс «Бостон», и «Амурские волны», и самый любимый «Севастопольский вальс», не говоря уже о песнях и мелодиях из фильмов. «Веселые ребята», «Цирк», звучали во дворе Балуевских чаще всего. Это были любимые Ванькины фильмы, и в такие минуты Ванька завистливо следил за длинными быстрыми пальцами сестры и не переставал удивляться, как это ей удается успеть за музыкой. «Нет, никогда мне так не научиться играть», – вздыхал себя и думал, почему ему не передался такой талант через маму. Мама рано умерла от какой-то женской болезни, когда Ваньке было шесть лет. Отец почему-то Ваньке не купил баян. Может и он бы играл. Настя смеялась, предлагала: «Ну, давай, я тебя научу». А зачем это теперь Ваньке, когда ему уже семнадцать лет, а Анастасия замуж вышла, постоянно возится с ребенком. Правда, когда он приходит ее навестить, обязательно по перебирает лады аккордеона, подбирая музыку. Настя не устает показывать ему, как правильно играть и хвалит его игру на гитаре.

– Да ладно, сестра. Плохой я музыкант. Но обещаю стать гитарным виртуозом, чуть появится время. Ребят подключим, будет у нас что-то наподобие музыкального оркестра. Представляешь? А ты будешь солисткой, певицей, петь под наш аккомпанемент. Представляешь?

Настя только смеялась.

* * *

Для Самсона так же, как для бабы Нюры и семейства Аслонян, настал сладостный день – поступили их отпрыски в Кооперативный техникум. Дед не пожалел денег, снял с Пантелеем, на одну ночь, номер в гостинице «Караганда», благо, что он расположен рядом с техникумом. Проверил жилье – времянку, пристроенную к дому старого углекопа, знакомого отца Балуевского. Малюсенькая прихожая – сенцы и комната, в которой с трудом уместились три кровати.

– Ну что ж, – резюмировал дед, – по цене и товар. Уголь и дрова вам уже завезли на зиму, как-нибудь перебьетесь. Главное есть крыша над головой. Осталось только, чтоб ваши головы работали, как положено, чтоб заслужить что-нибудь получше в будущей жизни.

Перед отъездом, дед прошелся с ребятами и Пантелеем по близлежащему парку. Долго осматривал новое здание «Дворца Спорта», расположенного тут же.

– Здесь, Митька, ты должен проводить свободное от учебы время, – изрек он, наконец. – И вы, хлопцы, тоже.

Ребята согласно кивали головами. Жара стояла несусветная, хотелось пить. У первого попавшего ларька с газировкой, Самсон купил всем по два стакана воды с малиновым сиропом, а потом расщедрился и на мороженое. Короче устроил маленький праздник. Уезжая поездом, он опять произнес речь о важности учения. Показал на Пантелея, что вот мол, работает руками, потому что не пришлось учиться, а вы, дескать, головой можете достигнуть намного больше. Поезд тронулся, и друзья вздохнули: наконец-то наступила пора самостоятельности. Они свободны, предоставлены сами себе…

Никто из них не предполагал, что домой попадут только через два месяца, после поступления в техникум. И что они так истоскуются по дому, друзьям и родным.

Прозанимались в техникуме недели три, потом всех отправили на уборку свеклы в колхоз имени Амангельды. Кстати, с ними на одном поле работали ребята из Карагандинского физкультурного техникума, где уже второй год учился Юрка Пимениди, двоюродный брат Феофана Поповиди. Друзья раза два ходили к нему в техникум, познакомились с его тренером по вольной борьбе. Харитон посмотрел одну тренировку с ребятами – выпускниками и загорелся борьбой: упросил тренера, в порядке исключения, разрешить приходить к нему заниматься. Но ни разу не пришлось заняться серьезно спортом: всех вывезли на полевые работы.

Приходилось отрабатывать, как положено, но усталые и простуженные друганы, отмывшись от грязи, не забывали посещать танцы, которые устраивали специально для студентов в старой конюшне, приспособленной под клуб. Местных, конечно, было больше, и в основном пареньки – казахи. Русских было немного. Может быть, поэтому все трое не скучали, у каждого было по подружке, с которыми они встречались почти месяц. Блондинка Харитона собиралась приехать в Караганду к своим родственникам искать работу, обещалась найти и его. Иван хвастался, что его Наташа без ума от него и плачет уже три дня, что пора расставаться. Слон подсмеивался над ними. Его подруга, Дуся, была старше его на два года и командовала не только им, но и всеми остальными. Наташе она так при всех и сказала:

– Нашла из-за кого страдать! Он сейчас уедет и поминай как звали! Забудь! Найдешь другого, получше! – но при этом она смотрела не на Ивана, а на Слона снизу – вверх, как нередко делала, уничтожающим взглядом, под которым тот съеживался, начинал оглядывать себя.

Дуся выдерживала паузу, потом смеялась, заражая других. Все хохотали, показывая на него пальцем. Слон смеялся громче всех.

Вспыльчивому Ивану не понравились бы такие взгляды даже в шутку. Он похлопал друга по плечу:

– Не пугайся, Слон, это она любя. Ну кто б тебя еще так рассмешил?

– Ну, конечно, любя. А ты не верил. Спроси ее.

Слон повернулся к все еще смеющимся девушкам:

– Дуся, скажи Ивану, он не верит, что ты меня любишь.

Дуся незаметно подмигнула девчонкам:

– Ну, как тебя не любить, такого большого и красивого? Наташка с Людкой иззавидовались. Ну что хорошего в их кавалерах? Один только и имеет, что широченные брови, вечно нахмуренные, а другой белесый кучерявый чуб. Вот и все!

Говоря это, она нежно провела рукой по этому самому чубу. Иван отпрыгнул от нее и чуть не свалился, задев ногой какую-то корягу.

– Никакой я не белесый, а темно-русый, слепые вы, что ли?

Все опять засмеялись. Потом уже, когда они вернулись в город, Слон рассказывал, что Дуся сама его приглашала к себе домой спать. И что все у них было. Ребята не верили. Он и раньше, что-то сочинял, как будто был в связи с одной из поселковских женщин, какой именно он не признавался.

– Сочиняй, сочиняй, салага, – сказал Иван, недоверчиво щурясь на него. Свет лампы, падал прямо на него, освещая его более других.

Слон в ответ улыбнулся. Наслюнявив палец, перевернул страницу:

– Ну, а где я был, когда вы меня искали после второго собрания с колхозниками?

– Где был? Мало ли где, – ответил Иван, испытывающе оглядывая друга. Про себя он думал: «Ну дает пацан! И как это ему удается?»

– И молчал столько время! – удивленно заметил Харитон.

– Да он у нас тот еще тихушник, наших сдаст и будь здоров…

– Да, ладно, ребята, ну она сама предложила, а вам очень просила не говорить. Узнали б девчонки, продали б ее. Сами знаете: колхоз, все друг друга знают…

– Во дает девка! – протянул, все еще удивляясь Харитон, – ничего не боится! Как же она замуж выходить собирается?

– А она выйдет за Слона, – беззаботно повел бровью Иван. У них родство душ, я заметил.

– За меня не получится, – Слон мечтательно уставился в одну точку.

– А что так? – Иван сделал озадаченный вид. Слон молчал.

– У него есть зазноба, – ответил за него Харитон. За все время разговора он перелистывал затрепанные страницы нескольких журналов «Огонька». Тусклый свет падал на его опущенные ресницы, и темная тень от них сливалась с густющими бровями и делали его глаза огромными, на пол лица. Крупный горбатый нос его казался еще больше. Он поднял насмешливые глаза:

– Ну и любишь ты у нас приврать, паренек. Женский герой да и только!

– Ну не верите, не верьте, – сказал примирительно Слон. – Что я, в самом деле, расхвастался перед сосунками…

– Кто? Мы сосунки? – вспыхнул Иван.

– Кто? Мы, конечно, – Харитон спокойно листал журнал, и пояснял незадачливому Другу:

– Слон прав, нужно исправлять положение. Парни мы еще не целованные, разве это дело? – Харитон комично подмигнул, рассвирепевшему Ивану. Тот, чуть не подкативший к Слону, сел на место.

– Да, ладно, Харитоша, так уж и не целованный? Девчонки места себе не находят, как только видят тебя. Не набивай себе цену! – сердито пробубнил Слон.

– Девчонки? Бедные… И как это я никогда не замечал, – Харитон явно издевался. И видя, что Иван, надувшись, готов что-то добавить, поднял руки:

– Ладно, сдаюсь. Нехороший я человек! Больше не буду. Лучше давайте ляжем спать. Не дождусь, когда пройдет время и надо будет ехать назад в Караганду. Сами знаете: «Солдат спит, время идет».

Харитон улегся, как был в рабочей одежде на свой, набитый соломой, матрас. Закинул руки за голову:

– А, там, продолжал он, время быстрее пролетит, глядишь, и домой пора будет. Мои Самсон и яйка, наверное, все глаза проглядели. А я-то как соскучился! Генерал, гад, ни одного ответного письма не написал. Дадим ему взбучку, а? И Слон, и Иван одновременно показали свои увесистые кулаки в знак согласия.

* * *

И вот, наконец, родная Осакаровка! Их никто не встречал, приехали они ночью в пятницу. На улицах еще были люди. Было холодно, но не ветрено. Примятый пышный, наверное, первый снег блестел при свете луны. Ребята шли быстро, чтоб не замерзнуть. У каждого за плечами котомки, которые друзья намеревались наполнить съестным на обратном пути в воскресенье. Слон шел медленнее других вдыхая воздух в свои мощные легкие:

– Что значит дома, и дышится здесь легче и приятнее, – говорил он, поднимая свое разгоряченное лицо вверх, к редко падающим снежинкам.

– Да, дом есть дом, это тебе не несчастная наша халупа, где никто не сготовит тебе поесть, – согласно в тон ему ответил Харитон и добавил:

– Самсон с яйкой сейчас в обморок упадут, надо быстрее идти, может еще спать не легли. Харитон шел любовно, рассматривая улицу по обе стороны, возбужденно хлопая руками в толстых перчатках поочередно то Ивана, то Слона. Толстые, кожаные на меху перчатки были его гордостью. Он выменял их недавно у парня с параллельного курса за кусок сала. Благо дед наложил этого добра внуку целый почтовый ящичек. Из них троих, Харитон выглядел более-менее ухожено: кирзовые сапоги – еще не стоптаны, полупальто еще имело какую-то форму, а простая матерчатая шапка-ушанка сидела на нем как-то лихо и симпатично.

Иван, увернулся от очередного перчаточного шлепка, шмыгнул носом, завистливо поглядывая на него:

– Да, перчатки у тебя всем на зависть. Я б тоже от таких не отказался.

– Да, – Слон тоже оглядел друга намеренно пристально, – мне бы сапоги поновее, а то эти совсем скукожились, – он с ненавистью посмотрел вниз. Мать сказала, что купит новые через год. Сейчас на очереди Пашка, он совсем обносился.

– А потом Глашка, да? – ехидно спросил Иван.

Слон, не замечая его тона, махнул рукой:

– Скорее бы кончилась эта учеба и пойти работать, семье помочь.

Ему не очень шла учеба впрок, на занятиях он чуть ли не засыпал. Спасибо Ивану и Харитону, которые кое-как растолковывали ему, что к чему.

– Мне эта учеба побоку, – возмущался он. И зачем это маманя заставила меня поехать с вами? Уже б работал шофером или грузчиком. Нет, надо было послать, как же: боялась, что б я от вас не отстал.

– И правильно боялась! Ну и чем тебе так плохо, чудище? – вопрошал Иван, – Ничего не делаешь, а среди друзей закадычных. Что говорит дед Самсон, помнишь? А говорит он, что грузить и шоферить всегда успеешь.

– А мне казалось, что ты сам напросился поехать с нами, – напомнил Харитон.

Слон поминутно дул на замерзшие пальцы (где-то потерял свои варежки) и шел пританцовывая, теперь, изрядно промерзнув, смотрел на родную Осакаровку сердито исподлобья.

– Нет, ребята, пора мне идти на работу. Батя мой в своем колхозе ничего не зарабатывает, – изрекал он периодически, выпуская при этом изо рта изрядный клубок пара и ожидая реакции ребят, но те молчали. Занятые, наверное, мыслями о своем доме, о родных, в предвкушении встречи.

Дома они оказались в одиннадцать вечера. Слон пошел ночевать к Харитону, а назавтра утром он должен был добраться к себе домой, на самую окраину, около Осакаровского кладбища.

Деда дома не было, он ушел играть в «скамбил», и яя не знала, к кому именно он ушел. Долго обнимала внука, осматривала, как будто не веря – он ли? На редких выцветших ресницах повисли слезы.

– Ну яя, ты не видела меня только каких-то два месяца, успокойся, – хмурился Харитон, с жалостью всматриваясь в плачущее лицо яи Софии.

– Восемь недель, – поправила его яя, смахнув слезы, засмеялась, наказала раздеваться, согреться у печки, а сама побежала в сенцы за едой.

После оладьев со сметаной и горячего чая, разморенные теплом, после сытного ужина, друзья заснули крепким молодым сном. Утром их разбудил настойчивый кашель деда Самсона. Он долго расспрашивал, что и как, вникал во все подробности их быта: как учатся, когда ложатся спать, где и что едят, как работали в колхозе, как ехали домой. Напоследок сказал, что скоро сам приедет узнать, чем они там занимаются, встретится с самим директором.

– Смотрите у меня, чтоб все было чин-чинарем. А то ведь не посмотрю, что уже женихи, выпорю. Не пожалею.

Ребята клялись, что все у них хорошо и никаких проблем.

Наконец, Самсон, смягчившись, улыбнулся и сказал:

– Ну молодцы, коли так! Хвалю! Поешьте, да бегите к Генералу, а то он мне надоел, все спрашивает, когда вы приедете.

Через полчаса, вытащив еще сонного Ивана из-под бабушкиного крыла, ребята уже были у Генерала.

* * *

Утро. На высоком голубом небе два-три перистых белых облака. Ребята быстро двигаются к дому Христопуло. Роконоца давно гремела кастрюлями и ведрами, готовя плимия-пойло скотине в первую очередь. На столе уже дымились, только что испеченные пахучие блины. Ирини сидела за столом и наворачивала их со сметаной. Генерал не отставал от сестры. Харитон еще не вставал.

У Генерала от неожиданности округлились глаза.

– Вот это – да! Кого я вижу!

Он поднялся со стула. Обнялся с каждым. Слон легко приподнял его, потряс:

– Ну до чего легонький дружок наш, Генерал! А? И как ты защищаешься от врагов, удивляюсь! – весело принялся разыгрывать он улыбающегося Яшку.

– А у него нет врагов, – встряла Ирини. Он у нас умный, с ним опасно связываться…

– Тем более, что, в крайнем случае, у него такая сестра-огонь! Кого хочешь отметелит, – быстренько вставил свое слово Слон.

– Тем более за такого брата, правда сестричка? – спросил лукаво, улыбаясь и усаживаясь на предложенный стул Харитон. Иван сел на низкий стульчик, как всегда, в присутствии Ирини, проглотив язык.

Ирини улыбнулась Харитону, но не успела ответить, как Слон перебил:

– Правда-правда, чего уж там! Девушка она крепкая, а главное смелая!

– Чересчур смелая, – заметила Роконоца, – через свою смелость и школу бросила. Всех детей подряд била.

– А нечего было трогать меня, – нарочито сверкнула глазами Ирини, – они будут обзываться, а я буду молчать и радоваться. Как бы не так!

– Конечно, конечно, – ты и вдруг молчать! – мать посмотрела на нее долгим осуждающим взглядом.

– Ну, что делать собираетесь сегодня? – прервал перепалку Генерал, – может сходим куда?

– Сейчас мне надо домой появиться, я еще там не был, – поднялся со стула Слон. Пойдем к нам, а по дороге решим, у нас всего-то два дня.

– Не, я могу только вечером, мне на работу. Завтра, в воскресенье, я целый день свободен.

– Так тебе сегодня на работу? – удивленно спросил Харитон.

– Так ты уже работаешь там, где собирался? Черт, хоть бы написал! Почему ты не пишешь? Я тебе писал и Ванька писал, – Слон смотрел на Генерала с широко открытыми удивленными глазами.

– Ан, нет! Как раз и не писал, что работал: некогда было. После работы, не очень тянет на писанину.

– Ага, устаешь, что ли?

– А ты как думал? – насмешливо спросила Ирини. – Ты хоть и здоровенный, но тоже, небось, уставал бы.

– Я-то? – Слон как будто задумался, посмотрел в потолок. – Само собой. Я вообще-то такой ленивый! Вот пошел учиться, чтоб меньше работать, а больше зарабатывать, как говорит великий Самсон.

Он горестно сморщил лицо. Все засмеялись.

– Ну, дак ты скажешь, наконец, где ты работаешь? – Харитона явно распирало от любопытства. – А ты, что Слон знал и молчал? Я думал, Генерал работает в Заготзерне и это, если не навсегда, то надолго…

– На машине работает, где ж еще, – выпалила Ирини, не скрывая гордости за брата.

Харитон и Иван переглянулись:

– Шутить изволите? На какой машине?

– На грузовой, – с достоинством ответил Генерал. Потом улыбнулся:

– Да ладно вам, учат нас еще, я только три раза проехал с шофером – инструктором, раз даже он брал меня с собой груз перевезти. Уже порядочно проучился, может скоро сдам на права.

– А поприсутствовать, как вы учитесь ездить, можно? – загорелся Харитон.

– Не знаю, – пожал плечами Генерал, – а в общем отчего ж нельзя? Только холодно, будете там топтаться, мерзнуть…

– А где это происходит? – настойчиво выспрашивал Харитон.

– Около милиции, на Школьной улице.

Слон засобирался домой:

– Давай ко мне, а там, может, соберемся с Ванькой и сходим на Школьную.

– Тогда, поторапливайтесь, а то через три часа там уже никого не найдете, – посоветовал им вдогонку Генерал.

– Ну дела, ну герой! – не уставал по дороге удивляться Слон. – И зачем это я поехал в Караганду, когда здесь можно было быстро сесть за баранку?! Слышь, Харитон, это-ж моя мечта ездить на машине.

– Моя тоже, – ответил тот и, помолчав, заявил:

– Ну ничего, заработаем, купим себе «Москвича».

Слон хлопнул друга по плечу:

– Правильно мыслишь! Закончим этот чертов техникум, будем дурить, обвешивать, обмеривать дураков – покупателей, накопим денежек и купим себе легковые машины. Вот все обзавидуются, а? А главное, любая девчонка за нас пойдет замуж. Как ты думаешь?

Слон еще долго рассуждал и развивал эту идею, пока не подошли к дому Капусиди. Харитон кивнул в сторону дома:

– Представляю, как тетя Соня и дядька Спиро переживают…

Ребята замедлили шаг. Еще вчера яя София рассказала одну из главных осакаровских новостей о том, что на пятом поселке исчезла красавица Лида Капусиди, жена чеченца Джохара. Их дочке было около двух лет. Говорят, как ушла сутра в артель «Прогресс», где она училась на швею, так и не вернулась. Подруге своей несчастная молодая женщина жаловалась, что муж плохо с ней обращался, избивал. Перед самым исчезновением пригрозила, что уйдет с ребенком. Вот он, скорей всего, и покончил с ней по-своему. Не позориться же ему перед родными, что его жена бросила. Все это понимали и боялись даже искать труп. Родные чеченца быстро бы остудили такую затею. Осталась маленькая девочка, которую его семья не отдала родителям Лиды. Трагическую гибель молодой женщины живо обсуждал весь Осакаровский район, чуть ли не все двадцать шесть тысяч его населения. Джохар Зырбеков, как главный подозреваемый сидел под следствием в тюрьме, Александр Власин быстро сработал, взял его тепленьким с постели. Люди ждали суда с нетерпением.

Ребята – греки ходили злые, готовые ввязаться в любую потасовку с чеченцами. А они, как чувствовали, поджали хвосты и уходили от неприятных ситуаций без драк, помнили, что еще не забылась прошлогодняя история с бригадиром Мильдо Пасхалиди: его нашли убитым около железнодорожной насыпи. Кому перешел дорогу пожилой безобидный весельчак? Непонятно.

– Вот скоты, эти чеченцы, – со злостью говорил Слон, – такую красавицу угробил.

– Надо было думать за кого замуж шла, – Харитон сплюнул, – знала же, какие они головорезы, тем более – мусульмане. – Он опять зло сплюнул.

– Тут ты, братуха, не прав: любовь зла, полюбишь и козла…

– Пожалуйста, люби православного козла, – неохотно отреагировал Харитон.

– Не так все просто… А вот прибить его не мешало бы, чтоб другим неповадно было, – резко заявил Слон. Он особенно язвительно и желчно высказывался о чеченцах, помятуя их мусульманское происхождение. Особенно он ненавидел турок, которых в Осакаровке тоже было немало. Ненавидел же он турок-мусульман, как он объяснял друзьям, потому что, по рассказам его бабушки, в начале века, то есть лет тридцать-тридцать пять назад, они вырезали несколько миллионов ни в чем не повинных армян, проживающих на территории Турции, которую турки когда-то у них же и отняли. Как их можно принимать за людей после этого?

– Жаль, что его, явно посадят в тюрьму, а то б я его сам прикончил, – злобствовал Слон.

– Что ты так разволновался, дружище? Тебе нельзя! Без тебя разберутся. Получит он свое, – успокаивал его Иван, пританцовывая, хлопая в ладоши: старая фуфайка плохо грела, а морозец был приличный.

– И потом, не забывай о его братцах. Их у него трое. И все трое – че-че-н-цы!

– У меня тоже есть братья, – воинственно возразил Слон, – и друзьями, кстати, Бог не обидел!

* * *

Митька-Харитон, Иван Балуевский и Алик Аслонян все-таки появились на горизонте, когда будущие шофера заканчивали испытывать нервы своих инструкторов по умению управлять машиной. Дорога была грязная, сравнительно ровная, грузовичок видавший виды, еле дышал и все боялись, как бы он не заартачился и не заглох. Но все обошлось. Ребята успели увидеть, как вел машину Генерал, как плавно затормозил и остановил машину. Инструктор еще с минуту что-то ему говорил и наконец, довольный, но скрывающий это, Генерал, открыл дверь машины и выпрыгнул из нее:

– Привет студентам, – сказал он и пожал каждому руку.

Друзья окружили его, заглядывая внутрь кабины.

– Старенькая, но еще ничего, – заметил смущенно Генерал.

– Ничего, будешь работать образцово-показательно, дадут новую, а то заслужишь и «Студебекера», ты тогда уж не подкачай, старик, а то как-то не престижно будет Генералу ездить вот на такой развалюхе, – заметил Иван, серьезно прохаживаясь около и поглаживая вмятины и неровности машины, – тогда тебе вообще лакированную доверят, вот вспомнишь мои слова, ей-Богу! – Иван даже зажмурился, показывая, как жива в его воображении эта перспектива. Генерал улыбался. Ребята гигикали, посмеивались.

– Ладно тебе, Иванушка, все ты знаешь. Все бы тебе сказки рассказывать, – одернул его Слон, надвинув ему шапку на глаза. – Зачем хорошего человека обижаешь?

За разговорами они не заметили, как к ним подошел родственник Балуевского, Власин Александр в милицейской форме. Ребята его знали в лицо, но разговаривать с ним не приходилось.

Тот протянул каждому руку и представился:

– Александр Власин.

– Знаем, знаем. Как же…, – начал Слон.

– Я вас тоже знаю, – перебил Власин. – Мне кое-что о вас рассказывал Яша.

– Какой Яша, – якобы не сразу понял Слон.

– Как какой? Вот этот – Яша Христопуло, – показал тот рукой.

– Ах, э-э – тот, – протянул Слон, – а я и забыл. – Он сконфуженно посмотрел на Генерала. – Фу ты, братан, надо же, я и имя родимое твое забыл. Ты ж у нас Генерал!

Иван не растерялся:

– А, ничего, он не обижается. Вот если б у меня такое прозвище было, так я сам бы свое имя забыл.

Власин заулыбался:

– Да, прозвище, что надо. Заслужил видно? – он как бы обратился с этим вопросом ко всем сразу.

– Заслужил, заслужил…, – начал было Слон.

– А вот у вас, у милиционеров, можно заслужить или дослужиться до генерала? – намеренно задумчиво перебил его Харитон.

– У нас? – Власин вопросительно посмотрел на него, не поняв его, но тут же въехал и серьезно ответил:

– Да. Милиция полувоенная организация, видишь ли…

– Да-а-а, вот оно что, – протянул Иван, – не знал, не знал, спасибо за информацию! И чего это я не пошел в милицию? Представляешь, Генерал, прошли бы годы, и нас бы с тобой обоих называли бы Генералами. А то я обзавидовался на твое прозвище. Да, а может, тебя уже перестанут так называть, а меня только начнут? Представляешь какая эстафета? – Он на секунду задумался, тут же отрицательно тряхнул своим кудрявым чубом. – Нет такая перспектива меня не увлекает. Не будет элемента советской соревновательности. Ребята, а не податься ли нам всем в генералы, а? – Он оборачивался к каждому, призывным жестом как бы призывая откликнуться на его достойный порыв. Все улыбались его паясничаньям, к ним все давно привыкли, только Власин топтался на месте и не знал, как среагировать.

– Брось свой театр, Иван, – Генерал, улыбаясь, махнул рукой. – Ты, Александр, не удивляйся, он у нас актер с большой буквы. Будущие покупатели будут ходить только в его магазин, вот где обхохочутся. А ему одна прибыль. Так что, не думай: он у нас парень с головой.

– Да, знаю его, родственники, как никак, – улыбнулся благодушно Власин. Он хотел еще что-то сказать, но Слон перебил его:

– Правильно говоришь, Генерал. И в техникуме у нас все говорят, что он парень артистичный и с головой.

– А, как вы думали, еще не то будет, скоро обо мне вся Советская страна заговорит… Стахановцем буду, или нет, – Иван картинно поднял глаза к небу, – кем же, кем же я буду?

К милицейскому участку, кто – то подошел и Власин направился навстречу:

– Ладно, Яков, пойду я. Приходи как-нибудь, сыграем в шахматы, – сказал он и, попрощавшись со всеми, ушел.

Ребята проводили его глазами.

– Ишь ты, Яков… И давно вы дружбу водите? – спросил с наигранной ревностью Иван.

– Да, прямо уж – «дружбу», – в голосе Генерала звучала то ли ирония, то ли пренебрежение. – Так, время проводим иногда… Любит в скамбил играть.

– Да, что вы говорите? – сардонически задал вопрос Иван. – А, мне показалось, он тебя приглашал в скромные шахматы поиграть.

– Ну, шахматы у них в виде разминки, брат, не так ли? – спросил Харитон, подмигивая.

– Точно.

– Ну и как скамбил? У такого орла, наверное, нелегко выиграть?

– Как сказать? – серьезно отвечал Генерал. Говорит – со мной интересно, других он легко обыгрывает.

– Ну да, тебя не просто обыграть. А на что вы с ним играете, позвольте полюбопытствовать, – опять подковырнул Иван.

– На всякое! – неопределенно ответил Генерал и перевел разговор. Это он тоже умел делать легко. Недаром все говорили о дипломатическом даре Яшки Христопуло.

Глава шестая

Зима в этом году была обыкновенной: как всегда, в меру буранов, сильных морозов, вьюг, метелей, пронизывающих поземок. Эльпиде теперь они были не страшны: ей, как студентке педучилища, мама с лей и дедом, поднатужились и купили цигейковую шубу коричневого цвета. Счастью Эльпиды не было предела. Мало того, что ей в шубе было тепло и уютно, теперь она смотрелась намного симпатичнее, даром, что валенки на ногах совсем не новые. Скорее бы заполучить обещанные мамой кожаные, на меху ботинки, так называемые «румынки» и обязательно коричневые. Сейчас в моде такие, найти за бешеную цену можно только на толчке. Говорят, привозят их из Румынии, поэтому и «румынки». На голову она надевала белый пуховый платок, который сама связала на свой вкус. А к нему такие же пуховые варежки. Некоторые девчонки из училища обзавидовались.

Давней мечтой Эльпиды было шерстяное платье в складку. Ну что такое: у нее только два грубошерстных свитера ручной вязки и две юбки! А нижнего белья – кот наплакал. Стыдно и сказать.

Да, модница она еще та! Но ни перед кем ей так не хотелось хорошо выглядеть, как перед Харитониди Митькой. И как это случилось, что она любит его с малых лет, она не знала. Знала одно: ей необходимо видеть его ежедневно. Поэтому, как только она узнала о его намерении уехать и поступать в Караганду, с той же минуты она решила тоже податься туда. Спасибо Анастасии Андреевне, что помогла подготовиться и поступить в педучилище. Спасибо, самой себе, что догадалась обратиться к ней: знала, что уж молодая учительница знает, какие предметы надо готовить к поступлению, куда обратиться, чтоб сдать документы. И даже дала адрес подруги матери своей, Нелли Ивановны, тоже, между прочим, медсестры, где можно было бы снимать угол. Слава Богу, все позади и не за горами то время, когда она закончит учебу и станет уважаемой учительницей.

Эльпида была почти уверена, что Харитон захочет на ней жениться хотя бы из-за того, что она не какая-нибудь доярка или трактористка, а девушка с образованием. Симпатичная учительница. Кто против этого устоит? Надо потерпеть еще год – два и Харитон зашлет сватов. Она готова и больше ждать, лишь бы он стал ее мужем.

Эльпида, как и ребята, тоже приехала на Новогодние каникулы вместе со своей новой подружкой – однокурсницей Диной Поповой. Теперь Эльпида всех поправляла со своим именем: ей хотелось, чтоб ее звали коротко – Эля. Так ей посоветовала Дина. И правда, Эля звучало благозвучнее.

– А как же потом: не буду же я Эля Константиновна, – забеспокоилась новоявленная Эля.

– Не переживай. Знаешь, есть такое имя – Элла. Представь себе, как звучит: Элла Константиновна! Очень понравилось Эльпиде такое звучание, и она решила, как и советовала Дина, методично внедрять в сознание родных и друзей новое имя. По крайней мере Дина проделала это со своим именем: уж очень ей не нравилось старое – Дуся. И правда, в училище все ее звали не иначе, как Диной. Чрезмерно худенькой Элиной подруге очень приглянулся Алик Аслонян из компании, куда ее раза два водила Эльпида.

– И чем он тебе мог понравится? Он же толстяк и не красавец!

– А мне, как раз такие и нравятся. Видимо так оно и есть: человек ищет себе в пару что-то противоположное, то, чего не хватает самому. Разве ты не слыхала такую теорию?

– Не слыхала. Ну что ж, могу тебе помочь, тем более что моей компании он не избегает. Говорили даже, что я ему нравлюсь.

– Я заметила, – вздохнула подруга. – Ну спасибо, Элечка, что ты мне его уступаешь. Она помедлила. – Тебе и в самом деле он не нужен?

– Я его люблю, конечно, но только, как друга.

Лицо подруги озарилось радостью:

– Ой, Элечка, какой он симпатичный! Какие у него глаза! Как он мне нравится!

– Он же толстяк!

– А я терпеть не могу худых парней. Они мне напоминают молодых петушков. Нет, мне нужен настоящий мужчина!

Эльпида рассеянно рассмеялась, думая, как всегда, о Харитоне. Он, как раз, худющий, дальше некуда. Сама же она, против него, выглядит упитанной. Но это только на его фоне, на самом деле она стройная, нормального веса девушка. К тому же умница и красавица. Иногда ей казалось, что она думает о нем, не переставая и днем, и ночью. Сколько снов о нем пересмотрела, Господи! Сколько ухищрений она использовала, чтоб обратил он свое внимание на нее. Но нет, он смотрел на нее, как она – на Слона.

Втайне, Эльпида уже отчаялась добиться его внимания, но отступиться от своей любви не могла и не хотела. И возможно ли это, если любишь человека столько сколько его знаешь? Эльпида помнила его еще дошкольником, в больших не по размеру рваных трусах с куском беловато-желтого чокал и ка в руках, которым он всегда по-братски делился с ней, а она сама давала ему в первую очередь откусить кусок хлеба с солью, а уж потом доставалось остальным. Куда Слону до Харитона!

– А тебе не Дмитрий ли нравится? – вдруг задала вопрос в лоб Дина. Эльпида вздрогнула, как будто она подслушала ее мысли.

– Скажешь тоже! И Слон, и Иван, и Харитон – все они с моего села. А Харитон одноклассник к тому же. Слон и Иван учились в параллельном классе.

– Вот оно что…, – понимающе кивнула головой Дина, – значит, крепкие школьные узы?

– Еще какие! – невольно согласилась Эльпида.

Ей очень хотелось поделиться своими чувствами и переживаниями с кем-нибудь, но всегда вовремя вспоминала совет мамы никогда и ни с кем не обсуждать свою любовь к кому-нибудь. Иначе все испортишь и тогда не быть тебе вовек с любимым. Этого Эльпида боялась больше всего. С другой стороны, мама, скорее всего, имела ввиду не обсуждать со своими греками, а Дина-русская. Практически, Эльпида была доведена до отчаяния, и каждый день сулил только одно: Кто-нибудь мог увести Харитона у нее из-под носа. Этого бы она себе никогда не простила. У нее зрел план, в который она хотела посвятить новую подругу. Возможно, с ее помощью можно будет добиться долгожданной любви.

Слон умудрился родиться седьмого марта, за день до Женского праздника. Надо будет устроить вечеринку с танцами, шампанским, подарками. Динка будет на седьмом небе, к «шампаньскому» она неравнодушна, но, самое главное, из-за чего ей понравится план Эльпиды, что у нее будет возможность провести много времени в компании Слона в то время, как сама Эля собиралась провернуть дело так, чтоб Дина уговорила Слона проводить ее домой. То есть поехать на автобусе на другой конец города (на ее счастье, мать ее уехала на неделю в командировку). Дина, само собой, сумеет уговорить Слона остаться заночевать. Не тащиться же ему, в самом деле, назад по холоду, да и автобуса можно не дождаться.

Эльпида же мечтала остаться с Харитоном наедине в вечернее время. У нее не выходил из головы рассказ мамы, как ее подруга сумела выйти замуж за любимого прежде хитро соблазнив его так, что тот был уверен, что это он ее соблазнил. И жили потом себе счастливою. Почему и ей не попытаться?

Ей совсем не нравилось, как сложилась жизнь у слабовольной, стеснительной матери. Хотя она никогда слова плохого не сказала о своем муже, но Эльпида догадывалась, что выдали ее замуж за человека, которого мама не любила. Ей пришлось смириться с этим и все. Нет, не такой судьбы себе желала юная Эльпида. Ей больше нравилась судьба маминой подруги, кстати, ее тезки. План завоевания Митьки – Харитона зрел не один месяц. Последнее время он вообще не выходил у нее из головы. Лишь бы остаться с ним наедине! Что будет дальше ей трудно было представить. На этом моменте Эльпида крепко жмурила глаза и терла виски. Единственно, чего она боялась, так это забеременеть. Но и здесь всезнающая Дина ей поведала, что и как. Ее старшая, теперь замужняя сестра, работала медсестрой и на все вопросы младшей, в плане предохранения от зачатия, она дала обстоятельную и прямо – таки бесценную информацию. Да, еще загвоздка: куда девать Балуевского? Он последнее время живет у Анастасии Андреевны, но вдруг он задумает, как иногда делает, переночевать у друзей?

Эля задумалась:

– Видимо, надо будет найти еще какую-нибудь девушку посимпатичнее, похожую на Ирини. Вот только где и кого?

Эльпида перебрала всех однокурсниц, не придя ни к чему определенному, решила оставить это на потом и решить вопрос вместе с Диной. А пока пусть все остается по-старому. К тому же надо еще не раз самой все продумать. Только ничего бы не помешало! Такая жалость, что на новогодние каникулы ребята сразу сорвались в Осакаровку, и как они с Диной не пытались, перехватить ребят – ничего не получалось: они вечно куда-то исчезали. Только раз собрались в доме Генерала на Новый год. Но и он был для Эльпиды неудачным. Харитон даже не заметил ни ее, ни новой брошки, ни ее новой кофточки. Он лишь увлеченно играл на гармошке. На нее мельком взглянул разок. Девчонки и ребята выглядели празднично и на столе было прилично: холодец, пирожки, компот, вареники и бутылка красного вина. Все были заняты бесконечными разговорами и танцами. Тетя Роконоца, кажется, ушла к Кики. Кроме всех ребят, были Ирини, Мария и она с Диной.

Крученная Эльпидина подруга не отходила ни на шаг от Слона. И как тот ни старался отстраниться от нее, она каким – то образом настырно оказывалась рядом. Под конец, Слон смирился и только жалобно посматривал в сторону Эльпиды и оглядывался на ребят. Дина замечала это и, грациозно перегнувшись, принималась что-то настойчиво нашептывать ему в ухо.

Ничего: на седьмое марта, каникул нет, им некуда будет податься. Так, что все задуманное должно осуществиться именно в этот день.

* * *

День рождения Слона все всегда помнили: как-никак он почти угодил на Женский день. И начинали праздновать его накануне, совмещая с днем рождения Аслоняна. Свое восемнадцатилетие Слону хотелось особенно отметить. Вот, например, у Харитона день рождения в сентябре, так в тот день они все ходили на городскую вышку и прыгали на парашюте. Молодежь любила этот вид спорта и не жалела ни времени, ни денег. Наскребли на это дело и они. Далековато, правда, было, за городом, но ничего – восемнадцать лет стоило отметить нестандартно.

Хорошо провели время, нечего сказать! А что придумаешь делать ранней весной? В Караганде в это время холодно. В кино ребят повести – слишком банально.

– Ребята, когда же наступит время, когда можно будет сходить в ресторан, хотя бы на собственный день рождения, а? – жалобно вопрошал Слон, оглядывая своих друзей. – Сплошная тоска – денег нет даже на приличную бутылку вина.

– Не переживай, Слон. Чем «Портвейн» не вино? С меня бутылка. А у тебя будет веселый день рождения, надолго запомнится, – вдруг совершенно серьезно заявил Харитон.

Иван со Слоном замолчали, уставясь на Харитона и ожидая объяснений. Харитон молчал и хитро посматривал на своих друзей. Те вытянули шеи в его сторону, показывая, что они ждут хорошее сообщение. Харитон все молчал.

– Ну так в чем дело, товарищ? – не вытерпел Слон. – Ты что в самом деле имеешь что-то сказать?

– Хочу и очень хочу, но…, – Митька многозначительно замолчал.

– Так, Слон, не пора ли нам его положить на лопатки? – предложил Иван и картинно набычившись, пошел на Харитона.

– Пора! – Слон встал. – Говори или, сам знаешь нас…

– А, как насчет догадаться? – отскочил, как бы испугавшись и приняв стойку Харитон. – Не даром он усиленно занимался борьбой.

– Все! Все знаю! Здесь замешены девчонки, – заполошено вскрикнул Иван, – правильно я догадался?

– Правильно! – ответил восхищенно Харитон. – Ну ты даешь! Дога-а-адливый…

Иван не обратил на этот раз внимание на комплимент.

– Так что за девочки? Опять Эльпидка с Динкой? Нужны они нам, как собаке пятая нога.

Харитон со Слоном переглянулись. Иван перехватил их взгляды.

– Что они с нами собираются устроить шахматный турнир для именинника? – небрежно с напором спросил Слон.

– Они предлагают приготовить ужин и торт на день твоего рождения. Лю-ю-юбят же тебя девоньки, – зажмурил елейно глаза Харитон.

– Да брось ты, дурак! – возмутился Слон. Он встал и зашагал взволнованно по комнате. – Эта Дина прямо прилипла ко мне на Новый год, сами видели. Наверное, она уговорила Эльпиду заявиться ко мне.

– Ну и гони ее в шею! – живо предложил Иван.

– Не могу, ты что! Обижу Эльпиду. Так нельзя.

– А им можно ломать наши планы?

Митька-Харитон встал перед обоими распетушившимися друганами, покачал головой:

– Так: мы приедем домой вечером голодненькие, а тут нам горяченький вкусненький ужин. Потом тортик, – Харитон живописно облизнулся, – чего отказываться от праздничного обеда, товарищи мои? А?

После этой тирады вопрос решили положительно и даже поступило от Ивана предложение взять их с собой в училище на праздничный вечер в честь Восьмого Марта: пусть посмотрят будущие учительницы, какие они орлы, каким успехом пользуются у своих однокурсниц.

Эх, знал бы Харитон, как этот вечер поменяет его судьбу, не стал бы соблазнять друзей отобедать с девчонками.

* * *

Слон видел, что Эльпида предпочитает ему Харитона, причем везде и во всем. Они, конечно, не говорили напрямую, кто как к кому относится, но Эльпида намекала, что все они для нее, как братья, не больше.

– Тогда, я смотрю по твоему отношению, Харитон для тебя больше брат, чем я. Так что ли? – с обидой выговаривал Слон Эльпиде.

– Ну чего ты выдумываешь, Алик? Я что-то не так делаю, что-то не то сказала?

– Да нет. Я не о том…

– А о чем?

Эльпида смотрела на него чуть сузив озорные и в то же время непроницаемые глаза.

– Да, да я так, просто, – отводил свой взгляд Слон.

– Ну и вот, правильно: мы все просто друзья, очень хорошие друзья. – Эльпида делала особенное ударение на «очень». – Таких друзей на белом свете не так много. Согласен?

– Согласен, – нехотя подтверждал тот.

Примерно такие беседы случились между ними раза три до сих пор.

Больше Слон боялся вести такие разговоры. Он наблюдал несколько раз, какой крутой бывает подруга, если ее серьезно рассердить. Откуда только у нее брались убийственные слова? У него сложилось впечатление, что все девчонки такие языкастые, за словом в карман не полезут, потому что все они: и Ирини, и Мария, и Эльпида были такими. Кажется, и эта Динка от них не отстает. И что ей от него надо? Как банный лист!

Слону с одной стороны было приятно, что за ним почти открыто бегает девчонка. Но ему это, простите, не надо. Если ей нужно, Бога ради, пусть носится рядом, ему ни холодно, ни жарко. Пусть и на день рождения приходит. Тем более, что жратву организуют с Эльпидой. Слон опять задумался, как ему себя повести: может, по-другому, чтоб зазноба его обратила на него внимание не только сестринское. Но чуяло его сердце, что это бесполезно. Везет же Харитошке! Слон завидовал ему страшно и скрывал это изо всех сил, потому как дружили с детства и без него не мог прожить и дня. И что это за жизнь за такая несуразная, он никак не мог понять: одному все, а другому ничего.

Харитону все было нипочем: никаких тебе волнений – есть Слон рядом или нет, сохнет по нему девчонка или нет, успешен он в чем-то или совсем наоборот. Ему ба-ра-бир. Может поэтому и Слон рядом, и лучшая девчонка к нему неравнодушна и везде успешен, и все уважают, чуть ли не наравне с Генералом. Слон злился на себя, что друзья его живут себе без всяких симпатий, кроме, пожалуй, Ваньки. Тот тоже неровно дышит при виде Ирини.

Слон вспомнил случай, как Балуевский засмущался и покраснел, когда кто-то около Ирини спросил его касаемо его отношения к женскому полу. Чего-то он там сбравировал, как всегда, но покраснеть покраснел заметно. И все потому, что рядом Ирини стояла. Иван так же, как когда Чечен из ровесников стеснялся только ее, а со всеми же остальными чувствовали себя, как рыба в воде. Ребята не лезли на рожон с Иваном, потому как боялись его острого языка, а с Чеченом – боялись его тумака.

Где сейчас Чечен? Кто у него в друзьях? А Слон, которого побаивались из-за одной его массы, терялся при Эльпиде. Со всеми же остальными ему вполне нормально. И эту девчонку, Динку, он быстро поставит на место. Слон подумал, что, если была какая другая, он бы ее быстренько в постель уложил, но не сделаешь же этого с Элькиной подругой.

Все оставшиеся дни до праздника Слон вздыхал, раздумывал, принимал и отменял свои решения. Даже мелькнула мысль – заболеть что ли? Пусть Эльпида пожалеет, посидит около него. Но нет, Слон устыдился своих мыслей. Никто из ребят так не сделал бы. «Ладно, посмотрим, – решил он, засыпая перед своим днем рождения, – авось все сложится, как тому следует». К сожалению «авось» не сработал.

* * *

Шестого марта Эльпида приехала к ним в техникум с Диной. С ними была какая-то крупная девушка по имени Клава. Поздоровались. Перезнакомились.

– Харитон, можно тебя на минутку? – позвала Эльпида, – Клава хочет с тобой поговорить.

– О чем это? – Харитон с напускной медлительностью отделился от всех.

– Иди, иди. Узнаешь! – отозвался на вопрос Балуевский. – Надо же, притащились в училище, нашли нас. И только за ради тебя, Харитошка, – делано возмущался он.

– Девушка, а почему со мной вы не хотите поговорить? – обратился он к ней.

Клава загадочно улыбнулась и не ответив, отошла с Эльпидой.

– Да, ладно Иван, успокойся. У Клавы деловое предложение, – огрызнулась Дина.

– Ну вот, как деловое предложение, так не к нам с тобой, Слон. Как это называется? Сплошное неуважение к нашим персонам.

Но тот его не слышал: его полностью обаяла Дина: слегка взяв его под руку, она что-то нашептывала на ухо смущенному и сбитому с толку Слону. Не услышав поддержки, Иван оглянулся и собрался что-то сказать, но раздумал. Лицо его поскучнело.

– Дина, пошли, – позвала Эльпида. Та, попрощавшись и, бросив последний нежный взгляд на Слона, побежала.

– Ну и что надо было этой Клаве от тебя? – ревниво спросил Иван у Харитона.

– Призналась в любви. Я, кстати, пригласил ее на твой день рождения. Ты не против? – обратился он к Слону.

– Пригласил, ну и пригласил. Мне-то что? – топтался тот на месте. – Она такая большая. Мы не поместимся.

– Да, я пошутил. Эльпида ее пригласила. Кстати, ты прав: два медведя – ты и Клава не поместитесь…, – хохотнул он, – но что-нибудь придумаем. Пойдемте. Какой обед нас завтра ожидает! А, главное, – Харитон театрально сглотнул, – пирог капустный!

– Они ж хотели торт испечь…

– Ну ты же знаешь, я сладкое не уважаю, ну и намекнул.

– Полюбуйтесь на этого эгоиста! – опять заговорил возмущенный Иван.

– Спокойно ребята! Торт тоже будет. Так что девочки славно поработают. А вы не хотели их брать с собой! Эх, вы, мужчины, где ваша выдержка и терпение к слабому полу?

Лучше посмотрите, какую куртку мне эта Клавка продала.

Харитон вынул из-за борта пальто газетный сверток. Ребята развернули.

– Куртка из крупного вельвета. Коричневая.

– Иван расправил рукава куртки, прикинул на себя:

– Да-а-а. Мне б такую…

– Смотрится хорошо. Кокетка хорошо скроена. Мне такие нравятся, – Слон завистливо посмотрел на Харитона.

– Пацан, а на мой размер можно такое раздобыть?

– Все можно, товарищ, только деньги вперед, – ответил за Харитона Иван, – есть деньги?

– Нет, а то не знаешь, – разозлился Слон.

Иван жалостливо посмотрел на него, делая вид, что целиком и полностью понимает его. Вдруг его осенила какая-то мысль, и он оживленно толкнул Харитона в бок. Тот чуть не выронил свой драгоценный сверток:

– Аккуратней, парень, испортишь обнову. Я и так за ней гонялся с месяц.

– И как это тебе удается, ума не приложу, стиляга ты наш!

Харитон косо глянул на Ивана:

– А что? Ты что ли не любишь красивую одежду?

– Я? Да мне нормально и в этом. – Иван хлопнул по своей телогрейке, потом оттянул в стороны свои широкие штаны, как, если бы это была юбка, – не во мне дело, Харитоша, а в друге твоем, тоже любителе одеться. Давай мы все скинемся, займем денег и ему на день рождения купим раз в жизни хороший подарок: такую вот, как у тебя курточку. А то смотри, как он облизывается.

И в самом деле, Слон опять развернул куртку и вертел в руках, ощупывая накладные карманы.

– Не даром же он родился в такой праздник, – ехидничал Иван, – Это-ж неспроста!

Он поцокал языком, укоризненно покачал головой в сторону Слона.

Идея, видимо, понравилась Харитону: он заулыбался. Выискивать и находить то, что намечал себе было его серьезным увлечением. Он чувствовал себя охотником, на которого, чаще всего, шел сам зверь. Многие знакомые, друзья, сокурсники знали, что у Харитона можно обменять на сало и смалец какие-то вещи. Или продать, в крайнем случае. При этом, каким-то образом Харитон знал истинную цену любой вещи и платил, если были, конечно, деньги занижая самую малость. За это его уважали. К сожалению, как он не экономил, денег почти никогда не было, поэтому сплавлял все съестное и ходил – шатался от худобы. Крутые скулы выпирали, каку узника Освенцима. Подкармливался у ребят, обещая рассчитаться с едой в следующий приезд из Осакаровки. Ребята уже привыкли к тому, что в месяц раз он что-то приобретал и все это было такое, что его друзьям хотелось немедленно приобрести тоже. Несколько раз Харитон проворачивал такую куплю – продажу и для своих друзей.

Вот и сейчас он прищурил глаз, секунду подумал, изогнул свои рисованные губы, оскалил стройные зубы и, сплюнув, резюмировал:

– Не получится!

– Что так?

– Сам знаешь, размер у Слона немного не стандартный. Долго искать придется, а день рождения завтра. Да, и менять не на что, – сказал он, виновато, – свое сало я отдал подчистую. На вас надеюсь. Эльпида обещала подкинуть съестное. Через две недели приедет Пантелей, привезет еды, сразу со всеми рассчитаюсь.

Слон шмыгнул носом: ему было жаль, что сделка не состоялась. Иван поморщился:

– Слон, как ты живешь с этим коммерсантом? Удивляюсь, что ты до сих пор не похудел.

Слон придирчиво оглядел себя.

– Мама говорила в последний приезд, что похудел.

– Да ну! – Иван обошел вокруг него, похлопал, где попадя, – в пальто не поймешь, – сообщил он, оценивающе глянув еще раз, – я б уже точно помер с вами. Хорошо, что сеструха позвала к себе жить. Спасибо ей: все норовит подсунуть лишний кусок. Хоть бы раз пришли – и вам бы перепало что-нибудь.

Слон выжидающе посмотрел на Харитона: авось сменит табу. Любитель поесть, Слон стеснялся идти к другу в одиночку. Вот если б с Харитоном… Но тот сразу сделал отсутствующее выражение лица. С самых первых дней пребывания в Караганде, он твердо сказал, что ему делать нечего в доме Ванькиной сестры, хватит ей одного дополнительного едока. На самом деле ему очень хотелось посмотреть, где и как живет Анастасия Андреевна. По-прежнему, при мысли о ней, сжималось сердце сладко и больно, но все это Харитон называл про себя блажью, которая когда-то должна пройти. Искренне ждал вот-вот пройдет. Вроде полностью все исчезало, но вдруг вновь все накатывало.

Порой так хотелось ее увидеть, сказать: «Что вы со мной делаете?» Бежал бы все эти километры от своей халупы безостановочно, что б только увидеть. При этих мыслях Харитон невольно кусал губы. Впрочем, его не оставляла в покое замысленная встреча с ней и даже был уверен, что это произойдет именно в ее доме. Видел он ее несколько раз, и раз довольно близко. Совсем недавно ей срочно понадобился Иван, она нашла их халупку, увидела в какой тесноте и убогости они живут и категорически заставила брата переехать к ней. Слава Богу, Харитона дома не было. Он передернул плечами: «Все будет хорошо. Вот купит себе еще приличные брюки и можно будет предстать пред ее очи». Кстати, это свое увлечение обновами Харитон сам себе объяснял желанием хорошо выглядеть именно только перед ней, и только перед ней. Перед остальными он мог ходить оборванным, нечесаным и грязным.

«Такие вот дела, брат…», – сказал он сам себе безотчетно ковыряя носком кирзового сапога, грязный замерзший снег на обочине дороги. Подъехал переполненный автобус. Как всегда, первым ловко втиснулся Харитон, вторым таранил Слон, последним шел Иван.

* * *

Наступила пятница, седьмое марта. Все собрались. Два дня назад, Слон вместе с ребятами ходил выгружать вагоны, заработали неплохие деньги. Виновник торжества гордо водрузил на середину шаткого стола бутылку шампанского, вызвав взрыв восхищения друзей. В общем получилось, как предполагали и девчонки, и ребята: было весело и сытно. Клава заигрывала с Иваном, Дина откровенно ухаживала за Слоном, а Эля, раньше не бравшая в рот и капли спиртного, согласилась выпить шампанского, а потом, чуть ли не подряд, два стакана вина. И была, пожалуй, самой веселой. Но когда Слон, под шумок, хотел обнять и поцеловать ее, она оттолкнула его.

– Я понимаю, Алик, что у тебя сегодня праздник, но целоваться нельзя, – сказала она, пьяновато улыбаясь обиженному имениннику.

Было уже одиннадцать, когда Иван засобирался домой. Эльпида сразу отметила, что третью кровать убрали из комнаты: Балуевский полностью перебрался к сестре.

– Ну, что, товарищи мои, пора мне отчаливать! – заявил он. – Клава, собирайся, коль мне поручено тебя сегодня доставить домой, – обратился он к новой знакомой, – Настькин муж не приветствует, когда я уж очень поздно являюсь, – ехидно добавил он, скорчив рожу и укоризненно покачав головой. – Очень переживает за меня, очень… В городе полно преступников, а милиция не успевает их отлавливать…

– А то нет, – лениво отозвался разомлевший от непривычного шампанского Слон, – бандитов хватает…

– Нет, правда, – уже посерьезнев, не очень трезво настаивал Иван. – Когда он дома, а вечерами это случается редко, он спрашивает, беспокоится и даже порывается идти искать меня.

Все недоверчиво засмеялись. Иван сделал обиженное лицо:

– Не верите?

Эльпида ответила за всех:

– Ну как же не верить! Только разве он сам всегда дома по вечерам?

Иван посмотрел на нее, как на малое дитя, покачал головой:

– Девочка, так он же милиционер, ему положено редко бывать дома.

– Подозрительный он какой-то у вас милиционер. Недаром поговаривали в Осакаровке, что он гуляет от жены, – брякнула Эльпида.

Все переглянулись.

– Эльпида, как всегда, в своем репертуаре: все про всех знает, – насмешливо заметил Харитон.

– Говорили в Осакаровке? – нахмурился Иван. – То-то и мне в голову приходят такие мысли. Недаром сеструха плакала раз вечером, когда его не было. Я расспрашивал, а она молчок.

Харитон и остальные молчали не зная, что и сказать. Зависла небольшая пауза.

– Да брось ты, чушь это все! – решительно заявил Слон.

– Сами разберутся, всякое бывает у молодых, – весело добавила Дина. – Алик, пожалуйста, проводи меня домой, ты обещал. Мне тоже уже пора! – засобиралась она. Накинув на себя пальто и платок, она выжидающе посмотрела на Слона.

– Сейчас, сейчас, – засуетился тот, оглядываясь на остальных. – А Эльпида? – спросил он, наконец, – Может, вместе проводим?

– Не Эльпида, а Эля, – поправила его Дина, кокетливо улыбаясь. – Она же просила нас называть ее коротко – Эля. И ее проводит Харитон, да? – обратилась она к подруге.

– Да, меня проводит Харитон. А кто же? Правда, Харитон? – задала она вопрос в лоб. Харитон поднял брови, что-то дожевывая, наконец, выдохнул:

– А куда ж я денусь! Дай только изголодавшемуся парню доесть.

– А ты и не торопись! – Эля встала из-за стола. – Сейчас я посуду помою, приведу комнату в более-менее нормальный вид. Я быстро. Не хочу, чтоб ты, Алик, именинник дорогой, потом посуду мыл, на свой день рождения. Праздник должен быть полным, не так ли? А потом Харитон меня и проводит, – повторила она.

Для убедительности, Эльпида, намеренно шустро загремела тарелками. Подругам она заранее сказала, что будет заниматься уборкой одна, объяснив тем, что в тесном кухонном закутке втроем не развернуться. Это обстоятельство с теснотой было на руку Эльпиде. Ну, а подруги, естественно, с удовольствием уступили ей такое деликатное дело.

С самого начала застолья она только и ждала, чтоб все скорей закончилось и все разошлись, оставив ее наедине с Харитоном. План свой, который она обдумывала не один месяц, она решила во что бы то ни стало осуществить именно сегодня. И пусть он или выбросит ее из своей жизни или, наконец, станет ее мужчиной. Подсознательно Эльпида была почти уверена, что он не из тех, которые бросают девушку, обесчестив ее. Впрочем, она была согласна и на бесчестье. Пусть он будет пьяным, задурманенным, хоть каким, но чтоб это, наконец, случилось. Кстати, весь вечер она незаметно подливала ему вина. Он выпил на два-три стакана больше остальных.

Кажется, настал долгожданный отрезок времени. Руки ее быстро и нервно работали: она успела уже вытереть дощатый стол без клеенки, сняла с почти затухшей печи казан с горячей водой (она заранее заготовила для мытья посуды две кастрюли), не забыла надеть свой, прихваченный с собой, фартук и теперь намывала все подряд. Дверь за всеми, наконец, захлопнулась, и Эльпида чуть не выронила из рук граненный стакан. Сразу прошла мутность в голове. Сердце забилось сильно-сильно. В висках стучало: «Что-то будет? С чего надо бы начать?»

Хотелось все бросить и выметнуться куда подальше. Но нет, стоять надо до конца! Эльпида чувствовала, как жаркая волна окатила ее, выступила испарина. Она быстро провела по лицу рукавом. «Не дай Бог еще увидит ее в таком некрасивом виде. Царица Небесная, помоги!»

– Тебе помочь? – услышала она.

Эльпида задержала дыхание:

– Да, немного, – сказала она, стараясь придать своему голосу естественное звучание, – там на печке кастрюля с горячей водой. Принеси, я сполосну посуду.

– Да брось ты возиться с ней, зачем полоскать и так пойдет!

– Ну уж нет, девушка я аккуратная, как ты догадываешься. А посуду полагается полоскать.

Митька, хмыкнув, согласился:

– Нет проблем, надо так надо, аккуратистка ты наша! Только поторапливайся: на улице мороз крепчает, и валенки наши не помогут.

Харитон послушно затопал, неуверенной походкой, к печке за кастрюлей с водой, потом назад к столу. Эльпида мысленно следила за его шагами и чувствовала, как накаляется собственная голова от того, что не знала, как себя повести, чтоб свершилось замысленное. «Господи, ну помоги же мне, ты всегда помогал мне, когда я просила тебя!» Мысленно она успела ужаснуться и отругать себя, что к Богу нельзя с такими просьбами обращаться, но поделать с собой ничего не могла.

– Подвинься, я поставлю, – сказал он грубовато.

Эльпида хотела посторониться, но у нее получилось так неловко, что задела локтем руку Харитона, небрежно державшего кастрюлю. Он успел придержать кастрюлю, но плеснул достаточно: намок подол платья с правой стороны, а главное, вода попала вовнутрь ее специально укороченных по моде валенок…

Они недоуменно посмотрели друг на друга. Харитон воткнул кастрюлю на свободный кусочек с краю стола. Растерянно съязвил:

– Говорил же тебе – не обязательно полоскать, чистюля ты наша! Не обожглась?

– Нет, вроде

Эльпида оттянула подол:

– Не страшно, можно выжать.

Она села на Харитонову кровать:

– Только вот, что же делать с валенком?

– Что, тоже вода попала, ногу обожгла? – Харитон озабоченно нахмурил свои басмачьи брови. – Ну – ка, скинь валенки.

Эльпида сняла их.

– И чулок помокрел тоже, – она пошевелила пальцами ноги. Нитяные чулки, к счастью, были новыми, старые, заштопанные и перештопанные носились в будние дни. Конечно, как было бы эффектно показать свою ногу в капроновом чулочке, но нет у нее пока возможности купить себе такую роскошь.

– Снимай чулок, чего ждешь?

– Отвернись.

Нога слегка покраснела, но боли она не чувствовала.

– Все-таки обожглась. Больно? – в голосе чувствовалось участие.

– Нет, – Эльпида мотнула головой.

– Ну что же будем теперь делать, Элечка? – послышался иронический вопрос.

Эльпида подняла голову. Харитон внимательно осматривал валенок:

– Это-ж надо, как мы влипли! Сдалась тебе эта посуда!

– Может, посушить на печке? – Эльпида сделала растерянное лицо.

Харитон торопливо забросил в печь несколько щепок:

– Сейчас разгорится. Схожу за углем. – Он вышел, гремя кривым ведром для угля.

Эльпида глубоко вздохнула и выдохнула, быстро сняла оба чулка, улыбнулась: теперь она была уверена: сегодня все свершится, ей теперь и напрягаться не надо. «Спасибо тебе, Царица Небесная!» Через минуту вернулся Харитон, напустив клубы холодного воздуха:

– Ты знаешь, Эльпида, тебе придется остаться заночевать здесь. Ляжешь на моей кровати, а я на полу, – предложил он деловито, не глядя на нее.

– Ты что, Митя, околеешь на полу!

– Ничего. Нам не впервой.

– Будешь ты из-за меня… да и неудобно.

– Что неудобно?

– Что люди скажут……

– Неудобно штаны через голову надевать, остальное все удобно. – Митька засыпал немного угля. – Давай свои валенки, посушим их основательно. Вот так. А завтра почапаешь домой.

– Да говорю тебе – неудобно, – сказала она несколько капризно и повела плечом. На самом деле, молясь, чтоб он продолжал настаивать и не передумал ее оставить в своей хибаре.

Харитон пристально посмотрел на нее.

– Как ты себе представляешь идти по морозу в мокрых валенках?

Она помолчала, повертела чулок.

– Даже не знаю, – и, жалобно посмотрев ему в лицо, как бы нехотя, согласилась:

– Ладно, придется остаться. Уговорил. Господи, как хорошо, что завтра воскресение!

Продолжая манипуляции с чулком, спросила:

– Митя, куда его повесить?

– Давай его сюда, – принимая чулок, Харитон почувствовал себя неловко. Эльпида сразу уловила это, но сделала вид, что так оно и надо. Повесив его, он прошел в конец комнаты к вешалке, делая вид, что чем-то там занят.

– А что с платьем будешь делать? – голос на этот раз прозвучал как-то невнятно, тихо и, явно неуверенно. Эльпида даже растерялась, таким потерянным ей не приходилось еще его видеть.

– Ну, дай мне какую-нибудь твою рубашку, и я сразу под одеяло.

Митька порылся в какой-то коробке.

– Представляю, как Слон удивится, – улыбнулся Харитон, подавая ей мятую рубаху.

– Совсем забыла! – Эльпида пьяно махнула рукой. – Как же меня развезло от этого вина! Кажется, я совсем опьянела или это из-за жаркой печки?

Роль опьяневшей ей все больше нравилась. Харитон, на самом деле изрядно под градусом, озадаченно смотрел на нее.

– Так что ты забыла? Вспомнила?

– Вспомнила! – проговорила она заплетающимся языком. – Алик сегодня ночует у Дины.

– Как это?

– Так мне Динка сказала.

– Странно, а мне он ничего не говорил. А что там есть ему место, где переночевать?

– Не знаю.

– И правильно! Нечего по ночам, в мороз шататься по городу, – оживился Харитон, но тут же сник. Эльпида уловила косо брошенный взгляд.

– Ты, давай, скидывай мокрое платье. Я отвернусь.

Над печкой висела веревка, на которой висели уже сухие, после стирки вязанные яякой Митькины грубошерстные носки. Рядом Харитон примостил ее чулок и тут же платье.

– Ну, раз Слон не ночует сегодня дома, то я лягу на его кровати, – прокомментировал свои действия Харитон. Он отвернул одеяло другой кровати. Вспомнив про свет, нерешительно спросил:

– Свет тушить?

– Туши, – прозвучал с чуть заметной дрожью, голос Эльпиды.

– Ну, спокойной ночи!

Эльпида ничего не ответила, побоялась голос сорвется. Подождала пока он уляжется, потом сказала, как можно спокойнее:

– Спокойной ночи.

– Спокойной. Тебе там удобно?

– Спасибо тебе. Очень удобно.

– Да, забыл – к утру будет холодно. Я тебе твое пальто положу в ноги, – Харитон встал, – Как замерзнешь, накинешь на себя.

Через минуту пальто легло на ноги.

– Ты, как кот, все видишь в темноте, – осторожно заметила ему Эльпида.

– Да нет, эту комнату я знаю наизусть. Даже полюбил ее, родную.

Харитон снова улегся. Воцарилась на минуту тишина. Глаза привыкли к темноте и Эльпида угадывала очертания его лица.

– Харитон, – окликнула она его.

– Что?

– А я тебя люблю.

Она видела, как он приподнял голову, повернулся в ее сторону.

– Что ты сказала?

– Сказала, что я тебя люблю, – голос ее задрожал и, вдруг, она разразилась слезами. Эльпида прекрасно слышала, как он встал, подошел, погладил по голове. Слезы и плачь усилились. И это была вовсе не игра. Она это четко осознавала. Просто ей остро стало жаль себя, за все ее никчемные усилия, за, возможно, неудачу и сегодня, за все эти годы безответной любви. Но, как она и предполагала, он не устоял. Все-таки все случилось именно так, как она того желала. Большего ей и не надо было.

Утром счастливо улыбаясь и разглядывая в предрассветном свете спящее лицо «почти своего мужа», она с тревогой думала о том, как сделать, чтоб он скорее повел ее под венец, стал бы настоящим, только ей принадлежащим, мужем.

Благодарила Бога за подмоченный валенок. Как здорово вчера все произошло! Было раннее утро, соседские петухи вовсю перекликались. «Может, встать и уехать пораньше? Ну, нет. А вдруг он и не поверит, что произошло между ними. Полежу. Что будет, то и будет. Только бы Слон задержался, желательно, до вечера».

* * *

Весна была в разгаре. Подошли и майские праздники. Два дня пролетели, как один. Ребята облетели все свои любимые места, повстречались со всеми ребятами. Напоследок, задержались в доме Генерала. Роконоца сновала со своими делами, гремела то ведрами, то кастрюлями, раздавая команду то Харику, то Ирини. Генерала почти не беспокоила, потому как понимала, как ребятам хочется пообщаться. В небольшой комнате с печкой, в которой стояли две железные кровати, кухонный шкаф и стол с грубо сколоченными табуретками вокруг, было душно, от всех испарений, идущих от печки с кипящими кастрюлями и от дыхания всех собравшихся. На кровати присели Ирини с неразлучной Ксенексолцей, тут же сидела и Эльпида; на другой кровати – Харик со своим другом, высоченным и худым Феофаном Поповиди. Тот, как всегда, рассказывал о своей жизни, благо слушателей было немало. Не так давно он вернулся из рискованного путешествия на Кавказ. Ребята застали его, рассказывающим о своих приключениях в начале высылки в сорок седьмом.

– Отец работал в Мацестинской Долине, плотничал в совхозе, – рассказывал он, – потом совсем разболелся: что-то с сердцем. Говорят, осложнение после воспаления легких. Я потому и поехал, что он попал в госпиталь. Короче, пока он там лежал, я пошел работать на Пслух, за перевалом коров пас. Высоко в горах никто паспорт не спрашивает, так что работа как раз для меня.

Феофан сделал паузу, затем вдохновенно продолжил:

– Эх ребята! – он мотнул головой и обвел всех восторженными глазами, – какая там красота! А воздух! Просто ходишь пьяным – такой он чистый и вкусный.

За столом сидели Генерал и трое всем известных дружка. Обжигаясь, они навалились на горячие пирожки. При этих словах, они перестали жевать.

– Ой, дух захватило! – сказал Балуевский, хочу на Кавказ. Спасу нет!

– Ребята, когда поедем туда, а?

– А ты там был? – ехидно спросил Генерал.

– Скоро, брат поеду, скоро! – уверил Ивана Митька-Харитон, быстро пережевывая пирожок. Все на него посмотрели.

– Любопытно узнать, когда скоро? – занозисто обратился к Харитону Генерал.

– Сам не знаю, но скоро! – ответил невозмутимо Харитон. Слон посмотрел на него уважительно:

– Если Харитон так говорит, так оно и будет, поверьте мне, я его знаю, – сказал он ему в поддержку.

– Спасибо, друган, – Харитон благодарно склонил голову в его сторону.

Эльпида коротко засмеялась.

– Ну так вот, о чем я? – продолжал рассказчик. – Да. Умер отец. Не выдержало сердце.

– Царство небесное, – перекрестилась Роконоца и все остальные следом за ней.

– Ну, а мне беспаспортному, – продолжал Феофан, – ошиваться в Краевском нельзя было. Поехал назад. На станции, в Адлере, эшелон с демобилизованными солдатами шел на Свердловск. Попросился к ним, они меня и взяли, я бы сказал с радостью взяли. Хорошие ребята! Вот среди них я и доехал. В Свердловске опять кинулся купить билет до Караганды. Куда там! Опять выручила булка хлеба. Так и доехал.

– И в кого ты такой запасливый? – спросила Ирини.

Феофан широко улыбнулся:

– Эх, сестра, жизнь всему научит! Вот, – он повертел в руке свежий пирожок, – научилась же ты такие необыкновенные пирожки печь.

– Да, уж, девчонки, только за это любой захочет вас замуж взять, – намеренно, не глядя на девчонок, глубокомысленно изрек Иван, откусывая крошечный кусочек желтого крепкого сахара рафинада, и, запивая его особенным пахучим чаем из сбора полевых цветов, заваренный Роконоцей.

– Смотри, кавалер, осторожно! Кипяток крутой, обожжешься, – поддела его Эльпида.

– Правильно, Эльпида… где ж ты раньше была, я вот уже обжегся, – Слон намеренно дул на горячий чай.

Все улыбнулись: ясно, что Слон просто хотел привлечь ее внимание к себе.

Эльпида промолчала. Ирини подложила ему пирожков:

– Спасибо, хозяюшка. Хоть и стыдно мне, обжоре, но не могу устоять. Ну, такие вкусные, такие вкусные… Тетя Роконоца, – обратился он к хозяйке, – вот, я думаю, может, мне в кулинары податься? Так люблю покушать… А, вы б мне дали рецептик своих пирожков, вареничков, галушек.

Роконоца строго молчала. Сейчас она вывязывала пятку очередного шерстяного носка. Спицы продолжали мелькать, как будто она не слышала вопроса.

Слон даже смутился ее молчанию. Но нахальный Иван, нисколько не смущаясь, повернулся всем корпусом к сидящей сбоку на стуле хозяйке дома:

– Тетя Раконоца, как вы на это смотрите, получится из Слона повар?

Раконоца мельком иронически глянула на него:

– Кушайте, кушайте… Не болтайте лишнего. Как соберешься кулинарить – приходи за рецептом.

Иван разочарованно растянул губы:

– Ну, вот, так всегда…

Ребята уже заговорили на другую тему, и Иван оказался, как бы не в теме. Но он не растерялся: подмигнул девчонкам, и через минуту он уже участвовал в общем разговоре в обычной своей юморной или язвительной форме.

Раконоца видела, как при этом он поглядывал на Ирини, а Слон не сводил глаз с Эльпиды. А та в свою очередь бросала украдкой взгляды на Митьку Харитониди. Поповиди же Феофан посматривает на Ксенексолцу. Вот оно новое поколение! Скоро обзаведутся своими семьями, а она бабушка, будет нянчить внучат. Роконоца с удовольствием слушала их разговоры не без гордости отмечая, как ребята уважительно относятся к ее сыновьям. Так же, уже в который раз, про себя она отметила, что Митя Харитониди, выглядит, как настоящий мужчина: рослый, крепкий, а, главное, никогда не говорит глупостей и все прислушиваются к его мнению. У нее даже кольнула ревность, что, возможно, у ребят он пользуется даже большим авторитетом, чем ее Яшенька. Но она отбросила глупую, как она про себя отметила, непрошеную, мысль. Она любила Митю и слава Богу, что он такой. Значит, рядом с ее сыновьями будет такой достойный человек. Разве это плохо? Спасибо Богу! Это благословение, а ничто иное.

Спицы мелькали, она делала вид что занята своими мыслями и работой, но все слушала, ни одно движение, ни один взгляд не проходил мимо ее острых проницательных глаз. И радовалась – какой хороший молодняк подрос! Прикидывала, кого же выберет себе в мужья Ирини – ее красавица, ее повторение. Не этого же чудака Ивана. Он не подходит ей прежде всего, потому что «аспроматенос». Пусть даже не смотрит в ее сторону. Надо будет с ней поговорить. «Да, и, что это Эльпида, смотрит завороженно на своего соседа Митьку? Хотя, что здесь удивительного?» Раконоца опять скрыто бросила внимательный взгляд на Митьку: «Красавец! Смугляк, таким же черным был мой Илья». Перевела глаза на младшего сына: светлокожий, как и все ее сыновья, в нее. Одна Кики смуглянка. Слава Богу, младшенький подрос за прошлый год. Рост явно задержался, потому что недоедал пацаненком в первые годы ссылки. Так и не догнал старшего брата. Меньше его ростом на пол головы. Ну, что ж, Харик-то уж слишком высок. А Яшенька ничего, ладный парень. К тому же красив и не по годам умен, слава Господу Богу! Глаза Роконоцы еще долго ласково оглядывали шумную компанию.

* * *

Мишутка радовал Настасью бесконечно. Что за прелесть, за умница какой! В полгода он уже столько соображал, что Насте было настоящим удовольствием наблюдать за ним. Она не спускала с него глаз. Родила она своего Мишеньку на зиму. Надо было следить, чтоб ребенок не застудился. Печь должна быть натоплена, пеленки выстираны и высушены. И печь, и стирка, и варка, и уборка – все было на ее плечах. Александр уходил на работу рано, приходил часто поздно. На ее вопросы по поводу задержек, он отвечал, что навалилось много работы по оформлению разных документов и другие всякие неотложные дела.

Сегодня он тоже куда-то спешил, быстро перелистывал бумаги из папки, которая всегда была при нем. Ребенок капризничал, и Настасья старалась его успокоить. Муж видел, что она устала, надо бы помочь, но дел и в самом деле было немало. К тому же с ними жил Ванька, вот пусть и помогает.

– Знаешь, как много мелких воришек развелось? – начал он как-то поздним вечером, как бы оправдываясь за свою занятость. – Тащут откуда могут и не могут. Только успевай за руку хватать. Вот недавно, гречонок один: украл полмешка пшеницы с «Заготзерно». Видишь ли, у них дома нечего есть. Так что ж теперь воровать у государства? Нет, шалишь, братец Василиади! И такой знаешь, крученный! Стрижет глазищами. «За что, – говорит, – сажаете? У меня мать умирает!» – Александр нервно швырнул смятую бумажку. – У него мать умирает, а мне что делать?

Муж возбужденно ходил по комнате и, как бы сам себя в чем-то убеждал.

– Вообще ненавижу всех этих нацменов – греков, чеченцев, немцев (при последнем слове он бросил короткий взгляд на жену) и им подобных врагов народа.

Александр сел на стул, ожесточенно хлопнув ладонью по папке.

– А что такое «нацмены?» – тихо спросила жена, показывая глазами на ребенка, заснувшего на ее руках.

– Нацмены, это сокращенно от двух слов: «Национальные меньшинства», – ответил он ей также тихо.

– Не знала, – удивилась Настя. – А кто же большинство – русские, а может, украинцы или еще кто?

– Конечно русские, Настя, что за вопрос!

– А все остальные меньшинства?

Власин раздраженно посмотрел на жену, укладывающую сына в люльку. Наконец, она села напротив.

– Так считает руководство. А ты не согласна, что ли?

Настя пожала плечами:

– Не знаю. Мне это не понятно… – она посмотрела на мужа, надеясь услышать более весомое объяснение, но тот явно был занят своими мыслями.

– Посмотри сюда, – он показал на бумаги, – видишь сколько людей за сегодня надо было оформить? – он выбрал один лист. – К примеру, достопочтенный Романчук Дмитрий, приехал к нам со станции Шокай, хочет работать в городе шофером. А вот этот, осакаровский, – он взял другой лист, – по фамилии Пигельцев, хочет, наоборот, распрощаться и, наподобие твоих родителей, податься на целину. Видишь, жена, народу не сидится на месте, все б ему куда-то ехать. А мы, успевай, регистрируй их перемещения. А мне приходиться из Караганды мотаться по районам.

– Такая работа, – напомнила ему Настя.

– Н-да, детка, работка, – Александр удрученно покрутил головой, как – будто ему воротник теснил шею, – только успевай разворачиваться.

– Успокойся, Саша. Перестань! Сейчас такое время, народ целину поднимает. Год – два и все уладится, вот увидишь!

Александр резко поднялся, подошел к ней, обнял за талию и зашептал на самое ухо:

– Работаю, стараюсь. Надеюсь на повышение в должности. Хочется в столицу, Алма-Ату. Надо подключить дядю. Пусть посодействует. Как ты думаешь?

Анастасия удивленно посмотрела на него:

– Так сразу?

– А что? Хороших работников надо ценить. А то ведь они разбегутся, на более прибыльные места.

Анастасия укорительно покачала головой:

– Ну, что ты говоришь, ты же любишь свою работу…, – она с нежностью посмотрела на спящего сына. – Посмотри на Мишеньку. Спит, как ангелочек! Мне около него совсем не скучно.

Александр посмотрел на чуть располневшую и еще более похорошевшую жену. От нее самой несло чем-то ангельским, покойным, тем, что его странным образом раздражало.

– Ангело-чек, – передразнил он ее. Но подошел к качке с ребенком и поправил одеяльце. – Ладно, посмотрим, сказал он примиряюще и покровительственно обнимая жену за плечи.

– Вспомни, совсем недавно ты сам предлагал уехать на целину, – продолжала Анастасия.

– Когда это?

– Ты еще отставил эту затею, потому как ребенок должен был родиться. Если б не это, точно бы переехали.

– Точно, не точно, но ты права, обстоятельства бывают сильнее нас. Видишь, а теперь я не хочу на целину, но хочу в Алма-Ату, а потом, может, и в Москву переедем, а? – Власин рассмеялся своим смелым мечтам. – Там у нас живет какой-то родственник, работает на консервном заводе. Толку с него никакого, но остановиться у него можно. – Власин запнулся, повел глазами по жене и сыну. – Н-да, что-то меня несет. Рано еще, в самом деле думать о Москве. А вот об Алма-Ате в самый раз.

– А где же мы там будем жить? Здесь еще не успели обзавестись знакомыми и друзьями…

– Не переживай! Все образуется. Получим квартиру. Для чего существуют дяди – начальники? – задал он вопрос в пространство и сам себе ответил:

– Правильно: чтобы помочь в нужную минуту. В самом деле, нечего пороть горячку: придет время, все и решится, женушка, – говорил он, теперь мечтательно поглаживая собственную голову, пропуская свои черные жесткие волосы сквозь пальцы. – Так поедем в столицу, сокровище мое? Согласна?

– Ну, куда я без тебя? – улыбнулась Настя, глаза ее заблестели, заиграли. – Она подошла к нему, обняла. – Но, как же мое педучилище?

– Я ж обещал, дам тебе такую возможность. Я не думаю, что перевод туда будет скорым. Может, даже успеешь поучиться здесь. Супруга должна быть образованной, а то мне – он взял ее в охапку, поцеловал, – как-то не престижно иметь неграмотную жену.

Александр посадил ее на кровать, быстро чмокнул в щеку и резко двинул к двери.

– Ну все, я ушел. Буду поздно.

Из дому Александр вышел в хорошем настроении. «Все-таки, какая у него прелесть жена. Умница, отличная мать, чистюля, любит его. А как она поет и играет на аккордеоне!»

В минуты, когда Настя пела или играла, гордость переполняла его: никто иной, а именно он был мужем такого сокровища. Последнее время он именно так называл ее про себя и радовался, что, Слава Богу, он так умеет скрывать свои увлечения женщинами, что жена и не подозревает о них. Настя такая доверчивая… Нет, она никогда не узнает о его проделках. Да никто и не посмеет ей доложить. В этом он был уверен. Разве мало он для нее делает? До чего даже дошло, сына согласился покрестить!

Получилось так, что баба Нюра настояла покрестить Мишутку перед самым их переездом в Караганду.

Бабы Нюрино категорическое требование окрестить ребенка застало Анастасию врасплох.

– Бабушка, ну, кого я сейчас найду крестить ребенка?

На что бабушка сурово отвечала:

– Не все безбожники!

– У меня даже друзей близких нет. Школьные две подруги уехали в город.

– Так уж и нет? – недоверчиво посмотрела на нее баба Нюра и отвела глаза. – Конечно, рано вышла замуж, никуда без мужа ни шагу. А у него – то тоже нет друзей?

Настя подумала с минуту:

– Есть, конечно. Но в гости к нам приходит, в основном, Яшка-Генерал.

– Хотя бы и Генерала возьмите крестить, чем он не Крестный? – обрадовалась баба Нюра. – Недаром его прозвали Генералом! Парень с головой, друг нашего Ваньки. А сестру-то его, Ирини, можно сделать Крестной. Она такая хорошая деваха!

Насте понравилась неожиданная мысль об Ирине Христопуло. Она чуть отстранила от себя Мишутку:

– И будет у тебя еще одна мама, мой птенчик, – говорила она с улыбкой, таращившему глаза, сынишке.

– Не знаю, можно ли брату и сестре крестить? Тебе для мальчика главное найти Крестную мать, а отца пусть найдет мужик твой, – настоятельно советовала баба Нюра.

Власин был против крестин, но не сказать, чтобы очень.

– Ты же знаешь, как это может отразиться на карьере, хоть и не Сталинские времена. Спрашивается, чего его крестить, когда Бога нет на свете?

– Вы, мужчины, слишком просто смотрите на мир. Не знаю, есть Бог или нет, но есть традиции, порядок по жизни. И тебя и меня крестили родители. Тем более, бабушка настаивает. Говорит, с ним может случиться несчастье, например, серьезно заболеть, если не покрестим.

Кажется, последний довод оказался самым весомым и Александр согласился, с условием, что крестить сына отец Тимофей будет на дому у бабы Нюры и, чтоб, как можно меньше людей об этом знали. Ребенка крестили Ирини и, приехавший из Караганды, друг Власина.

* * *

Подруги никогда не признавались друг другу, кто кому нравится. Им было уже за семнадцать, а тема эта все оставалась закрытой. Не принято и, даже считалось стыдным, распространяться о своих симпатиях. Между собой они говорили о парнях кому из них какая девушка нравится. А чтобы сами признались о своих чувствах – ни за что! На этот счет каждая мама учила дочь быть осторожной и не распускать язык. Так что несли девушки свою тайну до конца. Кому-то везло: сватался именно тот, кто нравился. Собственно говоря, парни тоже особо не распространялись о своих нежных чувствах. Более того, делали вид, что ни одна за душу не взяла и женятся из одолжения. Хотя на самом деле было совсем не так. Но, как говорится, форс – прежде всего. Одни из них где-то сумели подмигнуть, перекинуться двумя словами, спросить согласия девушки. Другие просто посватали потому, что о девушке все отзывались положительно. Так посватался и Савва Александриди к Ирини Христопуло. Вообще-то, он собирался жениться, как можно позже, годам к тридцати. Заработал бы денег, обзавелся бы собственным домишком и прочим. Может, съездил бы хоть ненадолго на Кавказ, в Сочи, Адлер, в Красную Поляну.

Красная Поляна – мечта жизни, поехать и найти Марицу – вдруг еще замуж не вышла, на его счастье. Найти двоюродных сестер Зину, Зою и Галину Шапраниди по маминой линии. У них перед самой высылкой родился брат, но Савва не знал его имени. Еще наиглавнейшим его желанием было найти тетку Раю Александриди, возможно, у нее есть какие-то известия об отце. А, может, он уже вернулся из заключения и не знает, где их искать. Отец, для Саввы был недосягаемым образцом, самым любимым человеком на этой земле. Глава семьи, по профессии учитель в Греческой школе, а позже начальник МТС, относился к сыну, как старший любящий друг, поощрял его увлечения музыкой и рисованием. Брал с собой везде, где можно было. Гордился успехами сына в школе. В награду, за хорошую учебу, Савва, единственный из одноклассников, успел съездить с отцом в Москву, сходить на Красную площадь, в Мавзолей Ленина, покататься на троллейбусах по столице. Уж, как потом он всем хвастался, что видел самого Владимира Ильича Ленина!

Савва старался ни в чем не подвести отца. Гордился, что папа его учитель, и его все называли Георгием Федоровичем. Савва гордился, что отец, одним из первых сел за руль, учил других водить машины. И вдруг его не стало рядом, и, вдруг, в их семье сам Савва стал главным, особенно, после того, как мама сломала ногу. Казалось бы, сломанные ноги рано или поздно срастаются, но вот уже прошло три месяца, а с ногой все хуже и хуже. Мать так и не встала с тех пор. А дела домашние стоят. Малолетняя сестра – помощница, но не хватает у нее сил и корову, и козу подоить, пасти свиней, утей, гусей, готовить, стирать. В доме нужна здоровая, сильная девушка и такая, по отзывам людей, да и по всему видно, была Ирини Христопуло.

Ирини же ни сном, ни духом не предполагала, что Савва станет ее мужем. И вовсе не мечтала о замужестве. Ей как-то неприятно было и думать, что какой-то чужой молодой мужчина залезет в ее кровать, коснется ее тела. Фу! Ирини передергивало от таких мыслей. Как она завидовала мальчишкам, которые в конце концов, могли выбрать холостяцкую жизнь, и никто бы за это их не возбранял. Почему же совсем не так у девушек?!

Иногда, с подругами, они обсуждали, кто из греческих девушек и парней самые симпатичные в Осакаровке. Эльпиде никто не нравился внешне.

Мария Ксенексолца призналась, что ей нравятся высокие парни, вроде Поповиди, но не сам, конечно, «Фефа», как они называли между собой Феофана.

Или такие, как Митька Харитониди, Прокопиди Панает, Степан Пимениди или Иринин брат, Харик Христопуло. Савва Александриди тоже к ним относился. Это были молодцы под метр восемьдесят, таких высоких ребят можно было по пальцам пересчитать. В основном, греки были среднего или маленького роста.

– Ну, ладно, твой брат, Харик, высокий и симпатичный, а как насчет Степки – страшилки? Или Савки – у него нос рубильником? – спрашивала Эльпида.

– Так уж и рубильником! – возражала Мария. Как известно, с лица воду не пить! Зато как играет на гармошке!

– Ну да, это у него не отнимешь, – соглашалась Ирини.

Интересно за кого мы выйдем замуж? – мечтательно вопрошала Эльпида.

– А ты за кого хочешь? – сразу уцепилась Мария.

– За кого? Ни за кого!

– Кто возьмет, за того и пойдешь, правда подруга? – засмеялась Ирини, подбадривая смутившуюся Эльпиду.

– А, вдруг, никто нас не возьмет. Что будем делать? – сделала страшные глаза Мария.

Ирини хмыкнула:

– Что будем делать? Радоваться, да жить себе. Я, так вообще замуж не хочу.

Эльпида с любопытством посмотрела на нее исподтишка.

– А мне кажется, Ирини, на тебя смотрит Феофан Поповиди.

– Нужен он мне! Вот на его сестру Парфену смотрит мой брат Харитон, это я знаю.

– Парфену? – переспросила Мария. – Хорошая девушка. Не знала, что Харитону вашему нравится. Я слышала к ней неравнодушен Прокопиди Панает. Говорят, он приходил к ним домой, якобы к ее брату, а сам зашел к ней в комнату и начал: как дела, туда-сюда. Она ответила, что нормально живет. А он вдруг бухнул, мол, знаешь, хочу жениться. А она, дескать, ну и женись, кто тебе не дает. А он: да вот, хотел бы тебя засватать. А она: забудь думать обо мне, не то, что слать сватов.

Короче, выскочил он из ее комнаты, как ошпаренный. Вот так.

Во время ее повествования о женихе – неудачнике, подруги прыскали со смеху несколько раз, а в конце короткого повествования, долго хохотали, похлопывая друг друга по плечам, дескать: поделом этому самоуверенному красавчику Панаету. Так ему и надо! А Ирини подумала в очередной раз, что никому она не достанется, останется, наперекор всему, холостячкой. А раз брат Харик любит эту Парфену, хоть она и родственница, будет женой ее брата и все тут! По крайней мере, она сама им поможет пожениться.

* * *

Год в техникуме промелькнул, ребята и не заметили, как. Почти трехмесячные каникулы страшно радовали. Планов было намечено громадье! Главное, их команда вместе собралась пойти в грузчики заработать деньги. За лето предстояло купить всем новые какие-никакие костюмы, старые у всех трещали по швам, так они возмужали за год. Нужна была и обувь, и зимняя одежда. Короче, работать надо было все каникулы, чтоб как-то помочь самим себе.

Дед Самсон эту идею одобрил:

– Ну, что ж, парни вы здоровые! Хоть и поисхудали на подножном-то корму, ну, да за неделю снова все будете кровь с молоком. Поучились, теперь поработайте, посмотрите каково на себе мешки таскать. Следующий год, небойсь, еще лучше дела с учебой пойдут.

Иван тут же прокомментировал:

– Мешки таскать Слону будет сподручно, он же слон. Видите, общепитовские харчи ему только на пользу, – он похлопал друга по крутому плечу. Тот резким движением скинул его руку. Но Иван, ничуть не смущаясь, жалостливо продолжал:

– Да и Харитон парень жилистый. А вот каково мне придется, бедному, не смогу ведь, уволят меня. Прощай тогда новые брючки и ботиночки…

– Не плачь, пацан, – мы тебе денег одолжим, потом, как разбогатеешь – отдашь, – среагировал, по – простецки, Слон.

– Еще чего не доставало одалживать бездельнику! Будет работать, как милый, наравне с нами, – Митька-Харитон говорил по-командирски для деда Самсона, чтоб дед не сомневался, что они действительно намерены работать на совесть: он не был уверен, что старику понятны Ванькины шутки – прибаутки. Но дед был еще тот, он давно изучил не только внука, но и всех его друзей.

– А ты, Иван, все выкаблучиваешься, клоуна из себя ставишь. Пора бы остепениться, – посоветовал он, щуря добрые глаза.

– Да, скучно же, дед Самсон, надо же как-то эту жизнь делать повеселее!

– Надо-то, надо, – согласился Самсон, – откашливаясь и поглаживая усы. – Шути конечно, я рад твоим шуткам, но меру знай, – он поднял палец, приблизив его к своему длинному, чуть загнутому книзу, носу. – Бери пример с Яши Христопуло: видишь, как его уважают, не иначе как Генералом зовут.

– Да что вы все, ей Богу, все Генерал да Генерал! Ну, Генерал, не спорю. А мы чем хужей? – Иван выпятил геройски грудь.

– Вы все хорошие парни, – сказал примирительно, обнимая его за плечи, Самсон.

– Это я – так, для профилактики

– То-то же, – подмигнул ребятам Балуевский, – так мы и сами с усами!

Ребята и в самом деле отрастили тоненькие усы. У Ивана они были самые бледные.

– А вот усы носить не рекомендую: рано еще, – заметил им Самсон.

Иван открыл рот что-то сказать, но Харитон перебил:

– Дед, так ты попроси дядьку Мильдо: он же там, на линии, бригадир по разгрузочным работам, пусть возьмет нас временно грузчиками.

Харитон лелеял свои усы, чтоб выглядеть старше, поэтому он резко перевел разговор о работе на каникулах. По крайней мере свои усы он не собирался сбривать.

Дед, окинув их оценивающим взглядом, строго выдал:

– Попросить-то попрошу, а на самом деле, сможете ли? Ведь тяжело там работать.

Самсон, глядя на внука, иронически прищурил глаза.

– Вот еще! – усмехнулся внук.

– Ну, дед, обижаешь, – опять выпятил грудь и сжал кулак, чтоб показать свои приличные мускулы Иван, – а, для чего мы с вашим Митькой занимаемся борьбой в спортивной секции? Да вы пощупайте наши бицепсы, – он придвинулся к Самсону.

Яя София мимо проходила с пустым тазом, уважительно посмотрела на Ивана, тот подскочил к ней:

– Вот яя, пощупайте хоть вы, а то дед ваш думает, мы – Божьи одуванчики.

– Да вижу, вижу! Поликаре! Богатырь! – с большим акцентом говорила она, одобрительно похлопывая его по плечу.

– Ну и что такое «Божьи одуванчики?», – примирительно поинтересовался дед.

– А это – когда ткнешь человека, а он и свалится, – пояснил Балуевский, в свою очередь в том же ироническом тоне, как и минуту назад говорил Самсон.

Слон встал в стойку перед друзьями, и они, по очереди, вывернулись в минутной борцовской схватке. Яя София ахнула, а дед Самсон цокнул языком:

– Ну и где ж вы такому научились, – спросил он, уважительно обойдя каждого: ему казалось, что они друг другу поставили где-нибудь синяки.

– А что, Харитон не рассказывал, что мы занимаемся вольной борьбой? – спросил слегка запыхавшийся Слон.

– Ой, Слон, особенно ты! – засмеялся Иван. – Он знаете, дед Самсон, лентяй, каких свет не видывал! Мы тренируемся, а он все норовит, чем другим заняться. А поспать ему – дело номер один.

Слон слушал высказывания друга с улыбкой, затем спокойно возразил:

– Ну уж ты и загнул. Не слушайте его, ну пропускал занятия, ну и ладно. Мне много тренироваться опасно. Я и так кого угодно могу с одного раза на землю положить.

Ребята заспорили, кто как кого может положить и хотели опять продемонстрировать свое спортивное мастерство, но яя София замахала руками и выпроводила их из дома.

* * *

В середине августа Осакаровка становится особенно знойной и пыльной. Слон, его младший брат Арсен и Иван Балуевский, который заночевал у братьев, шли босиком, несли свою заношенную обувь в руках. Было воскресное утро. Палящее солнце уже хорошо прогрело дорожную пыль, в ноги почти полностью утопали. Приятно было опускать ноги в шелковые горячие недра пыли. Единственное, что портило эту приятность, так это редко проезжающие грузовички: приходилось отбегать в сторону, но пыль все – равно их догоняла, незаметно припорашивая с ног до головы. Ну, а что делать? Вдыхали дорожную пылюку и дальше шли. Друзья должны были зайти за Харитоном и Генералом. Сегодня они все обещали помочь своему однокласснику Сереге Новикову починить крышу сарая. Потом собирались пойти на озеро, если успеют. У Слона старые штаны держались на честном слове, но были все в заплатках без дыр, как и у брата. У Ивана же на колене заплатка почти оторвалась и неудобно трепыхалась при ходьбе. На плече рубахи зияла большая прореха.

– Ты что ж не нашьешь заплатку? – спросил Слон, показывая глазами на коленку.

– Нет такой возможности, – прозвучал беспечный ответ.

– Что так?

– А вот так! Баба Нюра потеряла последнюю иголку. Искала, искала – не нашла. Теперь надо идти в магазин, может будут в продаже. Бабуля говорит, что они не всегда бывают.

– А у нас тоже беда – нитки кончились. Мать с сеструхой не успевают штопать нам всем. А иголка, как будто была.

– Что? Может, оторвать эту заплатку совсем? – спросил озабоченно Иван, оглядывая себя.

– Она ж тебе не мешает? Подожди, пусть все-таки баба Нюра похлопочет над твоими штанами. Видишь какой я – весь в швах, – он хлопнул себя по бокам и засмеялся.

– Ну, ничего, зато какой костюмчик я себе купил, а? Загляденье! – хвалился Иван обновой, приобретенной на заработанные летом деньги.

– Хм! – Слон гордо задрал подбородок:

– Ты еще мой костюм не видел – загляденье: синенький, в полосочку!

Иван оглянулся на Харитона:

– Мне больше всех нравится его костюм, точнее, как он на нем сидит.

– Конечно! С его-то фигурой спортсмена. Это мы с тобой ни то, ни се: я толстяк, а ты – малый худощавый. Худощавый и прыщавый, – хихикнул Слон.

– Ладно тебе, – возмутился Иван, – подумаешь: три прыща на лбу. Интересно почему у тебя их нет?

– Откуда мне знать? У Харитона – есть, у Генерала – есть, у тебя – есть, а у меня вот – нет!

– Счастливчик! – Иван принялся ощупывать свой лоб.

– Да ладно вам, затеяли разговор ни о чем, пошли быстрее, а то сегодня не попадем на озеро, – напомнил им Арсен. Всю дорогу он шел и только улыбался разговору товарищей старшего брата. Ребята подхватились и пошли быстрее.

Но, как выяснилось, планы ребят были несколько нарушены. Генералова семья собралась заколоть заболевшую свинью. Митька-Харитон им помогал, так что Иван и Слон должны были идти к однокласснику сами.

– Жаль, – разочарованно произнес Иван.

– Что жаль? – спросил зоркий дед Самсон

– Свинью, конечно, дедушка, – ответил озорно Иван.

– Да ничего, все равно резать было через месяц, – дед деловито натачивал нож.

Подошел Харитон, пожали друг другу руки.

– Жаль, конечно, что планы расстроились, – Харитон, молодецки махнув широким ножом, как саблей, сказал:

– Сходите к Новикову сами, там я думаю делать нам всем нечего. Может встретимся часа в три четыре…

– Вопросов нет, тем более – с нами крепыш Арсен. А как закончим, завернем на обратном пути, – Иван повесил картинно свою руку через плечо Арсена и, разговаривая крутил голову в стороны, где пробегала по делам Ирини, махнувшая им с самого начала рукой и теперь не обращавшая на них внимания. Пока ребята еще не ушли, деловитый Самсон позвал их помочь держать свинью, которая, несмотря на болезненную слабость дергала связанные ноги и визжала пронзительно, предчувствуя близкий конец. Чувствительный Слон заткнул поначалу свои уши, потом по команде, навалился на нее. Ирини с Кики смотрели на происходящее. Сверкнуло лезвие огромного ножа в руках деда Самсона. Усилившийся вдвое визг прервался, из горла хлестнула бордово-черная кровь. Дед отошел. Теперь за тушу принялся Пантелей, братья Христопуло и Харитон. Роконоца и дочери суетились с горячей водой, клеенками, ножами и кастрюлями.

– Ну, что? – кивнул на тушу Генерал. – Будем сегодня есть свежатину. Приходите вечером.

– Обязательно придем, спасибо за приглашение отозвался, как всегда, за всех, Иван уже у калитки, украдкой посматривая в сторону сестер.

– А ты не иначе, как на девчонок у нас заглядываешься? – спросил заковыристо Яшка. – Так ты это брось! Христопуло никогда на русских не женятся и не выходят замуж.

– Каких девчат? Про кого это ты, пацан? – нашелся Иван, но лицо его залила краска. – Ирини, что ли?

– Не слушай его, Ваня, – вмешалась, проходящая мимо, яя София, – ребенку еще учиться и учиться, а ты его уже здесь чуть не женишь, придумал тоже, – обратилась она к Яшке. – Кому, в самом деле, не понравится наша красавица, это ведь не значит, что все собираются повести ее под венец. Да и то правда, сынок, наши девушки не смотрят на русских, им, слава Богу, хватает своих греков.

Все это яя говорила на плохом русском, и с большим акцентом. Она потому и говорила редко, что стеснялась своего языка.

– И я так думаю, яя София, – обрадовался поддержке Иван, – посмотришь на такую девушку и душа запоет, а чтобы мысли были какие неправедные, такого, крест даю, нет!

Иван взялся за калитку, дерзко обвел глазами присутствующих:

– Ну, нам пора, ребята. Слон, ты идешь?

Слон тоже попрощался. Уже в дверях, Иван дружелюбно положил руку на плечо Слона.

– Так-то, брат, ты тоже не проходишь в женихи, – сказал он с напускной грустью.

– Я то?

– Ты – то. Разве ты не армянин?

– А, что армянин, что грек – разницы нет, – ответил тот. Греки и армяне – похожие нации.

– Ну, нет, – Иван поднял палец и поднес его к своему носу, копируя манеру Самсона, – гусь свинье не товарищ, не так ли говорит яя София? – он обернулся к Арсену.

Тот смущенно улыбнулся и поддакнул:

– Правильно, правильно.

Несколько минут друзья шли, понуро опустив головы.

– Вот – те и на! – вдруг поделился своими мыслями Иван. – Еще и подумать не успел, а уже все знают…

– Что знают? – прикинулся непонятливым Слон

– Ну, что мне нравится Ирини.

– А тебе она в самом деле нравится?

– А кому она не нравится, сам же говорил…

– Вот-вот. И Мураду она нравилась. Ну а мне, по правде, другая нравится больше. Та не такая красивая, но душевная.

– Я знаю кто, – засмеялся Арсен.

– Помалкивай, тебя не спрашивают, – Слон толкнул его локтем в бок.

– Ой, ой, кто же такая? Эльпида, что ли? – вяло спросил Иван.

– А ты откуда знаешь?

– Да все знают, или догадываются.

Слон был явно удручен:

– Ничего себе: так прям все-все и знают?

– Да успокойся, кому какое дело. И вообще, что это за феодализм какой-то: жениться только на своей нации. Я вот возьму и женюсь на казашке.

Слон хохотнул.

– С тебя станется, дурак! И родится, тебе на радость, узкоглазая доченька. Арсен тоже хихикнул.

Иван вдруг остановился:

– Завтра же спрошу у Харитона, что это за дела, неужели, если я захочу жениться на гречанке, ей не позволят? Дед Самсон – пещерный человек, он рассуждает по – старому. А если это любовь? – Иван распалялся, руки его ожесточенно жестикулировали, он как бы сам с собой рассуждал.

Слон грузно шагал рядом и сопел. Разговор он воспринимал серьезно. Уже на подходе к дому Новикова сказал:

– Ну ладно, не женишься на Ирини, зато все остальное у тебя должно сложиться хорошо, ведь ты русский, а русским везде зеленая дорога, не то, что я – бедный армянин. Мне вообще труба, – он сплюнул. – Подождите меня, я посмотрю, где Серега. Пусть собаку подержит: она у него злющая.

Он ожесточенно дернул ручку калитки. Хлипкая дверца скрипнула и затем легко охнула, закрываясь за вошедшим. Захлебываясь, залаяла собака.

Минуту Иван смотрел на калитку с удивленно вздернутой бровью, подумал:

«А ведь точно, он на Эльпиду серьезные виды имеет. И молчал все время, думал никто не замечал, как он с лица меняется при виде ее? И про меня все-все знают, тоже, небось, все на лице написано, – думал он удрученно. – Эх ты, простачок!».

Иван вздохнул, повел глазами вокруг. Арсен уселся на лавку в тени молодого тополя, разморенный жарой, закрыл глаза. Саманный, низкий домик был крайним на короткой улочке, на самой окраине поселка. Иван зашел за угол и перед ним открылась бескрайняя степь, с колышущейся, высокой травой. Легкий утренний ветер дул в его сторону и было приятно вздыхать смесь степных травных запахов. Волосы на голове зашевелились под ветерком и хотелось, чтоб он подул посильнее и, чтоб запахи были погуще. Хотелось забежать подальше в степь, как часто он вместе с друзьями делал это, упасть ничком в траву и вдыхать горький запах полыни или ковыли. А еще лучше, по позднее вечером улечься и смотреть в бездонное высокое звездное небо, слушать все более оживляющийся стрекот сверчков. Иван улыбнулся, вспоминая, как несколько лет назад он с ребятами неутомимо вылавливал ящериц на залысинах степи у железной дорогой.

После проливного летнего дождя кое-где оставались засыхающие лужи, и они черпали воду ржавыми, грязными банками от консерв и заливали норки. Оттуда выползали испуганные ящерицы, и ребята с визгом азартно ловили их. Чаще всего, маленькие зеленые ящерки сбрасывали хвост (и это было зрелищем!) и исчезали. Поглазев и изрядно помучав бедных пресмыкающихся, они выпускали их. Приятные все-таки существа – эти ящерицы: элегантные и беззащитные. Спасибо, хвост можно отбросить, другой нарастет.

Иван удобно растянулся всем телом на клеверном островке спиной к ласковому утреннему солнцу. «Полежать бы так с часок…, но куда там, уже зовут, пора, брат!». Иван, вскочив, побежал к воротам.

* * *

Ирини совсем не хотела идти замуж. Сестра, понятно, замужем, она почти на пять лет старше. Кики, как раз, яркий пример того почему не надо спешить с замужеством. Как часто она заставала сестру в слезах! Сначала, та скрывала побои мужа, потом призналась. Ярости Ирини не было предела, но что она могла? Братьям категорически ничего нельзя было говорить, потому как это могло закончиться кровопролитием, да и пацанами еще были против Ильи. Втайне, Ирини составляла десятки планов, как отомстить деверю за старшую сестру. Каждый раз, после очередного избиения, ей хотелось, как минимум, взять толстую дубину, подстеречь где-нибудь в темном углу и шибануть так, чтоб не встал. Разговаривала с ним редко еле сдерживаясь, чтоб не показать свою ненависть. Так, что выходить замуж у нее не было ни малейшего желания. Абсолютно! Ей было хорошо среди своих родных и подруг. А, еще лучше было, когда вся их компания: ребята и девчата были вместе. Теперь Эльпида, Слон, Иван и Митька Харитон уехали на учебу в Караганду. Один брат Яшка остался здесь, учится на шофера. У всех начинается взрослая жизнь. И хорошо это и тревожно. Ну почему в жизни так заведено, что обязательно что-то должно меняться, обязательно надо выходить замуж? Как это: жить с мужчиной, которого она едва знает, совсем не любит… Варить ему, стирать, короче обхаживать. И самое противное-спать с ним. Она хорошо помнит, как совсем недавно спала валетом с братом Хариком на одной кровати и, как ей было противно одно то, что во сне он шевелил пальцами ног.

С некоторых, пор из-за этого, она предпочла спать на полу. Нет, ни с кем ей не хотелось делить кровать, даже с любимой мамой, наверное. Что хорошего в замужней жизни, когда женщинам приходится делать слишком много для мужчин. А что взамен? Греки-мужья, в основном, не считались со своими женами, топтали их как хотели. Ярких примеров тому можно набрать сотню, кроме ее собственной сестры. Да на ее месте Ирина бы давно удавила такого мужа и в тюрьму бы без сожаления села. Грубые мужики эти греки! Почему-то русские по-другому с женами обращаются. Русским женщинам гораздо легче. Вот из Ваньки Балуевского получился бы хороший муж и семьянин. За такого грека она бы пошла без долгих размышлений. Хороший человек этот Ванька, жаль, что не родился греком. И девчонки говорят, что он смотрит только в ее сторону…

Пробегая мысленно по волнам своей жизни, Ирини вспомнила все малые и большие события в ней. Вспомнилась, конечно, жизнь в Юревичах, золотое детство с папой, дедушками, с милым сердцу троюродным братом Алексисом. При мысли о нем, сердце всегда щемило: «Как он? Где он?»

Ходили слухи, многих греков выслали в холодную Сибирь. «Неужели там холоднее, чем здесь? – мелькала мучительная мысль. – Ужасно, если так. Холоднее, чем здесь, наверное, не бывает».

Невеселые размышления вернулись к Алексису: «Неужели больше не увидимся? – Ирини тряхнула головой. – Еще как встретимся, лишь бы он был жив!»

Мысли повели ее дальше. Она улыбнулась, когда вспомнила, как Иван с друзьями приехал из Караганды на каникулы и раньше всех пришел к ним домой на Новый год. Ох, и хорошо они отметили этот год! Тогда она отчетливо поняла, что Иван к ней неравнодушен. Веселый и находчивый, при ней он терялся и не смотрел в глаза. Несколько раз Иван становился в круг танцевать вместе со всеми греками и раза два осмелился положить свою руку ей на плечо. Рука его при этом дрожала мелкой дрожью, но он ее не убирал, наверное, не чувствовал это предательское дрожание. Ирини всегда чувствовала, как он на нее смотрит, но, как только она оглядывалась в его сторону, он тут же отводил глаза. Чудак – человек… Ничего, найдет другую, русскую, женится и успокоится. Какой – то русачке повезет.

Ирина потихоньку наводила порядок в своем маленьком сундучке с наклеенными фотокарточками с внутренней стороны крышки и продолжала перебирать в мыслях всех дорогих ей людей: «А Мурад… Тоже на нее посматривал. На прощанье сказал, что еще вернется и украдет ее. Дурачок. Нет. Хороший он, конечно, парень, но чечен есть чечен! К тому же мусульманин. Не дай, Бог, что не так сделаешь, еще и прибить может. Люди они опасные».

Хоть Ирини и была смелой девушкой, но чеченцев, в самом деле, побаивалась. Была среди них, молодых, безрассудная гречанка Лидка. Связалась с чеченцем, родила дочку. Он потом измывался, как хотел и вдруг она исчезла. Убил, конечно. Ужас!

Что-то тренькнуло во дворе, и Ирини очнулась от своих долгих размышлений, одернула себя.

«Нет, замуж ни за кого не хочу. Что хорошего в замужней жизни? Только дети. Детей хорошо иметь. Но зачем же так рано?» Она сама только что распрощалась с детством, и вот она уже должна идти замуж, иначе будут смотреть на нее, как на старую деву. С каким бы удовольствием она, как и прежде, проводила время с подругами и братьями, с Яшкой, Хариком и Митькой-Харитоном, Иваном и Слоном, посещая хоросы или кино. Работала бы себе на «Заготзерно», жила бы с братьями и мамой и ничего больше ей не надо. Как она снова и снова завидовала парням за то, что они могли жениться поздно или совсем не жениться. И это считалось нормальным. Попробуй не выйти девушка замуж – столько сплетен и невероятных догадок будет – упаси Бог!

* * *

Шло время. Прошел еще год и Роконоца довольно прозрачно намекнула младшей дочери, что пора подумать о замужестве.

– Хочешь, не хочешь дочка, а семью надо заводить, – сказала она Ирини, когда та стала уговаривать мать еще немного повременить. Пришлось Ирини задуматься о достойном женихе. Их не оказалось на ее взгляд, никто ей не нравился. Но все же, под напором Роконоцы, свой выбор с большой неохотой она остановила на двадцатитрехлетнем Савве Александриди, лихом гармонисте, который недавно заслал своего дядю к ним на разведку.

Недаром Ирини обожала музыку и танцы! Вот и выбрала себе гармониста. Не любила жениха, но хоть, по крайней мере, не скучно будет с ним жить, музыка будет всегда рядом. И мама, мудрая Раконоца, советовала не отказывать Савве Александриди: собой он видный: высокий, стройный и лицом ничего, правда нос – рубильником, но для мужчины это нормально. Словом, не стыдно будет на люди с ним появляться и видный, и, как говорят, добрый, покладистый, а, главное, грамотный. Сама-то Ирини и подписаться не умеет, кто ж ей по жизни содержание простого документа разъяснит?

Собственно, ей было все – равно за кого выходить. О любви какой-то вообще нечего было говорить: ни жених, ни невеста друг друга почти не знали, а разговаривать – вообще не разговаривали. Какая тут любовь! Мама сказала, что стерпится слюбится, не она первая, не она последняя так выходит замуж. Такое уж время – не до любви. Жили б на Кавказе, может все по – другому сложилось.

Сватать пришли дядька жениха Савва Шапраниди и его двоюродный брат Василий Чапаниди. Брат этот, молодой и красивый все поглядывал на стряпающую у печи Ирини и улыбался. Сказал несколько плоских слов, Ирини отвернулась, не отвечала, как будто занятая своим делом на кухни. Сваты приехали с девятого поселка на попутной телеге и очень устали. После долгого разговора дядя Савва остался ночевать у них, а Василия проводили к Кики. Дом у нее попросторнее и было место, где можно было уложить гостя. Наутро Ирини пошла к сестре помочь с детьми: маленькому Алексе было восемь месяцев, и он температурил несколько дней. Василий Чапаниди не спал, видимо, ребенок капризничал, плакал и разбудил его. Ирини поздоровалась, взяла ребенка на руки, а Кики ушла на кухню готовить еду на стол.

Алекси убаюкался на руках тетки через полчаса, и она уложила его в качку. В этот момент он, спящий, выплюнул изо рта соску, представляющую из себя марлечку, набитую жеванным печеньем. Ирини наклонилась под качку поднять ее, долго шарила рукой пол вокруг дивана и качки, а тут в комнату вошел дядька Савва. Заговорил с лежавшим на топчане Василием и чуть было не оторопел, когда увидел поднимающуюся между топчаном и качкой Ирини. Он потом рассказывал всем, что Ирини спала с этим самым Василием, что он их застал, а она спряталась за детскую качку. Он был уверен в этом, потому что репутация гуляки Васьки была всем известна. Прошло время, прежде чем эти сплетни дошли до Ирини. Когда, уже после свадьбы, она узнала об этом, то была возмущена, что брат мужа, не только не отрицал, а как бы поощрял такие сплетни. Мстительный оказался паренек, видать не понравилось ему, что во время сватовства она не отвечала на его дурацкие разговоры. А потом говорят: «Нет дыма без огня…». Оказывается, очень даже бывает.

Свадьбу собрались играть в середине мая. Говорили, кто в мае женится, тот всю жизнь мается. Но Савва не хотел откладывать и на приметы отмахивался, дескать, что за глупость, причем здесь месяц май?» Ему надо было скорее жениться: в доме нужна была женщина. Мать теперь совсем не вставала с постели. Сестра не успевала ухаживать за ней и работать по дому. Да и невеста попалась красивая, хорошо себя зарекомендовавшая: и работяга, и умница, по крайней мере такой она ему показалась в коротких с ней разговорах перед самой свадьбой. Раз не пришлось ему жениться на первой своей любви, то Ирини была самой подходящей для него невестой. Единственное, все это радостное событие омрачилось для него маленькой, но серьезной, еще более разукрашенной сплетней, исходящей из уст родного младшего брата Федьки. Савва не поверил.

– Не веришь, спроси дядю Саввы, – изогнул брови брат.

Дядька подтвердил, что, да, видел, в одной комнате, она спряталась за детскую качку.

– Федька сказал, что сидели в обнимку.

– Да нет, она сидела за качкой, что-то там возилась, потом встала оттуда, поздоровалась со мной и вышла.

– Может, она что-то там делала, убирала, например?

– Не знаю! – отмахнулся раздраженно дядька Савка. – Может и так. Хотя кого Васька Чапаниди пропустил?

– Может у него спросить?

Если не женишься, спросишь, а если наоборот, то чего спрашивать?

Сам узнаешь, как станет твоей женой. Свадьба послезавтра. Если не хочешь жениться, надо сейчас идти и отказываться.

– О ней такие лестные везде отзывы…, – нерешительно высказал Савва свои сомнения.

– Я думаю, раз все готово к свадьбе, женись. А, если что, всегда можешь ее бросить.

На том и порешили. Тяжело было у Саввы на сердце, но с матерью поделиться постеснялся. Поговорил с братом, Митькой – чеченом. Тот, оказывается, ничего такого не слыхал. С первых слов брата, он рассмеялся:

– Ну, братец, ты и человек! Чего ты всех слушаешь? Девка тебе понравилась, красавица, сам говоришь – умная, все о ней хорошего мнения. Если нашему дядьке что-то примерещилось, то наплюй. На мою Машку чего только не говорят, к тому же она русская. А, если мне приспичит, я никого не буду спрашивать, женюсь и все. Кроме того, на мой взгляд, породниться с Христопуло большая честь. Все только и говорят о их порядочности. С покойным братом этой Ирини, с Федором, дружил мой хороший знакомый, говорит, необыкновенный был человек, и вся семья у них такая. Сестра ее старшая вышла за придурка, Чикириди Илюшку, знаешь же его, так она не бросает, терпит такого мудака.

Странно, но после разговора братом, Савва почувствовал, как гора с плеч сошла. Он облегченно вздохнул. «И в самом деле, чего всех слушать? Дурак, размазня!» – отругал он сам себя.

Перед свадьбой Ирини, у Христопуло собрались друзья детства: и Мария с Эльпидой, соседки – немки Хильда с Эммой и другие девчата. Дома были братья Генерал и Харитон. Позже всех пришли Иван, Митька-Харитон и Слон: они приехали на выходные. Поздравляли, шутили, смеялись, решали, чья свадьба будет следующей после Ирини. Слон заверил, что его. Но все утверждали, что Мариины или, скорее красавицы Эльпиды.

Ребята смеялись, а басовитей всех Слон:

– Так, а я о чем говорю! Понятно, что следующая будет Эльпида, а жениться на ней кто будет? – Многозначительно поднял толстый палец Слон. Он обвел всех глазами, подмигнул Эльпиде, – то-то же!

– Ой, ой! Размечтался! У нас гречанки выходят замуж только за свою нацию, – парировала Эльпида. – Даже и не думай. Она украдкой посмотрела на Митьку-Харитона, но тот тихо разговаривал с Генералом и как-будто бы ничего не слышал.

– И пошутить не дадут! – ответил Слон, но настроение его заметно упало.

Иван Балуевский пришел сразу без настроения. Ни на кого не смотрел. Кто-то даже спросил, что с ним. Он только пожал плечами:

– Не знаю. Заболел, может.

– Ну на свадьбу – то приди, – как бы между прочим, вполголоса заметила Ирини, – а то прежде целыми днями здесь топтался, а на свадьбу, так сразу заболеешь или еще что придумаешь.

– Умирать буду, но приду, – ответил тот, комично скривив физиономию, усаживаясь на свободный стул. Все засмеялись. Положительно всем не хватало сегодня его всегдашнего юмора.

Несмотря на молодость, Эмма была известной на всю Осакаровку портнихой, последние три дня она шила Ирини подвенечное платье из простого белого штапеля и по-свойски ругала ее, что у нее нет предсвадебного счастливого настроения: фата с цветами, и все остальное было ей не в радость. Сейчас она сидела за столом и опять подтрунивала над подругой:

– Расскажи всем, как ты замуж идешь, а сама не хочешь.

– Почему это? – спросил Слон, сделав удивленные глаза.

– Не знаю…Спросите ее, – она показала рукой на Ирини, – может, жених не нравится

– При чем здесь «не нравится»? Я б хотела всю жизнь прожить рядом со своим родными и друзьями, и чтоб ничего не менялось. Для чего только люди женятся? – спросила она пресекающимся голосом.

– Ну, матушка, ты даешь, зачем? Чтоб детей народить, род продлить, счастливой быть, – Ксенексолца смотрела на нее вопросительно, не веря, что подруга так расстроена, – все будет хорошо, глупая, не переживай зря.

– А я и так счастливая, ни к чему мне для этого замуж выходить!

Ксенексолца сжала ей ладонь:

– Тише ты, дурочка! Не пугай меня, успокойся… Не ты первая, не ты последняя.

Митька-Харитон, закончив шептаться с Генералом, подсел к опечаленному Ивану и, хлопнув его по плечу, сказал вполголоса на ухо:

– Не переживай, друже! Все образуется. И у тебя все будет хорошо.

Тот согласно кивнул. Но с вечеринки ушел раньше всех… Кстати, в следующем месяце, в самом начале июня его вместе с Аликом Аслоняном забрили в армию на срочную службу. Так, что теперь Митьке-Харитону предстояло учиться в Караганде без них, он был младше своих друзей, так что в армию ему через год.

* * *

Венчал Ирини Христопуло и Савву Александриди батюшка Тимофей, крепко обосновавшийся в отстроенной православной церкви Святого Николая Угодника. Совсем недавно он тоже женился и привез себе попадью из родного города Киева. В прошлом году она ему родила девочек-двойняшек.

Ирини и Савва еле дождались, когда пройдет церемония венчания, наденут друг другу медные кольца и отец Тимофей, наконец, объявит их мужем и женой. Очень утомительно ощущать у себя за спиной толпу ожидающих, когда все завершится и с интересом сверлящих спины венчающихся, при этом разбирая по косточкам их и всех окружающих. Наконец, все завершилось и все высыпали за ворота церкви. Оттуда пешком отправились домой. С километр шли под музыку кеменже и гармошки. Перед обвенчанными шла танцующая процессия. Народ махал руками, притопывал ногами и выкрикивал всяческие приветствия молодым. Савва же с Ирини под руку шли, отрешенно глядя перед собой, так как глазеть друг на друга или проявлять какие-то чувства было не принято, да и у обоих желания такового не было, по правде говоря.

Сама свадьба прошла умеренно весело. Было бы веселей, если б невеста не выглядела такой откровенно грустной. Ей было не по себе и, как подружки не уговаривали ее немного осветить свое лицо, она не смогла притвориться потому, что сроду не умела это делать. Ну, а чуть выпивший, новоиспеченный муж не посчитал нужным или не умел поднять настроение своей суженой. Собственно, гости это не особенно замечали: невесте положено было молча сидеть предпочтительно с опущенными глазами. Что невеста и делала. Под конец свадьбы, всевидящая Эльпида, улучшив минуту, когда жених отошел от невесты, шепнула Ирини, что все так хорошо повеселились, пожалуй, кроме одного человека.

Ирини подняла глаза.

– Догадайся кто?

– Ну и кто? – спросила Ирини.

– А посмотри туда, где Харитон, Генерал, Слон. Видишь?

Ирини видела, что все ребята оживленно переговаривались, один Иван молчал, смотрел куда-то в сторону. За эти несколько мгновений он бросил исподтишка взгляд на Ирини и, встретившись глазами, они как бы, споткнувшись друг о друга оба резко опустили глаза. Эльпида дернула ее за рукав:

– Ну, что, видела?

– Отстань Эльпида, ничего не видела. Ребята, как ребята, разговаривают, – отвечала Ирини вполголоса, не поднимая головы.

– Да, ладно тебе! Иван, как на тебя смотрел! А теперь, гляди, встал, подошел к куме твоей, Анастасии Андреевне. Невеселый такой.

Ирини приподняла голову.

– А теперь куда-то вовсе вышел, – продолжала комментировать подруга, – интересно с чего это он такой опечаленный, не знаешь Ирини? – весело ехидничала Эльпида.

– Откуда мне знать? Ладно, иди, а то вон, Савва возвращается, – строго скомандовала невеста.

Вздохнув, Эльпида вернулась на место, где сидели ее мама с яякой и папукой. По пути, она откровенно смотрела только в одну сторону – туда, где находился ее ненаглядный. Она не стеснялась того, что все замечают направление ее глаз: знала, что народ почти не реагирует на это, потому как привыкли видеть их вместе с детства.

Со стороны жениха были два его брата Федор и Митька – чечен, сестра – подросток Аня, да дядька – Савва Шапраниди с женой. Дядька был известен своим грубым нравом на всю Осакаровку. Красавицу жену Марфу он замучил своим домостроем. Она до сих пор на ночь мыла ему ноги и молча выслушивала его бесконечные нотации. Зато каким великолепным он был музыкантом! Играл на кеменже просто виртуозно! Музыку на свадьбе обеспечили он и братья жениха, которые поочередно играли на гармошке.

Со стороны невесты были: вся ее семья, родственники, друзья братьев, ее подруги, сестра с мужем, семья Харитониди, с девятого поселка приехали, тетя Кица со своим уже взрослым, чуть дородным сыном Михаилом, семья Хрисаны-Ксеносолцы и все соседи, всего человек сто пятьдесят, не считая зевак, которые стояли вокруг двора и глазели на происходящее и которым периодически подносили кружки с брагой.

Гармошка играла беспрерывно. Играл, в основном, брат Саввы – чечен, и сам Савва, важный и нарядный, в аккуратно выутюженном черном поношенном полушерстяном костюме, несколько раз сам брал гармошку в руки. Играл он действительно хорошо: увлеченно и от души. Гости выкрикивали ему слова похвалы, пока он гордо шествовал к своему почетному месту. Несколько раз играли зажигательную греческую музыку вместе: жених на своей гармошке и его дядька на кеменже. Народ свистел, притопывал, куражился. Невозможно было удержаться и не пуститься в пляс. Танцевали все: и стар, и млад. Гости одобрительно хлопали и требовали еще.

Особенную изюминку свадьбы составило присутствие здесь четы Власиных, приехавших из Караганды. Анастасия Андреевна, обычно стеснявшаяся своего таланта, ради своей кумы на этот раз не отказывалась петь. Может, впервые ее красивый глубокий голос услышало такое количество людей. Своей красотой она почти затмевала саму красавицу – невесту. Гости хлопали в ладоши и просили ее спеть еще и еще. Как всегда, это случалось, многие мужчины скрыто или откровенно пялили на нее глаза. Савва тоже был среди них. Он видел ее раньше, но услышал, как она поет впервые. «Вот это женщина!» – восхитился он. Посмотрел на рядом с ней сидящего мужа. Этого милиционера он тоже знал, более того, последняя Саввина подружка, с которой он распрощался перед самой своей свадьбой, поведала среди прочих осакаровских сплетен и про приключения симпатичного лейтенантика с женщинами подобными ей. «Ничего себе! Неужели и таким женщинам изменяют?» – удивился Савва. Он вспомнил, как за день до свадьбы, в получасовом разговоре, его красивая и, как ему показалось, суровая невеста успела предупредить его, что не потерпит измены: «Если узнаю, – сказала она, – пусть у меня будет десять детей, я тебя все – равно брошу. Точно также, если поднимешь на меня руку». Слова прозвучали так решительно, что Савва категорически понял, что так и будет и убоялся. Подумал, ну раз так – придется быть верным мужем. А почему бы и нет? Хотя многие молодые женатые парни гуляли направо и налево. Теперь ему лично это ни к чему. Да и, по правде сказать, не любил он это дело по одной причине: все это было не чистоплотно. А он ведь еще тот чистюля! Если его горбатый нос унюхивал запах женского пота, его начинало поташнивать. Противно все это. Другое дело – чистенькая домашняя жена, принадлежащая только одному тебе.

Пока он размышлял, свадьба шла своим ходом. Спели несколько греческих песен и голосистые сестры Спиридониди. Народ без устали бросался в пляску под любую песню и музыку, потому как не у каждого был дома граммофон с пластинками. Пели греческие песни, танцевали в кругу, ели, пили, говорили, выкрикивали, наказывали любить друг друга, ценить и тому подобное.

Савва довольно бесцеремонно разглядывал гостей, спрашивал у своего двоюродного брата, Аврама, своего дружку, кто есть кто, потому как многих осакаровских он не знал. И все больше поражался красоте и пению Ирининой кумы. Анастасия, и в самом деле, была неотразима в своем цветастом, на темно синем фоне, платье. Ему хотелось пригласить ее на танец, но у греков так не принято. «Ничего, еще не раз встретимся, она ж кума Ирини. Так что все еще впереди. И как можно такой женщине изменять?» – опять подумал Савва, переводя глаза то на Анастасию, то на ее красавца – мужа, холодно наблюдая, как тот, подвыпивший, что-то весело нашептывал жене на ухо, а она улыбалась. Савве казалось, что Александр Игнатьевич вел себя развязно: громко разговаривал, много и громко смеялся. «Ничего, расскажет кто-нибудь твоей жене какой ты гусь, посмотрим каково тебе будет», – неожиданно мелькнула у него в голове мстительная мысль. Савва даже одернул себя: «Что это я? Какое мне дело? Ну изменяет… Мужики все гуляют от жен. Большое дело…».

К сожалению, Анастасия Андреевна ушла раньше всех. Подошла извинилась перед женихом и невестой: ее ждал ребенок и ей пора было домой. Муж оставался. Пусть повеселится. Пока она разговаривала с ними, а потом выходила, Савва заметил: не одна пара глаз провожала ее. Смотрел ей вслед и Митька-Харитон. Всю свадьбу он злился, что он салага, по возрасту не может даже подойти к ней, как это делали другие женщины и мужчины. К тому же он – бывший ученик. Хотя его одноклассник, Эммануйлиди Пантелей, не постеснялся пригласить свою бывшую учительницу потанцевать вальс под «Амурские волны», пока ее муж – милиционер танцевал с мачехой Ваньки Балуевского. Харитон, как бы участвовал в общем разговоре с дружками, но боковым зрением не спускал с нее глаз. Когда она вышла, он подумал о том, как было б здорово, если б он был не здесь, а там, на улице и шел бы ей навстречу. Он бы поздоровался, она б ответила и, может быть, спросила, как его дела…

Гуляли до утра. Братья Ирини почти не пили браги, так как следили за поведением буйного Кикиного мужа. Тот дважды порывался по дебоширить, но его быстро усмиряли: уводили из-за стола. На третий раз, скрутив ему руки отвели домой и оставили в стельку пьяного на кухонном топчане, откуда, как он не порывался, уже не мог встать и через две минуты захрапел. Народ веселился до первых петухов. Последними со свадьбы ушли Слон, Иван и Митька-Харитон.

* * *

Для Ирини началась новая, семейная жизнь. Брат, Яшка-Генерал, перевез кое-какое ее барахлишко: две новые перовые подушки, старый матрас, покрывало: иметь покрывало было настоящим богатством, его себе купила Наталия-Роконоца перед самой свадьбой дочери; две простыни, кастрюлю и четыре тарелки, столько же граненных стеклянных стаканов, а также поварешку подарила сестра. Люди подарили немного денег и по мелочи кое-какие вещи. Мария, ее кума, подарила белую шерстяную шаль в ярких цветах – давнюю Иринину мечту. И где только подруга ее приобрела? Эльпида подарила симпатичный большой эмалированный чайник белого цвета. Братья подарили по мешку семечек и муки. Самый дорогой подарок сделала ее крестная, мать Ксенексолцы – новенький блестящий сепаратор. Вот и все, не считая ее скудной одежды, среди которой самой дорогой вещью являлось ее тонкое новое пальто на осень и весну. Зимнего пальто не было: ходила в стеганной фуфайке. Был еще полинялый прорезиненный плащ. Но и всему этому она была рада: у других и того не было. Дом у братьев Александриди был побольше Ирининого. Больная мать лежала не вставая, она делила комнату с дочерью Аней. Вторую комнату занимали братья. Митька, кстати, дома почти не ночевал: неделями жил у своей русской зазнобы Муси-Маруси. А Федор часто ездил по командировкам на МТС-овском новеньком грузовике. Младший брат был очень симпатичным, хорошо сложенным, одного роста с Саввой. Их средний брат, Митька – чечен был невысокого роста, плотного телосложения. Через два месяца после Саввиной женитьбы, Митька переехал насовсем к Мусе в Шокай, так как та объявила ему, что ждет ребенка. И мать, и братья с самого начала отговаривали его от этой связи с русской, но тот и не подумал их послушать: решать он привык по-своему с детства, один отец был для него когда-то авторитетом.

Первое, что понравилось Ирини в доме мужа было то, что свекровь ее, Наталия, тезка ее матери, оказалась чудной женщиной. С ней можно было обо всем говорить, не осторожничая и не думая о каких-то последствиях. Когда к ним, в одно из воскресений, пришла в гости кума Настя Власина с Мишуткой (летние каникулы еще не закончились, и Настя приехала навестить бабу Нюру), свекровь так приветливо разговаривала с ребенком, что тот очень быстро освоился в чужом доме. Савва тоже был – сама чуткость: посадил ребенка на колени, угощал леденцами, учил играть на губной гармошке. Так, что Миша так ни разу не захотел пойти на ручки к самой крестной. Еле уговорила, пойти с ним посмотреть маленького теленочка в сарае, пока Савва показывал Настасье огород и пристройку. Потом Анастасия засобиралась домой: сыночка пора было укладывать спать. Провожать пошли вместе, Савва нес Мишутку и развлекал его, прикидываясь то медведем, то лисой. Все смеялись. Что-то изменилось в настроении кумы: говорила в основном Ирини, Настя отвечала односложно, шла скоро. Улыбнулась глазами, когда увидела шедшего навстречу Митьку Харитониди. Тот сухо поздоровался. Остановились, спросили друг друга, как дела. Харитон сообщил, что едет на днях в Караганду на второй курс, без друзей. Тех призвали в армию. Доучиваться будут, как отслужат.

– Как же ты без них?

– Да, – смутился Харитон, – без друзей – тоска! Хорошо, что там в физкультурном техникуме учится Поповиди Феофан.

– Да, и кума моя, Анастасия Андреевна, там живет и Эльпида, – напомнила Ирини, – так что наших людей там хватает, не соскучишься.

– Да, да, – согласился, еще более смущенный Харитон и, быстро распрощавшись, двинулся в противоположную от них сторону.

* * *

Первое, что не понравилось Ирини в характере мужа, так это то, что при малейших разногласиях и пустяковых обидах, Савва мог неделями хранить молчание, не реагировать на ее присутствие.

– Не обращай внимания, – успокаивала ее свекровь, – точно так же он обращается со всеми, в том числе и со мной. Парни у меня такие разные: младший Федя – ласковый, внимательный, слова поперек не скажет. И учился неплохо. Средний Митя-баловник, непослушный, своевольный. На него управы нет ни от кого. Что надумает, то и сделает. Никого не спросит. И своровать может, и отлупить. Учился кое-как. А Савва, наоборот, всегда спросит, посоветуется, уважительный. Отличник в школе был. А вот обидеться и потом молчать – это у него есть. В кого он такой, не знаю. Отец у него был совсем другим.

Ирини смотрела на большую фотографию, висящую над кроватью свекрови, где она с мужем совсем еще молодые. Мать мужа, Наталию, портил крупноватый нос, а Георгий Александриди был красавец. Усики-щеточки под носом ему очень шли. Глаза смеялись, сомкнутые губы слегка улыбались. Нет, Савва на него не похож, он совершенная копия матери.

– Может, ваш муж все-таки был таким же, – спрашивала Ирини, расставляя обед на широкой табуретке около кровати больной.

– Что ты, Ирини! Он был веселым, хорошим человеком! Образованным. Мы в одной школе учились, я уже в пятом классе была, когда он пошел в первый.

– Так он, что, младше вас был? – поразилась Ирини.

– Да, а что ты так удивляешься?

– Я думала так не бывает…

– Всякое бывает. Он настойчиво сватался. Только что пришел работать учителем в школу, почетная профессия. Ну я и согласилась. Мы жили хорошо, несмотря на его вредных сестер, везде совавших свой нос. Особенно старшая – не приведи, Господь!

– А как ее зовут? – полюбопытствовала Ирини

– Рая. Раиса.

– Красивая?

– Красивая. Но никудышная. Младшая Парфена, намного лучше. Кстати, это на ней Исак Пасхалиди хотел жениться. А ему нахально подсунули старшую, эту Раиску. Ей уже было двадцать пять, а ее никто не сватал, за ее злой язык.

– Наверное, и ленивой была ко всему?

– Не то слово! Все норовила, чтоб кто-то за нее работу сделал. Представляешь, у меня самой уже двое маленьких детей, а она постоянно приносила свою дочь, Леночку, покойную, Царство ей небесное! – свекровь набожно перекрестилась, чтоб я за ней присмотрела и ни разу спасибо не сказала, как будто это была моя святая обязанность. И новорожденного Федечку приносила.

– Ничего себе. Пососала она вашу кровушку. Представляю. А где она сейчас?

– Уехала в пятьдесят втором году назад, в Адлер. Рвалась туда, беспокоилась о сыне. Ему было десять месяцев, кажется, когда она уехала. Свекровь, Порозанина, забрала его к себе, не доверила его невестке.

– Порозанина? Такое прозвище?

– Да, звали ее так все в Кукерду.

– А где это? Такое смешное слово – Кукерду!

– Поселок Кукерду находится недалеко от Красной Поляны.

– А знаю, в Красной Поляне жил мой дед двоюродный, Билбил, может знаете? – сердце Ирини забилось от предчувствия, что сейчас что-нибудь узнает о любимом деде, а может быть об Алексисе тоже.

– Знаю. Он у нас один раз ночевал. Хороший человек. Муж мой его очень уважал.

– А больше никого из его семьи не знаете?

– Нет, детка, никого, к сожалению.

Свекровь замолчала, задумалась.

– Ну расскажите об свекре. Какой он был? – продолжила расспрашивать Ирини, не молчать же. К тому же, ей показалось, свекрови приятно было поговорить о своем прошлом.

– Хороший, добрый. Жалостливый. Меня жалел. Хорошо играл на баяне, гармошке, пел, – вспоминала свекровь и лицо ее светлело. – Но видишь, забрали его неизвестно за что, и где он никто не знает.

Свекровь опять немного помолчала. Видимо опять навалилась нестерпимая боль.

– Знаешь, – вдруг продолжила она, – в тот вечер перед тем, как мужа моего забрали в тюрьму, мы с ним долго сидели у нашего кума в Сочи. Нам надо было на тарантасе добраться еще домой в Адлер; Анечка и покойная Валечка еще маленькие были, а он никак не хотел уходить. Митя выпил вина и много задушевно пел. Так пел, что люди, уж поздно было, а не уходили, стояли под окнами на улице и слушали. Приехали мы домой в два часа ночи, а в четыре его забрали. Подъехал тихо так «черный воронок», я обычно чутко сплю, а тут не услышала даже, как на ступеньки дома поднялись. Постучали негромко. Так и взяли его. А за что, никто ничего не знает.

Последние ее слова прозвучали совсем тихо, свекровь с трудом сдерживала слезы.

Ирини знала, что такое «черный воронок», но никогда его не видела. Один раз промчался где-то вдали по дороге такой и брат, Генерал, показывая пальцем крикнул ей: «Смотри, «черный воронок», но она так и не успела его разглядеть.

– У нас тоже папа сидел, но только везли его не на «черном воронке», брат рассказывал его со многими другими, повезли на грузовой машине. – Ирини вздохнула. – Потом его, больного, отпустили. Но он не долго прожил.

– Знаю. Царство ему небесное. – Свекровь опять перекрестилась, – Савва обещал, как только вернемся в Адлер, будет искать концы насчет отца. – Голос свекрови пресекся, и она тяжело вдохнула воздуха. – Но я уже Митю не увижу. Смерть моя не за горами.

Сердце Ирини жалостливо сжималось:

– Ничего не известно, может, еще пойдете на поправку.

Свекровь иронически бросила на нее усталый больной взгляд и отвернулась.

Она умерла от гангрены ноги за три месяца до рождения первой внучки. Ирини не плакала на похоронах, но очень сожалела о ранней смерти свекрови. Редкой души была мать Саввы. Рассказывали, что перед войной, когда она с детьми и мужем, начальником гаража, поселисась на территории дорожно-эксплутационного управления, там им дали домик недалеко от гаража, и греки, спускавшиеся с гор, находили приют у нее, перед тем, как направиться в город по своим делам. Сама же София ходила полуголодной, отдавая еду этим посетителям. Потом, через несколько лет, Ирини узнает от Саввиной двоюродной сестры, как золовка Рая издевалась над ней, называла дурнушкой, что, по ее мнению, брат ее, Дмитрий, явно был слепым, женившись на ней. Что свекровь из-за этого немало слез пролила. Что всю жизнь ее любил некий Павло Феодориди, красавец – мужчина, один из первых учеников ее мужа, Дмитрия Федоровича Аликсандриди. «Вот тебе и пожалуйста, – думала Ирини, – не красавица, а, как любили ее. Правильно говорит баба Нюра: «Не красавица славится, а кто кому нравится». И я ее любила и уважала. Половину бы такого уважения было б у меня к Савве. Странно все как-то в этой жизни!»

* * *

Дмитрий Александриди и Муся Токарская зажили своей жизнью. Правда, он не регистрировался с ней, и новорожденный сын носил Мусину фамилию. Митьку-чечена устраивало это. Уж слишком шустрая у него была жена, а он не любил над собой никакой команды. Недаром его прозвали Чеченом. Иногда удивлялся, как это он мог дать ей над собой власть? До того доходило, что в ссорах она могла обозвать его черножопым. И кожей были одинаково цвета и глаза у нее были карие, а у него зеленые и волосы у обоих черные. Когда она во второй раз его так обозвала, он схватил ее за шиворот и слегка придушил:

– Ну говори, чем это моя задница черней твоей, а? – спрашивал он ее, еще сильнее сдавливая ей дыхание. Она выкатывала глаза:

– Отпусти, я просто так сказала.

– Нет, не просто так, я тебя знаю, говори, а не то задушу.

От родительской возни проснулся крепко спавший полугодовалый Павлик.

– Дурак, подумай о ребенке, – визжала, извиваясь, жена.

– Раньше надо было думать, а теперь отвечай пока не поздно, сучья душа.

По лицу Маруси бежали слезы, она задыхалась:

– Скажу, только отпусти.

– Нет, говори сейчас, – ослаблял Митька стиснутые руки

– Все русские так называют вас, греков, я слышала, потому так сказала.

– Ах русские, – рассвирепел муж, – с чего это они нас могли так прозвать, говори сука, не то сейчас размажу по стенке! Ну!

Муся, сжавшаяся в комок, закрыв голову руками, дрожащим голосом пропищала:

– Сама не знаю, называют и все. Наверное, потому, что смуглые.

– Да ты, чернее меня, б-ять, уж кто черножопая, так это ты!

– А-а-а, – вопила Муся, Митя, я больше не буду, обещаю тебе

– Смотри, сука, иначе пеняй на себя, – он швырнул ее в дальний угол, хлопнул дверью и ушел из дома.

Муся поднялась, кривясь от боли в боках и животе. Растирая шею, она лихорадочно начала собирать вещи. Все! Нет жизни с этим черножопым Чеченом. Надо уходить. Она подошла к плачущему ребенку, успокоила, дала попить, сама залпом выпила стакан воды.

«С другой стороны, – размышляла она, – дом у нас полная чаша, все благодаря ему. Сама сейчас не могу работать. Куда я дену ребенка. Кто будет нас кормить? Нет, – она опустила руки. – Надо терпеть и сдерживаться. Хочешь обозвать, найди другие слова. – Маруся не долго себя уговаривала, но мстительно думала об отмщении, – Я ему еще мозги вставлю! Я – не я буду! Вернулся бы только домой».

Митька – чечен вернулся, как раз, в тот день, когда ему сообщили о смерти матери. На похороны из Шокая он поехал с женой и сыном.

* * *

После похорон, все собрались в доме покойной, помянули. Дядя Савва Шапра-ниди уныло поглядывал на всех исподтишка. Пока сестра болела, он часто навещал ее. Ирини видела, он очень уважал и ценил жену брата. Теперь ему явно было не по себе. Уже собираясь уходить, обронил:

– Вы, это…живите дружно. Матери нет, так не обижайте сестру. Делайте ей поблажку. Савва согласно кивнул. Тоже и Федя. А Митька – чечен подскочил, как ужаленный:

– Какие поблажки? Еще чего! Что заслужит, такое и будет к ней отношение.

Дядька Савка от неожиданности даже вздрогнул, но ничего не сказал. На другой день Чечен уехал, а Савва, Ирини и Федор пошли к дядьке. Он приглашал.

Как раз в тот момент жена Саввы молилась в комнате перед образами. Что нашло на подвыпившего дядьку Савку, но он бросился на нее с ножом: дескать молится она, чтоб он скорее умер. Просто ненормальная выходка! Может смерть сестры Наталии так повлияла?

С трудом удержали его племянники, выбили из рук нож, уже приставленный к горлу кричащей женщины. Очень неприглядная получилась картина, Савве было неловко перед Ирини.

Вообще дядька у них был шебутной, если не сказать с какими-то отклонениями. Неуживчивость его проявлялась во всем: не имел ни одного друга, окружающие его вообще недолюбливали за грязный злой язык, за необоснованные нападки. С жены, сущим ангелом, пил кровь ежечасно, с детьми не находил общий язык, так же, как и с племянниками. Еще живя в Адлере, поехал он как-то в Краевско-Греческий починить ружье, а греки-Трапезундейцы напали на него, хотели за старые грехи (немало девок там попортил) мозги вставить, а он наставил на них испорченное ружье, сказал, стрелять будет. Ну те, думая, что ружье исправное, отстали от него, а то неизвестно чем бы могла закончится эта встреча.

Право слово, Савва Алексанриди стеснялся, что он носит имя своего дядьки. Вот ведь его мама Наталия и дядя Савва – брат и сестра, а если сравнивать, то земля и небо. Небо, конечно, мама.

Похоронив мать, Савва решил переехать с женой на станцию Шокай. Митька-чечен пока был на похоронах успел уговорить своего брата.

Через две недели они с Ирини переехали в Шокай. Это была маленькая станция в три раза меньше Осакаровки, представляющая из себя поселок из пяти улочек с рядами низких, почерневших от времени деревянных домов. Некоторые были огорожены, как и в Осакаровке, плетневыми заборами. По улицам, как положено бродил скот: и свиньи, и козы, и бараны, и коровы, и телки. Гагакали белыми островками гуси, крякали пестрые утки, и кудахтали линялые куры. Иногда можно было услышать всхрапывание лошади, тянувшую подводу. В Шокае, как утверждал брат, работа на лесопильном заводике была не тяжелой и платили нормально. Савва любил работать с деревом. Население Шокая в основном составляли русские, но и греков было немало. Всего-то обитало там не более сотни человек.

«Интересно, – думал Савва, – казахский поселок, а казахов нет. Интересно…». Зато было много ссыльного люда. Митькина работа была возить на легковой машине директора завода. Сюда он попал потому, что Марусина семья жила здесь и у них была хорошая пристройка к дому, где разрешили разместиться Марусе с мужем и дитем. У их знакомых тоже была времянка, которую сдавали за копейки. Ирини не хотелось уезжать от родных, хотя ехать с Шокая до Осакаровки всего ничего. Но Савва уговорил возможностью пожить вдвоем, без сестры и младшего брата. В самом деле, хотелось пожить самостоятельно. Ирини была на девятом месяце беременности, но с помощью Саввы принялась обустраивать запущенную времянку: побелили, отмыли окна, вымели везде паутину, повесили марлевые занавески, отскребла деревянные некрашеные полы.

И стало более – менее сносно жить в этой «дырке» как ее называла Ирини. Она плохо набирала вес, но радовалась, что тошнота ее больше не мучает. Ела плохо, хотелось арбузов, а где ж их взять, тем более в январе? Перед Новым Годом, Савва ездил с братом в Караганду купил яблок, слив, орешков. Хоть немного отвела душу. Теперь вот пригласили на греческую свадьбу на Рождество.

Ирини не хотела идти: уж очень давил ребенок внутри, живот был внушительный. Но Савва уговорил, напомнил, может, на свадебном столе будет соленый арбуз.

– Ну ладно, пойду. Я и на соленый согласна! Хорошо, что здесь рядом, а то б не пошла.

– Если что, я тебя приведу назад, не беспокойся, – заботливо пообещал муж.

– Мне кажется, я сегодня рожу, – говорила Ирини надевая широкую салатового цвета сатиновую кофту поверх черной штапельной, собранной на резинке, юбки.

– Ну на кого я похожа? – говорила она расстроенно, глядя в небольшое зеркало в пошарпанной деревянной рамке, висящем на стене.

– Красиво выглядишь, как может выглядеть красивая беременная женщина, – успокаивал Савва.

Ирини бросила на него укоризненный взгляд, как бы говоря: «брось молоть чепуху!» Ей казалось, что он насмехается над ней.

Свадьба была веселой и уже заканчивалась. Савва играл самозабвенно, все танцевали так, что казалось, вот-вот пол проломиться. По крайней мере половицы трещали. Ирини сидела рядом с Марусей Токарской, на лавке у стены и притопывала в такт ногой, разглядывая людей. Народ здесь был, конечно, отменно бедный. Но сегодня они вытащили свои редко надеваемые наряды и выглядели все, как на подбор празднично. Только – только входили в моду «румынки», полуботинки на толстом, сантиметров в шесть, каблучке румынского производства. Маруся была обута именно в такие. После рождения сына она совсем похудела. Легкая и быстрая, она, сидя с ребенком на руках, лихо постукивала железными подковками своих румынок. «Я тоже такие хочу, – позавидовала Ирини. – И танцевать в них удобно. Вот рожу, скоплю денег, куплю себе». Ребенок, внутри нее, вел себя беспокойно, как будто он тоже хотел потанцевать вместе с гуляющим здесь народом. Так поддавал под ребра, что Ирини несколько раз зажмуривалась от боли. Потом не выдержала, подошла к мужу.

– Савва, кажется, в самом деле, пришло мне время рожать.

– Что больно? – испуганно спросил тот.

– Да, болит внизу и везде.

Савва отложил гармошку. Все гости сразу застонали:

– Где музыка?

– Почему нет музыки?

– Гармонист, ты что это перестал играть? Народ только разошелся…

Кто-то схватил гармонь, стал совать ему в руки опять. Подошел Чечен. Савва сказал ему в чем дело и передал гармошку. Брат заиграл, а Ирини с Саввой ушли. Пока прошли по морозной улице к своей времянке, Ирина несколько раз приседала от боли так, что Савва хотел понести ее на руках. Но все-таки дошли.

Савва сразу побежал за повитухой: больницы на маленькой Шокайской станции, само – собой, не было. Кое-как раздевшись, Ирини взобралась на кровать. Боль то нарастала, тогда она кричала, кусая свои руки, чтоб заглушить боль, то полностью исчезала, и она смотрела в потолок, молясь Богу, чтоб больше эта боль не повторилась. Было страшно, хотелось, чтоб кто-нибудь был около нее. Но время тянулось, а никто не появлялся. Вся в поту, почти без сознания, Ирини вдруг почувствовала, что хочет сходить по большому.

«Ничего себе, – подумала она, – как же я встану, когда мне так больно? – она замерла, надеясь, что боль отступит, но она то отходила, то снова наваливалась еще большей болью. – Что же делать, не в кровать же сходить?» Спустила голые ноги на холодный пол. То сгибаясь в три погибели, то наоборот откидываясь спиной назад, она дошла до печки, где стояли ведра: одно-для пойла поросенку, было чистым и пустым. Она присела на него.

Почувствовав что-то не то, когда чуть напряглась, она заглянула под себя и еле успела ухватить родившегося ребенка за ножку. Потом она переживала, нет ли вывиха в бедре, но все обошлось. Так и застали ее Савва и повитуха – у ведра, испуганную, всю в крови с кричащим ребенком на руках. Савва, как увидел такую картину, схватился за голову и выскочил за дверь. Повитуха, старушка Меропи, только успела вслед крикнуть, чтоб хорошо натопил печь, нагреть воды. Таким образом появилась на свет старшая дочь четы Александриди – Наталия, названная в честь обеих бабушек.

* * *

Все-таки на лесопильном заводе платили совсем мало, не было денег даже лишнюю пеленку дочери купить. На пеленки шло старое тряпье, которого тоже было небогато. Савва уволился и пошел работать грузчиком в Шокайское «Заготзерно». И все – равно не хватало. Ирини завела поросенка еще, как только они переехали в Шокай, чтоб хоть к лету было мясо. Потому как поставить на стол кроме хлеба, картошки, фасоли было нечего. Савва стал проносить на себе в рубашке, заправленной в штаны, грамм триста зерна: они с Ирини просто его отваривали и ели, как кутью, чуть-чуть подсахарив. И сахара, как всегда, «кот наплакал». Брат хвалился, что пшеницу тащит с «Заготзерно» мешками.

– И как это тебе удается?

– Уметь надо, – усмехался Чечен многозначительно.

– Ну, научи неуча…, – Савва смотрел на него выжидательно.

– Ну, как тебе сказать… По – разному можно, как, например, договориться с дежурным, за пол литра, конечно, – опять многозначительно поднял брови, – можно пронести полмешка, а он сделает вид, что не заметил.

– Что со всеми дежурными на проходной можно так договориться? – удивился Савва.

– Нет, конечно, – Митька понизил голос и заговорщически мигнул брату, – легче всего договориться с Гаврилычем и Платоном.

Савва понятливо кивнул головой.

Александриди – старший оказался неудачным последователем Митьки – чечена. Он попался сразу в второй же раз, когда он, можно сказать, спокойно вошел в проходную. Нет, сердце, конечно, билось гулко, но гарантией была поллитровка, которую приготовил для Платона. Но его на проходной не оказалось. Что произошло, почему ему поменяли смену, неизвестно. Говорили, что так стали делать, чтоб проверить честно ли работают сами контролеры на проходных. Савве дали четыре года за эти разнесчастные пять кило.

Ирини осталась одна с ребенком. Она засобиралась назад к матери и братьям. На нервной почве, у нее перегорело грудное молоко. Пятимесячная Наталия сосала пустую грудь и плакала. Все это произошло в ночь на воскресенье. Как назло, манная крупа закончилась, а единственный магазин закрыт по выходным. Выход был один – попросить у Муси до понедельника. Они не часто навещали друг друга. Зимой не очень находишься с детьми. Сейчас был конец апреля, только-только потеплело, но дороги все размыты, по колено кругом грязь. Люди ходили только в резиновой обуви или в галошах поверх ботинок.

Семья Митьки-чечена жила через две улицы, не так уж и далеко. По крайней мере, еще Савва, когда был на свободе, Муся за весну прибегала дважды: спасалась от разъяренного мужа.

– Ну за что он тебя бьет? – спрашивала Ирини

– Спроси у этого гада, – всхлипывала Муся, держа в руках новорожденного сына.

– Ну я никогда не поверю, что Митька такой зверь, что будет избивать кормящую мать. Может ты опять, что сказала? – продолжала допытываться Ирини.

– Сказала, сказала, что он и заслуживает…

– Что сказала?

– Сказала, что он хуже чечена.

Всхлипывающая Муся, после сих слов, сразу успокоилась. Ирини насмешливо подвела итог:

– Ну, а что ты тогда удивляешься? Это никому бы не понравилось.

– А, что я его назвала Чеченом? Я? – озлобленно спрашивала Муся. – Люди его так называют. Потому, что злой, как чечен.

– Ну ладно – Чечен, а… – Ирини прервала разговор: в тот момент комнату зашел Савва. Он только что пришел с работы. Надо было собрать ему на стол обед.

– Будешь Муся, кушать? – спросила она. Муся, отрицательно мотнула головой, отвернулась, все еще глотая слезы.

Савва посмотрел выжидающе на золовку. Та молчала, прижимала к груди ребенка.

– Ну что слезы льем? – спросил он.

Муся опять залилась слезами. Но ничего не говорила.

В ту ночь она переночевала у них, а наутро вернулась домой. Митька в это время должен был уйти на работу. На следующий раз, когда она опять с растрепанными волосами, но без ребенка ворвалась к ним, Митька бежал за ней с ножом. Савва попытался выбить нож, но не тут-то было. Хорошо Ирини успела втолкнуть ее в другую комнату и закрыть дверь. А сама стала перед дверью живой преградой. Митька толкнул ее, но она устояла, а тут и Савва подскочил, отпихнул его. Стал уговаривать и успокаивать брата. На этот раз Чечен был неумолим. Казалось, ничем его не убедить:

– Эта стервозная тварь живой отсюда не уйдет. Живой от меня не уйдет. – Разъяренное красное его лицо тряслось от злости. Не будь Саввы – точно прикончил бы.

Савва с трудом привел его в чувство. Перепуганная Муся с того времени слегка утихомирилась. Чечен пригрозил, что бросит ее окончательно и бесповоротно, если она не попросит прощения тут же при брате и невестке. Ей ничего не оставалось, как сделать это. Она боялась идти домой, и Савва пошел с ними. Через дня два, Слава Богу, все уладилось и снова супруги жили, растили своего Павлика. Он, кстати, был точным маминым портретом.

Теперь, оставшись без мужа, потеряв молоко, испуганная Ирини кое-как уложила дочь спать и бегом побежала к Мусе. Она встретила ее радушно, посадила за стол:

– Да некогда мне у тебя рассиживаться, Муся, – отказалась Ирини, – у меня ребенок некормленый, еле уложила спать.

– А что случилось?

– Не знаю, позавчера забрали Савву, а сегодня у меня пропало молоко, а дома как раз кончилась манка, и магазин, как назло, закрыт. Займи, мне пожалуйста, немножко на недельку, у меня и денег нет, все Савве отдала. Брат приедет, я с тобой рассчитаюсь.

Муся смотрела перед собой и ничего не отвечала.

– Ну, ты что молчишь? У тебя тоже нет манки, что ли?

– У нас есть манка, но она куплена для нашего сына, – отвечала Муся, все также глядя прямо перед собой.

Ирини встала. Кровь бросилась ей в лицо.

– Ну, до свидания, – голос ее звучал медленно и замороженно.

Она вышла, чувствуя, как резко побледнела. Она схватилась за плетень, боясь упасть. Голова кружилась. «Наверное, это у меня от всех переживаний», – подумала она. Немного оправившись, она быстро пошла к своей улице.

«Что же мне делать? Где же взять манки?» – стучало в голове. Занятая своими горькими мыслями она не сразу услышала, как кто-то ее окликнул, Ирини резко обернулась. Голос ей показался очень знакомым. И в самом деле, по другой стороне улицы опираясь на палку, шла бабушка Марии-Ксенексолцы, яя Сима. Яя знала, что Савву забрали, спросила, как поживает без него. Ирини грустно поведала о своем положении.

– Всего-то делов, – проговорила мягко яя Сима, – у меня дома много манки. Зубов то у меня почти нет, вот я и полюбила каши, особенно манную.

Она взяла Ирини под руку:

– Знаешь, что: возьми с собой дочку и приходи через полчаса, я ребенку сама сейчас же манку сварю, а, как пойдешь домой, еще дам. И ее потом можешь мне вовсе не отдавать.

Ирини заверила, что обязательно во что бы то ни стало отдаст должок и, счастливая, не шла, а летела домой за ребенком, не переставая удивляться, какие разные люди бывают на белом свете. «И что я удивляюсь, – сказала она себе, – греки есть греки! Разве можно их сравнить с русскими? И где только Чечен нашел ее?».

Маленькая Наташа плакала и уже видимо давно. От напряжения, она вся была красной, как мак. Так, кричащую, не переменив пеленки, она принесла ее к яе Симе. Каша уже дымилась. Увидев их в дверях, яя быстро налила в большую тарелку холодной воды, на воду поставила глубокую тарелку с жиденькой кашей. Ребенок прямо присосался к каше. Пока не съела всю тарелочку, основательно измазавшись, не успокоилась. Потом стала бить ручкой, требуя еще.

– Ну, красавица, пока хватит, а то испортишь свой желудочек, – сказала ей ласково яя. А через часика два еще покушаешь, ладно?

Глаза ребенка весело и сонно блестели.

– Надо бы ее подмыть, – виновато проговорила Ирини.

– А у меня есть горячая вода, сейчас разбавим и искупаем в тазике. И спать уложим. А сами в это время пирожков напечем: у меня тесто уже замешано.

Ирини удивилась ее энергичности. И когда бабуся успела сделать столько дел?

Наташа спала в тот день до вечера. Ирини забеспокоилась:

– Что ж она ночью будет делать?

– А ты оставайся у меня ночевать, поболтаем допоздна, пока снова не уснет. Мы уложим ее на сундук в комнате сына. Все будет хорошо, не беспокойся.

У Ирини выступили на глазах слезы. Никто так в жизни ей не помогал. Кроме, как в родной семье. Яя Сима, как будто угадала ее мысли:

– Мы же греки, должны помогать друг другу в трудную минуту.

Пробыв у яи Симы полтора дня, Ирини, как вроде, побывала где-то на отдыхе. Успокоились нервы. Ушло напряжение. Жизнь теперь не казалась такой уж тяжелой. Столько хорошего и интересного наслушалась она в гостях. Особенно, удивилась, как яя Сима отозвалась о ее малышке. Ирини потом часто рассказывала всем этот случай с малюткой-дочкой. А получилось так, что Наташа в тот день у яи Симы выспалась и выпросталась из пеленок, хотя Ирини пеленала ее крепко. Шлепнулась с высокого сундука, на который ее уложили и поползла на голоса, раздающиеся из-за двери. Две женщины безостановочно разговаривали, в наступившей небольшой паузе они отчетливо услышали детское агуканье прямо у двери. Осторожно открыли дверь: на них снизу смотрело приветливое лицо ребенка, издающее радостные звуки. Она, как бы говорила: «Вот она я, и я так рада вас видеть!»

Яя Сима подхватила ее на руки.

– Надо же, – удивилась она, – не ребенок, а чудо какое-то! Это ж надо: упала с сундука, не заплакала, и поползла в свои четыре месяца ни куда-нибудь, а к двери. Ах ты умница-разумница, – целовала ее яя Сима. – Далеко пойдет твоя дочка, попомнишь мои слова, – предрекла она, весело пошлепывая голую малышку.

Через ее внука, шофера грузовичка, Ирини передала, чтоб Генерал приехал за ней. Через день она с дочкой уже расположилась в материнском домике. Теснота была невообразимая и Ирини срочно стала искать комнату, снять для себя и дочки. Нашла на соседней Школьной улице, недалеко от матери и вернулась на свою работу в Осакаровское «Заготзерно». По утрам приносила спящую дочь Роконоце и уходила на целый день. Ребенка почти не видела. Уходила – Наташа еще спала, а приходила – уже спала. Зато Роконоца души не чаяла во внучке. Со временем, маленькая Наталия никак не хотела оставаться с Ирини, надрывно плакала, просилась к яе Роконоце.

* * *

Через полгода, Ирини с маленькой Наталией обосновалась в домике из двух комнат и сенцев на Школьной улице и иногда в выходные, с годовалой дочкой на руках, шла на хорос-танцы посмотреть, как веселятся односельчане. Как-то раз, она стояла там среди подруг; маленькая Наташа капризничала: резались зубки, и тут к ней подошла одна молодая, веселая русская соседка и говорит:

– Господи, что это за обезьянка на руках у такой красавицы. Брось ее, не к лицу она тебе! Пошли танцевать, потянула она Ирину за рукав.

Что и говорить, дочь у Ирини, почти безволосое, щуплое, большеротое, в папу, создание, являла собой, мягко говоря, несимпатичного ребенка. И сейчас, после слов этой девицы, дочь испуганно крепко вцепилась в маму, потому как почувствовала своим маленьким сердечком, что эта тетя говорила что-то нехорошее.

Ирина отвела руку надоедливой, беспардонной приятельницы и, еле сдерживаясь, сказала:

– Сначала роди себе такую, потом разговаривай с людьми. Иди отсюда!

Девица поскорей ушла, оправдываясь, зная Иринин крутой нрав.

Ирини стояла вполоборота, обсуждая с Марией Ксенексолцей чокнутую соседку, наблюдая, как та уходила подальше от них, стараясь быстрей смешаться с толпой, как вдруг взгляд ее остановился на парне, подходившим к пустырю с двумя их односельчанами со стороны Первомайской улицы. Плечи вразлет, высокий и стройный, он сразу обратил на себя внимание женской половины. Может, потому что был одет очень аккуратно: рубашка не висела, брюки, аккуратно завернутые в кирзовые сапоги, не морщились. И, самое главное: ни одной заплатки! Может, высокий кудрявый чуб привлекал, может красивая полуулыбка, блуждавшая на лице. Так кто-то уже улыбался, такую улыбку Ирини помнила, но кто ж это был? Ксенексолца не знала, хотя ей тоже он кого-то напомнил. Можно было спросить у Яшки, он тоже здесь тусовался. Но было как-то неудобно замужней женщине интересоваться чужими мужчинами. Ирини скрыто следила за ним, как и почти все здесь присутствующие. Через мгновенье, наверное, мозги ее отметили:

«Вот за такого любая бы побежала замуж. Вот такого бы и я любила». Минуты две она не сводила с паренька глаз и совершенно отключилась, занятая своими мыслями. Спасибо, капризная Наташа вернула ее на землю.

Ирини сразу отвела глаза: «Уставилась, бесстыжая, что люди подумают?» – ругала она себя и посмотрела на Ксенексолцу, но та тоже, как завороженная, смотрела на незнакомца. И тоже, как очнувшись, теперь уставилась на подругу.

– Что, не узнаешь? – усмехнулась Ирини.

– Кого?

– Меня. Смотришь, как первый раз видишь.

– Слушай, смотри какой парень, – показала на него глазами Ксенексолца, – Неженатый, наверное, вот бы мне такого. Смотри, какой симпатичный. Прямо красавец. А как держится!

– Ты ж замуж собралась за Муратиди Ваньку, тоже красавец, разве нет?

– Да, ладно тебе! Шучу, шучу, – засмеялась Ксенексолца, – вижу и тебе он понравился, разве нет? – передразнила она подругу.

– Красивый, ничего не скажешь, – ответила Ирини, пристально рассматривая его исподтишка, – кого – то он мне напоминает, сил нет, не могу вспомнить.

К ним подошел брат Ксенексолцы.

– Вась, кто это? – показала глазами сестра, – откуда он взялся?

– Неделю назад их семья приехала с Сибири в Шокай, чуть разместились там, и вот он сразу поехал сюда: ищет своих родственников. Между прочим, хочет видеть Христопуло. – Василий оглянулся на подходившего к ним парня, посмотрел заговорщически на подруг и спросил:

– Ирини, неужели не узнаешь своих родных?

Ирини напряженно смотрела в сторону приближавшихся ребят. Вдруг она побледнела и, от удивления, не веря глазам, отступила назад. Непроизвольно раскрывшийся рот, прикрыла ладонью:

– Алексис? – светлые брови Ирини поползли вверх. К ним уже направлялись незнакомец с Генералом и Митькой Поповиди.

Ксенексолца поскорее забрала ребенка из рук подруги.

Алексис на радостях поднял Ирини с пола и обнимал на весу с минуты две. Потом Ирини только успевала смахивать слезы широким рукавом блузки.

Ксенексолца растерянно проговорила, глядя на подругу:

– Поистине, «у радости глаза круглые, а у страха глаза велики!» Посмотрела бы ты, какие у тебя круглые глаза!

– Немудрено, – ответил за нее Алексис, – так бывает, когда вдруг встретишься родственникам после стольких лет!

Он взял на руки маленькую Наталию, заговорил, угостил леденцом. Довольная девочка, крепко ухватила доброго дядю за шею.

Алексис прогостил у Роконоцы три дня и Ирини оставалась там ночевать, потому что гость рассказывал и рассказывал, а Христопуло с Харитониди, Истианиди, знакомые, друзья, которые понабились в дом до упора, все не хотели отпускать его. Столько хотелось им расспросить о ссыльной жизни Алексиса, его родных и других соплеменниках. Первое, что Алексис поведал – все в их семье живы, но не знают ничего о дяде Костасе Метакса, его арестовали отдельно в Сочи. Пришли в школу и забрали прямо на его уроке. Роконоца, Ксенексолца и яя София очень сокрушались по этому поводу: они знали и любили Костаса.

Многие надеялись выяснить Что-нибудь о своих дорогих людях. Тем более, что рассказчик просто живописал все события этих тяжелых лет. Казалось бы, что вот уже все рассказал, нет, опять возвращались к началу, или середине или концу пребывания Алексиса и его семьи в таежных сибирских местах.

– А вот расскажи, – просил Самсон, – ты говорил, река Кеть, это что за река? И рыба там водится?

Алексис смущенно улыбнулся. Вообще, поначалу, он очень смущался всеобщему вниманию к нему. Говорил, склонив голову, как бы говоря: «Вы уж меня простите, что я отнимаю у вас время, право же, мои рассказы ничего не стоят, у вас все происходило не легче чем у нас».

– Да, много рыбы. Я сам ловил и на удочку и сетями. Вкусная рыба!

– Крупная?

– В основном, да. А река сама – красавица, я любил там купаться.

– Не холодная? – опасливо спросила Эльпида.

– Летом не холодная, а зимой замерзает, не пробьешь.

– Зимой у нас тоже здесь все подряд замерзает, – заметил, не спускавший глаз с нового знакомого, Митька-Харитон.

– А как же вы не замерзли, когда вы приехали туда в октябре, там ведь уже и снег лежал, – спросила Роконоца. – Нас тоже сюда привезли в самый холод. Уезжали – то еще тепло было в наших краях. Как это все у вас происходило?

– Ну как? – Алексис оглянулся на Ирини, перевел глаза на Роконоцу. Опустил глаза, потер переносицу, как бы собираясь с мыслями:

– Погрузили нас в сентябре. Посадили в полуторку четыре семьи, может знаете их: Анановых, Саввиди, Техликиди и нас. Около двадцати пяти человек, еще с грузом. Еле доехали до Адлерского вокзала Один ребенок сидел высоко на узлах, так чуть его не выбросило на повороте. Потом он, страдалец, умер, в первый же день как мы приехали в Нарым.

Кругом тайга, огромные ели и сосны покрыты снегом. Холодная красота, а мальчику, уже закоченевшему, пришлось выкопать могилу.

При этих словах Роконоца не сдержалась – беззвучно заплакала. Все знали причину слез, Ирини обняла маму за плечи.

– Мы тоже похоронили двоих братьев, как приехали, – объяснила она Алексису. Тот смущенно замолчал, виновато посмотрел на Роконоцу.

– Ты продолжай, продолжай, сынок. Рассказывай. Может там, где-нибудь встретился мой старший сынок Аристотель Харитониди, – попросил Самсон, а у самого набрякли веки, но до слез он, конечно, не допустил.

– Нет, такого не помню, – чуть подумав, сказал Алексис, – нас привезли туда сразу два эшелона, тысяч двенадцать. Так что, не мудрено, дядя Самсон, что возможно мне не пришлось его встретить, да ведь поначалу я совсем был пацаном.

– Мы все его Ариком называли, – не сдавался Самсон, с надеждой вглядываясь в глаза собеседнику. Алексис отвел глаза, промолчал.

– Такой тонкий, как струна. Ну, такой, как Митенька, – уточнила яя София.

– А, может, моего мужа пришлось встретить там, – смущаясь спросила Елени, Эльпидина мать.

– Как его зовут?

Константин Истианиди.

– Знал одного Истианиди, но он молодой парень, моего возраста, звали его Исак.

Елени и другие разочарованно вздохнули.

– Знаете, – продолжал свое повествование Алексис, – ведь в ту пору много эшелонов с греками отправляли. У меня был друг из Краснодара, грек Саша Феодориди. Он с семьей был депортирован в одном из эшелонов, которые шли из Краснодарского и Апшеронского районов. Всего было два поезда. Как рассказывал мне этот Сашка, он старше меня на пять лет, повезли их по железной дороге в Баку, потом всех сняли с поездов и загнали на пароход и привезли в Красноводск. В мае там уже было пекло, нечем дышать. Дети умирали десятками.

В Красноводске, в Туркмении, снова погрузили на эшелоны и отсюда они начали колесить по Средней Азии. Были они и в Самарканде, и в Хиве, потом их отправили на Урал, в Челябинск. Потом в Омск, оттуда снова в Среднюю Азию. Сначала в Казахстан в Кызыл-Орду, потом в Узбекистан, в Ташкент. Наконец, поезда повернули в Сибирь: через Новосибирск их привезли в Красноярск, а оттуда по районам – в Туруханский и Манский работать в леспромхозах. Вот так они путешествовали с мая до августа. Казалось бы, ну не нравится вам греческий народ, не внушает он доверия, так зачем же так мучить его? Отправьте в заранее намеченное место. Туда можно было доехать максимум за три недели, но не за три же месяца… Сколько народа умерло в этих эшелонах! Видимо, одним из главных желаний правительства было извести, как можно ощутимей греков, вселить страх и униженность.

Алексис говорил, как по книге читал. Все слушали его не прерывая. Каждый про себя удивляясь, какая у него складная речь на греческом языке.

– Боже мой, – схватился за голову Самсон, – за что же нашему народу такое издевательство?

Все молчали.

– Сынок, как же вы жили там? – спросила яя София. Она сидела, горестно подперев рукой подбородок и жалостливо глядела на Алексиса.

– Так и жили, – виновато улыбнулся ей рассказчик, – а я учился в интернате вместе с младшим, Сашки Феодориди братом, Соломоном. А Сашка приезжал навещал его. Они позже перебрались с Туруханского района к нам, в Колпашево.

За три дня Алексис немало поведал о Сибирской жизни, из которой явствовало, что там много обжитых сел и городов, со школами, техникумами, училищами, магазинами, заводами, в некоторых даже есть электрический свет, как, например, в поселке Рыбинске, где жил с семьей старший брат Харлампий и работал в леспромхозе. Приходилось бывать на реке Анга, что в поселке Палочка с населением в примерно тысяча человек, и реке Суйга в поселке Городецком. Туда Алексис возил мешки со льном, который выращивал колхоз «Суйга». На этой же реке, немного севернее находится город Колпашево, где и проживала вся сосланная семья Метакса. Реки там зимой промерзают на два-два с половиной метра. Народ ездит на нартах, запряженных в оленьи, и собачьи упряжки. Есть такие особые собаки-ляски и лайки. А весной, Колпашево немного притапливает половодьем и комаров с мошкарой – тучи на тучу. Чтоб спастись от их нашествия, народ замачивает в керосине сетки и надевает на головы.

Очень Алексис хвалил сибирскую ядреную картошку. Каждая семья ее сажала поздней весной. Она помогла выжить ссыльным народам. Главный город области – Томск, на реке Томь. Красивый старинный город. Туда Алексис приплыл летом из Колпашева вместе с сестрой Валентиной на корабле «Карл Маркс» поступать в институт, но у них даже документы не приняли, потому, как дети врагов народа.

– А, как же, Сталин сказал: дети за отцов не отвечают? – усмехнулся Генерал.

– Об этом и я спросил там у людей в приемной. Но мне ничего не ответили. Сказали – нельзя и все.

Алексис щелкнул пальцами, показывая свое удрученное состояние из-за неудачного поступления, и глянув на Генерала, добавил:

– Так, что слова Сталина, это только слова.

Генерал несогласно тряхнул головой:

– Да, нет. Сталин здесь ни при чем! Это негодные советники вокруг него воротили всеми делами и не все докладывали ему.

– Многие так думают. Их трудно переубедить в обратном, – улыбнулся Генералу Алексис, – но лично я думаю, что Сталин знал все.

– Тише, – сказала осторожная Роконоца, – тише вы, не забывайтесь.

– Да, уж ладно, здесь все свои, тетя Роконоца, – горько улыбнулся Алексис.

– А если не свои – милости просим из этой хаты вон, – звонко и грозно потребовал Митька Харитон.

Все хихикнули и посмотрели друг на друга.

– Все свои, командир, – сказал Пантелей, – просим, продолжай!

И в первый, и во второй, и в третий день, несмотря на то что все видели, как Алексис уставал к ночи отвечать на вопросы, количество их не уменьшалось. И на четвертый день было бы то же самое, но Алексису надо было ехать.

– Пора мне. Матери обещал быть через три дня. В следующий раз приеду с братом или сестрой. А, то, может, вы соберетесь к нам: будем рады, – говорил он, прощаясь в последнюю ночь перед отъездом.

– Да вы все сюда переезжайте. Здесь все-таки районный центр, больше греков, – предложил Митька-Харитон. За три дня, они особенно подружились друг с другом. Даже Генерал приревновал:

– Ты что так обхаживаешь нашего брата, может, мы тоже хотим с ним побольше время провести, – скрывая запальчивость заявил он ему на третий день, когда народ стал собираться в очередной раз в тесной горнице.

– Да, ладно тебе, Генерал. Понравился ему твой друг, хочешь казни, хочешь милуй, – защитил его Харик.

– А кому он не понравился? – тоже шутливо подмигнул любитель поговорить о жизни Поповиди. – Признавайтесь: будете иметь дело со мной.

– Нашего полку прибыло, – подмигнул Генералу Митька-Харитон, – теперь в нашей компании, еще один стоящий парень. Как мне его не обхаживать, если он такой, на редкость, славный малый? Я ведь и сам такой, не так ли, друг ты мой сердешный? – опять со смешком подмигнул ревнивцу Харитон.

* * *

Уже несколько месяцев Митька Харитониди работал на «Межрайбазе» бухгалтером. Он оказался единственным из друзей, кто закончил техникум, на радость деду Самсону. Было ясно, что Иван Балуевский не планировал вернуться жить в Осакаровку: служить попал на флот в Новороссийск, после службы, как сообщил в письме Харитону, собирался поступить в морское училище в городе Одессе. А Слон, все еще служил в армии. В Осакаровке теперь было два грека – бухгалтера, кроме Митьки – Харитониди еще и Прокопиди Николай. Очень высокого роста, сероглазый, Нико совершенно не был похож на грека, его все принимали за немца. Он успел закончить бухгалтерский техникум то ли в Акмолинске, то ли бухгалтерские курсы в соседнем от Акмолинска поселке, Михайловское. Как и когда это ему удалось никто не знал. Он по этому поводу, на удивление, не распространялся. Хотя обо всем другом рассказывал с охотой. Балагур был еще тот, не хуже Феофана Поповиди. Все Осакаровские, по крайней мере знали, что до этого он работал шофером в Осакаровском «Заготзерно». В сорок шестом он получил здесь американский «Студебекер» и возил зерно за двести километров в «Золотопродснаб», на какой-то рудник. Прокопиди рассказывал, что там работали москвичи за бонны, за которые можно было отовариваться в особых магазинах «Березка». Рассказал, что магазины такие находились только в столичных городах и то не во всех. Построены они были специально для иностранцев, ну и наших высокооплачиваемых соотечественников, которые могли расплачиваться за дефицитный товар долларами или бонами.

– Ну, просто позавидовать можно таким людям, вот бы заработать где-нибудь такие боны, – размечтался Харитон. – А боны эти можно выкупить на обыкновенные деньги? – поинтересовался он.

Прокопиди пожал плечами:

– Не знаю… Наверное, можно.

– А сколько стоит одна бона?

– Точно не знаю. Надо спросить. Спрошу у одного знакомца. Кстати, он мне недавно рассказал случай с этими бонами.

Последовал рассказ, как один из карагандинцев приехал домой с боннами, которые копил целый год на сберкнижке, ему перечисляли в Москву. Потом снял их и уехал домой к жене. На следующий день вечером к ним постучались, хозяева квартиры открыли, не спрашивая кто там, потому как ждали брата жены. Завалило несколько человек, завязали руки, рот заткнули кляпом и стали требовать деньги. Оказывается, они проследили за ним еще у Московской сберкассы. После долгого сопротивления пришлось все-таки все отдать. Через пять минут после их ухода пришел брат.

– Так мужик, заработавший честным трудом боны, чуть не помешался, – закончил свой печальный рассказ Нико.

– Да, боны дело серьезное, – отметил Генерал.

– Ничего себе! С самой Москвы вели человека ради денег! Ничего себе! И он ничего, ничего не заметил, – необычайно удивлялся Харитон.

– А что ты хочешь? За деньги готовы удавить. Тем более за такие, – ответил ему Нико, – спасибо еще не прикончили.

Среди многих коротких и длинных баек Нико Прокопиди, часто криминальных, был и рассказ, которых потряс слушателей своим драматизмом; как некий чечен Махмуд, отец трёх малолетних дочерей и двоих сыновей влюбился в красавицу осетинку Изабеллу. Стал добиваться ее, а она ему от ворот – поворот, дескать: если б не было у тебя детей, другое дело, а так не подходи. Тот, как заколдованный, ходил сам не свой, думал, как быть. И в одно прекрасное время, когда жена лежала в больнице с больными сыновьям, один из них был грудничком, летним вечером собрав трёх дочерей, повез он их на рудник, где когда-то работал. Там было много заброшенных шахт. Остановил перед скальным поворотом детей, взял самую младшую из них на руки, понес с собой и бросил в шахту. Потом вернулся за второй дочкой, тоже сбросил туда, но та успела крикнуть, потому что ударилась за выступ. Когда он пришел за третьей, старшей пятилетней дочкой, она уже бежала к автобусной остановке. Шел последний автобус, вывозил вечернюю смену рабочих. Девчонка успела заскочить и юркнуть в гущу шахтеров. Махмуд вбежал, поймал ее и потянул за собой из автобуса. Девчонка заплакала пронзительно, залопотала на своем языке. Люди поняли, что здесь что-то неладное и не дали ему забрать малышку. Ну, а потом все выяснилось. Жена вышла с больницы имея теперь вместо пятерых детей, только троих. Она сразу сняла с себя чеченскую одежду, в первую очередь штаны и заявив, что замуж никогда не выйдет потому, как, по ее мнению, мужчины нелюди. И жить она будет теперь, как посчитает нужным. А Махмуда, когда привезли на суд, сопровождала милиция плотным кольцом, боялись чеченцы разорвут его на части. После суда, преступника тайно вывезли в другой город, но родственники жены Махмуда грозили, что все равно его достанут из-под земли. А осетинка та, Изабелла, боясь, видимо, возмездия, исчезла, уехала в неизвестном направлении.

Вот такую историю рассказывал друзьям Нико со всеми подробностями и деталями, почти, как очевидец, в один из зимних вечеров на кухне у Роконоцы.

Рассказ этот поверг в шок не так молодежь, как пожилых – Роконоцу, Софию с Самсоном и Сократа с непомерно чувствительной и плаксивой женой бабой Маруллой.

– Да его надо на кусочки за такое порезать, – твердила она, смахивая слезы и всхлипывая.

– Что чеченцы и обещали, – невозмутимо подтвердил Нико.

– Какая же она гадина, эта осетинка, – морщила губы яя София.

– А красавицы почти всегда такие, – опять невозмутимо резюмировал рассказчик.

– Свет, свет, какие дела делаются на белом свете и Бога не боятся, – все поднимала к небу глаза Роконоца.

Николай Прокопиди вообще мастер был рассказывать подобные истории. Откуда только он их брал? – неизвестно. Дед Самсон, завидев молодца, сразу же оживлялся, знал, сейчас будет новая интересная повесть, которую он еще не слышал.

– Ну, – говорил он, – рассказывай, что нового на белом свете?

Польщенный вниманием уважаемого старика, Нико старался. По ходу действия не забывал и про себя что-нибудь доложить. Оказывается, он поработал и на почетном месте: складе артели «Призыв Стаханова» бухгалтером, где зарплату выплачивали раз в три месяца, но зато в полном объеме. Николай Иванович Прокопиди, к своим двадцати пяти годам стал завидным женихом: ходил по выходным в хорошем костюме, в хромовых сапогах. Посватался к Марии Ксенексолце, но она ему отказала. Потому как он ей показался пустым: слишком разговорчивым и много о себе распространявшимся, о чем она ему прозрачно и намекнула. Бедный Нико надолго утратил желание что-то о себе рассказывать. Но вскоре пришел в себя и женился на своей соседке, симпатичной чернявой хохотушке – Заманиди Фросе.

* * *

Алексис всех покорил своим обаянием. Ирини ловила себя на том, что тоже смотрела на него восторженными глазами. Но не ругала себя за это: брат же, чего не смотреть, если он того заслуживает. В те редкие разы, когда они могли немного поговорить только вдвоем, они быстро выкладывали свои мысли и даже секреты и все радостно посматривали друг на друга, как если б потерялись, и вдруг нежданно нашлись. Так, в общем – то, оно и было.

– Я так и знал, что ты уже замужем и у тебя ребенок.

– Да, уж. Никуда не денешься, пора было, вот и вышла замуж.

– Я знаю, он в тюрьме. За что?

– Украл пять килограмма пшеницы, – ответила Ирини насмешливо, – сам знаешь, не своруешь, не поешь. Везде у нас так.

Помедлив, Алексис заметил:

– Да, с этим не поспоришь. Это так… А, ты как? С ребенком нелегко…

– Да ничего… Слава Богу у меня мама, сестра, братья. Мама смотрит за Наталией, когда я на работе.

– Тяжелая у тебя работа, не женская.

Ирини пожала плечами:

– А куда деваться? Ты не смотри, что я худая, силы и здоровья у меня хватит на двоих.

Алексис засмеялся:

– Давай поборемся, ты, небось, сильней меня, как когда-то в детстве.

Ирини посмотрела не него недоверчиво: «Ну и шутки у него!»

– Тоже скажешь…

– Да шучу-шучу! – Алексис на мгновение приобнял ее за плечи. – Прошло детство, когда мы с тобой мутузили друг друга, помнишь? Теперь проходит и наша молодость…

Они оба посерьезнели.

– Как твои сестры, братья? – спросила Ирини, чтоб перевести щемящую душу тему.

– Представляешь, еще в ссылке… из Москвы приехал грек, вернее полу грек: мать гречанка, а отец русский. Когда-то, лет в тринадцать, он влюбился в мою сестру, Клеоники. Помнишь ее?

– Как можно забыть! Смуглая такая, красивая.

– И вот, нашел ее. Прямо на реке. Обь называется. Странное название у этой Сибирской реки. Середина весны была, но еще холодно, она, вместе с сестрой Валентиной, в фуфайках, обмотанные платками, в сапогах, с баграми, бревна направляют, чтоб не застревали. Он чудом добился, чтоб ее отпустили, через день подали документы и женились. Отпраздновали на третий день скромно с гостями из двадцати человек. Через неделю забрал ее к себе в Москву. Видишь, что делает любовь?

– Ничего себе! А кем он работает?

– В каком-то институте учится. Отец его на большом посту, военный. Так что посчастливилось нашей Клеоники. Перед отъездом, она пообещала поступить учиться в медицинский институт.

– Возможно, она помогла вам с документами в Москве. Поэтому вас и отпустили.

– Да, очень помогла. Мы писали, что отец наш фронтовик, что ни в чем не виноваты и слали письма на ее адрес, а она уже отправляла, куда надо в Москве.

Алексис вздохнул. Посмотрел через окно, поднял лицо, посмотрел на высокое небо с первыми звездочками.

– Я тоже хочу стать врачом, – продолжал Алексис, – поеду в Белоруссию, в Минск.

– В Минск? А что не к сестре в Москву?

– Не хочу сестру подводить…, – Алексис усмехнулся. – Сама знаешь, Москва опасный город. А в Минске живет мой друг Мишка, еврей. Он был с нами в ссылке, тоже работал на лесосплаве, с полгода, как его выпустили. Он дал мне адрес своего дяди профессора Смирнова. Тот профессор главный в Минском медицинском институте. Кажется, этот дядя и помог ему выйти из тюрьмы. Мишка обещал, что профессор поможет поступить.

В дверь постучали и сразу зашли Самсон с женой, Сократ с невесткой Елени, немец Фогель. Народ подтягивался. После приветствий Ирини продолжила свои расспросы:

– А как же, Алексис твоя фамилия и греческая национальность?

– Никто не знает, что моя фамилия – Метакса – греческая, некоторые думают, что белорусская, а национальность меня записали русским.

– Как русский? – всплеснула руками София.

– У меня у отца советский паспорт, и пишется русский. У него же мама, то есть моя бабушка, была русская. – Алексис вдруг понизил голос, – к тому же графиня. И, приложив палец к губам, сделал страшные глаза и совершенно потешно, но серьезно сказал:

– Аман канан! – и повторил по-русски:

– Только никому об этом!

Но Самсон расслышал. Посыпались вопросы, но Алексис быстро перевел тему, сказав, что ничего сам толком не знает. Вот, как узнает подробнее, все всем и расскажет. Очень он, конечно, всех заинтриговал, но народ послушно перешел к другой теме, на которую шутя и балагуря перешел Алексис Метакса.

– Лучше послушайте, как начинал работать там, в Сибири, мой отец. Тяжело ему пришлось… Ведь как было раньше? В Красной Поляне он занимался скотоводством. На перевал гнал летом коров, коз, лошадей. Жили мы, как и многие греки безбедно. Хотя, может, вам тетя Роконоца, известно, что мама моей мамы была графиней. И чуть ли не четверть земель Красной Поляны принадлежали нашей семье. После революции, конечно, все отобрали, но мы не роптали, работали и все для нормальной жизни у нас было. В сорок первом пошел отец на фронт. Получил там ранение в живот, чудом остался жив и вот с медалями вернулся домой. И вдруг его, Семена Христофоровича Метаксу, чуть ли не героя, ссылают. Что происходит, он не мог взять в толк и вел себя сначала, как психически больной. А после месячного путешествия в телячьих вагонах, его, полубольного, погнали на реку сплавлять бревна. Сапоги резиновые высокие, надо в воду зайти, чтоб багром доставать и направлять бревна. Вода ледяная, багры тяжелые. Он бежать…

– Как бежать? – в два голоса спросили в страшном удивлении дед Самсон и Кики.

– За это ж убить могут, – сказал растерянно Харик Христопуло.

– В том то и дело, что могут… За ним побежал брат Янко, я тоже, бегали за ним плакали, просили не убивать его.

– Ну и что? – в нетерпении спросила мать Эльпиды.

– Ничего, заставили все – равно работать, хорошо хоть не били. И сестры старшие работали, сплавляли лес. Он, правда, потом дранщиком научился работать.

– И красавица ваша, Парфена, тоже также там работала? – осторожно спросила Роконоца.

– Тоже. Часто болела, но ничего. Сейчас ничего. Это она все писала Клеоники в Москву, с просьбой разобраться в нашем деле, что отец фронтовик, и мы ни в чем не виноваты. И как ни странно, нам прислали разрешение вернуться домой.

– Да, ну…, – удивлялся народ и округлял глаза.

– А старшую сестру Алексиса, Клеоники, еще раньше забрал жених, он из семьи военного, вот он поехал за ней в Сибирь, забрал ее и теперь она живет в Москве, – пояснила Ирини для тех, кто не знал…

– Парфена писала в Москву к ней, а она уже относила куда надо, – добавил Алексис.

У всех на лицах было недоверчивое удивление.

– Красивая, наверное, ваша Клеоники? – смущенно поинтересовалась Эльпида.

– А то! Что-ж, парень поехал бы в такую даль, – заметила яя София.

– Мы могли б вернуться домой в Красную Поляну, – пояснил Алексис, – но отец побоялся. Вдруг, что-нибудь напутали, может, разрешение на возвращение недействительное и снова отправят, куда подальше. Вот решили еще немного повременить. Знаете, немало греков мыкаются в Сибири, но мы знали, что очень много греков сослали в Северный Казахстан, вот мы и приехали сюда. Разыскать родных, – он оглядел всех присутствующих, – так и нашли своих. Больше десяти лет не виделись… Никого не узнавал. Даже Ирини не узнал бы.

Роконоца сидела рядом, подперев щеку. Почувствовав грусть в его последних словах, она погладила его по голове.

– А вот тетю Роконоцу сразу узнал, – сказал он, широко улыбаясь, оглядываясь на нее.

– Ну, а как мать и отец твои, – почти хором с нетерпением спросили Самсон с Роконоцей.

– Ну что, здоровья нет, но трудятся. Куда деваться…

Еще долго держали слушатели Алексиса, расспрашивая про сестру, братьев, о ссыльной жизни в холодных Сибирских отдаленных местах.

Расставаясь, все просили еще наведаться или переехать всей семьей сюда и желали всего самого хорошего.

– Да, желаем самого хорошего, хотя, что может быть лучше того, что мы теперь с тобой и никому в обиду не дадим, – заявил Митька-Харитон, уже в дверях. Алексис открыл было рот что-то сказать, но Харитон продолжал:

– Завтра утром, не знаю, как кто, а я приду, провожу. Знаю, и сам дорогу к станции найдешь, но приятно же когда кто-то помашет тебе в дорогу. Небойсь, раньше, чем через месяц сюда не соберешься. А мы скучать будем за таким добрым молодцем. Как ты считаешь, Генерал? – обратился он к дружку.

Пока тот собирался что-то ответить, Харитон козырнул им обоим и вышел.

Алексис бросил на всех короткий взгляд и развел руками, дескать: «Ну что ж, я не против».

– Видишь, не успел приехать, а уже обзавелся новыми друзьями, – приободрил его дед Самсон, – Митька, мой внук, неплохой парень. Сам увидишь.

* * *

Какое все-таки знойное азиатское лето на севере Казахстана. Печет так, что того и гляди получишь солнечный удар. Мужики делали себе что-то вроде тюбетеек из своих больших носовых платков или просто тряпок: связывали углы в узелки, мочили и напяливали на черные густоволосые головы. Когда уже пот одолевал и тек по лицу, снималась эта тюбетейка и человек обтирал лицо, снова мочил ее и снова на голову. Видавшую виды шляпу носил только председатель поселкового совета – Журбин Василий Степанович, пожилой холостяк, да Митька-Харитон. Даже если б они продавались, никто б не надел на себя шляпу, потому как всем представлялось, что ее могут носить только пижоны. Одного Харитона такое мнение не волновало, он носил новенькую легкую шляпу.

Несмотря на жару, жизнь в Осакаровке била ключом. Ирини старалась везде успеть: надо было работать, спешить то к матери, то к подруге, то мужу посылку собрать и отослать, то на хоросе потанцевать, душу отвести, то с ребенком повозиться. На малышку Наталию, кстати, меньше всего времени оставалось, да и Роконоца не любила оставаться без внучки. Кикины дети редко бывали у нее, Илия не разрешал. Так что, можно сказать, дочь Ирини, в основном, воспитывала бабушка.

Недавно в сельпо давали очень веселый ситчик, девчонки все побежали в магазин и Ирини тоже с ними. Ей было приятно видеть за прилавком молодого продавца, вымеряющего метры ситца, Митю Харитониди. После переезда из Шокая, она своего соседа и друга здесь не видела. Видимо, недавно начал работать.

Ей не хватило пяти рублей, купить отрез на платье. Тут она заметила своего деверя, Митьку – чечена, тоже недавно переехавшего с семьей в Осакаровку. Он только что купил ткань и собирался уходить. Ирини подошла попросила взаймы пять рублей. Он дал, как ей показалось, охотно.

– Отдам, как придешь к нам, – пообещала она.

Митька, часто, приезжая из Шокая по делам, заезжал к Роконоце, на правах родственника. Роконоца кормила его, укладывала спать, если оставался с ночевкой. Длинная очередь, в основном, девушек стояла у прилавка, а те, которые отоварились не спешили уходить, стояли с другой стороны, украдкой разглядывая продавца – красивого неулыбчивого парня. Тот ни на кого не смотрел. Когда увидел Ирини, на лице расцвела широкая улыбка:

– Какими судьбами?

– Да вот, сказали у вас продается симпатичный ситчик.

– Да, хорошая расцветка. Голубое поле, в цвет твоих глаз. Сколько тебе? – Митька-Харитон улыбался глазами.

– Мне два с половиной метра.

Харитон резво принялся вымерять ткань.

– Ну, как там Слон и Иван, пишут тебе? – поинтересовалась Ирини.

– Пишут. Иван собирается скоро на побывку. За какие – то заслуги ему дают отпуск.

– Нравится ему в армии?

– Нравится, собирается в морское училище поступать. – Митя засмеялся. – Он как-то говорил, что хочет, как твой брат, Генералом стать. Вот и старается. Только, видимо, теперь метит в Адмиралы.

– Что ж, парень он умный…

– Да, этого у него не отнять. Русским у нас – везде дорога, – сказал он вполголоса чуть перегнувшись через прилавок, чтоб народ остальной не услышал.

– Да… Само собой. А ты, значит, здесь работаешь?

– Пока да, но скоро перейду в «Межрайбазу». Там сейчас Прокопиди работает завскладом, а я пойду туда бухгалтером.

Ирини уважительно посмотрела на него:

– Молодец, Митя!

Народ спешил, напирал так, что на этом их разговор и закончился.

– Ну, заходи к нам, давно тебя не видели, – пригласила Ирини Харитона на прощанье.

– Сегодня же и зайду.

Ирина жила в Шокае, когда Ивана и Слона призвали в армию: Слона в Хабаровск, Ивана в Новороссийск. Харитон, бедняга, больше всего на свете мечтал о небе, а вот стоит за прилавком. Но ничего, на Иринин взгляд, очень даже смотрится Митька-Харитон и в магазине. Серьезный такой, ни на кого не смотрит. Девчонки на него так и пялятся.

«Эти «русавы аспроматьяна» везде успевают, – подумала она ревниво. – Интересно, есть кто-нибудь, кто ему нравится, на кого он глаз положил? Надо спросить Генерала, хотя вряд ли он доложит мне об этом. Спрошу у Эльпиды или Марии».

Мария-Ксенексолца, младше ее почти на год, собиралась замуж в эту весну, а Эльпида, младше Марии, еще не думала о замужестве. Вернее, никто ей не нравился, хотя сватали несколько ребят. На сердце у нее был один единственный, которого любила с детских лет. Как она не пыталась скрыть, подруги, конечно, догадывались. Этим летом Эльпида получила диплом учительницы младших классов. Приняли ее в школу номер один. В работу свою была просто влюблена. Буквально пропадала там, хотя до начала учебного года оставалось еще больше месяца. Сама выкрасила полы и оконные рамы в своем классе, стекла блестели. В шкафах навела идеальный порядок. Словом, недаром о ней шла слава, как о необыкновенной чистюле.

* * *

За те полтора года, что муж Ирини отсутствовал, в поселке произошло немало перемен: почти все землянки исчезли, кругом стояли какие – никакие, а домики с крышами, дверьми и окнами. Население в основном составляли греки, русские, меньше – чеченцы, турки, немцы и совсем мало казахов: видимо коренное население предпочитало жить в теплых областях обширного Казахстана. Савва писал о скором возвращении: за примерное поведение и работу его отпускали на два года раньше. Он писал о переезде в жаркий Джамбул. А есть ли там греки, с кем ей придется жить рядом, где, на какие деньги, с ребенком, без родных, друзей? Все это пугало Ирини. Не хотела она оставлять Осакаровки, место, где прошли тяжелые физически, но счастливые молодые незамужние еще годы ее жизни. Не хотела оставлять маму, Харика, Генерала и Кики. Не хотела оставлять подруг Марию и Эльпиду, а также Анастасию Андреевну, своего любимого крестника Мишутку. Первой из ее подруг вышла замуж немка Хильда за Антониади Аврама. Сколько было пересудов! Авраама уговаривали, увещевали: такой неравный брак, ладно бы на русской, а то на немке! Можно сказать – фашистке! Но парень не сдался. Теперь Хильда вот-вот родит. Ирини хотела крестить ее ребенка.

Удивительное дело, Саввы не было с ней, а Ирини замечала за собой, что не скучает и тем более не тоскует о нем. Жалко было отца ее ребенка, что где-то мыкается в неволе. И не более. Иногда думая об этом, ей было не по себе. Разве такие чувства должна иметь жена к мужу? А, собственно, что ж здесь удивительного? Она с ним и не жила толком, чтоб узнать поближе: вышла замуж, сразу беременность, занятая своим тошнотворным состоянием, новым положением в чужом доме, с чужими людьми, среди них только свекровь была для Ирини своей. О том, что муж обнимет или просто возьмет за руку, или скажет ласковое слово и нечего было мечтать: всегда в доме были свидетели, при которых это просто было бы неуместно. Братья Митька-чечен и Федька были шумными, грубоватыми парнями, постоянно чем – то недовольными и что-то выясняющими. Матерились отборным матом, который Ирини и слыхом не слыхивала. Особенно доставалось сестре Анице: то она не так сварила, то не так убрала. Ирини слушала и думала: «Точно так же они недовольны и мной…»

Потом полгода жизни в Шокае вдвоем, казалось, можно было бы и понежничать, но это был период, когда она вот-вот должна была родить, а потом только родила, ночами не спала, работы по уходу за ребенком и по дому было много. Так, что сил на то, чтоб особо обращать друг на друга любовные взгляды, не оставалось. Потом его посадили в тюрьму за горсть, можно сказать, пшеницы.

– Не понимаю, – делилась она с Кики, – он хороший добрый муж, отец моей Наталии, но почему-то, что он есть, что его нет, мне не холодно ни жарко. Даже, чувствую мне лучше, когда его нет. Так странно…

– Тебя бы колошматил муж, как меня, сразу бы полюбила, – ворчала Кики.

– И не бил никогда и не обзывал…

– Может, жадный какой-нибудь?

– Да нет, не замечала…

– Тогда закрой свой рот и помалкивай. Привыкнешь.

Ирини фыркнула:

– Привыкнешь! Куда деваться, придется привыкать, но представь: на всю жизнь! Жить с человеком, который ничего для тебя не значит…

– Ты, дорогая, много хочешь. Может, другой какой нравится? – спросила Кики настороженно.

Ирини задумалась.

– Нет, не думаю…

– Может, этот руссак Ванька, тебе голову кружит.

Ирини рассмеялась:

– Иван Балуевский? Хм. Нет. Не волнуйся. Хотя, если 6 он был греком, я бы не отказалась от такого.

– И что тебе в нем нравится?

– Даже не знаю, что сказать… Савва какой-то весь в себе, какие-то у него свои, скрытые от меня мысли, а Иван, сама знаешь, открытый человек, глаза всегда улыбаются.

– Так они у него улыбаются, когда тебя видят, а так он обычный человек. Ну, открытый, правду сказать. За пазухой камень не держит. А то б наш, Генерал не водился с ним.

– Кто тут обо мне речь держит? – В комнату вошел Генерал. – Косточки мои промываете? – Он обвел сестер быстрым испытывающим веселым взглядом.

– Промываем, – подтвердила Ирини

– Ну и чем я не угодил сестрицам? – он сел за стол вместе с ними, разжевывая прихваченный с большой алюминиевой чашки пирожок.

– Да, рассуждаем, почему нам Бог не дал мужей похожих на наших братьев.

– Ах, вот вы, о чем? Хм. Ну с тобой, – он кивнул в сторону Кики, – вопрос ясен, а у тебя какие с мужем заморочки? – он повернулся к Ирини. – Когда успел отличиться? Он же уж два года в тюрьме.

Ирини помолчала под испытывающим ироническим взглядом брата.

– В том-то и дело, что никак еще не успел отличиться…

– Ну, тогда, нечего и дурью маяться, – Яшка дожевал пирожок и потянулся за другим. – Подожди, придет, может сумеет как-то отличиться. Когда ж ему было? Не успел жениться – сразу в тюрьму. Ты же знаешь, в нашей стране туда попасть очень просто. Кстати, мне говорили, что он парень нормальный. Братья его шебутные, это да…

– Что шебутные, то шебутные. Не без этого. В придачу, Чечен – крохобористый, – отозвалась Ирини.

– Почему ты так решила? – удивилась Кики.

Ирини помолчала, готовясь выложить накипевшее. В памяти еще свеж был случай, когда жена Чечена пожалела горсть манки для ее Наташи. Противные же они оба люди!

– Недавно была в магазине, хотела купить ситца, – начала она, – как раз выкинули красивый, в мелкий цветочек. Кинулась, а мне не хватает пяти рублей. Митька-чечен там стоял, я к нему, заняла деньги. Позавчера был у нас, я ему возвращаю эти пять рублей и он, представляете, берет их.

Кики с Генералом переглянулись и отвели глаза.

– А кто не знает Чечена, копеечника? – презрительно заметил брат, выходя в другую комнату.

Я как-то чуть и не забыла про эти деньги, думаю раз он тут у нас ест, ночует, сам никогда домой булки хлеба не принесет, то он это и за долг не посчитает, – Ирини возмущенно качала головой. Если посчитать так он должен нам в десять, в сто раз больше. И как ему не стыдно?

– Э-э-э, девочка, – сказала Кики, только что усевшаяся на низенькую табуреточку и принявшаяся за штопку шерстяного носка. – Иному человеку плюй в глаза, а он говорит – Божья роса.

Ирини согласно кивнула.

– Так, что не удивляйся, Ирини. Скажи спасибо, твой муж не такой, – заметила Кики.

Снова зашел, уже переодевшийся, Яшка.

– Приехал Слон на побывку из Армии, слыхали?

Ирини удивилась такому известию:

– Нет, я недавно говорила с Митькой-Харитоном, он говорил, что Иван скоро приедет на побывку, а про Слона ничего не упомянул.

– А Слон сам не знал до последнего так, что ему некогда было сообщать об отпуске.

– Ну, такты пригласи его к нам, хочется повидаться, поболтать.

– Конечно. Да он сам прибежит. Что вы Слона не знаете? А вы сготовьте по этому случаю что-нибудь вкусное и сладкое…Он парень справный, небойсь, не забыли, как он поесть любил?

– Небось в Армии похудел, – предположила Кики.

– Посмотрим.

Сестры выглянули в окно посмотреть, как брат выходит из калитки.

– Какой же Яша у нас красивый! – выразила общую мысль Кики.

– А, главное, какой умный, – добавила Ирини.

– Само собой, у нас в семье дураков нет.

– А сладкое любит побольше Слона…

* * *

Тяжело зарабатывали хлеб подруги Ирини и Ксеноксолца на осакаровской железнодорожной станции. Приходилось разгружать вагоны грузов. Приходилось, наравне с мужиками, тягать мешки и тюки, и кованные железом ящики. И уголь разгружать приходилось. Уставали, мочи не было, но заводили в бригаде песни, рассказывали матерщинные анекдоты, смешные случаи из жизни. Не унывал народ. Взрывы смеха слышались по всей линии у станции Осакаровка, несмотря ни на что, включая капризную погоду. Особенно досаждал степной суховейный ветер: только успевали женщины придерживать свои юбки. Сколько раз новый бригадир, Анастас Чокалиди, предлагал перейти на мужские брюки, но девчата не соглашались: стеснялись.

– Где это видано, чтоб бабы рядились в мужские портки, – возмущалась русская сорокалетняя здоровенная тетя Дуся, – пусть тогда мужики переоденутся в сарафаны, – весело предлагала она под дружный смех молодежи.

Вот так однажды все после работы расселись вдоль железнодорожной линии пообедать и не сразу заметили появление поезда. Дул встречный степной суховейный ветер, не сильный, но приличный. Из-за него, идущая по шпалам совсем еще юная работница, Мария Иорданиди, не слышала приближения состава. Она шла, склонив голову, думая о своем. Люди повскакивали с мест, кричали, махали руками, уверенные, что она услышит. Ирини была дальше других от насыпи, крикнула, чтоб кто-нибудь побежал, столкнул. Но все, как прилипли к месту. Собрав все свои силы, Ирини кинулась ей наперерез. Только успела столкнуть ее, как паровоз со свистом и грохотом жихнул мимо. Ирини повалилась рядом с целой и невредимой грузчицей. Встали обе в ссадинах и занозах от колючек, которые росли сплошь и рядом вдоль насыпи. Первые три минуты Мария, как онемела. Первым подлетел к ним бригадир, дядя Анастас. Качая головой и вращая свои на выкате испуганные глаза, он возбужденно говорил:

– Ну спасибо, ну молодец, Ирини! Как же ты смогла так быстро добежать? Ну, молодец, девка! Не всякий парень так пробежится.

– Да, что ты удивляешься, товарищ бригадир? Сам знаешь, мы, гречанки, крепкий народ, – отвечала ему, с задором, Ирини.

Народ набежал, хлопали обоих по спине, обнимали, хвалили Ирини за проворность, отпаивали обеих водой. Спасенная, пришла в себя после короткой и истовой молитвы дяди Анастаса. Обняла Ирини и со слезами говорила:

– Спасибо, не ты – не жить бы мне на свете. Теперь мы породнились. Даст Бог, рожу детей, одного будешь ты крестить.

Так оно и случилось. Более того, впоследствии, младший сын Марии Иорданиди стал мужем старшей дочери Яшки-Генерала. Но это отдельная история.

* * *

В два с половиной года Наташа требовала к себе больше внимания, чем раньше. Иногда Ирини не было времени вести ее к Роконоце или была сильная непогода, и она оставляла еще спящего ребенка дома. Запирала дверь и уходила на работу. В этот воскресный день, она пошла с подругами штукатурить недавно отстроенный дом одной знакомой с работы. Пришли, а тут начался сильный ветер, в зубы и глаза задувало так, что не успевали отплевываться. Собирались сделать работу вшестером, а пришли трое. Ирини решила вернуться домой. Еще на углу своей улицы она услышала крик дочери. Побежала изо всех сил, дрожащими руками открыла дверь. Наташа лежала в кроватке, с головой, просунутой между железными прутьями кровати, пытаясь высвободить голову. Собрав все свои силы, Ирини растянула в стороны прутья и высвободила голову ребенка. Как оказалось Наташа, от нечего делать, легко просунула головку, свесила ее, полежала, а так как прутья все-таки были узкими для ее головы, а кровь, после висения, собралась на висках и назад вытащить голову стало больно. К возвращению матери ребенок уже выбился из сил. После счастливого освобождения от тисков, Наташа закрыла глаза и тут же заснула. С тех пор Ирини старалась не оставлять ее одну. Роконоца, узнав об этом, отругала Ирини, благодарила Бога, что пожалел ее, послав суховей, а в следующий раз может не пожалеть такую легкомысленную мать. В такие тяжелые минуты, Ирини задумывалась о своей нелегкой жизни. Нет, она не жаловалась, но чего-то очень важного ей не хватало. В такие минуты ей было обидно за себя. Но плакать себе не позволяла.

Тяжеловато жить, когда нет рядом мужа, на которого можно опереться, когда все тяготы приходится тянуть самой. Когда после работы надо сходить за ребенком к матери, потом немного расслабившись в материнском доме, снова нагрузиться в прямом смысле, потому что чаще всего Наташу приходилось нести на себе и идти в нетопленый ледяной дом. Дочка сидела закутанная, пока Ирини скрюченными от холода пальцами разжигала огонь в печи. Когда тепло заполняло их две малюсенькие комнаты, Ирини ложилась с ребенком спать. У печи полведра угля – Ирини должна была досыпать его ближе к утру, чтоб не застыли комнаты. Зима особенно тяжелое время года в Осакаровке, морозы доходят часто до сорока – пятидесяти градусов. Холод страшный, нос невозможно высунуть из дома. Одно спасенье уголь, который тоже экономили, как могли. Мысли обо всем этом наводили тоску. И что это за жизнь такая. Когда ж будет просвет?

В один из зимних вечеров, Ирини так же размышляла о своей жизни, думала, что слава Богу, завтра воскресенье, можно отдохнуть. И как бы ответом на эту мысль послужил какой-то шумок, возня, грохот со звоном упавшего чего-то тяжелого: это ее большой оцинкованный тазик, в котором она застирывала белье. Вечно он падает с гвоздя! Ирини испугалась, что там такое? Осмотрелась – дочь спит. Может, дверь открылась, и чужая корова зашла? С чего бы это она разгуливала зимой? Чьи-то шаги и вдруг: тук-тук, тук. Темно на улице, страшно…

– Открывай, Ирини, свои.

Голос Алексиса! Ирини торопится, накидывает на себя шаль, босиком выбегает в холодные сенцы, открывает дверь. Вместе с морозным облаком вваливаются две смеющиеся темные фигуры.

– Не ждали, а мы вот они, собственной персоной, – сказал Алексис, обнимая Ирини.

– Здравствуй, Ирини, извини, что так поздно. Полуторка застряла в дороге, пешком бы быстрее дошли. Замерзли, как цуцики. Скорее веди нас к печке, – проговорила невнятно, лязгая зубами его сестра Валентина. Скинув валенки, сбросив старенький полушубок, она побежала к пышущей жаром, отдающей красными бликами по стенкам, печке. Алексис следом.

Ирини зажгла лампу, подкрутила фитиль, чтоб ярче светило. Минут пять гости не могли говорить, так свело мускулы лица.

Ирини шурудила печку, разжигая пламя пожарче. Поскорей налила чаю. Выложила на стол, все чем была богата. Через полчаса, гости оттаяли.

– Решили с вечера приехать, что б с вами подольше побыть в воскресенье, – сказал Алексис, а то Валентине только раз тут с тобой пришлось встретиться.

– Да, живем вроде рядом, а ничего друг о друге толком не знаем, как будто чужие. Надо это дело исправлять, – Валя с кружкой в руке подошла к качке посмотреть на спящую Наташу, – какая она у тебя прелесть!

– Да? А то тут одна слишком грамотная, сказала, что страшненькая.

– Не слушай, – улыбнулся Алексис, – она вырастет и станет красавицей.

– Вырастет, будет какой-нибудь летчицей, например, – мечтательно прошептала над ухом Ирини Валентина.

Алексис укоризненно посмотрел на нее:

– Она сама хочет стать летчицей, как Марина Раскова и ее команда. Слышала про них?

Ирини растерялась. Кто это такие: имя вроде греческое.

– Раскова? Нет, откуда я могу знать, я газеты не читаю. Человек я малограмотный, можно сказать неграмотный. А кто они?

Алексис смутился:

– Я думал, может в киножурнале пришлось увидеть.

– Про них в газетах писали: девушки героини, – объяснила Валя, – а, вот наша Клеоники написала нам из Москвы про героя – летчика Александра Кокинаки. Вырезку из газеты нам прислала о нем. Представляешь, он – грек. Узнаешь? – Кокинаки-Кокино, то есть Красный. – Валентина рассказывала, а у самой глаза все больше и больше расширялись. – Я представляю какой он: молодой и красивый!

– Похожий на Алексиса, – вырвалось у Ирини.

– Вот и я так думаю, а он не верит!

Алексис, стоя у колыбели, сделал вид, что не слышит.

– Алексис тоже с детства мечтал пойти в летчики, – увлеченно продолжала Валентина.

– Да, да, я припоминаю, – с удовольствием вспомнила Ирини. – Он все с бумажными змеями бегал и говорил, что вырастит и сам будет летать. Помнишь, Алексис?

– Как мы с тобой носились по холмам со змеями, конечно, помню! Я и тебе их делал. И ты хотела летать, забыла? – глаза Алексиса смеялись. Хоть и не ярко светила лампа, но Ирини видела его искрящиеся глаза.

– Ну вот, а хочешь на доктора учиться…

Валентина тут же пояснила:

– А это у него от Анастаса Павловича, который оперировал ему еще до войны поломанную в бедре ногу.

Ирини поморщилась: представила, как ему было больно.

– Наш мальчик уже тогда пытался, как легендарный Икарус, летать. Вот и слетел с дерева.

Ирини не стала спрашивать, что такое «Икарус».

– Да, ладно сестра, ты что-то разошлась. Давай поговорим об Ирининых делах.

– Нет, нет, мне очень интересно послушать о вас. У меня все обычно. Обо мне потом. Расскажите об Анастасе Павловиче. Кто-то о нем говорил мне, кажется, моя покойная свекровь. Да, она мучалась с ногой, и сожалела, что нет здесь таких врачей, как он.

– Да, о нем везде ходят легенды, – начала Валентина, но Алексис ее перебил:

– Его фамилия Папанасопуло. Мое сломанное бедро он лечил, это точно. Но это так, к слову. А вот в войну он работал главным врачом, был начальником санитарного эшелона. Спас несчетное количество людей. Люди его буквально боготворили. И вдруг, после войны, его, ветерана, арестовывают, как лицо греческой национальности, врага народа. И попадем мы вместе в один вагон. Он ехал с матерью. Очень резко разговаривал Анастас Павлович с уполномоченными. Говорил: «Еще будете каяться перед всем греческим народом. Придет время!»

С минуту помолчали.

– И я думаю, придет такое время, – поддержала его Валентина, – и не сомневаюсь! Кстати, – добавила она, – мы с Алексисом думаем, теперь, со смертью Сталина, все переменится.

– Как переменится? – испуганно спросила Ирини.

– Ну, власть переменится, не будет так строго, что слова лишнего нельзя сказать. Можно будет жить где хочешь, разрешат вернуться сосланным в свои родные места. Дадут возможность нам выучиться на врачей, – радостно заключила наконец свою мысль Валентина.

Ирини опять в душе позавидовала сестре Алексиса: как же она хочет учиться, раз так часто упоминает об этом.

– Генерал так любил и любит Сталина! – вставила она.

Валентина пожала плечами:

– Многие его любят. А за что? За то, что под его руководством уничтожено столько душ? Бог ему, конечно, судья, но я его любить не могу.

Такое категорическое заявление Ирини слышала впервые. Она даже отстранилась от нее: «ненормальная, что ли?»

Алексис кашлянул:

– Да, этот грузин нарубил немало дров. Ну, история все поставит на свои места. Валентина, не пугай Ирини. Генерал его представляет героем, победителем войны. Многие так думают.

Каждому пацану хочется стать героем, и иметь пример для подражания. Вот он и почитает Сталина. Я его понимаю. Когда разберется, все поймет. Время надо.

Ирини чувствовала себя не в своей тарелке. Народ плачет навзрыд над усопшим, вспоминает сколько хорошего сделал вождь для людей и в войну, и после войны. Как все сразу подешевело, «стало жить веселей» – это-ж слова Сталина. Их часто повторял Генерал и другие ребята. А ее гости говорят совсем другое. Странно, очень странно. Может, она просто чего-то недопонимает?

Говорили все трое вполголоса, девчонки-усевшись на кровать с ногами, а Алексис улегся на широкой лавке, свесив длинные ноги и укрывшись своим овечьим полушубком. Ирини, казалось, что он засыпает, потому как говорил он сонным, разморенным голосом, но нет, он не упускал нить разговора.

– А с нами тогда в Нарым, ехала молодая учительница, с мамой и, представляешь, она полюбила доктора Анастаса Павловича, хотя ему было пятьдесят три, а ей двадцать восемь. Как только они приехали в Белый Яр, так и поженились, чтоб их не отправили в разные места… Потом у них родился сынок. Работал он везде, куда вызывали: и в Максим Яре, и в Колпашево. Это все города на реке Обь.

– Да, Обь, великая река, – снова вступил в разговор Алексис, – а река Кеть, ее приток, по ней, как и по Оби, ходят огромные баржи, рыбы всякой навалом. Я там немного работал на рыбзаводе в Белом Яре.

Ирини все еще занимала фигура необыкновенного грека.

– А почему этот врач был так долго не женат? Или вдовец?

– Нет, русская жена его не подлежала высылке, и с ним она не поехала. Неизвестно по какой причине не поехала.

– Не любила его, вот и не поехала, – заключила Ирини.

– Да, наверное, – согласилась с ней Валентина. – А в Белом Яре, Алексис, помнишь? – обратилась она к брату, – какая там клюква и брусника на болотах растет, объеденье! Тебе, Ирини, приходилось есть такие ягоды?

– Даже и не слышала такие названия. Мы все на вареники и на пирожки с картошкой нажимаем. Ни фруктов, ни овощей здесь днем с огнем не найдешь. Кроме капусты и морковки.

– А яблоки?

– Раз в год привозят. То есть очень редко.

– Да-а-а. Получается, нас в Белоярском детдоме неплохо кормили. Там давали на Новогодней Елке даже один апельсин. А яблок летом было навалом в диких садах.

– А вы жили в детдоме?

– Сначала в детдоме в Белом Яре, потом интернате в Колпашево. Представляешь, нас детей водили пешком за тридцать километров на рентген два раза в год в Белый Яр. Там была приличная больница, где работал поначалу Анастас Павлович.

– Так вы там и учились?

– Там и учились. В интернате. Это та же школа, но еще и живешь там. Все вместе: и греки, и армяне, и турки, и русские, и якуты, чалдоны – дети донских казаков и многие другие. Я уже был в восьмом классе, когда привезли эстонцев целый эшелон.

Валентина еще больше притушила свой голос и нагнулась к самому уху Ирини:

– Ох, и обозленные были на Сталина эти эстонцы. Ненавидят русских со страшной силой. Чуть ли не в открытую выражали свою ненависть. Говорят, кого-то там из них в Колпашево расстреляли: много лишнего эстонцы высказывали.

– Ну, что ж ты так уж совсем тихо. Не бойся, здесь нас никто не увидит и не услышит, – пошутил сонный голос. Ладно девочки, я засыпаю. Спокойной вам ночи.

– Алексис, Алексис, а помнишь поселки с смешными названиями: Палочка и Проточка? Алексис!

Но тот уже спал.

– Устал, бедный! Целыми днями работает на грузовике. Возит и возит всякий груз и днем, и ночью: машин мало, а груза много. Вот и терзают его. А платят с гулькин нос.

* * *

На утро следующего дня их разбудила Наташа. Проснувшись раньше всех, она спустилась со своей качки, сходила на горшок, тихонько закрыла крышкой, вернулась и тихонько ждала, когда все проснутся, потом забылась и стала то-ли мурлыкать, то-ли напевать какую-то детскую греческую песню. Разбудила всех.

Алексис подскочил, пошел бриться к рукомойнику. Ирини оделась, побежала за углем, подсыпать в печку: вчерашний уголь еще не затух, потому как уголь она засыпала где-то в три часа ночи: это так долго они разговаривали с Валей.

Теперь у Ирини нарисовалась почти полная картина их жизни в Сибири. Алексис и Валентина с любовью рассказывали о таежных красотах. Алексис любил купаться и рыбачить на реке Кеть, по обе стороны которой росли высокие сосновые леса. Он бы хотел остаться там навсегда, рыбачить, может учительствовать, как когда-то его любимый Костас, о судьбе которого никто ничего не знал. Но желание стать врачом преобладало, потому что любил замечательного доктора, Анастаса Павловича Папанасопуло, который везде, где видел маленького мальчика, всегда его замечал, разговаривал с ним. И Алексиса очень поддержало его внимание, он хотел стать похожим на него. Анастасу Павловичу повезло тогда: у коменданта города было загноение кости, и никто не мог ему помочь. К Папанасопуло он относился свысока, притеснял, где только мог. Болезнь вынудила его обратиться к притесняемому им доктору и тот вылечил его. После этого комендант рекомендовал его в Томск в лучший госпиталь. Именно у него, после окончания школы, остановились брат с сестрой в надежде поступить в институт. Папанасопуло звонил ректору, с которым был знаком, но бесполезно. Алексис подробно описал, как рвал и метал их добрый покровитель, как со злости доктор швырнул трубку телефона, потом собирали, и крепили все изолентой.

Все эти подробности из жизни Алексиса и Вали Метаксов, голова Ирини перерабатывала заново, проснувшись рано утром. Прибирая комнату, расставляя посуду на столе, заметая пол около печи, она не переставала думать о них. Вышла во двор, вернулась с ведром угля про запас. Валентина, одетая лежала на кровати поверх одеяла и возилась с Наташей. Оказалось, к великой радости Наташи, гости привезли с собой игрушки: резиновую пищащую уточку желтого цвета, яркую юлу и конфеты в придачу, которые она сейчас, жадно без передыха, уплетала. Ирини стало неудобно: подумают люди, что она сроду не ела конфет. Ведь покупает ей, правда, редко: уж очень не по карману такие излишества.

– Наташа, подожди, все не ешь. Но та, спрятала ручонку с кульком за спину.

Валентина, улыбаясь, подбодрила малышку:

– Правильно, девочка! Никому не давай! Скажи – гостинцы мне, так что не мешайте мне их съесть за милую душу.

Ирини покачала головой.

– Ладно, спасибо хоть сказала?

Наташа кивнула. Сказать не могла, рот был забит.

– Какой у тебя славный ребенок, воспитанная, сама на горшок спустилась, сама себе играла, пока мы не проснулись. Не хнычет, не капризничает. Не то, что у нашей невестки сынок. Вредничает часто. Но тоже хороший ребенок. Наташа, хочешь познакомиться с маленьким мальчиком? – обратилась она к малышке.

Жующяя Наташа, кивнула в знак согласия.

– Хорошо, привезем его в следующий раз, а то он так просился. Такой капризуля.

Давно она у тебя разговаривает? – поинтересовалась Валентина.

– С полутора лет. А, к году уже все понимала. С девяти месяцев на горшок ходит.

– Я ж говорю, девочка – прелесть. Жаль, на мамочку совсем не похожа. Зато счастливая будет, раз в отца пошла.

– Дай-то, Бог!

Чай не пили, быстро собрались в церковь. Ирини было интересно наблюдать за Алексисом, крестящимся у икон. Молодые греки захаживали в церковь редко. Да и девушек тут уж очень много не увидишь. В основном приходят старики, даже пожилых – гораздо меньше. Собирались молодые только на Рождество и на Пасху. И то спасибо. Генерал вообще не верил в Бога, но не велел Ирини говорить матери – скрывал от Роконоцы. Глядя на Алексиса, Ирини вспоминала недавний разговор с Яшкой:

– Непе, как это нет Бога, разве все, что на земле могло возникнуть само? – возмущалась она.

– Могло, раз умные ученые так утверждают. За что им зарплату платят? Чтоб народ обманывать? И вообще: «Религия-опиум народа». Знаешь, кто эти слова сказал?

Ирини молчала. Откуда ей знать кто сказал. Яшка, глядя на нее с укором, сказал имя:

– Сам дедушка – Ленин. А кто против Ленина попрет?

– Дурак. Ленин, конечно, Ленин, но не Бог, – решительно заявила она. – Ленин тоже может ошибаться. Брат твой, Харитон почему-то верит в Бога.

Яшка снисходительно усмехнулся:

– А что, не так, что ли? Где он, ваш Бог?

– Ленин тебе не Бог, – гневно сверкала глазами Ирини.

– Ладно тебе, Бог – не Бог! Сказал – не верю, и все! Буду я этим попам в церкви кланяться, руки целовать. Еще чего не хватало!

Брат, не желая больше спорить на эту тему, круто развернулся и вышел, хлопнув дверью. Вспоминая этот разговор с ним, Ирини часто раздумывала про себя, как бы суметь убедить его в обратном. Вот, если б Алексис с ним поговорил, это было бы другое дело. Здесь бы Яшка не отделался хлопаньем двери.

* * *

Настя приехала на выходной в Осакаровку, решив специально встретиться с Ирини. Во дворе Роконоцы копошилась маленькая Наталия, а Ирини, складывала во дворе развалившиеся поленья дров. «На ловца и зверь бежит», – как говорится. Анастасия пригласила куму к себе посидеть немного, поговорить. Через часа полтора, Ирини пришла с небольшой чашкой пирожков. Маленькая Наташа несла конфету на палочке-красного петушка для Миши, свою она уже наполовину съела. Такую редкую сладкую забаву для своих племянников приобрел в Караганде Генерал. Ну, и Мишутке досталось. Баба Нюра с малышами вышла во двор.

Анастасия показала Ирини новые чайные пиалки с розовыми цветочками, которые она недавно подарила своей бабе Нюре.

Две кумы сели из них пить чай. Речь зашла о мужьях. Что-то не очень была довольна Ирини своим Саввой, хотя открыто об этом не говорила.

Настя с удивлением смотрела на куму:

– А мне, Ирини, он показался очень хорошим человеком: образованным, умным, начитанным, музыкальным. Смотри, как он играет на гармошке, – попыталась она убедить куму, что муж ее не так уж плох.

– Ну, конечно, кулик кулика хвалит, – засмеялась Ирини. – Собрались вы тут одни музыканты. Своей гармошкой он меня и купил. А больше, может, и нечем.

– А, как красиво он разговаривает!

Ирини укоризненно посмотрела на нее:

– Знаешь, что я ценю в мужчине: меньше слов, больше дел. А говорить он умеет. Ты права, кому хочешь голову заморочит.

– А сколько он классов окончил? – поинтересовалась Анастасия.

– Говорит, что шесть. Учился он очень хорошо. Но ведь главное, согласись, природный ум. Ты хоть академию, закончи, а, если в голове от рождения не было, то откуда оно возьмется?

Настасья засмеялась:

– Точно. С этим, Ирини, у тебя никаких проблем нет. Молодец!

– Да и у тебя, думаю, нет таких проблем. Тоже молодец, выходит.

Настя грустно улыбнулась и вдруг спросила:

– А у моего мужа? Как ты думаешь?

Ирини вопросительно посмотрела на нее: «Знает – не знает про похождения своего мужа?» Но лицо Насти было спокойно и ничего, вроде, не говорило об этом.

– Я его совсем мало знаю. Сколько раз мы встречались? – Ирини еще раз испытывающее посмотрела на куму. – Мне кажется, он нормальный. А ты сомневаешься?

– Ходят слухи, изменяет он мне, – вдруг призналась Настя, повернувшись боком, чтоб скрыть волнение. – Представляешь? – и краска стыда покрыла ее молочно белое лицо. – До тебя еще сплетни не дошли?

Ирини поперхнулась чаем:

– Ну и кто мог тебе такое сказать?

Настя подождала, пока Ирини откашляется.

– Неважно. Сказали доброжелатели, – она встала из-за стола. – Не знаю, что делать. Ведь нормально жили. Как он мог?! – Брызнули и стремительно потекли слезы. Настя опять села, закрыв руками лицо.

Ирини погладила вздрагивающие плечи. От жалости и сочувствия защипало в глазах. Чувство беспомощности, невозможности помочь, холодной струей окатило спину.

– Успокойся, еще ты точно не знаешь. Может, наговорил кто-то, завистник хочет развести вас. А ты и нюни распустила.

Унимая всхлипывания, Настя едва слышно проговорила:

– Такие сплетни так просто не распустишь, сама знаешь.

Опять всхлипнув, она пронзительно глянула куме в глаза. Ирини еле выдержала взгляд.

– Не знаю, кто тебе такую чушь донес, но, если ты не доверяешь ему, то сама легко можешь проследить за ним.

– Проследить? – удивленно переспросила Настя. – Как? Не стану же я следить за каждым его шагом.

Ирини замешкалась с советом.

– Если хочешь знать, эту чушь мне поведал твой муж, – выдала вдруг Анастасия и, напряженно взглянув на подругу, опустила глаза.

Ирини оторопела, опять чуть не поперхнулась:

– Как муж? Савва?

– Перед самой тюрьмой, за несколько дней, как его посадили, я с Мишуткой была у вас, помнишь? Еще твоя свекровь была жива, а ты ходила где-то на седьмом месяце Наташей. Он рассказал об этом, когда показывал свой участок, коровник. Ты с Мишуткой возилась.

С минуту молодые женщины молча смотрели друг на друга. Каждая по – своему размышляла о случившемся. Ирини нарушила молчание:

– Уже два года прошло…

– Меня тогда, как током ударило. Конечно, не поверила. Думала Савва сам хочет приударить за мной, что ли? Но я стала замечать, что и в самом деле, Саша мой не всю правду мне говорит, чуть ли не открыто лжет, по пустякам. Часто задерживается, бывает и дома не ночует: говорит ездит по делам в Караганду. Спросила его как-то мельком, не засматривается ли на кого, так он оскорбился. Но я чувствую, что врет. Короче, Ирини, измучилась я за эти два года и не знаю, что делать. Больше терпеть сил нет.

Ошеломленная Ирини немного пришла в себя.

– Господи, какой же у меня непутевый муж! Порядочный нашелся! Кто его за язык тянул? – возмущенно заговорила она. – Не знаю, Настя, как тебе помочь, – она замолчала. Подумав, предложила:

– Может, спросить у людей, какие есть здесь в Осакаровке, гулящие девки, и, когда он долго задерживается, пройти проверить по очереди каждую. Я с тобой пойду. Их у нас не так уж много, – посоветовала она. – Вот это все, что мне пришло в голову. Если два года он этим занимается, значит гуляет с осакаровскими. Он здесь часто бывает…

Послышался шум в сенцах, детский разговор.

– Да, нет, я так не могу. Да и в Караганде у него, видимо, есть, там-то, как проверить? – Настасья поспешно вытерла платочком глаза и нос.

В комнату, постукивая палкой, медленно тяжелой поступью, заходила похудевшая от болезней, но все же довольно грузная, баба Нюра с Мишуткой и Натальей.

– Ты, что это такая зареванная?

– Кто зареванный? – Настасья подхватила подбежавшего Мишутку, прижала к себе. Закружила его вокруг себя и рассмеялась.

Наташа, глядя на него тоже подбежала к Ирини, запросилась на руки.

– Не переживайте, баб Нюра, я ей такой анекдот рассказала, что она рассмеялась до слез. Вы же знаете, как я умею копировать голоса, – поспешила объяснить ситуацию Ирини.

– Ну, ну красавица, знаю. Тогда расскажи мне старой тоже, может и меня рассмешишь.

– Нет такого анекдота, к сожалению, баб Нюра, который мог бы тебя так рассмешить, – совершенно серьезно, голосом Ивана, заявила Ирини. И баба Нюра рассмеялась.

* * *

Алексис приехал в очередной раз и, конечно, заглянул к Ирини.

– Ох, и веселый у вас хлопец, Митька Харитониди, – заметил он в разговоре. Что ни слово, то юмор или пародия.

Ирини согласно весело кивнула:

– Да, точно: он еще тот умник! Палец в карман не клади – откусит!

– И это его свойство трудно не заметить, – засмеялся Алексис. – Провожал меня в прошлый раз с другом Слоном, так животы мы с этим Слоном надорвали.

Ирини гордо подтвердила:

– Интересный он человек, видишь, тебе тоже понравился.

– Интересный, да. Собирается податься на Кавказ или, может быть, в Грецию.

– Об этом он мечтал с детства. А теперь, как будто никуда его не тянет. Привык к Осакаровке… А ты когда уезжаешь? – задала Ирини животрепещущий для нее вопрос. Уж очень хотелось, чтоб уехал он, как можно попозже. – Ты ж говорил, что хочешь в Минск поехать…

Алексис не замедлил с ответом:

– А вот летом рискну. Сейчас просиживаю над учебниками. Учебников нет нужных. Поеду туда пораньше, найду в библиотеке или куплю. К экзаменам надо готовиться серьезно.

Ирини уважительно и даже со страхом посмотрела на него: «Это ж сколько надо знать, чтоб поступать в Институт. Какой умный!»

Тут же вспомнив, что она вообще безграмотная, смутилась, опустила глаза. «Ему, скорее всего, скоро не о чем будет со мной поговорить», – с грустью подумала она.

– Ты такой грамотный, не то, что я! – усмехнулась Ирини. – Я тебе уже об этом, кажется, говорила.

– И теперь мне не о чем будет с тобой разговаривать? – как бы продолжил он ее мысль.

Ирини вздрогнула: «Подслушивает ее мысли, что ли?»

– А то нет… О чем можно с говорить сестрой, которая даже три класса не закончила?

– Да мне тысячу грамотных пусть поставят против тебя, Ирини, я бы выбрал все – равно тебя. Потому что ты, на удивление, так умна, что дашь фору любому грамотею!

– Скажешь тоже… – смутилась Ирини.

– Ну сестра, скажу тебе, что прежде всего, это мнение моего покойного деда Бил-била, он прямо – таки уважал тебя, малышку, и твоему деду Кокиноянису говорил об этом.

Ирини бросила недоверчивый взгляд.

– А что говорил мой дед? – насмешливо полюбопытствовала она.

– Он говорил, что у вас все такие в семье. Я и не сомневаюсь, и хорошо вижу дочь Наталия твоя умница в мамочку.

Наташа сидела на полу, возилась с новой небольшой яркой игрушкой красного цвета – «ванькой – встанькой», которую подарил добрый дядя. Услышав свое имя, она встала, подбежала к нему и вскарабкалась на колени.

– Умница ты у нас, Наталия, а? – спросил Алексис, низко склонившись к детскому лицу, – умеешь ты танцевать или петь?

Ребенок смущенно пожал плечами.

– Ты же показывала тетям, как ты танцуешь, покажи дяде тоже, – попросила мама ласково и обратилась к дяде:

– Ей уже скоро три года, но бойкая, шустрая – я тебе дам!

Наталия уже сползла с колен. Мама принялась ритмично хлопать ей в ладони, Алексис поддержал. Наталия тоже захлопала в ладошки, потом по своим коленям, запрыгала, закружилась, загримасничала потешно, а потом и запела: ля – ля – ля – ля.

Оба: и Ирини, и Алексис не удержались и засмеялись, до того это было комично.

– Ну и артистка твоя дочь! Прямая дорога – в театр! – говорил прерывающимся от смеха голосом дядя Алексис. Очень Наташе нравилось, что им нравится ее кривлянье и так разошлась, что невозможно было ее остановить. Пришлось матери ее шлепнуть.

– Ну зачем, – грустно посмотрел на Наташу дядя – не надо! Не порть ей праздник.

Ирини стало неудобно: в самом деле, как вроде бы у них случился праздник. А разве ребенку тоже не нужен праздник?

За Алексисом зашли Генерал с Митькой-Харитоном. На приглашение поесть вареников отказались, куда-то спешили по своим мужским делам. Ушли. Ирини долго размышляла о словах Алексиса. И вправду, с умом, как он говорит, она и сама знает, проблем у нее нет. А вот, что безграмотная, то тут никуда не денешься. Нет, надо как-нибудь учиться. Ирини вдруг озарила мысль: «Попросить, что ли Савву, когда вернется, чтоб поучил меня и читать, и писать? Он ведь грамотный». Глаза ее заблестели на мгновение, потом погасли: «Да ну, с ним ничего не получится. Не сможет он. Какой он учитель?»

Глава седьмая

Вернулся Савва неожиданно досрочно. За хорошее поведение и работу его выпустили на два года раньше. Многих, в том числе Савву, хотели выпустить в начале пятьдесят четвертого, после смерти Генералиссимуса Сталина, но что-то помешало и амнистировали только к концу года. Заключенный Савва Александриди не уставал удивляться, как заключенные восприняли смерть вождя народов: все они внимательно слушали траурную речь Маленкова, перечислившего все заслуги гения человечества и плакали. Мало того, в бесконечных внутритюремных диспутах друг с другом они доказывали, что Сталин был в полном неведении о преступных деяниях своих советников и сподвижников. Вот когда расстреляли Берию, тогда заключенные искренне радовались. Недоверчиво отнеслись к назначению Маленкова Георгия Максимилиановича Председателем Совета Министров Советского Союза. Говорили: мелковат для этой должности. Вот если б другого Георгия поставили вместо Сталина, то есть бывшего командующего фронтами – Георгия Константиновича Жукова, тогда другое дело. И как они могли обо всем этом знать? Обсуждали, кстати, очень активно, высказанную Маленковым в своей речи утверждение, что Сталин сумел решить национальный вопрос и обеспечил ликвидацию вековой национальной розни. Ну ведь явно врал товарищ Маленков! По крайней мере, турки, греки и другие национальные меньшинства ощущали между собой пусть и в малой степени эту рознь, но что было зримо и, что постоянно ощущали к себе все национальные меньшинства, так это скрытое пренебрежение и неуважение со стороны русских. Что и говорить: нацмены были людьми второго сорта. И если, бывало, братья славяне хорошо относились к ним, то только из чувства снисхождения. А какому уважающему себя человеку понравится такое отношение? Или такое мнение у всего сосланного народа сложилось от уязвленного самолюбия?

Ну а то, что, благодаря товарищу Сталину, была одержана победа над гитлеровской Германией и, что благодаря его неустанным трудам, по разработанным им мудрым планам, коммунистическая партия превратила раннее отсталую страну в индустриально-колхозную державу, с этим многие были согласны. Хотя полагали, что вот, если 6 товарищ Ленин жил, все было бы гораздо лучше: не случилось бы совсем войны и не было бы столько тюрем. Это утверждение многим была особо по душе. Савва же считал, что Ленин и Сталин были причиной всего того безобразия, что происходило с страной, но, конечно, свои крамольные мысли он держал при себе. Его русский приятель Иван Заварзин считал виновником всех бед России только Ленина и его еврейское окружение.

За воротами Карагандинской тюрьмы январский дикий холод. Телогрейка и худые валенки не греют. В поезд Савва сел, совершенно превратившись в сосульку. В Осакаровке буранило так, что в шаге ничего не было видно. Шел, можно сказать, на ощупь к дому Раконоцы: где жили жена с дочкой он точно не знал. Благо, язык и до Киева доведет. Обогревшись у тещи, он вместе с ней отправился, наконец, к Ирини. Маленькой Наталии он купил две шоколадки. Он смутно представлял, как она выглядит, хотя жена присылала ему снимок годовалой дочки. На фото стоят Ирини у большого горшка с китайской розой, и девочка на стуле в вязаных, разной длины, шерстяных чулках: один до колена, другой выше колена, в каком-то темном платьице. На редковолосой голове скромный темный бантик. Сейчас уже ей без малого три года, жена больше не собралась ее сфотографировать. Какая она теперь? Дочь уже спала, когда они вошли. Ирини мыла посуду. Керосиновая лампа ярко освещала маленькую, бедно обставленную, комнату. Худая жена, в старом домашнем платье дополняли картину. Сердце Саввы екнуло, засосало под ложечкой. На глаза навернулись слезы, быстро смахнул рукавом. Сбросил фуфайку. Обнял от неожиданности застывшую у стола жену, не смущаясь Роконоцы. Ирини быстро пришла в себя, повела к качке дочери. Все трое стояли смотрели на спящее, ничего не ведающее дитя.

– Тихо, не разбудите. Она такая чуткая, – предупредила Ирини.

Савва неотрывно минуты три смотрел на спящую.

– Ну как, похожа на тебя?

– Да, как будто похожа. – согласился Савва. – Ну как она?

– Нормально. Никого не признает, кроме мамы, – она кивнула на Роконоцу.

– Ничего, переедем в Джамбул, будет нас тоже признавать, – намеренно, с подоплекой сказал Савва Это был хороший для него повод начать разговор при теще о переезде. Женщины переглянулись.

Савва ненавидел холод. Работать на морозе было выше его сил. Сколько раз он специально простужался, чтоб, заработав ангину или даже раз воспаление легких, лишний раз отлежаться в тюремной больнице. Сидя в Карагандинской тюрьме, он твердо решил, раз нельзя в теплый родной край на Кавказе, он тогда поедет в теплый край в Казахстане. Ребята говорили Чимкент очень жаркий летом, а Джамбул-хорош. И зимой ниже 30 градусов не бывает. Новый друг – чечен, Ибрагим, обещал найти его во что бы то ни стало. На вопрос, как Ибрагим сможет его отыскать его, тот ответил:

«Найду. Там в центре города есть Городской Парк, а около парка с правой стороны ворот есть будка, там сапожничает мой отец. Подойдешь к нему, скажешь, где ты. Вот и найду тебя».

Расставаясь, Савва прочувствованно пожал Ибрагиму и Магомету руки: он был благодарен судьбе, что эти люди помогали ему здесь в трудные минуты. А были трудными не только минуты, а и дни, и недели, и месяцы.

По возвращении с отсидки, уехать в Джамбул стало его навязчивой идеей. Ирини ни за что не хотела этого. Она понимала, что работать мужу в общем-то было негде. Практически все Осакаровские греки тяжело работали в «Заготзерно». Некоторые из них за время его отсутствия выучились на шоферов и теперь хлеб свой насущный зарабатывали не надрываясь. Рассказывали, что двоюродный его брат Юрка Шапраниди, дядь Савкин сын, вообще деньги только так зашибает. Рассказывали, что Юрка, Челокиди Яшка, Попандопуло Лаврентий возили хлеб на большие расстояния и по пути нашли небольшой котлованчик, расширили и углубили его, с тем, чтоб ссыпать туда небольшими порциями пшеницу: за несколько рейсов там набиралось немало пудов. Потом продавали ворованное зерно за сходную цену. Особенно показал себя Юрка: однажды, таким же макаром, они целый день сыпали зерно, а, когда пришли ночью забрать его, то увидели пустую яму. Кто-то из них опередил остальных. Постольку их было трое, то доказать друг другу не могли. Но знали, гнилым среди них был один. Ну, а в общем – жировали ребята. Савва им не завидовал. Воровать он зарекся. Голубой его мечтой теперь было перво-наперво переехать в теплый край, чтоб там можно было работать и зимой. Даже на стройке.

Ну и, возможно, сможет выучиться водить машины, хотя Савва не был уверен, что бывшему зэку позволят водить машину. Но, как говорят, надежда умирает последней. А пока приходилось делать всякую работу, какая попадется: не очень-то хотели работника с тюремным прошлым. Это очень задевало Саввино самолюбие. Один раз в жизни от безысходности он хотел стянуть немного пшеницы и теперь он навеки – вор. Скорее, скорее отсюда, подальше, чтоб никто его на новом месте не знал. Жена как будто понимала, как ему тяжело здесь жить с этим клеймом. И Савва надеялся, что именно этот аргумент поможет убедить ее переехать в Джамбул.

Ирини была уже беременна вторым ребенком, когда произошла безобразная сцена: пьяный Савва ударил ее, а потом еще и кинулся на нее с ножом, порезал ногу. Все это происходило в присутствии его братьев. Они, собственно, и спровоцировали этот скандал. У Ирины был сильный токсикоз, плохо себя чувствовала. Она уже легла спать вечером, как вдруг братья завалились в гости. Сели за стол, Ирини встала, что было в доме подала. А было – варенная картошка в мундирах, сало, лук и остатки супа. Подавала она без счастливой улыбки: ее поташнивало, она говорила ему об этом перед тем, как лечь. Савва ей помогал – нарезал хлеб, поставил стаканы, бутылку братья сами принесли, хотя знали, что Савва не любил горькую, он сразу пьянел и слабел, потому что кроме тошноты от спиртного он ничего не чувствовал. А братья в этом смысле были очень даже крепки и старшему брату, Савве, было не престижно от них отставать. Ирини снова прилегла. Тут братья в пьяном виде захотели, чтоб им еще что-то подали. Ирини еле поднялась, подошла к столу.

Тут младший, Федька, заломив крутые брови, пьяно съязвил:

– Я вижу, Савва, твоя жена не хочет нас видеть здесь, смотри, какой у нее недовольный вид. И вообще, сестра наша жалуется, что жена твоя плохо с ней обращается. Сестра, кстати, спала за ширмой, она болела ангиной.

Савва повел своими пьяными глазами, но промолчал. Ирини, посмотрев на развязный вид Митьки-чечена, и еще более отвратительный надменно – презрительный взгляд Федьки, ответила спокойно, но резко:

– Я вижу, это ты здесь недовольный, что тебя не так встречают, ну извини, ты не беременная женщина, чтоб я за тобой ухаживала бегом.

Федор взвился:

– К чему это ты, дорогая?

Савва ответил за нее:

– Тошнит ее, второй месяц беременна.

– Большое дело, – вступил в разговор Митька, – наши женщины и в девять месяцев пашут, мешки таскают…

Это было начало памятного семейного вечера. Кончилось тем, что разъяренного Савву с окровавленным ножом, с трудом удерживали сами зачинщики скандала. Потом они его куда-то увели.

Плачущая Ирини не знала, что делать: среди ночи не пойдешь к родным. Наталию тоже не оставишь с пьяным мужем. Перевязала порезанную мужем ногу белой косынкой. В душе она мстительно думала: «Все, развод! С ним жить не буду ни дня. Утром возьму ребенка и уйду к матери». К утру она заснула и дверь забыла запереть. Проснулась от стука открывающейся двери. Вошел Савва, как ни в чем ни бывало. То есть, делая вид, что ничего такого не произошло. Ирини вскочила и, ни слова не говоря, не глядя даже в его сторону стала собирать вещи. Савва молчал. Наталия проснулась. Потянулась к подошедшему папе, но Ирини резко вынула ее из качки, стала одевать. Метнула взгляд на Савву – он сел за стол, опустил голову.

«Неужели ни слова не скажет, – мелькнуло – неужели он ко всему еще и такой трусливый», – подумала она презрительно.

– Ирини, ну прости меня за вчерашнее, – наконец Савва выдавил он из себя.

Ирини молча взяла ребенка за руку, вещи под мышку и пошла. Савва встал в дверях:

– Никуда ты не пойдешь.

– Удержать хочешь? – сузила глаза Ирини, – ты, кажется, забыл, что я говорила, когда замуж выходила?

– Что ты говорила? – спросил он, прикинувшись, что не помнит этого, обрадованный, что она заговорила

– А то, что, если хоть раз ударишь, брошу, даже если у меня будет десять детей.

Савва опять опустил голову, вид у него был жалкий.

– Ирини, ну прости, я не знаю, как это вышло. Пьяный был… В рот больше не возьму эту гадость… Если б не братья…

– Так, что? Из-за братьев ты меня, беременную и зарезать можешь, а я должна буду терпеть? Ты, кажется, забыл, что у меня тоже есть братья, ох и не поздоровится тебе, когда узнают, какой ты прыткий.

Неизвестно, что подействовало на Савву: или угроза от братьев или, что потеряет жену, но он тут же у дверей опустился на колени. На глазах появились слезы.

Словом, вымолил он у нее прощение.

* * *

Ирини задумчиво шла с базарчика, который появился недалеко от осакаровского ДК, в сетке несла две круглые дыньки. Узбеки навезли целую гору таких дынь. Опять вспомнился Алексис. Интересную деталь заметила про себя Ирини: она улыбалась не только, когда разговаривала с Алексисом, а даже, когда думала о нем или мысленно разговаривала с ним. «Вот тебе и на! Кажется, такого со мной ни с кем не случалось в моей жизни». Она даже остановилась посреди дороги. Поразмышляла: «С мамой-не всегда улыбаюсь, с сестрой тоже, с братьями-редко, с мужем – тем более. Кажется, с покойным братом Федей было всегда радостно быть рядом». Теперь Ирини шла и обдумывала свое открытие насчет брата Алексиса: «Человек, как человек… Ну симпатичный, приятный, улыбчивый, внимательный, как многие из греков. Да, очень умный, заметно умнее многих. Конечно, он закончил там в этой Сибири школу. И, почему мама не дубасила меня, не гоняла в школу. Теперь бы и из меня был бы человек».

Ирини подошла к своему дому, остановилась передохнуть: все-таки беременность в пять месяцев давала о себе знать, и теперь грустно чертила зеленой веткой мокрую землю у ворот своего дома. Недавно прошел хороший летний дождь, какие редко бывают в их степном поселке. Земля наконец напилась, а то огороды с картошкой захирели. Алексис говорит, что в Сибири хорошо растет картошка, а почему здесь ее не сажают? Это только в этом году некоторые греки, после разговоров с Алексисом, решили попробовать посадить ее. В том числе и Ирини посадила. Взошла неплохо. Вот с поливом большие проблемы: из колодца ведрами. Спасибо дождь вовремя помог. Ирини посмотрела через изгородь на свою цветущую картошку. «Интересно, как уродит?»

Ей было грустно оттого, что уезжал Алексис с сестрой Валей поступать в Минск. И было такое чувство, что она ничего и никого не хочет видеть. Не хочет даже находиться в Осакаровке. Потому что их поселок опустеет, раз сюда не будет приезжать Алексис. Ирини опять вспомнила последний разговор с ним в доме матери. Савва в тот день помогал брату со стройкой дома. Ирини же, зная, что Алексис в гостях у Генерала, скорее собрала Наташу и еще до обеда пришла к ним. Яшки не было дома, Алексис ждал его и очень обрадовался приходу Ирини. Наташу он сразу подхватил на руки.

Разговор опять пошел на животрепещущую тему его отъезда.

– Может еще не поступлю, придется вернуться назад…

– Кто? Ты не поступишь? Не смеши! – возражала она, не глядя на него, скоро накрывая на стол.

– Дай-то Бог! Очень бы хотелось, – в голосе слышалась серьезность и настрой на лучшее. – Я, знаешь ли, оптимист. Все будет хорошо! Мне еще Анастас Павлович говорил, что из меня будет толк.

– Ну да, Анастас Павлович Папанасопуло, – поддела его Ирини.

Алексис посмотрел на нее с видом: «не веришь, что ли?»

– Серьезно, Ирини, он на меня повлиял. Как-то в разговоре сказал, что надо учиться. Стыдно нам, грекам, оставаться необразованными. И вот, когда нас зачислили в школу, знаешь, мне не в чем было зимой ходить в школу и мама не разрешала мне ходить на уроки. А я плакал и просился. Тогда она отрезала от моей телогрейки рукава, и я надел их вместо валенок на ноги, и так я проучился первую зиму. Потом нас всех отправили в детдом.

Ирини с завистью слушала его, стараясь не смотреть на него, боялась увидеть его расстроенное лицо. Подумалось: почему мама тоже не отрезала рукава. Подумаешь, отморозила глаза. Человек целую зиму ходил без обуви и выдержал.

– А не смеялись над тобой?

– Некоторые смеялись. Смешно же видеть такое. Ну ничего. Учительница меня, сопливого, защищала.

– Потому что хорошо учился. Хорошая учительница была. Старая и мудрая. Ее все побаивались, но любили.

И опять Ирини с тоской подумала о своей учительнице. Она была молодой и совсем безразличной к какой-то нерусской, вредной девочке. Нет, Ирини не повезло с учительницей.

– Какая у тебя была учительница? Ты же ходила сначала в школу?

И Ирини рассказала все свои горькие школьные страдания, болезнь и мучительные сны о школе до сих пор. И стало легче на душе. Как камень сбросила.

– Ничего, сестра, пробьемся, – сказал Алексис, – не переживай. Все у тебя будет хорошо. Зато дочь твоя станет академиком. А тебе престижно будет стать мамой такой дочери. Ты, кстати, учишь ее греческим стихам? – и он сразу обратился, к сидящей на коленях у матери, Наталии:

– Хочешь, я тебя научу короткому стишку?

Та молча глянула на мать, потом кивнула.

– Ну так слушай:

– И ката мит э пиндикон эпиган синдрофиэн

Ке кацан с тин то парахот, ке ирцан тин Русия.

Ирини заулыбалась:

– Этот стих нам с тобой читал твой брат Костас. Он много читал стихов. Я их забыла. А этот, спасибо, запомнила. Что там и помнить – то…

Алексис обратилась к Наташе:

– Будем учить стишок?

– Будем, – живо ответила малышка.

– Давай я тебе объясню, о чем в стишке речь идет.

Алексис принялся обучать ее, не откладывая в долгий ящик. Он тут же объяснил девочке значение каждого слова. При этом, Ирини была «ката» – кошка, а сам он изображал «пиндикон» – мышь, которые пришли к соглашению, сели на пароход и отправились путешествовать в Россию. Получилось очень весело и, на радость, Алексису, Наталия быстро запомнила все слова.

– Молодец, Наташенька, хорошая память у тебя! – похвалил ее Алексис и погладил по голове. – Мне б такую доченьку. Кстати, – Алексис стукнул себя по лбу кулаком, – чуть не забыл, я вас с Наташей приглашаю сходить в кино, показывают сказку, «Садко» называется. Наташе пора приобщаться к сказкам, правильно я говорю, малышка? – обратился он к Наталии.

Та удивленно буквально таращила глаза на доброго дядю, так ласково разговаривающему с ней.

– Так ты ж Генерала ждешь…

– Приедет он через час где-то. Ну, подождет с полчаса. Я ж его ждал!

Недолго думая, Ирини собралась с ребенком, и втроем они сходили в кино. С тех пор, самое лучшее для нее и дочки развлечение по жизни стало посмотреть какой – ни-будь фильм – сказку.

На обратном пути они с Алексисом немного обсуждали фильм и, как раз подвернулся случай спросить о том, что так беспокоило и интересовало Ирини:

– А ты не собираешься жениться? Нравиться кто-нибудь?

Алексис улыбнулся, отвел глаза:

– Куда мне! Надо сначала отучиться. Правильно, сестра, говорю? – спросил он, заглядывая ей в лицо.

– Правильно. Сначала стань врачом. Только женись на гречанке. В Минске-то их днем с огнем не найдешь.

– Договорились! На кого покажешь, на той и женюсь! Специально приеду к тебе за невестой.

– Меня, может, здесь уже не будет.

– А что так?

– Савва хочет переехать в Джамбул, на юг.

– Правильно хочет. Там хоть фруктов вдоволь поедите. Фрукты богаты витаминами. Наташе и тебе в твоем положении сейчас особенно эти витамины нужны.

– Нужны – то, нужны, – Ирини покраснела из-за его намека на ее беременность. Подумала: «Ведь ничего еще незаметно».

– Видишь, как все совпадает: ты уезжаешь, и я уезжаю на учебу. Потом ты приедешь сюда в гости к матери, и я приеду на каникулы. И опять встретимся. Мир ведь тесен и все возвращается на круги свои…

Сердце Ирини сжалось. На круги свои, наверное, на то же самое прежнее место. Или туда, куда надо.

Как он всегда умно говорит! Ирини могла его слушать часами, да что там – сутками! И не уставала бы. Но хочет она, или не хочет, а расставаться с братом придется. Такова жизнь.

– На каникулах ты захочешь поехать в свою Красную Поляну, а не в Осакаровку. Гречанок там пруд пруди, сам говорил. Вот и встретишь свою ненаглядную, – грустно поглядывая на него пророчила Ирини.

Вскоре, в середине июля, брат и сестра Метакса уехали в Минск.

* * *

К ноябрьским праздникам брат и сестра Метакса прислали Митьке-Харитону письмо с радостным известием – оба поступили, потому что предоставили справки, что семья репрессирована ошибочно.

Все радовались этому событию. Оно и в самом деле было «умопомрачительным», как заявил Генерал. Вот уже пятнадцать лет никто не слышал, чтоб кто-нибудь из греков вдруг поступил бы не то, что в университет, а даже в техникум. Поначалу в поступление Мити Харитониди в техникум мало кто верил, потому что греков просто не брали никуда учиться. И вот на тебе – первые ласточки!

– Ну, что? Большому кораблю, большое плавание, – резюмировал дед Самсон и похлопал внука по плечу, – смотри с кого надо брать пример!

– А я что делаю? Мой корабль не из последних. Плавание только началось, посмотрим, как причалим и где, – сумничал, скосив глаза в сторону ребят, Харитон.

– А ты где собрался причалить? – спросил Генерал.

– Хотя бы в Греции, а, может, в Америке.

– Ну ты даешь! – покачал головой Генерал. – Так тебя там и ждут! И чем тебе наша страна не по душе?

– Тесно мне здесь… Уж не знаю почему. Может, то, что она отняла у меня отца… Я хотел ведь летать, сидеть у штурвала, а раз сын врага народа, то и мечтать не стоит.

– У кого отца не отняли? У меня тоже были мечты. Ты хоть школу закончил. К тому же у тебя же справка есть…

Харитон сделал недовольную гримасу.

– Сомнительная справка. Меня даже, как грека, в армию не призвали. И тебя не призовут.

– А мне все – равно нравится здесь. Я Осакаровку ни на что не променяю, – категорически заявил Генерал.

– Тоже мне патриот! – фыркнул Харитон.

Генерал грозно сузил глаза. Уже было открыл рот, но Харитон опередил его.

– Ладно, ладно. Не лезь в бутылку. Может, я здесь больше тебя проживу. Кто знает? А в Грецию, скорей всего поедем вместе: надо же посмотреть Партиду.

– Кто тебя еще туда пустит?

– Знаешь такой закон по жизни: все течет, все изменяется. Думаю, через пятьдесят лет должны произойти какие-то изменения в государстве нашем.

– Умник! – поддел внука Самсон

– Грамотный! – поддержала деда яя София.

Харитону надо было защищаться, он взъерошил свои жесткие волосы и выдохнул:

– Да это – поговорка, между прочим, Алексиса, нашего Минского студента. Я у него позаимствовал, всего навсего. А вы не согласны, что все течет и все изменяется?

Все замолчали, потому как на этот вопрос напрашивался совершенно ясный ответ.

* * *

Зимой, в январе, у Ирини и Саввы Александриди родилась вторая дочь – Катюша. Савва мечтал о сыне. Назвал бы Александром. Звучало бы Александр Александриди. Но не дал Бог. Ничего, еще будут дети!

В конце концов Ирини простила Савве и даже уступила его просьбе уехать в Джамбул. Обрадованный муж сулил:

– Там не будет ни моих братьев, ни сестры, будет новая жизнь. Я обещаю – заработаю денег, купим дом. Мой друг, Ибрагим, поможет с работой, там наша тетя Соня живет, поживем у нее некоторое время. Разве это жизнь здесь? Джамбул все-таки город, к тому же он на юге.

Ирини не хотела ехать и оставлять родных, она упиралась до последнего. Если б у нее оставалась одна Наташа, Ирини бы бросила Савву, осталась бы в Осакаровке, но двоих детей оставить без отца она не решилась. Но все еще пытаясь отодвинуть неминуемое, она предложила ему поехать сначала одному на разведку, найти эту тетю Соню, может ей самой негде жить. Молилась, чтоб у него ничего там не вышло. Однако, Ирини забыла силу Саввиного обаяния. Он съездил, покорил тетю Соню своим обхождением так, что ей не терпелось увидеть всю его семью. Нашел и Ибрагима. Тот работал на Буруле каменщиком. Работы там было навалом.

Все-таки Савва уговорил жену. Нарисовал райскую, по сравнению с их поселком, жизнь в городе, где зимой не бывает сильных холодов, а так, небольшие морозы и только два – три месяца, со слов тети Сони. Не то что здесь: по три-четыре месяца метелей и буранов.

С недели две Ирини прощалась с родными и подругами. Сидела с ними долгими вечерами, благо новорожденная Кики-Кириаки была на редкость спокойной и никого не беспокоила. Чаще других она навещала мать. В предпоследний раз Роконоца сказала ей:

– Брось его, оставайся с нами. Детей я помогу тебе высмотреть, а грех, что разведешься – возьму на себя.

– Почему, мама, ты хочешь, чтоб я его бросила?

Роконоца бросила косой взгляд, дескать: знаю почему.

Но Ирини не отставала от нее:

– Ну скажи, мама, в чем дело?

– Знаю, в чем дело! Если бросишь, скажу, а нет, то и незачем говорить…

И, как Ирини не выспрашивала, почему мать предлагает так поступить, она так и не открыла, что хотела сказать. Может, Ирини и не поехала бы в этот Джамбул, но уж слишком Наташа любила папу. Наверное, даже к бабушке не так сильно была привязана. И чем он так ее купил? Скорее всего тем, что подзатыльники от него не получает. Он даже голос на нее не повышает…

«Ладно, – успокоила Ирини себя, – если что, я всегда успею его бросить. Посмотрю, как он себя поведет без своих родственничков».

Оставались считанные дни до решительного шага, и Ирини не ленилась с ребенком на руках проведать всех на прощание. Съездила даже на девятый поселок к тете Кице. Посидела с ней, с двоюродным братом Михаилом и его молодой беременной женой Клавой. У двоюродного брата дела шли хорошо: он занимался на скотобазе приемом и реализацией скота. Словом, без мяса они не оставались. Кстати, Ирини в дорогу он дал увесистый кусок окорока.

Иногда и подруги выкраивали время навестить Ирини, зная, что вот-вот уедет. Ксенексолца так вообще прописалась у нее, только не ночевала. Помогала собирать и паковать вещи.

Как-то за окном Ирини увидела идущую с соседским мальчиком Эльпиду. Выскочила, позвала к себе:

– Ой, Ирини, миленькая, сейчас вот зайду к родителям этого шалопая, а потом прямиком к тебе. Я так и планировала к тебе зайти.

– Ну, смотри, жду. А ты что, Степка, плохо учишься, что ли?

Мальчишка стоял, опустив голову.

– Учится-то хорошо, но с поведением проблемы.

– Ай, яй, яй, Степка, как же так? Такой хороший пацан и вдруг на тебе!

Степка еще ниже опустил голову.

– Ну ладно, мы пойдем, а ты иди, а то застудишься, – махнула рукой Эльпида, – я мигом, жди через полчаса. Поставь чайник.

Ирини быстро привела все в порядок, расчесала Наташины кудельки, завязала бантик, надела новосвязанные Роконоцей носки ей и себе. Катюшу ненадолго забрала Роконоца. Подложила дрова, подсыпала угля. Чайник вскипел.

Эльпида вошла веселая с румянцем на все лицо. Пахло от нее морозом и свежестью.

– Давай твою шубу, повешу.

– Да я сама знаю куда, чай не первый раз замужем. Она ловко закинула ее на вешалку, сверху висевших фуфаек, кацавеек, пальто. Но шуба тут же упала. Эльпида успела подхватить ее.

Ирини рассмеялась:

– Вижу, вижу. Не первый раз замужем, – поддела она подругу.

Сели за стол. Подбежала Наташа, уселась на колени гостьи. Та стала расспрашивать ее, как она поживает, чем увлекается, что умеет делать. Ирини с завистью смотрела на подругу, потому что видела в ней учительницу: так с детьми умеют разговаривать такие вот учительницы. Как бы ей тоже хотелось быть такой. А она даже со своей дочерью так разговаривать не умеет. Наташа, обрадованная вниманием к ней симпатичной маминой подруги, соскочила на пол и принялась выплясывать, кружиться, да так ладно, что Эльпида сначала прихлопывала ей в такт, а потом сама сорвалась, взяла ее за руки и закружила. Наташа визжала и смеялась без передыха. Запыхавшаяся Эльпида, плюхнулась на стул вместе с Наташей. Но ребенку этого было мало, она тянула тетю еще потанцевать, та сказалась усталой, тогда Наташа с новой энергией бросилась кружиться, извиваться, бегать. Ирини несколько раз попыталась остановить, но та ни в какую. Пришлось ее нашлепать и, заплаканную отправить за дверь.

– Ну что ты так с ребенком? Она только хотела порадоваться, показать себя, – хотела защитить ее Эльпида.

– Сколько можно? Не дает поговорить, надо меру знать, – ответила сердитая Ирини, – лучше расскажи, когда хоть один раз замуж соберешься, не за кого что ли?

– А за кого?

– Мало парней, что ли? Знаю, недавно Сарваниди тебя сватал, хороший парень… Или тебе все еще твоя детская любовь – Митька Харитониди нравится?

Эльпида сделала смешную гримасу, но голос прозвучал грустно:

– Видно я однолюбка чокнутая.

– И впрямь чокнутая! Ну, а он, что ж, безразличен к тебе?

– Не знаю, – руки Эльпиды безвольно легли на стол, – по крайней мере жениться не предлагает.

– Ну, так какие твои годы, еще предложит. – Ирини обняла плечи подруги, заглянула ласково ей в лицо. Ее удивило хмурое выражение лица и дрогнувшие, дрожащие губы.

– Ты что, – отпрянула Ирини, – что-то случилось?

Эльпида молчала, потом сдавленно заплакала, не разжимая губ. Улыбка слетела с губ Ирини.

– Да, что ты в самом деле? Говори, не скрывай, ты же знаешь меня. Я только помогу, – сбивчиво увещевала Ирини, а у самой ноги подкашивались, она скорее села на стул.

Эльпида сидела, закрыв лицо руками, слезы капали, пробиваясь сквозь пальцы:

– Можешь, себе представить, я беременна от него, – наконец, затихнув, произнесла Эльпида, опасливо оглядываясь вокруг.

Ирина застыла, расширяя глаза, с ужасом всматриваясь в лицо подруги. Та, склонив голову, глубже, куталась в свою пуховую шальку. Посмотрела на подругу исподлобья.

– Ни х-ра себе, – наконец, выдавила Ирини, – при Эльпиде она не смущалась ма-терно выразиться.

– Ну, что, пропащая я, да? Гулящая, блядь, и проститутка? В общем – негодная, – глаза подруги опять наполнились слезами, губы некрасиво скривились.

– Сколько уже месяцев?

– Два с половиной.

– Ты ему сказала?

– Нет

– Почему?

– Боюсь, не захочет жениться и окончательно бросит.

– Ничего себе! Что он не человек? – Ирини нервно заерзала на своем стуле. – Женится, как миленький!

– Ты не знаешь его! Он ни на что не посмотрит, если что не по нему.

– А ребенка делать было по нему?

– Я ему обещала не беременеть.

Интересно, что проницательная Ирини, знала, что Харитон нравится Эльпиде, но что у них есть хоть какие-то отношения даже не подозревала, впрочем, как и все остальные окружающие их родные и друзья. А уж о близких отношениях никто бы и не подумал: это было сверх самого страшного, что могла позволить себе девушка. «Эльпида такая девчонка! – думала Ирини, а Митька-Харитон, кажется, к ней совсем равнодушен, дурак!»

– Ты вот что, давай рассказывай подробно, как все произошло, – настоятельно потребовала Ирини, – может, и найдем выход.

Сбиваясь, Эльпида принялась за свое повествование, но Ирини перебила, заявив, что не станет слушать, если она что-то собирается скрыть. И Эльпида все рассказала, не опуская подробностей. Как все произошло в Караганде в комнате ребят, как сама все подстроила. Как они встречались там тайно, как продолжают встречаться до сих пор. Как она все больше любит его, жить без него не может, а он спокоен. Ей кажется, есть она – хорошо, а нет – тоже хорошо. Как она ухитряется после работы возвращаться домой вечером, когда закрывался промтоварный магазин, где работал Митька-Харитон, надеясь встретиться с ним и остаток пути пройти вместе. Тайные их встречи продолжались то у нее, то у него дома, в зависимости от того, чей дом на то время пустовал. Одно воскресенье они чуть не попались. Самсон с Софией проходили уже мимо окна, когда Харитон заметил их. Если б те заглянули в окно, то увидели б чем они занималась. Но Бог пожалел их: они успели привести себя в порядок и сидели, как ни в чем ни бывало, разговаривая о своих друзьях. На все она шла ради него, весь стыд потеряла.

Во время исповеди Ирини не единожды охнула. Закончив, Эльпида, шмыгая носом, жалобно посмотрела на подругу:

– Ну, вот, теперь ты все знаешь. Что же мне делать, посоветуй…, – последнее слово ее слилось с плачем. Она уткнула лицо в ладони, согнувшись до колен. Худые плечи мелко вздрагивали.

– Ну ты даешь…, – Ирини кусала губы и думала, как помочь ей выйти из такого положения. – Ну, и что ты собираешься делать теперь? Подпольный аборт?

– Не зн – а-а-а-ю…

– Не собираешься же ты родить без мужа? Народ ведь засмеет.

– А мне плевать! – Эля резко встала, постояла и побрела к двери. Стала медленно надевать шубу.

Ирини озадаченно смотрела на нее.

– Только ты, Ирини, пожалуйста, никому не говори. Придет время – узнают. А я уж со своей бедой сама разберусь. Рожу, бабушки будут смотреть за ребенком, я буду работать. Сама воспитаю сына.

– Так уж и сына, – улыбнулась сквозь наворачивающиеся слезы Ирини. – У меня уже двое детей, и обе дочери.

– У меня будет сын, я чувствую это, – Эльпида провела по животу рукой, – у меня будет сын, – уверенно повторила она. – Я уже имя ему придумала.

– Ну, ты даешь! – повторила Ирини. Знаешь, что, Митька, как-никак мой родственник, давай я с ним поговорю, хочешь?

Эльпида уже стояла спиной к ней, открывая дверь на выход. Она снова закрыла дверь, сделала шаг к подруге, неуверенно затопталась на месте:

– Ирини, я знаю – ты умная, ты правильно поговоришь, но боюсь, разозлится он, что я людей вовлекаю в наши дела.

– Какие там великие дела? Что за шутки вы удумали с жизнью? Вопрос, как говориться назрел, его надо решать. Потом, ты можешь без работы остаться, уволят тебя, родившую без законного брака.

Эльпида закрыла дверь. Вернулась к столу, и они долго еще решали, что делать.

На прощанье, Ирини сказала:

– А если ничего не получится, приедешь ко мне в этот ненавистный мне город Джамбул, куда я и сама не хочу ехать. Там устроишься работать, придумаем что-нибудь, так что уж очень сильно не расстраивайся.

– Так может мне это было бы самое лучшее, и нечего разговаривать с Митей.

На это Ирини категорически ответила:

– Знаешь, что? Спрос в нос не бьет!

* * *

Обладая абсолютным слухом, Савва, услышав раз по радио новую мелодию или песню, брался за гармошку и наиграв пару раз фрагменты из услышанного, исполнял вещь полностью, как будто играл ее по меньшей мере месяц. Окружающие заслушивались. Как ему удавалось запомнить мелодию с одного раза? Ирини диву давалась. Не позже, чем неделю назад, в очереди на железнодорожной станции она слушала по радио новую песню. Савва, как раз узнавал про билеты на Джамбул, казалось, он не обращал никакого внимания на звуки музыки. Ан нет! Через день, как раз была свадьба Эльпиды Истианиди и Мити Харитониди, он исполнил ту музыку от и до, как по нотам. Саму песню заказала подруга Эльпиды, тоже учительница. Эта подруга больше всех расхваливала гармониста Савву. Конечно, вся свадьба прошла под его потрепанную гармошку. Она же, эта веселая учительница, предлагала всем скинуться и купить ему новую. Савва поблагодарил, но попросил не беспокоиться потому, как скоро он с семьей уезжает в город, и в будущем собирается купить себе аккордеон или баян.

Народ не замедлил засыпать его вопросами по поводу отъезда, словом, все внимание переключилось на него, Савва зацвел: он очень любил внимание к себе, а поговорить порассуждать – медом не корми. Но Ирини не дала ему уж очень понаслаждаться вниманием гостей, и через пять минут народ пустился выплясывать греческие танцы с новой энергией.

Кстати, Эльпида выглядела ослепительно потому, что вся она светилась счастьем. Митька-Харитон тоже был хорош в своем черном новом костюме. Как всегда, безукоризненно подстриженный дедом Самсоном, выбритый до синевы, он оглядывал гостей и родных своими дерзкими блестящими глазами. В танцах не принимал участия, хоть был лучшим плясуном, объясняя это так:

– Свадьба долгая, еще успею.

С невестой не танцевал. У греков это не особо принято. Подружкой себе Эльпида выбрала младшую сестру Марии-Ксенексолцы, Деспину. Сама Ксенексолца месяц назад вышла замуж за хорошего трудолюбивого парня, Ставриади Яшку. Дружками же могут быть, как известно только неженатые и незамужние. Понятно, что у Дмитрия Харитониди дружком стал Алексис Метакса, специально приехавший из Минса, принять участие в таком событие.

Братья Ирини танцевали очень красиво, зажигательно «Кочари» и другие греческие танцы, все только на них и смотрели. А вот Алексис за целую свадьбу только раза три выходил на хорос. Один раз оказался рядом с Ирини. Или Ирини рядом с ним… В темно-синем костюме, нарядный, Алексис был неотразим. Ей хотелось поговорить с ним, но неудобно было. У свадебного дружка ответственная обязанность – находиться около жениха. За два дня, что он провел в Осакаровке, Ирини, к сожалению, ни разу не удалось толком переговорить с ним. Зато сама свадьба была веселой, можно сказать удалась на славу. Самсон и Сократ неустанно произносили тосты со всякими шутками, прибаутками и анекдотами. Вся свадьба беспрестанно взрывалась смехом.

После рождения младшей дочери Ирини впервые натанцевалась от души. Пожалуй, ей не приходилось так с азартом, с настроением выплясывать. Почему бы и нет? Рядом находились все те, кого она уважала и любила, с кем приятно было провести время. Савва, практически не вставая, играл на гармошке. Только успевал вытирать пот со лба. Гости разошлись довольными. Генерал, Харитон Христопуло, Альберт Фогель еле унесли ноги: отбили их в плясках, да и браги перебрали изрядно. Друзья очень сожалели, что с ними не было Слона с Балуевским, вот подождала б неразумная парочка месяца три, – все друзья были б в сборе. Ну что ж у всех свои планы. Ничего не попишешь.

Ирини перебирала подробности разговора с Митькой-Харитоном, который еще ни сном ни духом не знал, что совсем скоро жениться на Эльпиде. Как долго Ирини тогда боролась с своим смущением и никак не могла подобраться к сути дела. Митька в сарае перекладывал сено, чтоб не прело, когда появилась она, спросила, где яя София. Яя была дома, но Ирини принялась расспрашивать о Слоне, Балуевском, планах на будущее. Разговор, как бы расплывался, и Митька почувствовал какую-то недоговоренность в вопросах родственницы, подумал, что она хочет побольше разузнать о Балуевском. «Может она тоже не равнодушна к нему, – подумалось ему, – но вроде мать она теперь двоих детей…»

На очередной паузе в разговоре, он вдруг обратился к ней:

– Что-то ты, Ирини, вокруг да около, говори прямо, я же вижу, у тебя что-то на сердце, не стесняйся, мы ведь, как никак не только родственники, но и друзья, – он ободряюще и выжидательно посмотрел на нее. Ирини вспыхнула:

– Да, ты прав, у меня к тебе непростое дело!

Глаза Харитона выражали полное внимание:

– Я об Эльпиде.

Харитон не сразу понял:

– Об Эльпиде? А что Эльпида?

– Она беременна. Говорит – от тебя.

Увидев, как коричневая краска медленно заливает смуглое лицо Харитона, она отвернулась.

– Сказала, аборт не будет делать и, если не женишься, то сама воспитает ребенка.

Митька, чуть отвернувшись, медленно шурудил сено, сваленное у ворот.

– Кто-нибудь еще знает об этом?

Ирини хмыкнула:

– Вы, ребята, так засекретили свои отношения, что, если б она мне не рассказала сама, то я и близко б ни о чем не догадалась.

– Ну как же? Народ нас не раз видел вдвоем, – Митька явно старался прийти в себя, – она заходила за мной в магазин, вместе домой ходили.

– Так вы всю жизнь вместе ходите: то в школу, то домой, то даже в Караганде вместе учились. Мало ли? Все привыкли.

– Да, привыкли, – Митька резко отбросил вилы и сел тут же на корточки. Помолчал.

Посмотрел снизу – вверх на Ирини.

– Ну, что сестра, надо жениться, так?

– Она тебя с детства любит. И красавица, и умница. Где ты лучше найдешь?

Митька молчал, чертил на земле что-то куском ржавой проволоки. Ирини стояла, ждала. Харитон молчал, хмурился.

– Ну я пойду. Все что хотела, я тебе сказала, – в голосе ее прозвучали нотки обиды, что он не ответил на ее вопрос: «Женишься или нет?»

Митька-Харитон встал, взялся за вилы:

– Передай ей, что в субботу вечером мы с Самсоном придем к ним.

Глаза Ирини заблестели:

– Хорошо Харитон!

Ирини вспоминала, как она вылетела из дома Харитониди и по ледяной утоптанной дорожке буквально влетела в сенцы к Истианиди. Был вечер, Эля была дома. Все сидели за столом, ужинали. Конечно, по лицу Ирини Эля догадалась, что все решилось хорошо. Бедная, схватилась за сердце, не спуская с подруги глаз: боялась, что догадка ее неверна. Уже в своей комнате, услышав долгожданное известие, она завопила, закружила подругу. Потом, провожая Ирини, она тискала ее и говорила, что это самый счастливый день в ее жизни, что Ирини спасла ее и, что их с Митькой ребенка будет крестить только она.

– Ну, дорогая, какой разговор? Ведь ты, я так понимаю, всегда доводишь задуманное дело до конца.

Эльпида, подняв голову к небу, прижимая руки к груди, еще не полностью придя в себя, радостно прошептала:

– Не без помощи дорогой подруги!

Конечно, так и случилось, иначе и быть не могло: Эльпида всегда доводила задуманное дело до конца. Неделю после свадьбы, уже в поезде на пути в Джамбул, Ирини всю дорогу вспоминала события последних дней и, конечно, свадьбу.

* * *

Часто, уже живя в Джамбуле, Ирини снился сон в разных вариантах о том, как она уезжала из родной Осакаровки, как вышли семьей из дома в начале весны, на улице метель, холод; чемоданы еще с вечера увез Генерал. А утром вот они идут вместе с мужем: Савва усаживает Наташу себе на грудь под пальто, в другой руке несет большой узел, а Ирини с завернутой в одеяло малюткой Кики-Кати. Во сне Ирини удивляется, что совсем не холодно, и не так уж тяжело нести ребенка. И глубокий снег не мешает Савве скоро идти. А Ирини идет медленно, тяжело, часто оглядываясь на дом. Сны были такие четкие, что, проснувшись, до нее не сразу доходило, что все, что она только что пережила происходило во сне, а не наяву. Ведь именно так и произошел их отъезд из Осакаровки: дети на руках, и они идут в метель на железнодорожный вокзал.

Хорошо станция находится не так далеко. Все родные пришли провожать. Переезд – событие не шуточное. Народ боится перемещаться, да и некуда. К тому же они, в основном, неграмотны и двух слов написать и прочитать не могут.

Люди элементарно боятся потеряться или потерять детей и последние пожитки. Боятся оказаться обворованными, оскорбленными или убитыми. Или оказаться по какой-нибудь причине в милиции. Так что уж лучше было сидеть дома и не высовываться. Но Савву ничто не могло удержать в Осакаровке. Ему хотелось начать новую хорошую жизнь. Казалось, что она никак не может сложиться вне теплого, южного климата. Сестра Аница оставалась жить с младшим братом Федором. Как только Савва устроится в Джамбуле – вызовет ее к себе.

Итак, двадцать пятого марта пятьдесят седьмого года семья Александриди вышла из дома. Идти надо было минут двадцать, но, как назло, ночью прошел густой снег. Земля покрылась белым сухим хрустящим ковром сантиметров на сорок. Идти с детьми было трудно. Роконоца с Кики и Харитоном ждали их на станции, стерегли их вещи. До поезда было еще минут сорок. Стояли внутри покосившегося старого вокзала, недалеко от кассы и разговаривали. Кругом сновали люди. Ждали поезд. У всех Христопуло и Александриди самые разнородные чувства, которые можно читать с их лиц и определить по поведению. Наташа носилась, глазела любопытными глазенками во все стороны. Для нее все было интересно, а главное, ее любимая бабушка Роконоца была рядом. Она часто подбегала к ней, обнимала за шею. Ей сказали, что скоро все они поедут на большом поезде далеко-далеко, а яя останется. Потом она приедет. Вот Наталья на прощанье и тискается около Роконоцы, от избытка чувств, чуть не свалила яю с сундука, на котором та сидела.

У четырехлетней Наталии всегда хорошее настроение, если она не смеется, значит на ее лице играет улыбка. Глаза выражают, то восторженность, то любопытство, то удивление. Сама Роконоца в глубокой печали. Отвечает на внучкины ласки совершенно автоматически, периодически оглядываясь на Ирини. На Савву она совсем не смотрит. Савва же находится в благодушном настроении: наконец осуществляется его мечта. Он часто смеется и шутит, но иногда опасливо оглядывается то на Ирини, то на Роконоцу. Кики, Харитон и Генерал тихо переговариваются между собой. Иногда Кики пытается поймать ловко снующую между ними племянницу, но ей не удается. Ирини держит на руках спящую дочь и постоянно шикает на Наташу, потому как та все норовит потрогать новое атласное зеленого цвета, стеганное Роконоцей, детское одеяльце. С ними еще младший брат Саввы – Федор. Тот стоит весь из себя красавчик, одет в новое драповое пальто с каракулевым воротником, каракулевой шапкой, новых сапогах и кожаных перчатках. Он облокачивается о стенку у кассы, то боком, то спиной, явно рисуясь, дескать: посмотрите на меня, хорош, не правда ли? Савва рядом с ним проигрывал основательно. Да это и понятно – разница в возрасте шесть лет, не обременен семьей, не был в тюрьме. Тут ничего не попишешь – все это вместе, наложило свой отпечаток.

Ирини беспокойно оглядывалась на дверь: знала Эльпида температурила, ей беременной нельзя выходить, а вот где же Ксенексолца?

– А где же Митька? – спросил Савва брата, озабоченно оглядывая народ в помещении станции.

– Не знаю, обещал быть на проводах, – отвечал Федор. – Может, что помешало. К тому же у него вечные дела, дома не застанешь.

– Да-а-а, – протянул Савва и нагнулся к Наталии, которая теребила его штанину. Взял на руки.

Ирини, покачивая на руках ребенка, с некоторыми интервалами обращалась ко всем, кроме Саввы и его брата.

– Ну, что носы повесили? – обратилась она братьям и сестре. Нечего переживать, все утроится, а потом вам будет летом к кому на юг приехать.

– Насажаем виноград, яблок, слив, вишен, все, что возможно, – вступает в разговор Савва, – так что будет чем угощать и еще с собой дать.

Наташа слезла с рук отца и побежала к бабушке.

Братья с сестрой молчат. Кики только кивает головой. Федор смотрел на всех исподтишка:

– Как устроитесь более – менее, Савва, пришлешь мне письмо, приеду посмотрю, может тоже перееду, – изрек он, намеренно поглядывая на молодую девушку, стоящую неподалеку.

– Джамбул, не Осакаровка: денег, что они выручили за свой дом здесь, там не хватит и голые стены купить. Так, что тебе, Федя, придется долго ждать пока они обживутся и более – менее устроятся – едко заметил Генерал.

Федя метнул глаза на Савву и опустил их вниз, уставился на носки своих напомаженных ваксой сапог. Ирини тоже выжидательно посмотрела на мужа, но тот ничего не сказал.

– Кто-то опять влетел во внутрь, в очередной раз жалобно скрипнув дверью. Ирини всякий раз вскидывала глаза на виновника скрипа. Это зашли Ксенексолца с мужем.

– Наконец-то! В последнюю минуту, – сердилась Ирини, но глаза смотрели радостно.

– Извини, подруга. Сама знаешь, не от меня зависит. Кстати, поезд уже виден, слышите гудки?

И в самом деле, гудки внятно извещали о прибытии поезда.

Все подхватились. Савва поймал Наташу. Выбежали на перрон. Поезд останавливался, пыхтя, что называется, всеми парами. Вместе с морозным воздухом, пар летел на людей, обдавая их необъяснимым духом, отчего у одних поднималось настроение, а у других, наоборот – портилось. У всех Христопуло совсем оно пропало, когда Савва с семьей оказались в тамбуре вагона с кучей пожитков уложенных позади их, Ирини держалась, улыбалась дрожащими губами. Наташа радовалась и прыгала на месте, так ей все нравилось. Провожающие говорили одновременно последние слова. Роконоца молчала, смотрела на них, стоящих в тамбуре, снизу – вверх. Поезд уже почти тронулся, когда она залезла на ступеньку, позвала Наталию крепко прижала к себе и поцеловала. Поезд пошел, Харитон подал руку, и она спрыгнула. Последнее, что все увидели – слезы Роконоцы и судорожно сжатый у плачущего рта носовой платок.

Ирини не видела, как побледнела дочь, исказилось ее лицо. Она плакала так громко и пронзительно, как никогда ей, матери, не приходилось слышать. Наташа рвалась к двери, звала бабушку. Никакие уговоры на нее, довольно покладистую девочку, не повлияли. Через полчаса Ирини отлупила дочь, и та, вся в слезах, заснула на узле, разложенном для нее на полу, между двумя нижними полками.

Расстроенные Савва с Ирини, не разговаривали друг с другом, долго смотрели в окно, разглядывая мелькающую безрадостную – пустынную заснеженную степную картину.

Так закончился первый большой период жизни молодой пары и начиналась новая, неведомая, на которую возлагались большие надежды. Словом, и Савва, и Ирини мечтали о светлой радостной семейной жизни. Савва лег на верхнюю полку, заложил руки за голову и принялся перебирать свои мысли. Поезд шел скоро и под стук «таки-таки» колес поезда, ему мерещилась новая счастливая, спокойная жизнь, где он глава семейства сидит за столом, на котором чего только нет: и виноград, и арбуз, и дыня, и яблоки и даже его любимые инжир с апельсинами. Вот он сидит в винограднике у низкого круглого стола, вокруг него жена, дети, тетя Соня и какие-то неизвестные друзья, а он играет веселую искрометную музыку. Вот все, не выдержав, вскакивают из-за стола и пускаются в пляс. Солнце светит, прожилки виноградных листьев просвечиваются насквозь, летают пчелы и ощущение счастья наполняет всех присутствующих. У Саввы такое чувство, что это счастье дает им никто иной, а лично он, Савва.

У Ирины в эти самые минуты были другие мысли. Она думала о том, как ей придется с двумя детьми ютиться в чужом доме, пока Савва не заработает денег на свой дом. Как она будет стираться, варить еду, как ей надо быть предельно аккуратной, чтоб тетя Соня не подумала, что неряха, и не обсуждала б ее с другими гречанками. Но эти трудности ее не пугали, пугала разлука с любимой мамой, братьями и сестрами, подругами и с любимой Осакаровкой. Утешало, что, может, жизнь с Саввой устроится получше, он найдет работу, успокоится. Может и ей улыбнется счастье. Пол ночи она не спала, то мысли мешали, то дети просыпались. Савва давно похрапывал, а ей все никак не удавалось заснуть. За окном уже поредела темнота, когда, наконец, и ее сморило сном.

Глава восьмая

Поезд мчался в южном направлении с большими остановками. Савва и Ирини со своими малышами ехали уже почти двое суток. Тяжело ехать с детьми. Спасибо кипяток был всегда, уборная же замызгана – страшно войти. Среди пассажиров была молодая пара целинников из Сочи, направляющихся в командировку в Джамбульскую область. Савва неумолчно и подробно расспрашивал их о своем бывшем родном крае. Ирини видела с каким жадным интересом он слушал их рассказы. Несколько раз Савва спросил о морском и железнодорожном вокзалах. О рынке, о каком-то доме отдыха. Рассказывал о своем детстве, юности, о своих впечатлениях. Савва был готов и всю ночь проговорить, но Ирини его потихоньку одернула:

– Савва, люди устали, оставь их в покое. Дети уже давно спят, и нам пора.

Тогда Савва сконфуженно умолк, извинился за долгую беседу и сразу лег на полку, отвернувшись к стенке. «Наверное, перебирает в уме все услышанное, – подумала Ирини. – Бедный, все бы ему помечтать. Все грезит о своем Адлере и доме на Андреевской улице».

Ирини бросила на мужа сочувственный взгляд. Савва часто рассказывал о своих счастливых годах жизни в родительском доме в центре города. Сама она почти забыла родные места. Ей больше по душе была степь и степь, которая бесконечно простиралась, покрытая белоснежным покрывалом, за наполовину промерзшим стеклом окна мчавшегося поезда. Она представляла, какой станет эта степь весной, вся в красных маках, летом покроется колосящейся золотой пшеницей, а осенью – колышущимися травами ковыля, полыни и, бегущего по всей безбрежной степи – перекати-полем.

После засушливого, неурожайного 53-го года, Партия и Правительство уже не первый год направляли свой народ на выполнение нового курса – поднятия целинных земель в Заволжье, Сибири, Казахстане. Были засеяны новые сотни и сотни гектаров новых земель пшеницей, а также по призыву председателя Коммунистической Партии Советского Союза Никиты Сергеевича Хрущева, главы государства, везде, где можно и невозможно засеивалась кукуруза. Глава государства недавно посетил Канаду и был в восторге от ее кукурузных полей. Он был уверен, что, насаждением этого неприхотливого злака, продовольственное положение в стране намного улучшится. И люди трудились, высаживали этот злак повсеместно. Кукурузный результат был, что ни на есть, самый плачевный. Зато с выращиванием пшеницы на целинных землях все было отлично: днями и ночами на полях грохотали трактора, комбайны, косилки и прочие агротехнические средства. Планы выполнялись и перевыполнялись.

Поднимать целину приехало больше полумиллиона молодых и немолодых людей. Всю эту информацию Савва вычитывал в своей любимой газете «Правда». Да и сам он был свидетелем, когда, не имея работы, ездил с Генералом загружать его грузовик пшеницей на поля под Акмолинском. Народу работала масса. Всюду и везде ощущался какой-то душевный подъем, готовность свернуть горы для своей любимой Родины. По всем репродукторам звенела песня: «Здравствуй, земля Целинная, здравствуй, дорога длинная, скоро ли я увижу тебя любимая, в степном краю?».

Вот и сейчас, вместе с ними в поезде ехали молодые люди из Акмолинска куда-то в командировку и охотно рассказывали свои истории жизни, делились своими мечтами и надеждами. Все они не жалели о своей прежней оставленной за плечами жизни. Ирини и Савва с удивлением отмечали, что многие из них были людьми образованными, обеспеченными квартирами и приличными зарплатами на хороших работах. Как можно было оставить все эти удобства и ехать на край света, в Казахстан? И все же, никто не удивлялся этому патриотическому порыву людей. Они были готовы отдать все, даже свою жизнь, из любви к своей Родине. Была ли на свете еще какая-нибудь страна, которую любили бы также самозабвенно?

* * *

Шла ранняя весна пятьдесят восьмого года. Грязно – серый снег еще лежал на обочинах улиц. Солнце светило, но еще плохо грело. В небе, однако, вовсю щебетали птицы. «Как жаль, что они исчезают зимой, – думал Генерал, наблюдая, как они то взмывали высоко в небо, то пролетали бреющим полетом низко над землей. Потом садились на ветки стройных тополей и громко щебетали.

«О чем они так активно разговаривают между собой? – размышлял он, скоро шагая к автобазе. – Что за заботы могут быть у птиц? Ведь они живут одним днем, не думая о следующем. Не то, что человек, который должен думать обо всем наперед не то, что за день или за неделю, а за год, пять и даже больше. Да-а-а, нелегкая жизнь людская».

Такие философские размышления накатывали на Якова Христопуло не часто, но бывали. Они помогали ему посмотреть на некоторые стороны жизни как бы с другой, малозаметной стороны. Они приводили его к неожиданным выводам, которые помогали ему выдерживать немалые трудности, встречающиеся на его пути. Иногда он думал о возможности существования Бога, или какого-то существа, властвовавшего над вселенной, но не хотел верить в это. Говорили же Ленин, Сталин и Карл Маркс, что Бога нет, значит нет. Он им доверяет. Не стали бы же такие умы лгать. Раз они считают, что только человек властелин всего на свете, значит так оно и есть.

Завтра он должен был ехать в Кентау. Там он обзавелся новым другом, работавшим начальником автобазы, и ему не терпелось скорее встретиться с ним. Друг ему чуть ли не в отцы годится. Фронтовик – Василий Феситиди. Редко можно было встретить воевавшего грека. А этот еще и герой! Настоящий! Сам Гитлер установил награду за голову неуловимого разведчика.

Странно, но все друзья Генерала были старше его. Главный его друг, конечно, родной брат Харитон. Генерал завидовал росту старшего брата: несмотря на то что Яшка подрос на сантиметров пятнадцать, он все равно был на полголовы меньше Харика. И почему могло так случиться? Вот брату, судя по всему, нет дела до своего роста. Даже, если б он был полтора метра. Ей Богу! И таким, по всему видно, брат бы ощущал себя хорошо. Совсем другого характера Генерал. Но положа руку на сердце, он был рад, что хоть такого роста теперь. А вон сколько греков коротышей ходит по поселку. Высоких ребят мало. А он слава Богу стройный, сухощавый парень среднего роста. Генерал часто критически рассматривал себя в зеркало. Кстати, одной из первых его покупок с зарплаты было небольшое квадратное зеркало: уж очень противно и мерзко было бриться опасной бритвой глядясь в осколок мутного обгрызлого зеркальца. Генерал никак не мог привыкнуть к бесконечным порезам на лице.

Генерал вытянулся, подрос чуть ли не на голову к своим семнадцати годам и стал стройным, сухощавым парнем среднего роста. А ведь было время, он жаловался Ирине на свой короткий рост и грозился броситься под поезд, если к шестнадцати годам не вырастет. Ну, все-таки вырос, наконец! Странным образом, выглядел он гораздо старше своего возраста. Красивое лицо и быстрый ум делали его привлекательным для женского пола. Власин познакомился с ним, когда Христопуло, отпраздновав свое совершеннолетие, пришел в милицию за справками для оформления паспорта. Александру Власину нравилось находиться в его компании, несмотря на то что Яшка Христопуло был на шесть лет младше. Вместе они бывали на всяких вечеринках и мужских и женских, после которых редко возвращались прямо домой. Женщины, не стесняясь перед «кавалерами», но с оглядкой, как бы кто не увидел и не осудил, вели их на ночь к себе домой.

– Мы с тобой прямо нарасхват! – как-то у себя дома, за скамбилом, в отсутствии жены (по выходным Настя иногда навещала свою бабушку), на другой день после такой вечеринки, со смехом заметил немного выпивший Александр. Генерал даже и бровью не повел, разглядывая свои карты:

– Ты о чем, о женщинах? – бросил он сквозь зубы.

– О ком же?

Генерал поднял бровь:

– Да я бы не сказал про себя, а вот про тебя наслышан.

– Ой, ой, парень, ты ж здесь первый сердцеед, – Власин за панибратски обнял приятеля. – Баб, видимо, с ума сводит твой подбородок с ямочкой. А? Как ты думаешь?

По правде сказать, хоть он и уважал лично Якова Христопуло, но в целом к грекам и чеченцам относился пренебрежительно, как к людям второго сорта. Одно слово – нерусские, точнее сказать – черножопые. А немцев не любил, потому что – «фашисты». Что с ними церемониться? Гады и есть гады. И то, что жена наполовину немка, втайне его печалило. В общем, общаясь со своим новым приятелем – греком, младший лейтенант милиции, Александр Сергеевич Власин искренне удивлялся, когда обнаруживал, что тот мыслит гораздо глубже него самого. Трудно было не обратить внимание, что, если Яшка-Генерал открывал рот, остальные замолкали. Это было само собой всегда и со всеми. Нет, такой способности Власин за собой не наблюдал и завидовал, и даже уважал за то приятеля – грека. Наблюдал за этим пареньком – Христопуло, надеясь научиться такому умению. Но и без этого Александр Сергеевич мнил о себе очень много. Был твердо уверен, что есть за что. А что? Любой может ему позавидовать. Не так ли? Чего у него нет? Все есть. Правда, по чину-младший, но какие его годы!

– Ну, что молчишь? Бабы любят нас, красавчиков…

– Да-а-а? Вот не знал, – снова изогнул бровь Генерал и добавил для ясности, – так я ж жених, жены у меня нет. Все любят, пока холостой, хотят на себе женить. А вот ты, не боишься до жены дойдет?

– А кто расскажет? – усмехнулся Александр. – Да, она и не поверит.

– Ну – ну, – протянул глубокомысленно его собеседник, побив очередную карту, – а вдруг?

– Да, ты что в самом деле? – Александр разозлился за битую карту, – чего мне бояться? Что будет то и будет, – он расслабленно откинулся к стенке, вытянул под столом ноги.

– И не жалко будет такую жену потерять? – не унимался Христопуло.

– Ну ладно, поговорили и будет! Вот женишься, – Александр хлопнул его дружески по плечу, – узнаешь, что такое жена, семья. Посмотрим, каким верным мужем станешь. С тоски умрешь, так что не женись подольше. Он засмеялся, наткнувшись на удивленные глаза Генерала.

– Не думай, что жена – одни сласти. Она вообще – то ничего, но скука у меня дома невозможная. Ребенок часто плачет, все ее внимание на него. Нет, семейная жизнь не для меня. Вот так.

– А я давно решил не жениться, по крайней мере, до тридцати лет. Сначала на ноги встану, потом… посмотрим. – Генерал поднялся, разогнулся, пошевелил плечами…

– А что ты имеешь ввиду: на ноги встанешь?

– Ну, дом построю, денег заработаю…

– Денег? Александр вспомнил, что Настя вчера спрашивала денег, а он занимал последний раз у Генерала на покупку спиртного, пряников. Не пойдешь же на вечеринку с пустыми руками.

– Денег, да-а-а. Ну-ну. Так и держи. А я вот видишь, не хватает денег, как не крути. Жене и ребенку нужно то-то, то се, только подавай на расходы.

Тон его был удрученный. Настроение его от этих мыслей сразу омрачилось. Генерал уже знал переменчивую натуру и повадки приятеля.

– Да, успокойся ты. Все образуется. Не переживай.

Власин поморщился, как от зубной боли.

– Тебя бы в мою шкуру! И на работе вечные проблемы.

– Да ну? – Генерал был опять удивлен. – А, я – то думал, что уж работой ты доволен.

– Почему ты так решил?

Яшка усмехнулся:

– Да один твой довольный вид в черных перчатках, на черном мотоцикле об этом говорит. Видел тебя летом, каким молодцом ты промчался. Клуб пыли потом долго рассеивался на прохожих.

Власин хохотнул, потом поморщился:

– А я – то причем, что дорога пыльная? – Но тон выдавал, что он доволен замечанием друга.

Яшка, глядя куда-то в сторону, разминая пальцы, безразличным тоном ответил:

– Ты, конечно, не причем. Кстати, как ты думаешь, когда-нибудь у нас в поселке будут асфальтированные дороги?

Власин, удивившись неожиданному вопросу, уставился на него, затем нехотя ответил:

– Когда-нибудь будут… На заседании в поссовете кто-то поднимал этот вопрос, но потом все заглохло.

– Ну так ты подними этот вопрос снова и доведи до ума. Народ, представляешь, как тебя зауважает.

У Власина оживились глаза:

– Да, дороги, это большое дело, ты прав! Хоть бы главную, объездную заасфальтировать… Вот бы полетал я на ней на своей старушке «ласточке».

Христопуло видел, как снова померк его взгляд.

– Ну, что опять не так?

– Да все так… Размечтались мы с тобой. Не видать нам дорог с тобой еще ой, как долго! Так и будем грязь месить. Ты на своем грузовике по брюхо, а я на своем мотоцикле по уши.

– Сгущаешь краски, товарищ Власин.

– Как бы не так! Еще Караганда не заасфальтирована, ты сам прекрасно знаешь, а где положен асфальт – и там немало колдобин и всяческих ям. Поезд по таким дорогам! Вот когда там наведут порядок, тогда и до нас, может быть, очередь дойдет. Так что размечтались мы с тобой.

– Говорю тебе: сгущаешь краски, товарищ Власин!

Генералу пора было уже уходить: надо было осмотреть свою полуторку. Завтра рано утром ехать с грузом в совхоз имени «Тельмана», в Кентау. Это как-никак сто пятьдесят километров туда и назад. А у него еще, кроме этого, дел невпроворот и хочется увидеться с другом Феситиди.

Он вытащил из карманные часы, посмотрел время:

– Да-а, беда-а, беда-а с дорогами, – протянул Генерал, иронически качая головой, – ну ничего, поживем увидим. А меня поджидает мой грузовичок. Работа, конечно, не волк, в лес не убежит, но надо поторопиться.

– Понял, да и мне пора делами заняться, засиделся, надо бы заехать на работу. Заезжай ко мне, как будет время.

Уже в дверях Генерал подмигнул:

– Не волнуйся: мы победим, будут и дороги, и телефоны, – сказал он своим уверенным, спокойным голосом и исчез за скрипучей дверью.

Власин уже снова садился за стол, как вдруг услышал голоса жены и Генерала. Дверь открылась. Генерал внес в комнату сумку, за ним вошла Настя с укутанным ребенком на руках.

– Как же ты все это унесла? – Власин суетливо подскочил, взял сверток с ребенком.

– Ирини заходила к бабушке, оказалось, она собиралась в магазин, спрашивала, не нужно ли бабе Нюре чего. Ну я и попросила по-пути помочь с ребенком. Вот она и помогла до магазина.

Рассказывая, Настя быстро снимала тяжелое пальто. Генерал неожиданно для себя подхватил его и смутившись, тут же положил пальто на сундук у двери.

– Ну, я пошел, до свидания, – попрощался Яшка, взявшись за дверную ручку.

Настя успела уже развернуть плачущего ребенка, взять на руки и подойти к двери.

– Яша, спасибо большое, и передай мою благодарность Ирини. Я думала она зайдет, но она спешила. Такая у тебя сестра прелесть, Яша! Правда, Саша? – она обратила глаза на мужа.

– Ирини? Да, да… кума, что надо! – бодро, но рассеянно отвечал тот.

«Как красиво она говорит. Голос красивый», – подумалось Генералу, как только он вышел за дверь. Он не раз слышал ее пение, но не ожидал, что голос может быть таким приятным, каким-то волнующим, даже в простом разговоре. Как этого он раньше на замечал?

* * *

Удивительным образом нежданно – негаданно Балуевский приехал ровно через два месяца после свадьбы Харитона и Эльпиды.

– Ну, чертята, как же вы так без меня решились на такое дело?

На опешившую от неожиданности семейную пару смотрела глыба в черном морском бушлате и брюках клеш. Губы улыбались, глаза смеялись.

– Как мне сеструха поведала о вашей свадьбе, я так чуть и не сел. Что ж не сообщил мне? Я б напросился на свадьбу друга.

– Да, у нас как – то все быстро произошло, – оглянувшись на Эльпиду, сказал Харитон.

Друзья крепко обнялись.

– Ну, Эля, расцвела, расцвела! Еще бы! – он, всплеснув руками, обошел беременную Элю, – скоро родишь нашему герою сыночка…

Эльпида смущенно улыбнулась. Она стеснялась своей округлившейся фигуры.

– Дай хоть руку тебе поцеловать, – и Иван неожиданно по-джентельменски склонился к ее руке.

– А ты, парень, пока плавал за семью морями, совсем стал не по-советски галантен, – заметил Харитон, радостно хлопая его по плечу. – Давай, раздевайся. Рассказывай.

Эльпида явно любовалась видом старого друга и одноклассника.

– Мить, ну, посмотри, как он возмужал. Куда делась его тоненькая фигурка? Каким красавцем стал! Никто тебя не узнает.

– Чистая правда, жиру нагулял на кашах. У нас на флоте не поешь, не поработаешь.

– То-то, брат, знало мудрое государство куда тебя направить послужить отечеству…

– Тебя хоть баба Нюра узнала? – Эльпида все еще не верила своим глазам.

– Не сразу, но узнала, – засмеялся Иван, – но ее и понять можно – глаза уже не те.

Через пять минут друзья уселись, за молниеносно накрытый Эльпидой, стол.

Иван поведал, как ему служится, о новом друге грузине – Сандро Джумашвили, как плавал их корабль из Одессы на Средиземное море, потом в Индийский Океан. Показал несколько открыток стран, в которых пришлось побывать.

– А я тут, как чувствовал, что надо будет подарок готовить: привез тебе парусиновые белые брюки. Ты заказывал…

Харитон развернул сверток. Взглянул оценивающим взглядом.

– Ну, спасибо, друг. Век помнить буду! – шутил он, прикладывая их к себе.

– Ну, надел бы, Митя. Нам хочется посмотреть, – попросила Эльпида.

– Да, ну нет. Потом. Не до них. Посмотри, какой парень стал Иван, а? – Харитон явно не мог нарадоваться явлению дружка.

Иван вынул из кармана маленький сверток.

– А это тебе, Эля.

– Ну, что ты! – засмущалась Эльпида, разворачивая его. – Ой, духи! Красная Москва!

Схватила и чуть не запрыгала. В восторге она чмокнула Ивана. – Ой, Митя, духи, которые я люблю! На, понюхай, – она тут же надушила себя. По комнате поплыл красно-московский запах.

– Ну, что Слон? Пишет тебе? – спросил, уминавший жаренную картошку, Иван.

– Как же, пишет… Скоро вернется с армии. А тебе, что? Разве не пишет?

– Пишет. Давно, правда не писал. Я ему сообщил, что уходим в плавание надолго. Вот он и не писал.

– А ты – то скоро назад?

– Не знаю. Хочу после службы податься в морское училище в Одессе. ОВИМУ – Одесское Высшее Морское Училище. Сандро, дружок мой, тоже туда метит.

– Вот оно что…, конечно, уже и дружки у него новые появились, – Митька-Харитон посмотрел на него с завистью. – А я вот тут, в Осакаровке застрял. Не знаю, вырвусь ли когда-нибудь?

Эля смотрела на мужа как-то виновато и попыталась как-то успокоить:

– Митя, да уедем с тобой, куда захочешь.

– А куда? Дальше Казахстана все-равно не уедешь…

– Да, ладно вам, ребята, все будет хорошо. Вот увидишь, Харитон. – И, чтоб переменить тему, пообещал:

– В следующий раз я куплю тебе к брюкам парусиновые белые штиблеты. Я купил такие зятю, а ему малы.

У Митьки загорелись глаза:

– Какой размер?

– Сорок третий.

– Ну так это мой размер, – обрадовался Харитон

– У тебя ж был сорок первый.

– Вырос я, парень, с тех пор. Расту не по дням, а по часам. Как будто и до сих пор расту. Так, что я заберу их. Сколько стоят? – спросил он по инерции и осекся, наткнувшись на взгляд Ивана, потому как вопрос был неуместен. – Ладно, знаю, что денег не возьмешь, зато я тебе в дорогу еды соберу. Сальце – то ты по-прежднему любишь, я знаю.

– Сало, засоленное Самсоном, кто не любит? Или вы уже сами солите? Не откажусь, не откажусь, – заговорил с грузинским потешным акцентом, Иван.

– Что, это так разговаривает твой Сандро? – спросил, улыбаясь Харитон.

– Точно. Как ты угадал?

– Не мудрено…, – Иван увлеченно налегал на соленую капусту. – Кстати, вещички мои я оставил в Караганде, у Насти, так что поедешь за башмаками со мной.

– Да, точно, они совсем недавно переехали туда. Как они там устроились? – полюбопытствовала Эльпида.

Иван неопределенно повел бровью:

– Да неплохо. Купили маленький домик. Власин собирается расширить его.

Первые дни апреля выдались на удивление теплыми, снег медленно, но упорно таял под лучами яркого теплого солнца. Иван пробыл у бабы Нюры неделю и отбывал с побывки третьего апреля. Харитон поехал с ним в Караганду проводить, а заодно прихватить парусиновую обувь. Любовь к красивой одежде у него не остывала. Все так же он был одержим желанием надеть на себя, что-нибудь особое, стильное. На него всегда останавливали взгляд прохожие: так со вкусом, как с картинки, был всегда одет простой осакаровский паренек, Дмитрий Харитониди. Он так был рад перспективе заиметь к парусиновым белым штанам, парусиновые же штиблеты, что и не вдруг вспомнил, что они лежат в доме Анастасии Андреевны и, возможно, он ее увидит. Теперь, когда он стал женатым человеком, его уже такая возможность встречи не беспокоила. Точнее, не особенно беспокоила. Его больше волновала мысль, поданная Иваном, что в Одессе всегда можно на рынке купить красивые импортные вещи, которые моряки привозят с дальнего плавания. А также, есть подобные рынки в Новороссийске, где и проходит Иван службу. Между прочим, Иван рассказал, что многие моряки держат вещи дома и продают из-под полы за хорошие деньги. Спекулянты приезжают из других городов, отовариваются и везут к себе на продажу за более высокую цену. У Харитона мелькнула мысль: а не съездить ли туда, набрать всякого барахла, привезти сюда и продать за дороже, чтоб оправдать дорогу. Ведь многие интересуются, где он купил кожаный плетенный ремень, или брюки, или куртку, даже кепку. Вот пусть и покупают у него на здоровье. А уж он постарается набрать себе и Эльпиде и будущему их ребенку так, что б надолго им хватило и не надо было бы думать, где ребенку купить соску или пеленки.

* * *

В Караганде было теплее, чем в Осакаровке. Весенний, но все еще холодный степной ветер не мог здесь гулять так свободно, как в маленькой и низенькой Осакаровке. К одиннадцати утра, в воскресенье, Иван Балуевский и Митя Харитониди уже стучали в дверь дома Власиных. Затопали детские шаги и звонкий голосок спросил:

– Кто там?

Иван заулыбался:

– Такой шустрый пацан. У-у-умный! – кивнул он Харитону в сторону двери. – Миша, малец, это твой родственник, моряк. Знаешь такого? – ответил через дверь Иван.

– Дядя Ваня! – послышался захлебывающийся визг. – Мама, мама! Дядя Ваня приехал, открывай. Быстрее, быстрее, – в голосе было столько детского нетерпения.

Харитон чувствовал, как застучало сердце и кровь прилила к щекам.

Дверь раскрылась и выглянула немного растрепанная, небрежно заколотыми на затылке непокорными волосами, хозяйка дома. Глаза ее искрились и искали Ивана. Харитон стоял за ним, но сразу обратил внимание на ее платье с низким вырезом, почувствовал, как погорячел лоб, застучало в висках. Пока Мишутка визжал, оседлав шею дяди, Анастасия, притушив удивление, кто же знал, что брат будет не один, приветливо кивнула обоим и пригласила войти.

Заметив смущение Харитона, она накинула на себя тонкую, палевого цвета, пуховую шаль, тем самым закутавшись под самый подбородок и принялась накрывать стол. Муж ее уехал еще два дня назад в командировку и должен был вернуться назавтра. Иван в тот же день уезжал назад на службу в Новороссийск. Посидели, поговорили. Анастасия сердечно поздравила Харитона с женитьбой. От ее самых лучших пожеланий у того странным образом кровь опять бросилась в лицо так, что Харитон вынужден был сделать вид, что сбивает соринку с брючины. Как раз Мишутка перелез с рук дяди на колени дяди Харитона и заговорил с ним о своих детских делах. Митька-Харитон почувствовал, как кровь немного схлынула. Мишутка взгромоздился ему на плечи, и он поднялся подошел к окну.

Настя с удивлением глянула на сына.

– Мишутка, вот так новость! Ты же никого, кроме родных не признаешь! И вдруг залез на дядю Харитона…

– Он, сестра, чувствует сердцем настоящих мужчин! – весело отреагировал Иван.

На улице ярко светило солнце. Заговорили о хорошей погоде. И вправду, ветер утих. Солнечный день манил прогуляться. Мишутка просился на улицу и все напоминал:

– Дядя Ваня, а помнишь, ты обещал меня в парк сводить, помнишь?

– Помню, а как же!

– А когда ты меня поведешь? Посмотри в окошко, видишь солнышко светит? Мама говорила, что, когда солнышко, мне можно выйти на улицу. Правда, мам, можно? И в зоопарк ты тоже обещала мне, мам, помнишь?

Ребенок, без конца говорил и теребил взрослых. Ну как было не пойти ему навстречу. Да и самим друзьям хотелось пройтись по городу, где прошли их студенческие годы. Решили пойти через парк на рынок и, если Мишутка не устанет, не захочет еще спать, можно будет зайти в магазины. Харитон получил от Эльпиды задание купить новые стаканы и тарелки.

Дом Власиных находился чуть ли не на окраине города. Сели, в набитый людьми троллейбус. Харитон чувствовал себя неловко, очутившимся плотно прижатым к Анастасии, дыша ей в затылок. Кое-как доехали до центра. В парке с репродуктора лилась музыка. Мужской голос пел Харитонову любимую песню: «Ах, эта девушка, меня с ума свела, разбила сердце мне, покой взяла-а-а…» Как ни странно, народу в парке хватало, особенно молодежи. Видимо, хорошая погода погнала их из надоевших стен домов. Всем хотелось свежего воздуха, почувствовать веяние наступающей весны. На влажных еще скамейках сидели и молодые, и пожилые люди, некоторые из них с внучатами. Асфальт был чистый с множеством луж. В парке, среди редко насаженных деревьев, преобладали островки с грязным, тающим снегом. Мишутка восседал на дядиных плечах. Видел далеко и, показывая пальчиком, все восторгался то одной, то другой панорамой. Покатали на пустующих скрипучих качелях мать с сыночком. Сезон еще не начался, и все карусели и качели скучали, ожидая своего времени.

Полазив по карусельным лошадкам, Мишутка, наконец, успокоился и послушно снова водрузился на плечи дяди. Они направлялись на выход из парка, как вдруг Мишутка закричал:

– Папа! Мама, вон папа! Я вижу его!

Все завертели головой. Мишутка показывал сверху прямо перед собой.

– Мишенька, что ты выдумываешь! Просто, тот дядя похож на твоего папу, – сказала Анастасия, папы нет в городе. Он в командировке.

Но ребенок не слушал ее:

– Папа, я здесь! – звал он. – Иди сюда! Мама, вон папа!

Харитон видел, как побледнела Анастасия, впившись глазами в мужчину в черном пальто, в черных же брюках идущего под руку с какой-то молодой девушкой. Вернее, девушка, очень молодая, чуть ли не подросток, держала его под руку, плотно прижавшись к нему.

Было уже поздно, когда до Александра Власина дошло, что детский голос зовущего папу, был именно голосом его сына. Секунд несколько он растерянно смотрел на всех, затем шагнул к отпрянувшей Анастасии.

– Настя, т-ты не думай…, это, – он скривил рот, завертел головой, силясь быстро что-то придумать в свое объяснение

– В штат-с-ком? А где же т-твоя ф-форма? – проговорила, заикаясь Анастасия, пристально оглядывая его спутницу. Молодая девушка с любопытством и удивлением смотрела то на Власина, то на остальных:

– Саша, а кто они? Твои родственники?

– Да, да, родственники, ты иди, иди домой, – в раздражении подтолкнул ее Власин и снова повернулся к жене. Но та уже бежала к воротам, не обращая внимания на брызги луж, которые обильно орошали ее и прохожих. Пуховый платок сбился, обнажая сзади собранные в пучок, сбившиеся русые волосы.

Мишутка хныкал, хотел к рядом стоявшему папе. Власин было двинулся за женой, но наткнулся на Харитона. Хотел обойти его, но тот снова преградил дорогу.

– Ну, что, допрыгался, Дон Жуан? – сухо спросил Иван, – думаешь некому скулу тебе свернуть?

– Вы что, ребята? Успокойтесь! Дело здесь – овчинка выделки не стоит!

– Командировочный, значит, – презрительно процедил Харитон.

– Однако ты хитро свои командировки придумал, молодец, ничего не скажешь! Только, сколько веревочке не виться, все – равно конец придет. Скажи спасибо, ребенок у меня на руках. Не хочу его пугать. А Анастасию тебе больше не видать, – Иван сплюнул, – скорее всего не видать, – поправился он.

– Какой ты грозный, – наконец пришел в себя Власин, быстро облизнув пересохшие губы.

Иван презрительно процедил сквозь зубы:

– Не все ж тебе быть грозным. Без формы, парень, ты и в самом деле, какой-то жалкий. Беги, вон девушка с испугу слезы льет. Утешь.

Пока Александр оглядывался на девицу, Иван с Харитоном и плачущим Мишуткой направились к выходу, ни разу не оглянувшись.

* * *

Анастасии оставалось доучиваться два месяца. Мишутку, вместе с объемным чемоданом, по настоянию Ивана, она отправила с Харитоном к бабе Нюре, а сама собралась перейти жить к подруге. Сборы заняли много времени и на вокзал они попали поздно вечером. Само собой, ни о каком посещении рынка Харитон и думать забыл. Харитон все отводил глаза, стараясь не смотреть на побледневшую и сразу поблекшую Анастасию Андреевну. Потом уже, в поезде он вспоминал, как она собирала вещи сына, не хотела говорить с братом и по лицу время от времени текли слезы. И Харитону было больно видеть их, хотелось пойти найти обидчика и избить, притащить за шиворот, бросить к ее ногам и заставить просить прощения. Наплакавшись, разлученный с мамой, Мишутка спал крепким сном. Утром, по прибытии в Осакаровку, Митька-Харитон отвел малыша к бабе Нюре, объяснив, что Анастасия Андреевна занята надвигавшимися экзаменами, а муж часто в командировках. При слове «муж» его губы повело, но, кажется, бабуся восприняла все так, как ей было преподнесено. Сразу захлопотала около внука. Харитон занес ей еще дров и угля, по ее просьбе: для ребенка надлежало топить еще теплее.

С тех пор Харитон, иногда с беременной Эльпидой, заходил вечерами к ним поиграть с Мишуткой и помочь, чем можно соседке. Анастасия приезжала каждую неделю. В такие дни Харитон старался не показываться. Но однажды все-таки пришлось.

Анастасия приехала на Первомайские праздники. Харитон выпустил из виду этот факт. В руках он нес «Петушка», конфету, которую Мишутка, как и все дети, очень любил вкусно и долго облизывать. Завидев дядю Митю, да еще с конфетой, Мишутка ринулся к нему с радостным воплем. Анастасия выглянула из другой комнаты. Харитон нерешительно стал у дверей.

– Ты что ж не проходишь, – спросила баба Нюра, – как вроде не свой… Проходи. Настя приехала на праздник. Садись, мы как раз чаевничать собрались. Она пряники привезла. Приглашай гостя, внученька, – крикнула она Насте.

Анастасия засуетилась, вытерла со стола. Загремела стаканами. Харитон взглянул на нее. Сердце кольнуло: Настя выглядела очень худой. Губы сами непроизвольно и неожиданно спросили:

– Как вы живете, Анастасия Андреевна? Что-то уж очень похудели.

Настя слегка улыбнулась, ничего не ответила; пожав плечами, принялась сосредоточенно разливать чай. Харитон взял из ее рук тяжелый горячий чайник.

– Давайте. А вы садитесь.

Анастасия устало присела на край скамейки.

– Я тоже ей говорю, – поспешила вставить баба Нюра, – а она все пеняет на занятость, учебой. Некогда порой и поесть. Скорей бы уж закончила свою учебу. Скорей бы этот месяц прошел!

– Пройдет, бабушка, немного осталось, – наконец подала голос Анастасия, при этом, вскользь, взглянув на Харитона.

Мишутка сидел у матери на коленях, мусолил дядину конфету, разглядывая, как она медленно и упорно уменьшалась в размерах.

На столе лежали пряники и маленькое блюдце с кусковым сахаром. Харитон хлебал пустой чай, ничего больше не шло ему в горло. Лицо было задумчивым, даже мрачным. Он думал, как помочь «Настаньке». Денег ей было неоткуда брать. Наверное, где-то прирабатывала. Наверное, по ночам. Интересно, где? Никому ничего не говорит. Родителям, скорее всего, не написала. Иван сам ничего за душой не имеет. И сам он хорош, что не догадался помочь деньгами. Но, как ей их дать? Ведь не возьмет.

– Ты что это, соколик, закручинился? – спросила баба Нюра. – Второй раз тебя спрашиваю, а ты не отвечаешь.

Харитон оторвался от своих мыслей:

– А вот, думаю, поехать летом на Кавказ, – нашелся он, – в Новороссийск, навестить хочу вашего Ивана. Посмотреть, как там люди живут.

– Ивана навестить? – в один голос переспросили Настя с бабушкой.

В этот момент послышалось топанье, потом стук.

Все обратили глаза к дверям. Она скрипуче открылась и в комнату зашел, чуть смущенно улыбающийся, Генерал.

Все заулыбались ему в ответ.

– А ты здесь, – хмыкнул он, подавая руку Харитону, – Эльпида сказала, что не знает где ты.

Заметив, что гость замешкался, баба Нюра торопливо пригласила:

– Проходи, проходи к столу. Чай попей с пряниками.

– Спасибо, – Генерал окинул всех пытливым взглядом, как бы желая вникнуть, чем здесь все они занимаются.

Чтобы заполнить образовавшуюся паузу, Анастасия обратилась к нему:

– Ты тоже, наверное, собираешься с Харитоном на Кавказ?

– Да-а? Первый раз слышу…, – Генерал развернулся на стуле лицом к Харитону.

– Ну, это не на все сто процентов, но мысль такую держу, – ответил на его вопрошающий взгляд Харитон.

– Хорошая мысль. А что будешь там делать?

Но его перебила баба Нюра, она смотрела на Харитона с великим уважением:

– Это – ж какие деньги надо иметь, чтоб туда поехать…

– Я узнавал, не так уж и дорого.

– Сколько же, соколик, если не секрет, – допытывалась любознательная бабуся.

Анастасия посмотрела на нее с укором:

– Бабушка, ну что ты задаешь такие вопросы человеку, неудобно же!

– А что такого? – баба Нюра внимательно посмотрела на своего соседа. – Митенька, если не хочешь не говори, – предупредила она его, извиняющимся тоном.

– Точно я не знаю, если честно, баб Нюр. Как соберусь, обязательно сообщу, – пообещал он.

– На Кавказе, говорят, так красиво и зимой, и летом, – проговорила мечтательно Анастасия Андреевна. Она сидела рядом с пышущей печкой и от тепла, и горячего чая ее разморило. Глаза, в которых отражались огоньки, из чугунных щелей гудящей от огня печки, явно хотели спать. Лампа на столе начинала коптить и притушился свет.

Старые скрипучие часы-кукушка громко отсчитывали позднее время, тени покачивались по стенкам и от этого все в комнате стало на какое – то мгновенье немного нереальным, все, пожалуй, кроме бабуси, почувствовали это. Наверное, магическое слово «Кавказ» или что иное так подействовало на сидящих в этот час за столом у бабы Нюры. Так или иначе, но соседским ребятам совсем не хотелось уходить из этого маленького, но какого-то уютного домика. Однако, глянув друг на друга, не сговариваясь, они почти одновременно поднялись и распрощались с хозяевами. По пути к своим домам, они перебросились лишь парой слов.

* * *

Поначалу Александр Власин утешал себя обычным явлением в семейной жизни, типа: поплачет жена, по переживает, и все пройдет само собой. Ведь жили они хорошо, он обеспечивал семью, давал возможность ей учиться. Про его проделки она не знала: очень умело у него было налажено это дело. Правда, еще в Осакаровке, однажды только жена спросила, правда ли, что он гуляет от нее. И на его вопрос откуда у нее такие сведения, она ответила, что сообщил ей это один молодой семейный человек. Постольку Анастасия нигде не бывала, Власин быстро вычислил откуда ветер дул. Генерал, с кем она могла общаться, был холост. Кроме, как с кумом, Александриди, навряд ли Настя могла обсуждать такую тему с женатыми мужчинами. После небольшого нажима, она не подтвердила, что в самом деле об этом поведал ей Александриди, но отвела глаза, когда он назвал его имя. Понятно, он же не дурак и свою жену успел изрядно изучить. Конечно, Власин был бы не Власиным, если б, как говорили в Осакаровке, «не отбрехался» перед женой, но на Александриди затаил злобу. И собирался разобраться с ним так, чтоб «грек этот паршивый» прочувствовал, что к чему.

И надо ж было случиться, как раз в этот период времени Савва попался с ворованной пшеницей! Власин даже не успел обдумать, как проучить доносчика, как он сам попался к нему со всеми потрохами. Вот почему, когда кума Ирини ходила к нему с просьбой помочь Савве избежать тюрьмы, он пообещал, но не подумал и пальцем шевельнуть. А Генералу, который приходил следом за сестрой, так и сказал:

– Во-первых, уже поздно. А во-вторых, с какой стати я должен помочь человеку, который заложил меня моей же жене.

– Как заложил? – удивился Генерал.

– Твой родственник так праведен, что сообщил моей жене о моих грешных делах с чужими бабами. Так вот, раз сам вор, стало быть, нагрешил, пусть теперь посидит, подумает на досуге, что такое хорошо и, что такое плохо.

По гримасе, которая прошлась по лицу приятеля, Власин понял, как неприятно было тому такое услышать. Тем не менее Генерал миролюбиво предложил:

– Ладно тебе мстить, дай по роже и все. Кроме того, заплатим, как положено.

– Нет уж, по роже еще успеет. И деньги не помогут. Ты знаешь меня: когда ты просил за вашего проворовавшегося Илью Чикириди, я помог его отмазать. А, за этого не проси, – отрезал Власин. Вот так Савва и «загремел».

«Так ему и надо! Вот гад, с него все и началось, – думал Власин. – Жена начала подозревать еще с тех пор, а теперь что бы отбрехаться, нужно приложить неимоверные усилия».

Какие именно усилия он еще не знал, но решил хорошенько обдумать создавшуюся ситуацию.

В первый вечер он не вернулся домой. Знал, что Иван назавтра должен был отбыть на свою службу. На следующий вечер он пришел в обычное время, как ни в чем ни бывало. Открыл дверь и сразу понял, что ни жены, ни ребенка не увидит, по крайней мере, в ближайшее время. Пришлось ему пойти в педучилище. Но там ее не было уже два дня. Сказали, что заболела. Где она находится, никто не знал. Власин забеспокоился. Позвонил в Осакаровский милицейский участок приятелю. Пришлось приврать, что уезжал в командировку и разминулись с женой. Но ответ был, что нет ее там. Мишутка, правда, с бабушкой. После нескольких дежурств у педучилища, Власин все-таки поймал момент и быстро подошел к жене, идущей с опущенной головой среди других веселых студенток. Выглядела она потерянной, усталой и нездоровой. В общем-то, так и было с ней на самом деле.

При виде его, она, вздрогнув, отвернулась. Власин видел, что ей хочется поскорей уйти. Вдохнув побольше воздуха, он начал:

– Настюша, пойми, со всеми такое случается. Но это было только раз. Поверь и прости очень тебя прошу.

У Насти побежали слезы, задрожал подбородок. Но она, закусив губу, взяла себя в руки. Сверкнув на него своими серыми холодными глазами, она, ни слова не говоря, быстро зашагала прочь.

Он побежал за ней. Пробежка получилась метров на сто, но Настя шла, упорно глядя перед собой и не отвечая на все его просьбы простить. Власин напомнил ей и трудность учебы без его помощи и о ребенке, которому нужен отец, и, что он на самом деле, любит только ее и никого больше. Ответа не было. Ему стало неудобно не столько перед прохожими, а перед ней, что он так бежит за ней подобно псу. Остановившись, он долго смотрел ей вслед. Шла она решительно и скоро. Сердце Власина не на шутку защемило. Ему показалось, что жизнь его только что окончательно дала глубокую трещину. По его вине. И это сейчас, когда все более – менее было налажено: и красавица жена, всем на зависть, и подрастающий сынок, и недавно купленный маленький, но добротный дом и работа, где ему вот-вот должны были дать новую должность. Как он мог все это пустить по ветру?

И что теперь будет? Ему стало не по себе, и он опустился на первую попавшую лавку. Вперившись глазами в землю, он просидел так, пока не замерз. В пустом холодном, нетопленом доме, он пробыл пять минут, хлебнул два стакана водки, а затем, забыв запереть дверь, отправился к одной из своих приятельниц. В первый выходной он не поехал в Осакаровку, замыслив отправиться туда в следующее воскресенье и забрать сына. Тогда, думалось ему, и Анастасия никуда не денется, вернется. Не бросит же она ребенка. Приедет, а там он сумеет ее уговорить, уломать, найти подход, ведь он умеет, по крайней мере, умел убедить ее без труда.

На второй выходной поехал и попал на Анастасию. Она приехала раньше него, видимо, ранним утром. Мишутка сразу бросился к нему на руки, а Настя глубже запахнулась в пуховую шаль, как будто мерзла, хотя в комнате было очень тепло. Разговора не получилось. Вцепившись в ребенка, жена потребовала, чтоб он убрался, не то позовет соседей, Харитона, например. Не дожидаясь его ухода, вышла в другую комнату и заперла дверь на крючок. И сколько он ни стоял под дверью, ни дергал ее, так она и не вышла. Чтоб не испытывать бабы Нюрино терпение, Власину пришлось уйти. Пошел к Генералу. Того не оказалось дома. Пошел в милицейский участок, поболтался там немного и отправился на станцию ехать назад. С вокзала пошел в магазин, купил кое-какие продукты и водку. С некоторых пор у него совершенно пропало желание встречаться со своими подругами. Теперь ноги несли его в холодный свой дом. Хлебнув водки, он растапливал печь, ложился, на давно не прибиравшуюся кровать и, уставившись в одну точку, часами размышлял о том, как вернуть жену и сына.

Глава девятая

Переехала семья Саввы Александриди в неожиданно теплый и гостеприимный Джамбул, когда цвела сирень. Остановились у тети Сони Санжариди. Троюродная тетка Саввы, встретила их радушно и выделила им комнату. Жила она в поселке химиков, который находился в черте города Джамбула. Населяли его, в основном, рабочие большого Суперфосфатного химического завода. Здесь, в химпоселке, жили, высланные с родных мест, люди почти всех национальностей, населявших страну, но преобладали греки, турки, чеченцы, немцы, русские, казахи, корейцы. Не было грузин и армян. Они появились много позже и то, кажется, они сами переезжали сюда по какой-то причине. Никто их не высылал. Хотя, возможно, слали их сюда на поселение, как осужденных за мелкие преступления. Савва устроился работать в камнеломне на Буруле, местечке, недалеко от города, где ломали камень под строительный материал. Савва был рад встретить на химпоселке давнего знакомого – Кирилла Сарваниди, двоюродного брата Марицы из Красной Поляны. Видел он этого Кирилла там не больше двух раз, а вот узнал через столько лет. Фотографическая память, ничего не скажешь!

Савва сразу расспросил о Марице. Тот рассказал, что жили они семьей здесь около года, потом уехали. А вот он с семьей никак не соберется. Куда, как уедешь, когда у него семеро детей. Переписку с ними не вел: некогда. Да и что им писать, душу только травить. Кирилл явно любил выпить, что, среди греков, случалось крайне редко. Тот объяснял свою пагубную привычку тоской по родине, своему поселку на Кукерду, ненавистью к советской власти, к Казахстану, казахам. Еще что-то плел. Работал он на Буруле, куда и посоветовал Савве устроиться так, как платили там сносно. На Буруле, оказалось, работало много молодых здоровых греков. Зарплата, и в самом деле, была приличной, можно было втайне от жены припрятывать смело себе заначку на «непредвиденные» расходы. Савва давно лелеял мысль съездить на Кавказ нелегально, как это делали некоторые ушлые ребята.

Тетя Соня, у которой они квартировали, уже с месяц была в стадии развода со своим мужем – Ставро. Тот занимал пока времянку у дома, но надеялся отсудить полдома. Так что, надо было искать себе другое жилье. Через два месяца Савва Александриди купил недостроенный дом неподалеку от дома тетки, на соседней улице. После работы они с Ирини ходили достраивали сами. Ирини штукатурила, он делал столярные работы: окна, двери, в одной комнате даже настелил деревянные полы. А крышу крыл с знакомыми греками. Почти сразу, как приехали в Джамбул, их пригласил на свадьбу троюродный брат из Киргизии, Николай Феодориди. Тетя Соня согласилась остаться с детьми. На свадьбу поехали с новой Ирининой подругой Симой и ее мужем. Они оказались родственниками невесты. Киргизский поселок «Тамерлановка», в котором тоже жили сосланные греки, оказался просторным и богатым. Выращивали, в основном, табак. Летом его выращивали, а зимой работали с сырьем на совхозной фабрике. У каждого селянина была своя скотина: коровы, свиньи, куры, утки, гуси, бараны, козы. Народ на свадьбе собрался здоровый, щекастый, веселый. Троюродный брат Саввы, Николай, младше его на пять лет, был просто красавцем. Ирини, вместе со всеми, танцевала по дороге к невесте до изнеможения, пока не дошли до ее дома. Невеста была очень скромной и немного неуклюжей. Ирини показалась она некрасивой, да еще и очень смуглой, полным контрастом белокожему кудрявому Николаю. Танцуя греческий танец рядом с женихом, Ирини, как бы между прочим поинтересовалась:

– Где ты такую смуглянку нашел, Нико?

Тот пожал плечами:

– Мама выбрала ее для меня. А мамино слово, сама знаешь, закон для хорошего сына.

Позже, разговаривая с его матерью, тетей Лизой, Ирини высказалась, что такому красавцу можно было найти невесту покрасивше. Мать Нико в последнее время часто болела. Знала, что Марика любит ее сына, за него жизнь отдаст, но шансов, что он обратит на нее внимание не было. Нужно было только материнское слово. Она его и дала, будучи уверенной, что, в благодарность, невестка будет смотреть за ней до самой смерти. Кроме того, все знали, что Марика хорошая хозяйка. А что еще нужно для серьезной семьи?

– Так-то это так, но ваш красавец сын, мог бы найти жену посимпотичней, – сочувственно посетовала Ирини, не зная, что не пройдет чуть больше двадцати лет, как это ее замечание о Марике очень отразится на жизни дочери, которую уже два месяца, беременная Ирини, носила под сердцем. Не подумала она, что тетя Лиза, в один прекрасный день, передаст слова Ирини своей невестке. Как благоразумная Ирини могла так неосмотрительно сказать такие слова, она, которая обдумывала каждое слово прежде, чем его произнести? Может, она, никогда не пьющая алкоголь, все-таки выпила немного браги, которая развязала ей язык? Кто его знает…

На той свадьбе произошел еще такой казус: Ирини пустилась в пляс с другими молодыми женщинами. Свадьба была большой, как у греков обычно бывает. Савва играл на баяне. Вдруг к ней подошел молодой, как оказалось потом, неженатый парень и пригласил танцевать. Приглашал, наверное, раза три-четыре, и еще б приглашал, так ему приглянулась красавица-Ирина, которую он принял за незамужнюю девушку, но тут Савва прекратил играть, положил баян на стул, подошел к ней и сказал:

– Я выйду на минутку, а ты присмотри за баяном.

Парень, конечно, услышал это, все понял, и больше она его не видела. Ушел, наверное. Может, стало ему неудобно, что не распознал в этой худенькой, молодой и веселой красавице, зрелую замужнюю женщину, мать двоих детей.

Родственницы шушукались:

– Ну, Ирини, покорила ты парня. Прощай покой. Бедный, теперь потеряет сон.

Ирини весело возражала:

– Да, бросьте вы ерунду молоть. Ему понравилось, как я танцую.

– Во-во! Вот так все и начинается, – подковырнула ее подруга Сима и засмеялась.

Сима сама была очень красивой. Фиалковые глаза на пол лица. Но в свои тридцать лет она выглядела изможденной, потому что муж пил, гулял и мало зарабатывал. Пожалуй, он был самый известный лентяй и пропойца в их городе. Чтоб прокормить семью из пятерых детей, Симе приходилось день и ночь работать. Но несмотря на то, что она явно измучена семейной жизнью и, хотя не принято было засматриваться на замужних, многие мужчины тоже пялили глаза на ее красоту. Кстати, мужья – греки практически не ведали ревности. Они знали: их жены никогда себе не позволят гулять от них.

Это считалось позором и пятном на весь род. И, если случалось такое раз в десять лет, от таких женщин отворачивались, обзывали в глаза и даже могли побить. Наверное, при этом думали: «Почему я могу терпеть своего гада, а ты себе позволила. Вот и получай теперь! А как ты думала? За все в этой жизни надо платить!»

Греческие женщины были необычайно скромны и верны своим мужьям. Чего не скажешь о мужчинах. Они себе позволяли связи на стороне. Особенно их любили русские женщины. Но греки не женились на них. Редко позволялись такие браки и до, и после высылки.

* * *

Тетка хорошо отнеслась к Савве и Ирини. Интересно, оказалось, что крестным ее был родной Иринин дед Кокинояни. К тому, же тетя Соня была самой младшей сестрой Хрисаны Триандофиловой-Ксенексолцы, Роконоциной ближайшей подруги. Родственники – крепче не бывают! Так, что Ирини сразу же почувствовала себя защищенной и в своей тарелке. Первого мужа тети Сони забрали в тридцать седьмом. Пять лет назад она вышла замуж во второй раз, ее сыну Василию от первого брака было тогда четырнадцать лет. Совсем недавно, в девятнадцать лет, Василий женился и купил маленький домик. Со вторым мужем, Ставро, тетя Соня не сошлась характером и вот уже год они разводились, жили отдельно. Ирини не нравился теткин бывший муж, хоть тот и обладал красивым породистым лицом. Один раздвоенный подбородок чего стоил. Но зато противный же был! Все ему было не так. Любил только себя. Вырядится в белые туфли и белые брюки, надушится одеколоном, расчешет на пробор свои крутые седые кудри и бродит по химпоселовским улицам. Работать не хотел.

– Плевал я на советскую власть и на вас всех, – говорил он, смачно сплевывая в сторону, когда кто-нибудь заводил разговор о преимуществах работного человека. Но при этом оглядывался по сторонам, как бы еще кто из посторонних не услышал. На что он жил – непонятно. Тетя Соня говорила, что его содержат его любовницы.

Ирини подружилась с хозяйкой дома. Тетка быстро оценила характер и ум родственницы. Она и помогла найти им участок с недостроенным домом позади ее огорода на соседней улице.

Дом Александриди достраивали почти год. Пятилетняя Наташа помогала смотреть за Кики, которую здесь стали называть по-русски – Катюшей. Вторая дочь Ирини была очень спокойным ребенком. Как заснет, так и не пошевельнется, пока не проголодается. Началась ранняя и очень теплая весна. Наташа гуляла каждый день по большому двору и огороду. Услышит плачь-сразу сбежит через огороды маме сказать. Ирини бросала стройку, спешила покормить, перепеленать ребенка и снова за работу. Наташа качала качалку, пока Катя снова заснет. Старшая дочь была предоставлена сама себе. Летом, пока младшая сестренка спала, а дома никого не было, несмотря ни на какие запреты, бегала купаться на большой арык, который был через три дома от них. Оборвала весь почти виноград в винограднике: так полюбился ей этот фрукт. Тете Соне такой убыток не понравился. Она сказала об этом Ирини. Опять же, несмотря на запреты, Наташа нет-нет, да и сорвет кисточку винограда, пока никого рядом нет. Но от зоркого взора тети Сони невозможно было укрыться, и она нет-нет, да скажет:

– Ирини, опять твоя дочка сорвала кисть винограда.

– Неужели опять? – возмущалась Ирини, – только вчера говорила этой засранке не трогать. Что за ребенок! Не ребенок, а чертенок. Где она, противная девчонка, сейчас же я ее отлуплю.

Ирини периодически от души лупила старшую дочь, та смотрела на нее осуждающе и навзрыд плакала. После таких случаев, Ирини себя поругивала: ребенок срывает виноград потому, что родители не покупают его на базаре, на такую роскошь у них просто нет денег, особенно сейчас, когда они строятся. Разве это ребенку объяснишь. Ребенок хочет кушать и все. Ирини вздыхала:

– До каких пор мы будем недоедать?

Периодически, тетя Соня просматривала свой виноградник и тоже вздыхала:

– Глянь, опять недосчиталась двух кисточек. Посмотри вот здесь, видно свежесломанные веточки.

– Ну, что за девчонка! Пойду найду ее. А вы, тетя Соня, в следующий раз последите за ней, да отшлепайте, я разрешаю.

– Да, не усмотреть за ней, – сокрушалась тетка, – я сколько слежу, она, хитрая, делает все незаметно, но виноград исчезает. А я хочу отнести его на базар поторговать. Деньги, сама знаешь, не лишние.

– Может, это Ставро срывает виноградные кисти? – осторожно предположила Ирини.

Тетка посмотрела на нее с большим сомнением, потом как будто озарившись какой-то мыслью согласилась:

– А может! От этого идиота все можно ожидать. Бездельник и нахлебник!

Всякое можно подумать о муже, который грозился, что выселит жену и оставит на бобах, хотя дом строили вместе. Короче, вскоре их развели, и лучшую половину он высудил себе. Тете Соне пришлось прорубить стену для двери с другой стороны дома. Но это было уже когда семья Саввы перешла в свой недостроенный дом. Деревянные полы были настелены только в одной комнате. В кухне и сенцах было много недоделок. Вторая комната еще не была даже отштукатурена.

Пока Савва с Ирини жили у тети Сони и строили себе дом, чуть не потерялась Наталия. Каждый день, когда просыпалась маленькая Катя, она прибегала сообщить об этом маме. В этот день было все также:

– Мама, Катя хнычет, наверно, есть хочет. Я тоже хочу.

– Иду, иду. Возвращайся домой, понянчь ее, а я следом. Осталось мне здесь до штукатурить ровно пять минут.

– Ладно, только быстрей, – и дочь побежала по переулку. Через огороды уже не пройдешь: кругом глубокие арыки вокруг насаженных огородов. Некоторые из них полные воды.

Когда Ирини пришла домой, Катюша орала не своим голосом, а Наташи нигде поблизости не было. «Ну, обезьяна, куда она делась? – подумала о дочери мать. – Ох и получит у меня, когда вернется!» Но Наташа не возвращалась. Когда наступил вечер все знакомые и незнакомые искали ее уже несколько часов. Заявили в милицию, что пропала пятилетняя девочка. Как назло, у Саввы смена длилась два дня на Буруле и дома его не было. Искали по улицам, палками проверяли арыки с водой, лазили и в рядом текущую речку. Все думали, что скорее всего утонула. К ночи милиция так ничем и не помогла. Все почти разошлись по домам, а Ирини, с ребенком на руках и с тетей Соней рядом, шла и плакала. Вдруг остановился какой-то старик, как оказалось, знакомый тете Соне грек, спросил в чем дело. Выслушав тетю Соню, вспомнил, что видел плачущую девочку, к которой подошел мужчина, взял за руку и повел по этому тротуару в сторону верхней дороги.

Бедная Ирини уже и верить боялась. Побежали с Катюшей на руках опять в милицию. Ей сказали, уже поздно, завтра займутся поиском, но Ирини настояла. Пошли туда уже в десять часов вечера. Прохожих было мало, но все же были люди по дороге, которые указали, где видели мужчину с плачущей девочкой. Подошли к приличному дому с садом.

Постучали в дверь. Открыла пожилая женщина. Ирини с плачем спросила, нет ли у них ее дочки. Вышел мужчина:

– Да, я нашел ее сегодня одну среди улицы. Она потерялась и плакала. Я ее и привел домой.

– Наташенька! Где она, покажите ее. Она отдала Катюшу тете Соне и вбежала в комнату. Наташа крепко спала. Ирини стала будить ее, она проснулась и испуганно стала оглядывать всех. Мужчина сказал:

– Пусть она останется до утра. Завтра заберете ее.

На том и порешили. Назавтра Ирини не знала, как и благодарить хозяев. Отнесла два килограмма отборных помидоров со своего огорода. Правда, мужчины не было, он ушел на работу. В постели лежала его очень больная жена, а по дому хлопотала ее свекровь. Она рассказала, что невестка не могла родить, а теперь и вовсе болеет и, что и сын, и невестка очень обрадовались, когда в доме появился ребенок. Если б не нашлись родители, то Наташу бы удочерили. Уже и имя новое дали. Вот такие дела.

* * *

Успокоившись дома, Ирини расспрашивала дочь, как так могло случиться, что не нашла улицу свою. Наташа рассказала, что засмотрелась на кого-то, а когда почувствовала, что должна уже быть ее улица, то не узнала ее. Значит, она не заметила, как прошла ее, вернулась, нет не она. Пошла дальше назад – опять не та. Может, наоборот не дошла, пошла вперед, но опять не нашла. Так она ходила взад – вперед, пока не выбилась из сил. Очень хотелось есть. Тут и подошел тот добрый дядя и повел к себе.

Там ее накормили, помыли чумазую, положили в чистую пахнущую постель с простынями. Она чувствовала себя принцессой. Домой ни капельки не хотелось. Правду сказать, не велика была радость, когда мама пришла за ней. Опять надо смотреть за сестренкой. Чуть что – получать затрещины. Целый день сама с собой. Как ей не хватало ее любимой бабушки Роконоцы!

Ирини почувствовала дочкину не радость. Конечно, они живут очень бедно. После этого случая, Ирини решила обзавестись белыми простынями. А эти люди жили зажиточно. Шустрая дочка сразу уловила эту разницу.

Вообще все отмечали ее сообразительность. Сама Ирини не очень-то это замечала. Правда, перед самым отъездом из Осакаровки, дочь удивила не только ее, но и всех родных. Наташа просилась пойти в кино с Ириниными братьями. Ирини не пускала, считала, что она все-равно ничего не поймет. Генерал говорил тоже, что ей еще рано, но добряк Харитон взял ее с собой. Немой фильм был о войне с немцами, о женщине разведчице, о любви. Как ни странно, после кино, четырехлетняя Наташа ответила на все вопросы, что в том кино происходило. И Роконоца, и Харитон, и Генерал, и сама Ирини диву давались. На самом деле, Наташа ничего не поняла из фильма. Но когда стали расспрашивать, она смекнула, что речь идет о том самом фильме, который они обсуждали подробно накануне, вечером, после того как ее, Наташу, отправили за дверь спать. А она, обиженная, просидела все это время приложив ухо к двери, с любопытством слушая обсуждение интересного фильма.

Наташа, по мнению Ирини, была несимпатичным ребенком: очень худая, малюсенькая. Лицом вся в отца. Только белее кожей, и нос, слава Богу, не в него. Недаром Ирини молилась Богу только, чтоб ребенок не унаследовал Саввин шнобель. Не то, что Катюша: копия мамы – белокожая, круглолицая, пышненькая. Только цвет и разрез глаз отцовский. И она, и Савва очень любили красивую дочечку. Наташина некрасивость Ирини не расстраивала: что толку, что она сама красавица, а счастья пока не знает. Не в красоте дело. «Не родись красивой, а родись счастливой», «Не красавица славится, а кто кому нравится». Эти бабы Нюрины присказки, она хорошо помнила. По-справедливости сказать, и Наташа становилась хорошенькой с каждым годом. Летом сфотографировались с детьми. Красивая фотография получилась. Наташа посередине, Катя на высоком стульчике возвышается над ней, и они с Саввой с двух сторон. Она в шелковом платье, а муж в хорошем, новом костюме. Фотография-загляденье. Савва разослал такую всем родным своим и Ирининым.

Какая благодать жить в собственном доме, пусть и недостроенном, какая это радость жить хоть и тесно, но в своем углу. Ирини не привыкла быть на правах просящей. Она б никогда не согласилась жить у людей и стеснять их. Хоть для этого ей пришлось бы строить десять домов. Этот дом по счету был уже четвертым, который она строила своими руками. «Нормально», если учесть, что ей исполнилось двадцать шесть. Конечно, уплывает ее красота от такой беспрерывно тяжелой работы. Этой весной, когда она была беременна третьим ребенком уже пять месяцев, произошла неожиданная встреча с Иваном Балуевским.

Ирини поехала на Центральный рынок с тетей Соней. Ей, беременной, остро захотелось мяса, вкус которого уже стала забывать. Странно, у бедной матери и то ели мясо, а здесь с Саввой бесконечно приходится экономить. Уже на выходе из рынка ее окликнул чей-то знакомый голос. Обернулась, а это Иван. В военной форме, молодой, стройный красавец! Как будто годы его не коснулись! Ирини почувствовала, как краска заливает ей лицо. Ей было неудобно, что он видит ее беременной и поблекшей. А Иван, как будто не замечал ее смущения. Был весел, рад встрече. Пожимал долго ей руку. Расспрашивал, как поживает. О себе сказал, что в командировке на полтора дня, что сегодня же вечером уезжает. Ирини пригласила его к себе. Но он не успевал, спросил только адрес. Пообещал найти в следующий раз. Распрощались, когда через минут пятнадцать к ним подошел другой военный и Ивану пришлось спешно удалиться с ним. Но Ирини успела узнать, что он еще не женат и не собирается.

– Пока нет невесты, – сказал он и, смущенно, перевел разговор на другое.

– Симпатичный парень, – заметила с улыбкой тетя Соня, когда он, распрощавшись, ушел, – а что это ты так раскраснелась?

– Я? Раскраснелась? – спросила удивленным тоном Ирини, еще более краснея.

– Видно – видно, что ты ему нравишься, – продолжала наступать на нее тетя Соня, – кто же он такой?

– Осакаровский, друг детства моего брата, не знаю, как он здесь оказался. Хоть бы зашел, рассказал, как живет…

– Небойсь еще командируют. Ох, и нравятся мне военные!

– Мне тоже. Он собирался в Морское училище поступить, не приняли по каким-то причинам. Пошел потом в военное училище. Жаль среди греков нет военных…

– Да…Как бы грекам пошла такая форма, – заметила тетя Соня.

Обе призадумались, занятые своими мыслями.

– Такая жизнь, – заключила Ирини, после небольшой паузы и принялась рассказывать случаи из их Осакаровской детской жизни. Тетя Соня слушала, не перебивала; она знала, что самым приятным для ее молодой подруги были воспоминания о прошлой жизни в доме матери.

К лету приехала на жительство Саввина сестра Аница. Привезла распечатанное письмо от Алексиса. В письме для Генерала он вложил специально письмо для Ирини и просил его как-нибудь передать сестре. Ирини удивилась, как быстро сама сумела прочесть целую страницу. Правда письмо было написано полупечатными буквами. Алексис писал, что все у него хорошо. Нравится медицинская практика и чувствует себя почти врачом. Выбрал себе не терапию, как хотел сначала, а гинекологию. То есть помогать женщинам рожать. Ничего себе – гинеколог! Как всегда, Алексис удивлял ее. Спрашивал, как ее дела и, чтоб она тоже ему написала, не стеснялась своих ошибок. Сообщал, что планирует приехать следующим летом в середине августа. В конце была приписка, что сестра Валя вышла замуж за однокурсника, сына Белорусского министра.

– Ни хрена себе, – высказался вслух Савва.

– Я тоже так подумала, – поддержала его сестра Аница. – И ведь ничего такого особого. Не симпатичнее нас с Ирини.

Ирини их не слушала, и снова принялась перечитывать письмо. Конечно, встреча с Ваней Балуевским ее порадовала, но вот кого бы она в своей жизни хотела 6 увидеть, так это Алексиса. Хоть бы фотокарточку прислал. Спасибо, часто снится ей. Знала, раз снится, значит еще долго не увидит, но все же была рада этим снам. Там, в своих снах, она разговаривала с ним, обсуждала свои и его проблемы и чувствовала себя счастливой. Просыпалась с ощущением легкости в душе и улыбкой на губах. Может показаться странным, но после такого сна, весь последующий день Ирини находилась в хорошем настроении и все проблемы решались легко и просто.

Аницу поселили в комнату с детьми. Кое – как уместили еще одну кровать у правой стены. А Наташа спала теперь с Катей у окна.

Про таких как Аница говорят – пышет здоровьем и красотой. Ирини недолюбливала ее. Золовкины огромные с зеленцой глаза, с густыми длинными ресницами, она воспринимала, как коровьи. Это из-за ее капризных жалоб и произошли самые серьезные стычки с мужем и его братьями. Чего ей не сиделось у среднего брата? У Чечена намного просторнее чем у них. Захотелось ей пожить в городе, понятно. Аница сразу пошла учиться на курсы кройки и шитья. Савва платил за обучение. Иногда золовка возилась с Наталией: водила ее с собой погулять. Катю ей Ирини не доверяла. Раз Аница даже сводила племянницу на елку в Дом культуры химиков. Шестилетняя девочка была в восторге, просто потрясена праздником у наряженной елки. Конечно, как может себя почувствовать ребенок, увидевший первый раз елку, украшенную яркими стеклянными шарами, игрушками! Мир сказки! Подарок получила. Конфеты съела моментально. Никому не дала. Ирини редко покупала их: из-за стройки денег все время не хватало. А вообще-то Наталия еще та добрячка: всем готова последнее отдать.

Как-то раз Ирини расщедрилась и купила килограмма четыре пряников. И что вы думаете? Когда к вечеру кинулась ни одного уже не было. Пока она отлучилась на огород, дочь вынесла и все отдала соседским детям. Ох и отлупила она ее! Чтоб впредь неповадно было. Больше, кажется, она такого не делала. Свои вещи берегла. В прошлом году, помнится старше ее девчонка вырвала из рук ее детскую красивую кожаную, зеленого цвета, сумочку на застежке и убежала. Сумочка эта – бабушкин подарок. Произошло это нападение прямо у самих ворот дома, когда Ирини штукатурила стену дома со стороны огорода. Дочь в слезах прибежала, рассказала, как все было и повела маму к дому той обидчицы. Оказывается, она проследила за ней издалека. Жила та маленькая пиратка на той же улице, за мостом большого арыка. Ирини постучала в дом, вышла мать девчонки. Долго она, отпираясь, препиралась с Ирини, но все же отдала сумочку. Сначала хотела сделать вид, что ничего не знает, и дочь ее замечательная девочка на такое не способна. Но Ирини не лыком шита, быстро поставила все на свое место. По дороге назад она говорила:

– Молодец, Наталия, за свое надо бороться. Чужое не бери, но и свое не отдавай.

Потом она много раз рассказывала этот случай своим родным и подругам, обращая их внимание на сообразительность своей дочки.

А между тем наступило время рожать третьего ребенка, Катюше не было и двух лет. Зиму они прожили все в одной комнате. Савва никак не мог собраться довести до ума вторую комнату. Когда приехала Аница, пришлось им перенести свою кровать в не штукатуренную и без полов комнату. Все лето беременная Ирини мазала, штукатурила, шпаклевала вторую комнату. Аница помогала редко, она училась кройке и шитью. Потом Савва с кумом постелили полы и ползая по полу с тяжелым животом Ирини их покрасила. Господи, ну куда еще одного ребенка? Так устала от стройки, малых детей, недостатка. Снова пеленки, крики, бессонные ночи. Но Савва доволен. Он мечтает о сыне.

– Будешь рожать, пока сына не родишь. Может, на этот раз будет сын.

– Что-ж, по-твоему, девочки не дети?

– Дети, конечно. Но, какой отец не хочет сына?

– А, по мне, так девочки лучше, – возражала Ирини с раздражением. Подкатывала усталость, а ей надо было еще сварить обед, постирать, убрать и с Катей нянчится. Хотя, Наталия была хорошей помощницей: за Катюшей, в основном, смотрела она. Что бы она без нее делала? Ведь Савва всегда на работе. А ей хотелось к зиме дом привести в порядок. Двадцать пятого сентября, в день своего рождения, за день до родов, она успела добелить дом со стороны улицы.

* * *

Перевезти из Караганды в Осакаровку Анастасию Андреевну с вещами должны были Генерал с Митькой-Харитоном. Баба Нюра попросила их привезти ее вещи, еще за неделю до ее возвращения в Осакаровку насовсем.

В Караганду ехали вчетвером: Митька со Слоном в кузове, а Настя с Генералом в кабине. Алик Аслонян – Слон вернулся, демобилизовался из армии в июне. На следующий же день пришел поздравил Харитона с Эльпидой, подарил хороший радиоприемник, купленный в Караганде: он там останавливался у Дины, которая еще раньше в письме сообщила о женитьбе друзей. Заявился он в солдатской форме. Постройнел, вес стал заметно меньше прежнего. Теперь он не был слоном.

– Ну, что ж ребята, раз такое дело, пора и мне семью заводить, – сказал он после первой рюмки водки, бутылку, которой он тоже предусмотрительно прихватил: он не любил брагу.

– На Динке женишься? – спросила Эльпида. Она смотрела на него немного виновато и сочувственно, как женщина, когда-то отказавшая потенциальному жениху.

Слон, весело взглянув на друзей, задорно подтвердил:

– Да, Эля. Решил я, что Дина вполне подходит мне, как жена. А ты как думаешь?

– Как думаю? – вздохнула она. – Дина моя подруга. Я, Алик, буду только рада.

Эльпида одна из всех демонстративно продолжала называть его только Аликом.

– Я тоже думаю, что все будут рады. – Слон подмигнул Харитону и теперь поинтересовался его мнением:

– А ты, брат, как на это смотришь?

– Ну, в таких делах я не советчик, дружище, – серьезно ответил Харитон, – мне показалось, она любит тебя со всеми потрохами. Так что решай сам.

– Любит, точно! И всю армию мне писала. Даже приезжала один раз.

– Да ты что? – удивилась Эльпида. – Мне она ничего не говорила. Такая скрытная…

– А тебе обязательно надо все доложить, – насмешливо заметил Харитон.

– А что такого? Мы ж подруги…

– Не обижайся, Эля, она никому не говорила о поездке. Боится, кто-нибудь сглазит наши отношения.

– Ой, ой, кто о них не знал! – воскликнула со смешком Эльпида. – С первого раза, как тебя увидела, сразу глаз положила. При одном виде твоем неровно дышала.

– Вот-вот! Оценила с первого взгляда, не то, что некоторые…, – весело бросил Слон и с намеком посмотрел на Эльпиду.

– Извини, дорогой, я в ее жизни появился раньше тебя. Эльпида положила на меня глаз еще когда мы все под стол пешком ходили. – Харитон цокнул языком. – Так я и попался.

– Что? Может жалеешь об этом? – жена посмотрела на Харитона пытливыми глазами. Брови нахмурились.

Митька-Харитон засмеялся.

– Смотри, Слон, ну, как тебе нравиться? Человек женился на ней, а она все сомневается.

Эльпида отвела пристальный взгляд. Улыбнулась Слону, подошла обняла Харитона.

– Ну, что ты! Слон знает, что на тебя многие облизывались. Вот я и переживаю, чтоб никто не увел.

– Конечно, ты права, Эля, смотри, парень он видный, – начал с подколкой Слон.

– Да, хватит вам обо мне, – прервал их Харитон. В голосе прозвучало раздражение. – Давайте лучше выпьем за принятое жизненно важное решение нашего дорогого друга.

Наступила небольшая пауза пока Харитон разливал. Слон поглядывал то на Эльпиду, то на Харитона.

– Ну, ребята, хорошо у вас, – произнес он после очередной рюмки, оглядывая кухню. А где же старики?

– Пошли в гости к Пантелею. Племянница моя скоро замуж выйдет. Сватали ее неделю назад.

– Да ты что! Ну, время летит! Давно ли сопливой девчонкой бегала? Сколько ж ей лет?

– Семнадцать, – ответила Эльпида. – И знаешь, кто посватался?

– Кто?

– Шембелиди Юрка, наш одноклассник.

– Хороший парень! С головой. Математик прирожденный. Сколько весь класс у него списывал… Помните? – Слон разлил водку еще раз, все выпили.

– Слушайте, все женятся, выходят замуж, – сказал он возбужденно, – скоро и меня такая участь постигнет. А ведь мы, Харитон, мечтали в холостых походить…

– Да, брат – все течет, все изменяется, – произнес философски Харитон, опустив голову и подперев ее рукой. – У нас вот-вот наследник родится…

– Или наследница, – поправила его Эльпида. – Расскажи, лучше, Алик, как там Дина? Давно не видела ее, соскучилась.

Слон почему-то быстро опьянел и в ту ночь остался ночевать у них.

Когда он узнал, что друзья едут в Караганду за Анастасией Андреевной, решил ехать туда с ними с тем, чтоб остаться у Дины на некоторое время и решить все касаемо свадьбы, а главное, купить себе новый костюм. Уж очень ему хотелось поскорей переодеться в приличное гражданское. Для этого дела даже попросил Харитона походить с ним по магазинам, поискать недорогой костюм на его непревзойденный вкус. Харитон в другой бы раз не отказался: он любил поискать хорошую вещь средь безликой массы одежды и найти ее, но надо было помочь собрать вещи Насти, что было важнее. Слон не расстроился его отказу: пройдется по базару с Диной, тоже неплохо.

Слон уселся на что-то с правого борта кузова, а Харитон – на грубо сколоченную короткую лавку так, что ему было видно через заднее окно, как Генерал пытался заговорить с Анастасией, видимо, отвлечь от грустных мыслей, но она отвечала односложно, ни разу не глянув в лицо водителя машины. Заехали сначала к подруге, забрали две сумки одежды и постельное белье, а также мешок с книгами и тетрадями. Власина дома не оказалось, и ребята постарались не оставить все то, что принадлежало бывшей хозяйке. На обратном пути Митька-Харитон ехал один. Слон помог перетащить вещи и уехал к Дине автобусом. Харитон уселся опять так, чтоб видеть, что происходит в кабине полуторки. Но картина была почти такой же. Анастасия смотрела теперь не прямо перед собой, а чуть прикрыв глаза и откинувшись в глубь сиденья. Она явно была утомлена: нервничала, пока собирали вещи у мужа и вот – расслабилась. Теперь и Генерал совсем не докучал вопросами, только иногда посматривал украдкой на нее. Настя, как будто беспрерывно обдумывала какой-то мучавший ее вопрос.

Может, думала о покинутом муже, разбитой своей жизни, может думала о маме, которая, неожиданно, в свои сорок два года родила еще дочь, сестру Насте. Об этом Харитон узнал от Эльпиды.

Настя в самом деле думала о себе, муже уже, как о бывшем, сыне, родителях. За все время Настиного замужества мама навестила ее раз, а отец ни разу. Так они были заняты работой. Но обещали приехать непременно в это лето. Теперь же, родив, Нелля Ивановна стеснялась появляться в Осакаровке. По ее мнению – стыдно так поздно рожать детей, ведь она уже бабушка. Настя удивилась, как баба Нюра восприняла это известие: она была поражена, но рождению внучки была очень рада. «Ну, вот. Всю жизнь, бедняжка, моя невестка, хотела хотя бы двоих детей. Наконец, Бог услышал ее. Слава Тебе, Господи! – она перекрестилась на икону в горнице. – Дал же мне Бог, на старости лет, умиление, – кряхтела Настина бабулька, влезая на печную лежанку. – Надо же, родная тетка младше племянника Мишутки, на три года. Надо же!» – качала она головой, как бы недоумевая, как это могло случиться.

С того дня она часто разговаривала с Мишуткой о его новорожденной тете. А внук, как взрослый, переспрашивал бабушку, как ее зовут и где, и с кем она живет, и скоро ли она приедет. Анастасия сама собиралась поехать к родителям в гости. Вот ждала только лета. Думала, может, ей стоит переехать к ним, подальше от своего бывшего мужа и теперешних молчаливых, но упорных преследований Харитона.

Дома, у бабы Нюры, под ее же руководством, они поставили Настину никелированную кровать с круглыми набалдашниками, маленький стол, книжный шкаф и еще кое-что по мелочи. Анастасия Андреевна жарила картошку и яйца. Накрывала стол. Как всегда, в ее присутствии, Харитон ощущал себя в каком-то ударе. Мог, например, шутить без конца, рассуждать на серьезные темы. И откуда, что бралось: он себя не считал начитанным, тем более образованным. Или, наоборот, молчать, давая высказаться кому-нибудь, чаще Генералу, прислушиваться к самому себе и удивляться, как ему хорошо. Расставляя привезенные вещи, Харитон следил за «Настенькой», как ему казалось, незаметно. Однако успел заметить, что раз его такой пристальный взгляд был пойман Генералом, который вслед за этим чуть заметно усмехнулся. Харитону было все равно. Он мысленно считал время, которое еще предстоит провести в ее компании: вот еще минут двадцать все расставить и еще полчаса, а может сорок минут за столом. Больше уже будет неудобно… Глаза его, как фотоаппарат, оставляли в его памяти каждое ее движение: поворот головы, манеру поправлять волосы, загибать рукава, брать на руки ребенка… Все, все ему в ней нравилось.

– Ну, вот Анастасия Андреевна, – проговорил он, – наконец, все, кажется на местах, а, Генерал? – обернулся он к Яшке.

– Да, может еще, что надо передвинуть? – спросил тот.

– Ой, детки, хватит, хватит, – запротестовала баба Нюра, – итак натаскались сегодня! Дай Бог вам здоровья! Скорей к столу. Давайте, мойте руки и садитесь. Я вон уже и хлебца нарезала, только что испекла.

– Не обессудьте, ребята: особенно нечем нам вас угощать…, – смущенно повела к столу рукой Анастасия Андреевна.

– А нам хлеб, да щи или борща, да и больше ничего не надо, – шутливо успокоил ее Генерал.

– Знаю, вы парни неприхотливые, – согласилась бабуся, – щами, конечно, не обойдемся, есть кое – что и повкуснее.

– Если уважаемая баба Нюра имеет ввиду жареную картошку и яйца, то это настоящий деликатес для любого мужчины, – заверил с помпой Генерал, подмигнув остальным.

– Тем более, зажаренные руками всем известной умелицы, Анастасией Андреевной, – добавил тоже с некоторым пафосом Харитон.

– Уж не знаю, и в самом деле, Настя умеет пожарить так картошку, как я, видно, помру, а не научусь, – поддержала его баба Нюра.

– Ну, ну, бабушка, перестань. Они шутят, а ты их слушаешь….

– Ну, почему же, Анастасия Андреевна: в каждой шутке, есть доля правды, не правда ли, Генерал?

Тот не ответил. Сел к столу, позвал Харитона:

– Садись, а то пока суд, да дело, а картошка остынет, правда Анастасия Андреевна?

– Правда, правда, – засмеялась она.

Харитоновы расчеты не оправдались в лучшую сторону: они просидели за столом целых два часа. Счастливых два часа. Пришла Эльпида. Вообще-то, в доме бабы Нюры она практически не бывала. Обрадовалась, что все на месте, сказала, что давно ждет – не дождется мужа своего. Анастасия Андреевна покраснела, поднялась с места, пригласила к столу. Посидели еще минут пятнадцать. Разговор скомкался, и Харитон первым встал из-за стола.

Генерал с Эльпидой тоже поднялись. Анастасия Андреевна проводила всех до двери. Еще раз поблагодарила.

– Если надо будет поехать в Караганду по делам, скажите, может, будет по пути, так я подброшу, – предложил на прощанье Генерал.

– Спасибо, Яша, большое спасибо!

Харитону показалось, что голос ее немного дрогнул от избытка благодарности. Промелькнула ревнивая мысль, что и в разговоре она чаще обращалась к Генералу, и часто улыбалась, когда он острил. А ему, Харитону, ни разу не улыбнулась, несколько же раз он почувствовал, что она была не согласна с его мнением.

«А что ты хочешь? Настюша теперь женщина свободная, как и Генерал. Не то, что я – женатый мужик». Почему-то мелькнула мысль, что Генерал – то никогда все равно не женится на ней. Она это прекрасно понимает. А на положение полюбовницы она, без всякого сомнения, не согласится. Генерал тоже это прекрасно понимает. «Так что, товарищи – господа, ничего страшного случиться не может», – обратился он, успокаиваясь, сам к себе.

Ему, собственно, хотелось, единственно, чтоб ей и ее сыночку, к которому он так привязался за последнее время, жилось спокойно, чтоб их никто не беспокоил и, чтоб они жили рядом. А он будет помогать ей в этом, как сможет. Харитон подумал об Эльпиде: «А она пусть думает, что это обыкновенная забота о соседке, находящейся сейчас в затруднительном положении в связи с разводом с мужем. Собственно говоря, так оно и есть».

Он посмотрел на жену, идущую перед ним, на покачивающийся, задранный из-за беременности, подол платья. В дверях она обернулась, блеснула веселыми глазами.

– Митя, еще не поздно, пойдем в кино?

– Ну, что ты, устал я небось, после поездки в Караганду, туда, назад.

Жена смотрела на него укоризненно:

– Ну Митя, «Свинарку и пастуха» показывают, фильм – закачаешься!

– Поел плотно, даже переел, – продолжал оправдывать свой отказ Харитон, – хочется прилечь.

Эльпида обняла его за шею, предварительно оглянувшись кругом, поцеловала.

– Ладно, ладно. Убедил. Но завтра обязательно пойдем, хорошо? Завтра показывают «Веселые ребята».

– Хорошо, обязательно сходим.

* * *

После, как он говорил, «ограбления» дома, то есть после того, как Анастасия собрала все свои и Мишуткины вещи и, таким образом, фактически, опустошила дом, для Александра Игнатьевича Власина наступили совсем тяжелые дни. Он не мог ни пить, ни есть, ни спать. Все подруги разом опостылели так, что, на время, со всеми порвал всякие отношения.

Перестал пить водку. Думал: вот полностью исправлюсь, явлюсь к Насте, расскажу, как живу, как работаю, как скучаю за ней и сыном. Не может быть, чтоб не простила. Ведь любила, да еще как! Он хотел продержаться так месяц, а потом появиться в Осакаровке. Пусть и она остынет, почувствует каково без мужа, без его материальной помощи. Ребенку, как не крути, нужен отец. Ровно через месяц, как и задумал, появился он в доме Настиной бабушки. Встретили его холодно и как не просил и не умолял простить и вернуться к нему, жена, как забубенная твердила только «нет».

– Ну почему, почему, – спрашивал он, всплескивая руками, разрубая воздух, – другие гуляют, не работают, пьют. Я же всегда тебя обеспечивал деньгами, везде с тобой бывал, дал возможность учиться. Ну гулял я – да, гулял, но совсем немного, видимо, не нагулялся. Проходу мне не давали эти финтифлюшки. Ну проводил я с ними немного времени, но любил – то тебя. Только тебя! – твердил он чуть ли не с надрывом.

Анастасия закрывала лицо руками и плакала. Слезы падали сквозь пальцы на клеенку на столе, за которым сидела теперь уже не его жена.

– Знай, что я развода тебе не дам, – принялся теперь угрожать Александр Игнатьевич. – А ребенка просто заберу с собой, и ты ничего не сможешь сделать.

– Еще чего! Ребенка ему захотелось, – вмешалась грозно баба Нюра. – Если ты хотел ребенка, нечего было таскаться со своими, как сам говоришь, финтифлюшками. Слово то такое нашел, тьфу, прости, Господи, – сплюнула бабуся, и стряхнув с передника невидимые крошки, отцепила внука из папиных объятий, взяла его, плачущего, за руку и повела во двор.

– Ребенка захотел! – зло выговаривала баба Нюра, – да кто тебе его отдаст? Сейчас крикну соседей – молодцов, только бы тебе ноги отсель унести. Такую девку ему судьба подарила, так нет, подавай ему еще финтифлюшек!

Брань все усиливалась и неслась со двора вперемешку с воплями Мишутки.

Не солоно хлебавши пришлось Александру Власину убраться подобру – поздорову. Но на этом он останавливаться не собирался. Никак он не хотел верить, что может потерять такую жену, которую, теперь он понял, действительно любил. Подкатывал он к ней еще несколько раз, но ответ был тот же. Власин все не хотел смиряться с тем, что потерпел такое фиаско.

Пошел и на последний шаг. Решил выкрасть Мишутку. Сын любил папу и, когда он появлялся, влезал к нему на колени и цепко держался за шею так, что, расставаясь, приходилось отцеплять его силой. Привез с собой маленький резиновый ярко красный с голубой каемочкой мячик. Мишутка был в восторге от новой игрушки. Гонял по двору, побежал с ним на улицу. После очередных переговоров с женой, Власин опять ушел. Затаился за углом Роконоциного дома. Выждал время, чтоб в доме бабы Нюры все успокоились, подумали, что он уже на станции. Детей на улочке было немного и Александр тихонько позвал Мишутку. Тот услышал и побежал на зов. Тут-то папочка сыночка цап-царап и быстрехонько понес довольного малыша к станции.

Однако материнское сердце тоже не дремлет. Выглянула Анастасия – позвала сына, не отзывается. Побежала искать нигде нет. Побежала за угол, на дорогу – показалось ей, далеко впереди знакомая спина. Ребенка она не увидела. Но екнуло сердце, почему он до сих пор не на станции, и более того, должен быть уже в пути. Заплакала, запричитала, побежала по улице. Но уж очень далеко тот был. На повороте уже улицы Школьной вырулил, на ее счастье, Генерал. Конечно же, он остановил свою «трехтонку», посадил соседку. Догнали Власина, он даже еще не дошел до станции. Отобрали плачущего ребенка. С тех пор не появлялся Власин в доме бабы Нюры, хотя, говорили, в Осакаровку наведывался нередко.

* * *

С того случая с похищением, за ребенком Анастасии смотрел весь их переулок. Никто из посторонних больше не подходил к Мишутке. Над ним взяли особое шефство и Генерал с Харитоном. Генерал несколько раз брал его с собой в машину, возил на короткие дистанции – в магазин, на заправку. Лупоглазые любознательные глаза малыша только и успевали удивленно разглядывать мелькающих за окном, то коров, то людей, то трактора. Митька-Харитон приводил его к себе домой, катал на спине, мастерил ему самолетики, тележку на колесиках из подшипников. Мишутка возился с этой тележкой целыми днями и не хотел делиться ни с кем со своим сокровищем.

Эльпида говорила:

– Представляю, как ты будешь своего ребенка любить, если чужого так любишь.

– Дети наши цветы. А кто цветы не любит? – отвечал Митька.

И в самом деле, привязался он к мальчишке дальше некуда. Теперь дело дошло до того, что без конфеты он его домой не отпускал. А Мишутка, чувствуя слабинку дяди Мити вытворял с ним что хотел, в основном, заставлял представлять из себя запряженную лошадку, на которой он сам был лихим всадником. Харитон ему и сабельку деревянную смастерил, это было для него в удовольствие тем более, что он иногда позволял себе отвести пацанчика домой самому. А это ли не лишний ли раз, провести пять минут рядом с Анастасией Андреевной? Однажды он привел пацана домой к вечеру. Мишутка замешкался во дворе, а Харитон зашел в дом. Полчаса назад баба Нюра с его яей Софией отправились в церковь на вечернюю службу. Обычно Настенька всегда была занята делом, а сейчас за дверью было тихо. Осторожно открыв скрипучую дверь, Харитон обнаружил ее спящей на широкой деревянной лавке, на которой обычно у них стояли ведра с водой. Видимо наводила порядки, прикорнула отдохнуть и заснула, аккуратно сложив обе ладошки под голову и нога к ноге в штопанных шерстяных носках на голые молочно – белые ноги. Наверное, они, эти стройные, изящные ноги и сподвигли Харитона на неожиданное для него движение: он вдруг подошел, нагнулся и поцеловал ее в щеку едва коснувшись. Она не пошевельнулась. Осмелев, он изменил решение тут же выскользнуть из комнаты. Теперь поцеловал краюшек губ.

Сон, видимо, был глубоким. Харитон видел, как задрожали почти слипшиеся густые ресницы, открылись мутные глаза, сразу явившие испуг. Настя подскочила.

– Ты что? Ты что здесь делаешь?

– Да я, Анастасия Андреевна, – привел Мишутку, – виновато произнес, чуть не заикаясь Харитон. Потом он, вспоминая эту минуту, кривился на себя за это заикание. Со двора и в самом деле в эту самую минуту ворвался Мишутка. Подбежал к матери, радостно показывая очередную игрушку от Харитона – крошечный молоточек.

– Мама, теперь все гвозди я буду сам тебе забивать, – хвалился он, – видишь какой молоток дядя Митя сделал для меня.

Сдвинутые сердитые брови Анастасии Андреевны разгладились. Харитон тоже, широко улыбнулся мальцу, но тут же посерьезнев, буркнул:

– Ну мне пора, – и выскочил из дома. Думал, потом она ему выскажется, но при следующей встрече, она сделала вид, что ничего такого особенного не произошло. Правда, он заметил некоторое заметное стеснение с ее стороны. В общем – то они оба отводили друг от друга глаза. После этого случая, его «Настенька», и так нередко посещавшая его в снах, стала сниться чуть ли не каждую ночь. Странно, а жена никогда ему не снилась, что вызывало в Харитоне нешуточное удивление: «Присушила, что ли?»

Был еще один случай, который еще больше убедил Харитона, что он совершенно теряет голову около «этой немки». Случилось это, когда он выгребал сарай и выносил с Самсоном горы навоза на носилках за дом на огород. Вдруг он услышал стон и опрометью, спотыкаясь побежал к соседям. Голос этот, даром, что стонущий, он бы узнал из тысячи. Самсон следом. Анастасия Андреевна лежала на земле, в загоне сарая. Как оказалось, она доила корову, что случалось крайне редко, это была обязанность бабуси, которая на этот раз немного приболела и лежала в кровати, а корова же оступилась, уперев свое копыто на правую ногу своей доярки. От боли Настя упала с маленького стульчика, неудачно ударилась затылком о ржавую лопату у стены, так, что кровь окрасила русые волосы, как показалось Харитону, на пол головы. Анастасия хваталась не за голову, а за ногу. Короче, понес ее в дом Харитон, осторожно уложил на койку. Пока нес, кровь раз несколько то приливала у него к лицу, то отливала.

Баба Нюра соскочила с кровати, забегала, принесла чистое полотенце, стиранный кусок марли. Рана в голове не была глубокой. С ней Харитон быстро разобрался: промыл водой, послал Самсона домой за водкой, плеснул на рану, наложил полотенце. А вот с ногой баба Нюра попыталась что-то сделать, но Настя не давалась. По ее словам, она у нее горела огнем. Опустили ногу в тазик с холодной водой. Потом Самсон чуть помял, пощупал и не предупреждая, дернул. Настя громко охнула и, сильно побледнев, откинулась назад.

– Дед, что ты натворил! – испуганно закричал Харитон.

– Ничего, сейчас придет в себя, – успокоил его Самсон.

И вправду, через минуту Настя просветлела лицом.

– Ну, как ты, дочка? – спросил дед.

Настя, щупая ногу, радостно улыбнулась:

– Ой, дедушка Самсон, кажется, боль отступила.

– Соседка, у тебя был вывих небольшой, и связки немного потянуло. Надо сделать горячий компресс или компресс из собственной мочи. Пройдет, до новой свадьбы пройдет, – пошутил дед. Харитон неодобрительно посмотрел на него. Самсон усмехнулся. Он видел, каку внука цвет лица сменился со смуглого на серый, пока занимался спасением своей соседки.

– А у тебя-то, что такой бледный вид? Боишься крови, что ли? – спросил он.

Анастасия Андреевна, прикусив губу, страдальчески морщила лоб, прощупывая ранку на голове.

– Не ругайте его, дедушка Самсон, если б не он, кто б меня привел в чувство?

Она благодарно взглянула на Харитона.

– Он у нас такой, – согласно кивнул головой дед, – тот еще пострел, везде где нужно и ненужно поспевает. Сам удивляюсь. Он, как будто, слышал, как ты падала, а я и ухом не повел.

* * *

Тем временем Слон основательно засобирался жениться, а денег взять на свадьбу негде. Судили они с Харитоном, рядили и решили ехать к Ивану Балуевскому в город Новороссийск, а может, и в Одессу. Идея купить вещи там, привезти сюда и подороже продать очень понравилась Слону. Не даром в нем текла армянская кровь: он видел хорошую перспективу прибыли в денежном выражении от, как он грамотно говорил – «операции «кооперация». Была одна загвоздка: у Митьки не было «серпастого, молоткастого паспорта», а был лишь синий «Вид на жительство».

– Ну, мы же не полетим на самолете. Поедем железной дорогой, там купить билет, паспорт не требуется, – тут же нашелся Слон. – Ты же едешь вынужденно, «на похороны дорогого нашего родственника,» – с жаром уверял Слон, – если что – любому милиционеру под дыхло и бежать.

– Резвый какой! А если их будет двое или трое? Говорят, в Москве особенная вероятность, что проверят паспорт, – не поддавался уговорам Харитон.

– Ну, Бог нас помилует, – развел руками с просительным видом Слон.

– Придется тебе, Слон, ехать самому. Или с Генералом. Если его с работы отпустят. Он тоже хочет поехать погулять.

– Да, без тебя я никогда не соберусь. Генералу, ты ведь знаешь, не нравится идея с перепродажей товара. И паспорту него такой же, как у тебя. К тому же, он у нас идейный! Давай, Харитон, поедем, рискнем…, – настаивал Слон, – даже, если не доедем до Черного моря, до Новороссийска, то и в Москве можно купить приличные вещи, а здесь продать подороже. Там же барахолок навалом. А что такого: купим, довезем товар. Это тоже работа, поэтому и дороже с народа возьмем. Не хочется, Харитон, жениться человеку, когда он гол, как сокол. Помоги. – Слон, сделал просительные глаза, – и денег займи мне немного. Сам знаешь, какие могут быть деньги у солдата, только что вернувшегося с армии. Спасибо, что там я познакомился с одним армянином, тот на перепродаже только и делает деньги и мне посоветовал не теряться.

Харитон переворачивал в сарае солому вилами, чтоб не попрела и вид его был такой, что он и думать не думает о подобной поездке. Слон продолжал напирать:

– Ну, что ты Харитон, не упрямься. Ты же любишь вещички модные, а там на базарах, что только не продается. Ты же хотел габардиновый плащ.

– Я много чего хотел, что-ж, теперь с работы увольняться? А потом что? И Эльпида вот-вот родит…

– Харитон, ну что ты не договоришься с директором? Скажи, что заболел, надо в Караганду на консультацию. Или брат вернулся с ссылки, едешь повидаться. Или кто умирает.„А Эля родит и без тебя, а может, еще и не успеем уехать, встретишь ее с цветами…

– Ладно, Что-нибудь придумаем, – вдруг согласился Митька-Харитон. – Посмотрим, что из этого получится. Деньги будем занимать у Самсона. У него должны быть какие-нибудь запасы.

– И за меня попроси, Харитон, ладно? – Слон умильно заглядывал другу в глаза.

– Еще чего! Проси себе сам.

Самсон поддержал их идею поехать, но с условием, что заедут сначала на Кавказ, посмотрят родные Самсоновы места. Слон выразил скромное желание заехать в родную Армению, в поселок, недалеко от Еревана, но пришлось отказаться от него так, как иначе и на свою свадьбу, назначенную в середине сентября, не успел бы.

Эльпида была категорически против этой поездки. Ей вот-вот пора рожать. И так, она рожала преждевременно на два месяца. Что скажет народ, ведь после свадьбы прошло семь месяцев, а она рожает… Нет, он должен быть рядом. Поддержать ее. Но, Харитон все-таки уговорил Эльпиду, пообещав вернуться к первому сентябрю, а главное, пообещав купить все для младенца: пеленки, распашонки все, что только ни попадется.

Вместе со Слоном они написали Балуевскому о своем намерении приехать. В конце июля получили от него ответ, что он будет рад их увидеть.

В середине августа, взяв с собой самое необходимое в дорогу, письмо от Анастасии Андреевны и кое-какие гостинцы от бабы Нюры для внука, друзья тронулись в путь.

Слон с Харитоном оказались еще теми везунчиками. В поезде на Москву никаких проблем не случилось. Все обошлось. Побывали они в Сочи, Адлере, Хосте, полюбовались пальмами, на одну из них Харитон, для хохмы, хотел влезть, но безуспешно – чуть было не обломил бедное дерево. По просьбе Христопуло и деда Самсона, поехали посмотрели полуразрушенные Юревичи и Лекашевку. Постояли, ласковый кавказский ветер обвевал их чубы, на сердце у обоих саднило. Харитон попытался найти небольшой утес у реки Ланки, за которым по описанию Самсона находился их двухэтажный дом. Ребята нашли три похожих утеса и полуразвалившиеся дома недалеко от них.

Харитон пожалел, что у него нет фотоаппарата. Но ничего не поделаешь…

Махнули потом в Новороссийск. Нашли казарму, вызвали на КП своего другана Балуевского. Немало пришлось ждать, но в конце концов, долгожданная встреча состоялась. Друзья прочувствованно обнялись. Балуевский расспросил подробно о родных и друзьях.

– Скучаю за ними, как вроде сто лет не видел. Пока дома жил, даже в голову не брал: родные и родные, а теперь вот мочи нет, как хочется их увидеть. Михаил Настин, наверное, целый мужик уже.

– Мамин помощник, – подтвердил Харитон.

Иван восхищенно рассматривал последнее фото племянника.

– Слушай, здесь можно недорого купить фотоаппарат «ФЭД», это сокращенно от знаменитого чекиста Феликса Эдмундовича Дзержинского и, пожалуйста, фотографируй сколько хочешь. Проявлять и печатать фотографии, тоже не проблема. Все причиндалы можно здесь купить, но громоздкие они немного. А фотоаппарат – просто сказка. Люблю все запечатлеть, увековечить не только в памяти. А чтоб и все могли это видеть, – увлеченно убеждал друзей Иван.

Харитон загорелся желанием приобрести таковой.

– Эх, только раньше бы такой, да снять Юревичи.

– Купим, если денег на все – про все хватит, – остудил его Слон. Его прежде всего интересовал тот товар, который мог дать прибыль.

Повез Иван их на Новороссийский толчок. Впервые бедные односельчане, выросшие вдали от какой бы – то ни было цивилизации, увидели такое количество людей одновременно в одном месте. Озабоченные своим делом, они довольно быстро освоились. Спасибо, Иван помог, повел по нужным, известным ему рядам и закоулкам. Купил племяннику матросский костюмчик. Показал Харитону, где можно купить соски, распашонки для новорожденного. Купили метров двадцать светлой байки для пеленок. Особой радостью для Харитона было купить стеганное маленькое одеяльце, на атласной подкладке зеленого цвета.

Накупили они капроновых чулок пар сто. По платью своим женщинам и на продажу пять панбархатных платьев за довольно дешевую цену. Несколько плиссированных юбок. Кожаные перчатки, теплые шерстяные платки в клетку, много мужских носков, штук двести. «Если не раскупят, сами сносим», – рассуждали друзья. Себе купили кожаные куртки, фуражки, шерстяные кашне и хорошие импортные зимние ботинки – «румынки» на меху своим женам. Самсон не поскупился ссудить им денег так, что возвращаясь через Москву, друзья-товарищи, там тоже отоварились, при этом Слон все время торопил Харитона вернуться поскорее на вокзал, боялся украдут их чемоданы из камеры хранения. Купили своим женщинам цигейковые полушубки, модные белые фетровые валенки и резиновые полусапожки – тоже белые. Дешевых летних платьев и халатов на продажу разных размеров около пятидесяти и кое – что еще по мелочи.

В ГУМе особенно долго бродили, под конец ноги отказывались ходить. Зато Харитон присмотрел Самсону черный костюм, новую кепку и галоши, яе Софии – черное шерстяное платье, красивый гребешок и тоже галоши. Пантелей с семьей могут выбрать из всего, что куплено на продажу. Харитон хотел купить Анастасии Андреевне чернильный прибор, но не решился. Постеснялся Слона. Да и она не поймет. Никто не поймет. Харитон оставил последние деньги на покупки для детей: набрал много резиновых пищащих и свистящих игрушек. А для Мишутки купил самолетик и трехколесный упакованный велосипед. Долго стоял в отделе мягких игрушек, вертел в руках огромного плюшевого медведя с звуковым рычащим устройством внутри игрушки.

– Возьму Мишутке, – объяснил он другу, – как никак тезка ему, тоже Михайло Потапыч.

– Много места займет, – хотел отговорить его Слон, но Харитон все-таки взял объемную игрушку.

* * *

Прошло три недели их путешествия, друзья уже не могли дождаться возвращения в родную Осакаровку, проверить начатое дело на стадии завершения. Баулов и чемоданов у них набралось целая гора и они боялись, чтоб не было неприятностей в поезде. Балуевский предупредил, что если дать что-нибудь проводнику, к примеру, еду, бутылку водки или немного денег, то все пройдет, как по маслу. И в самом деле: немолодая проводница с удовольствием взяла бутылку водки и всю дорогу была само внимание по отношению к ним. Слон говорил, что ей просто пришелся по душе Харитон. Она все незаметно поглядывала в его сторону. Харитону было не до шуток, и он отмахивался от ненужных ему намеков друга. У него была одна мысль: поскорее доехать. И вот, наступил долгожданный первый день самой, что ни на есть натуральной подпольной торговли. Беременная последние дни Эльпида, довольная подарками мужа, сходила к Ксенексолце предложила ей первой выбрать понравившийся товар. Той много чего понравилось и не пожалев последние деньги, купила себе по одному платью всех фасонов, в том числе и понбархатное. Потом посоветовала сходить к Харитониди и своим сестрам, братьям, соседям. Короче, через неделю ничего не осталось в подпольном магазине, а народ все прибывал и спрашивал, кто чулки, кто носки, а кто кепки и резиновые игрушки.

Через две недели, Харитон шумно, на весь поселок обмывал рождение первенца, Георгия. А через три, – Слон справил хорошую свадьбу, но не в Караганде, как настаивала Дина, а в Осакаровке. Веселую свадьбу организовал находчивый жених: с организаторскими способностями у Слона всегда было все в порядке. Сам он похудел после поездки впервые основательно и выглядел сногсшибательно красивым, правда, через месяц снова набрал свой постоянный вес. Дина, на свадьбе, ему откровенно уступала, но тоже была нежно-хороша.

Всю свадьбу друзья, заодно, обмывали удачную поездку, рождение Митькиного сына, а также составляли план следующей поездки по тому же маршруту.

Харитон был, что называется, в ударе. И кто бы мог подумать, что это главным образом не потому, что друг женится, что сын родился, что, наконец, удачно съездил на Черное море. А потому, что здесь же, на свадьбе, совсем недалеко сидела Анастасия Андреевна. По просьбе Слона, она спела несколько песен, и Митька-Харитон слушал, опустив голову, как зачарованный. Глаза боялся поднять, боялся выдать себя, не так, как перед всеми, как перед нею: не хотел, чтоб она видела, что сохнет по ней. Даже злился на себя, что еще больше с ума сходит с тех пор, как пронес ее, беспомощную, на своих руках.

* * *

Анастасия твердо решила разводиться. На ее слова, что теперь ей никто, кроме сыночка не нужен и мужчины ей отвратительны, баба Нюра прочла ей целую отповедь и приказала не хоронить себя, и что встретится ей мужчина, который сделает ее счастливой.

Анастасия не раз в мыслях вспоминала, как Дмитрий Харитониди наклонился тогда к ней, как «орел», над «орлицей». Именно тогда, она впервые почувствовала, что этот парень, вернее, женатый теперь мужчина не отстанет от нее, как бы она не упиралась. Сопротивляться же ей, к большому своему сожалению, как раз меньше всего хотелось. На ее вкус, Харитон был внешне, настоящим мужчиной, как говорят, мечтой женщин. Но, во-первых, женат, жена его любит, во-вторых – он с женой не разведется, а, значит, не женится на ней, тем более греки только гуляли с русскими, потом чаще бросали их, в – третьих – она старше его. По крайней мере, она старше брата Ивана на три года. Ко всему, он ее бывший ученик. Разве выходят замуж за своего ученика?

Однако, побывав, как она говорила позже, в его лапах, а у сухощавого Харитона, руки были непомерно большими и сильными, она почувствовала себя в силках, откуда не вырваться. Надо сказать, те мгновенья были настолько сильными, что ощутить их еще раз страшилась. Для нее это было все равно, как броситься с головой в темный омут. И хоть Харитон старался делать вид, что нет у него особых чувств к ней, она прекрасно все замечала и боялась его, точно зная, что отношения с ним должны быть только дружеские, соседские, любые другие не приведут к чему-то хорошему. Нет, она ни за что не станет поощрять его влюбленность.

Последнее время она почти перестала думать о своем бывшем муже, перестала мучиться и немного пришла в себя. Сосед Дмитрий Харитониди был одной из тех хороших причин, которые повлияли на нее так, что она была в состоянии улыбаться и даже петь, как, например, сегодня, на свадьбе Алика Асланяна. Сегодняшний Харитон ей был понятнее, чем всем остальным, чем родной жене.

После жениха и невесты, Харитон был в центре всей свадьбы. Он смеялся и шутил, танцевал, говорил тосты, пел так, что все заслушивались и все потому, что она здесь. Ей это было ясно, как день. Хотя ни разу к ней не подошел, но и около жены почти не сидел. Эльпида несколько раз уходила покормить ребенка. И Анастасия Андреевна поймала себя на мысли, что она завидует ей. Завидует ее положению жены Харитониди Мити. Ей захотелось исчезнуть, уехать куда глаза глядят, раствориться, чтоб забыли бы все, как и зовут ее. Как-нибудь она сумеет прокормить себя и сына и больше ей ничего не надо. Сердце защемило от жалости к самой себе: «За что меня Бог так наказывает?» Она заметила, что Харитон смотрит на нее искоса. Понятно почему: узрел ее печальные глаза. Анастасия улыбнулась и заговорила с рядом сидящей тетей Пелагеей, той самой заведующей школы, которая ее устраивала работать в школе еще почти три года назад и не заметила, как Харитон подсел к ним:

– Как ваше бархатное здоровье, уважаемая Пелагея Ильинична? – спросил он певуче, явно под градусом, ласково, заглядывая бывшей своей учительнице в глаза. От него внушительно несло винным перегаром.

– Ой, Митя, хорошо, хорошо, спасибо, – ответила смущенная неожиданным вопросом Настина тетя, – а у тебя как?

– Лучше всех! Вот сын родился, Георгий, – радостно мотнул головой счастливый отец.

– Знаю, знаю, поздравляю тебя и Эльпиду твою.

– Спасибо, спасибо!

– Как у тебя идет работа?

Харитон, повел глазами на Анастасию и сразу обратил их на заведующую школы:

– А, как может идти работа в магазине? – сказал он небрежно. – Продаем народу необходимые для жизни товары. Сверяем дебет с кредитом. Вот так и живем…

– А, знаешь, – глаза Пелагеи Ильиничны оживились, – у нас нет учителя физкультуры. Может, ты как-нибудь согласился заниматься хотя бы со старшими ребятами, или, можно и с младшими детьми проводить уроки. Ты ж ведь ходил в техникуме на секцию. Иван рассказывал, какой ты мастер по борьбе. Выручил бы ты нашу школу, – говорила она просительно, – а то – конец сентября, а учителя нет и не предвидится. А?

Харитон был изрядно выпившим, но от неожиданного предложения заметно протрезвел.

– Матушка, Пелагея Ильинична, я б и рад, но не стану же я бросать свою работу, – он мотнул головой, – впрочем, может, стоит подумать. Как насчет, неделю подумать, Пелагея Ильинична? – он обратил чуть помутневшие глаза к Анастасии Андреевне – ведь правильно я говорю, Настя? – он намеренно впервые обратился к ней не по имени и отчеству, – надо подумать, не так ли?

– Подумай, подумай, Митенька, – моментально согласилась завуч школы, опередив замешкавшуюся с ответом племянницу, – конечно, подумай, но мы будем надеяться, что ты поможешь родной школе.

– Я слышал, что совмещать две работы нельзя, разве не так? – опять поднял опущенную, пьяную голову Митька Харитон.

Пелагея Ильинична ласково похлопала его по плечу:

– Мы урегулируем и этот вопрос.

Зазвучала музыка для греческого танца, и Харитон увлек с собой Настю. Но не долго у него был блаженный вид, с другой стороны к нему пристроилась танцевать вернувшаяся из дому Эльпида. И можно было видеть, как по-разному лежали его руки на плечах двух женщин: одну он нежно придерживал, а на крутых, налитых после рождения ребенка, плечах другой, рука его просто безвольно лежала.

* * *

На осенних каникулах Анастасия Андреевна попросила недельный отпуск и с сыном уехала в Акмолинск. Ее отец и мать недавно перебрались жить туда. Им дали небольшую квартирку со всеми удобствами, в первом же отстроенном новом доме для целинников. Отец Насти, Андрей Петрович, встретил их на вокзале, еле, кстати, разыскал в толпе движущихся в разные стороны приезжих и отъезжающих, привез домой на служебной машине. Вообще, Акмолинск в это время представлял собой что-то невообразимое, начиная с переполненного здания вокзала и снующими, бегущими и просто стоящими с чемоданами и детьми людьми на привокзальной площади. Кругом слышалась вперемешку русская, украинская, казахская речи. Прямо на глазах начиная отсюда и до самого центра города трактора и комбайны, количество которых явно было маловато для таких преобразований, день и ночь рушили старые мазанки-халупы, низкие и высокие дувалы и строили многоэтажные, многоквартирные дома. С механизацией работ, как говорил ее отец, теперь майор милиции, была большая проблема, в основном применялась ручная сила.

Часть новоселов, мужчин жила в палаточном городке, а девушкам привилегия – в вагончиках. Постоянно слышались громкие, веселые и совершенно оптимистические песни, несущиеся из репродукторов: «Родины просторы, горы и долины…»., а также «Едут новоселы по земле целинной…», «Здравствуй зима морозная, ноченька яснозвездная…». Люди работали с энтузиазмом, героически. Газета «Целинный край», которую Андрей Петрович Ахтареев попросил дочь купить по пути в ларьке на вокзале, не уставала сообщать о новых достижениях своих героев. Население города увеличилось в несколько раз. Сюда ехали молодые казахи из своих аулов, и молодежь со всего Советского Союза по комсомольским путевкам.

Валентин Головин, новый, молодой отцовский друг, которому майор милиции, покровительствовал, приехал поднимать седую ковыльную Тургайскую степь из Украины. Закончил годичные курсы бригадиров тракторных бригад. Часто бывал в гостях, особенно зачастил, когда увидел приехавшую к ним Настю, чуть ли ни взахлеб, нисколько не рисуясь, рассказывал о небывалых урожаях пшеницы и чудесах трудоспособности, коллективизме, взаимовыручки среди ребят его бригады. И в самом деле урожаи были невиданными. Уже позже, лет через несколько отец рассказывал, что на поднятие целины было направлено двадцать тысяч тракторов, а через два года после освоения целины урожайность поднялась со ста тысяч тонн пшеницы до одного миллиарда тонн. Впечатлительно. Особенно поражало, сколько, по информации тех лет, прибыло на Целину людей – больше полумиллиона. Андрей Петрович часто рассказывал жене и дочери о море людей, прибывающих, и прибывающих в те дни ежедневно. Им обоим даже трудно было представить, что такое количество народа, почти одновременно, собиралось и направилось в одну сторону, одну точку земного шара, одержимые желанием обеспечить Родину хлебом, сделать жизнь народа богаче и красивей.

Наступали холода, люди переоделись в зимние одежды. Но погода была все же сносной, солнце светило через день так, что в такие дни Анастасия с сыном, сестрой-малюткой и матерью выходили на часок подышать воздухом. Казалось, мама Нелля сбросила десяток лет, удивительно помолодев. Она отрезала косу и стриженные рыжие волосы шли к ее удлиненному лицу, а папа, наоборот постарел, но ненамного. Нелля Ивановна порхала вокруг дочерей и внука, не забывая при этом о муже. Что делает с женщиной материнство! И когда она успевала наготовить так много разнообразной еды, навести чистоту и успевать так много говорить и с мужем, и Настей, и с Мишуткой? Неделя, проведенная с родителями, была настоящим праздником для Анастасии. На вокзале прощались со слезами и обещаниями навещать друг друга почаще.

– Тем более, папа, ты говорил, у тебя бывают командировки в наших краях. Неужели ты не можешь выкроить каких-то два часа и приехать? И бабушка будет рада…

– Ну, дочка, конечно, я приеду, приеду, – обещал отец, целуя внука, с трудом отрывая его от себя, так он прикипел к нему за десять дней.

Мишутка тоже не хотел расставания и плакал так горько, что с трудом удалось его успокоить. Капризничал, пока не заснул.

Насте хотелось уже домой, в Осакаровку. Хотелось приняться за работу в школе: надо было пересмотреть программу, приготовить самодельные пособия, приготовить новый материал, написать планы на месяц вперед. Удивительно, когда она устраивалась на работу в сентябре, в школе не оказалось вакансии для учителя младших классах, а вот преподавателей немецкого и пения так и не нашли. Так что, на Настино счастье, ее снова взяли на прежнее место. Кроме того, благодаря, конечно, ее тете Пелагее, директор обещал похлопотать выделить ей комнату, где она могла бы поселиться со своим Мишуткой. Такая перспектива радовала Анастасию Андреевну, прежде всего, потому что жить рядом с Дмитрием Харитониди было небезопасно для них обоих: Настя боялась напористого преследования его жгучих глаз. Чувствовала, что как бы она не сопротивлялась, он может добиться своего, не хватит сил у нее бороться с ним потому, как хотела она или не хотела, но надо было признаться себе, что этот грек покорил ее сердце.

Настя сама удивлялась, как и когда это могло произойти, но произошло ведь. Наверно, когда он вынес ее из коровника. Он был ее спасителем. И вот тогда, что-то у нее в душе произошло и от этого никуда не деться. И это было для нее счастьем потому, что всеми фибрами своей души она хотела забыть, выбросить из своей жизни Александра Власина, предавшего ее. Она помнила чувство невыносимой боли, которое она испытывала первое время, когда еще любила его, не могла выкинуть из головы отца своего ребенка. Слава Богу, она пережила эту муку. А, что делать, чтоб не появились новые проблемы она знала-переехать куда подальше с глаз долой, может, в другой город. К отцу с мамой. Она даже ходила в Акмолинское гороно, где ей обещали найти место и даже дали адрес одной из школ. Анастасия Андреевна ездила туда с отцом. Школа оказалась хуже Осакаровской и намного. Классы для младшеклассников совсем маленькие, парты огромные, старые, много раз крашенные и оттого несуразно обколупанные. Половицы скрипучие, двери латаные. Короче, удручающее впечатление! Как можно в такой школе учить детей прекрасному? Правда, отец откуда-то узнал, что в городе недавно заложена новая школа и построить ее обещают через два года.

– Тогда я постараюсь устроить тебя здесь, если только захочешь приехать в наш город, – обещал отец.

– Папочка, пожалуйста, постарайся.

Перспектива поработать в новой школе очень обрадовала Настю. А пока придется пожить в Осакаровке. Да и на кого оставишь бабу Нюру? А из своего дома, она никуда не хочет двигаться. С квартирой отец не обещал помочь, хотя обещал попытаться добиться для нее хотя бы комнату. «Как хорошо, когда есть на свете папа с мамой, готовых всегда прийти на помощь, – с благодарностью размышляла Настя. – Как хорошо, что у меня есть бабушка! Что б я делала без нее, куда б делась с ребенком? Кому б я была нужна?» Слезы появились у нее на глазах, но быстро высохли. «Нечего плакаться, – утешала она себя, – не так уж у меня все плохо. Нет мужа и не надо такого, как мой бывший. Зато есть Дмитрий. Пусть не муж. Но он меня любит и мне от этого легко и радостно. И больше мне ничего не надо».

Конечно, ей было приятно, что такой парень смотрит на нее, но ведь он женат. Совсем ей не хотелось разбивать семью. Этого только не хватало! Эльпида достойная женщина, видно, как его любит. Разве можно себе позволить даже смотреть в его сторону, давать какой-то повод. Нет, ни за что! Да и стыдно перед Ирини, Генералом, другими соседями. Скажут – соблазнительница. От всех подобных размышлений Настя тяжело вздыхала. – Если б тогда я не продала отцовский дом, насколько легче бы мне было теперь. Жила б далеко, к бабушке ходила иногда. Или б она ко мне перешла. Уеду, найдется для меня кто-нибудь такой, как Митя, будет еще и на моей улице праздник» – думалось ей, но на сердце было тяжеловато от таких мыслей. Она отчаянно отмахивалась от них.

Жизнь покажет… Чего ее страшиться раньше времени? Вспомнилось, как в голове, как бы молнией, пронеслись мысли об услышанных словах песни, что это все о ней, именно, о ней. И как мгновенно навернулись слезы. Надо же! Ведь не было такой песни раньше, и вот она появилась, как сон в руку. На фильм «Дело было в Пенькове», в котором прозвучала эта песня, она попала случайно, ее уговорила пойти соседка родителей, с которой она познакомилась во дворе, где их дети дружно играли в песочнице.

«Эх рано он завел семью —

Печальная история»

Ну эти слова касались и ее тоже. Зачем она, дурочка, так рано вышла замуж?

А дальше:

«Я от себя любовь таю,

А от него тем более».

Эти слова точно про нее. Но самые верные слова о ее восприятии Харитона были следующие:

«Я от него бежать хочу,

Лишь только он покажется.

А вдруг все то, о чем молчу

Само собою скажется?»

Последние строчки говорили, что она должна делать:

«Его я видеть не должна

Боюсь ему понравиться

С любовью справлюсь я одна

А вместе нам не справиться».

Ясно, что она ему нравится, но, может быть, не настолько, чтоб он наделал глупостей. А уж она постарается справиться со своими чувствами. А ведь одна из причин того, что соскучилась за Осакаровкой, это желание поскорей увидеть его, почувствовать на себе его жгучий взгляд…

Ее никто не встречал, и она медленно шла с вокзала с тяжелым чемоданом с одной стороны и с Мишуткой за руку-с другой. Было десять воскресного утра. Далеко под коркой головного мозга сидела мысль, что, может быть, встретится ей Дмитрий, и он поможет ей, конечно, понести чемодан. И она увидит его глаза, пронизывающие ее исподтишка, так что не сразу поймешь смотрит он на тебя или нет. Но ее-то он не обманет, знает она, смотрит, смотрит. Но никто из знакомых не встретился. Незнакомые ребята-школьники предложили ей донести чемодан, чему она была очень благодарна. На углу их переулка она распрощалась с помощниками и медленно понесла чемодан к дому. Нагнув голову и разговаривая с Мишуткой, она искоса смотрела в сторону Харитонова дома. Но там никого не было. У своих ворот она помедлила, оглянулась – во дворах Александриди и Истианиди его тоже не было. Роконоца чем-то занималась около своего сарая. Вот появился из сарая Генерал с лопатой. Настасья поскорей зашла во двор: ей не хотелось разговаривать с ним. С некоторых пор, ей казалось, слишком часто стал останавливаться около нее, заговаривать… Да многие парни стали с ней заговаривать и женатые, и неженатые. Любому будет лестно заиметь такую молодицу в положении кого угодно, только не жены. Спасибо, баба Нюра учит ее уму-разуму.

– Смотри, внученька, – говорила она, поглаживая ее волосы, – им известно, что надо. Ославят тебя, жизнь окончательно испортят, а сами в кусты. Вот и все. Блюди свою честь: еще найдется для тебя хороший человек. С такой-то красотой, ты одна не останешься.

– Да никто мне не нужен, – раздражалась в таких случаях Настя, – хватит побыла женой. Вон, сын есть, вот теперь он – вся моя жизнь. Проживем как-нибудь. Нам много не надо.

У самой же скребло на сердце. Чувство обиды, как ни успокаивала она сама себя и не убеждала, жило там червем.

* * *

Харитон все-таки согласился давать старшеклассникам уроки физкультуры по субботам, шесть уроков подряд. К тому же два раза в неделю, вечерами, проводил для них же секцию по вольной борьбе. Эльпида не была против, все-таки приработок. Парни шли к новоиспеченному учителю, Дмитрию Аристотелевичу, на секцию валом. Всем хотелось иметь такие же бицепсы и трицепсы, такую же победительную хватку в борьбе, как и у нового учителя. А Харитон принялся за новое дело со всей страстью новичка, желающего делать свое дело всем на зависть. Через два месяца он провел первые пробные соревнования, на которые пришла бы вся школа, если б уместил их крошечный спортивный зал. Позволили стать зрителями только старшеклассникам, и учителям.

Всех поразила, во-первых, одинаковая форма участников соревнования: белые майки и черные до колен трусы. Чтобы на соревновании его питомцы были достойно одеты, Харитон специально ездил в Караганду за майками и черным сатином, а трусы, чуть суженные книзу, шили на заказ у Осакаровской мастерицы-портнихи. В ноябре было уже холодно, спортивный зал отапливался слабо, но через полчаса народ так надышал, сидя на деревянных брусьях у стенок в несколько рядов, что воздух буквально накалился. Девчонки не жалели глоток, криком поддерживая своих одноклассников. Среди зрителей была и Анастасия Андреевна, классная руководительница обожающего ее восьмого класса. Сам Харитон вышел, в дефицитном, только что вышедшем на прилавок страны, шерстяном сине-голубом трико, с белой полоской по бокам штанов и на воротнике. На шее висели, на белых шнурках, секундомер и свисток. Смугляку Харитону очень шел голубой цвет. На ноги он надел те самые белые парусиновые башмаки, которые привез Иван Балуевский для Власина, но которые достались новоиспеченному учителю. Стройная поджарая и мускулистая фигура физрука вызывала восхищение у старшеклассниц и женщин-учителей, среди которых был один мужчина-директор школы Афанасий Митрофанович Орлов. Харитон позволил себе только раз мельком взглянуть в сторону Анастасии Андреевны. Его быстрые глаза успели уловить пристальный ее взгляд, а он сделал вид, что занят исключительно процессом соревнования. На самом деле он немножечко рисовался, но только перед нею.

Держался он красиво, судил участников соревнования корректно и супер справедливо, так ему и всем остальным, по крайней мере, казалось. Зал периодически ревел в восторге и взрывался в аплодисментах, и тогда он радостно улыбался. Да, это был его праздник. Ему хотелось показать Анастасии Андреевне какой он спортсмен, как он сумел научить ребят тому, что сам умеет делать легко и просто. Пусть посмотрит, как ребята уважают его, как своего учителя. Не только ее уважают. Раньше у него был комплекс: она учительница, а кто он такой? У нее уважаемая профессия, а он простой бухгалтеришка. Ей должно быть совсем не престижно, чтоб он смотрел в ее сторону. И он старался не смотреть. Теперь же эта грань, как бы стиралась, ведь он тоже учит детей. Харитону было приятно встречаться с Анастасией Андреевной в школьных коридорах, в учительской не просто, как с соседкой, недосягаемой соседкой, а коллегой, которая занималась тем же, что и он.

Он мог перекинуться с ней словами о том или другом ученике из ее класса, обсудить вопрос, поднятый кем – то на совещании. Не было теперь у него внутренней неуверенности и боязни, что он ей не интересен в общем, как человек и, как мужчина, в частности. Харитон ненавидел эти свои переживания, находил беспочвенными, но они присутствовали и не давали ему действовать по отношению к ней смело, как он привык это делать везде и во всем. А хотел он ее целовать и обнимать, как в том сне, который ему приснился еще в поезде, когда он вез Мишутку из Караганды в Осакаровку. Он понимал, мечта эта практически несбыточна, но все-равно мечтал.

Куда девались те немногие чувства к жене? Она становилась ему побоку, все связанное с ней куда-то плавно уплывало. Оставалось чувство вины перед женой, за то, что всюду и везде мерещилось одно Настенькино лицо. Приходил Харитон в себя, обычно, когда вспоминался образ сына – младенца. Начинал себя ругать за непотребные мысли, но поделать с собой ничего не мог. Жил он в каком-то ожидании, что вот-вот должно что-то случиться, и он завоюет благосклонность Анастасии Андреевны. А вот после, что будет после этого он не представлял. Куда же деть придется жену и ребенка? Не бросать же их. Он не из тех, кто бросает близких людей на произвол судьбы… Да и потом, еще неизвестно, как у него развернутся отношения с Анастасией. Возможно, она не подпустит его к себе и на пушечный выстрел. Когда ему приходила эта мысль, он сам себе усмехался, криво улыбался, смотрел перед собой исподлобья. Задавал себе вопрос: «На что ты надеешься, дурак!» Но интуитивно он чувствовал, что рано или поздно она сдастся, будет только с ним. Голова его напряженно работала, размышляя, как бы сделать так, чтоб произошло это побыстрее. В конце концов понял, что не в силах придумать что-нибудь сверхъестественное, а надо просто жить и ждать. Жизнь сама выведет на правильную колею.

Мишутка для него давно не был чужим, а Анастасия тем более. Кажется, он ее любил с младенчества, еще с тех пор, как она замазала обжигающей зеленкой его разбитую коленку. Тогда еще он, несмышленыш почувствовал в ней нечто. Надо же такое!

* * *

На Новый Год администрация школы разослала всем учителям открытки с приглашением на Новогоднюю детскую елку и последующий за ней праздничный обед для преподавателей. Чета Харитониди не ходила, не хотела оставлять ребенка на стариков. Харитону хотелось пойти, послушать пение Анастасии Андреевны. Ведь непременно будет петь, упросят и школьники, и учителя. Эльпида не спускала глаз с сыночка, занималась им с рвением и ревностью. Плакать не давала-хватала на руки и носилась по дому. Всюду висели его пеленки, пошитые из байки, что Харитон привез из Новороссийска. Слон подговаривал Харитона снова поехать туда же за товаром, ему нужны были деньги купить хоть старенький, хоть плохонький дом в Караганде: не хотел жить с тещей.

– Поездим раза три четыре, и дом можно будет купить и даже кой-какую обстановку, – канючил, подергивая свой вихор, Слон.

– Ну, как я сейчас могу поехать, когда у меня работа, даже две. А также ребенок, все-таки мужик должен быть рядом, мало ли что?

– Господи! Две семьи смотрят за одним ребенком. Да что там, вся улица может помочь, а он-ребенок! Ребенку нужны будут обновы, хорошее питание. Разве тебе не нужны лишние деньги?

– Да зима кругом, холод. Охота тебе морозится в вагонах.

– Поезда отапливаются, ты прекрасно знаешь.

– Нам же не в Караганду ехать, а в Новороссийск!

– Доедем. Не мужики что ли? – настойчиво гнул свое закадычный друг.

– А кто меня с работы отпустит? Прокопиди меня просто уволит.

– Ну, неужели с напарником не договоришься? Потом отработаешь… Ну, Харитон, решайся, будь другом…

Умел все-таки Слон убеждать. Даже такого твердолобого, как Харитон, опять сумел уговорить.

– Не надо нам ехать до Новороссийска, – утверждал Слон, – и в Москве можно найти нужный нам товар.

– А ты знаешь, какой товар нам нужен?

– А как же! – с воодушевлением воскликнул Слон, – я тут прошелся по магазинам, посмотрел, чего нет в продаже.

– И чего же нет? – поинтересовался Харитон.

– А всего нет, – и Слон выпалил список одним духом, как стих, который выучил наизусть.

На старый Новый Год они уже ехали в сторону столицы необъятной Родины. Смотрели из окон на снежные бескрайние поля, на деревеньки большие и маленькие. На покошенные дома, у многих из них были заколочены окна и двери, кое-где, возвышаясь, мелькали сохранившиеся облупленные церквушки без колоколен и крестов на куполах. На больших станциях выходили прогуляться на перрон потому, как знали: на обратном пути такой возможности у них не будет: надо будет стеречь товар в четыре глаза. Почему – то на станциях, чаще чем где-либо еще, встречались покалеченные войной люди: кто без ноги, а то и на низкой тележке без обеих ног, кто без руки. На костылях, с протезом, точнее подпоркой на ногу из деревяшки. Многие из них просят подаяние, вид самый неприкаянный. Много нищих баб и детей, подростков, от которых хочется отвернуться, заплакать и убежать куда подальше, чтоб более не видеть такого унижения человеческого достоинства. Кругом сновала вороватая мятая пацанва.

На одной из больших, переполненных людьми, станций, друзья наблюдали не самую веселую картину: морячок, в черном бушлате, отошел закурить папиросу, в это время тщедушный вор подхватил его маленький чемоданчик и быстро пошел, стараясь смешаться с толпой. Люди боялись выдать его, рядом мог находиться подельник вора, который может запомнить тебя, подстеречь где-нибудь в безлюдном месте и убить. Такое случалось часто по всему родному Советскому Союзу. В случае с морячком, кто-то показал ему глазами направление, куда скрылся вор. Морячок оказался расторопным. Он догнал воришку, схватил за руку, присел, потянув его за собой и положив его руку на свою согнутую в колене ногу одним махом обеих своих рук мощно ударил по руке бедолаги. Рука хрястнула, вор заорал благим матом и мотаясь со стороны в сторону, придерживая свою сломанную руку другой рукой, убежал. Жуткая картина. Народ колыхнулся, жалея беднягу, и в тоже время справедливо уважая моряка.

Сердце Харитона щемило: он любил свою страну, свой народ – и русских, и греков, и узбеков, и казахов, и армян, и украинцев, и всех других. Как и все они, он ждал перемен, лучшей жизни, готов и сам работать до самого своего предела, только бы эта жизнь, наконец, наступила.

– Столько лет прошло после войны, а народ все бедствует, Слон, – ну что это за жизнь? Когда же наступит нормальная пора в стране?

– Ну, дорогой, подожди, вот пройдет двадцать лет, тогда что-то и изменится. Больно ты скорый. Другая страна б еще пятьдесят лет в руинах лежала, а мы делаем успехи во всех направлениях. Одна целина чего стоит! – оправдывал недостатки в государстве Слон. Воодушевленный, он хотел сделать Харитону выкладку из газетных новостей о последних достижениях Советского Союза, но тот перебил его:

– Чего ж я ничего не вижу из достижений? Вижу только непроглядную нищету, грязных, холодных и голодных людей.

– Харитон, успокойся. Среди них много тунеядцев, разгильдяев и бездельников.

– Да-а-а-а, не то, что мы с тобой! Как же безногому работать?

– При желании и он может найти себе работу. При желании…, – утверждал Слон.

– Как у тебя все легко и просто. Философ… Что ж ты сам не идешь на производство, а едешь торговать?

– А пусть и другие торгуют, если могут. – Слон помолчал. – Просто мне кажется, что торговля, это то, что я умею делать лучше, чем все остальное. Видимо у меня это в крови от предков. Не даром говорят, что армяне-торгаши.

– Угу, и евреи тоже.

– А, что греки, скажешь, не торгуют?

– Ладно, не будем. Будем надеяться, что не все в этом мире торгаши. А то не выдержать нам с тобой такой конкуренции.

В их купейном вагоне ехали два крепыша, братья Петровы, пожилые мужчины, побывавшие на войне. Сейчас они спали. Ехали они на похороны своей сестры в Ленинградскую область. Говорили они о своих воинских подвигах не очень охотно. За время войны потеряли мать, погибли три брата. После войны работали оба на стройках. Тяжело копейку зарабатывали. Теперь вот работали строителями в Акмолинске. Сколько построено их руками и сколько еще надо строить! Людям негде жить, плохо дело с жильем. Они сами хоть и строители, а живут – теснятся со своими семьями в бараках. Обещали им квартиры в новом году, но надежды мало, что получат, по крайней мере, в этом году.

Один из братьев проснулся, разбуженный громкой дискуссией друзей. Сел на полке, свесил ноги в новых белых вязанных носках. Потер переносицу, глянул в окно – как раз проезжали какую-то, Богом забытую, полуживую деревеньку. Вдоль железнодорожного полотна стояло несколько малолеток-детей, одетых в какие-то лохмотья. Удручающая картина. Бывший солдат произнес в пространство:

– Такое запустение…

Брат его тут же сказал и свое слово:

– За что боролись, на то и напоролись.

Харитон переглянулся со Слоном, и выжидательно посмотрели на бывшего солдата Советской Армии. Но тот ничего больше не сказав, снова залег. Вообще, братья как будто месяц не спали, почти всю дорогу не поднимались со своих полок. Вставали на полчаса, деловито ели что-то из консервных банок, правда, предлагали угощение попутчикам, и снова набок. Видимо, они старались набраться физических и душевных сил перед похоронами родного человека.

На большой станции, ночью, в их вагон вдруг ввалился целый табор цыган. Музыка, шум, гам, хохот, гортанный цыганских говор. Харитон приоткрыл дверь в минуту, когда мимо проходили молодой парень и девушка, необыкновенной смуглой красоты. Разодетая так, что Харитон поразился: разве цыгане так одеваются? И остальные, кстати, тоже были одеты под стать. Оказалось, что на поезде поехала богатая цыганская свадьба. А мимо него прошли жених и невеста, дочь цыганского барона.

Слон проснулся, когда зазвенели гитарные песни, послышались хлопки и прищелкивания пальцев. Цыгане гуляли до утра, пока не сошли в Гурьеве.

Слон все прищелкивал языком и беспрестанно высказывался о необыкновенной красоте, как жениха, так и невесты.

– А жених-то чем-то на тебя похож, Харитон, – сказал Слон, как только поезд освободился от шумных пассажиров.

– И правда, – сказал один из братьев – попутчиков, – такой же смуглый и такие же глаза с ресницами.

– Ты хотел сказать – длинными ресницами? – усмехнулся другой брат.

– Ну, да. А ты, Митрий, случаем, не цыган тоже?

– Африканец я.

– Грек он, весь, как есть – грек. Не сомневайтесь.

– А, что, похож на грека. Помнишь, с нами работал Костя Фуропуло? – спросил один брат другого.

– А, того трудягу, Костю? Как не помню! Хороший парень. Молодой, неженатый. Тоже глазастый. Хорошо на гармошке играл.

– А это у нас в крови – играть на гармошке или гитаре и петь. Почти, как цыгане, – заметил с сарказмом Харитон. – И жизнь у нас цыганская: судьба нас кидает то в степь, то на целину, то в тундру, то в пустыню. И сейчас вот едем, ищем себе приключений. Так и живем, – заключил он и выжидательно посмотрел на собеседников.

– А я, между прочим, армянин, – представился Слон. – Может и армян тоже встречали на своем жизненном пути? – задал он вопрос полуязвительно.

– Армянин? – удивился один из братьев. Как же, как же, – оживился он. У меня на фронте был друг армянин, Акопом звали. Тонкий такой и маленький. Смелый был, отчаянный. Убили его в конце войны под Кенигсбергом. Жалко, еще и семьи не успел завести.

– Это не тот, который ты рассказывал, спас тебя во время боя? – спросил заинтересованно брат.

– Тот самый. Акоп. Пусть земля ему будет пухом, – со вздохом пожелал рассказчик и отвернул голову к окну.

Слону очень хотелось расспросить о своем соплеменнике, но он не решился. Человек явно не хотел продолжения разговора. Об этом говорило его лицо: сдвинутые брови, неподвижный взгляд и твердо сомкнутые губы. Харитон и Слон еще раз переглянулись и вышли из купе.

Глава десятая

Судьба решительно была на стороне новоявленных торгашей Харитона и Слона: во-первых, они разыскали сестру Алексиса, Клеоники. Харитон написал Алексису о своей первой поездке через Москву и тот прислал письмо с адресом сестры, с тем, чтоб он, не стесняясь, обязательно впредь останавливался у нее. Чтобы не плутать в поисках нужного адреса по огромной Москве, было решено взять такси прямо с Казанского вокзала, на который прибыли в морозное январское утро. Правда, пришлось полдня провести под дверью, пока хозяйка не вернулась. Узнав, кто они, была несказанно им рада, что называется, обогрела, накормила, постелила им в просторном зале на диване и на раскладушке. Оказывается, после работы, она еще ходила в кино «Карнавальная ночь», от которого была в восторге, смотрела она его уже три раза. И почти весь вечер рассказывала им его и настаивала, чтоб те нашли время и посмотрели фильм. Муж ее как раз был в командировке в Ленинграде. Перед сном успели обменяться новостями своей жизни. Клеоники особенно много рассказывала об успехах Валентины и Алексиса. Валентина совсем недавно родила сына. Алексис успешно учится.

– Как назвали то сыночка? – спросил Харитон.

– Алексеем.

– Так я и знал. Алексисом, значит. А фамилия у Алексиса какая?

– Симпатичная фамилия, детская какая-то – Сокольчик.

– Со-коль-чик? – протянул Слон, присвистнув. Вот какие фамилии носят министерские сынки. Летучая фамилия. Не то что у меня – Аслонян. Слон значит, твердо и уверенно по земле ходит.

– Фамилия чисто белорусская, – обиженно объяснила Клео, – у них все – Мирончики, Мировичи, Свиридовичи.

– Да, я ж разве против, хорошая фамилия!

– Жениться не собирается Алексис?

– Ничего на этот счет Валентина мне не сообщает. Знаю, что хочет жениться на гречанке. А так, конечно, бегают за ним студентки с института.

– Да, большой человек из твоего брата получится, – Харитон почтительно посмотрел на Клеоники.

– Я даже не сомневаюсь, – засмеялась Клео.

Улегшись спать, друзья еще некоторое время обменивались впечатлениями:

– Я сроду не видел таких диванов, таких столов, кресел, картин, – говорил Харитон.

– И я не видел. С ума сойти, как люди живут: нам и не снилось…

Наутро, Клеоники проводила их к метро, подробно объяснив, как и где искать самые большие универмаги столицы. Билеты назад взяли сразу же, в день приезда, так что им надо было закончить с покупками за три дня.

Поздно вечером вернулся из командировки муж Клео, все вместе просидели до полуночи. Клео быстро заставила стол бокалами, рюмками. Муж выставил балык, шпроты, колбасу и соленые огурцы. Выпили за встречу и расставание. Поговорили о том о сем. Клео показала два альбома с фотографиями родственников мужа и своих родных.

– Видите, у моего Славы по отцовской линии Самарцевых – все военные. И Славик от них не захотел отстать: он у нас военный переводчик. На немецком говорит почище немцев. Слон и Харитон чувствовали себя не очень около такого ученого человека.

Клео заметила, как они стушевались:

– Да ну, ребята, Слава мой, нормальный советский человек и моих родственников очень уважает, правда, товарищ Самарцев? – Клео любовно погладила его по коротко стриженной голове.

Муж Клеоники сделав недоуменное лицо, воскликнул:

– Вы, что ребята!? Наверное, не допили сегодня, а ну-ка еще по стопочке.

Его уже хорошо разморило, но он бодро разлил водку и подал своим гостям.

Рано утром за Славой пришла машина и он, наскоро распрощавшись, умчался.

Клео тоже спешила. Покормила их, успела сообщить последнюю новость: Алексис обещал приехать к нам в Москву в этом году, наверно, летом. Уж не дождусь встречи.

– Летом? – переспросил Харитон.

– Где-нибудь в июле.

– Так, я думаю, можно и нам с тобой, Слон, подъехать в июле, все равно еще не раз надо будет приехать. Увидимся с Алексисом. Хоть поговорим.

– Приедем, если Клеоники позволит, – хитро улыбнулся Слон.

– Ой, ребята, какой разговор! Только рада буду. Приезжайте, когда вам заблагорассудится.

– А, как на это смотрит твой муж? – стесняясь спросил Харитон.

– Мой муж? А как он должен смотреть? – удивилась Клеоники.

– Ну, все же понятно, что мы спекулянты…

– Брось ты, спекулянт нашелся. Пусть тогда государство озаботится и поставляет этот товар населению, – резко, как бы споря сама с собой, заявила Клео, – не обеспечивают же товаром, вот и трудятся такие как вы, чтоб удовлетворить спрос. Правильно?

– Я тоже так думаю, – горячо поддержал ее Слон, сияя черными бархатными глазами.

Клеоники произвела на него неизгладимое впечатление. Кажется, на все время нахождения в ее обществе, он начисто забыл о существовании других женщин вообще и жены Дины, в частности. Все три дня после изнуряющих покупок, он не забывал каждый вечер приносить ей в дом цветы. Клеоники ахала и благодарила. Правда, она немного испортила ему настроение, когда посмеялась над купленными родителям плюшевый ковер с лебедями и разукрашенную глиняную кошку – копилку.

– Ну, что за вкус у тебя, Алик? – воскликнула она, когда отсмеялась. – Неужели тебе такое может нравиться?

– Да нет, я…, – сконфуженно замялся Слон, – это-ж мои родители такое просили привезти, вот я и постарался. И Харитон своим такое же купил.

– Неужели и Дмитрий? – и Клео снова залилась смехом.

В конце концов, она пообещала быть их бесплатным экспертом по покупке хороших и нужных вещей. Кроме того, познакомит с директором магазина, другом ее мужа, кто мог бы постоянно снабжать их редким товаром.

– Конечно, Клео, тебе и карты в руки, – поспешил согласиться Слон, ты же в Москве живешь, не мы. Но, обещаю, лет через несколько прописаться здесь.

– Давай, давай, – Клео с видимым интересом посмотрела на него. – Я только буду рада. А ты, товарищ спекулянт, не хочешь в Москву? – обратилась она к Харитону.

– Навряд ли…, – улыбнулся тот. – Да и Алик не поедет. Мы любим степь, пространство, свежий воздух, вздыхать его полной грудью. А здесь…, – он замолк, нахмурил лоб, обдумывая, как сказать, резко махнул рукой за окно, – как-то тесно у вас, воздуха, что ли не хватает. Шумно. Кругом дома, дома, дороги, дороги…

– Зато какие красивые здания, – встрял Слон.

– Нет, ну красивые, конечно. Я против этого ничего не говорю. Но никто друг друга не знает, чужие все друг другу…

– Смотрите какой он! – отозвалась Клеоники. Помолчав, прошлась к окну, постояла, что-то разглядывая.

– Да, столица у нас шумная, деятельная и я люблю ее за это и за многое другое. Но тебя я тоже понимаю, – добавила она. – Кстати, подарю вам книгу, «Двенадцать стульев» называется. Там много чего о московском люде узнаете. Она, к сожалению, запрещена с недавнего времени. Почитаете не в дороге, а дома.

Слон рассыпался в благодарностях. Книги он любил.

– Я читал эту книгу еще в школе, – улыбнулся Харитон, – хорошая книга. Остап Бендер был долго для меня лицом для подражания.

– Теперь только до меня дошло кого же мне ты так напоминаешь…

Харитон ухмыльнулся:

– Турецкого подданного-товарища Бендера?

– Просто вылитый!

Харитон довольно хмыкнул:

– Хм. Кхм. А то!

Клеоники не ложно была удивлена, что в далекой Осакаровке народ имеет возможность читать хорошие книги.

Товару они везли на этот раз побольше против первой поездки. Харитон купил, по просьбе жены, патефон и пластинки с ее любимой Клавдией Шульженко. Утрамбовали они свои покупки так, что сами удивились, как это им удалось.

Груз еле впихнули в такси, который Слон сумел поймать на соседней улице, там движение было посильнее. Каждый из них вез три больших чемодана и по две увесистые матерчатые сумки. Их пошила рукодельница – Эльпида из плотной материи. В верхней ее части было небольшое отверстие, которое застегивалось на трех приличного размера пуговицах. Добротные сумки получились, удобные. Шел 60-ый год и в моде были женские свитера с рисунком на груди, например, оленей, платья в широкую складку, кофточки с рукавчиками «фонариком», и короткие, чуть приспущенными «крылышками» сарафаны, атласные и даже капроновые ленточки для девочек, узкие мужские брюки, пуловеры. Но это было бы шикарно для сельчан, поэтому такого товара набрали совсем немного, можно сказать для себя. Осакаровским нужны были самые необходимые вещи, как галоши, кожаные мужские перчатки, кашне, резиновые сапоги, боты, тюки белого и темного ситца, штапеля, сатина, чайники, кастрюли, эмалированные кружки, широкая и узкая резинка, чулки, теплые женские рейтузы и кальсоны, женские платки и прочее и тому подобное. Как и в прошлый раз, Харитон купил немало детских вещей и игрушек. Можно долго перечислять из того, что везли Харитониди и Аслонян. Везли, то, что было помельче размером и побольше количеством. Подмывало их накупить несколько китайских шуб, бывших в большой моде у женщин, но уж слишком много места бы они заняли. Так что пришлось довольствоваться десятком китайских шерстяных вязанных кофт с маленькой белочкой сбоку на груди.

Митька-Харитон и Слон сразу обратились к Ксенексолце, как и в прошлый раз. Эльпида боялась предложить товар даже некоторым «проверенным» подругам в школе: мог получиться большой скандал. Спекулянт – учитель, это было бы слишком! Чтобы съездить в Москву, Харитон отпросился с работы на десять дней, как он заявил – по личному делу. Директор школы не догадывался пока по какому именно делу. А с Прокопиди Харитон договорился без обиняков. Обещал ему за отпуск привезти хорошую меховую шапку. Что он и сделал. Сами друзья тоже на следующий день щеголяли в поселке в умопомрачительных шапках из заячьего меха. Генералу тоже перепала такая. Молодежь буквально от зависти умирала, просили продать втридорога.

– Видишь, Харитон, какой основной товар должен быть закуплен в следующий раз?

– Ну, да, вижу, знаю. А также, может, ты заметил, как народу нужны ковры с лебедями? – Слон согласно кивнул. – Все купим, – продолжал Харитон, – поедем летом, а там и в помине нет ни шапок, ни ковров – с сарказмом заключил Харитон.

– А для чего у тебя Клеоники там? Телефон у нее мы взяли, я позвоню из Караганды по междугородке. Спрошу ее. Что ей стоит? Она же ходит по универмагам… И про остальной товар спрошу, что сколько стоит. А нам с тобой только рассчитать надо свои денежные запасы. – Слон сделал хитрое лицо. – Знаешь, с запасами у меня теперь будет получше, так что задумал я, – зачнешь что?

– Что?

– Никогда не догадаешься!

Харитон пристально посмотрел на него.

– Тогда выкладывай!

Слон гордо повел бровью.

– Хочу поставить себе телефон. Только вот думаю, как и кому взятку дать. Телефон же простому смертному не ставят. Нужно быть на важной работе. Не иначе.

Харитон опять вперил в него свой пристальный взгляд, потом согласно кивнул:

– Да, было б хорошо, если б у тебя появился телефон. А то, когда ты в Караганде, никакой связи с тобой нет. Хоть письма пиши. А так, я всегда смогу позвонить тебе с работы.

– Ну и написал бы. А то я, как дурак, всегда все бросаю и еду узнать, как у тебя дела. А мечта о телефоне сомневаюсь, чтоб осуществилась…, – печально изрек Слон.

– Ладно, все у тебя получится…, не печалься, – весело уверил его Харитон, – ты только постарайся. Ну, а на этот раз у нас все уже запланировано: едем тогда, когда приедет в Москву Алексис. А нам собраться не трудно. У меня как раз надвигается трудовой законный месячный отпуск. Из них я уже десять дней отгулял. Так что все путем! – Харитон от избытка хорошего настроения хлопнул друга по плечу так, что тот присел.

– Ну ты что – сломаешь плечо, сам чемоданы будешь таскать!

Слон потер своей широкой ладонью около шеи.

– Извини, брат. Не знаю откуда у меня такая силища, – усмехнулся Харитон.

– Ладно тебе, силач нашелся. Это я так неудобно сидел, мышцу заклинило.

– Поэтому я тебе ее и размял, – засмеялся Харитон, откровенно насмешничая над пострадавшим.

Привезенный товар быстро уходил. С девятого поселка приехал сын тетки Кицы, скупил треть товара. Говорил: для своего дома, для матери, жены. На самом деле, там у себя в поселке, он продавал некоторые вещи еще дороже, и оправдал таким образом расходы за тот товар, что оставил себе. Лихо действовал Юрка Саввиди! Немало купили у новоиспеченных коммерсантов, по почти не завышенной цене и Кики, и Харик и Яшка

– Генерал Христопуло, а также соседи – немцы Фогель, Рейтенбахи. За три недели ушло почти все. Неожиданно для себя Харитон и Слон, оказались обладателями кругленькой суммы. Они надеялись получить приличную сумму за этот оборот, но не так много, как оказалось на самом деле. Подсчитав выручку в доме Самсона, весь оставшийся день, друзья восторженно и неустанно хлопали по плечам и спинам друг друга, не веря своему везенью.

– Ну, что я говорил, Харитон! Скажи спасибо моей настойчивости. Каких-то десять дней в поездке и такие деньги! – губы Слона тянулись к ушам и собрать их в исходное положение у него не было никаких сил. У Харитона тоже блестели глаза:

– Да, брат, дела наши не халам – балам. Живем!

– Ну, когда теперь снова поедем? – ехидно спрашивал Слон.

– Да, хоть завтра! – бравировал Харитон.

– Поехали на восьмое марта?

– Мы ж летом собирались…, к приезду Алексиса.

– И летом поедем. Старик – дружище, чем чаще мы будем ездить, тем быстрее разбогатеем!

– А как же работа? – морщил лоб Харитон. – Уволят же, к чертовой матери, причислят к тунеядцам. Как ты выкручиваешься на своей стройке?

– Да, я уволился оттуда. А тебе придумаем что-нибудь. Привезешь начальникам своим что-нибудь и, сам увидишь, все уладится… Деньги все могут сделать, сам знаешь, – настойчиво убеждал друга Слон.

– Ладно, посмотрим, – сдался Харитон, – а ты, что так нигде и не собираешься работать? Хочешь по статье сесть в тюрьму, тунеядец проклятый?

– За меня не беспокойся, проблем со мной не будет. Я устроюсь на такую работу, где можно всегда легко найти себе замену.

– Сторожем, что ли?

– Зачем же? – Слон, аккуратно рассовывал по карманом пачки мятых денег. Найдем что-нибудь поинтереснее. Хотя, сторож, очень удобная позиция для таких, как я.

– Спекулянт бессовестный, – насмешничал Харитон.

– От такого слышу, – у Слона, яркие сочные девичьи губы так и улыбались, как бы сами себе.

– Куплю теперь такие кресла, как у Клеоники. И телевизор.

– Муж ее говорил, что для телевизора нужна телевизионная станция, – улыбался Слон.

Харитон озаботился:

– Ну, а в Караганде, что, нет такой станции?

– Телевизора я пока ни у кого не видел. Хотя, сам знаешь, я недавно только с армии. Спрошу у Дины. Если, что, то, конечно, телевизор первым делом куплю.

– Везет же тебе, – Харитон хмурил лоб. – Надо бежать из нашей деревни в какой-нибудь город.

– Переезжай в Караганду.

– А, может, в самом деле, рвануть куда-нибудь…хоть в Джамбул. Ирини звала, говорит, там тепло, фруктов много. Греки туда понаехали, так что не умрем с тоски. Поехали вместе, что тебе делать в ледяной Караганде?

Как всегда, Слон слушал Харитона, широко открыв свои бархатные глаза и периодически дергая свой затылочный вихор, отчего его голова всегда была склонена то к одному, то к другом плечу, в зависимости, какой рукой он его дергал.

– А что, это идея! – воодушевленно потер руки Слон. Он привык с детства поддерживать друга во всем. – Люблю тепло. Я же южный человек. Вот заживем мы там! – Слон аж зажмурил свои глаза.

Друзья посмотрели друг на друга, фыркнули и засмеялись. Нет, решительно, у них все в жизни шло славно. Но Харитон быстро посерьезнел. Мысль о Анастасии Андреевне отрезвила его. «Куда я поеду без нее? Размечтался, дурак».

– Хотя…, – кто его знает? – сказал он многозначительно. – Может, Эльпида не захочет… оставлять своих стариков…

– Да-а…, – помрачнел следом Слон, – и моя Дина согласится ли? Она так любит свою поликлинику и свой коллектив. Давай лучше повременим с этим, Харитон. Слон просительно заглянул ему в лицо. Он подошел к окну, поставил пластинку на недавно приобретенной Харитоном радиолу. Зазвучала печальная военная песня Бернеса «Бьется в тесной печурке огонь», звуки которой почти сразу забил тракторный рокот. Слон выглянул в окно. К дому Роконоцы подъехал на своем тракторе Харик Христопуло, и остановил свой агрегат у ворот. «И чего он зимой на нем разъезжает», – подумал Слон и вдруг его что-то озарило:

– Слушай, а не пора ли нам осуществить мечту детства?

– Какую? – Харитон вздернул заинтересованно голову, уж слишком голос Слона звучал по – особенному: явно у того была хорошая идея.

– Давай накопим деньги на машину. Купим «Москвича», а лучше «Волгу», – глаза Слона блестели весело и заговорщицки.

– Ого! Аппетит приходит во время еды! Да где ж такие деньги можно насобирать?

– А я вот интересовался. Не такая уж она и дорогая. Ходки две на Москву и – хватит! Но копить деньги надо серьезно, ничего лишнего не покупать.

– Да… А, как же дом? Ты же хотел дом…

Слон, увлеченный своими мыслями, продолжал:

– И мы оба на машинах можем потом ездить в любой город за товаром, да и в тот же Джамбул. Да я с тобой поеду потом жить в Джамбул. Уж, если покупать дом, то на юге. И второе: совсем от тещи отделаюсь…

Последний довод сразил Харитона. Он заулыбался, покрутил головой:

– Ну, ты, Слон, голова! Ну, что ж будем бить на машину. Значит все эти деньги надо спрятать далеко-далеко.

– И о планах – никому, даже женам.

– Принято!

Харитон в очередной раз хлопнул друга по плечу. Тот его в ответ. Ударили по рукам.

– Не хватает шампанского отметить наш грандиозный план.

– Зато есть водочка! – возгласил Слон.

Он быстро вынул «Столичную», налил в граненные стаканы. Закусили ароматным «салдесоном».

– Когда ж теперь поедем в следующий раз и сколько все-таки стоит, например, «Волга»? – первый заговорил о деле Харитон.

– Не спеши! Время есть, подробно выясню, пообещал Слон.

Было решено сделать новый рейд в Москву перед 8 Марта.

* * *

После первого крутого разговора с братьями жены, Илья больше на людях, как это случалось раньше, не поднимал руку на свою жену, но зато дома, легко озлившись по поводу и без повода, дубасил ее со всей своей ненормальной силы, стараясь бить по местам, скрытых одеждой. На этот раз промахнулся и попал в лицо. Вся левая щека Кики была сине – черного цвета и никакая косынка не могла это скрыть.

Ирини с детьми недавно приехали в гости к матери. Кики целый день не показывалась на глаза, не хотела расстраивать сестру и боялась, что та схватиться с Ильей. Боевую и острую на язык младшую сестру Кики побаивались все, даже ее чокнутый Илья. При ней он даже не замахивался на жену. Наконец, вечером, не дождавшись сестры, Ирини сама пришла к ней. Увидев ее разукрашенное лицо, не говоря ни слова, Ирини прямиком направилась к Илье. Кики за ней. Скандал тогда чуть не дошел до драки. Муж, выпучив глаза хотел по привычке огреть и строптивую родственницу, но не тут-то было. Быстрая на реакцию Ирини увернулась и, схватив тяжелую скалку подскочила к нему со словами:

– Только тронь, я тебе твою тыквенную голову надвое раскрою. В тюрьму сяду, но тебя убью.

Разъяренному мужику пришлось отступить. Потому, как все знали – слова и дела у Ирини не расходились. После этого он даже не материл жену при ней и все лето, пока Ирини гостила у матери, не трогал ее. Кица завидовала характеру сестры. И жилось Ирини с мужем так, что не сравнить. Правда и счастливой младшая сестра себя почему-то не считала, хотя проблем у нее было – кот наплакал. «Мне бы ее заботы, – думала Кики, – жила б с мужем душа в душу». И почему в жизни так бывает – ей, мягкой по характеру, достался муж буйный, а бедовой Ирини достался тихий миролюбивый Савва. Кики очень завидовала и Эльпиде с Харитоном. Вот живут, оба счастливы. Эльпида прямо светится, сияет. Как завидит мужа, летит, как на крыльях, встретить его. Дома у Самсона навела такую чистоту и такой уют, что сама яя София не перестает удивляться.

– Откуда столько силы у нее: ведь и в школу вышла на работу, и дома готовит, и убирает, и стирает. Как удается ей все успеть. Ведь и ребенок маленький…

– Яя София, молодая она, вот и успевает. И вы такая же была.

– Да, нет. Вроде не такая быстрая я была.

– Да вы забыли уже. Давно это было… Кроме, того, ради такого, как Митька, любая бы старалась.

– Да, Митя молодец: и воды наносит, и дров наколет и в дом занесет и ласковый, и сыночка любит, – нахваливала его яйка.

– Не то, что мой, идол! – говорила с завистью Кики.

– Илья у тебя – зверь, – соглашалась яя София и Кики было больно слышать подтверждение своего мнения о муже. Со страхом думала, что же дальше-то будет. Неужели это навечно? Нет, скорее разведется, Вон соседка Настя, развелась и по всему видно – не жалеет! Все ей помогают, как могут, и в первых рядах среди помощников – Харитон и Яшка.

«Как это получается, что Генерал на своем грузовике так часто подвозит Настеньку домой?» – думал Харитон, гневно бросая взгляды из-за перегородки своего сарая. Ему было видно, как Генерал вышел из кабины, взял из рук Насти Мишутку, спустил того на землю, чуть смущенно потоптался, пока она вышла из грузовика, что-то сказал, и они вместе засмеялись. Потом сел в машину и уехал, не заезжая домой. Чудеса, да и только! Анастасия зашла в калитку, затем в дом, не оглядываясь. «Он ей не нужен, – успокаивал себя Митька-Харитон. А она Генералу, конечно, нравится, но не на столько – же, чтоб жениться? Кто ему позволит?»

Хотя… Если б он, Харитон, был свободен, он ни у кого бы разрешения не спрашивал… Ну почему, почему Бог не сжалился над ним и не развел Настю с мужем, раньше его женитьбы на соседке. С другой стороны, что б тогда стало с беременной Эльпидой? Кстати, в последнее время жена внимательно смотрела на него, когда он разговаривал с Настей. И к Мишутке стала холодней относиться. Или ему показалось?

Харитон хватался за голову. Анастасия становилась для него такой занозой, такой болью, что просто сил никаких не было жить с этим. Везде, где бы он не встречал ее, он заметил в себе, что занимается одним – отслеживанием, как на нее смотрят мужчины. И они действительно смотрели, не спуская глаз, смотрели. Крутились вокруг нее и женатые и холостые. Она же никого не видела.

Недавно, благодаря стараниям директора, в школе появился все-таки физрук, молодой русский симпатичный парень, который ходит теперь за Анастасией Андреевной буквально по пятам так, что она, кажется, его избегает. Харитона так и подмывало подойти к этому молодцу, взять за грудки, тряхнуть и предупредить, чтоб впредь не маячил у нее перед глазами. Но кто он сам такой? По меньшей мере, таким поступком он всех удивит, а дойдет до жены, все и откроется для нее. Так и ходил Харитон, сжимая кулаки, сталкиваясь с новым физруком в спортзале.

Кажется, Анастасия Андреевна всех избегала и его тоже, в том числе. Расписание ее уроков изменилось и теперь по субботам она не работала. Так, что в школе они встречались только на субботниках, или собраниях, то есть крайне редко. Если приходилось встретиться в их переулке, то Настя отводила глаза и разговаривала с ним совсем недолго. Домой он к бабе Нюре не приходил: неудобно было вести разговоры под проницательным надзором бабы Нюры. Да и прихварывала она что-то уже два месяца, в основном, лежала в кровати. Мишутка подрос за последний год – бегал по улице с соседскими чеченятами и немцами, не угонишься.

Между тем Харитону и Слону удалось довольно удачно съездить дважды в Москву в начале марта и в середине июля. В последний раз, директор магазина Прокопиди, пригрозил, что уволит с работы, если так часто будет себе устраивать мини – отпуска. Слон предложил привезти груза побольше: неизвестно, когда еще удастся их «Компании и К» провернуть торговый оборот в следующий раз. По этому поводу специально взяли с собой жену Слона, Дину, которая страсть, как хотела посмотреть Москву. Самое же главное они смогли повидаться с Алексисом Метакса. Друзья были приятно удивлены, когда увидели, что на вокзале их встречают Алексис с Клеоники. В первый день, после упорных хождений по универмагам и рынкам, вечером они просидели чуть ли не до утра, вспоминая прошлое, размышляя о настоящем и будущем. Муж Клеоники много пил, но почему-то не пьянел. Харитон попросил поделиться, как это у него получается. Клеоники ответила за мужа:

– Знаешь, у тебя уже не получится, здесь нужна длительная и продуманная тренировка.

– Интересно, – хмыкнул Харитон, недоверчиво поглядывая на хозяина квартиры.

– Умница моя, – сказал польщенно муж. – Откуда ты знаешь, жена? Я ж тебе не говорил об этом.

– Так вот, знаю, Славик, – ответила уклончиво Клео.

– Она правильно говорит, – подтвердил тот Харитону. – Я думаю, что именно продуманная тренировка помогает мне быть всегда в форме. А иначе, если буду постоянно только и делать, что спьяну спать, то, как тогда узнаю последние новости из минской жизни родственника моего Алексиса. Или о новостях Казахстанской жизни? Мне ведь интересно. Я любопытный человек. А ты, Харитон?

– Я? – смутился Харитон. – Не знаю. Как будто нет.

– Нет, это я любопытный, – вмешался Слон, – а, он так, больше себе на уме.

– Ты, Алик, загибаешь, что-то. Я о Харитоне так не думаю. Человек он открытый, – отметил, тараща свои покрасневшие глаза, хозяин квартиры.

– Хм… Ты, считаю, открытый, а Харитон, как раз наоборот, закрытый, – заявил Слон. – Я так думаю. Но человек, конечно, хороший. Этого у него не отнимешь. Потому я ему первый друг, – ткнул он себя кулаком в грудь.

– Душевный ты человек, Слон, – заметил ему вполне серьезно Харитон. Но тут же обратился костальным:

– Ребята, мы все хорошо дернули спиртного, так что не будем обсуждать друг друга. А?

– Правильно, не будем переходить на личности, – согласился Алексис.

– Ну, а все же, расскажи Алексис, как там в Минске жизнь твоя протекает, – попросил Слава, – устраиваясь на удобном кожаном диване, подпихнув за спину крошечную подушку. – Я же говорил, человек я любознательный.

– Да, да, – расскажи, – присоединились Слон и Клеоники.

Алексис рассусоливал не долго. Рассказал об Институте, некоторых профессорах, о ребятах-друзьях.

– Ну и нравится тебе там?

– Очень нравится! Там ощущается европейский дух. Культурная нация – белорусы.

– Останешься там, что ли? – спросила Клеоники.

– Не знаю. Сестра Валентина там живет…

– А, я здесь живу, и вы оба переедите в Москву, – категорически заявила сестра.

– Мы поможем, – поддержал ее муж.

– Ну, посмотрим, – отклонил дискуссию Алексис, – посмотрим, сестрица. «Жизнь покажет!», как говорят мудрые люди.

– А я вот мечтаю о Москве. Мы, то есть, я с Диной мечтаем. Вот накопим много денег, подкупим нужного дядю и пропишемся здесь. Снимем комнату. Потом квартиру получим.

– У тебя все так запланировано, как будто видишь, что с тобой будет через год и через десять, – удивился Алексис.

– Он у меня такой, – подтвердила Дина.

– А вот меня больше интересует, как там в Казахстане? Как осакаровские родные? Как Генерал, Роконоца, Ирини? Выкладывайте все новости и поподробнее, а то ваши рассказы слишком скупые, – обратился Алексис к друзьям.

Харитон и Слон выложили все новости: Роконоца дождалась Ирини этим летом. У подруг Эльпиды, Ирини и Кики пополнение – родили почти в одно время. У сестер дочки, а у Эльпиды сын. Алексис уважительно похлопал по плечу друга.

– Ну Дмитрий, счастливчик! Как назвал сына?

– Георгием!

– Ах – ах, загордился, – поддел его Слон и тут же предложил:

– А давайте выпьем за здоровье детей наших осакаровских родных и друзей!

Выпили еще по стопке и Митька рассказал, что Харитон Христопуло все страдает за своей Парфеной, но замуж ее так и не отдали за него. Генерал работает, хорошо зарабатывает. Купил новую мебель и радиоприемник, перестроил и расширил сарай. У Эльпидиных родственников ничего не изменилось, кроме как теперь дружно нянчат Георгия.

При упоминании о нем, все еще раз дружно поздравили счастливого отца, подняли тост за него и выпили. Все заговорили, наперебой перекрикивая друг друга. Но Алексис поднял руку, прося тишины.

– Подождите, ребята. Дайте еще спросить казахстанцев.

Обратившись к Слону с Харитоном, чуть заплетающимся языком, он спросил:

– Целину недалеко от вас подняли? Элеватор осакаровский, небось, переполнен пшеницей…

– Поднимают, – ответил Харитон. Столько людей новых и техники! Такое впечатление, что на полях гудит день и ночь.

– Да, великое дело – Целина, – оживился, как будто задремавший после последней рюмки, Слава, – я тоже хотел бы туда податься. Да не отпустили. Здесь нужен, – заявил он многозначительно.

– Да, там переводчики не нужны, – усмехнулся Харитон, – там в основном герои – рабочие: украинцы, казахи, узбеки, короче со всех республик ребята. Особый народ. Живут чуть ли не под открытым небом, ни помыться, ни побриться, а им хоть бы что. Довольны, и все им нипочем.

– Это-ж сколько их там понаехало?

– Сотни тысяч. Так я слышал. Может, полмиллиона или больше, – ответил Слон. Когда мы отсюда обратно в Осакаровку ехали, с нами ехал начальник строительства в Акмолинске, так он говорил, что примерно четыреста тысяч молодых ребят приехали по комсомольским путевкам. Не успевают строить общежития для них. Живут в палатках, вагонах, или просто под открытым небом в летнее время. Тяжелый труд. Ребята в основном энтузиасты, мечтают об одном – накормить свою страну. Опередить Америку не только в промышленном производстве, но и в сельском хозяйстве.

Слон все это слышал от Генерала и теперь сам говорил с энтузиазмом, восхищенно. Пожалуй, он бы говорил еще много, но Дина остановила его:

– Короче, жилы рвут ребята, пашут, пашут, а награды за это – никакой. Семьи живут в общежитиях. Это нормально? Я б с ума сошла!

Все на нее посмотрели с недоумением:

– Так что теперь, не поднимать целину, пусть народ голодает? – спросил Слава, глядя ей в упор в глаза. Но Дина не смутилась:

– Поднимать-то, поднимать, но надо было людям условия хоть какие-то создать. Правильно? А то мы тут рассуждаем, сидя в красивой, обставленной квартире, а каково человеку, когда он отпахал двенадцать часов, а прийти отдохнуть некуда? А завтра опять на работу?

Все опять переглянулись.

– Да-а-а, протянула Клео. Не знаю, выдержать, конечно, трудно.

– Наши все могут преодолеть, любые трудности, – не соглашался Слава, – и не такое переносили. Такую войну вынесли, победили. А что там Целина!

Я больше, чем уверен, ни один из них не пожалеет, что отдал годы жизни, чтобы обработать новые земли, засеять их, вырастить зерно и накормить страну. Я бы не пожалел, – закончил он вдохновенно.

– Придется мне с ним туда отправиться, – тихо заметила Клео. – Слава мой – замечательный человек, а там бы, наверно, проявил бы чудеса трудоспособности и выносливости. И я б совсем загордилась бы своим мужем. И мне, чертежнице, место найдется. Давай поедем, Слава, – обратилась она к мужу.

– Завтра напишу рапорт.

Клео засмеялась:

– Никто его не отпустит, хоть завалит их рапортами.

Долго они обсуждали животрепещущий целинный вопрос, спорили обо всем и ни о чем, наконец свалились спать. Все гости ночевали в двух комнатах. Кому достался диван, кому раскладушка, кому матрас на полу.

На второй день по магазинам ходили вчетвером. Алексис помогал носить тяжелые сумки с покупками. Через три дня Клео устроила им всем поход в Большой театр на балет «Лебединое озеро». Дина переживала, что нечего на себя надеть. Поэтому пол дня перед посещением театра, она со Слоном искала себе достойное платье по всей Москве. На балет она явилась в совершенно приличном, нарядном платье и была в очень хорошем настроении. Упросила ребят обойти все возможные для посещения публики закоулки театра. После балета она говорила:

– Если б я жила в Москве, я б в театр ходила ежедневно. Тратила б всю свою зарплату на него.

Слон настороженно смотрел на нее:

– Дорогая, тогда я буду вынужден изменить своей мечте и не стремиться переехать сюда, если все наши деньги будут уходить на Большой театр.

– Ну, Алик, я ж утрирую, как ты не понимаешь!

Слон понимающе кивнул головой:

– А то, знаешь, я, было, засомневался…

Харитону и Слону балет не понравился, а музыка Чайковского, конечно, ничего была. Алексис не распространялся о своих впечатлениях.

Через день провожать их на вокзал поехал Алексис. Слава довез на служебной машине часть багажа и уехал, остальное было размещено в такси: все четверо держали на себе тоже сумки или коробки. Поезд подавали раньше на полчаса, так что ребята, занесли все, плотно уложили и вышли из вагона попрощаться. Дина сидела в купе и неусыпно стерегла багаж.

Поезд дал гудок, молодые коммерсанты последний раз обнялись с Алексисом. И вот они уже мчатся по российским просторам в родной Казахстан. Харитон выглядел грустным, ему явно не хотелось разговаривать.

– Ладно, старик, что ты такой мрачный. Увидитесь еще с Алексисом. Какие ваши годы!

Харитон хмыкнул, в своем углу у окна:

– Завидую ему. Через день поедет на Кавказ, наведается в Красную Поляну. В этом поселке живут на девяносто процентов греки, а были также, как юревичские – сосланы. Но поселок не развалился. Все дома целы. Ему есть куда приехать, не то, что мне. Ты видел в каком состоянии Юревичи и Лекашовка.

– Да ладно тебе, Харитон! Не ты один такой несчастный. Взять меня: ну кто будет ждать такого молодца в Нагорном Карабахе? Мать говорит, что по ее линии родные все умерли, а отцовскую родню она плохо знала. Отец умер пять лет назад, теперь разве я кого найду сам?

– Давай лучше хлопнем еще одну бутылочку с горя, а?

– Не хочу, – отвернулся к окну Харитон, – сейчас поднимусь на верхнюю, посплю. Быстрее время пройдет.

– Давай, давай, уж наверное соскучился по дитю и жене, – улыбнулась Дина, – Эля – то точно все глаза проглядела.

Харитон ничего не ответил, полез наверх.

Дина еще раз просчитала, где, в каком углу находится их общий багаж. Спать ночью она не собиралась, потому что мужики нагрузились и будут давать храпака, не до чемоданов и баулов им будет.

Мысленно она уже распределила, куда они со Слоном распределят деньги. На много она не рассчитывала, потому как муж предупредил о покупке машины. И это было розовой ее мечтой, в которую она не совсем верила. Хотя, если Харитон замахнулся на такую покупку, значит и им светит автомобиль. Боже мой, она представляла, как она будет разъезжать, как королева всюду и везде куда захочет, на зависть всем подругам. Кроме, разумеется, Эли. Скорей бы все было позади!

Она же взялась продать часть вещей вместе с мужем на толчке у себя в городе, остальным распорядятся Харитон с женой.

Между тем, в дороге, им с трудом удалось избежать скандала, по поводу большого багажа. Старик-проводник, ветеран войны придрался, даже хотел вызвать милицию. Ему не понравилось, что все третьи полки были заставлены, а он хотел там разместить подсевших на одной из станций мужа и жену. Жена расположилась на свободной второй полке, а мужу не было места. Дина уступила свое, села в ноги к мужу. Что ей? Все равно не спала. Но старик гнул свое: не положено все занимать под багаж. Харитон со Слоном и так подъезжали к нему и эдак, а тот ни в какую. Если б не Динино умение убедить кого угодно, неизвестно чем бы кончилось их предприятие. Она прогнала с коридора скандаливших «спекулянтов», то есть Слона и Харитона, как их называл громогласно проводник и зашла в его закуток, где лежал видавший виды кисет, прикрытые газетой «Труд» остатки еды, а на гвозде висел мятый казенный пиджак.

Придумывая на ходу историю о детдоме, в который они везут вещи детям – показала чемодан спорткостюмов, игрушки, которые Харитон вез Мишутке и сыну на будущее, она сумела его убедить смилостивиться после того, как оставила ему один шерстяной спортивный костюм, «чтоб удобнее было ночью вставать в теплой одежде». К этому подарку она присовокупила бутылку «Столичной» водки. Дина не знала, чем именно она купила проводника, Юрия Силантьевича, то ли костюмом, то ли водкой, то ли сладкими речами, но семейную пару он перевел в другое купе.

– Скорее всего, всем вместе подкупила, молодец, Дина, умеешь разговаривать с людьми! – говорил довольный Харитон, – а то уж такой упертый, так и хотелось мне ему дать в бок. Да, не молодой уж, жалко. Был бы в моих годах, точно бы дал!

– За что? За то, что честно работу делает? – весело сверкнула глазами Дина.

– Нечего мешать людям. Я ничего не украл. Делаю свою работу. А он пусть делает свою!

– Правильно, – сказал Слон, – каждый должен делать свое дело. Спекулянтов нашел! – возмущенный Слон театрально сплюнул.

– Самые настоящие спекулянты. А кто мы еще такие? – пожала плечами Дина, прижимаясь к мужу, – успокойся дорогой, все будет нормально!

Харитон смотрел в окно, делал вид, что спокоен. Сказал, как бы размышляя про себя:

– И в самом деле, хрен его знает, кто мы. Только работа у нас нелегкая, правда Слон?

– Согласна, не легкая, но зато какая денежная, – не унималась довольная своим подвигом Дина.

– Посмотрим, как еще все продастся, – заметил озабоченно Слон, косясь на мешки на самой верхней полке. Они ехали в купе и четвертое место тоже выкупили. – Скорей бы уж доехать, – добавил Слон, растягивая свое большое тело на нижней полке. Дина спала наверху. Она туда взлетала, как пушинка. К слову, на ней был один из тех спортивных костюмов, которые они приобрели на продажу.

Глядя на нее, Харитон думал, что на Анастасии Андреевне такой костюм сидел бы великолепно. Он ни разу, к сожалению, не видел на ней что – либо подобное. Женщины только-только начинали себе позволять красить волосы и надевать облегающие платья, костюмы и спортивное трико. Дина красилась в блондинку, она вообще любила пофорсить. Харитон, как известно, сам был из таковых. Себе он купил стильные, сильно зауженные брюки, на Слона таковые не нашлись, хотя он хотел. Дина купила себе и Эльпиде вязанные, пуховые белые береты. Харитон думал о том, что такой берет очень был бы к лицу Анастасие Андреевне, только черного цвета.

* * *

Дома Харитона ожидала горестная новость: пока он был в разъездах, умерла яя София от инсульта, смерть наступила мгновенно. Похоронили за два дня до приезда внука. Самсон был убит горем. Эльпида и соседи, старик Сократ с женой, Фасуля, и немец Фогель не оставляли его одного. Увидев вернувшегося внука, Самсон запричитал, заплакал, обнял его и долго не мог от него оторваться. Длинные его усы повисли, седая щетина отросла, весь вид его был помятый. Митька-Харитон страшно расстроился. Неделю он не мог прийти в себя, ни с кем не мог разговаривать. На работу ходил через силу. На девять дней собрались родственники и соседи, помянули рабу божию Софию и Харитону немного полегчало.

– Видишь, как получается: если в чем-то везет, то обязательно что-то должно нехорошее случиться, – опечаленно склонив голову, жаловался он Слону.

– Не знаю, у меня все пока нормально, – не соглашался тот с таким мнением. – Инсульт – такое дело, как говорит Дина, особо в старшем возрасте. Что ты хочешь, старушка столько перенесла за свою жизнь! Не дай Бог! – и Слон перекрестился.

Дела с торговлей не ждали, и Слон уехал в Караганду, помогать жене с распродажей, а в Осакаровке заботу об этом полностью взяла на себя Эльпида.

На этот раз, она не побоялась предложить кое-что у себя на работе, в первую очередь Пелагее Степановне, через соседку Анастасию Андреевну. Как никак завуч школы была ее родственницей. Многие учителя с удовольствием отоварились, не спрашивая, откуда что взялось у их коллеги.

В последнее время в Осакаровке появились обеспеченные семьи. В основном из тех, кто много работал, деньгами не разбрасывался, имели не больше троих детей. Им было легче собрать какую-то копейку.

Двери Харитониди в те дни не закрывались: узнав о прибытии нового товара, с наступлением темноты народ приходил посмотреть его и купить приглянувшуюся вещь. Шапки из искусственного меха и тоненькие ковры с лебедями, бегущими оленями или лошадями, мгновенно разобрали заранее заказавшие этот товар друзья и знакомые. В этот привоз друзья навезли особенно много мужских шерстяных спортивных костюмов. Их разобрали на ура: они выглядели эстетично на любой фигуре, были удобны для носки дома в холодное время дома, а для молодежи, старшеклассников, конечно, служили по назначению-заниматься спортом.

На легковой автомобиль деньги наскреблись. Раньше всех из греков, собственным автомобилем обзавелся Александриди Митька – Чечен. Друзья напросились в гости к нему, чтобы выспросить как, где и почем можно приобрести легковушку, помочь купить, чтоб не было подвоха с документами, и, главное, пригнать машины. Тщательно осмотрели его синюю «Волгу», изучили все внутренние «потроха». Чечен рассказал, какие могут быть изъяны, что особо тщательно надо бы проверить при покупке машины бывшей в употреблении и, даже обещал, за определенную плату, посодействовать, то есть найти продавца. Начальник Чечена часто выезжал в Караганду, где у него было много друзей и знакомых, занимающих начальственные посты. Ребята обещали не поскупиться на магарыч, только бы с машинами не было б промашек. Так, что уже в сентябре Слон приобрел «Москвича» – не хватило денег на «Волгу», потому как у Дины было много других запросов, а Харитону хватило: Самсон подбросил часть денег, и он набрал нужную сумму. «Москвич» Слона был, правда, почти новый и за него Слон выложил почти на половину меньше, чем Харитон. На свою, как у Митьки-чечена, темно-синюю «Волгу» 1957 года выпуска, дед и внук не могли налюбоваться. Обмывали машины неделю.

Однажды вечером, после очередного обмывания, Харитон вышел проводить гостей, Генерала и его двоюродного брата с девятого поселка Михаила Махериди. Возвращаясь от калитки в дом, он услышал скрип и обернулся. Было темно, но он сразу узнал у колодца силуэт Настеньки. Подошел. Она цепляла на коромысло ведра.

– Помочь? – спросил он, и кашлянул: так сразу сухо стало у него во рту.

– Нет, нет. Здесь же рядом.

Харитон видел, что даже в темноте, она не поднимает глаз на него и, странно, но он также видел, как лицо ее заливает краска. У него самого кровь ударила в голову так, что внутри что-то зашумело, и он почувствовал легкое головокружение, пришлось незаметно тряхнуть ею, чтоб прийти в себя.

Анастасия Андреевна чуть пригнулась, чтоб поддеть коромысло, оно прочно улеглось ей на плечи. Сделала шаг, отворачивая от него лицо. Он смотрел неотрывно, ловя каждое ее движение. Еще два шага и она поравнялось с ним. Сейчас пройдет мимо. Он ухватил коромысло с двух сторон так, что голова Насти оказалась между его руками.

– Пусти, – сказала она сдавленным голосом, не поднимая глаз. Он не отпускал. Минуты две длилось немое единоборство. Медленно, она подняла глаза. Харитон крепко прижал ее неловко, вместе с коромыслом, нагнулся и, пока не поцеловал в сверкающие глаза, потом крепко в губы, не отступил. Почувствовал, как она вся на миг обмякла, но вдруг с силой толкнула его и, ухватив коромысло двумя руками, расплескивая воду, вышла за калитку.

Даже щедро плеснувшая в него вода из ведра не скоро помогла Харитону прийти в себя. Как бы он хотел ее обнимать и обнимать и чтоб никто ему не мешал!

«Все-таки хмель помогает иногда делать правильные вещи!» – грустно размышлял Митька-Харитон, улегшись рядом с поджидавшей его, женой. Закинув руки за голову, он притворился мгновенно заснувшим.

* * *

Знал Харитон, что его машина будет для него палочкой – выручалочкой, но чтоб до такой степени – не предполагал. Если б не она, неизвестно, когда бы у него с Настенькой все пришло к логическому (или не логическому?) концу… Конечно, были у него мысли, как здорово он будет выглядеть в своей машине и, как он благородно будет всегда всех подвозить, в том числе и Анастасию Андреевну. Как ей будет нравиться мчаться в комфортабельной машине (больше, по крайней мере, чем на Генераловом грузовике), правда, по осакаровским дорогам особенно не разгонишься… Хорошее все-таки дело иметь машину!

Бабы Нюрина продолжительная болезнь оказалась туберкулезом. Сдавали анализы на туберкулезную палочку и Анастасия Андреевна с Мишуткой. К счастью, с ними было все в порядке. Но все-таки всех отправили на перепроверку в Караганду. А бабу Нюру, к тому же, направили на до обследование и лечение в Карагандинскую больницу. Ну, кто ж туда повезет соседку, если не Харитон на своей легковой автомашине? И кто ж рядом с бабушкой поедет, если не внучка Настя? Ну и случилось на обратном пути, что Мишутка плакал и капризничал пол дороги из-за перенесенного укола, когда кровь на анализ брали. Вдруг он начал просить пить, а вода в бутылке кончилась. Запросил есть. Укусил хлеб с сыром и снова стал капризничать просить воды.

Генерал когда-то показал Харитону заброшенный колодец: тогда у Харитона тоже случилась знаменитая его жажда, когда хоть умри, а воды ему подай. Колодезный сруб находился между железной дорогой и шоссе, рядом со сторожкой путейца, встречающего и провожающего поезда. Теперь здесь никто не жил, а колодец с хорошей водой стоял на месте. Харитон свернул с дороги и проехал метров пятьдесят, машину остановил в тени деревьев придорожной тополиной рощицы. День был солнечный, августовская земля сухая, прогретая. Вышли они все к колодцу с алюминиевой кружкой. В руке Мишутка держал свой надкушенный хлеб. Тополя приятно шуршали листьями от легкого ветерка. Мишутка напился и опять принялся за свой хлеб с сыром. Харитон снял с себя пиджак, постелил его на небольшом пригорке, чтоб все сели спокойно попили, отдохнули, подышали степным воздухом.

Воробьи, показалось Харитону, особенно громко щебетали, не на шутку гоняясь друг за другом. И Мишутка засмотрелся, радостно смеялся показывая на них пальцем. Харитон встал осмотрел развалившуюся сторожку. Анастасия Андреевна сорвала несколько полевых цветков, повернулась к сыну, а он заснул: приморило его на нежном солнышке после всех его капризов и слез. Горбушку недоеденного хлеба так и держал зажатым в руке. Харитон осторожно понес его к машине, уложил на заднее сиденье. Анастасия с его пиджаком ждала у дверцы, чтоб тоже сесть сзади, но Харитон прикрыл дверь и не глядя притянул ее к себе. Настя стала сопротивляться, но он легко вскинул ее на руки и проворно понес к роще. Еще шаг и он уже в полосе деревьев, но вдруг послышался громкий плач Мишутки. Харитон растерянно остановился. Настя резко вывернулась и побежала к машине. Назад ехали в полном молчании. Мишутка в дороге снова заснул.

В тот же вечер Харитон подстерег Анастасию у колодца. Зацеловал, нашептал ей о своей сумасшедшей любви, задурил ей голову так, что, когда он пришел глубокой ночью к ее двери, она оказалась незапертой. Немедля, Харитон проскользнул в дом, и Настя не оттолкнула его.

Пока баба Нюра лежала в больнице около двух месяцев, Харитон наведывался к Насте чуть ли не каждую ночь. Дома, он и раньше иногда спал в горнице, сказавшись, что просыпается, потом трудно засыпает, когда Эльпида ночью встает кормить ребенка. Теперь он спал здесь постоянно. К счастью, Эльпида, любившая смолоду поспать, теперь, набегавшись с сыном – грудничком, спала мертвым сном. И дед Самсон, после смерти жены, стал по вечерам выпивать стопку водки и засыпал, как ребенок. Анастасия не позволяла Харитону находиться с ней больше двух часов. Да и он понимал, что так, наверно, лучше. Где-то через месяц, Эльпида хватилась его среди ночи, ребенок расплакался, что-то его беспокоило. Она кинулась за градусником, не нашла его, хотела разбудить мужа, а его не оказалось в кровати. Она растерянно смотрела на смятую постель, ничего не понимая. Харитону повезло, он появился минут через десять. Сообразил, что Эльпида обнаружила его отсутствие несколько минут назад, сказал, что мучается животом, выходил поэтому на двор.

– А что ты ел сегодня? – испуганно спросила жена. И у ребенка тоже что-то с животом. Может, я чего съела и через молоко Георгию передала?

– Может и так, – спокойно согласился муж, взяв в руки плачущего ребенка, прижал его животиком к себе. К удивлению, ребенок скоро утих. Харитон положил его с собой в кровать и долго не мог заснуть, раздумывая о себе, своей семье, сыне. И все ему было неясно, кроме того, что без Настеньки ему невозможно жить.

К ней, после обнаружения его отсутствия женой, он, по настоянию Насти, стал приходить реже и встречи стали еще короче. Теперь Анастасия Андреевна его не гнала, а наоборот, он видел: с трудом отрывала его от себя. Но ничего не говорила. Мучилась, но молчала. Так продолжалось до возвращения бабы Нюры. Тайные встречи прекратились. И Харитон метался, придумывая, как бы вернуть встречи с желанной «единственной», как он ее называл.

И опять повезло. Администрация школы, узнав о туберкулезной болезни бабушки Анастасии Андреевны, постановило выплачивать за помещение, которое учительница немецкого и музыки будет занимать вместе с сыном. Школа давно снимала для своих нуждающихся учителей комнаты в нескольких местах. Одну из них – у своей бывшей коллеги. Дом ее оказался совсем рядом с Харитоновой работой. Ему не надо было садиться в свою машину и ехать куда-то; «Волга» его так и стояла у магазина, а сам он по задворкам приходил к ней домой в свой перерыв, как раз, когда она возвращалась со школы домой. Короткий переулок на четыре дома с двух сторон вел к одному из изгибов знаменитого, почти безводного глубокого и широченного, на метра четыре, оврага. Домишко было угловым и имело две худосочные, из полусгнивших, разного размера штакетов, калитки. Одна выходила на Шахматную улицу, другая, в переулок. Когда-то очень приличный дом на два выхода принадлежал семье учителей. Хозяин давно умер, и совсем старенькая глухенькая учительница, когда-то переучившая всю, теперь пожилую часть населения Осакаровки, сдавала половину дома. Харитон, с недавних пор называющий сам себя «Великим комбинатором», умел быстро войти в дом незамеченным, предварительно удостоверившись, что далекие, редкие прохожие не обращают на него внимания. Никем не замеченный, он чисто, на два раза, выбелил две комнатки, подправил печку, отремонтировал ножку кухонного стола. Самым новым предметом в новом жилище, как ни странно, оказалась железная кровать. Она не шаталась и почти не скрипела. После такого небольшого ремонта Анастасия Андреевна перебралась туда со своими кастрюлями, посудой и постельным бельем.

Мишутка находился в детском садике до трех часов. Расставшись с Харитоном, Анастасия Андреевна шла забрать сына и уходила к бабе Нюре: надо было ухаживать за ней, кормить и доить корову. В своем домике она бывала несколько часов. Растапливала печь, к приходу Харитона, потом перед уходом еще раз засыпала уголь, чтоб держалось тепло и не отсыревали стены. Встречались, как будто не виделись сто лет, радовались каждой минуте, проведенной вместе, тяжело расставались.

– Уж не знаю, как и объяснить такое явление, – смеялся Харитон, – все у нас получилось: и дом тебе нашли, и не просто, а рядом с моей работой, и Мишутка в садик устроен, словом, много всего, что помогло нам видеть друг друга хоть иногда.

– Не знаю, кто из нас такой счастливчик. Наверное ты, Митя.

– Я? Почему только я? А ты?

– Потому, что ты нигде никогда ничего не теряешь. Видишь, как много отрицательных местоимений? Нигде, никогда, ничего, – повторила она.

– А это плохо?

– Нет, ты счастливчик. А вот я теряю все. Тебе не кажется?

Харитон обнял ее:

– Знаю, тебе тяжело.

– Знаешь? – спросила она, посмотрев ему прямо в глаза, своими совершенно грустными «очами» – так их называл Харитон.

– Знаешь, что за аморальный образ жизни, могу полететь с работы, за мной всегда будет ходить репутация непорядочной женщины, разлучницы? И со мной может такое случиться в любую минуту, как только хоть кто-то прознает о… об… – последние слова она проговорила дрогнувшим голосом. Веки глаз стали малинового цвета, брызнули слезы, и она закрыло лицо руками. Такое с ней случилось в первый раз. Видно, накопилось – дальше некуда.

В этот день, уже не первый раз Харитон опоздал с обеда на работу и получил очередное замечание от Прокопиди Григория. Но Харитон, не озаботился недовольством своего директора: он неотступно думал о своем, думал, как выйти из ненормального положения с двумя своими женщинами. Мысль о переезде в другой город посещала его все настойчивее. Предстояло главное: объяснение с женой. Что станет с Эльпидой, он даже представить не мог: знал, что она любит его так, как он любит Настю. Такой жены, как Эльпида, пожалуй, трудно найти: и красивая, и умная, и нежная, и внимательная, прекрасная хозяйка, отличная мать ребенку. Какого сына ему родила! – Ну что ему еще нужно! Харитон тряхнул головой: жить бы и жить! И любит она его с детства. Харитон усмехнулся: точно так она у него в плену, как он с детства в плену у Насти. Странные перевертыши преподносит жизнь. Если б он, дурак, только мог предположить чуть пораньше, что возможны близкие отношения с его бывшей учительницей! Как же: она старше его! Какой недосягаемой она ему представлялась! Он с гордостью подумал о себе: все же он молодец, что сумел добиться такой женщины! Жить рядом с ней и больше ничего ему не надо. Так размышлял он, сидя за столом на своем бухгалтерском стуле, механически переворачивая бумаги из близлежащей папки.

* * *

Эльпида, в самом, деле, занятая дитем, а больше того, своим счастливым замужеством, как будто ослепла и ничего не видела, что происходило под ее носом. Но, как говориться «мир не без добрых людей». В один прекрасный мартовский день она получила письмо от какой-то благожелательницы, где она писала, что ей горько наблюдать, как от такой хорошей, красивой и грамотной жены гуляет муж.

Имя соперницы она не называла, но советовала внимательно присмотреться к своим подругам. Шокированная Эльпида не хотела верить в такое. Ну какие подруги? Не Ксенексолца же! Или немка?

Собственно, Настя с Эльпидой никогда не были подругами, хотя все к этому, казалось, вело: и соседство, и круг общения, и одна профессия. Работали, правда, в разных школах. Их в Осакаровке было две: одна – на Школьной улице, другая, в Печиестре. Сама Эльпида работала в первой школе. Но Харитон работал с ней в одной школе. Эльпида точно знала, что у Анастасии Андреевны два выходных подряд, по субботам она не водила сына в детсад. Так что в школе с ее мужем они никак не могли встречаться. Письмо от неизвестной женщины ее изрядно потрясло: она просидела с ним около часа, раздумывая создавшееся положение. Ей и раньше приходило в голову, что Харитон после рождения ребенка стал далеко не так горяч и не так внимателен, как раньше. Списывала это на то, что Харитон щадит ее, не хочет лишний раз беспокоить, уставшую за целый день колготни с малым дитем. Удивило ее, правда, что он переселился на кровать в горнице. Ну, опять же, из-за того, что просыпался, когда она вставала к ребенку, а потом с трудом, как говорил, засыпал.

Теперь совершенно ясно, что за причина столь резкого охлаждения. От такого умозаключения резко заболела голова. Но кто же это? С кем он бывает, кого бы она не знала? Может, все-таки, их безмужняя теперь соседка? Она же помнит, как он любил свою учительницу, хоть и скрывал. В памяти всплыла недавняя поездка его в Караганду с бабой Нюрой и Анастасией Андреевной. Вспомнилось ее бледное, неподвижное лицо, опущенные глаза.

«И что это она никому в глаза не смотрит? – подумала еще тогда Эльпида. – Ну заболела бабушка, не смертельно же!» Оказывается, она таким образом скрывала свои чувства к чужому мужу. Или стыдно ей было, что пользуется доверием Эльпиды. С другой стороны, она ведь старше, его бывшая учительница. Неужели она станет крутить хвостом со своим бывшим учеником? Уму непостижимо! Это невозможно! Кругом вон сколько молодых русачек. Эльпида заметалась. Почувствовала, как сдавило виски, заболела кожа головы как будто стянутая на затылке. Через два часа Харитон должен был прийти с работы. Как начать с ним разговор? Как будет он объясняться по поводу письма? Характер у мужа крутой, и палец в рот не клади – откусит. Скажет, мало ли кто написал, мало что ли кругом недоброжелателей? И будет, в общем-то прав. Возникал вопрос: что делать и как быть? Мысли роились и гнездились. Надо было самой провести расследование, а уж потом бить козырями. А может, вовсе промолчать? Может, у него это временно, как часто бывает у мужиков. Наверное, все началось во время ее беременности, когда она не очень-то подпускала его к себе. И ведь всегда вовремя приходит домой. Интересно, когда он находит на это время?

Харитон пришел домой, как всегда, вовремя. Эльпида ничего ему не сказала. Накрыла на стол. Обратила внимание на его неразговорчивость. Стала задавать вопросы, он отвечал, взял с ее рук ребенка, понянчился, поговорил с ним. Ребенок, открывая голые розовые десна, заулыбался в ответ на отцовские улыбки и ласковые разговоры. Эльпида слышала, как гулко стучит ее сердце, как оно сжималось и болело, но как только Харитон завозился с дитем, все поутихло. «Нет, не может он, бросить такого ребенка. Не хватит духу, даже, если сильно припечет», – думалось ей. Дрожащими руками она принялась убирать со стола, мыть посуду. Она решила посоветоваться с Самсоном, когда завтра утром Харитон уйдет на работу. А потом, может быть, с матерью. Но, уж очень ей не хотелось расстраивать своих стариков, да и стыдно было признаваться, что живет она с неверным мужем. Стыдно было и перед Ксенексолцей, Хильдой и Эммой, не сможет она открыться им. А с дедом Самсоном у нее установились доверительные отношения, может, он что-нибудь посоветует или предпримет… Предпринять-то он мог и этого тоже боялась Эльпида: как бы хуже не сделать. Ведь с Харитоном не так просто выяснять отношения даже, если это собственный дед.

Старик приходил из сапожной мастерской, в основном, поздно. Там он общался с людьми, с сыном Пантелеем, с невесткой, внучкой Лизой. Пантелей давно отстроил приличный дом сзади того домишка, где он раньше жил и сапожничал с отцом. Теперь и сапожную подправил немного. Милиция не раз приходила к ним прикрыть их лавочку, дескать незаконно зарабатываете, и налоги не платите. Предлагали ездить работать в девятый поселок, там была сапожная мастерская в артели «Прогресс». Старик, конечно, упирался. Но их особо и не трогали. Сначала Андрей Петрович Ахтареев их прикрывал, потом Власин, как соседей бабы Нюры. И после их отъезда, Самсон находил с местными органами общий язык в виде пространных разговоров и бутылок водки с закуской из соленых огурцов. Сам выпивал с ними за милую душу. Эльпида разок попала на такую «разборку», когда приходила на примерку новых туфель. Милиция пьянела на глазах, а дед, как стеклышко. Пантелей удивлялся:

– Ну, Самсон Аристотелевич, меня уже развезло, а ты все как огурчик. И откуда у тебя такая сила?

– А Бог его знает? От мамы с папой. От кого ж? А ты, что-то слабак. Вон, Митька наш, тоже, я видел, пьет, а не пьянеет.

– Ну, да. Весь в деда пошел, – поддел обижено Пантелей.

– Ну не весь, но что-то есть и от меня, – гордо подтвердил Самсон.

– А я в кого? – ревниво вопрошал Пантелей, с трудом поворачивая язык.

– В кого? Вы все в меня, – серьезно пояснил, изрядно разморившийся от выпитого, Самсон. Подумал и добавил, насупив кустистые брови, – и в покойную Софию.

Эльпида очень жалела Самсона и помогала пережить тяжелое время, после смерти жены. Вроде и не особо в любви жили старики: и покрикивали, и жаловались друг на друга, а вот умерла яя София, и старик с полгода ходил сам не свой. Очень помог ему правнук вернуться в привычное русло жизни. Даже первое время после его рождения забросил свое сапожное ремесло, настолько ему полюбилось тетешканье с «Йориком» – так, по-гречески, ласково звучало имя Георгий. И внучок старался – первые улыбки предназначались прадеду, а не ревнивой, к каждому движению сына, маме.

Первую ночь после того злополучного письма Эльпида не спала совсем. Весь следующий день она пристально следила за мужем. Ничего не заметила. Харитон, как всегда, вел себя ровно, спокойно, в меру внимателен ко всем. Вечером, как обычно, к ним заглянули Эльпидины мать и яя Марулла, с ними он был, как обычно, приветлив. Последила еще неделю: ничего компрометирующего: вечером всегда дома. Один раз оставила ребенка с дедом, а сама пришла к закрытию Межрайбазы. Муж был на месте: щелкал на счетах. Вместе вернулись домой. Харитон по дороге рассказывал последние новости.

– Что ты делал в обед? – спросила между тем Эльпида.

– Что делал? Обедал, – ответил Харитон, как ни в чем не бывало, – вкусные твои пирожки с капустой даже директор оценил.

– Борис Моисеевич? А вы что, вместе едите?

– Да нет, так иногда, если что аппетитно выглядит, то угощаемся. Кроме того, разве я тебе не говорил – Борис Моисеевич Альберт ушел на пенсию. На его месте теперь Поповиди Феофан.

– Поповиди? Фефа? Не слышала. Какой молодец!

– Да, ему очень понравились твои пирожки.

– А кто же теперь на месте Поповиди? – Эльпида сделала вид, что не обратила внимание на похвалу ее пирожков.

– Ульрих, ты его должна знать – немец Рейтенбах. Ему сам Борис Моисеевич доверял: все продукты на нем: и коробки масла, ящики водки, мешки с мукой и сахаром, не говоря об остальной мелочи. Все ревизии – никогда не было недостачи. Один раз, правда, вдруг исчезли двенадцать коробок масла, по двадцать килограмм каждая. Но ничего, обыскали весь склад и нашли. Кто-то как будто специально припрятал. Харитон рассказывал, а сам думал о причине ее вопроса, где он был.

– А что это ты вдруг про обед спросила?

– Так, интересно же чем занимаешься.

– Ах интересно! Ну, так для полной картины тогда надо добавить, что мы еще и просто отдыхаем, разговариваем… – Харитон смешно закатил глаза к небу, – т-а-а-ак, что же мы еще делаем?

Эльпида засмеялась:

– Да ладно тебе паясничать, и спросить ничего нельзя.

«И чего я к нему прицепилась? Какая-то завистница написала пакостное письмо, а я, дурочка, поверила», – думала она, ругая себя за легковерие. На том и успокоилась, но все-таки червь недоверия слегка точил ее. Не стала она говорить ни с кем. Провела разведку с Ксенексолцей: как бы исподволь спросила не бегают ли за ее красавцем Харитоном какие-нибудь девицы, на что Ксенексолца ответила:

– Здрасте вам! – как я могу такое знать, когда я вижу его раз в месяц, по праздникам. Ничего я не видела такого. Бабы его, по-моему, боятся. Да и тебя тоже: ты ведь глаза выцарапаешь за своего ненаглядного.

– А может, он на кого смотрит? – не унималась подруга.

– Да кто его знает? Разве заметишь куда и на кого смотрят его глаза за дремучими ресницами?

– Да уж так и не усмотришь!

– Глаза – то у него, как будто все время прищуренные, куда смотрят? Ты – то можешь определить?

– Да, не жалуюсь, знаешь же сама – с детства натренирована. Никакие ресницы его не спасут.

– А что, есть какие подозрения? Загулял что ли?

– Нет, вроде. Да мало ли что? Может я чего не знаю, – попыталась скрыть истинную причину Эльпида.

– Ладно, подруга. Не юли. Не хочешь говорить, не надо.

Пришлось Эльпиде все выложить и показать письмо.

– Да кто же это может быть? «Последи за подругами». Да и я твоя подруга. Надеюсь, я вне подозрения?

– Брось ты, Мария. Не верю я, что написана правда. Какая-то злопыхательница хотела вывести меня из равновесия…

Ксенексолца долго возмущалась по поводу недобрых людей и на прощанье посоветовала:

– Если не чувствуешь сама ничего, то и нечего обращать внимания, портить себе и ему жизнь.

* * *

Дина давно предлагала съездить в столицу республики, Алма-Ату, за товаром. Там у нее жила тетка и двоюродная сестра, которые давно приглашали к себе в гости, желая повидаться с ней и познакомиться с ее мужем. В декабре, перед Новым Годом, Слон с женой и Харитоном съездили в Алма-Ату. Приобретение плаща – макинтоша было новой страстью Харитона. Он, было, в последний раз чуть бы не купил себе такой плащ в Москве, но размера его не было.

– Что за идиотство? – возмущался Харитон. – То товар не найдешь, то, кажется, уже нашел, а, поди-ка, размер совсем не тот. Тебе такое положение вещей нравится, Слон?

Тому не нравилось.

– Поздравляю нас: нам обоим не нравится!

Харитон все не веря неудаче, разглядывал плащи разного размера, рядами вывешанные для обозрения покупателям.

В Алма-Ате набрали товара столько, что казалось и за полгода не распродать. И, главное, нашли-таки макинтоши для себя и Поповиди – тот тоже заказывал. Скрыто от Слона, Харитон купил красивый гарнитур нижнего белья для Насти.

Перебирая коробки и пакеты, Харитон заметил другу:

– Смотри, Слон, не надо и в Москву ездить. Такую далекую дорогу делать.

– Я тоже думаю, что в Москву больше одного раза в год не стоит ездить, – согласился Слон, философски заметив:

– Нам ведь много не надо, старик, не правда ли?

Дина сразу договорилась с проводниками, вручила две бутылки «Столичной», несколько баночек консервных шпрот, заплатила сверху деньги, и проблема с грузом была решена. Одна из проводниц, пожилая женщина с испитым лицом, забрала часть багажа к себе в закуток, на случай проверки начальством. На этот раз Харитон купил себе только макинтош, жене кожаный портфель для школы и золотые серьги, немного игрушек детям, все же остальные подарки предназначались Анастасии. Одарил он ее основательно: золотые часы, золотые сережки, золотое кольцо, туфли, модное зимнее платье, два летних сарафана, халат, несколько кофточек, еще что-то по мелочи. Настя восприняла подарки сдержанно. Точнее, сначала не хотела брать:

– Слишком много и слишком дорого. Не хочу, чтоб ты обделял свою семью.

Харитон обиженно изогнул бровь:

– Я знаю, что делаю, знаю сам куда мне мои деньги девать и кому какие подарки подносить. Привез тебе все это, потому что хочу тебе дарить, а не кому еще. Носи и не выдумывай причины отказа от моих подарков. Я этого не потерплю, – закончил он чуть ли не сурово свою тираду, отмечая про себя, каким правильным оказалось его решение преподнести купленный для нее гарнитур не сейчас, а ко дню ее рождения. Харитон сунул руки в брюки, поднял плечи, как, если б ему стало вдруг холодно и шагнул к дверям, бросив на нее скользящий взгляд.

После таких слов, Настины губы чуть тронула улыбка. Она обняла его, прижалась. Постояли так, потом она притянула его голову, поцеловала, сказала растроганно:

– Спасибо, но я потом все примерю. Сначала ужин.

И быстро вышла на кухню. Харитон хотел было пойти за ней, но остановился. Прислушался: она напевала песню и расставляла на стол посуду. Харитон не стал ей мешать и погрузился в свои мысли. А мысли были все о том же: о сыне, жене, о зыбком своем счастье с Настенькой, когда любая случайность могла его испортить или погубить. Однажды, во время его очередного визита к ней, вдруг кто-то постучал в дверь. Хорошо, что совсем недавно Харитон поменял навесной замок на внутренний ключ. Они не открыли, хотя тарабанили в дверь настойчиво. Потом оба видели через окно, что это был ученик-старшеклассник. Как оказалось, он приходил отдать забытый ею, тонкий шелковый шарф. Неприятные были те минуты, когда стучали в дверь. И зачем школьнику было тащиться к учительнице? Подождал бы следующего дня.

– И чего он, вдруг, пришел? – спросил на следующий день Харитон.

– Шарф я забыла в классе, вот он хотел услужить, принес. У Иосифа Штейна особое уважение ко мне. Готов помочь во всем.

Всегдашнее чувство ревности и возможности потерять ее кольнуло его:

– Понимаю. Точно, как я когда-то. Влюблен, значит?

– Не знаю. Может быть…по-детски.

Харитон взглянул на нее. Она смотрела в сторону и думала о своем, повернулась к нему, улыбнулась.

– Когда-то и я был в положении влюбленного ученика, – как бы с упреком высказался он.

– Да? Вот бы никогда не догадалась. Я всегда боялась, что ты выкинешь что-нибудь эдакое.

– Что – эдакое?

– Такое, что весь мой учительский авторитет улетел бы куда-нибудь в тартарары.

– В тартарары, – передразнил ее Харитон, – ну и что такое «тартарары», – объясни мне неграмотному, – потребовал он полушутя, обнимая ее.

Нет, такое положение невыносимо. Настя говорила, что ей все время мерещится, что все обо всем догадываются, и она не знает куда спрятать глаза. И в самом деле, Харитон заметил, что последнее время, даже наедине с ним, она редко смеется и улыбается.

– Ну ты хоть улыбнись, – просил он ее. Она улыбалась, но лишь какое-то мгновенье.

– Разве я не улыбаюсь?

– Нет, как будто не рада мне.

– Я рада, очень рада тебе. Но сам понимаешь, трудно радоваться до конца, когда знаешь, что воруешь чужое счастье.

Харитон мрачнел. Обычно они не говорили об этом. Харитон про себя удивлялся, как Настя столько времени ни разу не обмолвилась на тему: «если хочешь быть со мной, бросай свою жену». Иногда он ревниво думал: «Может ей и не нужен я?»

– Не будем об этом. – Харитон резко встал. Анастасия отвернулась.

– Не будем.

– Перестань, Настя, – он снова сел, – ты ведь знаешь, я тоже этим озабочен. Думаю, как быть. Вот приезжает в середине лета Ирини. Хочу с ней поговорить, расспросить о Джамбуле. Переедем туда. А там посмотрим.

– Когда это ты так решил? – Настя смотрела на него так, как будто видит впервые.

– А что? У тебя есть другое решение?

– А как же твой сыночек, дед?

Из опешившей от предложения Харитона женщины, она превратилась в решительную, не терпящей возражения учительницы:

– Я никогда не пойду на такое. Отобрать тебя от ребенка, от семьи…, чтобы все меня проклинали… Уж лучше мне остаться одной на всю жизнь. Красивые Настины губы задрожали, она их прикусила. Глаза старались смотреть холодно, но у нее не получалось так, и она отвернулась.

Тягостная пауза длилась с минуту, заскрипели цепи на стенных часах, кукушка прокуковала дважды. Харитон должен был уже быть на пути назад.

– Иди, тебе пора, – услышал он сухой голос. Он не уходил. Подошел, прижал к себе:

– Увидишь, это решение самое правильное. Я все перебрал в уме. Другого не придумал.

– А как же бабушка? Не оставлю же я ее больную одну?

– Возьмем с собой.

– А работа?

– Тебе не обязательно работать. Хватит моих заработков.

– Я так не смогу. Нет. Я должна работать. Не для того училась…

Видя, что она все-таки поддерживает разговор об отъезде, Харитон заторопился, боялся, что она снова засопротивляется

– Ну, посмотрим. Это еще не скоро произойдет, – он натягивал свои хромовые сапоги. Накинув пальто, уже в дверях опять притянул ее к себе и шепнул:

– А, пока нам надо потерпеть. Сам я изо всех сил терплю.

Настя слабо улыбнулась, махнула рукой:

– До свидания, «Подпольщик». Это было новое ироническое прозвище Харитона, полученное от Настасьи.

«Подпольщик» шел быстрым шагом, глядя под ноги, углубившись в свои мысли. Пробежала тощая кошка и он мельком глянул на нее. Взгляд зацепился за появившийся на углу мотоцикл, который затормозив, остановился недалеко от Харитона. Только Харитон подумал, что мужчина с мотоциклом кого-то ему напоминает, как сразу узнал в нем бывшего Настиного мужа.

Он чуть не споткнулся, так шаркнула его левая нога. Как ему себя вести с ним он не знал. Через мгновение тот, поравнявшись с Харитоном, остановился, поздоровался не подавая руки.

– Мне сказали, что Анастасия Андреевна где-то здесь живет, – сказал он, подозрительно оглядывая Харитона.

– Да, сразу за углом.

– Да, такой же адрес дал мне Генерал. – Власин замешкался и, как бы оправдываясь, сказал:

– Я сынишку приехал проведать. Давно не видел.

Харитон кивнул головой. Ему хотелось сказать: «А Мишутки дома нет, он в садике. И шел бы ты отсюда куда подальше». Но вместо этого, он глянул на часы и торопливо бросив:

– Надо бежать, уже опоздал, – даже не кивнув ему на прощанье, быстро зашагал к магазину. Он не чувствовал, как нечаянно встреченный соперник его, стоял минут пять, вперив в его спину ненавидящий взгляд. Харитон вдруг остановился, резко обернулся, шагнул назад:

– Я не советую тебе идти к ней, чего ты там забыл?

– А тебе то что? – Харитон видел, как злобные желваки заходили под кожей на узких скулах Власина.

– Нечего беспокоить человека, тем более Мишутки там нет.

– А ты-то откуда знаешь? – Власин, сжав кулаки, двинулся навстречу. – Пользуешься ситуацией? – Харитон видел сузившиеся глаза, горевшие ненавистью, лицо выражало бессильную ярость.

– Успокойся. Никто тебе не виноват. Сам создал такую «ситуацию», – попытался осадить его Харитон. Но тот приблизившись, резко дал ему под дыхло. Харитон согнулся, ноги дрогнули, чуть не свалился. Глаза закрылись на мгновение, но тут же Харитон пришел в себя. Власин замахивался дать в челюсть. Харитон успел отклониться и удар нападающего получился смазанным. Власин отскочил, и криво улыбаясь, презрительно сплюнул:

– Увижу тебя около моей жены, не жди пощады, гречонок недобитый. – Харитон видел, как Власин побледнел, увидев близко лицо соперника. Оно выражало одно: решимость убить.

– Скажи, гад, спасибо, что Насте, не понравилось бы, если б я тебя убил, а то точно бы порешил, не посмотрел, что ты легавый, – прошипел Харитон, мощно вмазав ему в челюсть, после того как, использовав, беспроигрышный излюбленный свой борцовский прием, свалил его на одно колено.

Власин явно не ожидал такого оборота. Не ожидал, что ненавистный грек так силен и хваток.

Медленно встав, ни слова не говоря, он, пошатываясь, направился к мотоциклу. Харитон смотрел ему вслед. Тот медленно оседлал мотоцикл и, придерживая носовой платок у разбитой губы бросил, не глядя на Харитона:

– Не думай, что я это так оставлю, фарцовщик недобитый. Еще встретимся.

– Ну, ну. Встретимся, не сомневайся. А пока поднакачай свои силишки, товарищ милиционер.

Но навряд ли Власин слышал его слова: дав газу, он промчался мимо, обрызгав своего врага грязью.

Харитон круто и длинно выматерился. Но тут же успокоился: «А чего он хотел? Увел чужую жену, теперь кушай неприятности».

Отряхнув свой новый, сразу потерявший вид макинтош, пригладив волосы, Харитон зашагал в сторону железнодорожной линии, у которой стояло серое длинное одноэтажное здание «Межрайбазы», здание, которое Митька-Харитон с некоторых пор невзлюбил: оно мешало ему заниматься свободной торговлей, или, как называли власти и социалистическое общество, в котором он жил-фарцовкой. Это слово он услышал от Клеоники в последний свой, с Слоном и Диной, приезд в Москву. Тогда они остановились, в недавно отстроенной гостинице «Украина», чтоб не беспокоить гостеприимную Клео.

– Вы знаете сколько в Москве развелось фарцовщиков за последнее время? – спросила она, когда в один из более-менее свободных от покупок вечеров, они наведались к ней.

– И что же это такое «фарцовщики», и с чем его едят? – игриво спросил Слон, и как бы смутившись, оглянулся на свою жену.

– Ну как тебе сказать… – Клеоники, морщила лоб, соображая. Красивые ее руки ставили на старинном патефоне пластинку с песнями Вертинского. – Короче, это те люди, которые скупают вещи, в основном подешевле, а потом продают подороже и касается это дефицитного товара. Вот, например, сюда, в Москву, целыми автобусами приезжают финны. Они привозят сюда редкие у нас вещи, чтоб обменять на водку, ведь у них там в стране сухой закон. А наши так помешаны на иностранных вещах, что готовы покупать все, даже ношенные носки, но чтоб на них было видно, что они импортные.

– И что же привозят эти самые финны, – заинтересовался Харитон.

– А все, что можно провезти: от носков и галстуков, до своих шапок, рубах, штанов, часов.

– Прямо-таки, раздеться могут? – откровенно удивлялся Слон.

– Ну, голыми они не остаются, но меняют все, что возможно на водку. Да, кроме того, у нас теперь можно приобрести с рук за большую цену билеты в театр, крупные музеи. Можно купить редкие книги Хемингуэя, Золя. Я, например, переплачивала за эти книги. – Клеоники посмотрела по очереди на обоих, – Если вы не читали этих писателей, то почитайте. Не пожалеете.

– Обязательно, Клеоники, кровь из носа, – жарко пообещал Слон.

– Ну, простой народ не станет раскошеливаться. Это, ясно, покупает только богатый люд, – заметил Харитон, переворачивая, на замолчавшем патефоне, пластинку.

– Да. В основном дети обеспеченных родителей. Их тянет на все иностранное, как магнитом. Это дело престижа для них, иметь что-то зарубежное. Представляете, до чего дошли наши комсомольцы и молодые партийцы? – широко раскрыв глаза и шепотом спросила Клеоники, явно стараясь схохмить.

– Ничего себе, – пожал плечами Харитон. Но его явно не занимали молодые дети зажиточных родителей. – Значит, мы с тобой, Слон, фарцовщики. Так я и не понял, что это слово означает.

Клеоники сердито посмотрела на Харитона.

– Так уж и не понял. Фарцовщики – люди, которые скупают вещи подешевле, уговаривают, по крайней мере, чтоб им сделали скидку, а сами потом сбывают вещи подороже.

– Все это нас не касается, – скривил губы Харитон. – Мы все покупаем в магазинах по своей цене, а дома, правда, продаем дороже.

– Так надо же нам, оправдать труды и дорогу, – загорячился Слон, – укоризненно глядя в глаза Клеоники.

– Да я ж вас ни в чем не обвиняю, – засмеялась гостеприимная хозяйка, – даже хочу помочь. В последнее время некоторые спекулянты, – вы ведь спекулянты? Вам это слово больше нравится, чем фарцовщики? – спросила она и посмотрела с веселой иронией на Слона. – Так вот, некоторые из них, скупают целые партии товаров с черного хода в магазинах, а потом продают по цене, какой им вздумается. Надо только иметь знакомство с директорами. Вот с одним из них я хочу вас познакомить. Он вам поможет. Ему это тоже будет на пользу, особенно в конце месяца, когда нужно выполнять план продажи.

Так Клеоники познакомила их с другом мужа, Ильей Самойловичем Воловичем, директором магазина в Марьиной Роще. Оттуда друзья вышли с трудом унося огромные сумки.

Да, надо бы воспользоваться этим знакомством. Харитон собирался поехать туда в начале лета, когда в Москве еще не так жарко. Может быть взять с собой Настю, а Слон пусть едет в Алма-Ату весной.

* * *

Баба Нюра, вроде, после больницы, приободрилась, кашель, по сравнению с прежним, частым и надрывным, почти исчез. Лечащий врач сказал, что она теперь на учете и периодически ей надо будет проходить профилактическое лечение. Наступила весна и баба Нюра хлопотала в сарае со своей коровой Августой, которую ни в какую не хотела продавать. Сейчас она отчитывала внучку:

– Корова, это – и молоко, и сливки, и сметана, и масло, – поучала она внучку, – где я еще напасусь такими продуктами? За какие деньги? И все тебе свежее, одним словом, свое.

– Бабушка, ну тяжело же тебе с ней!

– А ты на что? Помогаешь же! Я не жалуюсь. А без Августы и недели не протяну так, что и думать не моги о продаже. Выдумала тоже!

Категоричные заявления бабы Нюры имели под собой почву. Ну, и чем, на самом деле, занималась бы она целыми днями? Корова, живое существо, с которым она привыкла разговаривать не первый год. Она ее провожала, как все хозяйки на заре к пастуху на пастбище, когда только появлялась весенняя трава в степи. В обед ходила ее доить. Это первая весна, когда ей пришлось попросить своих соседей доить ее корову. Спасибо, ни Роконоца, ни Кики, ни все Истианиди не отказывали ей в этой помощи. Скорей бы наступили летние каникулы в школе: тогда Настя будет ходить на пастбище сама.

Баба Нюра, памятуя о свей нехорошей болезни, не очень старалась высовываться из дома, не ходила, как раньше, к соседям. Перекидывалась двумя словами, когда приносили надоенный бидон с молоком, вот и все.

– Не обижайся, соседка, – говорила она Эльпидиной матери, только что принесшей ей испеченный горячий хлеб, – сама знаешь, какая у меня напасть. Вот излечусь полностью, тогда посидим, поговорим. Я к себе теперь никого не пускаю. Приходили вон Роконоца, Лена Каспарова… А я вышла, поговорила с ними на порожке, и с тем они ушли. Вот так.

Баба Нюра пожевала губами и продолжила:

– Я и Насте говорю, нечего ко мне приходить, ночуй дома у себя. Была я у нее один раз. Жить можно. Можно. Она молодец, все выбелила, привела в порядок. Мужик там нужен, конечно, все довести до ума. Но где ж его взять? Вот сама все на своих плечах, моя красавица, и несет, – говорила она сурово. Соседки сочувственно вздыхали, предлагали свою помощь и желали скорейшего выздоровления.

Но, как говориться, не пришлось семидесятилетней бабе Нюре дождаться своего выздоровления. Слишком много ей, видимо, хотелось сделать по дому: руки соскучились по работе. Вот и не заметила, как протянуло ее где-то, еще слабую, после лечения. С высокой температурой Харитон отвез ее в больницу, там она и умерла через неделю от тяжелого воспаления легких. Настя очень растерялась, но соседи помогли и похоронить и поминки сделать. Августу купила Роконоца, уж слишком хорошая корова была, чтоб отдать в чужие руки. Будет Кики продавать на базарчике лишнее молоко. Отец и мать Анастасии Андреевны успели приехать в день похорон. Теперь уже подполковник милиции Андрей Петрович Ахтареев поддерживал под руку безутешную дочь и сам часто смахивал свои слезы.

Похороны бабы Нюры сыграли немалую роль в жизни Эльпиды. Именно в тот день произошло прозрение на истинное положение ее семейной жизни. Чтобы принять участие в похоронах, Эльпида оставила сыночка под присмотром Кикиной старшей дочери. Они с Ксенексолцей только что отметили, что Настасья хороша даже когда плачет: кривившиеся опухшие губы ничуть ее не портили. Всю дорогу около нее шли директор школы, молоденький учитель физкультуры, зять покойной – дядя Коля Балуевский с одной стороны и отец с матерью Анастасии Андреевны – с другой стороны. И теперь они стояли около открытой могилы. Эльпида стала искать глазами своего ненаглядного мужа: он должен был быть среди тех, кто копал могилу. Она не заметила, как Харитон в заляпанных грязью сапогах, с лопатой в руке, подошел к Анастасии Андреевны. В глаза бросилось, как он заботливо поддерживал свою бывшую учительницу под руку, когда она всхлипывала и закрывала лицо платком. Но это еще ладно, но как он при этом наклонялся к ней и что-то тихо говорил! Эльпида точно знала: так склоняться и так смотреть в лицо может только любящий человек. По крайней мере, ей никогда не приходилось видеть таким своего мужа по отношению к себе. И это было ужасно! Эльпида растерянно оглянулась на подругу, но ее не оказалось рядом, Ксенексолца стояла рядом со своей матерью и Роконоцей. Около них стояли ее дед с яей Маруллой. Мать стояла тоже недалеко от них и разговаривала с каким-то мужичком.

Снова заработали лопаты и через десять минут, под всхлипывания Анастасии Андреевны и ее соседей, вырос небольшой надгробный холм. Харитон теперь стоял чуть в стороне и опять Эльпиде, не спускавшей с него глаз, стало понятно, куда скрыто направлен взгляд Харитона. У нее, как пелена спала с глаз. В момент такого сногсшибательного открытия в голове зашумело, в глазах потемнело, ноги стали ватными, и она поскорей облокотилась на чью-то могильную железную оградку. Вдруг Харитон обернулся и ей показалось, что как раз в ту секунду, взгляд мужа нечаянно упал на нее. Ей также показалось, что он, увидев ее, сейчас же подойдет к ней. Все это длилось секунды, очнулась она от прикосновения Ксенексолцы:

– Ты что такая бледная? – подруга смотрела на нее внимательно. – Тебе лучше на похороны не ходить. На тебя это плохо влияет, а ты кормящая мать.

Эльпида кивнула:

– Да, да. Так жаль старушку.

– Кому не жаль? Хорошая бабуся была.

Эльпида покрутила головой. Мужа не было видно. Ненавистная теперь «Настька» стояла около свежезасыпанного холма среди родителей, учителей и учеников с ее школы.

– Ты не видела Харитона?

Ксенексолца осмотрела уже разбредавшийся по кладбищу народ:

– Да здесь где-то был, только что видела его.

– Наверное ушли ребята с лопатами к машине, – слабым голосом предположила Эльпида, – что-то голова разболелась, пойдем скорей домой.

– Пойдем, пойдем… Племянника, Ванечку, я оставила у яйки на руках, так что мне надо тоже поскорей домой.

Эльпида вспомнила своего сыночка, который может остаться без отца, сердце сдавило и слезы побежали ручьем. Ксенексолца только всплеснула руками:

– Да что с тобой? Все люди рано или поздно умирают, – она внимательно посмотрела на Эльпиду, – или какая другая у тебя причина слез? Может, что дома не в порядке?

Эльпида замотала головой:

– Нет, что ты, нет. Сама не знаю, что это из меня сегодня слезы текут, – она положила руку на грудь. – Вдруг, сердце сдавило. Видимо, давно не плакала, вот и накопились, – улыбнулась она подруге.

Никому сейчас ей не хотелось делиться своим горем. Дома она, накормив ребенка, не поев, голодной упала ничком на кровать и пролежала до ночи. Самсон засуетился, не заболела ли?

Эльпида жаловалась на головную боль. Лежала с закрытыми глазами. Харитон подходил к кровати. Она сделал вид, что дремлет. На ночь Эльпида снова собралась покормить ребенка, но молока в груди не оказалось. Благо в доме всегда было много молока. Утром грудь оказалась тоже пустой. Она догадалась, что молоко перегорело из-за того, что сильно перенервничала. Полуторагодовалого Георгия пришлось отнять от груди. Да и пора было.

* * *

Как говориться, сколько бы ниточка не вилась, но рано или поздно, обнаружится ее конец. Так и с неправедной историей Митьки-Харитона. Сначала Эльпида молчала, но Харитон спиной чувствовал: жена знает о его измене. Терпение Эльпиды лопнула, когда она пришла к нему в магазин в обеденное время, через неделю после памятных похорон. Прикинув так – и – сяк, когда муж может встречаться с Настасьей, она вдруг поняла, что именно обеденный перерыв самое удобное для них время. Появилась она в самом начале перерыва, но мужа уже не было. Дверь к директору была приоткрыта, он ее сразу заметил.

– Ты что пришла, соскучилась по мужу?

– Соскучилась, а что? – ответила явно без энтузиазма Эльпида. – А где он?

– Ушел куда-то. Он редко остается здесь отобедать.

– А я ему принесла пирожков с капустой, тех, которые вам в прошлый раз так понравились.

– Мне понравились пирожки? Твои? С капустой? – на Эльпиду смотрели совершенно удивленные глаза. – Ты что-то путаешь, женщина. Как раз с капустой я пирожки не перевариваю.

– Да я знаю, знаю… Вот и шучу. А вы просто шуток не понимаете. Мне денег надо было у него взять срочно, – быстро сочиняла на ходу Эльпида, – но ничего, подожду его с работы.

Эльпида повернула к выходу.

– Дать тебе денег? – остановил ее директор. – Сколько? – он полез за своим бумажником.

– Нет, нет, спасибо Феонан Григорьевич. Я у мужа возьму. Дождусь его возвращения.

Тихонько прикрыв входные двери, она вышла на улицу. «Все ясно, – думала она потеряно, – муженек мой ходит к ней в обеденное время. Всех решили обвести вокруг пальца».

Сразу как-то согнувшись, обессиленная Эля медленно возвращалась домой. В голове не держалась ни одна мысль. Уже на подходе к дому, она взяла себя в руки.

«Да, но что ж теперь тебе делать, дорогая Эльпида? – обратилась она к себе. – Что же делать? А вот что: перво – наперво, углубиться в школьную работу. Ребенку теперь не нужно мое постоянное присутствие. Пусть Самсон посидит с ним. А я не намерена сидеть дома и сходить с ума. На людях мне будет легче. За работой, можно будет и забыть свои горести. А со временем, может все само – собой и уляжется. Не надо усугублять дело, заставлять его краснеть».

Она вспомнила его, не утраченную с возрастом, способность краснеть, вернее, из-за его смуглости – коричневеть, и, как она всегда старалась его успокоить в таких случаях. Сердце опять сжалось: неужели он уйдет, и другая будет утешать и заботиться о нем. За короткое время замужества, она так привыкла быть счастливой, что сейчас ей казалось невероятным, все это потерять.

И из-за кого? Из-за бесстыжей соседки? Эльпида не могла понять, как могла себе позволить такое советская учительница, старше его на несколько лет, хоть и красавица. «Ничего, – думала она, – получишь еще свое, как только дойдет до «Облоно» – Караганда здесь под боком. Тогда посмотрим».

Эльпида подала заявление на работу в начальных классах. Ей обещали место с сентября, а пока она работала на замене отсутствующих учителей, в основном учителя рисования, ветерана войны, часто прогуливавшего по причине запоя. Кое-как, дав задание классу, Эльпида сидела с отсутствующим взглядом, размышляя о своем. Ей было легче думать о своей беде и возможностях преодоления ее в стенах школы, а не дома, где все напоминало ей о прошедшем теперь счастье. И, как она не думала, не решала, не постановляла, одно ей было понятно: никак она не сможет отказаться от мужа и все! Ну что поделаешь, что соперница оказалась красивее, может, умнее, но навряд ли она сможет любить Митю так, как она, его законная жена. Пусть себе ходит в любовницах. Пусть на нее все тычут пальцем. Не завидное у нее положение. А она, Эльпида – его жена. По ночам, делая вид, что ничего особенного не произошло, она исступленно любила его, так что по утрам, замечала, как с удивлением он смотрит на нее. А она просто улыбалась ему, как ни в чем ни бывало, хотя понимала: Митя в курсе, что она знает об измене, ведь начальник его, Поповиди, скорее всего, рассказал о ее визите и недоразумении с пирожками.

Эльпида правильно полагала: вести об аморальном поведении учительницы Власиной, и без ее помощи дошли до «Облоно». Сначала Анастасию Андреевну вызвали на ковер к директору школы, потом в Караганду, к заведующему областным образованием, Гридневу Самуилу Михайловичу. Как и все мужчины, он терялся при виде такой красоты, какой природа наделила Анастасию. Он познакомился с ней года три – четыре назад, когда она в первый раз оформляла свои документы на работу. Тогда он, как и все коллеги, не мог не обратить на нее свое прямо-таки пристальное внимание. И теперь, разговаривая с ней, не поднимавшей от стыда глаз, – говорил:

– Злые языки наговаривают на вас всякую напраслину, вот я и решил немного вмешаться, – он выдержал паузу. – Что же, дорогая Анастасия Андреевна, будем делать?

– Я собираюсь уходить со школы по собственному желанию, – сказала она, с трудом проговаривая слова.

– Не хотите работать с детьми?

– Хочу, но…

– Ну и работайте, себе на здоровье. Небось, любят они вас, как родную мамочку. – Гриднев снова сделал небольшую паузу. – Да и невозможно вас не любить. Хоть на вас и «катят бочку», но я думаю, все эти наветы на вас высосаны из пальца, а школа понесет большую потерю в вашем лице.

Анастасия Андреевна недоверчиво посмотрела на него и опустила глаза, щеки ее опять порозовели:

– Нет, нет, я буду уходить. Точнее, переезжать. Знаете, здесь у меня не сложилась жизнь, может, легче будет в другом месте.

– Куда же едете, если не секрет?

Грозный, всем известный Самуил Михайлович, разговаривал очень участливо и не задавал ненужных вопросов, которые нередко, по рассказам учителей с ее школы, позволял себе с другими провинившимися, чем и купил Анастасию.

– Возможно в Акмолинск, там мои родители, а, может, и в Джамбул – там моя подруга.

– Ну-ну, – поднял свои густые брови и старчески кашлянул заведующий, – смотри сама. А мы от тебя не отказываемся. Если решишь остаться, будем только рады. А то, когда ж еще найдем такую грамотную учительницу, певунью, знающей немецкий, да к тому же – красавицу?

– Спасибо, Самуил Михайлович, – Анастасия неуверенно поднялась, – можно идти?

– Конечно. – Он встал, проводил ее до двери.

– А жизнь свою еще успеешь устроить, – сказал он на прощание, открывая дверь кабинета, – ты еще очень молода, у тебя все впереди.

Самуил Михайлович специально выглянул из окна, посмотреть, как она будет выходить из здания. Увидел, как из синей «Волги» вышел высокий, худощавый мужчина и спешно подойдя к ней, обнял, и, пока оба шли к машине, наперебой о чем-то говорили.

* * *

После смерти бабы Нюры, Анастасия совсем потерялась. Родители звали ее жить к себе, но она все не решалась. Отношения с Харитоном уже ни для кого не были секретом и тот пока ничего не предпринимал, чтоб как-то облегчить ее двусмысленное положение.

Если б не Митька-Харитон, наверное, ее бы заплевали все кому не лень, и красота не спасла б ее. Анастасия стеснялась ходить по улицам, ей казалось, что пожилые гречанки особенно неприязненно смотрят на нее, и шлют проклятия ей вслед.

Летние каникулы она просидела дома, не хотела выходить даже во двор. Пуще всего боялась встречи с Эльпидой. Чтобы положить этому конец, Харитон бесповоротно решил уехать из Осакаровки, хотя, положа руку на сердце, очень не хотелось. Все его связывало со ставшим родным поселком, с друзьями, особенно Генералом, Слоном и родственниками. И так вот, взять обрубить все и уехать, бросив деда, жену, ребенка, было бы большим безрассудством, если б не новость, которую сообщила Анастасия. Сначала Харитон заметил особую неровность в отношении к нему со стороны Насти. То она была очень нежна, то очень холодна.

В последний раз он застал ее заплаканную, об этом красноречиво говорили ее опухшие веки глаз. Первое, что он сумел буквально выпытать у нее, это то, что ей пришлось выслушать наставления тети Пелагеи Ильиничны и намеки директора по поводу ее связи с ним, после первого же августовского педсовета, перед началом нового учебного года. Ну это – понятно. К этому он, и как ему, казалось, она была готовы. Пытливо всматриваясь ей в глаза, Харитон понимал, что не это главное, что беспокоит Настю.

– Ты что-то не договариваешь. Не стала бы ты плакать из-за какого-то директора. Да и не может быть, чтоб уж он очень на тебя нажимал. Знаю я Виктора Семеновича, он нормальный мужик. Я так понимаю, что не это тебя беспокоит, а что-то другое. Скажи, наконец, в чем дело?

Она молчала, раздумывая. Подошла к окну, уставилась в одну точку.

– Скажи, – настаивал Харитон, близко встав позади нее.

Наконец, она развернулась, обошла его, направилась к кровати и села. Веки покраснели и потекли слезы. Харитон отвел глаза, по скулам побежали желваки, губы его скривились. Он сел рядом, взял ее руку.

– В чем дело, Настя, скажи в чем дело? Кто тебя обидел? Кто-то что-то сказал? Он попытался повернуть к себе ее отворачивающуюся голову.

Настя резко встала, вытащила из кармана жакета носовой платок. Немного успокоившись, она села рядом.

– Мне придется сделать операцию.

– Операцию?!

– Да…

– Чем же ты болеешь?

– Такую операцию, Митя, делают не от болезни.

Теперь до Харитона все дошло.

– Аборт? Ты беременна?

– Именно! – прижав руки к вискам, Настя опять резко встала, пошла по комнате, натыкаясь на стулья, кадушку с ее любимым фикусом. Харитон за ней:

– Настенька, забудь про операцию. Ты родишь! Как можно убить нашего с тобой ребенка? Настя устало посмотрела на него:

– Хорошо, Митя, я рожу. Родится на белый свет ребенок без имени. Безотцовщина.

– О чем ты говоришь родная, чтоб я был плохим отцом своему ребенку? – Харитон обиженно закусил губу. – Ты ведь меня знаешь, Настя!

Но Настя, казалось, полностью отключилась, занятая своими мыслями.

Долго пришлось ему ходить за ней, уговаривать и убеждать, что нельзя убивать плод их любви. Последнее, что как-то помогло разрешить этот вопрос положительно, это решение перевезти ее с Мишуткой в Джамбул и купить им там дом. Харитон заикнулся о разводе с Эльпидой, но Настя и слышать об этом не хотела.

– Будешь иногда приезжать. Мне – и этого хватит! – сказала она тоном, не терпящим возражения.

– Будет так как ты хочешь, – успокаивал он ее, зная, что он все-равно сделает так, как считает нужным. – Не волнуйся так, подумай о нашем ребенке. Это, наверно, девочка, такая же нежная и красивая как ты, – говорил он, посадив ее себе на колени, приглаживая пышные волнистые волосы.

– А мне кажется, это мальчик, такой же неотразимый как ты, – опровергла его предположения Настя, невольно морща распухшие губы в улыбке.

* * *

Торговая жилка всегда присутствовала в характере Ирини. Материальные трудности прибавились с рождением третьего ребенка. Так хотелось уже самой пойти куда-нибудь работать, но куда денешь ребенка? Летом, выход из положения находился благодаря старшей Наталии. Оставляла на часа два-три детей с ней, а сама шла торговать Что-нибудь с огорода. Люди хорошо покупали ее ядреные почти полу килограммовые помидоры, особенно, сорт «бычье сердце».

Вкус божественный! Любила Ирини свой огород. Кормил он ее семью однозначно. Дети хоть наедались за лето и теми же помидорами, огурцами, баклажанами, перцем болгарским, картошкой, капустой, щавелем, укропом, не говоря уже о фруктах – яблоках, вишнях, персиках, сливах. Где было взять такие деньги, чтоб все это покупать летом? А сколько мариновалось и солилось на зиму! Особенно, капусты и баклажан! Бочками!

Мясом, маслом, конфетами и даже молоком детей не приходилось баловать. Денег не хватало. Большие расходы шли на дрова и уголь. В дом надо было купить то одно, то другое. Недавно купили две кровати для детей, а то спали в одной. А старую спрятали, как подрастет новорожденный ребенок, будет ему место, где спать. Пока ее укладывали в качку. Летом Ирини так уставала, что ноги гудели до самого утра. Плохо засыпала, то один ребенок, то второй захнычет. Долго ночью думала обо всем, взвешивала, размышляла, а правильно ли она сделала и там, и сям в отношении своих насущных дел. С мужем как-то все было напряженно. Он не старался ей помочь, всегда был занят какими-то своими делами. Много времени занимал и его заветный чемодан, над которым он просиживал часами. Совсем был к ней невнимателен.

Последняя серьезная двухлетняя обида на мужа осталась еще со времени рождения Женечки. Конечно, ждали сына, ан, нет, опять дочь. Савва должен был прийти вечером за ними, но Ирини решила сама добраться, благо, что больница рядом с их домом, где-то десять минут ходьбы. Застала мужа, городящего забор. А ведь говорил, когда навещал ее в роддоме, что уже загородил. На вопрос Ирини, – «что ж ты нахвастал мне», он ответил, что собирался до ее прихода все-равно сделать, а она, возьми, и раньше пришла.

– Что ж, дорогой, такую возможность надо было предусмотреть, – поддела она его.

Савва молчал. В самом деле, никто его за язык не тянул. Сам взял и ляпнул, что уже закончил с этим делом тогда, как еще оно и не начиналось. Ей бы не обратить на это внимание, но, как всегда, она все утрирует, как будто он сделал какое-то преступление. Савва хотел насупиться, но пересилил себя, подошел посмотреть на ребенка.

– Симпатичная.

– Смуглявая, в тебя, – отметила Ирини и прошла в дом

Все ничего. К вечеру, Савва и в самом деле достроил забор. Вошел в дом и получил такой разнос, который и не предполагал, что можно услышать от жены. Савва искал пятый угол, самое главное, что он, и в самом деле, был виноват. Оказывается соседка, бабка Кучеренчиха пришла посмотреть на новорожденную и доложила Ирини про недавнее происшествие: двухлетняя Катя наложила в трусы, и он, папаша, велел Наташе поменять ей трусы и подмыть, а та, недолго думая, понесла ее через два дома на речку. Там подмывая ее, она, не удержав тяжелую сестру, выпустила ее из рук. Ребенок уже захлебывался, когда ее вытащила Кучеренчиха, живущая рядом. Бог уберег ее от трагедии. Ирини рвала и метала:

– Это-ж надо додуматься, отпустить детей на речку!

– Я не заметил, как она понесла туда ребенка, – слабо оправдывался Савва. Бедная Наталия сидела тихонько на кровати около новорожденной и помалкивала. Она чувствовала себя виноватой.

Через полчаса, чтобы как-то загладить вину и начать разговор, он подошел к детям:

– Ну, что Наталия, нравится тебе новая сестричка?

– Так себе, – вяло ответила дочь.

– А что так?

– Потому что нянчить меня будете заставлять. И гулять не будете пускать, – тихо ответила Наташа.

Савва и Ирини удивленно переглянулись:

– Но ты ведь должна маме помогать, как ты думаешь? – спросил Савва.

– Должна, конечно, но не всегда же! Вон Люда целый день гуляет, никто ей не запрещает, потому что у нее нет сестер.

– Дурочка, разве это хорошо не иметь сестер? Вот вырастешь, будешь еще как радоваться, что есть у тебя родные сестры. Увидишь! – убеждал ее Савва.

Но Наташу, похоже, такая перспектива не радовала. Она посетовала:

– То за одной сестрой смотрела, а теперь за двумя придется.

Родители рассмеялись.

– Бедная, ты бедная. А как ты хотела? Ты же старшая у нас дочка, кто же маме поможет, если не ты? Смотри какая у тебя хорошенькая сестричка. Разве не нравится она тебе?

Наташа ответила, что нравится и попросилась на улицу. Ирини помнит, что не отпустила ее гулять, потому что она должна была помочь ей искупать ребенка. Дома не оказалось воды и, пока Савва ходил за водой, она дергала Наташу сделать то одно то другое и успела отругать, за то, что нерасторопна и даже замахнулась треснуть ее, но та успела отскочить. Потом весь вечер старшая дочь, насупившись, молча помогала ей.

Ирини видела, что Наташа боялась ее, как огня, но ничего не могла с собой поделать. Даже сегодня, первый день после недельного отсутствия, она была несдержанна по отношению к ней. А как по-другому учить уму – разуму, она не знала. Да и когда было этим заниматься? С утра до вечера всюду работа. При Савве она стеснялась бить дочь. Наталия бежала к отцу, хватала его за длинные ноги, как бы прося защиты. Как ее не ругать и не бить, когда она вечно куда-то девается и делает все не так, как надо. Тетя Соня иногда делала ей замечания за такое отношение к дочери.

– А что мне с ней делать? У нее одна забота бегать по улицам с соседской девчонкой. Не ела б, не пила только бы бегала по улицам. Раз скажешь, два скажешь, ну и лопается терпение.

– Разговаривай с ней, доброе слово сильнее тумаков.

– Да, что я враг, что ли своему ребенку? Сама знаю, что перегибаю палку, но никак не соберусь взять себя в руки. Какая-то нервная, себя не узнаю.

– С Саввой все нормально?

– А я его вижу? Целыми днями на Буруле, а я одна с детьми. Сама знаешь не сахар жизнь. Кстати, и сахара дома часто нет. Бывает за хлебом не могу сходить, если не услежу за Наташкой: сбежит на улицу и с концами. Вот так.

– Он, что раз в неделю приезжает?

– На воскресенье. Посидит пятнадцать минут с детьми, вот и вся его отцовская забота. Ему хорошо быть спокойным и уравновешенным.

– Да, статья у тебя неважная. Тяжело так жить, без родных и близких.

У Ирини навернулись слезы на глазах.

– Не напоминай мне хоть об этом. Маму каждый день во сне вижу. Наталия, часто говорит, что видит бабушку во сне.

Тетя Соня удивленно подняла брови.

– Что она сильно любит бабушку?

– Очень. Когда уезжали, мама поцеловала ее на прощание и заплакала, а Наталия, как увидела бабушку плачущей, так закатилась таким плачем на два часа, что пока не отхлестала, она не перестала лить слезы.

Тетя Соня удивленно покачала головой. Ирини продолжала жаловаться:

– Скучаю по сестре, братьям, родным, по всей Осакаровке. А ему хоть бы что! Только мечтает съездить на Кавказ, повидать родные места, свою тетку Раю, еще кого-то, Костаса какого-то.

Подруга поинтересовалась:

– А, кто его тетка Рая? Кем работает?

– Парикмахерша. Свекруха моя говорила, что красивая, но вздорная. Какая же на самом деле не знаю, не пришлось встретиться.

– Если она такая, то лучше с такой и вовек не встречаться.

– То-то и оно, но мой муженек не дождется этого счастливого момента.

– А что он серьезно хочет поехать туда?

– Говорю тебе, мечтает, – сказала Ирини с видимым неудовольствием на это его желание.

– Ведь, это денег стоит больших, а у вас такие расходы на дом.

– Вот так, тетя Соня, ты как родственница, хоть бы ему сказала. А то он считает, раз он работает, то имеет право. А я как будто не работаю, представляешь в каком я положении. Я должна доказывать, что я работаю.

– И не меньше его работаешь, – проговорила тетя Соня. Довязав шерстяной носок, она встала и потянулась. Заскрипели косточки. Крепкая и симпатичная была тетка Соня. Главное – умная. Одно удовольствие с ней поговорить.

– Ну ладно, что это мы с тобой все о грустном. Давай, сходим куда-нибудь вместе, – предложила тетка.

– Когда? А детей куда? Даже Савкиной сестры Аньки нет. Сама знаешь – уехала к братьям в Осакаровку перед самыми моими родами, видимо, не хотела слышать детский крик.

– Может, место освобождала, вам самим здесь тесно?

Ирини раздраженно пожала плечами.

– Может, и так… Вообще-то, она уже раза два – три то приезжает ненадолго, то уезжает. С Саввиными деньгами, конечно.

– Бог с ней! Давай пойдем сфотографируемся в воскресенье, когда Савва дома будет. Пусть посидит с детьми, посмотрит, как это бывает. Женечке твоей уж больше года, можно на часа два-три оставить, – сказала тетка и весело обняла родственницу за плечи.

Хмурое лицо Ирини прояснилось.

– А что и пусть посидит. Ничего с ним не сделается. Как я с ними сижу почти семь лет?

– Ну вот и хорошо, и ладно! Значит, жди меня в воскресенье с утра, сама скажу ему, что нам надо сходить по моим делам, а после фотографии, сходим в два – три магазина. Готовь деньги, подруга!

Глава одиннадцатая

В воскресенье, веселая тетка зашла за ней. Савва безоговорочно согласился остаться с детьми.

– Ладно, мне как раз надо написать пару писем. Ты ж недолго?

Ирини посмотрела на тетю Соню.

Та посмотрела на часы:

– Часа два с половиной, не меньше, – ответила за нее тетка. – Посиди, поговори с детьми, а то с работой тебе некогда и слово детям молвить.

Савва любил поговорить с тетей Соней и, мало того, что уважал ее, он видел в ней ровню себе. Она была умной и начитанной, успела выучиться еще до репрессий. А, с кем ему приходилось общаться? Все его ровесники были неграмотными или полуграмотными. Некоторые читали, конечно, газеты, но спорить с Саввой не очень – то любили, так как о политической обстановке им трудно было судить, не зная политической, исторической подоплеки и много другого. Может, Савва и сам ошибался, но кто б засомневался, ведь он, можно сказать, имел среднее образование без одного класса. С тетей Соней они часто обсуждали историю Греции, Турции и России. Как ему хотелось побольше почитать об этом, как ему хотелось поучиться еще. Неужели ему так всю жизнь придется тяжело пахать каменщиком?

Женщины ушли, а он с удовольствием открыл, недавно купленный Географический Атлас. Страны, моря, горы, а главное его любимый Кавказ. Глаза остановились на городе Краснодар, затем Адлер. Там когда-то, в доме на Андреевской улице жила их семья. Недавно он получил письмо от двоюродной сестры Нины. Как она нашла его адрес? Наверное, через тетю Раю. Сестра просила помочь ей и двоим младшим сестрам, остались они сиротами и не каждый день есть у них что поесть. Савва с Ирини собрали им тут же посылку. Оказалось, что и братья Митька с Федей послали им посылки, после подобного письма. Бедные, как они теперь там?

Глаза Саввы скользнули дальше, на север, где в горах живут своей жизнью Красная Поляна и поселок Лесной. Как там сейчас брат Костас Мавриди? Жив ли он? Может тоже сослан… Когда судьба еще даст возможность повидать родные места? Он открыл свой новый альбом с фотографиями и стал вспоминать своих родных и близких. Вот фото его чернобородого деда Анастаса, по прозвищу Армахорет. Он любил внука и, хотя был очень жадным, нередко давал деньги на гостинцы, а бабушка Анастасия души не чаяла в первом своем внуке. Все говорили, что она была некрасивой, но для Саввы она была самой, самой… и всегда с нетерпением ждал, когда мать или отец свезет его с братьями летом в гости в поселок Краевский, где жили отцовские родители.

Савва вспоминал свою мамочку. Какая же она была добрая и щедрая женщина! Все в ее семье были такими, все ее братья – Паника, Яков и Янко. Какие они были образованные, культурные парни! Все они погибли на войне с немцами. А их сестру, мать Саввы, с детьми отправила в ссылку благодарная Родина-Мать. Савва саркастически усмехнулся. Вот она справедливость!

Он долго рассматривал маленькую фотографию, где они все сфотографировались, как раз после того, как посадили их отца. С фотографии смотрело выразительное мамино лицо. Савва точная ее копия. Даже ее крупноватый нос. У братьев носы намного аккуратней. Зато он самый высокий. Папиной фотографии у него не было. Но он помнил, кажется, каждую черточку его мужественного лица. Как терпеливо он отвечал на все его вопросы. Учил читать, писать, считать. Папа, очень гордился сыном – отличником и ставил его в пример младшим. Тем было не до учебы, им больше нравилось гонять по поселку, бегать на рыбалку, в лес. Папа был одно время директором их греческой школы, и строго их наказывал за нерадивую учебу, но братьям этого хватало ненадолго. Потом папа стал директором МТС. Для тех времен, когда тракторы, грузовики только появились: это была очень важная должность. Савва помнил первых отцовских учеников потому, что он брал старшего сына с собой в поездки на Кубань, практиковать вождению будущих шоферов. Как они хорошо жили, какие радужные мечты витали в голове Саввы! Отец обещал послать его учиться в Москву или Ленинград. Как недавно все это было!

Заплакала в качке младшая. Наталия что-то делала в соседней комнате.

– Наташа, займись ребенком, – позвал он дочку.

Наташа вошла и принялась качать качку – кроватку с загнутыми качающимися ножками. Катя спала, а Женя все хныкала.

«Ну, ничего, уснет», – подумал Савва и углубился в Атлас и свои размышления.

Очнулся он от вскрика жены. Он обернулся. Бледная Наташа и Ирини с искаженным лицом поднимали перевернутую качку. Дети уже задыхались, у обеих были красно-бордовые лица. Приведя все в более-менее порядок, жена повернула к Савве злое ненавидящее лицо.

– Ты что, хотел, чтоб они на тот свет отправились, – набросилась она на мужа.

– Да я не слышал, – виновато оправдывался он.

– Не хочешь ли ты сказать, что ты глухой?

– Нет, но я не слышал.

– Как можно не услышать, стук перевернутой кровати, и крик детей.

– Они не кричали, почему ты, Наташа, ничего не сказала?

– Я испугалась, – все еще испуганные глаза смотрели на него. – Я думала, что сама переверну назад, но не смогла.

Жена с раздражением сунула Наташе Катю:

– Переодень ребенка!

Сама занялась Женечкой, вперив на мужа презрительный взгляд. Больше находиться под ее убийственными взглядами он не мог, поднялся и вышел.

– Иди, иди, горе – папочка: то в речке чуть не утопил одного ребенка, теперь можно и двоих было угробить. Лиха беда – начало! Проводила она его с насмешкой и таким избытком желчи, которая его всегда убивала.

* * *

Как она так может! За что жена его так ненавидит? Ведь он ее и уважал, ценил и по-своему любил, куда все ушло? Не совсем ушло, он все еще надеется, что жизнь наладится. Как это могло произойти? Себя Савва, конечно, винил. Немало было в их жизни того, что он бы хотел забыть, потому как был виноват. Но не до такой же степени, чтоб тебя так ненавидели и презирали? У других мужья и пили, и били, и ругались, и изменяли, а жены их почитали, а здесь…И близко такого нет. Вот и сейчас… Но как он, в самом деле, мог так прозевать перевернувшуюся качку – колыбельку? Как он был далеко от этого мира, от семьи, от детей. Конечно, Ирини чувствует это и злится.

«Виноват, виноват, но что я могу теперь поделать», – размышлял он и успокаивал себя, – ничего, все уладится со временем». Савва вздыхал так, как знал, что времени пройдет много, пока жена сможет это простить. Крутой нрав. Трудно прощает. Полюбил на свою голову. И то сказать – уж очень хороша, хоть и мать троих детей. Сына, правда, еще не родила. Дала знать, что больше и не собирается рожать. Дескать, девчонки тоже дети. Неужели у него никогда не будет сына? У Митьки, брата, есть сын. Федя еще не женат. У Ани ожидается пополнение к весне. Что же это за мужчина без сына? «Может, удастся еще уговорить ее? – Савва даже остановился от этой мысли. Посмотрел на небо, на кроны тополей, на птиц летающих вокруг. В голову пришла совершенно ясная мысль: «Нет, Ирини своих решений не меняет». Настроение было самое отвратительное. Он думал, куда бы податься из дома с глаз долой, чтоб не нарваться на еще какой-нибудь скандал. Савва не уставал удивляться, как его жена могла вместо того, чтоб говорить приятные вещи, наоборот, разложить все его промахи и доказывать, как неприглядно он выглядел в какой-то ситуации. И самое интересное, что и возразить ему было нечем. Он не раз ей говорил, что она прирожденная прокурор. Куда бежать? И друзей у него не было. Только кум, Шембелиди, еще не женатый красавчик. Нет, лучше заняться каким-то делом дома. Разобрать и все сложить в дровянике, например. Давно уже жена про это талдычит.

Когда Ирини закончила с детьми и вышла во двор, муж уже сосредоточенно складывал в дровяннике дрова. Ее он не заметил.

– Опять задумался? – спросила она его. Что это у тебя за дума такая, что ничего и никого вокруг себя не замечаешь.

Савва улыбнулся:

– Не о чем, что ли думать? Вот хочу, к примеру, работу сменить.

– Сменить? Ты ничего раньше не говорил.

– Ребята говорят можно походить на курсы и сесть за баранку грузовика или автобуса. Это все-таки не камни таскать. А то чувствую-скоро загнусь.

– А как тебе платить будут, пока учиться будешь, и сколько месяцев учиться – то?

– Учиться месяца два, а платить будут по-минимуму, конечно.

– Ну что ж, два месяца потерпеть можно. Хоть уезжать не будешь. Дети тебя не видят неделями.

– Я тоже подумал, что пора дома больше бывать.

– Ну спасибо, наконец додумался. А, как закончишь, через два месяца, какая у тебя зарплата будет?

– Точно не знаю, думаю будет зависеть, как себя покажу. Но ты же знаешь, что парень я сообразительный, быстро всему научусь.

– Этого у тебя не отнимешь. Только готовых детей ты легко и просто можешь в расход пустить. Дай тебе волю…, – уже без желчи сказала жена и ушла на свой любимый огород, из-за которого тоже, кстати, недавно была большая ссора. И почему, в самом деле, он такой невнимательный к домашним делам? Стоило ему только один лишь раз полить огород и не было б никаких проблем. Сколько было шуму, когда жена пришла после роддома и увидела, что ее помидоры, огурцы и перец на грани гибели: все пересохло на грядках. Помнится, он каждый день собирался полить, но так и не добрался до огорода. Уставал, да и дети забирали время. Какой там ему был нужен огород, когда ночью ему спать хотелось! Ирини доказывала, что если б не этот огород, то все бы они уже вымерли, так как его зарплата уходит на достройку дома.

Кто спорит? Конечно, огород хорошо, но поливать его – целое искусство: надо пройти километр до главной реки города, посмотреть перегорожена ли она в сторону их части города, а если да, то надо спускаться от нее и спрашивать почти каждого хозяина от реки до собственного дома, кто на очереди поливать, выяснить это не всегда удается, занять очередь себе, ждать всю ночь и потом, если не произойдет непредвиденное, то есть кто-то не перегородит себе без очереди, то к утру польешь. Как это Ирини удается поливать все лето? Она много раз рассказывала, как приходится скандалить, добиваясь своего. Даже с соседом поругалась опять же, после роддома, когда бросилась спасать все, что еще не засохло на огороде. Все-таки сумела полить огород и вставить мозги хозяйственному соседу.

* * *

Памятен Ирини тот день – день своего возвращения из роддома: мужа не стала ждать, пришла домой пораньше – соскучилась за детьми. И что? Забор не достроен, дочь чуть не утонула из-за его халатности, огород засох. Господи, что за человек! Что ж, надо спасать огород! Еще очень слабая, чтоб идти на главную реку, она пожаловалась соседке о своей проблеме. Тетя Ира, по счастью, в ту ночь поливала свой огород.

– Я полью, за мною сосед – казах, но я тебе отдам воду на час, он не заметит. Буду поливать где-нибудь до двенадцати часов ночи, потом тебе переведу воду. Ирини была несказанно рада. К полуночи она прошла в конец огорода, как раз тетя Ира переводила ей воду. Ирини поправила шлюзик и поправила все перегородки между грядками. Воды было много, шла с большим напором. Огород можно было напоить минут через тридцать пять. Ирини зашла в летнюю кухню, там тоже надо было прибраться. Вышла минут через двадцать, уже все почти должно было бы политься. Ан нет! Как было перед уходом, так и осталось. Побежала в конец огорода, а там шлюз открыт, вода бежит к соседу, Тимофею Кесориди. Здорово живешь!

Ирини снова перекрыла воду и не стала уходить с места. Через пять минут пришел сосед. Не глядя на нее, начинал открывать ее шлюз, чтоб вода пошла к нему. Ирини подскочила и тяпкой принялась подбирать глину со дна арыка перекрыть снова себе воду. Тимофей зло пыхтит и силится что-то сделать своей тяпкой. Ирини посмотрела на него в упор:

– Не стыдно тебе, я только с роддома, слабая здесь стою и воюю с тобой и за что, за воду, которую дала мне на полчаса моя русская соседка. Ты, хоть и грек, ни в жизни не дал бы, потому как жадный и все под себя гребешь!

– А что мне о тебе, что ли, заботится? Пусть о тебе твой муж заботиться и пошла ты на три буквы, – отрезал Тимофей, злобно сплевывая.

Ирини не растерялась. Она вообще умела молниеносно реагировать на хамство.

– На чей, на твой, что ли, который под микроскопом можно только рассмотреть?

Наступила пауза, которую опять прервала Ирини, не дождавшись ответной реакции соседа: видно уж очень она задела его за живое.

– И, если ты сейчас же не уйдешь отсюда подобру – поздорову, получишь от меня тяпкой. Ни на что не посмотрю, оставлю тебя калекой. Потом, что будет – меня не интересует, а ты свое получишь. Лучше уходи. Польешь свой огород после меня.

Тимофей струхнул. Знал, что она хозяйка своего слова. Да и муж у нее, хоть и покладистый, а роста большого, жилистый и крепкий, не то, что он: с ростом ему не повезло. Чертыхаясь и матерясь, он, не оглядываясь, направился к своему дому.

«Вот гад, – думала Ирини, – знает, что только родила, что огород засох, хоть бы капли сострадания. Грек называется. Русские и то порядочнее.

Огород все-таки был спасен. Через неделю ожило почти все, что было посажено. Слава Тебе, Господи! Будет чем кормить детей.

И пошла покатила жизнь теперь уже с тремя дочками. Младшая уродилась смуглокожей в отца, разрез глаз, форма носика и пухлых губ точно, как у Ирини.

И жутко волосатая. Длинные черные волосы на голове, на лбу, на шее. Через месяца четыре, правда, они резко убавились, где их было не надо. Тетя Соня смеялась:

– Ничего страшного, богатой будет!

– Что, примета такая?

– Да, а ты не знала?

– Ну, слава Богу, хоть она порадуется жизни! – говорила с сарказмом Ирини.

– Ну, вот. А, что тебе не радоваться? Все у тебя есть: и муж и дети и дом. Не гневи Бога.

– Так – то оно так, но богатой все-таки приятнее быть. Она будет богатой, и я за нее порадуюсь, если доживу.

– Здравствуйте, уж не собралась ли ты в двадцать восемь лет помирать?

– Да, нет пока… Детей кто будет растить? Не оставлю же я их на произвол судьбы, – засмеялась Ирини, – не было б их, еще б подумала, – добавила она шутливо. – А, вообще: устала я от недостатка и недохваток, теть Соня.

– С таким-то мужем такие разговоры, – полувопросительно посмотрела тетя Соня, как бы вызывая на разговор.

Ирини попалась на наживку, да и самой давно хотелось кому-нибудь довериться со своими проблемами.

– А, что у меня за муж? Ненадежный какой-то. Доверить ему собственных детей и то опасно. Мысли у него вечно заняты чем-то, но не семьей. Сто раз надо попросить, напомнить, чтоб что – то сделал.

– Какие скамейки он тебе сделал, а стол?!

– Да уж, если возьмется что-то сделать, то сделает хорошо. Я все жду, когда он соберется, наконец, меня понять.

– А, ты ему говорила, что ты хочешь от него?

– Говорила не раз. Теперь перестала. Без толку.

– Надо говорить, может придет время и достучишься до него.

– Очень сомневаюсь. Не тот он человек. Но надеюсь. Может быть, он изменится…Знаешь, вчера видела Марику Семержиди, помнишь, такая какая-то была худая, заморыш, некрасивая.

Тетя Соня догадливо кивнула:

– Она недавно вышла замуж за Мишку Попандопуло.

– Именно! Год назад. Вот этот Мишка, не красавец, но приятный мужик, представь себе, сделал из нее красавицу.

Тетя Соня, удивленно подняв бровь, даже перестала вязать.

– Как?

– А вот так! Я когда ее увидела, не сразу узнала, так она изменилась. Поправилась, кожа побелела, блеск в глазах, красиво причесана, аккуратно одета. Раньше и платья путевого у нее не было. Родила дочку. Я видела их всех вместе. Друг другу улыбаются…

– Ну, Ирини, это начало их жизни, посмотрим, что будет через три, пять лет.

– Нет, как начнешь очень важно! – решительно возразила Ирини.

Тетя Соня усомнилась:

– Разве вы не так начинали? По-моему, начало всегда радужное.

– Мне кажется, что мы так друг другу никогда не улыбались. Я так позавидовала Марике и подумала, вот была дурнушка, а стала прелесть. А я была красивой, а что от меня осталось?

Тетка попыталась успокоить ее:

– Ладно, не прибедняйся. Все тебя считают красивой. А, что очень худая, то это временно. Были бы, как говорится, кости, а мясо нарастет.

– Да, что-то у меня и со здоровьем. Голова кружиться. Плохо сплю.

– Так ребенок же маленький.

– Женечка спит, как сурок, слава Богу. Это нервы…, – Ирини вдруг села на стул, бросив полотенце на стол, которым вытирала помытую только что посуду. В глазах стояли слезы.

Тетя Соня растерялась:

– Ты что подруга? Совсем что ли? Что случилось?

Ирини вытерла слезы и улыбнулась.

– Да ничего. Ты сейчас смеяться будешь, но я тебе скажу. Только, между нами, – предупредила она.

– Давай, давай, Господи. С тобой не соскучишься, – тетя Соня устремила все свое внимание к младшей подруге.

– Ну так вот, сижу я на свадьбе год назад, уже скоро мне рожать и, вдруг, слышу, как женщины рассуждают, какие бывают мужчины, какие они в постели, про какое-то «удовольствие» говорят. Я сидела, как пришибленная, тогда я и узнала, что существует удовольствие от жизни с мужчиной. Для меня же это – какая-то безрадостная обязанность спать с ним. И до сих пор это так. А я-то, дура, думала, зачем Бог придумал совместную жизнь мужчин и женщин. Думала, он нас так наказывает, проверяет, как мы выдержим его наказание. Представляешь, родила ему троих детей, и он ничему меня не научил, ничего мне не дал. Сам мычит себе, довольный, а обо мне и думать не думает.

– Н-да, хорош гусь…, – удрученно откликнулась тетка. Она задумалась. Видно, и в ее жизни было такое.

– Но не все еще потеряно, – сказала с задором тетка, – все еще поправимо. Ты прямо ему об этом и скажи.

– Как сказать? Что хочу, как все нормальные женщины, удовольствия? – Ирини покраснела от прозвучавших слов.

– Намекни, ничего стыдного в этом нет.

– Намекнула я раз, да пока ничего не изменилось. Выучился на шофера, теперь он приезжает с работы в разное время: то у него автобус сломался, то за запчастями куда-то ездил, то на работе что-то не так…

Они еще поговорили, что и как делать с их жизнью, посмеялись, посплетничали слегка и, довольные друг другом, подруги расстались.

Ирини ценила тетку за то, что она знала все, о чем бы она не спросила ее. Она помогла освоится в городе. Показала, где рынок, магазины, на какие автобусы садиться доехать в больницу или другое какое заведение, показывала какие продукты подешевле и где купить, познакомила со многими Джамбульскими греческими семьями. Со своей невесткой – Варькой познакомила. И по житейской части она была превосходный советчик. Учила, как вести себя с мужем, хотя предупреждала, что здесь никакие советы не помогут.

Тете Соне же она нравилась своим свежим неординарным умом, красотой, рассуждениями. С ней она чувствовала себя моложе и востребованней в этой жизни. Невестка ее, Варя, была немного заторможенной, с ней трудно было разговаривать: слишком долго до нее доходило, о чем шла речь. А с сыном по душам поговорить не приходилось, хотя мать и сын очень любили друг друга. Сын есть сын! Отрезанный ломоть… Жаль, что у нее не было дочери.

Хорошая все-таки женщина Ирини и, что это у нее никак не клеится жизнь с Саввой? Ведь он такой обаятельный и, как будто очень смирный, из него веревки можно вить.

* * *

Савва был невозможно рад получить права на вождение машины. Первый раз домой он приехал на тупоносом, обшарпанном автобусе. Давно уже устарела эта марка машины.

Ирини, осмотрев ее, сказала:

– Старую пока дали, хотят проверить, как ты ездишь…

– Да. Ничего, немного поработаю, дадут новую.

– Да, и эта ничего, – радостно констатировала Ирини. Чистая внутри, и сиденье нормальное. А, что у тебя внутри в самой будке? – спросила она.

– Там бабины с пленкой кинофильмов. Надо отвезти в клуб.

– Да-а-а? А что за фильм?

– Там несколько фильмов. Прочти на коробке.

Ирини – большая любительница кино. Интересно, что за фильмы здесь у него?

Взяла в руки бобину, повертела в руках – тяжеленная. И на этой пленке какая-то жизнь. Интересно. Стала разбирать название. Длинное какое-то. Стертые буквы, мелкие.

Ладно, зачем ей знать название, надо будет сходить в кино – сходит. Хотя приходится и за счет кино экономить.

– Ну, что посмотрела, какие фильмы?

– Нет, там непонятно написано.

– Ничего интересного, сказки для детей.

– Можно Наталию сводить.

– А младших куда? Я с ними не останусь.

– Куда уж тебе. Да и кто тебе их оставит?

– Ну, ладно тебе! Говорю же, сам не знаю, что со мной произошло тогда, как вроде уши чем-то заложило.

– Конечно! Рассказывай! Ладно. Прокати хоть на машине до магазина, надо хлеб купить.

– Конечно, сейчас пообедаю и подброшу тебя, а сам на работу. Опаздывать нельзя.

Савва озабоченно потыкал ногой шину колеса.

– Накрой пока на стол, пойду умоюсь. Пожарила картошку?

– Пожарила, остывает.

– Иду, иду, – и он заспешил к умывальнику.

«Ну Слава Богу!», – подумалось Ирини. – Будет теперь, как человек работать. Не камни ломать, не в грязи возиться под дождем. Слава Богу!»

Через минуту послышалось:

– Ирини, что ж воды нет, ни в умывальнике, ни в ведре!

«Господи, забыла Наташу отправить за водой!» Она пошла во двор.

– Я Наташу отправляла за водой. Наверное, она забыла, – соврала Ирини. Уж очень не хотелось портить хорошее настроение.

– Сейчас сама схожу.

– Да, я помою руки в арыке. Ничего, пойдет, – миролюбиво согласился муж.

– Ты кушай, а я схожу за водой, пить все равно захочется после еды. Ирини принести может только два бидончика, а мне надо воды побольше. Завтра мама приедет, если помнишь. Надо что – то сготовить, хочу все кастрюли перечистить. Ирини уже гремела ведрами.

– Дети еще спят. Скажи Наташе, чтоб присмотрела за ними. – Савва согласно кивал, с аппетитом наворачивая любимую жареную картошку с соленьем. Он всегда хвалил ее соленье. Как только они перебрались в новый дом, в первое же лето жена посадила много овощей. С новым летним урожаем, в этом году она засолила и баклажаны, и огурцы, и капусту, и помидоры. Вкусно, пальчики оближешь! Где только не приходилось ему есть чужое соленье, нигде так вкусно не солилось. У его жены был особый дар. Даже солила арбузы и стручковую фасоль. Мастер! Правда картошку он жарил гораздо лучше: обязательно с золотой хрустящей корочкой. Показывал даже, как жарить, но и потом у нее не получалось.

– Дорогой мой, – оправдывалась она, – чтоб так пожарить я должна безотрывно заниматься картошкой твоей, а у меня, то с одним ребенком проблема, то с другим надо разобраться. И без корочки я ем и очень вкусно!

Ну, что ей скажешь? Он давно знает, что не очень-то жена его любит. Любила б находила бы время мужу хорошо сготовить обед.

Савва вздохнул от своих нерадостных мыслей. Ткнул вилкой в соленый баклажан. С удовольствием заел им картошку. «Ну что-что, а надо отдать ей должное: соленье у нее отменное!». И как-то отошли унылые мысли о жене.

«Хорошая она у меня все-же. Хозяйка. Чистоплотная. Трудяга. Красавица. Что мне еще надо?»

Дети еще спали, Наташа играла с подружкой около калитки.

– Наташа, иди домой, дети скоро проснутся, – велел он, уходя из дома.

– Папа, я здесь с Людой, никуда не уйду. Я услышу, когда они проснутся.

– Иди лучше домой, маме не понравится, что ты не около детей.

– Папа, они же спят, а я поиграю с Людой, – дочь просительно смотрела на него. Он ничего не сказал, что означало разрешение остаться с подругой.

Ребенку семь лет, конечно, хочется поиграться с ровесницей.

– Смотри, не прозевай, когда они проснутся, – наказал он ей трогаясь, перед тем как захлопнуть дверцу автобуса.

– Хорошо папочка. Дочка счастливо улыбалась ему, когда он махнул ей рукой, уезжая на своем фыркающем автобусе.

Савва знал, что Наташа любит его больше, чем маму, хотя, когда они спрашивали ее кого она больше любит, Наташа отвечала, что любит обоих одинаково. Савва никогда не бил ее и почти не ругал. Знал, что Ирини нередко бьет ее. Он настаивал, чтоб Ирини не наказывала ее слишком строго, ведь когда-нибудь дети вырастут, не раз напомнят обиды. На что Ирини отвечала, что ее мать тоже гоняла, но она ее любила, любит и будет любить. Впрочем, дочь редко жаловалась, видимо, боялась разозлить ее еще больше. Старшая дочь внешне была не в его вкусе, хотя была почти точной его копией. Слава Богу нос ее был маленький, каку жены. Он любил среднюю нежную беленькую Катеньку, копию Ирини. Младшая еще не понятно в кого. Очень смуглая и волосатая. Тетя Соня сказала, что раз волосатая, значит будет богатая. Неплохо бы!

Ирини вернулась с водой припозднившись. Встретилась с тетей Соней и ее родственницей, разговорились у колонки с водой. Пришла домой через час. Мужа, конечно, уже дома не было. Наташа с подружками играла в догонялки, а девочки ревели в два голоса, проснувшись, наверно, час назад. Еще издалека, Наташа, завидев ее побежала домой, но успокоить сестренок к ее приходу не успела.

«Какая же непослушная эта Наташка!», – свербило у Ирини в голове, злясь на себя и на то, что детская кровать была сплошным месивом с мокрыми пеленками, сдвинутой клеенкой, размазанными детскими соплями, спутанными волосами и их несчастными, голодными лицами.

– Сколько раз я тебе говорила, не выходить со двора, когда меня нет дома.

Наташа стояла, виновато теребя подол короткого платья:

– Я была около дома.

– Ты что не понимаешь, что такое не выходить за калитку? – Ирини резко ударила ее по спине. Наташа взвизгнула и отбежала

– Куда побежала? Я с тобой говорю! – крикнула вслед Ирини.

Наташа остановилась, испуганно глядя на нее.

– Я у папы спросила. Он разрешил…

– Да? Разрешил? – издевательски переспросила Ирини, но подумала, что зря ее ударила. С мужем вечные проблемы. Она говорит одно ребенку, а он – другое.

– Зачем ты у него спрашивалась, я ведь тебе всегда говорю, когда дома нет мамы с папой, ты должна быть возле сестер. Видишь, какие они теперь? – говорила она, надевая на них платьица. Тебе надо было всего лишь снять их с кровати. Давай, быстро обуй их и больше так не делай. Поняла? Т- грозно спросила она.

Наташа кивнула головой и принялась обувать Катю, потом Женю. Строптивая Женька не давалась: она лежала и спихивала ногами уже надетые сандалеты.

– Мама, Женя не дает мне обуть ее, – пожаловалась вконец измученная Наталия.

– Дай сюда, никакой от тебя пользы! Даже простую работу ты не можешь сделать! – разозлилась Ирини, выдернув из ее рук ребенка.

– Моя маленькая, сейчас, сейчас, – говорила она, улыбаясь закапризничавшей младшенькой. Наташа смотрела на них с обидой.

– Иди, займись Катей. Покорми ее жареной картошкой. На кухне лежит в завернутой тарелке с крышкой. Смотри не переверни или не урони ее. Осторожно разверни.

Наташа ушла в летнюю кухню, ведя за руку спокойную кривоножку Катю.

* * *

Саввина сестра, Аня, была засватана зимой пятьдесят девятого, и через месяц уехала в Осакаровку, где в сентябре собирались сыграть свадьбу. Жених жил в Осакаровке, через дом, где до переезда в Джамбул, Аница жила в семье брата Саввы. Строиться соседи Халкиди стали в тот год, когда Савва вышел с тюрьмы. Вот Аница и бегала помогать: сначала месить глину с соломой, потом делать саманы. Обычно девочка с ленцой, вдруг стала такой трудолюбивой: и встанет рано и работает едва не дольше всех. Объяснение не замедлило проявиться: дом строился Корцалой Халкиди для сына Тимки, красавца, богатырского сложения. Говорили, у Тимки была девушка, тоже Аня, но русская, а жесткая Корцала запретила ему и думать о ней. Она, видимо, оценила труды соседки Аницы Александриди и велела ему жениться на ней.

Отправляя ее в последний раз в Осакаровку, Савва отдал на ее свадьбу все деньги, какие были в семье. Два других брата, как, оказалось, ничего не дали. Однако, как ни странно, шли разговоры, что все устраивают не Савва, а Митька с женой на свои деньги. Н-да… Муся Токарская никогда не упускала возможности пустить пыль в глаза. Она работала бухгалтером и чувствовала себя на голову выше всех. Ну, что скажешь – грамотная. Окончила семилетку. Ей не пришлось пережить высылку. Вот и выучилась. Ирини же так и осталась с двумя классами. Ей приходилось делать мужскую работу, а потом еще и женскую. Маруськин Митька – чечен настоящий добытчик, все для семьи, а Савва вел себя, как чистый интеллигент. Всегда вечером тщательно вымытый с газетой, готовый обсудить международные события с кем бы то ни было. Особенно ему нравилось пообсуждать международные проблемы со своим соседом Демьяном Филимоновым.

Женатый, но бездетный сосед был лет на десять старше, работал счетоводом и был уважаемым человеком на их улице. У Демьяна периодически случались запои до белой горячки и тогда он гонял по дому и двору почему-то не жену, а свою мать, тщедушную согнувшуюся старушку. Но собеседником он был неплохим. Весьма возмущался Советской властью касаемо раскулачивания и ссылок. Его родители пострадали от этого очень сильно. Они с Саввой рассказывали подробно друг другу, как ссылали их с родных мест.

Демьян саркастически выдавал:

– Вот, дорогой Савва, всю жизнь я «мечтал» прожить среди узбеков. Кумекаешь? Узбеками он называл все национальности азиатского происхождения.

– Вот-вот. И я здесь кукую, – вздыхал Савва.

– Н-да-а-а

Короче, любил Савва, как замечала Ирини, помусолить на политические темы. Еще любил посидеть со своим новым баяном на лавочке, поиграть на заказ, то соседям, то гостям. Отдыхать он любил больше, чем работать. Собственно, он мог сделать любую работу лучше других, но для этого ему нужно было особое настроение. Под одно из таких настроений он собрался сделать низенькие стульчики и сделал четыре штуки, красиво покрасил и получились скамеечки – игрушки, хоть на выставку: так и хотелось посидеть на них. Для дома и семьи он не прилагал особых усилий. Полагался на жену. Она и побелит, и покрасит, и огород вскопает, и посадит, и польет, и урожай соберет. Его же работа заключалась лишь в том, чтоб ходить на работу и отработать положенное время. Даже на стройке собственного дома он работал меньше, чем беременная жена. Зато очень любил свою работу водителя автобуса. Любил Савва творчество. Когда появились микрофоны в автобусах, он непременно приветствовал своих первых пассажиров по утрам и прощался по вечерам. Никто, кроме него, этого не делал. Это уже лет через пять водители стали тоже активно пользоваться микрофоном и то: просто включали стандартную приветственную магнитофонную запись.

Почему он был таким, Савва сам не знал. Но преодолеть себя не мог. Любил, когда работал во вторую смену, встать с утра, привести себя в порядок, плотно позавтракать, потом пойти в сарайчик, открыть свой любимый, кованный по углам железом, чемодан, открыть его и часами возиться с содержимым в нем. В чемодане были тетради, карандаши, ручки, документы, фотографии, альбомы. Любил писать письма в Осакаровку братьям, другу – куму, который крестил Наталию. Писал на Кавказ тетке Рае. Она переписывалась со своей сестрой Еленой из Греции и переслала Савве несколько фотографий тетки Елены и ее двух взрослых сыновей, то есть двоюродных братьев Саввы. Он смотрел на фото бравых усатых, хорошо одетых, молодцев и думал о том, что никогда не увидит их. Судя по всему, жизнь у них прекрасна. А то бы, что они так беззаботно улыбались? Кстати, тетка Рая писала ему, что тетя Елена знает тетку Христину, Иринину тетю, сестру Роконоцы, переехавшую в Грецию из Севастополя. Оказывается, ее сын Василий, стал греческим коммунистом. Даже ездил в Россию по партийной линии и навещал любимый родной город Севастополь.

«Вот где счастливец! – думал Савва, перебирая фотографии. – Мне б такую жизнь! Разъезжает по миру и никаких паспортных проблем!»

Перечитав письма и пересмотрев фотографии, он все раскладывал по местам. Альбомы для фото у него были шикарные. Особенно один, в голубой обложке из рифленого кожзаменителя. В нем он хранил открытки с видами Греции, Сочи и Адлера, присланные теткой. А также черно-белые, подкрашенные открытки типа «Лети с приветом, вернись с ответом!» У каждой новой открытки было своем место.

Савва любил писать в специально отведенной общей тетради некоторые анекдоты, басни, песни, стихи. Все они были выписаны из разных журналов, книг и, как бы обращены неведомому другу. Может быть потому, что другом в Джамбуле Савва так и не обзавелся. Ну, был, вроде, турок еще с тюрьмы, но у них, у мусульман, другая жизнь. Все равно, такого друга, как двоюродный брат, Костас Мавриди, из Красной Поляны он не нашел бы. На первой странице написал по диагонали своим исключительно красивым почерком: «Как часто небрежно набросанные строки, для жизни нашей таят бесценные уроки». И дальше много изречений и советов о жизни, типа: «Мой друг! Играя в незнакомую игру никогда не делай первого хода!», «Где нет высокого, там и низкое возвышается», «Берегись козла спереди, коня сзади, а женщину со всех сторон!», «Как басню, так и жизнь ценят не за длину, а за содержание», «Умеет человек жить – на него злятся, ему завидуют, не умеет – его презирают», «Посеяв кактус, не надейся на урожай винограда», дальше шли короткие заметки типа анекдотов из жизни и деятельности его кумира – Александра Македонского.

Вот один из них: «Во время похода на Персию, Александру Македонскому сообщили, что у царя Дария очень красивые дочери. Но его это не обрадовало.

«Очень плохо потерпеть поражение в битве с иноземными воинами, но еще горше быть побежденным иноземными женщинами», – ответил он.

Там же Савва писал свои некоторые стихи и свои наблюдения. Одно из них, под заголовком «Главная мысль женщин» ему особенно нравилась:

«Удивительно-ли, что с ранней юности и до последних дней

Своих, все думы, все мечты ее, все стремления души, все

Молитвы сосредоточены на одной неотступной мысли, это – о

Замужестве. Что выйти замуж – ее единственное страстное

Желание. Цель и смысл ее существования, что вне этого она

Ничего не понимает, ни о чем не думает, ничего другого не Желает, и, что на всякого мужчину она смотрит только, как На мнимого жениха. Ха-Ха – Ха!!!»

С этим маленьким определением о женских мыслях Савва был совершенно согласен. Поэтому не пожалел времени переписать его из одной умной книги. Писал он в свою тетрадь с видимым наслаждением от самого процесса писания. Ирини права, считая, что у него необыкновенная каллиграфия букв. Так оно и было. Больше же всего он любил размышлять над открытым чемоданом о своей прошлой, такой хорошей жизни с родителями. Вспоминал Сочи, Хосту, Адлер, родной дом на Андреевской улице, родных и близких: теток, дядек, братьев. Вспоминал Лесной поселок, Красную Поляну, Костаса, Марицу. Думал, размышлял, почему посажен был его отец, ведь он был таким образованным почитаемым уважаемым человеком. Настоящим интеллигентом, каким мог и он, Савва, стать легко и просто. И почему так у него судьба сложилась, что он должен тянуть лямку здесь, в Казахстане, вдали от родных мест. Зарабатывать мизер, тогда, как мог бы выучиться, стать врачом или ученым биологом и вести интересный образ жизни среди интересных людей. Мысли вихрились, перескакивали с одной темы на другую, и он забывал о времени. Так он сидел до самого обеда, сидел бы еще, но надо было идти на работу. Вспоминал излюбленное изречение Ирини: «Дурак думками богат!»

Ругал себя за бесполезно убитое время, тщательно и аккуратно все складывал назад, запирал чемодан и ставил его в самый низ недавно купленного поддержанного шифоньера, пропахшего нафталином.

Ирини спрашивала, почему он его запирает? Савва отвечал: чтоб не дай, Бог, дети на забрались туда и не попортили документы или еще что. Он понимал, что со стороны, особенно жены, он казался человеком с ленцой. Не то, что сосед Тимофей Кесориди. Тот был умным человеком, думал только о своей семье: работал на трех работах, отстроил себе большой дом, огородил его плотным рядом штакетника, во дворе денно и нощно лаял Тузик. Трое детей его ели в будние дни и сливочное масло и мясо, и молоко, не то, что Саввины дети. А политикой Тимофей интересовался постольку – поскольку, что соседи ему расскажут и объяснят, что к чему или по радио, что услышит, может обсудит иногда с Саввой. Единственный раз, когда он был по-настоящему заинтересован волнующими событиями, это XX съезд Коммунистической партии, и принятые на нем решения. И Савва, и Тимофей, и Сашка Попандопуло, наполовину русский сосед, живущий через дом, долго дискутировали речь Хрущева и постановления съезда.

– Слышите, ребята, оказывается сам Сталин и был врагом народа, – резюмировал Савва. При этих его словах Тимофей и Сашка быстро оглянулись вокруг, сказывалась старая привычка: не говорить лишних слов о власти. Савва засмеялся:

– Да не бойтесь вы! Теперь нечего бояться. Уж если сам Сталин враг, то нам сам Бог велел быть врагами. Против Сталина мы все равно мелкие сошки.

Тимофей и Сашка криво усмехнулись.

– Это-ж надо, сколько народа угроблено! – с болью воскликнул сердобольный Сашка.

Он был с Кубани, наполовину русским и греком, жена его Александра была чистокровной гречанкой. Здесь в Казахстане у них народился сын и дочь, ровесница Наташи.

– Сколько греков полегло, ни за что! – говорил возмущенно Тимофей, зеленые глаза его за густыми ресницами горели ненавистью.

– Сколько греков и сколько русских, – поправил Сашка, – мне кажется русских даже больше.

Так это уже их проблемы, свои своих же русских гробили, а греков-то что гробить, за что? – категорически и непримиримо задавал свой вопрос Тимофей.

– Ну, знаешь, какая политика у Сталина насчет греков, немцев, чеченцев, татар, это тех, что я знаю?

– Какая же? – презрительно вопрошал Тимофей, как бы давая понять, что бы Савва ни сказал, он все – равно не поверит.

– Такая политика: что раз мы не русские, то потенциальные враги страны. Тем более все эти национальности жили зажиточно, много потеряли при раскулачивании, значит затаили злобу и при появлении врага, подадутся на его сторону.

– Ну что же, логично, – отметил Сашка, – а все ж несправедливо. Никто и не собирался предавать русских. Мы жили с ними, уважали их, к тому же, например, мать у меня русская. Немало же метисов…

– Не хотел Сталин рисковать. И потом – ему было удобно всех держать под страхом, – объяснял Савва.

И тот и другой смотрели на него недоверчиво.

– Что-то тут не так, – мрачно изрек Тимофей, – просто так уничтожать людей, где же это видано?

– Где же справедливость? – озадаченно вторил ему Попандопуло.

– Меня тоже интересует этот вопрос, – задумчиво произнес Савва, – хочу сделать запрос в органы о своем отце.

– Об отце? В какой тюрьме он, что ли? – уважительно спросил его Александр.

– Хотя бы, где умер и, главное, за что его посадили? А может он жив? Кто его знает?

– И куда ж ты пошлешь этот запрос? – спросили оба недоверчиво.

– В Краснодарский Край, а куда именно еще не решил, честно говоря – не знаю. Хочу здесь порасспрашивать кое у кого. На нашей улице живет этот военный, капитан Степанов, дети наши вместе играют. Хочу, как-нибудь подойти. Думаю, он может правильно посоветовать куда обращаться.

– Давай, давай. Если у тебя получиться, то и мы займемся розыском своих отцов, – бросил Тимофей, оглянувшись на Попандопуло. Глухо кашлянув, он встал с лавочки, взял на руки подбежавшую трехлетнюю толстушку – дочку Леночку и направился к своим воротам.

Рядом стоявшая Наташа с завистью смотрела им вслед: ее папа никогда не брал своих детей на руки.

* * *

Прошло полгода, можно сказать, пролетело. Наташа очень скучала по бабушке Роконоце, и Ирини обещала поехать к ней летом следующего года. И вот, наконец, билеты взяты на последние деньги, дети на руках, и они все едут в поезде. Савва добился отпуска в летнее время на две недели, чтобы попасть на свадьбу сестры. Поезд был, как и в прошлую поездку, набит битком. Тогда они ехали зимой, а теперь само собой и должно было быть больше людей-лето самое время совершать какие-то передвижения. На детские билеты мест не было. Савва спал с Катей, а Ирини с Женечкой и Наташей. Первую ночь она промучилась, спать втроем невозможно. На вторую ночь, она сделала из чемодана и сумок место на полу для Наташи. Все было более-менее терпимо, кроме туалетов с всегдашними длинными очередями у дверей и, которые были невозможно загажены так, что надо было быть очень осторожным, чтоб не вступить в чье-то дерьмо.

Впервые за долгое время, Ирини с Саввой находились в узком пространстве вдвоем такое количество времени, когда можно было переговорить о насущном или просто пощебетать, как муж и жена. Но как-то не о чем было говорить. Савва все больше перечитывал газеты, разговаривал с попутчиками. А друг с другом перекидывались незначительными фразами. И Ирини лишний раз подумала от том, как мало общего у нее с мужем, кроме как общих детей, конечно. От обиды и досады на сердце саднило, хотелось совсем других взаимоотношений. Оставалась надежда, что пройдет еще немного времени и все в их жизни придет в норму, появиться в их доме радость. Ирини старалась не думать о плохом, не портить настроение перед радостной встречей с родными.

На свадьбу к сестре Савва ехал с удовольствием, предвкушая, как его все будут останавливать, расспрашивать о его новой городской жизни, а он будет такой важный в своем новом костюме и новых модных туфлях. И жена у него красивая, одетая обутая. И дети. Правда все девочки, но ничего – будет еще и сын. Стыд и обида, за время, проведенное в тюрьме, уже отпустил его, об этом он старался и не вспоминать. Нет теперь того тюремного парня, а есть всеми уважаемый, обеспеченный, живущий в городе в собственном доме, добропорядочный семьянин – Савва Александриди.

Шел уже третий, последний, день их поездки, вот уже и Караганда позади. Ирини неотрывно смотрела в окно: вот, наконец, время подошло собираться на выход. Собрали дочерей. Паровоз, пыхтя, вел состав по степным просторам. Повеяло родным. Ирини повеселела: скоро, скоро она увидит родную местность и милые лица. Вот и станция Шокай, место, где родилась Наталия, осталась позади. Вытянули два чемодана и две большие сумки – кошелки, шитые из плотной ткани. Савва с Женечкой на руках, и все остальные, напряженно смотрели в окна. Дети посматривали на родителей.

– Вон видите, линия тополей? – показала им Ирини. – Некоторые из них посажены моими руками.

– Ну, наша мама, везде успела, – заметил Савва, чтобы что-то сказать. – Тополя сажали лет десять назад, кажется…

– Да, как раз я работала в бригаде дядьки Мильдо. Вот нас несколько раз и возили на посадку саженцев, говорили, чтоб снег не так сильно заметал железную дорогу зимой.

– Да, зимой беда. Помню, когда ехал с тюрьмы, был сильный буран и поезд стоял полдня пока расчистили пути от снега.

– Папа, а что такое «буран»? – спросила Наталия.

– Буран, это когда много снега и дует сильный ветер, а ветер не простой, он дует, и закручивает снег. Поняла? Представила себе? – Савва надул щеки, подул, подражая ветру, а рукой показал, как закручивается снег. – Поняла?

– Поняла. Очень интересно бы посмотреть самой.

– Когда-нибудь увидишь, может быть. Я не люблю бураны. Я люблю солнце.

– И я, как ты, люблю солнце, – сказала Катя, – любовно глядя снизу вверх на отца. Савва погладил ее по голове, улыбнулся.

Солнце на бледно голубом небе, светило ярко и трудно было глядеть в окно, но Ирини, прикрыв глаза рукой козырьком, смотрела на новые дома, которых раньше не было. На пастбища коров и людей, идущих с ведрами, по-видимому, после дойки. И почему в городе запрещают держать скотину? Она б непременно держала бы корову. И масло было бы детям и молоко. И что этому Никите Сергеевичу Хрущеву неймется? Все какие-то запрещающие законы придумывает. Все против людей! Хорошо хоть кур не запретил держать. Спасибо и на этом. Она вспомнила о своих цыплятах. Квартирантка не должна подвести, присмотрит и накормит.

В открытую форточку дул теплый степной ветер. Шелковая косынка на шее Ирини нежно развевалась. Муж смотрел на нее и улыбался.

– Ну, подъезжаем. Давай, я вынесу вещи в тамбур. Пойдем Наташа, присмотришь за чемоданами.

Младшие запросились с папой. Но строгая мама велела сидеть и ждать.

– Осталось немного посидеть тихо, а потом увидите свою бабушку. А нет, то расскажу, какие вы непослушные.

И дети притихли.

Встречали их все Христопуло и Эльпида Истианиди – Харитониди. Роконоца сразу ухватилась за Наталию, а та – как уцепилась за бабушку, так и не отходила от своей яи, ревниво посматривая, как сестры подбегали к бабушке и, как она их целовала. Харитон и Генерал обняли, по очереди, сестру. Кики подхватила Женю и дала подержать ее своему Алексе. Эльпида с Ирини долго не могли разжать объятия.

– А Георгий где? – спросила, оглядываясь Ирини.

– У деда Самсона. Они друг без друга не могут, – засмеялась Эльпида. Я ему побоку.

– То же и у нас с Наташей. Подай ей яю Роконоцу и больше ей никто не нужен.

Генерал, приехал за ними на недавно приобретенной «Волге». Купил наконец! Роконоца рассказывала, как он переживал, что у Митьки Харитониди есть машина, а у него нет. Работал, как проклятый и через год, добился своего: купил почти новую за девять тысяч рублей. Такие деньги угрохал!

Он повез чемоданы и Роконоцу с Наташей и Катей, остальные пошли пешком. Харитон нес Женечку. Всю дорогу взахлеб рассказывали и расспрашивали друг друга, заглядывая друг другу в глаза, радуясь встрече.

– Наверное, не надышусь нашим воздухом, – говорила Эльпиде, горя счастливыми глазами, Ирини.

– Ну, воздух, как воздух, – что в нем особенного? – удивлялся, раздувая ноздри и, как бы нюхая его Харитон

– Э-э, Харик, ты не чувствуешь его, ты не уезжал отсюда, а вот попробуй отлучись даже на неделю, тогда поймешь.

– И в самом деле, дальше Осакаровки я не бывал. Нет, раз ездил в Караганду с Генералом.

– Ну и как?

– Домой хотелось, это да. Но про воздух не помню.

– Знаешь, чем пахнет наш воздух?

– Интересно, чем же?

– Пылью, навозом, свиньями, коровами…

– Ну и что ж хорошего в таком воздухе? – спросила Кики.

– Ну как, что хорошего? Это ж воздух моего детства, молодости, как вы не понимаете?

Ирини шла, озираясь, рассматриваю все кругом. Удивляясь новым добротным домам, главной дороге, которую расширили и засыпали гравием. Как домой дошли и не заметили, хотя прошли около километра.

Наташа и Катя уже носились по двору, гоняя уток и кур. Маленькая Женя таращила глаза на кудахтающую и крякающую птицу, крепко уцепившись за мамину руку.

Ирини вздохнула запах родного дома. Ничего не сказала, вошла, присела на край кровати.

– Ну как родной дом? – спросил, вошедший следом, Генерал.

– Такой уж родной, другого не надо! – ответила грустно Ирини.

– Ну, а что ж так уж грустно, небойсь у тебя теперь свой родной дом, свои запахи. Совсем другие, кстати. Ни тебе ни запахов скотины, ни навоза. Городская теперь, как-никак, – весело подмигнув, заметил Генерал.

– Так-то оно так, но домой тянет, нэ кучи му? – спросила Роконоца.

– Конечно, что и говорить! Я б никогда не променяла наш дом ни на какие города, хоть бы это была и сама Москва.

Все довольно переглянулись.

– Ну как тут у вас? – вздохнув, спросила Ирини.

– Как у нас увидишь, ты рассказывай, как у вас, – потребовала Роконоца, подкладывая детям в тарелки то одно, то другое.

И последовал долгий разговор до вечера, прерываемый иногда детьми, обедом, приходом и уходом то соседей, то знакомых, то друзей.

Все в доме Роконоцы Христопуло было по-старому. Двадцатидевятилетний красавец, Харик, не собирался жениться. Девушка, которая ему нравилась, была дальней родственницей, и ее родители были против такого брака, а все другие ему не нравились. Про Генерала и говорить не приходилось – ему только стукнуло двадцать четыре. Он и слушать об этом не желал.

У Кики дети подросли. Жизнь с Илией не налаживалась, а становилась все хуже.

– Что же ты его не бросишь, Кики? – возмущалась Ирини.

Сердце Ирини сжималось от жалости, когда она смотрела на измученное, совершенно поблекшее лицо сестры. Это было не лицо, а живая маска, за которой скрывалась страшная боль. Ирини чувствовала ее боль всем своим существом. Но, что она могла сделать для нее?

– Почему ты братьям ничего не скажешь?

– Ты что! Кровопролитья я не хочу. Да они сами подходили, предупреждали. Он, после этого, почти не трогает меня. Только норовит почаще шпынять меня и оскорблять. Мат на мате, хоть уши затыкай себе и детям. Ну, теперь не бьет до потери сознания, и то хорошо.

Но это хорошо, видимо, длилось не больше месяца. Раз в месяц кулаки Илии так чесались, что он не мог превозмочь свое желание помучить жену. Ирини уже полмесяца находилась в Осакаровке и в тот момент, когда Кики, спасаясь от мужа, прибежала к матери. Роконоцы дома не было, она пасла коз на поле, около железнодорожной линии. Увидев искаженное лицо сестры, Ирини, лепившая вареники, вытерла руки, сняла с себя фартук и бегом к дому сестры. Кики за ней. Остывший Илья сидел на ступеньках дома и курил цигару. Разъяренная Ирини еще на расстоянии крикнула ему:

– Скажи мне, Илья, до каких пор ты будешь дубасить мою сестру?

Она видела, как пренебрежительно был кинут в ее сторону взгляд.

– Не твое дело! Не лезь куда тебя не просят.

– Правильно, меня не надо просить. Я сама могу заступиться за свою сестру.

Здесь она выпустила целую обойму отборного мата, глаза Ирини метали гром и молнию.

Илья пристально, прищурившись посмотрел на нее, насмешливо скривив губы. Он явно размышлял, что делать: то ли шарахнуть эту наглую заступницу, то ли достойно ответить. Со словами у него всегда было туговато. Ему легче было разговаривать кулаками:

– Сестра твоя, такая же отпетая дура, как и ты, – наконец, процедил, Илья, набычившись и не глядя ни на кого. Кики испуганно переводила глаза с мужа на сестру.

Разъяренная Ирини встала в стойку, руки в бока, сказала резко, как отрезала:

– На дурака, по всему, ты больше похож, во-первых, а во-вторых, еще раз увижу сестру в слезах, пеняй на себя. Не побоюсь тюрьмы, сама топором зарублю, если мои братья тебя не пристукнут.

Было видно, как вздулась вена на виске Ильи и по скулам прокатились желваки. Казалось, сейчас он бросится на нее и забьет до смерти. Ирини стояла перед ним бледная, но не отводила глаз. Налитые ненавистью глаза Ильи вдруг прижмурились, и он усмехнулся, деланно, с презрительной миной, ответил:

– Смотри, какая смелая, напугала прямо-таки меня. А твоих братьев я в гробу видал. Пусть придут, посмотрим кто кого!

– Не сомневайся, без головы точно оставят, – последовал язвительный ответ.

Грозно сверкнув глазами, Илья быстренько поднялся, пошел вниз по ступенькам и ушел на улицу. Ирини с Кики облегченно вздохнули.

– Как ты могла решится, он же ненормальный. Господи, Слава Тебе, Господи, что он удержался и не ударил тебя! Что бы было?!

– Ничего бы не было. Я б его убила…, наверно.

– Ну, Ирини…, – Кики покачала горестно головой, – ну, и смелая же ты. Почему я совсем другая? Забил он меня. Я даже разговаривать с ним боюсь.

– Господи, да, как же ты его терпишь? Заявила бы в милицию, его бы живо проучили.

– Да, неудобно, а потом, ведь после милиции он домой придет и меня убьет. Кто станет спасать меня? Дети? Они так напуганы, что, когда он дома, боятся двигаться по – дому. Все ходят по стойке смирно, даже Алекси.

– Брось его!

– Куда я с тремя детьми? Он ведь хорошо работает, много зарабатывает. На еду денег дает.

– А остальные куда девает?

– Не знаю. Прячет. Иногда выпьет, тогда Алексею дает. Иногда много. А я потом у сыночка прошу отдать их мне.

* * *

Свадьба Аницы Александриди и Тимы Халкиди показалась всем яркой, красивой, запоминающейся. Было много браги, водки, вина, смеха, плясок. Невеста и жених очень смотрелись, как говорится, были друг другу под стать: ярко выраженные крупные греческие черты лица, оба высокого роста, справные телом. Одно загляденье!

С утра, в день свадьбы, небо заволокло, прошел нежданный мелкий дождик, слегка прибил глубокую пыль. Потом выглянуло из-за посветлевшей тучи сверкающее умытое солнце и сразу подняло всем настроение. Небо сине-голубого цвета с редкими белыми облаками, как будто опустилось пониже к людям, приветствуя их со свадебным праздником.

Почти вся греческая часть населения Осакаровки собралась у церкви на венчании новой молодой и красивой пары. Сияя красотой, жених и невеста, теперь объявленные мужем и женой, молча шли впереди шумной танцующей и поющей процессии. Русские мальчишки – зеваки бегали рядом с ними и кричали: «Жених и невеста – тили-тили тесто» и еще что-то подобное. Но недолго им пришлось выкрикивать свои прибаутки. Халкиди жили недалеко от церкви.

И, в самом деле, на свадьбе Савва отвел душу. Кого он тут только не встретил, с кем только не поговорил. Были здесь, конечно, и дядька Савка со своим кеменже, оба брата с женами и кумовья, крестившие Наташу и Катю и многие другие, которых он знал с сорок девятого года. Он был счастлив отметить про себя, что все его воспринимают, как человека, которому можно позавидовать во всех отношениях, особенно его уму и познаниям, не говоря уж о том, что его, по праву, можно назвать первым гармонистом на всю Осакаровку и ее область. Его баян играл всю свадьбу.

Ирини же была счастлива увидеть и повеселиться на свадьбе с родными и подругами.

За день до этого, конечно, пришлось побегать на кухне Чечена. Перечищено и нарезано было столько картошки, свеклы, моркови и других овощей, что руки, не на шутку разболелись. Да и некрасивые порезы на пальцах (переусердствовала, нарезая овощи), совсем были не к месту на свадьбе. Но Ирини на это не обращала внимания. Нарядилась в шифоновое платье, обулась в новые белые туфли, причесалась, и вот она готова отпраздновать день свадьбы своей золовки. Дай ей, Бог, счастья! С собой взяла только Наталию. Младшие остались с Кики: у нее приболел Алексис. Савва, вместе с Чеченом, занимались какими-то неотложными свадебными делами.

Эльпида пришла со своим семилетним сыночком, точной копией Харитона, только не такой смуглый. Слон пришел и быстро исчез, так что Ирини не пришлось с ним и поговорить. А Иван Балуевский давно не был в родных краях, служил, где-то в Хабаровском крае, говорят уже капитан. Митька-Харитон уехал, по словам Эльпиды, в Новосибирск по делам. А жаль, Ирини очень соскучилась за своим мятежным родственником – соседом.

Ирини находилась в Осакаровке уже три дня и уже виделась с Эльпидой несколько раз и теперь была посвящена во все ее семейные тайны. Здесь, на свадьбе, они опять обнялись.

– Ну, что, Ирини, забыла тебя спросить, надеюсь не скоро уедешь? – с радостной улыбкой вопрошала подруга Ирини.

– Через месяц. Савва уедет пораньше.

– Прекрасно! Через неделю придешь на именины Георгия. Мы его больше коротко Юриком называем. Она расцеловала уже в который раз своего сына.

– Смотри, Юрик, – обратилась она к нему, – эта тетя – моя подруга, помнишь ее?

– Конечно помню! А где ее дочка Наташа?

Смышленые глаза ребенка под тяжелыми ресницами смотрели на Ирини с интересом.

Ирини расплылась в доброй улыбке, слегка потрепала его красивые темные кудри.

– Конечно, помнит! – весело заметила она. – Пацан уже почти школьник! Весь он у тебя в Харитона.

– Не только внешне! Такие же жесты, повадки, ты не представляешь… и Эльпида понеслась: за короткое время она рассказала все, что можно было рассказать о ребенке, прожившем на белом свете первые семь лет.

– Ну хорошо, – прервала ее Ирини, – приду через неделю тем более, что в этот день я должна буду крестить одного ребенка, девочку, названную в честь меня. Как тебе нравится?

– Как это? – Эльпида широко открыла удивленные глаза. – Нет, так подруга, дело не пойдет. Я столько ждала тебя.

– Ничего не могу поделать…

Возмущенная Эльпида снова открыла рот, но Ирини перебила ее:

– Послушай меня. Помнишь, на линии, если б не я, то Мария Иорданиди бы попала под поезд? Тогда она дала клятву, что одного из ее детей покрещу я.

– Так она еще и имя твое дала, я знаю, она ее Ирини назвала.

– Как видишь. Так, что не обижайся… Ты меня знаешь, я везде поспею.

– Ладно, убедила. Молодец, эта Мария! Теперь то она не Иорданиди, а Параске-вопуло. Муж у нее очень хороший, работяга, каких свет не видел. Помогает ей во всем, любит. Счастливая…

Обе грустно посмотрели друг на друга.

– Да, везет же людям… Дай-то Бог! А, Харитон твой будет на именинах? – как бы в продолжение темы спросила Ирини. Эльпида пожала плечами:

– Если ему верить, то должен быть здесь послезавтра. Так просила его приехать раньше, вместе пойти на свадьбу. Но, сказал, что занят. Видно, Настька его держит, не отпускает, – сглотнув, с горечью произнесла Эльпида. Глаза ее сразу потускнели, настроение упало. Она опять крепко прижала к себе сына.

– Ну раз сказал, значит будет, – Ирини хотелось успокоить, помочь. Но как?

– Хорошо, что и Савва здесь, покрестит со мной. – Ирини улыбалась ее сыну и с тревогой поглядывала на подругу. Но та быстро оправилась:

– Ну вот, Юрик, скоро мы тебе справим твои именины, и Наташа придет, – говорила она ласково своему сынку.

Обстановку разрядила сестра Эммы Фогель, она что-то припозднилась с замужеством. Хотя, может у них, у немцев, это нормально. Она подвела к ним своего жениха, бывшего одноклассника Эльпиды – Эрика Баха. Расцеловались. Поговорили о их будущей свадьбе. Ирини сожалела, что не попадет на нее, месяц еще ждать нет возможности.

Мария-Ксенексолца с мужем чуть припозднилась и теперь направлялась к ним. Эльпида успела шепнуть, что она никак не может родить и на этой почве у них постоянные размолвки.

Слегка наигранно – развеселая Мария быстро рассеяла грусть подруг. Через минуту они дружно хохотали над очередной ее хохмой.

Мимо проходили степенная Роконоца с неизменной своей подругой Ксенексолцей, укоризненно глянула на свою дочь, дескать: «Чего хохочешь, веди себя прилично». Ирини, а вместе с ней и подруги притушили свой смех. Но Мария снова пустила свою шутку, уже о стариках и все трое сидели с трудом глушили свой смех. Серьезный Эрик отошел к своим друзьям.

Ирини уселась между Марией и Эльпидой. Вместе с Хильдой подруги доложили ей все последние новости, а также, что представляли из себя новые лица, которых было не так уж много. Свадьба была уже в полном разгаре. Жених явно подвыпил. Невеста сияла своей красотой и бросала скромные взгляды на гостей, когда они обращались к ней. Мария, кивнув в ее сторону, тихо сказала Ирини:

– Ох и вредная у твоей золовки свекровь, эта Корцала.

– Не приведи Господь! – вдруг подтвердила Эмма.

– А что так? – полюбопытствовала Ирини.

– Чуть, что не по ней – съест с потрохами. Ужас! – возмущалась Хильда. – Я как – то с ней сцепилась в магазине и не рада была. Ушла поскорей, а она мне вслед сыпала проклятья. Представляешь? С греками она еще ничего разговаривает, а немцев за людей не считает.

Она с обидой посмотрела в сторону Корцалы. Та сидела в цветном платье с белым кружевным воротничком. Глаза смотрели настороженно и серьезно.

Неестественно – белое, кое-где в коричневых старческих пятнах лицо все еще выказывало следы былой красоты.

– А так смотрится симпатичной бабкой, – обронила Ирини.

– А я бы сказала – противная уродина. Твоей матери столько же примерно лет, а посмотри, какая симпатичная, – кивнула Эльпида в сторону Роконоцы.

– Да, если не считать ее совершенно седую голову, то да – мама смотрится красавицей.„и Ксенексолца хорошо сохранилась. Ничего наших гречанок не берет!

– А моя мама, сдала. А ведь была, как цветочек.

– А где она?

– Здесь должна быть…, – Эльпида завертела головой. – Юрик, где яяка? – спросила она сыночка. Тот тоже завертел головой, но не обнаружил ее. Эльпида не спускала с него своих любящих глаз.

– Значит – Корцала еще та стерва…

– Да уж… Вообще-то, говорят, что раньше она была помягче, но после трагедии с Женей, ее дочкой, совсем остервенела.

– А что с Женей? Я ее знаю, хорошая девчонка. Что с ней случилось? – поинтересовалась Ирини.

– Не знаешь?

– Откуда ей знать, – вмешалась Ксенексолца. – Ирини, как раз только уехала отсюда.

– Ах, да… Да… да.

У Эльпиды Юрик запросил воды.

– Ну расскажите, как было, – попросила она Ксенексолцу с Хильдой и занялась сыном.

– Ну что рассказывать? Полюбила эта Женя Ваньку Ставриади. А он только женился. Жена беременная была, но еще работала, кантарила зерно на Элеваторе. Женя с Ванькой тоже работали там. Он возил пшеницу, а она с другими работниками загребала зерно в большую кучу. Однажды Женя во время обеда заснула на куче пшеницы, а жена Ваньки шла мимо, увидела ее спящую, схватила валявшийся черенок от лопаты и избила ее. Через неделю Женя умерла.

– Какая зверюга! И кто она?

– Кто? Русская, ты не знаешь ее. Риммой зовут.

– Какая гадина! И ничего ей не было? Не посадили?

– А, что делать? Римма эта беременная была, теперь-то уже родила.

Сыновья Корцалы хотели навести шороха, но Корцала не разрешила, побоялась и сыновей потеряет, посадят их в тюрьму. Вот, с тех пор и злобствует. Кстати, Тимка, жених твоей золовки, тоже ухаживал за русской, но Корцала смертельно запретила. Она ненавидит русских, ведь русская убила ее дочь. Вот он нашел себе вашу Аницу, а ту его прежнюю зазнобу тоже Аней звали.

– Ирини покачала головой:

– Ну и дела у вас тут происходят!

В поле зрения Ксенексолцы попала несущая тарелки к столу, Маруся.

Лучше посмотри на свою родственницу Мусю, Чеченову жену. Видишь, как бегает, летает с тарелками. Хочет показать, какой она незаменимый здесь человек. Ты знаешь, что она всем говорит?

– Что?

– Что свадьбу Анице справляет она с мужем, и больше никто не помог деньгами.

– Ну как же? Она говорила, что и Федя помогал, ездил куда-то за продуктами, покупал там подешевле, – возразила Эльпида.

– Да, да. Но вот Савва с женой, дескать, ничего не вложили в эту свадьбу.

– А кто же деньги давал, не мы ли? Да за такие деньги можно было две свадьбы справить, – засмеялась Ирини. – Я так и знала и Савве говорила, что Муська именно так повернет дело, – Ирини нервно поправила складки своего понбархатного платья. – Для меня Мусины номера не новы.

– Да все давно знают, что она за штучка, так что не беспокойся. – Мария положила руку на плечо Ирини и повернулась к Эльпиде:

– Раз мы все знаем, то не дадим подругу в обиду. Правильно я говорю, подружки?

Эльпида улыбнулась и заговорщически подмигнула обоим.

– Завтра же все будут знать, кто оплатил свадьбу, подруга. Вот тебе крест, – и она озорно перекрестилась. Ирини махнула рукой.

– Боже упаси, девочки, ненужно все это. Меня такие фокусы не трогают никак. Пусть люди думают, что хотят, а я себя знаю. Мне стыдиться нечего.

Зазвучали голоса кеменже, старый дед жениха красиво запел песню. Все заслушались. Ирини незаметно всех разглядывала, удивлялась, что никто почти не изменился.

«Что-то не видно, чтоб Элька убивалась за своим любимым мужем, – подумала Ирини, стараясь незаметно приглядеться к ней. Не видно ни печали, ни тоски. Если б у меня уходил любимый муж, наверное, я б только и делала, что плакала или глаз на людей не поднимала от тоски. Может, она умело так притворяется?» – она бросила на подругу последний пристальный и недоверчивый взгляд. В это время Эльпида громко смеялась, наблюдая, как ее Юрик топает, пытаясь танцевать под свадебную музыку кеменже.

– Посмотрите, посмотрите на ребенка моего, – шепотом позвала она подруг, не спуская с него глаз, – посмотрите, как он двигается в такт музыке. Молодец ты мой! – подхватила она его в нежном и гордом порыве.

– Что-то не пойму я нашу подругу, – обратилась она вполголоса к Ксенексолце, – муж ее бросил, а она хоть бы что…

– Ну, как он ее бросил? – пожала плечами подруга. – С ней он не развелся, приезжает к ней часто. Можешь себе представить: живет с двумя бабами и хоть бы тебе хны. И обе терпят. Ну, как Эльпида любит его ты знаешь. А он денег дает, с ребенком возится, обожает его. Она ж с ребенком у Самсона живет. Тот уговорил ее вернуться.

– Да, странные отношения… Я бы так не смогла…, – покачала головой Ирини, добавив:

– Харитон же чуть было не переехал к нам в Джамбул, да в последний момент Настя уговорила его переехать в Целиноград, к матери с отцом.

– Да знаю. Говорят беременна. Митька-Харитон прямо – таки носится с ней. Настя, на тебе это, Настя, на тебе то. Эльпида пророчит, что родит она чернушку – девочку с длинным носом, как у Харитона. Дескать, такого красавца, как их сын только она, Эльпида могла родить.

Ксенексолца засмеялась.

– Да уже прям, – не согласилась Ирини. – Говорят, не родись красивой, а родись счастливой. И потом, Харитон – красавец. С чего бы это его дочь была б уродкой?

– Ну ты ж знаешь Эльпиду, для нее эталон красоты для женщины – быть беленькой, как в общем – то и все греки считают. Она и дружит с нами, потому что мы с тобой, Ирини, красавицы.

– Кто бы сомневался! – заметила иронически Ирини. А вот счастливые ли мы?

Ксенексолца с удивлением развела руки, сделала удивленные глаза:

– Ты, мама трёх дочек, я считала тебя, подружка, счастливой.

Ирини пожала плечами и промолчала, не захотела портить себе настроение на свадьбе.

– Ну и дела! С двумя бабами! – опять заговорила она о Митьке-Харитоне. – И Бога не боится! Мусульманином заделался. Это только Харитон мог так умудриться. Мои братья и по одной жене еще не обзавелись. Кстати, ты-то как со своим живешь? Говорят, хороший он мужик…

Ксенексолца вздохнула:

– Живем лучше всех, подруга, только нечему завидовать…

– Здрасте вам! Чего? Не сошлись характером, как мы с Саввой?

– А что, вы ругаетесь? Савва, такой вроде со всех сторон хороший. Посмотри на своего гармониста, – Ксенексолца показала на него глазами. Савва в этот момент самозабвенно играл на баяне и улыбался во весь рот.

Ирини оглянулась, косо улыбнулась.

– Ну, бывает. Ругаемся. Еще как бывает. Видать еще не притерлись.

Ксенексолца, внимательно слушала, глядя прямо в глаза подруге. Наверное, все про ее жизнь поняла. Вздохнув, сказала:

– А у нас с характерами все в норме, да вот детей все Бог не дает. У тебя уже вон трое, позавидовать можно…

Ксенексолца подперла рукой щеку:

– Скажу вам, подружки, не думала, что у меня будет такая напасть. Ведь скоро двадцать девять лет стукнет.

– Ну и что врачи говорят?

– Да все нормально у меня. А он к врачам по этому поводу ходить не хочет.

– Уговори, заставь…

– Так же упертый, как все наши мужики – греки. Я даже подумываю переехать, куда подальше от стыда. – Она посмотрела на Ирини. – Может, к вам, в Джамбул?

– Конечно, куда ж еще! Только не сделай, как Харитон: собрался уже к нам и передумал.

– Лишь бы уговорить Василия моего.

– Потихоньку, постепенно. Знаешь, как любила говорить баба Нюра, царство ей Небесное, «вода камень точит». А, так все у вас нормально?

– Как будто, да.

– Ну и Слава Богу.

Назавтра Ирини, Ксенексолца, Эльпида, Эмма и Хильда договорились пойти в любимый, заметно одряхлевший клуб смотреть кино. Показывали зарубежный фильм «Колдунья». Все знакомые, кто успел посмотреть его, были в восторге от красавицы артистки с легко запоминающимися именем и фамилией – Марина Влади.

* * *

К середине лета Митька-Харитон, наконец, собрался перевезти Анастасию с Мишуткой в Джамбул. В последнюю поездку Власин обнаглел дальше некуда: в Караганде высадил его со Слоном с поезда вместе со всем товаром, что они везли из Москвы. Как выяснилось позже, Власин решил проучить своего богатеющего врага: посадить за незаконную спекуляцию дефицитным товаром. С полгода он часто самолично контролировал московские и алма-атинские поезда. Может не успел бы он и в тот раз со своими молодчиками – милиционерами засечь Харитона, но тот вышел на вокзале Караганды помочь Слону вынести багаж. Тут их и повязали. Но, Слон везде имел знакомых, на перроне оказался официант с привокзального ресторана. Слон крикнул ему номер телефона, чтоб позвонил Дине. В тот же день жена нашла его в милицейском участке. Власов не захотел с ней разговаривать. Тогда Дина поехала в Осакаровку и вместе с Генералом позвонили в Акмолинск Андрею Петровичу Ахтарееву, отцу Насти. Тот употребил все свои связи и на следующий день друзья были на свободе, но товар им вернули не весь.

Спасибо, отдали назад документы и личные вещи. После этого случая Анастасия безоговорочно согласилась переехать в Джамбул, подальше от родных мест, чтоб никак больше не пересекаться с Власиным.

Ирини находилась в Осакаровке с начала июня, так что Харитон специально приехал из Акмолинска и договорился с ней о своем приезде, чтоб подыскать жилье. Поехал туда, как только Ирини, пробыв в Осакаровке около месяца, вернулась домой. Следом за ней туда поехали Харитон со Слоном. Вместе с Ирини и Саввой они осмотрели несколько домов, выставленных на продажу. Количество домов таких было мало, а приличных домов, вообще, раз, два и обчелся. Но один, в районе вокзала, недалеко от Комсомольского озера, им понравился. В этом районе жила сестра жены брата Слона. Оля года два назад вышла замуж за Джамбульского грека Попандопуло Николая. Нашли еще одного приятеля, переехавшего сюда на жительство. Приятно было здесь встретиться с бывшими осакаровскими, было хоть о чем и о ком поговорить. Ирини обрадовалась, когда узнала, что он, все-таки, намерен переехать в их город. Правда не очень-то ей понравилось, что он вместо жены, везет сюда Анастасию. Но потом смягчилась: все-таки они кумовья и подробно рассказала, что из себя представляет город зимой и летом, какая погода, что можно выращивать на огороде из овощей и фруктовых деревьев.

Харитон сразу представил себе Анастасию сажающей и пропалывающей грядки и ему стало смешно. Нет, его главная цель другая: обеспечить Настеньке нормальную жизнь, чтоб она спокойно дохаживала свою беременность, и никто б не тыкал ей в лицо, что у нее незаконное дите. Кстати, он очень удивился, какие большие грозди «дамского пальчика» вырастили в своем винограднике Ирини с Саввой.

– Такие вкусные, сладкие, прямо медовые, – отметил он.

– И давно вы высадили столько кустов винограда? – поинтересовался Слон.

– Уже года три…

– Надо же! Как быстро набрали они свой полный рост, – удивлялся Слон.

– Ты же каждый год приезжаешь в Осакаровку. Почему бы тебе не привозить с собой собственный виноград, не сделать лишнюю копейку? Наши разберут твой виноград с радостью, – посоветовал Харитон.

– У нас же такого добра днем с огнем не найдешь, – добавил Слон, – если и привозят, то какую-то кислятину, а такого сорта, даже и не видели, наверное, никто со времен ссылки.

– Так что подумай, дорогая Ирини, – улыбнулся Харитон. – Как сказала бы Клеоники: даю тебе бесплатный совет – консультацию.

Услышав имя Клеоники, Слон блаженно сощурил свои глаза.

– О, да, Клео дает только хорошие советы. Как она нам помогает! – прицокнул он языком, всем своим видом выказывая свое восхищение.

– Клеоники? Алексиса сестра? – Ирини живо поняла о ком идет речь.

– Именно так. Ты ж знаешь, что мы в Москве встретились с Алексисом? Говорил тебе?

– Нет, ничего не рассказывал. Первый раз слышу. Как он там? – Ирини заволновалась и сходу забыла, что ей надо накрывать на стол. – Рассказывайте все подробности, – попросила она чуть ли не приказным тоном.

Пока ребята выдали, все что имели сказать, она была вся – внимание.

Очень ей пришлось по душе, что Алексис особенно интересовался жизнью ребят – друзей, а также спрашивал о ней, Ирини. Она спросила их, что же они рассказали про нее Алексису. Те с трудом вспоминали, что именно, но, что у нее родилась третья дочь точно сообщили ему. Ирини, слушала внимательно, задала несколько вопросов о Клеоники и Валентине, чтобы разговор не шел слишком однобоко.

Пора было кормить детей и гостей. Ирине не хотелось прерывать интересный разговор:

– Не женится, все еще холост… Неужели не нашел себе по душе?

– Не знаю, – ответил Харитон, – говорил, что даже невесты еще не подыскал. Некогда. Учеба – дело серьезное. Сейчас он, вроде как, на четвертом курсе университета.

– Молодец, Алексис! – опять восхищенно цокнул языком Слон.

– Да-а-а-а…, – неопределенно протянула Ирини и встала с места. – Пойдем на кухню, пора обедать, – позвала она всех.

За столом разговор об Алексисе продолжился. Ирини постаралась выспросить о нем, как можно больше. Она б и дальше нашла б о чем выспрашивать, но было уже неловко. Последним ее вопрос был о сестре Алексиса. Ирини спросила почему у Клео нет до сих пор детей. Харитон пожал плечами. Слон же откуда-то знал, вернее, Славик ему поведал в порыве откровения, что жена его сильно застудилась на лесосплаве на Сибирских реках и теперь не способна забеременеть. Все сочувственно переглянулись.

– А что, у Дины тоже проблемы по-женски, почему у тебя, Алик, до сих пор нет ребенка? – бесцеремонно задала вопрос в лоб Ирини.

Слон замялся.

– Еще не встали на ноги, надо хоть отдышаться перед таким серьезным делом, – нашелся он.

– Ну-ну, смотри! Вам виднее. А я вот наплодила троих, и одеть не всегда есть во что, – бросила взгляд Ирини на копошившихся около них своих младших дочерей. Старшая, как всегда, где-то носилась.

* * *

Алексису уже было шесть лет. Кики его лелеяла. Сын в греческой семье чуть ли не дело чести для отца. Без сына вроде, как и не полная семья. Мужчины, не имеющие сыновей, чувствовали себя обойденными судьбой. Хоть здесь Кики повезло. Не то б муж совсем взбесился. Вот уже и маленькой Маше исполнилось два года. Ей уделяется минимальное внимание. Спасибо Анечке – взрослая, не по годам, она помогает смотреть за младшими. Кики нет на это времени. Да и когда? Работать приходится с утра до поздней ночи. Корову летом выгонять в пять утра, прежде подоив, потом свинья, куры, утки. Выгрести навоз, помет, сварить плимию-похлебку, насыпать зерна. И все это три раза в день. За детьми убирать, сварить обед, приготовить ужин, прибрать дом и целый день в страхе перед драчливым, вечно недовольным мужем. К чему еще он может придраться? Кики старалась сделать все так, как он требовал, но каждый раз не могла ему угодить. Однажды все как будто было нормально, как вдруг ночью Маша принялась плакать. Илья сначала зарычал на Кики, чтоб успокоила ее, потом дал оплеуху ей и стукнул ребенка по головке, чтоб замолчала. У ребенка случилось сотрясение мозга, ее стало рвать. Аница побежала за бабушкой. Понесли ее в больницу. Пролежала в больнице три дня. Ко всему, от удара, что-то случилось со зрением. Потом Маше пришлось носить очки, чтоб выправить зрение. Вот такие штучки-дрючки выкидывал муженек. Сколько горя пришлось пережить. Куда делась Кикина красота? Раньше люди не скупились похвалить ее внешность. А теперь, что от ее красоты осталось?

После того случая с Машей, попав в больницу, Кики стала подумывать о разводе. Стеснялась, конечно, что люди скажут, но терпения больше не было. Она боялась, что в один прекрасный день он ее убьет. Да и Ирини настаивала, и братья не были против. Подала в суд. Илья был взбешен, но сделать ничего не мог: Кики жила у матери во время развода. Как братья не уверяли ее не бояться больше бывшего мужа, все-таки боялась из дома выходить, чтоб не напороться на него. Илья грозил, что при встрече пристукнет ее, на самом же деле, боялся братьев Христопуло и Харитониди Митьку. Эти ребята словами не разбрасывались. Они ни разу никого пальцем не тронули, но если пообещали ноги выдернуть за сестру, то так оно и будет, никто не сомневался. Как не хорохорился Илья, что дом построил он, хотя строили вдвоем, и утверждал, что дом ей не достанется, а пришлось ему, не без помощи милиции, убраться оттуда. Забрал все что мог, денег у него было много, так как работал он, как буйвол, уехал в Киргизию, в совхоз «Пахтарал»: там у него были родственники. Купил дом, но вскоре заболел водянкой, а ведь был на удивление здоровым, крупным человеком. Мужики-ровесники побаивались связываться с ним. Кики, наконец, вздохнула. Страх ушел, осталась только озабоченность, как поднять детей.

* * *

Кажется, недавно совсем, в Осакаровке, отгремела свадьба Тимы Халкиди и Ани Александриди, а ведь прошло уже больше года. Осакаровские греки долго обсуждали красоту этой пары, что было на столах, кто, как и с кем танцевал, кто что говорил за столом, кто, как себя вел.

До Аницы никакие слухи о всех этих разговорах не доходили. После, можно сказать, пышной свадьбы, у нее началась новая, совсем другая жизнь, противоположная той, о которой мечтала. Вставать надо было на заре, коров доить, убирать, варить, стирать. Свекровь была такая сварливая, что надо было разворачиваться – только успевай. Корцала как – то сразу невзлюбила свою невестку. Не нравилось, что медлительна. А также смугла. Сама Корцала была белолицей и красивой когда-то. Сейчас сморщилась и потемнела от злобной желчи. Доставалось бедной Ане. Не раз она вспоминала легкую и свободную жизнь с братьями. Теперь она ругала себя, что еще и недовольна бывала. Аня в семье была младшей, маму и братьев очень любила. Любила всех родных, кроме тети Раи. Она сама видела, как тетка Рая злобствовала и постоянно намекала на мамину некрасивость. Хотя на Анин взгляд, ее мама была самой красивой. При ней тетя Рая сказала Савве, любимому Аниному брату, очень похожего на мать, чтоб он не приходил к ней потому, что он был нехорош лицом. Что хоть Митька с Федей и хулиганистые, зато красивые.

Свидетель этого разговора, маленькая Аница видела, как Савва уныло опустил голову, ушел и долго не возвращался. Жаловался потом матери на тетку. Аница видела, как хотелось бедной маме в такие моменты сказать вредной папиной сестре железное слово, но она не любила скандалить и стойко все переносила.

Две другие тетки успели уехать в Грецию, а тетя Рая осталась. Муж ее погиб, спасая ребенка, повисшего после сильного ветра на оборванных электрических проводах. Дочь тетки Раи погибла вместе со старшей сестрой Аницы во время бомбежки в Адлере. Где-то рос сын тетки – Федя, но он тетю Раю не заботил: растет себе и растет у свекрови на руках.

Аница вспоминала свое полуголодное, но счастливое детство около любимой мамочки. Отца посадили, когда ей было четыре года, так что ее защитниками были ее старшие братья, среди которых она чувствовала себя особенной: ей все дозволялось. Мальчишки все ей прощали и жалели, особенно когда погибла их младшая сестра Катя. Когда их сослали и было особенно голодно – лучший кусок отдавали ей.

В первый же год ссылки, когда они еще жили на четвертом поселке, мама повредила себе ногу, упав с повозки, колесо которой попало в одну из ям, густо усеянных на весенних, грязных дорогах, соединяющих все поселки Осакаровского района. Нога стала гнить. Ей предлагали ампутировать ее, но она отказалась. На что-то надеялась. Так и умерла в сорок четыре года от гангрены.

На похороны собралась вся родня, хотя жили в разных поселках и с работы не так-то просто было отпроситься. За главу их рода теперь стоял дядька Савва, брат матери. Его все боялись. Он был вспыльчивой и весьма колоритной фигурой. Семьей правил домострой: глава семейства, например, не ложился спать, пока натренированная, послушная жена не помоет ему ноги.

После похорон, семь лет назад, все собрались в доме, недавно женившегося брата Саввы. Сидели молча с полчаса, потом дядька Савка посмотрел на пятнадцатилетнюю Аню и сказал:

– Ну, вы не давайте в обиду свою сироту – сестру. Делайте ей поблажки, все-таки, молодая, без матери тяжело.

У самой Аницы тогда сжалось сердце, так себя стало жалко.

Все хмуро кивнули головами, что да, жалко пятнадцатилетнюю девочку, а Митька вскочил и сказал:

– Еще чего, поблажки! Как заслужит, так и будем к ней относиться…

Никто ничего не сказал в ответ. Даже дядька Саввка. Все внутри у Ани сжалось от предчувствия нелегкой, неприкаянной жизни. Она украдкой оглядела братьев. Все сидели с повешенными носами. У них, как и у нее, начиналась новая жизнь, без человека, которая являлась как бы совестью их семьи. Теперь ее не стало… Она смотрела на дядю, которого всегда побаивалась, впрочем, как и все, кроме, может быть Чечена. Аня любила ласковую жену дяди, но не его. Дядь Савкин домострой был всем в поселке известен. Семья была зажиточной для ссыльных.

При своем невозможном характере, дядя умел зарабатывать. Единственно, чему он преклонялся, так это музыке, сам прекрасно играл на кеменже. Музыке он специально обучался в далеком детстве. Они с Аниным отцом, Дмитрием, были хорошим друг другу дополнением. Их третий брат Павлик умер рано, не успев женится. Так что оставшиеся два брата очень дружили. Необузданный, взрывной характер брата, отец быстро остужал своим спокойствием и рассудительностью. Дядя Савва больше играл, а отец больше пел. Арест брата дядя Савва пережил тяжело. Ссылка в холодный Казахстан, казалось, еще больше ожесточила его. Жену, красавицу Софию, третировал, как хотел. В Казахстане народилось у него три сына. Все оказались потом непутевыми. Самый красивый из них, Афанасий, сел в тюрьму за изнасилование. Он был женат на красавице Вале, с которой Аница когда-то в юности дружила. Жене Афоня писал из тюрмы, что обвинение об изнасиловании – оговор, и Валя хотела в это верить. Мучилась года три, растила сама их сына, потом ушла из дома свекра. Отсидев, Афанасий вновь женился тоже на молодой и красивой гречанке… Но и она ушла от него через четыре года. Не держались у него жены. С месяц назад Осакаровку потрясло еще одно неприятное событие: Паника, младший сын дяди Саввы тоже сел за изнасилование. Дали ему девять лет. Но жена его, как услышала Аница в разговоре Корцалы с Тимкой, не собиралась его бросать.

* * *

Выйдя замуж, Аница почему-то часто вспоминала своих родных, братьев, подруг. А больше не о ком было думать. Муж и свекровь можно сказать заперли ее в четырех стенах, как рабыню. Не позволяли выходить за калитку. Ее делом было заниматься уборкой, стиркой, готовкой, смотреть за родившимися весной близнецами Федором и Харлампием. А также ухаживать за скотиной. Ни на какие праздники или свадьбы муж ее с собой не брал.

Аня сидела на кухне, чистила картошку. С ней сидела семилетняя Женя, племянница мужа, названная в честь убитой Корцалиной дочки. Она немного помогала Анице смотреть за двумя грудничками, она была здесь единственной, с кем Аница могла о чем-то поговорить. Очень редко приходила другая невестка, мать этой Женечки, с двумя малолетними сыновьями. Корацала жаловала только внучку, видимо, за имя. Глаза Аницы тускло смотрели в одну точку. Гавкнула собака, и она испуганно подскочила, выглянула в окно. Никого. Слава Богу! Свекровь еще не вернулась из церкви. Надо дочистить картошку и хотя бы успеть поставить на плиту варить. Картошки надо много. Тима с Женечкой хорошо ели, да и свекровь всегда при хорошем аппетите. Сама Аница ест мало, с тех самых пор, как поняла, в какой ад она попала. Что характер у мужа взрывной, а иногда бешеный, это еще полбеды, а вот, что свекровь кровопийца – просто вселяло страх. Аня хорошо помнила, как начиналась ее жизнь в этом доме.

На второй же день свекровь разбудила рано невестку и повела в сарай. Показала, как доить корову и козу. Куда их выгонять: провела вместе со скотиной за угол, на соседнюю улицу. Потом показала, как пользоваться сепаратором, чтоб получить сметану и сливки. Продемонстрировала кухонную утварь, где что лежит. Открыла кладовку с запасами овощных продуктов: картошки, лука, моркови, свеклы, тыквы, сушенных трав, соленье, варенье и т. д. Поставила кастрюлю на печку, и сказала:

– Смотри и запоминай: сюда ставлю тебе кастрюлю. Свари борщ на первое, на второе вареники. Дрова и уголь во дворе. Отныне, я больше на кухне не работаю. Передаю все хозяйство тебе. Пришла твоя очередь, девонька.

И с тем вышла из кухни.

Все время, пока шло сватовство, подготовка к свадьбе, сама свадьба, Корцала, была внимательна и даже ласкова к будущей невестке. Поэтому, тон ее голоса, почти ледяной и безапелляционный просто поразил Аню. Она не знала, что и подумать. Не провинилась же она за одну ночь. Девушка она не порченная, из добропорядочной семьи. Даром, что сирота.

С трудом Аня успела приготовить заказанную еду к часу дня, когда Тима приезжал на своем грузовике на обед. Утром он ушел быстро позавтракав, перекинулся несколькими словами с женой и уехал. Ни обнял, ни поцеловал, как мечталось ей.

Может потому, что мать его то заходила на кухню, то выходила. Аня старалась прогнать грустные мысли: все будет хорошо. Просто свекровь устала, столько беготни, беспокойства пока прошла свадьба…

Следующие дни Аня старалась все в доме изучить, чтоб было легче ориентироваться и не дергать постоянно свекровь с вопросами. Но, ведро для отходов уже переполнилось, и она робко спросила:

– Мама, а куда вы обычно выносите мусор?

– Куда?! Куда обычно люди выносят? За ворота! – Корцала говорила с ней, как с недотепой. – Пройдешь следующий за нами дом, там яма, вот туда и выбрасывай.

– Понятно. А куда вы за водой ходите?

– В конец улицы два колодца, как будто ты не знаешь, чай жила здесь…

Корцала аккуратно и проворно складывала постельное белье в свой сундук, вопросы невестки явно ее раздражали.

– Я думала, что-то изменилось, может быть. А коромысло где лежит? – продолжала расспрашивать Аница.

– Коромысла у нас нет. Не неженки, и без коромысла носили воду. Ничего, как видишь, живы и здоровы, – ответила Корцала с нескрываемым раздражением.

– Я просто спросила. Конечно, я могу и без коромысла, – смешалась Аня и поскорей пошла за водой.

– Прекрасно, здоровей будешь! – услышала она вслед.

«И, что ей от меня надо? Что она злиться, как будто я что-то не то делаю?» – с обидой думала Аня. – Надо сказать Тиме, спросить в чем дело. Может он знает…»

* * *

Сентябрь. Установилось бабье лето. Тепло. Нет того пекла, какое было, особенно в июле. Солнце нежит, одно удовольствие на воздухе находиться. Ирини приводила в порядок огород и палисадник. Поздние цветы «Звездочки», еще буйно цветут перед домом. Ирини подправила клумбу, срезала засохшие гладиолусы, георгины, астры. Заставила Наташу подмести весь, недавно зацементированный Саввой, двор. Молодец! Ирини была довольна его работой: во дворе теперь так все аккуратно. Ко всему, Савва переделал калитку: теперь она не из штакетника, а сделана из набитых пирамидой сплошным рядом досок так, что через нее не увидишь, что происходит во дворе. Мечтой всех соседних улиц теперь был водопровод, который обещали провести частному сектору химпоселковцев в следующем году. Тогда не надо будет ходить к колонке на угол соседней улицы за ради двух ведер воды. Иногда посылали Наташу за водой с трехлитровым бидончиком, в котором иногда, можно сказать – по праздникам, покупали молоко. Вечное отсутствие достаточного количества воды могло вывести кого хочешь из себя: бывало встанешь утром, а умыться нечем. Савва тогда бурчал, и, чтоб побриться, набирал воды из узкого, сантиметров в семьдесят, арыка, пролегающего по всей улице прямо у заборов.

Завтра должна приехать мама – Роконоца. Ирини не могла дождаться. Матушка решилась наведать ее, посмотреть, как она живет. «Вот уж Наташа порадуется!»

И в самом деле, как только она узнала, что ее любимая бабушка скоро приедет, завизжала так, что цыплята в курятнике переполошились. Ирина отчитала ее за это, но не сильно, не хотела портить ей радость. Она знала, что Роконоца едет посмотреть на житье-бытье дочери, но главным образом взглянуть на свою Наталию. У них с внучкой такая взаимная любовь.

Роконоца приехала рано утром, дети спали, а Ирини с Саввой ездили на вокзал встречать ее. Мать навезла столько всяких сумок и мешков, что еле поместили в такси. По дороге Роконоца только и успевала отвечать на вопросы дочери. Ирини интересовало все: и как там Кики с детьми, и как Харик и Генерал, и подруги ее, и сама Роконоца. Приехали домой и тут уж Ирини расспросила обо всех подробнее:

– Ну, и, как твои любимые коровы?

– Ну, ты даже за коровами скучаешь! – удивилась Роконоца. – Ну, что тебе сказать? Августа молодец после того, как последний раз отелилась, дает очень много молока. Хватает и масло спахтать и сметану, и сливки, молоко еще остается. Вот вам бы купить корову. Все-таки трое маленьких детей.

– Да, я думала. Да Никита Сергеевич не разрешает в городе держать коров.

– Кто это?

– Ну, наш хозяин страны, Хрущев Никита Сергеевич, – пояснила Ирини, – раз живем в городе, коров, свиней, коз держать нельзя.

– Ну, а курей, тоже нельзя?

– Говорят – нельзя. Точно не знаю. Но я, по примеру тети Сони, обзавелась цыплятами. Хоть яиц будет вдоволь, – Ирини как раз перебирала яйца, которые мама привезла с собой. Из сотни только одно было разбито.

– Это еще ничего, раньше сдирали налог за каждую животинку, мало того – за каждое плодовое дерево – встрял Савва. – Так что вы думаете? Люди стали резать скот, срубать деревья, чтоб не отдать последние копейки за налоги.

Роконоца осуждающе качала головой. Савва продолжал сыпать эрудицией по теме:

– Мало того, колхозников уговаривали не работать на своих приусадебных участках земли, то есть ничего не сажать, а покупать у государства в магазинах. И, если у тебя, например, две коровы, то уговаривали оставить себе одну, а вторую отдать колхозной ферме.

Переглянувшись с матерью, Ирини резко и с горечью в голосе категорично заявила:

– Все делается против народа. И что у нас за государство такое? Диву даюсь…

Все, что было в мешках и сумках она перебрала и сложила коробки с салом, домашней колбасой, яйцами, банки с топленным маслом сливочным, свиным жиром около погреба.

– Давай Савва, лезь в погреб, я тебе подам, – скомандовала она

Савва проворно спустился вовнутрь и принимая все это из рук Ирини, аккуратно расставлял на полках.

Роконоца стояла около кроваток детей, рассматривала внучек.

– Мне кажется, Женечка становится похожей на меня, правда мама? – шепотом спросила Ирини.

– Похожа. Смуглая – в Савву.

– Да, эта совсем смуглянка получилась, – Савва тоже говорил вполголоса, – наша порода. – Мы думали пацан будет…

– А я больше девочек люблю, – проговорила задумчиво Роконоца и погладила голову спящей Наташе.

– И я тоже, больше люблю девочек, – обрадовалась маминой поддержке Ирини.

– А, что это вы настроены против мальчиков? Уж вам грех обижаться на своих сыновей, – поднял удивленно брови Савва, – все только и говорят, какие у вас, на редкость, хорошие сыновья.

– Да, Бог меня не обидел. Такие рождаются редко.

– Навряд ли мои сыновья были бы, как мои братья, так что и хорошо, что у нас девочки, – опять почти категорически заявила Ирини. На самом деле Ирини очень хотела сына, но не дал Бог. Ничего не поделаешь. Значит, такова судьба ее – растить дочерей. Но рожать она больше не собирается. После рождения младшей она так и заявила мужу:

– Все, я закрыла свою фабрику. Хватит нищету разводить! Подрастет Женечка, надо идти искать работу. Хоть что-то из мебели купить. А то стыдно перед мамой: кроме кроватей, стола, стульев и одного шифоньера ничего нет. Даже половиков захудалых нет. Слава Богу хоть швейная машинка есть, худо-бедно – пошить детям трусы и то какая помощь!

Утром Наташка визжала полчаса обнимаясь и целуясь с бабушкой. Внучка протирала глаза не веря, что бабушка рядом. Целый день она не отходила от нее. Даже забыла про свою подругу Люду. Та покрутилась у них во дворе немного и ушла домой. Наташе было не до нее. Как раз в тот день, двадцать пятого сентября, в день рождения Ирини, они собирались с Саввой посадить яблони возле дома. Посадили четыре яблони – Савва, Ирини, Роконоца и Наташа. На удивление, через несколько лет, яблоня Наташи выросла самой высокой и пышной, с самыми вкусными яблоками.

Ирини сготовила хороший обед из бабушкиных гостинцев. Савва ел долго и методично, испробовав все, что было на столе. Потом еле встал, не забыв поблагодарить Роконоцу:

– Спасибо, теща, давно так много и вкусно не ел.

Роконоца на мгновенье вскинула на него свои серьезные глаза:

– На здоровье!

Через день они пошли навестить дальнюю родственницу, яю Симу, ту самую, которая восемь лет назад, в Шокае, дала Ирини манной крупы для четырехмесячной На-таши…Недавно она тоже вместе с сыном переехала в теплый Джамбул. Роконоца вела за руку счастливую Наташу. Яю Симу они нашли больной. Чрезмерно полная старушка задыхалась, тяжело дышала и, к тому же, страдала глазами: почти ничего не видела. Как раз при них пришла соседка, принесла ей свежего грудного молока, так как именно оно очень хорошее глазное лекарство. Бабушки долго вспоминали свою жизнь, говорили о родных и знакомых. Наконец, уставшая от сидения Наташа начала теребить свою яю:

Роконоца встала:

– Не хочется расставаться, но пора нам, Сима, идти домой.

– Больше не придется увидеться, – сказала дрожащим голосом яя Сима, – дайте я вас благословляю. Она с трудом встала, опираясь на свою палку и каждую гостью перекрестила, что-то пришептывая. Наташа испуганно смотрела на ее некрасивое, сморщенное слезящееся лицо.

Роконоца пробыла в гостях две недели, пришло время уезжать. Состояние праздника, который Ирини ощущала во все время ее пребывания у них дома омрачилось. Опять она останется одна. Как ей не хватает мамы и всех родных! Господи, какая же она несчастная, что не живет в Осакаровке!

Мама спрашивала, как у нее с мужем, все ли нормально в семье. Ирини не хотела расстраивать мать, не рассказывала о своих бесконечных перепалках и недомолвках с Саввой. Отвечала ей, что живут нормально, только денег никогда не хватает. Роконоца удивлялась. Неужели в городе нельзя заработать? У них даже у Харика, который работает в колхозе, где всем известно, не заработаешь, и то на все хватает.

– Может, потому что у них свои коровы, свиньи, бараны? – предположила Ирини.

– Может быть, – пожала плечами Роконоца.

Уехала она ночью, поцеловав спящих внучек.

– Ты поменьше кричи на Наташу, и не бей ее. Она жаловалась, – попросила она Ирини, последний раз бросив на Наташу жалостливый взгляд.

– Ладно, – отвела глаза Ирини, чтоб самой не заплакать. Ей было жаль Роконоцу, себя, Наташу. Жили бы рядом, Наташа бы с бабушкой время часто проводила. Может, и реже получала за свои проделки. Почему люди должны жить в разлуке?

– Скажешь ей, что скоро опять приеду, чтоб она сильно не расстраивалась, – строго добавила Роконоца.

– Скажу.

* * *

Вроде бы на работу не ходила, а уставала за день так, что вечером еле ноги волочила. И спать толком не могла. То Катя проснется, то Женечка. Однажды, четырехлетняя Катя дико закричала среди ночи. Савва и Ирини сразу вместе подскочили, как ужаленные. Ирини вбежала в детскую комнату, включила свет. Проснувшаяся Наташа щурилась от света и удивления, а Катя натянула одеяло и кричала. Ирини схватила ее на руки. Катюша обхватила ее за шею с такой силой, что Савва еле отцепил ее руки. Ирини прижала ее к себе.

– В чем дело, Катюшка? – спросила она дрогнувшим голосом.

Катюша, жалобно плача, крепко держалась за мамину руку и не могла успокоиться. Савва поднес воды и она, захлебываясь, выпила. Наконец, после уговоров, она показала дрожащей рукой на плюшевый коврик над ее кроваткой и, срывающимся голосом рассказала, как по нарисованной на ней тропинке кто-то шел, как живой. Какой-то человечек. Ирини и Савва и Наташа принялись ее убеждать, что это ей только показалось, так бывает, а на самом деле ничего такого на коврике не было.

Катя ни в какую не хотела ложиться спать одна. В эту ночь родители взяли ее к себе, а Женю, которую на удивление не разбудил этот переполох, положили на Катину кроватку. С ума можно сойти с этими детьми!

Как-то раз Ирини купала детей в корыте, Наталию последней. Помыла ей голову и спину, а все остальное дочь умела мыть уже сама. Она так старательно это делала, что Ирини решила ее похвалить, что она делала крайне редко:

– Молодец, хорошо помыла голову, Наташа!

– Да, мама, я теперь буду чистенькая – быстренько, – повторила дочь слова, которые Ирини приговаривала, когда купала малышей.

– Конечно, ты у меня самая чистенькая на свете. Только довольная Ирини проговорила эти слова, как услышала жуткий крик. Наташа извивалась в корыте держась двумя руками за ухо, тряся головой, то закатывая глаза, то закрывая их с силой.

Ирина остолбенела.

– В чем дело? Что случилось? – подбежав, она пыталась разжать ее руки.

Еле шевеля языком, Наташа объяснила, что в ухо попала мыльная вода. И теперь в ухе страшная боль. Она, бедняжка так старалась помыть хорошо уши, чтоб услышать еще похвалу от мамы, что решила туда напустить мыльной воды: ей казалось, что так оно лучше отмоется внутри, а мыло-то хозяйственное, щелочное.

Что делать? Вот такую мокрую, спасибо было лето, еле одетую, она отвела в больницу, ее сразу отправили к ухо-горло-носу. Ирина очень благодарна этой врачихе – Степницкой. Посмотрела, закапала ушко, и ребенок перестал плакать. Врач прописал ходить на процедуры две недели. Через три дня теперь уже у Кати заболели уши. Простудила их. Катя очень слабая, ей легко заболеть. Вот так по пол дня Ирини в больницах проводила, еще и Женечка на руках, не оставишь же одну. А потом решила, что Наташе семь лет, она может сама прийти и сестру привести, занять очередь и зайти на процедуру сама, без мамы. И, в самом деле, Наташа справлялась с этим с видимым удовольствием. Ирини видела, что ей нравилось быть вне дома, без маминого надзора. Так, что с этой бедой справились. Зато, когда Женечке исполнилось чуть больше полутора года, и она начала сама ходить на горшок, опять случилось приключение, которое отняло у Ирини несколько лет жизни.

Произошло это, когда малышка вечером села на горшок. Вдруг, она закричала. Ирини была занята обедом, послала Наташу узнать в чем дело. Наташа прибежала назад, она не поняла почему она плачет. Ирини кинулась к ребенку, даже не смыв с рук теста. Оказалось, что она не могла выкакаться, прямая кишка выпала на сантиметра четыре. Лицо Жени уже посинело от натуги, боли и страха. Ирини выдавила все что можно было с заднего прохода, успокоила ребенка и сделала маленькую клизму. Она сходила без боли, но кишка опять вышла. Ирини испугалась сверх меры. Был уже вечер. Наутро она с ребенком пошла в больницу. Участковый врач удивленно покрутил головой и выписал микстуру. Бедное дитя глотало лекарство, но результат оставался прежним. И такой кошмар длился около месяца. Женечка сильно похудела и боялась ходить на горшок по-большому. После каждого раза, Ирини вправляла кишку назад своими руками. Они с тетей Соней использовали все народные средства, которые слышали от людей.

В конце месяца Ирини не узнавала сама себя-так похудела. Руки уже опускались. Ничего делать дома она не могла и не хотела. Все мысли были направлены на то, как спасти ребенка. Последний раз в поликлинике, ожидая приема и не успевала стирать слезы с лица, она сидела около какой-то старушки в клетчатом платке.

– В чем дело, детка, – спросила старушка, – почему ты плачешь?

И Ирини рассказала ей о своих и дочкиных мучениях.

– Не волнуйся. Этой беде можно помочь, – принялась успокаивать ее старушка. – Возьми цельное молоко, прокипяти его, дай остыть пока локоть будет терпеть, налей в горшок, и после того, как сходит, подмой ее и посади на этот горшок с молоком, пусть посидит минут пятнадцать, подлей еще горячего молока и минут через двадцать разрешишь ей встать. Раза два – три сделаешь, все пройдет. Старушка ласково посмотрела на ребенка. Как раз, в этот момент, Ирину вызвали на прием к врачу, и она отвлеклась, встала, повернулась сказать спасибо старушки, но той на месте не оказалось. Посмотрела впереди по коридору и позади себя – нигде не увидела. «Ладно, – решила она про себя, – потом, как выйду из кабинета, разыщу, скажу спасибо» Но и после приема нигде ее не нашла.

Очередные лекарства, что ей выписали, она даже не стала покупать. Купила молока и сделала все то, что ей посоветовала бабулька. Снова с плачем села Женечка на горшок, снова Ирина все ей выдавила, подмыла ее и посадила на горшок с молоком, не вправляя кишку. Ребенок, как чувствовал, сидела, не капризничала. Ирина все время держала ее за руки и разговаривала с ней. Через пятнадцать минут, встала подлить горячего молока. Посмотрела, а кишка сама уже встала на свое место. Ирина, как заново родилась. Такая гора с плеч сошла. Подлила молока, а сама танцевать готова. Все остальное время она смеялась и весело пела. Ребенок тоже улыбался ей в ответ. Сердце Ирины подсказывало, что это конец ее мучениям.

Так оно и случилось. На второй день, она снова проделала эту процедуру, но можно было и не делать ее. Женечка снова стала резвой и проказливой. После этого случая Ирини, как бы приросла к этому ребенку душой больше, чем к другим дочерям, за то терпение, которое совсем еще маленький человечек проявила со своей болезнью, была послушной и капризничала совсем мало. Все окружающие замечали, что младшая их дочь уж очень умненькая. Вот недавно, Ирини принялась выгонять мух из комнаты.

– Пошли отсюда, суки, – приговаривала она, махая полотенцем. Часть из них вылетели, других она пришлепнула. Вдруг плохо еще разговаривающая Женечка зовет ее, и показывая на стенку пальчиком говорит:

– Мама, мама, смотли, вонана сюка, убей ее!

Ну как не умилиться от такого ребенка?

Ирини часто с благодарностью вспоминала старушку – благодетельницу с поликлиники. Кто была та бабушка, которая буквально спасла и Ирини, и Женечку? Не иначе, как сам Бог пожалел их и прислал своего ангела в виде старушки. Слава, Слава Тебе, Господи! Постоянно в своих молитвах Ирини вставала на колени и благодарила Бога за своего ребенка.

Глава двенадцатая

Какая «приятная» новость! У них поселился Саввин двоюродный брат Федя. Только успели дом отстроить кое-как, почувствовать пространство вокруг себя после «постоянной тесноты, тут как тут появился братишка, которому надо отдать комнату. Кому понравится такое? Ирини тоже не нравилось. Тем более, что с первой минуты, увидев красавца-брата поняла, что парень этот «Без царя в голове!» Рассказывая свою печальную историю службы в Советской Армии, он без конца смеялся, даже там, где никак этого не стоило делать. «Дурак!» – подумала Ирини, хотя лицом хорош, красивые густые вьющиеся волосы, хорошего роста. Бедолага.

– Зачем он нам тут нужен? – пилила она мужа.

– Не нужен, я его не звал. Сам приехал. Что я могу сделать, выгнать?

Савва был явно удивлен появлением брата. Он знал Федора с детства, но общался редко, потому что тот большую часть времени проводил у бабушки Прозанины в горном поселке Кукерду. В сорок втором вдовствующая тетя Рая, была сослана, после войны вернулась и забрала сына у свекрови. Как раз тогда Савва и зачастил к ним. Он не видел Федю с тех пор, как их депортировали. Во второй раз тете удалось избежать ссылки, благодаря знакомству с каким-то важным военным.

По рассказам самого, ныне отпущенного в запас, солдата, Федора Ананиади, мать его пустилась во все тяжкие: кавалеров меняла регулярно, не стесняясь людей и своего подрастающего сына. Федька практически был предоставлен сам себе до восемнадцати лет. Бывая в гостях у одного из своих русских дружков, любителя музыки и обладателя граммофона, слушая скрипучие грампластинки, он был поражен пением великого Энрике Карузо. Федор, обладатель неплохого голоса страшным образом захотел учиться пению, для чего нужно было ехать в Москву. Но у матери не было, как она говорила, денег, чтоб содержать его. Почему-то на посещение ресторанов и других увеселительных заведений они у нее были. Стараясь задобрить его за свои гульки, она не гнала его идти работать. Он и привык к ничегонеделанию, а там его забрали в армию. Тут-то ему стало невмоготу, после той свободы, что он имел, живя при матери. Вставать почти ночью, маршировать километры, подчиняться самодурам офицерам. Нет это было не для него. Федор злился: другие греки – одногодки не шли служить, у них, как у всех нормальных греков были синие «Вид на жительство», а не красный паспорт, как у его матери, Советский паспорт. А раз у нее серпастый-молоткастый, то и ему всучили такой же. А, раз он гражданин Советского Союза – то пожалуйте, послужите отечеству. А Федору не шла служба в армии – поперек горла она ему. «Надо что – то делать» – лихорадочно думал он по ночам, но так и не придумав, тяжело засыпал, но часто просыпался: клопы не давали покоя, а на заре опять надо было вставать… Написал несколько жалобных писем матери, хотя боялся, что цензура Что-нибудь пронюхает. Мать прислала теплые носки, конфеты с письмом, что ничего сделать не может. «Конечно, – злобно думал Федька, – очень я нужен ей! Любой ее хахаль дороже меня. Ну подожди, гадина, не раз ты еще меня вспомнишь, да поздно будет!»

Кто-то мельком сказал, что в соседнем гарнизоне, новоиспеченный солдатик нечаянно выстрелил и ранил сам себя в ногу, перешиб себе кость. Теперь комиссовали его домой. «Счастливчик, – думал наш герой, – мне бы так… Подумаешь кость. Она заживет. Зато сиди себе дома, ни клят, ни мят. Нет, раздробить кость, конечно, слишком…» Через несколько дней его озарила совершенная по своей простоте идея: прострелить себе запястье правой руки. Что его комиссуют у него сомненья не было: стрелять-то он не будет способен. Зачем Советской Армии такой солдат?! Несколько ночей он прощупывал то место, которое надо бы прострелить. «Ничего, – уговаривал он сам себя, – ноги целы, а рука заживет рано или поздно».

Однажды, когда они всей ротой чистили свое оружие, он прикинулся, что нажал нечаянно на курок, когда в магазине странным образом оставалась пуля. Боль была такая, что он упал без сознания. Очнулся в госпитале, откуда после недолгого лечения и разбирательств об обстоятельствах, почему пуля была оставлена в магазине, и о причине выстрела, он оказался за воротами казармы. Куда идти он давно решил. Не к мамаше. Есть у него добрый брат в Казахстане. Савва регулярно писал в Адлер своей тете Рае, то есть Федькиной маме, ну, и, приветы, соответственно, посылал брату тоже. Хорошо, что у Федора отличная память не только на музыку: запомнил немудреный адрес наизусть: город Джамбул, 4-ый переулок Сулейманова, 45.

– Таким образом, дорогой братец, я тебя и нашел, – счастливо смеялся двоюродный брат Саввы, – хорошо, что у меня феноменальная память, а то б не знал, куда и идти. Мать свою я знать не хочу. Пусть заводит себе другого сына, если сможет. – Федька снова засмеялся. – Скоро вылечу свою рану, – показал он свою перебинтованную руку, – и пойду на работу.

Ирини, да и Савве было странно слышать такое. Среди греков, как бы сложно не складывались отношения с родителями, никто и никогда даже не помышлял сказать на людях что-то худое о них. Боже упаси! Себе дороже. Тебя за человека считать не будут. Хотя были некоторые родители хуже всяких надзирателей. Но их терпели. А у него, подумаешь, мать мало уделяла ему внимания! А кто его видел это внимание? Господи! Работа, работа и работа с раннего детства до старости.

– А пока рука не залечена, он, что, питаться будет у нас? – спросила Ирини. Муж пожал плечами:

– Не знаю.

* * *

Прошло лето шестидесятого года. Наступила тихая и немного вялая осень. Жара спала. Ирини очень любила это время года, когда можно ходить спокойно, не вытирать ежеминутно пот с лица и не щурить глаза от беспощадного солнца. Некоторые граждане, защищая глаза, носят черные очки. Эта новая мода очень нравилась Ирини, но лишних денег на очки не было, это уже, по ее понятиям, роскошь. Вообще же, она всегда обращала внимание на все модное и по мере возможностей старалась не отставать от нее. Стали в моде туфли лодочкой – она купила, правда самые, что ни на есть недорогие. Появились железные под золото тонкие из маленьких звеньев пояски, она тоже приобрела такой. Выбросили в продажу китайские шубы с муфтами – она купила, отдала все, что скопила за лето с продажи своих помидоров и баклажан на базарчике у углового магазина. Как раз в старом драповом клетчатом пальто уже невозможно было на люди появляться. На шубу свою новую Ирини не могла надышаться, всю зиму прошлую выходила в ней, как на праздник. А недавно купила себе чудный китайский летний костюм из плиссированной юбки и летней кофточки с вышитым мелким цветочком стоячим воротничком. Лимонного цвета ткань не мялась – просто прелесть. Молодцы китайцы!

Этим летом Ирини приобрела себе и Наташе осенние туфли, в которых можно будет ходить до самых холодов. Ну не радость ли это? Счастливая Наташка прыгала до потолка от такой обновы.

Осень. Скоро придет пора убирать огород: вырвать корни высохших стеблей помидоров, баклажан, картошки, огурцов. Пока на огороде еще растут кое-какие овощи. Фрукты давно созрели, их уже нет – все съели. На базаре сейчас очень много арбузов, сахарных, вкусных-вкусных. Дыни Ирини, неизвестно по какой причине, не могла есть, а вот арбузы-самое ее любимое лакомство. Особенно с черным хлебом. Говорят, арбуз помогает чистить почки. Хороший продукт-арбуз. У соседей за арыком, Кучеренко (с их внучкой, Людой, дружила Наташа), была своя бахча за городом, так что Ирини не поскупилась накупить их штук десять в августе. Летом же каждую неделю приносила с базарчика у магазина по одному крупно-полосатому арбузу. Девчонки, если их не остановить, съедят его за десять минут, забывая, что у них есть еще папа и мама.

Эта осень была особенной для нее. Она радовалась, что ее старшая дочь уже школьница. Вот в сентябре пошла в первый класс. Радовалась, что у Наташи все есть для учебы: и школьная форма, фартук, бантик, носочки, туфельки, портфель. Спасибо Дураку – Феде, хоть немного подучил ее русскому алфавиту. Сначала она узнавала буквы по картинкам. Потом Дурак стал закрывать картинки, а Наташа оказалось почти ничего не знает. Тогда, недолго думая, Дурак затушевал картинки и Наташе пришлось выучить их наизусть. Надо сказать запомнила она буквы очень быстро, молодец! Худая и немного косолапая, Наташа выглядела очень нарядной в школьной форме. Ирини помнила, как ей пришлось мыкаться с учебой, так и осталась неграмотной, до сих пор сны снятся про школу. Помнила, как дала себе когда-то клятву, что сделает все, чтобы ее дети выучились грамоте. Неужели пришло время мечте осуществиться? Наташа, правда, по-русски мало говорит, но, благодаря своей соседке – подруге Люде, уже лучше мамы изъясняется. А Люду, кстати, не пустила мать в школу. У ее мамы тихое помешательство, ее часто отвозят в психбольницу. А раньше, говорят, была большой умницей. Недавно она такой выкинула фортель: разделась и пошла в арык купаться в нижнем белье. А что такого? Она же дурочка… Сама она про себя говорила: «С дурака меньше спросу». Детям, которые ее называли на «ты», она говорила: «Ты мне не тычь, я тебе не Иван Кузьмич». Так вот, она сказала – не отдаст дочку в школу и точка. А будь Иринина воля, она бив шесть лет свою дочь отдала учиться.

Как торжественно она чувствовала себя, когда в первый раз привела дочь в школу имени Лизы Чайкиной. Савва не провожал дочь в школу, работал. Ирини огляделась: кругом много белого, черного, коричневого и красного. Рядом с младшеклассниками, в основном, мамы. В центре двора находился постамент с бюстом Ленина. На стенах школы – огромные портреты Ленина, Маркса и Сталина. Вот Наташа, одетая также, как и все девочки в коричневую форму с нарядным белым фартучком, новых туфлях, с новыми книжками в портфеле, вошла в класс, с высокими свежеокрашенными партами в три ряда, где разместилось около 40 детей. Родители стояли в коридоре, робко заглядывая в открытую дверь класса. Слышится небольшая возня, но все дети слушают и смотрят немного со страхом на молоденькую учительницу, которая для всех сейчас была просто Богиней. Ирина отметила, что на внешность она ничего. Потом, как некоторые родители, она смотрела, как идет первый урок через окно. Учительница что-то объясняет. Кажется, Наташа ничего не понимает. Может от волнения, может от того, что место ей досталось на предпоследней парте. Ирини заволновалась: конечно, дочь чисто говорит на родном греческом, но и на русском вроде неплохо объясняется, ведь как-то разговаривала дочь со своей русской подругой Людой.

Вот все стали поднимать руки. Наташа тоже подняла руку. Учительница перед этим всех детей почти поднимала, а теперь посмотрела на Наташу и спросила что-то. Та встала, но ничего сказать не могла; учительница снова задала ей вопрос, потом посадила смущенную и покрасневшую ученицу. Наташа оказалась за одной партой с несимпатичным мальчиком Митей. Через месяца четыре Наташа рассказывала, что, когда начались прописи, Митя почему-то писал по диагонали с верхнего угла листка тетради до нижнего угла. Учительница показала один раз его тетрадь классу. Все долго смеялись. А бедный, вечно сопливый Митька, это сносил, не обижался. Он был добряк. Маму его вызывали часто, там – то впервые и встретилась Ирини с будущей своей подругой Селевкиди Агапи, матерью этого самого Митьки. У нее было еще четверо детей, мал мала меньше. У Мити были проблемы с учебой, и мать не знала, что делать. Его в конце концов порекомендовали привести в школу на следующий год… Ирини не нарадовалась, что с ее дочерью все в порядке.

К зиме Наталья читала почти лучше всех в классе и стала посещать школьную библиотеку. Ирини сама с удовольствием слушала, как бойко читала сестрам сказки ее старшая дочь. Первая ее сказка была о девочках Розочке и Беляночке. Ирини любила сказки. Книжка была красочно иллюстрирована. И сестры, которым соответственно было четыре и три года по очереди менялись: то одна была Розочкой, а другая Беляночка или наоборот.

Зато Наталья не любила математики. С числами у нее были проблемы. Ну, почему Федя-Дурак не научил ее считать? Нет, за хлебом в магазин она ходила свободно с рублем, Ирини говорила сколько копеек ей должны дать сдачи, а деньги она знала в лицо. В школе же – эти, как говорила дочь, скучные палочки. И когда считаешь – постоянно сбиваешься. Другое дело – чтение. Всегда что-то новое узнаешь. И красивые стихи как:

Осень наступила, высохли цвет

И глядят уныло голые цветы,

Вянет и желтеет озимь на полях,

Только зеленеет травка на лугах.

Для дочери было сущим пустяком выучить, не то, что когда-то для ее матери, которой невозможно было запомнить четыре строчки на чужом русском языке, потому как надо было изо дня в день пасти скот.

Да, старшая дочь хорошо учится, Слава Богу. Правда, не было у Ирини теперь в доме помощницы, ей приходилось с детьми возиться самой, но это только пол дня. Потом приходила Наташа, делала домашнюю работу и смотрела за детьми. Не все время, конечно: удержишь ее дома! Как отпустишь, так и ищи потом ветра в поле. Какие разные дети – старшая и средняя. Четырехлетняя Катя не любила выходить за ворота. Она находила себе занятия дома и во дворе. Тихая, спокойная, незаметная. Может копаться себе с игрушкой на одном месте и напевать что-то под нос. Видно, Катюша в отца, она больше всех радовалась, когда родители купили радиоприемник! Ирини с Саввой не пожалели на него убухать столько денег. Савва хотел слушать новости, а Ирини музыку. Протянули медную антенну, включили приемник и из ящика полилась музыка. Ирини повертела ручкой, нашла теперь модную песню про Дуню и целыми днями со своим греческим акцентом напевала припев:

«В роще калина,

Темно – не видно,

Соловушки не поют…»

Единственную песню, которую она запомнила почти наизусть была песня «Здравствуй земля Целинная, здравствуй дорога длинная…», потому что она звучала по радио постоянно. Она наводила Ирини на мысли о родной Осакаровке, с ее снежной буранной зимой, натопленной печкой, родными лицами… Все это теперь далеко. Скорее бы лето, поехала б с детьми к маме в гости. Дети взялись за руки и устроили хоровод под музыку. Ирини присоединилась к ним.

* * *

Настя заявила Дмитрию, что, как и Эльпида, тоже не собирается сидеть дома: после родов, чуть подрастет ребенок, она выйдет на работу. По этой причине, она больше склонялась переехать в Акмолинск. Там жили ее родители, они б помогли присмотреть за внуками. Туда они и совершили свой первый переезд. Харитон был против ее желания работать, но Настя настаивала. Усевшись на табуретку со своим аккордеонам, Анастасия пела грустную песню, уставив на него веселые глаза, поблескивающие в полутьме, падающего от керосинки света.

«Прости меня, если можешь простить!

Улыбнись взглядом, будто мы снова рядом!

И обид не храня, прости меня!»

Харитон слушал и ревнивые мысли одолевали его: «Не его же она просит простить! Перед ним она ни в чем не виновата. Может, она поет, обращаясь мысленно к своему Власину? – Харитон сжимал губы, отворачивался. – Ну, что он вечно все принимает буквально? Настя просто поет. Дразнит его. Ну, пусть потешится…».

Однако как-то не выдержав, встал, потоптался на месте, подошел к ней:

– Настюша, ну что ты все какие-то грустные песни поешь? Спой что-нибудь веселое.

Настя смеется. Музыка прерывается.

– Не нравится песня? Это я так тебе буду петь, когда ты разозлишься на меня и бросишь. А я приду, встану к тебе под окно и буду петь, пока не простишь меня.

Харитон пугается, смотрит недоверчиво: шутит что ли?

– Бросьте, Анастасия Андреевна (он так называл ее иногда в шутку), говорить чепуху!

– А что, Дмитрий Аристотелевич, вы никогда на меня не разозлитесь? Даже за то, что я не стану домохозяйкой, а пойду работать. Ты же хочешь меня дома запереть…

– Ничего такого я не хочу. Там посмотрим…

Конечно, Анастасия не из тех женщин, которая будет заниматься только домоводством. В самом деле, Харитон сам не представлял, как это проводить все время в одном месте – дома. Сам он был летун. То ему надо было съездить в Алма-Ату, то в Москву, то в Осакаровку, то в Караганду, то еще куда сбывать товар. Нравится ему спекулировать или, как говорит грамотная Клео, заниматься фарцовкой. И почему его называют спекулянтом? В былые времена людей подобного рода называли, кажется, негоциантами или купцами… Или меценатами? Харитон плохо знал значение этих слов, знал только, что связаны они с торговлей, с деньгами. Да, он торгует, ну и что? Разве это не работа – привозить людям товар, который им нужен? Или он не устает от такой работы? Не дай Бог – еще как устает! Одни мысли – не попасться в руки милиции, чего стоят! Понятно, ему придется обеспечивать две семьи. Что поделаешь, раз так сложилось. Надо бы еще и Эльпиду с сыном в город перевезти. Дети подрастают, а что там делать на селе? Кроме того-неудобно: все-все про него знают. Харитону неприятны удивленные и даже неприязненные взгляды некоторых осакаровских. Впрочем, кому понравится, что у него жизнь идет не как у всех нормальных греков. Некоторые вообще за спиной называют его турком – двоеженцем.

Самсон узнал о связи Харитона из уст Эльпиды, потому как застал ее плачущей навзрыд за столом, над которым недавно водрузили большое зеркало. От отражения там плачущей невестки, беда казалась еще весомей, настоящей трагедией. Услышав новость, Самсон выбежал из дома, хотел бежать к нему на работу. Уже прошел дом Христопуло, собрался завернуть на дорогу, но тут его окликнула Роконоца. Спросила, что случилось, что он такой заполошенный: мимо прошел, не заметил ее за забором. Самсон, крякнув, вернулся, сел на корявое бревно недалеко от калитки и, зажав подбородок в кулак, сквозь зубы, с болью, нехотя поведал ей все, только что услышанное от невестки. Роконоца сочувственно покачав головой, посоветовала дождаться Митьку с работы.

Вечером, Самсон, всплескивая руками, рвал и метал:

– Как ты мог на такое пойти? Что подумают люди? О Боге ты вспоминал? Кто будет воспитывать твоего сына? – указал он кривым пальцем на Георгия. – Позор на нашу семью, на мою седую голову!

Он бегал по комнатам, сжимая кулаки, то подходя к Харитону вплотную, то отбегая в самый крайний угол.

Эльпида то бледнела, то краснела, но не плакала. Слезы иногда показывались, но тут же высыхали. Она сидела прямо на стуле и смотрела куда-то в сторону. Георгий сидел на ее руках и поглядывал на каждого из них широко открытыми глазами.

Харитон слушал и молчал и, когда Самсон выговорился, встал и вышел.

Таким образом завершился день, который положил началу открытым уходам внука Дмитрия из дома. Не ночевал дома по нескольку раз на неделю. Самсон порывался пойти поговорить с «этой немкой». Но Дмитрий пригрозил, что сразу уйдет из дома навсегда.

Теперь Самсон давно привык к такому положению дел, но нет-нет, да и выскажется. Не нравилось ему, что он так обошелся с Эльпидой.

– Чем она хуже этой немки? Скажи мне? Да за такую женщину, которая на тебя Богу молится, надо держаться двумя руками. Красавица, умница. Сына тебе родила. Что тебе еще надо?

Голос Самсона обиженно дрожал в таких случаях. Харитон сначала молчал, угнув голову. Потом, обычно, вскидывал брови, вставал, почему-то поправлял заправленную за ремень рубашку и молча уходил в другую комнату или во двор. Самсон замолкал, долго обиженно сопел и покашливал. И в комнату Харитона потихоньку просачивался густой запах табака от цигарки деда. Перекурив, дед Самсон успокаивался и заходил к Харитону поговорить уже на другую насущную тему. Когда Митька все-таки ушел из семьи, он отнесся к этому, как к свершившемуся деянию дьявола, допущенного Богом. И он усердно молился Иисусу Христу, надеясь, что он образумит заблудшую свою овцу, и рано или поздно внук вернется к законной жене.

Надумав переехать, Харитон размышлял, каково ему будет оставить Самсона одного, без Эльпиды и Георгия? Ясно, что из Осакаровки дед ни за что никуда не переедет. Старик каждую неделю посещал могилу яи Софии. Он неоднократно говорил, что даже на Кавказ не поедет, будет умирать там, где похоронена его жена. Вот какой у него дед! Харитон улыбался с благодарностью вспоминая его. Редкий он у него человек! Таким же, наверное, был и Харитонов отец. Нахмурив свои широченные брови, Харитон обдумывал, как ему начать розыск следов своего отца. После разговора с Ирининым мужем, Саввой, о розыске отца, ему хотелось заняться этим побыстрей, но никак не доставало времени. «Вот переедем, все встанет на свои места и примусь за это вплотную», – твердо решил он. Мысли потекли в другом русле. Его не радовала перспектива остаться без верного друга Слона. Сказать правду, Харитон не представлял себе, как он будет обходиться без человека, сопровождавшего его везде и всюду, и являвшимся, по большому счету, главным бухгалтером в их совместных торговых делах, предоставляя Харитону решать чем, где и когда торговать, при том, что решение вопроса «чем?» являлся, главным, в их спекулянтско-фарцовочных делах. Теперь решено многие вопросы обсуждать по телефону на переговорных пунктах или лично приезжать. Слон, пожалуй, впервые не согласился с Харитоном. Ему не хотелось менять, как выразилась его жена «шило на мыло». Другое дело, если б Харитон переехал в южный город Джамбул. Харитон понимал, что и в самом деле, не стоит с севера ехать на север. И, как не хотелось ему расставаться с другом, пришлось ему посчитаться с положением Насти. Беременность она переносила очень плохо, и Харитон не стал очень уж спорить с ней по поводу переезда к родителям в бывший Акмолинск, совсем недавно переименованный в Целиноград. Ему даже не пришлось ехать туда искать жилье. Дом бабы Нюры они не стали пока продавать. Заколотили окна и двери и сдали на попечение Самсона. Сами сели рано утром в «Волгу» и к обеду были на месте. Отец Насти, Андрей Петрович, теперь майор милиции, еще месяц назад, постарался задействовать всех своих знакомых и довольно быстро нашли недорогой, но хороший дом близко от вокзала, не так далеко от места жительства родителей. Мама Нелли была в восторге от Харитоновой «Волги».

– Как хорошо тебе, Настенька, – говорила она. – Тебе не придется таскать в сумках и сетках продукты, как мне приходилось всю мою жизнь, вон правое плечо ниже левого от тяжестей. Спасибо, Анечка родилась, так теперь Андрей Петрович сам продуктами занимается: заезжает в магазин на служебной машине, хотя запрещается, и запасается на неделю.

Сам Харитон сразу же устроился работать бухгалтером на одной из новостроек. Теперь, как чиновника строительной организации, его называли не иначе как Дмитрием Аристотелевичем. Дома Настя его называла Митей или Дмитрием. Так, что Харитоном его теперь редко кто называл. Как и все, Дмитрий был охвачен чувством оптимизма, каким-то всеобщим радостным настроем, царившем в по-новому названном городе. Совсем недавно переименованный в Целиноград, город стал как бы центром целинного землепашества. У Дмитрия появились новые друзья. Среди них – Виктор Милько, работавший прорабом на новостройках. Днем полностью выкладывавшийся на своей работе, вечерами он находил силы и время, в основном за бесплатно, петь перед трудящимися, играя на неразлучной гитаре. Виктор особенно полюбился Дмитрию за пение, бравших за душу, песен и мастерскую игру на гитаре.

Каждый вечер он рассказывал Анастасие о событиях на работе, стройках новых жилых домов с квартирами для новоселов. Настя мечтала когда-нибудь жить в такой квартире.

– Ну и что хорошего жить в таких домах – общежитиях? Кругом люди, сверху топают, снизу орут? – осторожно иронизировал Харитон.

– Зато там теплый туалет, ванная. Мне даже страшно вспомнить, как тяжело было купать Мишеньку. Стирать, сушить пеленки. Не говоря о себе: сколько раз простужалась, стирая и развешивая белье на холоде.

Не прошло и недели, как Дмитрий привез в дом унитаз и ванну. Пригласил трех строителей, и они за две недели пристроили еще одну комнату – ванную. Настя не могла нарадоваться.

– Вот уж ты мне подарок преподнес так подарок к рождению ребенка, Митенька! – Она уважительно посматривала на улыбающегося мужа. – Чем же мне заплатить тебе за такую заботу? – спрашивала она.

– Ты уж заплатила и переплатила, – отвечал он, глазами показывая, на ее живот.

– Ну, это подарок, прежде всего самой себе, – отвечала Настя, пряча улыбку.

– Ты не представляешь, какая ты сейчас красивая, – говорил он ей, усаживаясь рядом и обнимая ее.

– Спасибо. Может быть… Говорят, что несмотря ни на что, любая беременная женщина красива.

– Да. Так говорят, с чем я совершенно согласен.

– Даже несмотря на расплывшиеся черты лица, на утиную походку? – уточняла она.

– Я не вижу, чтоб у тебя что-то расплылось, или походка изменилась. Выдумываешь ты все. Ты у меня самая, самая…

– Так уж и самая, – продолжала иронизировать Настасья, заплетая свои пышные волосы в косу и искоса поглядывая на него мерцающими магнетизирующими глазами. Дмитрий в такие минуты никогда не мог устоять не поцеловать их.

– Самая, самая, и вот, чтоб доказать тебе это, я купил тебе новое платье.

– Платье? – Настя отстранилась от него. Уперлась руками в грудь. – Зачем? Куда мне в таком положении?

– Оно широкое, наверное, специально для беременных. – Харитон вынул из свертка шелковое платье.

– Митенька, ну зачем?

– А я хочу тебя повезти завтра на концерт нашего Виктора Милько. Он опять новые песни сочинил! Ребята его обожают, просто на руках носят. У него много новых песен. Ты их еще не слышала. Концерт в честь героев землепашцев, там будет особо знаменитый тракторист – Федька Морган. Разве тебе не интересно посмотреть на настоящих героев Целины? И Мишку возьмем с собой. Пусть приобщается к пролетарской культуре. Может, в будущем из него получится тоже гитарист. Учишь же ты его играть на аккордеоне. А на гитаре будет ему легче выучиться. Ох, как я люблю Федьку Моргана с его гитарой. А, как поет Виктор Милько! Настюша, ну, как ты на это смотришь?

Пока он говорил, Настя переоделась и встала перед трюмо.

Зеркало отражало красоту беременной женщины в ее полной мере так, что Дмитрию невозможно было отвести глаз. Завороженный, он молчал. Настя повернулась к зеркалу спиной, критически оглядывая себя через плечо:

– Спасибо тебе, конечно, но мне кажется платье на мне не очень…

Дмитрий взял ее за руку, нежно погладил:

– Очень даже очень, Настюша. Не капризничай…

– Все на меня будут глазеть…

– И мне все будут завидовать. Кроме того, ребенку надо приобщаться к хорошей музыке. Пусть послушает песни о нашей жизни.

– Митя, уже девятый месяц, куда мне ходить?

– Договорились, – серьезно и заговорщически заговорил Харитон, – от машины понесу тебя на руках. Таким образом, тебе не придется идти.

Видимо, так понравились дочке и музыка, и песни Виктора Милько, что она решила родиться во время концерта. Оттуда Дмитрий и отвез Настю в роддом.

Нюрочка родилась преждевременно, на три недели раньше. Дмитрий испугался, когда увидел крошечный кричащий двухкилограммовый с небольшим живой комочек. Большой рот некрасиво растягивался, показывая беззубые розовые десна. Через десять дней, дома, Мишутка рассматривал сестричку с большим удивлением и приставал с вопросами то к Дмитрию, то к матери, то к бабушке. Бабушка Нелли отметила, что у внучки, к сожалению, крупноват нос.

– В целом же, она очень симпатичненькая. Но не это главное. Говорят же: «не родись красивой, а родись счастливой».

– Мама, она будет и красивая, и счастливая, – смеялась Настя, баюкая дочечку и неотрывно наблюдая за ней. – Пожалуйста, не говори Мите про нос. Он считает ее красавицей.

– Бог с тобой! Кто ж такие вещи может сказать отцу. Посмотри на свою сестрицу, совсем рыжая, морковного цвета, а твой отец души в ней не чает…

– Наши Анютки будут красавицами и счастливицами.

– Твои бы слова да Богу в уши, – вздохнула мама Нелли, поправляя бантик на яркой головке своей младшей дочери. Пришлось тебе, моя красавица, хлебнуть с первым твоим, с Власиным. Кстати, какая у тебя сейчас фамилия?

– Мама, какая разница? Митя со мной. Больше мне ничего и не надо.

Настя заметно уставала, но с радостью возилась с малюткой. Митя сам, чтоб дать Насте хоть немного отдохнуть по выходным, отправлялся с коляской на улицу. Мишутка, уже второклассник, усаживался на велосипед. От свежего воздуха малышка крепко и надолго засыпала. Михаил после прогулки тоже спал-пушкой не разбудишь. Вечерами родители долго вместе рассматривали спящую дочь.

– Видишь, как она на тебя похожа?

– Просто копия. Надо же! А я так надеялся, что в тебя пойдет.

– А я, наоборот, не хотела. Мне нужен был твой портрет, чтоб он всегда был передо мной еще в одном экземпляре. Знаешь почему?

– Почему?

– Напоминаю-на случай, если ты уйдешь назад к своей семье…

– Ну, о чем ты говоришь, Настюша? – говорил он, незаметно всматриваясь в выражение ее лица, чтоб определить: серьезно или шутит.

Настя нежно смотрела на дочь.

– Ты ведь часто уезжаешь…, – вдруг услышал он. Настя не смотрела на него, но в голосе было столько боли, что сердце его сжалось.

– Неужели ты думаешь, что я могу вас бросить? Никогда так не говори, – он крепко прижал ее к себе. – Все будет хорошо. Вы – моя семья. И никуда я не поеду, совсем не поеду, даже по делам, пока Нюрочка не наберет вес.

Через минуту мысль о Георгии, заставила его подумать, в каком он сложном положении со своими женщинами и родными детьми.

«Ну, а что делать? – успокаивал он себя. – Так сложилось… Как-нибудь выпутаюсь, что-нибудь придумаю».

Через два месяца Митька-Харитон со Слоном поехали в Чимкент, чтобы закупить крупные узбекские сахарно-медовые дыни и белый виноград «дамский пальчик», а там уже взять билет и выехать в Москву. Все это они везли в подарок московскому директору магазина, который с недавнего времени снабжал их дефицитным товаром. На этот раз они сняли номер в гостинице «Украина». В первый день прошлись по знакомым универмагам. Ничего особенного не нашли. Вечером съездили в гости к Клео. Славки опять не было дома, опять сидел в Ленинграде на каком-то военном симпозиуме. Возвратили книгу «Двенадцать стульев», долго обсуждали и цитировали книгу, поговорили о новостях своих семей. Порадовались за Алексиса: как сообщила Клео – у него родилась дочь.

– Ничего себе! Не успел жениться, уже и дочь родилась! – воскликнул Слон.

– Женился, небойсь, на белоруске?

– Белоруске по имени Леся…

– Ну и как дочь назвали? – спросил Слон.

– Представь себе, Алексис назвал ее «Ирини», думаю, в честь своей троюродной сестры Ирини Христопуло.

– Да ты что?! Вот молодец! – порадовался Слон.

Харитон не удивился:

– А что? Хорошее имя. Если б не баба Нюра, я б тоже свою дочь так назвал.

– Я б знаете, как назвал свою дочь? – Слон задорно, победоносным видом окинул всех взглядом

– Роди сначала, – поддел его Харитон.

– Назвал бы «Клеоники», – не обращая на него внимание заявил Слон. – Вот так я люблю и уважаю тебя, дорогая Клео, – закончил он подчеркнуло кланяясь перед ней.

Клео звонко рассмеялась:

– Ну спасибо, Алик, за внимание и любовь. Давайте только скорей родите ребенка и возьмите меня в крестные.

– Да, это мечта моей жизни! – с восторгом горячо воскликнул Слон.

– Крестной я буду очень хорошей. И мамой хочу быть, – глаза Клео омрачились. Она помолчала. Нависла непонятная пауза. Ребята боялись сказать что-нибудь не то.

– Мы со Славой решили взять мальчика на воспитание. Вот приедет, поедем в дом малютки. Хочу совсем маленького, чтоб несколько месяцев только было.

– Какие вы молодцы! Вот это я понимаю, – опять с восторгом принялся расхваливать их решение Слон.

– Вы так думаете? Ведь правильно мы решили, ребята, да? – Клео смотрела на них, ища поддержки. Видимо, она не была уверена в правильности решения проблемы.

– Конечно, Клео, – подал голос Дмитрий, – не сомневайся. – Не та мать, что родила, а та, которая воспитала. Это ясно, как день. У тебя вырастет прекрасный сын!

Воодушевленная Клео заулыбалась и одарила их благодарным взглядом.

На другое утро друзья – коммерсанты подъехали к заветному универмагу на такси, как и договаривались, в самом конце рабочего дня. Довольный подарками и платой за товар, Илья Самойлович пообещал познакомить их со своим другом, директором другого универмага, Александром Брагинским.

– Вы не представляете, какие он обороты делает в своем магазине, – сузив блестящие, от выпитого коньяка глаза, весело рассказывал Волович. После первой же рюмки, который он сам организовал в своем кабинете, он удивительно быстро потерял свой вальяжный вид. Расставив локти на своем широком столе, он принялся рассказывать, как он жил до войны, как выучился, как дослужился до майора, как получил место директора. Не упустил и совсем личную биографию: все доложил о жене и двух дочках. Отпустил дружков лишь, когда Митька-Харитон показал билет, в котором значилось, что их поезд уходит с Казанского вокзала через два часа.

– А ведь нам такой груз везти, надо еще знакомого кондуктора разыскать, найти свои места, загрузиться. Так что увольте, Илья Самсоныч, пора нам. Грузный майор махнул рукой:

– Ну с Богом! Только в следующий раз найдите время на ресторан. Будем там распивать спиртные напитки до утра.

– Какой разговор, батя! Сделаем по высшему классу! – весело пообещал Слон. – Только не забудьте туда пригласить и вашего друга – Брагинского.

– А это обязательно, не сомневайтесь, – последовал ответ. И карий с поволокой глаз Воловича заговорщически подмигнул.

* * *

Их с Саввой пригласили на свадьбу, а на какие деньги подарок покупать? Совсем недавно они отдали почти все деньги за радиоприемник. Ирини не стремилась бывать на свадьбах: не нравилось ей положение, которое Савва, как гармонист, занимал на свадьбах. Пренебрежение выказывалось почти везде: дескать играешь, тебе платят, вот и играй, а не сиди за столом со всеми. Гости-то не знали, что Савва всегда играл бесплатно. Очень часто он уходил со свадьбы не только усталый, но и голодный. Кому такое может понравиться? Она неоднократно говорила мужу, что нечего им на свадьбах делать, но его тянуло туда: где еще он сможет показать свое мастерство, свою любовь к музыке.

– Ты же меня за музыку полюбила. Боюсь разучусь играть на баяне. Как тогда жить-то будем? Тоска будет зеленая.

– Тоска, не тоска, зато человеком будешь себя чувствовать.

– Я и так себя считаю человеком. Лишь бы ты тоже считала меня таковым, тогда все будет в порядке. Не бери в голову всякие заморочки. Всем не угодишь, я давно это понял. Так что живи себе и радуйся, как можешь. С какой это стати нам не пойти не повеселиться на свадьбу к Косте? Он же нам родственник.

– Большое дело – родственник, седьмая вода на киселе! Да и надеть мне нечего.

– Как же нет, а панбархатное платье?

– Я его надевала на все свадьбы целый год. Сколько можно? Мне оно надоело, да и людям уже глаза мозолит. У тебя, между прочим, пять костюмов. А жене хватит и одного платье, да? У нищей Лизы и то новый костюмчик был последний раз на свадьбе Васи Трелопуло.

– Какой разговор? Купи и ты себе что-нибудь новое.

– Господи, да на какие деньги покупать? Осталось на хлеб да на молоко детям.

– Может, займешь у кого-нибудь, у теть Сони, например.

– Мне давно уже неудобно у нее без конца занимать. Совесть надо иметь! Короче говоря, в этот раз на свадьбу не пойдем, дождемся лучших времен.

Савва разочаровано пожал плечами, дескать, как хочешь.

Все-таки на свадьбу они пошли, а с детьми остался, плотно отужинавший Федя-Дурак: хоть какая-то польза от него. Дети любили общаться с ним. Он легко и просто находил с ними общий язык, как будто он был с ними одного возраста. Ирини давно отметила для себя, что далеко по своему развитию он от них не ушел. Правда кушал в пять раз больше. Не успевала готовить. Денег он, естественно, не давал, да и откуда они у него? Прошел не один месяц, а он никак не мог найти подходящую работу. Как-то раз он заговорщически подошел к Ирини и сказал:

– Ты знаешь, что многие люди не платят за электричество?

– Как это?

– А вот так. Ставят жучок на счетчик и все: он тормозит движение счетчика. И ты не платишь. Ну платишь мелочь, чтоб никто не догадался.

– Да, ну Федя, – сказал Савва. – Придумаешь тоже. А если поймаешся?

– Никто еще не поймался. Давай попробуем, как это получится.

– А если будет проблема, сам заплатишь, что ли? – язвительно задала вопрос Ирини.

– Да и заплачу! Но, говорю вам, бояться нечего, – уверенно заявлял Дурак.

– У тебя есть деньги? Разве ты уже устроился на работу? – сделала удивленный вид Ирини.

– В понедельник схожу на швейный комбинат. Там точно меня возьмут, – ответил Федя, как всегда, беззаботно.

Жучок он установил. Через полтора месяца неожиданно пришел инспектор, все обнаружилось и пришлось уплатить большой штраф. Конечно, у Феди-Дурака денег не было. Он смущенно помалкивал, когда Ирини высказывала возмущение в его адрес. С того дня она все жестче спрашивала:

– Ну, что Федя, так ничего и не нашел? Не берут тебя на работу?

– Ничего, не пойду же я на стройку с такой рукой, – и он, для наглядности, протягивал свое перевязанное запястье. Оно у него, и в самом деле, не хотело заживать, и рана гноилась. Раз в день Федя-Дурак выдавливал из раны с чайную ложку желто – зеленоватой гадости. Ирини его гнала подальше.

– Иди занимайся этим без свидетелей, нечего выставляться своей героической рукой.

Через два месяца, наконец, устроился на курсы в ателье, где его брались обучить раскраивать брюки. И, как ни странно, с горем пополам, но он их закончил. Свидетельство ему не хотели давать не потому, что не мог научиться, а потому что пропускал занятия через раз. В самом деле Федя-Дурак оказался совсем не дурак в деле пошива брюк. Вообще-то, по части со вкусом одеться у него не было проблем, даже угадывался некий шарм в стиле его одежды, которую он попервах покупал на одолженные у брата деньги. Шил он на Ирининой старой швейной машинке, которая с завидным постоянством выходила у него из строя.

Через полгода работы в ателье, Ирини сказала ему больше не трогать ее машинку: пора купить свою, более того: пора найти себе место проживания по другому адресу. Она, конечно, напомнила ему сколько времени он занимал жилую площадь, кормила, поила, терпела его поминутный дикий хохот и все остальное. Бедный Федя понял: все, труба, надо менять местожительство. Никакие его просьбы к брату ему уже не помогут.

– Ну и хорошо, – решил он. – Большое дело! Мне вы тоже надоели выше крыши! Пошли куда подальше! Глаза б мои вас никого не видели. Я и сам не пропаду!

На следующий день он переехал к товарищу. Свой незначительный скарб он перевез на своем спортивном велосипеде – первой и единственной, пока, своей значительной покупке. Времянка с комнатой и верандочкой его очень устраивала потому, как платить ему на пару с дружком надо было двадцать пять рублей в месяц, двенадцать с половиной на брата. Нормально!

* * *

Господи, наконец – то этот Дурак убрался, избавил ее от своего присутствия. Даже не верилось, что не откроется калитка, и не появится его наглая, беззаботная физиономия. Или вечером, перед сном, не завалит со своими бесконечными разговорами с Саввой. Ирини давно научилась его выпроваживать, но портило это настроение ощутимо. Никогда она не думала, что такие люди бывают. Ан, нет, вот встретился такой душе-мотатель на жизненном пути. Одно слово – Дурак!

Дети, особенно, Наталия скучали за веселым добряком-дядей, как за другом, который разделял их интересы, да и защищал от маминых затрещин иногда, хотя мама никогда не церемонилась при нем. Обматерит и отлупит за милую душу, если считала, что заслужили. Только и спасибо ему, что научил буквам дочь, это так помогло девочке, которая по-русски только-только начала разговаривать.

Наступило очередное лето. Можно с детьми съездить в родную Осакаровку, к маме, братьям, сестре. Кроме того, Ирини решила последовать совету Харитона и попробовать повезти в Осакаровку свой виноград на продажу. «Если дорожные расходы выручу – и то будет хорошо», – рассуждала она. Савва отговаривал, считал – не довезет виноград, помнется, сопреет за два с половиной жарких и душных августовских дня. Много все равно не сможет повезти, придерутся к размерам багажа.

– А, я для этого беру всех детей с собой. Скажу, что в чемоданах их вещи и мои.

– Смотри сама. Я б не стал из-за копеек делать такую работу.

– Твое дело нас проводить, Савва, посадить на поезд, а там я разберусь, – постановила Ирини и сделала так, как наметила себе: собрала лучшие виноградные кисти «Дамского пальчика» и «Бычьего глаза», некоторые из которых тянули на три – четыре килограмма. Взяла и другие сорта, помельче, но тоже медово-сладкие. Взяла также килограмм десять яблок – «Белый налив», которые собрала с двух своих яблонь в течении недели. Они еще были не совсем зрелыми и это было хорошо для транспортировки.

Перед отъездом особо долго молилась перед иконой Николая Угодника, просила помочь. Всю дорогу в поезде она и дети следили за чемоданами под лавками, чтоб никто не сдвинул, не помял бы ей виноград. Корзину положила к своему изголовью и спала на укороченной постели поджав ноги.

Сердце стучало, когда подъезжала к родному поселку. Дети тоже не могли дождаться увидеть бабушку, двоюродных сестер и брата Алекси. Вот наконец и родные лица. Приехал встречать Генерал с матерью на своей «Волге».

Дома ждала Кики с детьми. Пообнимались, расцеловались. Генерал разгрузил чемоданы и корзину с виноградом. Вошли в дом и Ирини сразу выложила на стол полную чашку фруктов. Скромные дети Кики едят медленно, стеснительно. Наталия прижалась к бабушке, не отходит. Дети переглядываются, и все, перебивая друг друга, говорят все громче и громче. Кики отправляет их с кисточками винограда погулять во дворе.

После недолгого разговора с родным, Ирини установила, что Алексис Метакса женился на белорусской девушке. У него родилась дочь по имени Ирини. Живет он все также в Минске, но собирается переехать в Сочи.

– Так я и знала, – быстро и с заметной горечью, сказала Ирини. – Говорила я ему, что не женится на гречанке, приберут его к рукам аспроматены. Как в воду смотрела!

– А чего удивляться? Он парень видный, даже красивый. Вот и окрутила белоруска. Гречанок-то рядом не было, – рассудил Генерал.

– Да…, жаль такой парень не достался гречанке, жаль…, – качнула Ирини голову сожалеюще и резко переменила тему. Спросила о своем старшем брате, который отсутствовал. Харик находился на работе в своем колхозе. Мать и сестра наперебой доложили, что он еще не собирается жениться. Ту, которая ему нравится, все также не отдают ему в жены, но и замуж Парфена Поповиди ни за кого не идет. Никого, кроме Харика не хочет. Роконоца обиженно называла сына своего стариком, дескать, в таком возрасте не быть женатым просто стыдно. Ведь и красавец, и работяга, вон – дом напротив материнского, через дорогу, своими руками почти достроил. Сколько девушек мечтают о нем, а он уперся, думает о несбыточном!

Еще они не договорили, не дообсуждали, а Ирина уже придумала, как помочь брату с женитьбой. Но прежде всего, она решила удостовериться: в самом ли деле он хочет Парфену в жены.

– Ну, что братик, не на ком жениться тебе? Нет зазнобы? Смотри, а то время уйдет, останешься один, без жены, детей. Тоска.

Харик посмотрел своими серыми грустными глазами.

– Ты же знаешь, кто мне нравится, а ей не разрешают за меня. Родственники мы.

– Седьмая вода на киселе, – с иронией проговорила Ирини.

– Четвертая вода.

– Если любишь, значит женим тебя на ней, хоть и четвертая вода. Ил и я – не я буду!

Харик посмотрел на нее долгим взглядом, который выражал разнородные чувства, среди которых Ирини заметила надежду на то, что умная и находчивая сестра и в самом деле сможет помочь. Неведомо как, но сможет. Он молчал, ожидая, что она дальше скажет. Ирина молчала, а он не спросил. Вошла Роконоца, и они не стали продолжать разговор на эту тему.

Утром следующего дня она сказала брату:

– Ладно, есть у меня задумка, сегодня же и начнем действовать. Тебе потом все доложу. Не беспокойся.

Она ободряюще улыбнулась и вышла на кухню, где сидели Роконоца с Наташей и Аницей. Двоюродные сестрички эту ночь спали вместе. Кики пришла за дочкой, ей нужна была ее помощь по дому. Ирини пошепталась с ней о чем-то. Кики согласно кивала головой. На вечер они пригласили в гости Марфу Спиридониди, Иринину старую подругу, родственницу Парфены Поповиди, под видом, что Ирина давно ее не видела и хочет встретиться с ней.

Марфа прибежала сразу, как только получила приглашение. Вообще, народ уважал тех, кто жил не в селе как они, а в городе. Поболтать, пообщаться с городской было всегда интересно, тем более с давнишней своей подругой. Ирини порасспросила Марфу о ее жизни, поведала о своей, незаметно перешла на дела близких и родных.

– Приехала я не совсем вовремя, – рассказывала Ирини, – скоро опять приезжать придется. Такие расходы, мужу не понравятся. А что делать? Надо!

– А что? – полюбопытствовала неискушенная Марфа.

– Да, старший брат, наконец, собрался жениться. Ему давно уже детей иметь надо.

– Харик, что ли?

– Ну, да, Харитон…Да и Генералу нашему уже пора. А у них разница в годах пять лет.

– Да ты что? А я не слышала, что Харитон ваш женится. А кто невеста-то?

Ирини сочиняла на ходу:

– Он пока не разрешает говорить, кто она. Невеста не из нашего поселка.

Марфа, явно заинтересовавшись, вспомнила:

– Он же хотел жениться на Парфене. Помнишь?

– Какой Парфене? Поповиди, что ли? – Ирини сделала вид, что с трудом припоминает. – Когда-то да, хотел, да не разрешили ее родственники. Харик, я думаю, между нами говоря, и сейчас бы на ней женился, хотя уже с невестой все обговорили. Но, как известно, «против лома нет приема». Мы – родственники, хоть и дальние. Многие считают, что такие родственники вообще-то жениться могут. Парфена, может, и пошла б замуж, но родители артачатся.

Ирини зорко следила за тем, какое впечатление произвели на подругу ее слова. Она сразу заметила, что Марфа проглотила наживку о братовой женитьбе.

– Да, что об этом говорить! – продолжила она. – Расскажи лучше, как Лидка, сестра твоя живет. Говорят, мужа отхватила дай Бог каждому. Правда, что ли? – и Ирина оживленно повела разговор об общих знакомых.

Вскоре подруга ушла, и Ирини с Кики нетерпеливо ждали результата от той встречи с Марфой. Он не замедлил проявиться через день.

Неожиданно, средь бела дня, к ним в гости пришла родственница Роконоцы, она же – бабушка Парфены Поповиди. О чем они говорили, никто не знает. После ее ухода, Роконоца приказала собраться всем и обсудить, кто и когда пойдет свататься.

Значит, решила Ирини (Кики с Роконоцей были с ней согласны), все-таки испугались родственники, что Харитон женится, а Парфена, любя его, ни за кого не согласится идти замуж или, того хуже, руки на себя наложит. Такое уже раз случилось в Осакаровке.

Естественно, Ирина стала во главе делегации сватов. Пошли еще Ксенексолцы старшая и младшая, Генерал, Роконоца и двоюродный брат Ирини, Михаил Стефаниди, тети Кицын сын – как его называли, – «миллионер с девятого поселка». Миллионы свои сделал на мясе, работая в приемном пункте «Заготскота», где, видимо, не упускал возможности вознаградить свои труды кусочком телятины, говядины или свинины, которым потом приторговывал из-под полы. Он был очень внушительный: толстый, но красивый, шикарно одетый. Русская жена – ревизор обожала своего мужа – грека, не жалела денег, чтоб облачить в хорошую одежду его непомерно раздавшуюся фигуру. Шли конечно не с пустыми руками. Михаил, как всегда, самый щедрый, кроме ящика спиртного, одарил деньгами всех детей, которые сновали во дворе невесты.

Посредине переговоров появилась смущенная Парфена, которая так ни разу и не подняла опущенных глаз.

Ирине не пришлось даже уезжать, успела к началу учебного года. Свадьбу сыграли через три недели. Славная, надо сказать, свадьба была! Харитон цвел и пах, все его старания придать себе серьезный торжественный вид, были безуспешны: на лице его царили счастливые глаза, и улыбка не сходила с губ. Невеста была более успешна в сдерживании своих истинных чувств, но искушенному взгляду было достаточно посмотреть раз и увидеть, как они буквально притягивались, как магнитом, друг к другу.

В середине свадьбы встал исполином Самсон, попросил тишины, пригладил свои вислые усы и сказал:

– Люди добрые посмотрите на эту пару, что на красавца Харитона, что на прекрасную Парфену! Сегодня, они создали семью, оба стали Христопуло! Христопуло – фамилия достойная. Дай вам, Бог прожить достойную, счастливую жизнь, народить детей, и тоже воспитать их достойными этой славной фамилии.

Все зааплодировали, молодежь в некоторых местах повскакивала из-за столов, показывая свое уважение к молодым.

Дед Самсон продолжал:

– Я мало знаю Парфену, только знаю, что она достойная девушка и дай Бог ей многих лет жизни и счастья. А вот Харитона я знаю, как соседа. – Самсон откашлялся потому, как голос его вдруг сел. – Хочу сказать, что таких ребят, как Харик на свете мало. Я прожил много лет, знаю людей. И своего сына Пантелея люблю и внука Митьку люблю, но даже с родными своими не могу сравнить этого хлопца. Хорош, по всем статьям хорош!

Тут подвыпивший дед Самсон совсем расчувствовался и повернулся к жениху, потом решил подойти к нему. Сбив не одну табуретку, он дошел до него, обнял, поцеловал трижды, неловко пожал руку и невесте, и обернувшись ко всем закончил свою речь так:

– Дай-то, Бог Христопуло Харитону быть счастливым в семейной жизни, как я был счастлив со своей Софией! Дай Бог вам, молодожены, также здоровья и хороших уважительных детей!

Все опять захлопали в ладоши, и Самсон с побагровевшим лицом от браги и нахлынувших чувств пошел на свое место опять натыкаясь на табуретки и стулья.

Роконоца с Ксенексолцей только успевали смахивать с лица слезы.

В середине свадьбы восьмилетняя Наташа вдруг заявила, что дружка невесты ей нравится больше. Все стали шикать на нее, чтоб замолчала. Тут вмешалась сама невеста:

– Наташенька, тебе больше нравится моя подружка?

Наташа немного смущенная, хотела слукавить и ответить, то, что все от нее ожидали, что она просто пошутила. Но видя доброжелательное лицо невесты, она осмелилась сказать:

– Да.

– А почему, Наташенька? – опять мягко спросила невеста.

– Потому, что она беленькая, а ты нет.

– А, так это только потому, что кожа моя не такая белая?

– Да, кожа белая, – ответила совсем осмелевшая от такого внимания Наталия. Все засмеялись.

Кики обняла ее и что-то хотела сказать, но тут подошел брат Генерал, и тетка забыла о племяннице. Наташа отошла к своему двоюродному брату Алексису. Ирини наблюдала за своей дочерью и удивлялась. Надо же какая бойкая! Не боится ничего, и родную маму в том числе. Хотя получает довольно часто за своеволие и непослушание. Ирина постоянно учит ее, как себя надо вести на людях, как разговаривать, знать свое место. «Каждый сверчок, знай свой шесток!» – не уставала она ей внушать. Отметила про себя, что не так уж и плохо у дочки получается. Разговор у нее отчетливый, неглупый. Однако, разве она понимает, как ее замечание может смутить невесту? Мала да глупа еще, надо будет и этот случай объяснить ей.

Ирина, наконец, отвела свои строгие глаза с дочи, которая делала вид, что не видит маминого взгляда. Свадьба набирала ход.

* * *

Как хорошо жить около мамы! Ощущать ее тепло, заботу, внимание к дочери и внукам. Одно слово-мамочка!

Роконоца заметно постарела: на лбу и у рта морщины углубились, в некогда голубых глазах прибавилось блеклости. Но ходила она все также прямо, скорой походкой. Всегда в темной косынке на голове, завязанной сзади узлом на затылке, в темном в цветочек платье, в фартуке, всегда готовая что-то сделать по дому. Ирининым детям хорошо здесь: поправились, подросли. Было с чего: молоко, сметана, масло со стола не переводились. Спасибо дорогой мамочке, но пора ехать домой… Наташе через три дня в школу. Новую школьную форму, сандалии, фартуки черный и белый, портфель для нее она купила здесь на вырученные от винограда деньги. Перед отъездом, напоследок, Ирини обошла дома сестры, брата, пригласила к себе в гости.

– Приезжайте. А то к нам в Джамбул едут Саввины родственники, а вам вроде и дела до меня нет.

– Приезжала же Кики, – заметил Генерал.

– Ну, а братьям почему не приехать?

– Ладно, живы будем, приедем, – пообещал Харик, оглядываясь на жену приветливыми глазами.

– Вы приезжайте, – сказал Генерал. – Привози свой виноград, спекулируй. Я слышал народ доволен твоими фруктами…

– Мне, по крайней мере, понравилось спекулировать, – засмеялась Ирини.

– Дорогу хоть оправдала? – спросила мать.

– Оправдала, мама, и даже сверх того.

– Ну, молодец! Приезжай каждый год, может сможете вылезти из своей нищеты.

– Думаю, Бог даст, пока Женечка не пойдет в школу так и буду делать. А уж потом устроюсь куда-нибудь на работу.

– Ты делай, как Митька-Харитон, наш сосед: работай, но и спекулировать не забывай, – дал дельный совет Генерал.

– Он же, наш Митька-Харитон и посоветовал мне заняться виноградом.

– Да, будешь брать положенный отпуск летом и вези фрукты, хоть и тяжело с грузом, понимаю. Зато будут лишние денежки. Так что торгуй за милую душу, а мы поможем, как сможем, – советовала Кики.

Ирини видела, как родные душой болеют за нее. Советовали, обсуждали, напутствовали. В обратный путь собрали ей столько продуктов, что чемоданы были тяжелее, чем когда были заполнены виноградом и яблоками.

В последний день перед отъездом Ирини допоздна просидела с мамой, а наутро Генерал отвез их на вокзал. Дети долго махали бабушке. В поезде, все еще, всхлипывая, Наташа улеглась на верхнюю полку.

Савва встретил их на вокзале, прямо у вагона. На этот раз Ирини дала ему телеграмму, поскольку с детьми и грузом было самой не справиться. Дети облепили его. Улыбаясь и сверкая своими железными по обе стороны рта коренными зубами, он быстро и осторожно, по-хозяйски перетаскал в свой автобус коробки и чемоданы, зная, что там тещины гостинцы в виде топленного сливочного масла в трехлитровых банках, не один килограмм хорошего сала, копченная домашняя колбаса и так далее. Все то, что в доме было в самом дефицитном количестве круглый год, до тех пор, пока жена не съездит в Осакаровку к родным. Дети помогали и путались у него под ногами.

– Папа, а мы на озере купались, – сообщила Наташа, поднося сетку с вещами.

– Здорово, ну и как?

– Хорошо. Я уже умею немного плавать, гордо заявила старшая дочь.

– Какая молодец, это нужное дело! – похвалил отец.

– Я тоже купалась, – незамедлительно сообщила трехлетняя Женя

– И я, – добавила Катя, – излучая спокойные, радостные лучи из своих счастливых глаз. Савва обнял ее. Она была какая-то самая нежная, послушная, чуткая, к тому же очень похожая на свою мать. Глаза, правда были точно его. Он любил, точнее жалел всех своих дочек, но ее особенно. Может быть потому, что она была самая слабая, болезненная и очень любящая своего папу. Не то, что шустрые старшая и младшая. Смуглявая младшая была чистый сорванец, с мальчишескими замашками и очень симпатичная. Нет девочки должны быть беленькими, как Катюшка. Ну, а Наташка – с серединки на половинку: беленькая в маму, а лицом в папу. Свою внешность Савва оценивал невысоко. Все бы ничего, да рот и нос большие.

Дома дети разбежались по всем углам родного дома, радостно взвизгивая и демонстрируя, что они нашли из своих резиновых игрушек, которых тоже было раз-два и обчелся.

Ирину насмешили газетки, аккуратно разостланные во всех комнатах, как объяснил муж, чтоб не затоптать полы.

Пыл своего супруга Ирина не разделяла. Хотела бы, но не получалось. Сколько бы раз она себя не спрашивала, – почему? – так толком и не могла ответить. Что-то мешало ей быть счастливой при таком положительном муже. Не нравились ей его поцелуи в губы, ей это было неприятно, и она отворачивалась, почти выворачивалась, когда он проявлял настойчивость. Не особо он старался приласкать ее, сразу воспламенялся и брал ее тогда, когда она еще только начинала согреваться. Потом молчали. Он засыпал, а она лежала и думала: «Что это за странная жизнь? Неужели так она и пройдет?» Совсем не так в Индийских фильмах, которые она обожала. Сказки, конечно, но как в них хочется верить! Фильм «Господин 420», ее совершенно потряс. Радж Капур не сходил с уст всех ее подруг и знакомых. Какой мужчина! Где они такие мужчины? Наверно, только в Индии такие бывают, – порой с подобными предположениями Ирини засыпала.

* * *

Саввин брат, Митька-чечен, написал письмо, что собирается с женой в Джамбул к ним в гости. И Федор тоже собирается. «Нужны вы здесь, – подумалось Ирини, – как собаке пятая нога!» Как не лежало, так и не лежит ее сердце к Саввиной родне. Муж, конечно, рад приезду братьев. Вообще Савва хирел, если долго не звучала музыка, не сидел за столом с собеседниками, не смеялся, не играл на баяне. Ему страшно скучно в повседневной жизни. И, если его приглашали в гости, он всей душой туда стремился. Сколько раз Ирини бы не пошла на иные гулянки, а Савва чуть ли не на коленях уговаривал. Приходилось идти. Любил Савва праздники, очень любил!

Находясь этим летом в Осакаровке, Ирини встретилась со всеми родственниками, знакомыми и друзьями. Из родственников Саввы встретила случайно только Аницу, когда шла с матерью и Кики мимо ее дома в церковь. Федора Александриди не видела совсем, а Чечена видела только раз издалека, когда вместе с Кики ходила в магазин. Чечен с кем-то разговаривал. Кики кивнула в его сторону, спросила:

– Узнаешь родственника?

Ирини, сузив глаза, внимательно взглянула:

– Митька, что ли?

– Видишь – он садится в машину?

– Ну?

– Эту новую машину он купил недавно. Она лучше и новее прежней, представляешь?

– Его собственная новая, знаю, – подтвердила Ирини, – Савке он писал про покупку. Чечен шустрый, не то, что мой муженек. Купить машину, это надо иметь большие деньги. Откуда у него такие деньжища? Неужели Чечен такой богатый?

Кики насмешливо улыбнулась:

– А что, бедные что ли? Ты у них в доме была?

– Как-то раз, уж не помню, когда… Да, – вспомнила Ирини, – вместе с Саввой, перед Анькиной свадьбой.

– Ну и как, бедный дом?

– Да, нет, ничего. И стол был заставлен едой.

– Вот – вот! Кушают они не то, что мы с тобой, мне твоя кума рассказывала. Она раз была у них в гостях.

– Ну дай Бог! Пусть хорошо кушают. Но машину купить, это не знаю, какие деньги надо иметь! Харитон тоже купил, даже «Волгу», но он столько времени ездит, спекулирует. Там понятно откуда деньги…

– Да денег у Чечена куры не клюют, – проводила дальше свою мысль Кики,

– Он же не проходит мимо того, что плохо лежит. Тащит отовсюду и все в дом. Где подмажет деньгами, где договориться за что-то в обмен. Пройдоха, каких свет не видывал!

– Господи, уж кто б подумал, что из него выйдет такой семьянин? Я б тоже хотела, чтоб мой муж тащил все в семью. У людей нельзя воровать, а вот у государства почему не стащить то, что плохо лежит?

– Ни у кого нельзя красть, – непримиримо прозвучал голос Кики.

Ирини невозмутимо возразила:

– Уж сколько государство тянет у людей, не сосчитать. Оно не обеднеет!

Кики усмехнулась:

– Твой один раз украл каких-то пять килограммов пшеницы и сел в тюрьму.

– Так ведь уметь надо! Чечен и его жена, видно, умеют. Не умеешь – не берись.

– Эх, сестра, – вздохнула Кики, – не умеем мы с тобой! Нет у нас таких мужей. Не ездить нам с тобой на легковой машине. А уж как я мечтаю, когда Алекси вырастет, купить ему машину, – она опять вздохнула, – буду зарабатывать горбом.

– Нашему брату не привыкать, – согласилась Ирини, провожая глазами Чечена, вырулившего на аккуратной белой машине в обратную от них сторону. – Я и не думаю мечтать о машине. Мои дети сахара и молока вдоволь не видят, не говоря уже о мясе, колбасе, сливочном масле. Кики с удивлением смотрела на нее.

– Как, даже сливочного масла не видят? Что же вы едите?

– А вот летом, что в огороде: огурцы, помидоры, баклажаны, перец, картошку, капусту. А зимой – мои соленья, тоже с огорода, что посолю. Хлеб, фасоль, смалец, постное масло: вот основная наша еда, – поведала, с едва скрываемой горечью, Ирини.

– Ну, а фруктов хватает, тут ничего не скажу: с середины лета до сентября есть что поесть, а остальные девять месяцев и вкус забываем.

– А что ж Савва так мало зарабатывает?

– Не знаю, вроде работает, работает, приходит усталым. А толку нет. Скорее бы Женечка выросла, да я б пошла на работу.

Сестры вновь перешли к обсуждению благосостояния Чеченовой семьи.

– Ты знаешь, Савва тоже был очень удивлен своим прытким братом. Прямо позавидовал ему. Представляешь, говорит мне: «Надо же, какой шустрый. Младше меня, а как прет в гору!»

А я еще тогда подумала, что и воровал все жизнь и ни разу не попался, не то, что мой неудачник: с первого же раза попался.

Весь этот разговор в подробностях вспомнился Ирини, в тот момент, когда перед ней и Саввой в погожий октябрьский теплый вечерок неожиданно предстали Чечен с Мусей. Их белая «Волга» гордо стояла прямо напротив их калитки.

Савва, улыбаясь, обошел машину вокруг, заглянул внутрь, посмотрел мотор и багажник.

– И как вы смогли преодолеть такое расстояние на машине? Я думал добраться до нас можно только поездом.

– Вы до нас – да! А вот мы до вас легко и просто доехали на своей машине, – хвастливо с намеком прощебетала Муся. Она обняла мужа за шею:

– Он у меня молодец! Только сказала ему, что хотелось бы новую машину и недели не прошло – купил. Я глазам своим не поверила.

Митька – Чечен стоял, смотрел на жену иронически, кивая головой, дескать – «Мели Емеля, твоя неделя», затем небрежно пояснил:

– На самом деле, мой начальник, как раз собирался продавать свою машину, чтоб купить новую «Волгу», ну я прикинул, что, если немного сбавит цену, то смогу купить. Займу у кого-нибудь недостающие деньги. Поговорил с ним, он старик не жадный. Вот так и купил.

– Ну, как же, ты мне об этом ничего не говорил, – обиженная Муся сжала тонкие губы.

– А что было говорить? Это было, как раз, когда в тебе закралось такое желание. Такое совпадение, понимаешь ли, – он мельком взглянул на жену, не обращая внимание на ее испорченное настроение и продолжил с Саввой обсуждать достоинства машины. Муся резко повернулась к Ирини:

– Ну, пойдем, что-нибудь сготовим, а то я голодная, сейчас упаду от голодного обморока.

– Чем же вас особым покормить?

– А что у вас есть?

– Мы уже поели, через два часа уже спать. Могу картошку пожарить.

– Давай, я помогу почистить картошку.

– Ты сиди, отдыхай, я быстро сама управлюсь.

В примусе оставалось совсем немного керосина. Завтра Ирини собиралась идти в Сельпо за ним, но даст Бог, хватит его, чтоб пожарить картошку. На огороде на двух трех пожухлых кустах еще оставались помидоры. Она сделала салат без свежих огурцов. Зато были огурцы соленые и капуста.

– Муся сидела жевала кусок подсоленного хлеба:

– Ой, в дороге все съели: и несколько банок тушенки и сыр, и курицу, масло сливочное брали целую банку. Ели, как сто лет не ели. Уже последние полдня, не заезжали в магазины, думали уж приедем, там и отведем душу.

«Могла б заехать и купить для себя и нас, – подумала Ирини, – ведь могло случиться, что и картошки б не нашлось. Или б керосина не оказалось».

– Ну как дети? На кого оставила?

– На мою маму. Она приехала к нам на три – четыре месяца, ты ведь знаешь, мой папа умер. Так что, она не захотела оставаться в Шокае на зиму. Вот мы и решили махнуть сюда.

– Просто погулять?

– Да, сделать себе отпуск, побыть вдвоем, купить что-то детям и себе в городе. Словом, отдохнуть от домашних дел.

«Хорошо придумала: тебе отдыхать от домашних дел, а мне их прибавить. Ни хрена, будешь сама готовить себе обеды», – подумала Ирини. Она посмотрела на гостью. Хоть бы она один вопрос задала об Ирининой жизни, о детях. По приезде, она их даже не обняла. Дети сейчас крутились вокруг Митькиной машины вместе с соседскими детьми, хвастаясь, что это их дядя приехал на ней.

Как бы угадав ее мысли, Маруся наконец, как бы поднатужившись, спросила:

– Ну как вы тут поживаете?

– Как видишь, хорошо поживаем. Все нормально. А ты мою маму или кого-нибудь из моих не видела?

– Видела только Генерала. Да, – вспомнила она, – и Харика с ним один раз видела. Они ехали на тракторе, видимо, с совхоза. Слышала, что жена его беременна.

– Правда?!

– Так я слышала. Где он, такой красавец, такую чернавку себе нашел? – вдруг безапелляционно спросила Муся. Ирини опешила:

– Ты про кого?

– Про Харитонову жену. Как ее, кажется, Парфена зовут?

Ирини задохнулась, сверкнула глазами:

– Ты что, вообще, что ли? Ты ее видела? Она очень симпатичная женщина.

Муся как будто смутилась:

– Может мне показалось, я видела ее издалека.

Ирини отвернулась и больше не разговаривала, гремя посудой, накрывала стол. Муся спросила, где уборная и удалилась.

«Вот дела! – возмущалась про себя Ирини, – Сама – не на что смотреть, а людей судит. Все говорили в поселке о красоте и нраве Парфены. Сколько желающих было взять ее в жены. А ты кто? Ни рожи – ни кожи! Подумаешь, образованная бухгалтерша».

Через неделю они уже уезжали. Накупили ворох вещей, игрушек своим детям. В последний день, уложив в обед детей спать, Ирини пошла в магазин, купить что-нибудь к прощальному столу. Гости уехали опять в центр города за очередными покупками.

Простояла в очередях около полутора часа и, когда вернулась, белая «Волга» уже стоял у ворот. Звучала музыка с радиоприемника. Чечен, кстати, тоже купил точно такой же. Ирини ходила последнее время в матерчатых тапочках: мозоль на среднем пальце воспалился и нарывал, так что шаги ее едва были слышны. Дверь на кухню была не прикрыта. Слышен был шелест разворачиваемой бумаги и топанье Митькиных ног. Ирини уже приоткрыла дверь зайти, как вдруг она услышала просительный голос Наташи:

– Дядя Митя, пока вы все укладываете, можно я подержу эту куколку?

Дочь ее стояла около кровати в совсем коротком старом и мятом домашнем платье, не расчесанная после сна и протягивала руки к кукле, которую Чечен уже ей протянул. Наташа счастливо улыбалась, в предвкушении обнять воображаемого ребеночка. Но вдруг Муся выхватила ее из рук мужа и сказала:

– Еще, чего! Это для нашей Валечки, – и, быстро завернув назад в бумагу, положила куклу в чемодан. Чечен только хмыкнул, посмотрев сначала на племянницу, потом на жену, ничего не сказав, продолжил паковать свой чемодан.

Наталия испуганно сглотнула. Она не ожидала услышать такое откровенное пренебрежении к себе. Опустив голову, она молча вышла из комнаты.

Ирини прикрыла дверь, прислонилась к стенке, чтоб отдышаться. Злоба давила ее с такой силой, что она, без сожаления придушила б эту женщину.

Она осторожно вышла во двор. «Ну что, поднимать скандал? Высказать все что я о них думаю? Муська умеет направлять сплетни по своему усмотрению. Напоет Чечену и Федьке, какая я невыносимая и, как бедный Савва переносит меня. Однако, кровь из носу, а куклу детям надо купить…» Ноги Ирини привели сначала на огород, потом через арык и к тете Соне. «Пережду. Через час приедет Савва с работы. Через четыре часа они отчалят. Скатертью дорога, прощайтесь без меня!» В дом к тете Соне она входила с тяжелой головной болью.

* * *

Весной у Харика и Парфены Христопуло, родился сын, Ванечка. Об этом сообщило письмо, написанное старшей дочерью Кики. Крупные буквы ложились неровно, но сообщили много новостей: Роконоца болела месяц ангиной, Кики купила двух коз, у Саввиной сестры, Ани. Родился третий ребенок – девочка.

Ирини срочно усадила мужа писать ответное письмо с поздравлениями, пожеланиями и своими крохотными новостями: Наташа хорошо учится, все здоровы, достроена времянка, собираются поменять толевую крышу на шифер и так далее, а главное собираются вместе всей семьей приехать летом в гости, посмотреть на новорожденных. Двести рублей, которые наторговала Ирини в Осакаровке, в прошлое лето, пошли на приобретение большого громоздкого буфета, куда разместили всю имеющуюся посуду. К зиме Ирини вышила четыре красивые салфетки, которые положила внутрь верхней части буфета, состоящего из двух шкафчиков, с застекленными створками дверцев. Там, на каждой стеклянной полке Ирини поставила стеклянные стаканы, шесть фарфоровых чайных чашек, столько же блюдец и маленький фарфоровый чайничек, подарок Зои, за то, что много лет назад, еще в Осакаровке, Ирини нашла ею потерянные на улице деньги и не присвоила, а отдала их хозяйке.

Всю зиму Ирини собирала по копейке деньги, чтоб поехать впятером и не сидеть на маминых харчах, самим тоже надо что-то покупать. Хотелось повезти подарки своему крестнику, племянникам. Купить какие-нибудь городские гостинцы туда в село. Как вдруг, в мае, Савва простудился, долго мучился насморком, как-то поскучнел, перестал, как обычно, смеяться и даже улыбаться. Легко раздражался на детей. В конце концов Ирини не выдержала:

– Что с тобой? Все тебя раздражает, злит. Что тебе не так?

– Сам не знаю. Тоска какая-то.

– Пройдет. У меня тоже тоска, скучаю по Осакаровке, родным.

– Также и я! Только скучаю по родному краю, Адлеру. Так бы и закрыл глаза, и перелетел туда.

Ирини хмыкнула:

– Да.

На этой ностальгирующей волне, в начале лета, Савва собрался на Кавказ. Решил и постановил несмотря на то, что планировали вместе поехать в Осакаровку.

– Надо мне съездить. Что-то мне невмоготу. Хочется всех повидать. Там мой брат, Костас. Он очень умный и рассудительный. Поговорим хоть о полетах в космос, о Юрие Гагарине… Здесь даже не с кем поговорить… А то работаешь, работаешь, как проклятый, а отдыха никакого.

– От работы кони дохнут, – подвел итог, пришедший в гости Федя-Дурак и хохотнул, подмигнув девчонкам. – Правильно говорю? Пора папке отдохнуть?

Они ответили хором:

– Пора!

– Как же с деньгами? Тех, что я собрала, не хватит…

– Мне много не надо. В крайнем случае у кого-нибудь перезайму.

Ирине не нравилась затея мужа с поездкой не куда-нибудь, а аж на Кавказ. Это казалось так невообразимо далеко. Народ редко ездил в такую даль, можно сказать не ездил вообще. Во – первых, на какие деньги? Во-вторых, к кому? Ни у кого не осталось родственников в родных местах: кто сослан неизвестно куда, кто убит, кто в тюрьме, а кто сумел вовремя уехать в Грецию. У счастливчика Саввы каким – то чудом там все еще жила родная тетка Рая, мать Феди-Дурака. Та самая красавица, которой не нравился когда-то несимпатичный племянник. Когда Савва рассказывал Ирине этот случай, она видела, какая обида оставалась все еще у него в душе. «Такая же дура – мать, как и сын – дурачок», – думала она про мать и сына Ананиади.

– Столько в доме работы, надо до штукатурить дом снаружи, с огородом столько возни.

– Приеду все доделаю. Сколько можно мне работать? Неужели, какой-то месяц мне нельзя отдохнуть?

Ирини не сдавалась:

– На эти деньги купили бы хоть один ковер на стенку и половики на пол: дети ходят зимой босиком по голому ледяному полу.

Савве было неприятно продолжать этот разговор. Конечно, в семье много чего не хватало, но и он человек. Как она не хочет его понять!

Он сел на табуретку, втянул голову в плечи, ухватился за края сиденья:

– Ирини, я же ненадолго. Говорю тебе, туда и назад! Невмоготу мне. Тоска заела. Вот засело в груди и все. Ты каждый год ездишь к матери. А у меня мама умерла, есть только одна единственная тетя. Понимаешь.?

Ирини поджала губы, как бы говоря; «Как хочешь, тебе видней, но я б так не сделала». Вздохнув, она сказала:

– Ну ладно, собрался в дорогу, езжай, отдохни от нас. Покажись своей ненаглядной тетке, какой ты теперь самостоятельный, красавец – мужчина. Может теперь она поменяет о тебе мнение, – прибавила она с легким сарказмом и примиряюще улыбнулась ему. Савва с готовностью улыбнулся ей в ответ. Он был счастлив, что, наконец, он будет предоставлен сам себе, без обид со стороны жены. Ощущение свободы, приятного впереди путешествия просто окрыляло его, особенно при мысли, что у него с собой немалые деньги, о существовании которых Ирини не догадывалась. Он откладывал понемногу от каждой зарплаты. Зачем ей знать об этом? Он не собирается транжирить их; эти деньги на всякий случай, не может же он в гостях показать себя бедным родственником.

Господи, какая же это благословенная земля, Кавказ! У ровесников его, как и у него самого замирало сердце при этом магическом слове. Его поколение было вывезено из родимый мест в подростковом возрасте, и красоты почти поистерлись из памяти у них, да и не до воспоминаний было. Каждый теперь думал о том, как содержать семью. Неграмотные, все почти работали на тяжелых работах, и еле сводили концы с концами: кто строители, кто буреломщики, кто шофера, кто грузчики… Он то грамотный, но сын врага народа, где ж ему работать, если не на камнеломне или, в лучшем случае, на автобазе шофером?

Кроме того, паспортный режим не позволял уезжать за пределы Казахской республики. Были попытки у людей вернуться после войны в родные места, но их возвращали назад. И будь здоров – живи и работай здесь! Тем более, что работы было невпроворот. Особенно, с началом освоения целинных земель. Соцсоревнования заставляли людей работать и днем, и ночью. Так что про эту блажь с возвращением в родные места все забыли. Но не Савва. День и ночь он мечтал переехать назад, на Кавказ. И что его двигало на это сам толком не знал. Может, потому что помнил кипарисы, магнолию и пальмы вокруг своего дома. Яркое синее море и такое же небо. Любил он красоту своих мест! Может, потому что что-то поэтическое было у него в природе. Не даром он так понимал музыку, так хорошо рисовал – все удивлялись его таланту, стихи писал, правда, никому об этом не говорил, даже жене, а то б точно засмеяла. До стихов ли людям, которые недоедали?

Глава тринадцатая

Был июньский полдень, когда Савва приехал поездом в родной город Адлер. Стояла несусветная жара. Но это была своя, родная жара. Родное солнце в ярко синем небе без единого облачка. Влажный воздух вдыхался легкими легко и приятно. Глаза весело оглядывали все, что не встречалось на пути: и яркие ларьки, и зеленые высокие кипарисы, и раскидистые пальмы. Савве казалось, что он – не он, и находится не где-нибудь, а в каком-то сказочно-нереальном месте, земном Рае. Да, для него это был Рай! Савва вспотел, не успевал прикладывать мокрый носовой платок клицу, подошел к одной из пальм, поставил чемодан, погладил рукой шершавую поверхность тропического дерева. Бросил взгляд, на рядом растущую аллею самшитовых кустов, в самом конце которой росли огромный олеандр и вся покрытая розовыми цветами китайская роза. Большая привокзальная площадь вмещала в себя толпы людей, такси, легковых автомобилей и микроавтобусов. Да, примерно так он и представлял себе первую встречу с любимым городом.

Вокзал, выкрашенный в желто-кирпичный цвет, сиял чистой. Здесь когда-то работала парикмахером его тетка. Савва волновался: может, поменяли место работы или перенесли ее парикмахерскую в другое место на вокзале? Он прошел в зал. Спросил не работает ли здесь такая-то, почти уверенный, что нет. Савва не поверил глазам своим, когда увидел бегущую к нему тетю Раю. Он бросил чемодан, и они обнялись, рука его потянулась к носовому платку: слезы прошибли и его. Тетя что-то говорила, приговаривала, плача, он не все мог разобрать. Ему показалось только, что время замерло, вся юность его пронеслась перед глазами, прекрасная юность, в которой была эта уже немолодая женщина, его тетя, сестра отца. Может она что-нибудь знает о его судьбе. Там, в Казахстане, люди даже боялись говорить о своих посаженных в тюрьмы отцах, боялись сами за это, сесть за решетку. Он, наконец, очнулся. Тетя хлопала его по плечу и говорила:

– Наконец-то я тебя увидела. Слава Богу! Как ты возмужал, какой стал красавец!

Савва порозовел. Это-то, что хотелось ему, когда-нибудь услышать от своей красавицы тетки. Не ждал, что это произойдет таким образом. Сама тетя выглядела не лучшим образом: волосы, крашенные в рыжеватый цвет, лицо землистого цвета. Савва даже подумал: уж не курит ли? Губы ярко накрашены, сама худощавая, но почему-то выпячивался широкий округлый живот.

У нее опять потекли слезы:

– Ну, а как мой Федечка? Рассказывай.

– Да, все нормально, теть Рая, работает. Снимает квартиру.

– Здоров?

– Здоров. Он ведь спортсмен. Работает тренером в бассейне, детей обучает плавать.

Тетя удивленно покачала головой:

Детей учит? Он же был закройщиком… Надо же… Собирается приехать?

– Даже не знаю, – и неожиданно соврал, – но ждет, чтобы мама приехала к нему.

Тетя уже успокоилась. Слезы высохли. Они вошли в ее парикмахерскую. Тетка суетливо посадила его на скамейку, рядом с ее рабочим креслом, не переставая обо всем довольно громко расспрашивать, так что все присутствующие были невольными свидетелями их разговора.

– Я тоже подумываю об этом. Вот отпуск у меня будет зимой. Наверное, соберусь. Тетя счастливо улыбалась. Ну, дай посмотреть на тебя. – Она прошлась вокруг него.

– Красавец, – уверенно решила она, и такой высокий, весь в отца!

– Да, Рая, племянник у тебя на все сто. Пусть выбирает себе невесту. У нас их вон сколько, – пропела веселая пышно причесанная парикмахерша в белом халате, стригущая плешивого деда.

Савва улыбнулся ей, огляделся. Вокруг стояли несколько женщин и с любопытством разглядывали его. Та которая была самая симпатичная, спросила:

– И надолго вы в наши края, молодой человек?

– А жизнь покажет, – нашелся, немного растерявшийся, Савва.

– Ну так милости просим к нашему шалашу, как отдохнете, можем показать город. У нас мно-о-го интересных мест, – продолжала с намеком красотка.

– Он знает город, он здесь родился, – вмешалась тетя и гордо потянула его за руку.

– Дайте ему отдохнуть, прийти в себя. Маша, – обратилась она к пожилой парикмахерше, – передай Надежде Ивановне, я буду через час. Ну пошли, пошли, – обратилась она к племяннику. Подхватив его под руку, она, не переставая задавать ему вопросы, радуясь и беспрестанно смеясь, быстро вывела его к стоянке такси. Через десять минут он был в ее маленькой квартирке, расположенной в бараке в центре города по улице Жемчужной. Поговорив еще немного на разные темы и покормив его, она уехала опять на работу. Деньги на такси Савва силком вложил ей в карман.

Захлопнув дверь за тетей, он остался один, пристально посмотрел на дверь. Как бы соображая, что же происходит?

«Однако, я не замечал раньше, что она так много смеется. Вот откуда у Феди беспрестанный смех. Странно», – подумал он.

Он оглядел бедную комнату. Большая кровать, заправленная светлым жестким покрывалом, высокие подушки с кружевной накидкой, стол не первой молодости, швейная машинка «Зингер» на высокой тумбочке, два стула. Какой-то запах – смесь нафталина с духами «Красная Москва».

Савва вышел в прихожую, зацепился ногой о коврик и чуть не вывалился за дверь на улицу. Удержался за косяк двери. Поправив пиджак, брюки, подошел к растущим у барака пальмам. Неужели это не сон, и он здесь на самом деле? Савва во второй раз сегодня потрогал кору высокой пальмы. Поймал улыбку проходящей пары. Наверно, отдыхающие. Загорелые, веселые. Савва поскорее снял с себя пиджак, пошел назад. Так хотелось пойти сейчас же на море, но не в семейных же трусах! Надо вернуться, дождаться тетю, пойти в магазин, купить все что нужно отдыхающему человеку. От хороших мыслей и предвкушения приятного время препровождения Савва заснул.

Тетя Рая пришла через два часа. Савва проснулся от скрипа двери. Неужели уже час дня? Он посмотрел на часы. Точно, ну и спал же он сегодня. Как с детства не спал.

Тетя подошла к нему, весело улыбаясь.

– Ну как ты спал?

Савва с удовольствием потянулся:

– Отлично, теть Рая, давно так не спалось!

– Очень хорошо! Видишь, как хорошо тебе с теткой! Подожди, я тебя еще откормлю, а то такой тощий. Что – жена не кормит?

– Почему же? – возразил Савва, – я всю жизнь такой. Да и не люблю толстых.

– Зачем толстым быть? А здоровым, упитанным быть красиво. При твоем росте, надо больше иметь веса, поверь своей тете.

Они уже были на кухне, и она что-то быстро собирала на стол.

– Приготовила, на скорую руку. Садись, Савва, давай, пообедаем.

На столе лежала редиска, зеленый лук, жареные яйца с колбасой и хлеб. Она налила стопочку какого-то вина или наливки.

Савва поднял стопку:

– За встречу, теть Рая!

– За встречу, дорогой племянник, – тетка всхлипнула, – Савва, как я хотела бы, чтоб ты жил здесь. Я одна, никого родных. Она осторожно, но картинно, вытерла слезы платочком.

Савва неуверенно возразил:

– У меня же семья, трое детей, как я смогу переехать. Здесь же очень дорогие дома, да и точно еще неизвестно, разрешают ли возвращаться? Как разузнаю, буду думать. Не знаю, как жена, у нее родных много там. Да и мои братья и Аница там.

– Кое-кто уже сюда вернулся, я знаю. Конечно, прежде разузнай все. Как было бы хорошо, если б все наши родные вернулись!

– Тетушка, это моя мечта. Не представляете, как я истосковался по Адлеру, по Костасу. Как он, знаете о нем что-нибудь?

– Кушай, кушай, Саввочка, все, что знаю обо всех расскажу. Давай еще по рюмке! – предложила, зарумянившаяся от вина, тетка.

Отобедав, она принялась показывать свое хозяйство, показала, где находится колонка с водой, туалет, которым пользовались около тридцати семей, соседствующих с тетушкиной «хибарой», как он про себя ее назвал. Действительно, две тесные комнаты, одна из которых служила еще и кухней были заставлены до предела, так что можно было сделать не больше двух шагов, чтоб наткнуться на что-либо. Тетя рассказала, как ей туго пришлось в войну. После того, как в дом их попала та единственная бомба, которая упала на город Адлер, и убила ее мать, дочь и племянницу, то есть Саввину сестру Женечку, ей с сыном жить было негде. Она отдала ребенка свекрови в поселок Лесное. Скиталась, снимала угол. Потом ее со всеми выслали, но она сумела выхлопотать себе возвращение: хорошо, что у нее был влиятельный друг в то время, он помог ей вернуться и въехать сюда. С тех пор она здесь. Обещают дать квартиру, как ветерану труда, да никак очередь до нее не дойдет. Был бы ее сын здесь, уже давно бы дали жилье, а одиночке, все знают каково. Савва слушал тетю и с радостью и удивлением впитывал каждое родное слово. Как она похожа и в то же время не похожа на себя. Разговаривает точно так же, как и прежде: каждое слово сопровождается каким-то жестом или киванием головы, или какой-то гримасой. Но красота ее поубавилась заметно. Лицо накрашенное хранило еще следы красоты, а вот фигура сильно изменилась: поджарую ее фигуру сильно портил большой живот, который заметно колыхался под платьем. Вышли во двор, присели на лавочке под цветущей кустистой «Китайской розой»

Тетя Рая сидела, как бы задумавшись. Потом весело тряхнула головой:

– Ладно, будем надеяться на лучшее, может, когда-нибудь все-таки переедешь сюда вместе с братьями и сестрой. Хочется жить рядом с родными. Странно, но раньше я этого не понимала. Наоборот, хотелось подальше от родных…

Тетка внимательно посмотрела на Савву, потом опять тряхнула кудрявой головой, как бы отгоняя ненужные мысли:

– Как ты собираешься провести эти выходные?

– Пока еще не решил. Ну, так расскажите, где сейчас тетя София, ее сын, Костас Мавриди?

– Соня живет там же, в Лесном, а Костас женился, уезжал куда-то на Кубань, кажется в Хадыженск, а сейчас, я слышала, вернулся, но поселился в Красной Поляне.

– В Красной Поляне?! – Савва вспомнил живо, как они с Костасом бегали на речку в Лесном поселке, катались на лошадях, как несколько раз ездили на подводах в Красную Поляну. Ему уже было лет четырнадцать, а Костас старше на года три. Ох и бедовый был тогда Саввин брат Митька! Все катались на чужих лошадях по две – три минуты, а тот шпарил по полям, пока не надоест. Попадало потом ему от матери, а он хоть бы что, и на следующий день вытворял тоже самое. Сердце защемило. Захотелось оказаться там сейчас же. Заулыбавшись, он посмотрел на тетку.

– Ну теперь я точно знаю, где проведу выходные.

Хочешь повидать Костаса и его братьев?

– Еще как хочу! Сейчас ведь не поздно, поеду прямо сейчас.

– Я тоже съезжу: давно Соню не видела, – решила тетка.

– А как же работа?

– А завтра же воскресенье! Так что все в порядке. Чай вскипятить?

– Нет, нет. Спасибо за обед и вкусное вино. Обычно я не пью, но это мне понравилось.

– Так тетя же плохое не предложит! – она весело посмотрела на него и подмигнула.

Через час, с бьющимся сердцем, Савва ехал с теткой по знакомой горной дороге. Окружающая природа по пути в Красную Поляну была живописнейшей. Только что прошел небольшой дождь, и свежая листва деревьев вдоль дороги казалась сказочно красивой и одушевленной. Савва не мог налюбоваться на эту красоту. Тетка постанывала скрутившись, ее поташнивало, как и некоторых других пассажиров: дорога была очень извилистой, повороты крутые. Савва сам шофер, у него таких проблем не было. Ехали почти два часа. Позади остался Лесной поселок, где когда-то, во время войны, вся семья Александриди проживала у тети Сони Мавриди. Так и хотелось сойти, но нет, лучше он сюда приедет с Костасом.

Савва неотрывно смотрел в окно автобуса. Лежащая где-то далеко внизу, местами спокойная, местами бурлящая сине-зеленая Мзымта, завораживала.

– Какая красивая река! – не удержал свои эмоции Савва.

Тетка Рая вяло потянулась к окну и отпрянула:

– Как высоко до речки! Не дай, Бог, свалиться с обрыва. Костей не соберешь!

Савва бросил взгляд на людей перед собой: многие имели бледный вид.

– Да-а-а, картина не для слабонервных.

Вот, наконец, и Красная Поляна! В небе гудел вертолет, отлетающий в сторону Адлера.

– Кажется, сюда летают вертолеты, – вспомнила тетя Рая, – как я забыла! Вот дуреха, промучилась столько в этом автобусе, душегубке!

– Что, и в самом деле, есть где вертолету приземлиться? – удивился Савва.

– Да, точно знаю, что есть, – уверила его тетка. Глаза у Саввы загорелись:

– Как здорово было б слетать сюда! На обратном пути воспользуемся этим транспортом. Заодно, осмотрим все кругом сверху. Жаль фотоаппарата нет!

Автобус поехал по поселку мимо аккуратных домиков, примерно такого размера, как и его дом в Джамбуле. Один был чуть ли не как две капли воды похож. Он показал тете на него.

– Мой дом, почти такой же, огород, может, немного поменьше.

– Да, что ты? – искренне удивилась тетя Рая. – Так ты, я смотрю, живешь, как кум королю, если у тебя такой дом!

– Правда он еще снаружи не доштукатурен. Приеду – закончу.

– Молодец, ничего не скажешь, приеду, посмотрю, – деловито заявила тетка.

– Было б очень хорошо! Посмотришь на жену, дочек.

– Сына не хочешь?

– Хочу, конечно. Еще будут.

– Любишь, когда детей много?

– Как много? Четыре, пять. Пока сын не родится.

Выйдя на конечной остановке, они подошли к перекрестку.

– Ну, а сейчас куда?

– Здесь недалеко живет моя знакомая, Попандопуло Вера, зайдем к ней, может, она подскажет, где живет Костас.

Они ускорили шаг. Савва хотел быстрее встретится с братом, а тетя Рая хотела быстрее сесть и отдохнуть после изматывающей для нее поездки.

Дом Попандопуло был полуторатонный. На этой улице почти все дома были полутора или двухэтажные. «Вот это да! Надо же! Какие молодцы! Как, наверно, удобно!» – думал Савва. У них в городе были строгие ограничения на строительство дома. Ни метра больше в одноэтажном доме, не то, что два этажа.

«Эх, переехать бы сюда, и больше ничего мне не надо!» – мечтал он.

Подруга тетки накормила их.

– Еще неизвестно, дома ли Костас с женой окажутся, может на пасеке. И будете ходить голодные. Негоже так. Так, что садитесь, – настоятельно приглашала хозяйка.

И в самом деле их не оказалось дома. Спасибо, сыновья, только что пришедшие со школы, побежали с его запиской к своим родителям. Младший семилетний Васька был копией красавца Костаса. А старший Семен был совсем не похожим на него. «Видимо, в мать» – решил Савва. Через сорок минут вернулись дети с известием, что родители идут, через десять минут появились и они.

Костас радостно протянул руки, пожал обеими руками, крепко обнял. Жена его обнимала тетю Раю. Когда братья, наконец, глянули опять друг другу в лицо, Савва увидел в глазах брата слезы радости. Выступили слезы и у него. Костас засуетился. Представил жене.

– Знакомься, это моя жена Марица. Я ей часто о тебе рассказывал. Ты, может, помнишь, мы несколько раз с тобой ездили сюда, в Поляну на пасеку к ее дяде. Она еще совсем девчушкой была.

Марица подошла с улыбкой, без тени смущения, пожала ему руку.

– Очень рады. Очень. Костас, постоянно о тебе вспоминал. Ты ему был и брат и друг и все! Так Костакис?

Тот уже обнимал тетю Раю, которая прослезилась, наблюдая за встречей братьев после столь долгой разлуки.

– Так, так, – закивал совершенно расчувствовавшийся Костас, – ну, пойдемте в дом. Собери что-нибудь на стол, Марица.

– Сейчас, через десять минут будет все готово, – прозвучал радостный голос жены.

* * *

«Какая же Марица славная женщина!» – думал, укладываясь на ночь Савва, – вспоминая, как она ему понравилась еще с первой встречи, когда он был совсем юнцом.

За время своего супружества, Мавриди уезжали жить в Хадыженск, там Марица родила обоих сыновей, потом снова переехали в Красную Поляну, так как Костасу предложили здесь стать председателем колхоза «Мичурин».

С тех пор вот они обитают здесь. Дали им такой большой участок от колхоза, построили довольно просторный двухэтажный дом. И живут себе среди чудной красоты гор, покрытых кружевами вечнозеленых лесов.

Наутро, за завтраком, Савва незаметно наблюдал за Марицей. Надо же какая жизнь! Ведь, если б тогда не сослали Савву, вполне возможно, что Марица выбрала бы не Костаса, а его, Савву в мужья. Ведь он был, по-настоящему, влюблен в нее, столько лет помнил даже какого цвета лента была вплетена в ее густую черную косу. Сердце у него защемило. Такая роскошная женщина, она должна была принадлежать ему, а не Костасу. Как не справедлива судьба! Была минута, когда он со злостью и завистью посмотрел в сторону ничего не подозревающего двоюродного брата. Тот вполголоса серьезно переговаривался с пожилым председателем поссовета, который заехал на минуту по какому-то делу. Поймав взгляд Саввы, Костас приветливо улыбнулся, махнул рукой, дескать: иди сюда, присоединяйся к нам. Савва одернул себя: «Ну, что тебе надо от человека? Разве он виноват, что не его, а тебя сослали?»

Савва повесил голову: «Винить некого, кроме жестокого государства». Чтоб развеять темные мысли, он встал, подошел к Костасу. Познакомился с главой поселка Леонтовичем Федором Федорович. Вообще, полдня, что он провел у брата, был насыщен встречами и впечатлениями от воспоминаний. Пока они сидели за круглым столом, разговаривая и поднимая тосты с вином малинового цвета, который готовил сам хозяин, к ним заворачивали чуть ли не все прохожие с улицы. И всех Костас угощал вином и знакомил с Саввой. За столом давно сидели кроме них, мать с отцом Марицы, которые жили оказывается рядом, через забор. Отец, Данил Васильевич, был уже изрядно пьян и еле ворочал языком, все порываясь что-то сказать. Потом брат Марицы с матерью повели его домой. Савва захмелел; давно он не испытывал такого приятного состояния, когда кажется, что и море тебе по колено.

Когда Марица вернулась, Савва сидел на освободившемся месте и наигрывал на гармони, некоторые клавиши немного фальшивили. Они перекинулись несколькими фразами. Как сладко она умела говорить, так обходительна, так внимательна. Его Ирини совсем другая – прямая и даже безапелляционная. Ей бы чуть-чуть Марициной мягкости!

Когда совсем стемнело, откуда-то появился баян, и Савва сыграл, наверно, все сто пятьдесят музыкальных произведений, которые он выучил в течении своей жизни. У забора собралось куча народа, человек пятнадцать. Кто-то даже танцевал. Все хлопали ему после каждой прозвучавшей музыки. Савва видел, как на него восторженно смотрят некоторые женщины, и среди них, кажется, и Марица.

Молодец Костас! При своем, мягко говоря, маленьком росте, он был чуть выше Саввиного плеча, отхватил жену, красавицу и на пол головы выше себя. И, как он сумел себя поставить и заслужить такой авторитет, которым пользовался у Марицы? Правда, с интеллектом у брата все было в порядке, да и с порядочностью тоже. Из их рассказов Савва понял, что люди уважали его: он одно время даже был председателем поселкового совета в родном его Лесном. Но пчеловодство его больше увлекло. Жена была его первой помощницей. Жили в достатке, все у них было. В гости приходили важные люди. Спускались с турбазы и туристы: то за медом, то за вином, видимо, кто-то их направлял сюда. Знакомых и друзей у четы Маврили полно по всему Советскому Союзу. В отпуск успевали навестить некоторых из них. Так что скучать было некогда. Вот и сейчас у них новая, большая радость – Савва приехал!

Переехать бы к ним в Поляну жить! Надо это обговорить с ним завтра, сегодня уже поздно. Гостям пора уже и отдохнуть. Савва устал, но тетя Рая только что, отплясав с народом, выглядела очень бодрой. Сейчас она оживленно разговаривала с сидящим за столом соседом Костаса, Иваном, мужчиной ее возраста. Как всегда, в ходу были ее жесты, гримаски и кокетливый взгляд. Савве стало неприятно, и он отвернулся. В конце-концов она одинокая женщина, может, она хочет замуж. Хотя для него тридцатипятилетнего, пятидесяти пятилетняя женщина казалась старушкой, которая не должна думать о мужиках. По крайней мере такое мнение бытовало там, у них в Казахстане.

С другой стороны, что удивляться – кругом полно молодых женщин незамужних потому, что после войны не хватало мужчин на всех. Как в той песне» «Потому что на десять девчонок по статистике девять ребят», в действительности не девять, а только шесть. «Может, в этих краях по-другому смотрят на эти вещи, кто его знает? – мелькнуло у него в голове. – Не мне судить, она жизнь прожила».

Засыпая на вторую ночь, он подумал, что его жена и дети давно спят, три часа разницы во времени на него все еще влияют. Говорят, это будет продолжаться с неделю. Пора давно спать, но Савва еще долго не мог заснуть, вспоминая весь сегодняшний день у Костаса. Заснул с улыбкой на губах. Под утро ему приснилась недовольная жена и плачущие дети. Он взял на руки Женечку, и она успокоилась. Катюша хватала его за колени и тоже просилась на руки. Хмурая Наташа стояла в углу и молча грызла ногти, что она раньше никогда не делала. Рядом постоянно звучал недовольный голос Ирини. Савва резко открыл глаза от того, что учащенно билось сердце. Сел на кровать. Слава Богу, это только сон. На самом деле, он в доме у брата. «Вот так, товарищ, меньше пить надо, не будут кошмары мучать», – указал он сам себе.

Сегодня надо ехать назад, завтра у тети работа. А, может, она сама уедет? Он проводит, посадит на вертолет, купит ей билет. Он видел, как тетке нравится в доме Костаса, нравилось, как их принимали. Ну так что ж, ведь не чужая, а родная тетя. Здесь так хорошо, а Адлер и Сочи он еще увидит, может, с Костасом съездит. Не успел он заикнуться брату об этом, как тот подхватил:

– Конечно, кто тебя отпустит?

– Савва, ты не представляешь, какую у нас турбазу в горах отстроили! Поедем покажем тебе. И ресторан там есть чудный! Ты, наверно, в таком не бывал, – сказала Марица.

– Наверно, где уж нам ссыльным, – заметил с сарказмом Савва.

– Новый начальник турбазы, мой новый друг, – продолжил Костас, – полковник Кохан Александр Владимирович. Хороший человек, тебе понравится.

Марица улыбнулась своим мыслям.

– Ты что улыбаешься, некучи?

– Да, вспомнила… Говорят, он такой женолюб, так обходителен с женщинами, что даже последняя уборщица на его турбазе чувствует себя при нем женщиной: всегда аккуратно одеты, причесаны, не хамят, не матерятся. Просто удивительно!

Костас слушавший жену вполуха, хмыкнул и опять обратился к Савве с предложением:

– Короче, съездим вместе, куда хочешь. У нас помощников хватает на пасеке. Дня два побудь здесь, а там поедем. Ты сказал на месяц приехал?

– Да, не знаю, как получится: может, немного больше, а, может, немного меньше.

– Зачем меньше, давай больше, – Костас подмигнул и похлопал его по плечу. – Тетку Раю я уже отвез на остановку. Давай к столу. Позавтракаем. Потом, пойдем к нам на пасеку, кое-что сделаю, дам распоряжения и сразу сходим с Марицей к ее сестре. Хотя, может, они сами придут: послал я за ними сына Ваську. Пошли, садись за стол, – Костас жестом показал ему место рядом с собой.

За столом уже сидел его старший сын, Семен. Марица хлопотала у керогаза. Она была в нарядном ярком платье, подчеркивающем ее стройную фигуру.

Стол тоже был ярким. Такого разнообразия, кажется, не всегда и на свадьбах увидишь. Тут были и соленые огурцы, и помидоры, и варенная картошка в масле, посыпанная мелко резанным укропом, и рыба, и жаренное мясо с какой-то подливой, и икра баклажанная, и нарезанное мелко сало, и лук зеленый, и что-то еще, что не успел объять глаз. Савва отвел глаза.

– Ну и стол у вас! Свадьба что ли? Или кого-то в гости ждете?

– Никого мы не ждем. Ты у нас дорогой гость, – с улыбкой ответила Марица

– Конечно! Именно! Давай, садись. Выпей красного вина, – подхватил Костас.

Савве не хотелось спиртного, но отказываться было неудобно:

– Разве, что немного. А то вчера я изрядно выпил. Даже сон тяжелый приснился.

– Сон? Какой сон? Расскажи, – заинтересовался Костас, – Марица умеет сны разгадывать.

Но Савве не хотелось об этом продолжать. Ирини тоже мастерица разгадывать сны. Иногда целыми днями ходила со своими версиями разгадки, пока, наконец, не скажет окончательно, что к чему. Часто впопад, но бывало и невпопад.

Прибежал Васька, поздоровался, сел за стол.

Савва перевел разговор на детей. Как они учатся, да и какие у них увлечения. Рассказал кое-что из своего детства, и из детства их отца. Марица с Костасом тоже вспомнили смешные и грустные моменты. Завтрак прошел очень содержательно, а, главное, весело, с частыми взрывами смеха… Савва заметил, как ребята ели без особого аппетита. Видно было, что такая еда у них постоянно, и она им надоела. Его бы дочки так бы не ковыряли яичницу на сливочном масле. Ее б уже давно не было на столе вместе с этим сыром и огурцами, и помидорами, и всем остальным. Сердце неожиданно защемило. «Как они там?» – мелькнуло у него. Но внимание его уже было занято пришедшим в гости свояка хозяина, а следом шла его жена, сестра Марицы. Маленькая, довольно симпатичная, толстенькая Марфа, конечно, уступала сестре во всем. Да и то сказать, не часто увидишь такую стройную, высокую, с красивой осанкой и благородным лицом, как Марица. Они обнялись. Марфа казалась на голову ниже сестры. Муж ее, высокий сероглазый красавец – Харлампий, принес с собой кеменже. Средь бела дня они устроили себе веселье. Одни просили Савву сыграть знакомую мелодию, другие просили Харлампия сыграть греческую музыку на кеменже. Марфа оказалась необыкновенно голосистой. Костас пел чистым, густым баритоном. До позднего вечера, не вставая из-за стола, который каким-то образом успевал пополняться едой. «Моя, Ирини, уже была бы не довольна», – подумал Савва, нажимая на клавиши баяна, наслаждаясь беспроблемным, веселым временем. На пасеку они так и не пошли, Костас посылал туда детей с записками: кому, что делать, пока его нет.

Назавтра Савва поехал в Лесное, пообещав, к вечеру вернуться. С ним поехал Харлампий, коротко – Харик. Он работал сторожем на Полянской Гидроэлектростанции. На смену ему заступать поздно вечером, так что он с удовольствием сопровождал Савву. Всю дорогу они говорили о Греции, ее короле и правительстве. Король Константин владел душой и сердцем Харлампия, и он впитывал в себя все, что рассказывал Савва о Греции и короле и его семействе. Говорил, собственно, в основном Савва, Харлампий, завидуя обширным познаниям гостя, только хмыкал и поддакивал. Такого кругозора, сто процентов не было даже у свояка Костаса. Харик ужасно позавидовал Савве, что у него есть цветная открытка короля Константина с женой, Датской принцессой и двумя их детьми, сыном и дочкой.

– Ну и как они выглядят? – спросил Харик, прямо-таки, сгорая от любопытства.

– Константин – красавец, настоящая греческая мужская красота. А королева – нежная беленькая, красиво одетая и причесанная. Любо-дорого посмотреть. Она датчанка.

– А дети?

– И дети хорошенькие. Там им четыре и шесть лет. Просто – ангелочки.

– Красивая семья! – восторгался Харик. – В Греции все должно быть красиво, а королевская семья – в первую очередь. Как ты, Савва, считаешь? – спрашивал он совершенно серьезно.

В Лесном их встретила мама Костаса, тетя София, наимудрейшая и добрейшая женщина. Это она, после бомбежки Адлера в сорок втором, когда убило сестер Женю, Катю и бабушку, приехала за ними и позвала мать Саввы жить в Лесное.

Тетя София так обрадовалась гостям, что не знала куда их посадить и чем угостить. Бегала туда-сюда из подвала за соленьями, салом и вином на кухню, позвала соседку помочь. Она, конечно, внешне сдала. Ей уже за шестьдесят, постоянно одна, в работе. Сыновья не с ней: Костас в Поляне, Сташка живет в Краевском, около Адлера, а Ваня женился на украинке и живет где-то в Запорожье.

После обильного обеда, они втроем прошлись по тем местам, где бегали в детстве со своими друзьями и братьями. Родной воздух, любимые места, чуть ли не заставили его прослезиться несколько раз. Стеснялся Харлампия, который все осматривал по-хозяйски и задавал вопросы тете Соне, а та отвечала степенно и исчерпывающе. Харик ненадолго пошел навестить своего родственника, а Савва с тетей Соней присели на тонкое старое, почти трухлявое бревно, служившее лавочкой, и повели беседу о так быстро пролетевшем времени. Тетя Соня снова и снова вспоминала тяжелые, незабываемые годы, которые провела с любимой и незабвенной двоюродной сестрой, Наталией, Саввиной мамой, Царство ей Небесное!

* * *

Уже неделю мужа не было дома. И так было хорошо! Ирини наловчилась с утра сготовить на целый день и прибрать за детьми. Пока Наташа нянчилась с младшими, она настраивала свою швейную машинку и шила. Шитье – заветная ее мечта. В глубине души она думала, что когда-нибудь она сможет работать в «Ателье мод», как ее соседка Лиза. Ведь тоже не из грамотных. Ну, окончила, правда, четыре класса. Читает и пишет хорошо. Сама Ирини трудно читала, а писала и того хуже. Швейную машинку Ирини приобрела год назад на вырученные деньги с помидоров и огурцов, проданных около продуктового магазина на химпоселке. Теперь одно удовольствие: шей себе и шей. В киоске около ДК химиков, купила книгу с моделями платьев и выкройками. Лиза помогла разобраться с некоторыми из них. Первое, что ей захотелось сшить – платье старшенькой. Правда Наташа часто убегала, не дозовешься домой на примерку. За ней больше нужен присмотр, чем за малыми, хотя и получает затрещины, дай бог каждому почти каждый день. Помогает мало. Тут нужен отец. Его Наташа любила и побаивалась. Верней – не хотела его ничем огорчать. После очередных шлепков, она не преминет сказать, что приедет папа, она все ему расскажет. Одно слово – цагана, то есть «обезьяна».

Последнее время Ирини стала ее так называть, хотя каждый раз ругает себя. Да и в самом деле – чистая обезьяна: худая, до невозможности, косолапая, черная от купания в арыке и загара под палящим солнцем, лысая, пришлось ее обрить в самом начале каникул, потому что дочь завшивела, видимо от купанья в грязном арыке. Волосы только начали отрастать и стоят ежиком в разные стороны. Да еще бегает босиком и голяком в одних трусах, как и остальные дети. Обижайся, не обижайся, а Наташка – сущая обезьянка. Сердце сжалось, неужели она такая и останется. Савве нравятся ее брови домиком. Только и всего. Мысли перекинулись на мужа: где он и как он? Небось забыл, на радостях, о семье. Телеграмму обещал сразу прислать или письмо, как доехал, но пока ни слуху ни духу. Да, ладно, пусть отдыхает.

– Нам и без папки неплохо, правда, Женечка, – пропела она, усаживая расшалившуюся малышку к себе на колени.

Какая прелесть эта девчонка! Сообразительная, быстрая, прямо огонь, не успеешь оглянуться, а она уже плещет руки в арыке, в конце огорода. Только успевай смотреть за ней. Уже разговаривает, складывает неумело предложения, такие разумные, что смешно делается: как такое малое дите сообразить может. Последний раз, когда Ирини хлестнула Наташку хворостиной, ребенок, на руках был. Так она, как ударит маму по лицу со всей силы своей ручонкой. Попала пальчиками в глаз. При этом, что-то сказала, вроде как: «Не бей Тату». Такая вот маленькая защитница старшей сестры. Еще около года назад, Ирини пронаблюдала такую картину: подходит к Катюше соседская девчонка – одногодка, которая взяла за правило обижать Катю то так, то эдак. На этот раз, на глазах у Ирини, толкает ее, та падает и тихонько плачет. Тут же стояла Женечка, еще не очень-то твердо на ногах стояла, так вот она, недолго думая, подошла к обидчице и со всей силы толкнула ее. Та, может, от неожиданности упала, стала подниматься, а Женя еще раз ее толкнула. Та ударилась, заплакала и убежала. С тех пор Катю она не трогала. Вот такая вот маленькая история про маленькую Женечку – защитницу.

К середине лета Ирини сшила Наташе красивый зеленый в цветочек халат с продевающимися по бокам поясками. Наташа сразу преобразилась. Волосы уже отросли, голова мальчишеская, но симпатичная. Правда старые босоножки сильно жали, но новые покупать только к школе. Денег и так в обрез. И себе сшила халат в голубой горошек. Очень веселый получился! В этом новом халате неприятный случай произошел: Саввин дальний родственник, а теперь и кум, крестный Женечки, стал часто наведываться по делу, а чаще без дела. В тот день он опять пришел, когда она первый раз надела халат в горох и демонстрировала своим двум молодым квартиранткам. Столько комплиментов он ей сказал: и мастерица она, и как ей это платье клицу, и вот хорошо бы ей прогуляться в новом сарафане да и с ним. На последнюю реплику его Ирини просто удивленно расширила глаза:

– Ты, я смотрю, кум, не на шутку разошелся. Как ты представляешь меня прогуливающейся с тобой? Ты, я и трое моих детей?

Но Яшка не растерялся:

– А что такого, дети не помеха!

Ирини разозлилась:

– Знаешь, что! Ты говори-говори, да не заговаривайся. Иди-ка ты отсюда подобру – поздорову!

Яшка смутился, даже покраснел. Но Ирини не было его жалко: дурак-дураком!

Куманек стал жалко оправдываться:

– Ну, что ты Ирини, не подумай, что я с плохими намерениями… Я же кум, что ж я не могу с кумой пройтись.

– Знаешь поговорку про кума с кумой? Я не хочу давать повода для разговоров. И больше без Саввы сюда не приходи.

– Понял! Извини, – и все еще красный и совершенно не в своей тарелке Яшка ушел. Ощущение было не из приятных. Как будто она коснулась какой-то грязи.

«Фу, мерзкий какой! Думает, если красивый, соблазняет девок направо и налево, так и со мной такой номер пройдет. Гад! А еще и Савкин родственник».

Вот и конец июля. Скоро должен приехать Савва. Ирини даже соскучилась. Да и деньги были на исходе. Хорошо хоть огород кормил. Помидоры огромные, почти килограммовые, баклажаны, капуста, перец, лук зеленый, патиссоны, огурцы. Всего навалом. Наташка бегала за хлебом, сахаром, иногда молоком. Масло только постное. Мясо за лето ни разу не покупали. Яйца были свои, слава Богу уговорила год назад курятник сделать. Теперь у них двенадцать кур. Савва написал одно письмо, обещал приехать к концу июля. Тетка его умолила остаться подольше, скоро у нее день рождения. Получается вместо месяца он там будет два месяца. Хорошо живет парень! Написал, если что, чтоб заняла денег у кого-нибудь. Придется занять: как ни экономь, а деньги не прибавляются, а заканчиваются.

Ирини продержалась все-таки еще две недели, но все-таки пришлось идти за помощью к тете Соне.

– Теть Соня, думала выкручусь, но хочу – не хочу, придется занять денег. Ты мне сразу предложила, как письмо его я тебе прочла, но три недели назад, я думала уложусь.

– Сколько тебе? – с готовностью спросила тетка.

– Рублей тридцать. Мне на хлеб, да молоко иногда. Ну сахар…

– Возьми больше. Хватит – наэкономилась! Приедет – заработает.

– Я не знаю на какие деньги он там живет? С собой взял, как раз на месяц. Кому он может быть нужен в качестве нахлебника? Небойсь тоже у кого-то занимает. Потом будет долги высылать. Простой он у меня парень! Жена сидит дома одна с малыми детьми, а он разгуливает.

– Я тоже не понимаю, как можно так поступать. Чисто греческие замашки! Там видимо ему напоминают, что мужчина не должен оглядываться на жену, а самому решать, где и как быть.

– Ненавижу! – устало проговорила Ирини. – Он такой не самостоятельный. Слушает всех, кому не лень напевать ему на ухо.

Тетя Соня месила тесто, после последних слов Ирини, остановилась, сказала с сочувствием:

– Не переживай, все утрясется. Приедет. Пойдет работать. Все станет на свои места.

– Как бы я хотела работать, ни от кого не зависеть. Мои дети, не знают, что такое конфеты, забыли, что такое мясо и сливочное масло. Хорошо хоть мука есть: то оладьи сделаю, то хавицу со сладкой водой. Спасибо, огород выручает.

Последнее время вопрос питания очень удручал ее. Однообразное и не сытное питание отражалось на дочерях. Они ели жадно, как будто боялись, что у них отберут кусок.

* * *

Как Савве не хотелось уезжать! Как ему здесь было хорошо! Костас, казалось, перезнакомил его со всеми краснополянцами, попутно рассказывая историю каждой семьи, а главное, историю Красной поляны, свидетелем развития, которой был он сам. Много говорил про колхоз в Красной Поляне, где он председательствовал, будучи только двадцати четырех лет.

– Сначала, ты знаешь, – увлеченно рассказывал он, рассматривая рамки с пчелиными сотами, – сразу после революции, здесь организовали колхозы «Красная Поляна» и «Красный Горец», потом их объединили и создали один колхоз «Мичурин». Пришлось мне поработать там три года, потом в 51-ом переехал с семьей в Хадыженск, думали с женой там легче будет жить и работать. Тоже пчелами занимался. Но, знаешь, город есть город, а мне хотелось в горы, лес. Вот и вернулись. Дали мне здесь пасеку. Колхоза больше не существовало, он вошел в состав Адлерского овощного совхоза. Принял вот эту пасеку. – Костас широко повел рукой, показывая пространство где-то в пятьдесят соток.

– Хорошая пасека, видна рука хозяина, – похвалил Савва, оглядывая ее, – большая, конца не видно.

– Главное, в хорошем месте: в лесу, вдали от дорог, машин, людей, – со значением пояснил Костас, – пчелы не любят посторонние шумы.

– Да, здесь тишина, прямо райское место…

– Ну, и зарплата здесь неплохая, – продолжал вводить брата в курс пасечник Костас. – Мед всегда имеем на столе.

– Зарплата, как раз никакая, – вмешалась Марица. – Восемьдесят два рубля в месяц. Как на нее можно прожить семье?

– Пчелы у нас особенные, – продолжал Костас, не обращая внимания на высказывание жены, – кавказские пчелы с длинным хоботком. Такие, где хочешь нектар достанут. – Костас поймал за крылья ползущую по рукаву пчелу, – Видишь, – гордо показывал он Савве хоботок, но тот испуганно отскочил.

– Ну, что ты, глаза мои плохо видят…

– А что ж так? Такой молодой, а уже проблемы с глазами.

– Кто его знает… Да и не молодой.

– И с сердцем у тебя не все в порядке…Тебе надо попринимать маточного молочка и экстракт прополиса. Скажу Марице, чтоб она приготовила тебе. Увидишь, как помогает.

Не откладывая в долгий ящик, он позвал Марицу, уже колдовавшую у железной печи, поставленной посреди небольшого двора.

– Да, ну что ты, Костас, – запротестовал Савва. – Не стоит беспокоиться и Марицу обременять еще и этой заботой.

Подошла Марица.

– Расскажи ему, какие серьезные лекарства делаются из молочка и прополиса, – попросил Костас, – надо ему дать подлечить здоровье

– Да, ладно тебе, что ты выдумал! – сердился Савва.

– Правильно, тебе надо подлечиться, – поддержала мужа Марица. – Если хочешь знать, к нашему пчелохозяйству прикреплен научно-исследовательский институт. Так вот ученые говорят, горный мед содержит около трехсот полезных веществ незаменимых для жизни и здоровья человека. И все это потому, что наша серая пчелка летает в лес, когда кругом в горах цветет каштан, липа, альпийские цветы.

– Ты не представляешь, какие у нас альпийские луга за Аибгой, – похвалился скрипучим голосом Костас. Закончив обработку очередного улья, он с трудом разогнул спину.

– А ты, что, спортсмен? Бывал там?

– А как же! И не один раз…

– А Марица?

– Я не была, но видела фотографии.

– Хочешь, организую поход туда? – живо предложил Костас. – Я, правда, не могу из-за занятости на пасеке, но у меня много инструкторов знакомых, которые водят группы туристов через горы, альпийские луга в сторону Грузии, доводят до озера Рица. Я бывал на том озере, даже на катере катался. Какая ж это красота! А Кардывач! – с воодушевлением воскликнул Костас. – Это холодное озеро находится высоко в горах, совсем недалеко от Поляны. Из нее вытекает узенькая речушка. Я решил в брод перейти ее, там буквально два шага надо было сделать. Так можешь себе представить, мне показалось, что ноги мне кто-то обрубил. Я не сразу понял в чем дело. Оказывается, это настолько сильно холодная вода, супер ледяная. Вот так, милок!

Костас еще много чего рассказывал. Кажется, он неиссякаемый источник подобных рассказов.

Савва решил проехаться немного, посмотреть на некоторые места Черноморского побережья. Где только он не побывал в качестве туриста: и на озере Рица, и в Новом Афоне, и в Сухуми, и в Геленджике, и Лоо и, естественно, в Сочи. В родном Адлере побывал на Андреевской улице, переименованной на улицу Ульянова, где стоял когда-то отцовский дом. Теперь там многоквартирные дома. В скольких ресторанах был с Костасом и его женой, и с их друзьями, которые теперь и его друзья. Какие они все приятные люди! Савве было в удовольствие лишний раз заплатить за них, или купить дамам цветы. Это в общем-то недорого, но действует на всех ошеломляюще. А Савва чувствовал себя на высоте, прямо – таки богатым человеком. Время летело стремительно. Он уставал так за день, что, коснувшись подушки засыпал мгновенно. Хотя думать перед сном было о чем. Прежде всего о жене Костаса. Она явно была к нему неравнодушна. Смотрела на него украдкой, что б муж не заметил. Тот и не замечал, все его внимание занимал Савва, словно, он наконец нашел достойного собеседника к тому же родственника. Костас с гордостью знакомил его с неиссякаемым количеством своих друзей.

– Познакомьтесь, – говорил он, – мой брат, сын двоюродной тети Наташи… Мы с ним троюродные. Савва живет в Казахстане. Семья его сейчас там. Я его уговариваю переехать сюда. Он вроде склоняется, – и здесь он, в который раз обращался к Савве, словно бы желая еще раз удостовериться в его согласии:

– Обещаешь же? Скажи всем…

Савва, скромно улыбаясь, обещал:

– Обещаю, если получится, конечно.

– Получится! – решительно уверял Костас и продолжал повествование:

– Семью брата сослали при Сталине, – он кивал в сторону Саввы, – ни за что ни про что… Во время войны в дом их попала бомба. Убило его сестру родную Катю и двоюродную Женю и бабушку… Сейчас двух дочерей он назвал их именами. В войну его мать привезла всех детей к моей маме. И там прожили они все лето и осень. Тогда мы с ним и сдружились. У него еще два брата младших, а мы старшие все время проводили вместе. Рыбачили, каштаны собирали, орехи грецкие, ставили силки на белок, зайцев. Бегали на речку. Купались, ныряли, загорали с утра до вечера. Приходили домой готовые съесть кабана. Хорошо выручали яблоки, груши с чужих огородов. Здесь никто не мог заменить Митьку, все фрукты с чужих огородов были его. Митька – младший его брат, – пояснял Костас и продолжал, – прекрасное было время, хоть и война была!

Все это Костас успевал выдавать одним духом, то одним друзьям, то другим, не позволяя никому слова прибавить, даже Савве. А уж потом и Савва мог добавить, что да: было времечко. Не скучали они с Костасом, который ему не только ближе всяких братьев, но и ближайший друг. Что с юности они друг друга понимали с полуслова, были хорошими помощниками дома: и за скотиной уберут, и пойло отнесут, и корову подоят. Так как среди них, шестерых пацанов, была одна сестра самая младшая пятилетняя Аня, Саввина младшая сестра. Воспоминания всплывали в памяти Саввы живо и отчетливо. Это было то, о чем он тосковал все время, что он провел в Казахстане. И теперь, та рана, которая не заживала там, здесь, на его родине, зарубцовывалась почти безбоязненно. Он не чувствовал больше той боли в груди, не было ощущения сквозной раны, которая часто ее мучила. Савва чувствовал себя помолодевшим. Самим собой. Странно, здесь, среди родных, ему не надо было следить за каждым своим словом, как ему приходилось дома, перед женой и остальными. Ирини редко, когда не устраивала ему разборки за то или иное слово, неправильно сказанное в разговоре с людьми… Она всякий раз поправляла и учила его как, где и что надо говорить. В последнее время он избегал разговоры, когда она была рядом, чтоб не омрачать ни себе, ни ей настроение. Невероятно, но здесь ему «заглядывали в рот». «Может они также, как я говорят дурости, и не замечают, все же мы родственники… А, может, просто они помнят меня, как отличника, умника, положительного человека. С какой стати им ожидать, что я недотепа, каким я представляюсь Ирини и ее родственникам».

Вместе с Костасом Савва не раз ездил в Лесное. Но ненадолго, брат занятой человек. Кроме работы, он нагружен сверх всякой меры общественной работой. Не успевал он где-нибудь появиться, к нему сейчас же подходили люди с какими-то вопросами, делами, требующими его вмешательства. Иногда Костас оставлял Савву посреди дороги и направлялся или ехал туда, куда его просили.

А вот с Харлампием можно было уезжать в Лесное на целый день и наслаждаться тишиной и покоем… Вот сегодня был один из таких спокойных приятных дней.

Савва оглянулся. Харик озабоченно тянул удочку. Наконец, поднатужившись, вытянул рыбину с полметра. Красавица форель так и переливалась на солнце. Гордый Харик побыстрей закинул еще одну удочку и принялся рассказывать Савве, какая славная рыбалка здесь бывает особенно ночью.

– Может, нам остаться здесь на ночь и порыбачить? Я дежурю через сутки в ночь. Так что свободен, как птица. А завтра поедем назад, – предложил удачливый рыбак, широко улыбаясь своему новому и явно глубокоуважаемому другу. – Хряпнем водочки, отдохнем…, – Харик аж зажмурился от мысли о приятном времяпрепровождении. Но Савва не был любителем рыбалки, да и не за тем он приехал.

– Да, не плохо было бы, но у меня другие планы. Нам надо быть в Поляне уже сегодня вечером. Мы договорились с Костасом и Марицей пойти сегодня на турбазу «Горный Воздух». Тамошний директор его большой друг. Савва сматывал удочку.

– Крупицын, что ли? Да, он хороший человек! Очень хороший, – проговорил одобрительно и также одобрительно махнул своей рукой Харик. – И выпить любит. Я с ним не раз за одним столом сидел…Хороший человек, – опять добавил он, озабоченно продевая гибкий прут через жабры рыбины. Савва вышел на тропинку, подождал его. Харлампий шел шаг в шаг за ним, дыша в затылок:

– У Костаса много друзей, хотя он и не особо пьет, – продолжал Харик прерванный разговор. – Даже мало пьет и меня ругает, если напьюсь. Да, – крякнул он, как бы сообразив, что с не очень красивой стороны себя выставляет. – Да, Костас, хороший человек, – завершил он свою речь и замолчал, как бы ожидая, что на это скажет Савва.

– И жена у него хорошая, – не так ли? – Поддержал разговор Савва, и моментально мозг пронзила мысль, что это то за, что его грызет Ирини. Ну с какой стати тут нужно упоминание жены. Мало ли, что может подумать этот искренний простой человек! И он быстро добавил:

– Такие сестрички вам достались! Твоя такая голосистая, все песни, что я играл, знает.

Харик замотал головой от удовольствия.

– Да, моя жена хорошо поет! Правда. Дома только и слышно ее пение.

Он помолчал, как бы ожидая комментария. Потом продолжил:

– Я же на другой девушке собирался жениться. Ехал на поезде за невестой, а Марфа со своей семьей, как раз ехала с Казахстана домой. Ей было шестнадцать лет. Ну, вот и забыл я про свою невесту и посватался к ней. Живу, не жалею! Хорошая жена. – В голосе звучала гордость и искреннее одобрение женщине, которая сподобилась стать его женой.

– Хорошие они сестры, – последовала реплика Саввы, и, хотя он опять поймал себя на том, что не то говорит, продолжал развивать эту тему.

– Так сколько у тебя детей?

– Два сына и две дочери, – опять гордо доложил Харлампий. Старшему десять лет. У Костаса с Марицей только двое сыновей. У Марицы здоровья нет. Поэтому.

– А выглядит Марица вполне здоровой. И красивая такая, – опять не удержался Савва. И быстро добавил, конечно, метисы всегда красивые.

– Метисы? Что такое метисы? – не понял Харик.

– Это означает, что у детей их родители разной национальности. Отец у них грек, а мать русская.

– Точно! Значит вот почему! – удивился Харик. Не знал, спасибо что объяснил. Теперь буду знать, – послышались слова благодарности. – А я думал, почему моя жена такая красивая? – как бы сокрушенно вопрошал он. – Ведь и мать и отец не очень. А оно во-о-он оно почему! Савва удивлялся и умилялся простоте этого, в самом деле, очень красивого человека. Редкой красоты был Харлампий. Но он, по всему видно было, не придавал значение этому. Небось говорили ему об этом, когда был молодым, лет десять назад. Савва немного позавидовал ему. Был бы у него хотя бы нос, как у Харлампия, не говоря уже о ярко голубых, раскосых и крупных глазах. Ну да ладно, зато говорит он коряво, и со своей красотой никто в его сторону не смотрит потому, как необразованный и выпивоха. И куда его Марфе до своей сестры, да и до его Ирини.

На минуту он захотел домой, к жене. Полюбоваться на нее. Но вспомнил ее холодный иронический взгляд и быстро отогнал ненужные мысли. Да и не хотелось упускать тему о сестрах. Ему хотелось выспросить побольше о Марице. Мысли о ней разжигали его воображение. Не сразу он почувствовал ее внимание к себе. И, когда понял это, ему стало не по себе. Первое: он не считал себя привлекательным. Горбатый нос очень охлаждал его, когда он замечал на себе женский взгляд. Ирини всегда при случае напоминала ему о «носище». И они вместе с ней радовались, что ни одну дочь Бог не наградил подобным носиком. Второе, что его смущало, это то, что Марица принадлежала его любимому брату. Что же привлекает ее к нему? Костас – интересный мужчина. Мал ростом, зато какое породистое лицо. Здоровяк и умница. Интересная развивается ситуация… Савва боялся ее развития и в то же время хотел ее. Уверенность, что он нравится Марице подтверждалась с каждым нечаянным разговором. Он видел, как она розовела, разговаривая с ним, старалась отводить свои черные выразительные глаза, когда он оглядывался в ее сторону, разговаривала осторожно все больше выспрашивая о его семейной жизни. Однажды он проговорился, что часто ссорится с женой. Марица удивилась:

– Неужели можно найти повод, чтоб с тобой поссориться?

– Всякое бывает, не святой же я, – ответил он, как бы возражая.

– Святой, святой, – проговорила с нажимом Марица. – Таких, как ты не часто встретишь.

– Вот тебе и на! Не думал, что я такой особенный. Твой Костас не хуже…

– Он тоже ничего, брат же твой. Но куда ему до твоей интеллигентности! – Марица произнесла последнее слово легко, словно она давно решила для себя, что из себя представляет ее муж.

«Так вот что ее привлекает, – расцвел Савва, – пожалуй, да, так оно и есть. Костас попроще, прямее. Он как на ладони. Не в пример мне. Не даром Ирини говорит, что я сам себе на уме. Ну что ж, значит, я и такой Марице больше по вкусу. Я сам себя не знаю толком, а она меня сходу раскусила», – искренне удивлялся он.

* * *

На днях, они втроем ходили к другу Костаса, Завадскому Виктору Петровичу, начальнику Краснополянской Гидроэлектростанции, которая была закольцована в общую энергосистему области и являлась стратегическим объектом. Построили эту ГЭС, как выяснил Савва, на реке Мзымта с тем, чтобы обеспечить электричеством Красную Поляну и прилегающие к ней небольшие поселки: Кепша, Эсто-Садок, Медовеевка, Чвижепсе, все население которых, в настоящее время, составляет около четырех тысяч человек. Высоких должностей при поселке было совсем немного: начальник турбазы Министерства Обороны, начальник турбазы профсоюзов «Горный Цветок», строительные начальники, начальник Краснополянского заповедника, председатель поссовета, управляющий пчелохозяйством и всеми уважаемый начальник ГЭС, Петр Завадский, под руководством которого она была построена, сразу после войны, в основном, силами пленных немцев. Виктор Петрович был человеком редкого обаяния и интеллекта, плюс ко всему – необычайно умелым начальником. Подчиненные не только уважали, но искренне любили и почитали его.

Начальник ГЭСа был постарше Костаса лет на десять. Эрудированный, умный, современный, очень видный внешне, он производил впечатление на любого, и на Савву тоже. Его шофер приехал за гостями точно в семь часов, как договорились. Через минут десять они въехали на усадьбу с землей в соток тридцать. Красивый двухэтажный дом был окружен фруктовыми деревьями. Из дома неслись музыка и слова модной песни «Ландыши» в исполнении Гелены Великановой. Савва сам мог легко наиграть эту музыку. Виктор Петрович с маленькой, стройной, очень приятной и улыбчивой женой, встретили их со всевозможным радушием. Зинаида Федоровна представила своих двоих дочерей – подростков, которые возились у проигрывателя с пластинками. Сын, лет восьми появился попозже. Внешне он удивительно напоминал отца. Виктор Петрович сказал, что зато характером не в него. Совершенно мягок по характеру, в маму. Савва обратил внимание на благородные черты лица хозяйки.

– Правильно, – пояснил Костас, – жена Виктора Петровича дворянского происхождения, да и сам хозяин, не из простых, – перевел он глаза на мужа Зинаиды Федоровны.

Марица с хозяйкой дома, вскоре, оставив их, пошли вместе с девочками накрывать на стол. Через где-то полчаса, приехал председатель поссовета Леонтович Федор Алексеевич, их общий друг с симпатичной пухленькой женой. За столом мужчины говорили, в основном, о делах производственных. Казалось бы, что общего у пчеловода, местного администратора и электрика, хоть и главного электрика? Но они говорили и говорили, и говорили о своих работах, о друзьях каких-то своих знакомых, о руководителях пчелохозяйства, о литературе, поэзии, искусстве, кино. О новом управляющем Краснополянского пчелохозяйства – Виноградове и его заместителе Владимирове, о новых планах развития пчеловодства. Настойка ликера, которую сделал сам хозяин, теплая обстановка, взрывы смеха, от постоянных шуток мужчин, включая Савву, сделали свое дело: все чувствовали себя непринужденно, уютно, как у себя дома. Леонтович вдруг начал декламировать из «Василия Теркина», через минуты две его перебил Завадский, продолжая декламировать эту же поэму. И так, они по очереди, почти не сбиваясь, прочли добрую половину произведения. Савва был в восторге, он не жалел слов, расхваливая чтецов.

Председатель поссовета, переполненный чувствами, обнял Савву:

– Дорогой мой человек! Мы же ветераны! Мы же прошли войну от первого, до последнего дня. «Теркин» – часть нашей жизни!

Хозяин дома, тоже явно расположился к брату Костаса. Он посматривал на него острыми глазами:

– И почему бы тебе, парень, не переехать с семьей к нам сюда? Приезжай! Бросай своих казахов! Знаю я их, как облупленных. Поработал с ними на целине. Не дай, Бог! Привози семью, поможем, устроим!

Растроганный Савва не знал, что и сказать.

– Да я бы с удовольствием. Да выпустят ли ссыльного? Не знаю…

– А ты узнай, спроси, – присоединился, заметно опьяневший, Федор Алексеевич, – сделаем, все что можем, Костас, ты же хочешь, чтоб брат твой жил поблизости?

– Еще, как хочет! – услышал Савва Марицын голос.

– Кто бы не хотел такого брата? Человек спокойный, не пьющий, не скандальный, образованный. Он шестилетку закончил без единой четверки. Учился на одни пятерки. Ну? – Костас поднял указательный палец. – Можете себе представить, чтоб человек так мог учиться?

Все даже замолчали. Женщины уважительно смотрели на него.

– Костас, не пугай людей. Я такой же, как все. Просто легко давались науки.

Федор Алексеевич хмыкнул:

– А я был троечником. Редко получал пятерки. Хорошая отметка для меня была праздником. Да… Кхм. Кхм. Учиться некогда было. Я один пацан постарше, остальные малыши. Всю мужскую работу дома делал. Отец с утра до ночи на работе. Он тряхнул головой. – Так что нам грамотные люди, тем более отличники нужны. Переезжай, брат. Не пожалеешь!

Савва был рад такому обороту дела, хотя был почти уверен, что навряд ли удастся план Костаса, подвести влиятельных людей поселка к такому приглашению ссыльного человека из Казахстана. Костас утверждал, что все решают связи. У Саввы никак не укладывалось, как будет это возможно вырваться из Казахстана? Кто его выпустит? По крайней мере еще никто не выехал оттуда насколько он знает. Уезжала же семья Ирини, и как они не упирались, не хотели вернуться назад в Осакаровку, все-таки пришлось. Хотя, последнее время разговоры идут, что можно будет скоро переехать в родные места и в любое место страны. Спасибо правительству Никиты Хрущева!

Речь зашла о членах политбюро, без видимых причин удаленных из руководства – Кирилленко и Мазурове. Вспоминали крепкого руководителя Федора Кулакова. Говорили о председателе Хрущеве, о главе КГБ. Вспоминали последнее посещение своей краснополянской дачи министра Обороны СССР Андрея Антоновича Гречко. Посыпались анекдоты на военную тематику. Полковник Кохан, начальник Краснополянской турбазы, знал их бессчетное количество. Вся эта информация была неофициальной, но друзья Костаса были неплохо осведомлены о событиях в правительственных кругах. Кто его знает откуда они черпали информацию? Может, много чего узнавали из окружения министра обороны Гречко. Офицеры, окружавшие его, постоянно встречались с умницей и весельчаком, начальником министерской краснополянской турбазы. Кроме того, партиец Костас немало чего узнавал на партийных собраниях. Савве, конечно, были известны фамилии этих деятелей, но не более. Он удивлялся, как мало он, оказывается, знает несмотря на то, что ежедневно прочитывает центральные газеты.

Заговорили о первом Секретаре Краснодарской компартии Медунове. Он часто бывал в Поляне и пил медовуху на пасеке Костаса. Все просто преклонялись перед хозяйственными талантами руководителя края, сумевшего объединить несколько прибрежных районов и создать сплошную курортную зону на протяжении полутора сотни километров. Долго говорили о перспективах развития курорта и самой Красной Поляны. Савва извелся от зависти к этим людям. Ну почему он не мог жить среди них?

Сидели до глубокой ночи. Наконец, жена Федора Алексеевича поднялась. Подвыпившие гости принялись уговаривать ее посидеть еще, но тут же засобиралась и Марица. Договорились встретится через день снова, по причине дня рождения хозяйки дома. Наконец, после долгого прощания, они разошлись.

Савва спал, как в пропасть провалился. Утром ему приснился сон, что Ирини ругает его за что-то. Он же отнекивается и оправдывается. Проснулся, как от толчка. В ушах звучали ее слова: «Смотри, как бы не пожалел обо всем!»

«Что она имела ввиду? Даже во сне она его видит насквозь. Что я такое сделал? Подумаешь задерживаюсь. Понять можно, что не каждый год я сюда езжу. Одна дорога сколько стоит! Приеду же, никуда не денусь».

Над головой жужжала пчела. Савва накрылся с головой. Голова гудела. Наливка давала о себе знать. Сколько раз себе давал слово не пить совсем. Не шло ему спиртное. Вчера наливка показалась ему вполне удобоваримой и вкусной. Кажется, и водкой он побаловался.

В комнату заглянул Костас.

– Ну, вставай. Поедем на пасеку. Марица уже приготовила завтрак.

За столом Марица заметила, как их гость морщится от головной боли.

– Что-то беспокоит? – спросила она участливо, заглядывая ему в лицо.

– Да, нет. Нет. Это так…, ничего серьезного.

Марица пристально посмотрела ему в лицо.

– Наверное вчерашняя водка тебе не пошла. Я ее тоже не люблю. На, выпей капустного рассола. Она подала ему полстакана рассола. Савва выпил его в два глотка. Она налила ему еще. Теперь он пил медленно, растягивая удовольствие.

Голова прошла чуть ли не мгновенно.

– Ну как? спросила она минут через пятнадцать

– Ты, Марица, волшебница. Спасибо! Можно начинать все заново.

– Подожди немного, на пасеке тебя поджидает медовуха. От нее никогда голова не заболит. Она только полезна для здоровья, – заявил Костас, деловито разрезая и раскладывая у тарелок хлеб.

Савва не хотел думать о спиртном.

– Отлично, медовуха, так медовуха! – произнес он торжественно – бодрым голосом.

На пасеке было мало народу. Все были чем-то заняты. Место для ульев, конечно, отведено очень большое. Двое ребят и три девушки были практикантками. Они выбирали пчелиное молочко из пчелиных сот. Савва посмотрел, ему не понравилось: какие-то червячки, какая-то крохотная желтая масса около них, называемая молочком. Брр…

Он не сразу обратил внимание на их помощницу, Лиду. Она везде успевала, то объясняла что-то студентам, то несла сироп покормить пчел в самый конец пасеки, то разговаривала с Марицей. Наступила время обеда, и она сготовила всем поесть. Вдвоем с Марицей они накрыли стол во дворе перед домиком пасечников.

Лида усиленно ухаживала за Саввой, который поглощал пищу без остановки так, как с утра кроме капустного рассола ничего не ел.

Она расспрашивала, как ему здесь нравится, на сколько времени он приехал. Сообщила, что живет в Сочи, а здесь работает так как любит пчел.

Марица улыбалась, глядя, как Лида обхаживает Савву.

– Да, Лида очень любит свою работу. Я не знаю, чтоб мы делали без нее. Теперь, после того, как она развелась с мужем, она, можно сказать, живет на пасеке. Спит в этом домике. Встает рано. К нашему приходу часть работы уже сделана ею. Хороший работник, ничего не скажешь.

Марица обняла Лиду за плечи.

– Молодец!

Лида сияла. Синие глаза ее лучились. Крупные губы беспрестанно улыбались.

– У меня такое впечатление, что Лида очень счастливый человек, – сказал Савва.

– А ты и не ошибаешься. Разве плохо тебе живется у нас, Лидочка?

– Лучше всех! – воскликнула та.

– Раньше с мужем ты не такая была, – заметила Марица.

– Потому и развелась, после почти десяти лет жизни с ним, – весело отозвалась подруга. – Только теперь мы с Димкой и зажили. Вот скоро привезу сюда сыночка. Сейчас он у моей мамы в Сочи. На море бегает с ней. Пусть позагорает немного.

– Сколько ж ему лет?

– Девять. Он у меня прелесть мальчик! Скажи, Марица.

– Да, такой спокойный, выдержанный мальчик, – с готовностью подтвердила Марица. Лида радостно засмеялась.

– Он моя главная радость в жизни. Ну и друзья. Вот и Марица с Костасом, – оглянулась она на обоих хозяев пасеки.

– Надеюсь, я тоже в ваших друзьях теперь буду числиться? – полуигриво спросил Савва.

Спросил просто так, а не с намеком. То ли от нечего делать, или нашло что – то, или вкусная медовуха так подействовала на него?

Лида серьезно взглянула на него:

– Почему бы и нет? Конечно! Кстати, если будете в Сочи, Марица, заезжайте все ко мне. Буду рада.

– А мы собираемся туда дня через два, – напомнил Савва, так вас же там не будет. Ваше место здесь.

– Как раз через два дня я еду за сыном. Буду там три дня… Приезжайте, Марица, – еще настойчивей предложила Лида.

Марица с довольной улыбкой заверила:

– Конечно, заедем. Как раз закончим со сбором пчелиного молочка. Заберем тебя с собой в ресторан. А вечером переночуем у тебя. А то хотели ехать в Адлер, к Саввиной тетке. А к тебе будет и ближе, и места больше.

– Прекрасно, договорились! Лида еще раз радостно сверкнула своими глазами и быстро ушла заниматься пчелиными делами. Марица и Савва переглянулись. Оба улыбались.

«Какая приятная женщина эта Лида», – отметил он сам себе.

– Понравилась она тебе? – спросил Костас.

– Очень приятная женщина!

– Не то слово! – Любому мужчине такая по душе.

– Что ты имеешь ввиду?

– Просто, хорошая она, как человек. А как работник – незаменима.

Ночью, в постели перед сном, Савва призадумался: «Неужели Костас намекал не пропустить такую женщину? Нет, маловероятно».

* * *

Уже заканчивался июль. Дети, особенно Наталья, постоянно спрашивали, когда приедет папка. Каждое утро она первым делом выбегала на улицу встречать папу: а вдруг он приедет именно сейчас. Ирина потеряла покой. И теперь, если дети спрашивали о нем, она нервно отвечала, что не знает где их замечательный папашка. Наташке все больше попадало под горячую мамину руку: и то она не сделала, и то не успела, и то недосмотрела.

Тетя Соня последнее время часто заходила к Ирине, чтоб морально поддержать. Она тоже терялась в догадках.

– Не пойму, как такое могло случиться? Отец троих детей! Он что? Разве не понимает, что их надо растить, кормить, одевать?

Ирини, вяло выслушав, продолжила жаловаться:

– Думала, Наталье купить новую форму в этом году, но нет, пойдет в старой. Хорошо, что за лето почти не выросла. На летние босоножки, я ей наскребла. Купила самые дешевые. А младшие дети вообще в обносках ходят. Хорошо я хоть трусы и платья научилась шить. А то ходили бы голые и босые. Вот такое положение, теть Соня. Ходила продавала помидоры, синенькие, виноград около магазина со всеми спекулянтами. Хоть на хлеб, да на сахар, да на постное масло, на спички, на керосин, да на соль хватает. Вот так и живем.

Потухшие глаза Ирины выдавали тоску и усталость.

Обе они ломали голову, что же случилось? Может он заболел, может кто убил в дороге, может бросил семью, может загулял?

– Мне кажется он загулял, – говорила Ирини. – Или, может, бросил нас, – добавляла она, поджимая пухлые губы. – Подженился на тамошней сочинской. Зачем ему мы в Казахстане? Он давно мечтал вырваться отсюда, вот и вырвался.

Тетка неуверенно возражала:

– Да ну, ты скажешь тоже. Он не такой. Савва любит тебя и детей. Даже не думай! Подожди еще немного. Приедет. Никуда не денется.

– А, что я делаю? Жду. Жду у моря погоды. Видимо надо мне искать работу. Причем срочно.

– И куда ты пойдешь работать? Не так-то просто найти работу. И, куда денешь детей?

– Может, пойти работать в детский садик, и детей туда устроить?

– Не плохо было бы, да насколько я знаю, в наш химпоселовский детсад берут детей, родители, которых работают на Химзаводе. Да и то мест нет. Мой сын хотел устроить нашего Илюшу. Пока сказали подождать. Там длинная очередь на место для ребенка.

– Не знаю, что и делать. Главное, и адреса его тетки не знаю. Прислал только одно письмо без обратного адреса. Чтоб не писала ему в ответ. Представляешь, какой подлец!

Тетя Соня молчала. Что сказать, когда все выглядело очень странно. Даже бывший муж, Ставро, ее так не удивлял. Может, произошло что-то, о чем они с Ирини не могут догадаться. Даже в милицию не сообщишь. Где искать? Ни адреса, ничего. Ну и дела! Тетка вздохнула.

– Не переживай! Бог поможет. Молись! Кстати: надо съездить в церковь, ты ни разу не собралась туда поехать. Помнишь, я говорила тебе, что за городом есть наша Православная церковь. Наши греки постоянно ездят туда. Поставим свечи, помолимся. Посмотришь, как он сразу вернется.

Ирини смотрела в пол.

– Церковь? – она подняла глаза, но смотрела куда – то в сторону. – Да, я давно не была в церкви. С тех пор, как приехала в этот Джамбул. Как мне хорошо было в Осакаровке! Среди своих! В церковь каждое воскресенье ходили. Сейчас бы я и горя не знала! Детей бы смотрела мама, а я б работала. И никто мне был бы не нужен! – возбужденно жаловалась Ирини и выматерилась длинным матом в адрес своего непутевого мужа. В последнее время она часто себе это позволяла, хотя тетка не любила матерных слов.

– Опять ты распускаешь язык, – сказала она укоризненно.

– Да, тетя Соня, слов нормальных не хватает от такой жизни. Куда я здесь с тремя детьми? Мне даже своим стыдно сообщить о своем положении. Брошенная жена. Как приятно! – И она опять длинно выругалась.

Тетка поморщилась.

– Ладно выйдем из положения. Я тебя не брошу, сама знаешь. Нужны деньги, я тебе займу. Сколько надо?

– Рублей пятьдесят, думаю, хватит. Надо купить учебники, всякую мелочь Наташке в школу.

Она махнула головой в сторону Натальи, которая держала на руках Женечку и смотрела в их сторону. Она явно ждала, когда мама заберет ребенка и разрешит выйти на улицу поиграть. Женечка неспокойно ерзала и хныкала.

– Дай сюда ребенка, грубо сказала дочери Ирини. Хмурая Наташа подвела сестру. Ирини почти выхватила Женечку из ее рук. Посадила ее на колени, прижала к себе.

– Мурунизандуни-маленькая дурочка. Ну, что тебе не хватает? Она погладила ее по голове, улыбнулась ребенку.

Наташа переминалась с ноги на ногу.

– Мам, я пойду, погуляю.

– Иди с Катей.

Катя стояла, уцепившись за мамин подол. Она не хотела уходить. Ирини приобняла ее тоже.

– Ну ладно. Иди одна. Смотри, ненадолго. Чуть стемнеет, чтоб была дома.

Наташа была уже за калиткой.

– Ладно! – послышалось оттуда.

Тетя Соня собралась уходить, когда в калитку постучала кума Лиза, которую прозвали «Ирини пу эн? То есть «Ирини где?», потому что, еще не доходя до дома, она выспрашивала у детей и соседей, дома ли Ирини. Зайдет во двор и пока не зайдет в дверь дома, все спрашивает: «Ирини пу эн?» Обычно, она еще только подходила к дому, а Наталия уже прибегала сообщить, что «Ирини пуэн» идет к ним.

Кума Лиза была очень живописной внешности. Вся она являла из себя редкую, тонкую, какую-то царственную, но, к сожалению, уже заметно увядающую, красоту. Старшая ее дочь, Нина, была ее прекрасной копией, к тому же очень бойкой, не в пример неграмотной и немного забитой матери.

И, если надо было разобрать какую-то справку или официальную бумагу, Лиза приносила малограмотной Ирини, и та по складам читала и разбирала ее. В крайнем случае они обращались к тете Соне, их палочке-выручалочке.

Тетя Соня закончила школу на греческом языке, русскому там, наверно, тоже учили. Грамотная была тетя Соня. Столько всего знала. И Библию тоже. Все так хорошо объясняла про Иисуса Христа. Спасибо, Бог послал Ирини такого человека на ее жизненном пути! Сейчас кума Лиза пришла без дела. Просто так, мимо шла. Спросить, как дела, поговорить о своих проблемах. Муж ее пропал без вести в тюрьме, сейчас старшему сыну было около четырнадцати лет, дочерям около десяти и семи лет. Младшая, Марика, хромая с рождения. И, как она ни старались вылечить ее, нога сохла и не поддавалась лечению. Хроническая нехватка денег сводила куму с ума. А тут еще и сын разболтался, связался с какими-то ребятами, целыми днями дома его нет, школу бросил.

– Как это бросил? – удивленно спросила Ирини. – Куда школа смотрит?

– Они приходили, вызывали Колю к директору. Он обещал ходить в школу, а сам уходит и все тут.

– Может учиться ему трудно? Пусть выделят кого-нибудь в помощь из учеников.

– Он бы перешел, если б не пропускал, так говорила его классная руководительница, а теперь остался на второй год в седьмом классе. Он категорически отказывается идти в сентябре в школу. Сейчас целыми днями собирает по улицам всякие бутылки, тряпки, сдает татарам в «Шары-бары». Иногда даже мне дает мелочь на хлеб или молоко.

– Ну и дела! Такой Коля хороший парень у тебя был! Что же теперь делать?

– Говорит, пойдет в вечернюю школу. А сейчас ищет работу.

– Кто же его возьмет в его возрасте, – спросила тетя Соня.

– Говорит, что возьмут в сапожную мастерскую. Будет обувь шить.

Лиза говорила вяло, как будто не о собственном сыне. Видно было, что она давно не сопротивлялась течению ее тяжелой жизни. Ирине стало остро ее жаль.

– Мой брат, Федя, был сапожником. Очень даже хорошая профессия! Пусть идет работать, быстрее поймет цену деньгам. Не бойся, не пропадет! Еще и тебе поможет.

Лиза слабо улыбнулась. Рассеянно покачала головой, дескать: «Да, надеюсь на это».

– Давай пойдем в церковь, – вдруг предложила Ирини. Мы с тетей Соней собираемся в это воскресенье. Помолимся Богу. Я давно уже хочу сходить, свечи поставить Николаю Угоднику.

Лиза даже обрадовалась:

– Да с удовольствием! Попрошу Господа надоумить сыночка, как жить дальше. Как нам всем жить. Попрошу, может, муж мой вернется. Говорят, к некоторым вернулись их мужья.

– Ну что ж, если он жив, то вернется. Будем молиться.

– За твоего тоже помолимся. Не поверю, что он может так, ни с того ни с сего исчезнуть. Такой серьезный, умный. Я тебе всегда завидовала.

Ирини отозвалась с хорошей долей сарказма:

– Как видишь, завидовать было нечему.

– Брось ты! Кто его знает, что с ним случилось… Человек может заболеть и пролежать в больнице два месяца, – заметила недовольным тоном тетя Соня

– Смертельно больной, конечно, «не может» написать домой, – усмехнулась Ирини. – Ладно, договорились: поедем в церковь. Спасибо тете Соне, она заняла мне денег. Если у тебя нет на автобус и свечи, я тебе займу два рубля.

– Спасибо, Ирини! – Лиза растроганно обняла подругу.

Боевая Ирини всегда поднимала дух Лизы, а Лизины проблемы показывали Ирини, что ее дела, фактически, получше, чем у кумы.

– Ничего, не пропаду, – думала она, оставшись одна после часовой беседы с подругами. На сковороде жарилась картошка. Вчера выкопала последнюю. Всего у нее три мешка. Хватит надолго. Посолила помидоры, огурцы, баклажаны. Есть что поесть. А там посмотрим. С голоду не помрем.

Тяжесть на сердце немного отступила.

«Лизин муж пропал в тюрьме, а мой-то куда делся? И был ли когда-нибудь у меня муж?» – думала она с обидой. Слезы текли по ее щекам. Она их быстро вытерла.

– Мама ты плакала? – спросила чувствительная Катюша.

– Ек (нет), доча, нет. Это я лук нарезала с картошкой пожарить.

* * *

«Заготзерно» полностью отстроил новый огромный элеватор. Осакаровка расцветала. Сельчане отстраивались, дома росли, как грибы после дождя. К шестьдесят первому году, году полета Гагарина в космос, в маленьком поселке было построено несколько новых административных зданий, новая средняя школа, клуб, больница и Дом пионеров, который сразу же заполнился звонкими голосами детей. Население Осакаровки уже второе десятилетие состояло в основном из греческой, немецкой, русской и немного чеченской национальностей. Чеченцев осталось мало, потому что после пятьдесят шестого года они в массовом порядке возвратились в родные места. Резко возросло количество нового жилого сектора. Немцы и греки, и другие ссыльные строили себе добротные, как на сто лет, дома. Насадили сады фруктовыми, морозоустойчивыми деревьями. На огородах сажали такие овощи, как лук, чеснок, морковь, свеклу, баклажаны, помидоры, огурцы, фасоль, петрушку, укроп и другую мелочь, щавель, например. А ведь раньше и подумать не могли, что здесь можно все это посадить: земля в Осакаровке, преимущественно, известняковая, а лето довольно короткое. Греки обожали свои лахана – особый сорт капусты. Она, сготовленная с фасолью была основной любимой едой греков и заменяла мясо беднякам, пробовавшим мясо по большим праздникам.

Шли шестидесятые годы, а народ из колбасных изделий ел преимущественно ливерную колбасу. Вот когда семья, откормив порося, закалывала его, то месяцев несколько они растягивали удовольствие, вкушая домашнюю колбасу и салдесон, который могли искусно приготовить своими руками. И гречанки, и немки, и чеченки не брезговали спрашивать, как готовятся блюда, которые они испробовали у друг друга. Кики любила бастурму, которую ее научила готовить ее соседка – немка Хильда, которая, в свою очередь, научилась ее готовить у чеченки Амины. Основной состав – отваренные мучные кубики и мелкие кусочки мяса. Хоть и привозили хороший хлеб в магазины, но женщины навострились печь свой домашний хлеб, предмет гордости каждой хозяйки. Им и соревноваться было здесь ни к чему. Все нацменки могли хорошо печь. Русские так не умели. За редким исключением.

Сегодня, с утра, Кики с Аней и Алекси полили весь огород. Носили ведрами из больших двух железных бочек, которые наполнялись водой от дождя. Дождей не так уж много, но, в основном, хватает: бочки всегда были почти полными. А если нет, так приходится носить воду с колодца деда Самсона, который находится примерно в ста метрах от их двора. В позапрошлом году они, с помощью Кикиных братьев, загородили огород, чтоб чужие, да и свои коровы, куры и свиньи не заходили туда. Уже третье лето благодаря продаж с огорода Кики купила Ане и Алекси обновы к школе… Кики радовалась, что ее дети уже такие большие. Она часто мечтала, как они будут счастливо жить. Ведь дети будут ученые, с хорошей профессией. Не будут гнуть спину, как ей приходится работать кочегаром. Сейчас им тоже приходится работать с ней рядом, особенно Анечке. Дочка, на редкость, трудолюбива и всегда готова ей помочь. Сынок – тот другой. Но тоже помогает. Однако чаще его не найдешь: гоняет мяч с соседскими детьми или у дядей проводит время с двоюродными братишками Ванечкой и Федей.

– Где ты был сегодня целый день не емши, не пивши? – спросит его Кики.

– У бабушки.

– Ну, и что ты там делал? Помогал бабушке?

– Помогал. Мы с Ваней пасли ее корову около дома, за оврагом.

– Вместе с бабушкой?

– Да. Потом она нам дала сметаны с оладьями. И чай, такой пахучий. Мы нарвали специальные цветки с ней для такого чая.

– Ты запоминай, какие цветки. Они очень полезные.

Алекси не преминул похвастать:

– Я больше Ваньки нарвал, на целый пучок.

– Молодец. Это потому, что он на пять лет младше тебя.

– Знаю. Я его старший двоюродный брат. Он меня слушается.

– Если ты хороший брат, что ж тебя не слушаться, – улыбалась ему Кики, – ну, а теперь мой руки и ноги, покушай и спать.

Но Алекси, как всегда, принялся хитро упрашивать:

– Я кушал у бабушки и спать не хочу. Можно, я еще поиграю около двора? Еще же не темно.

– Нет, дорогой. Пора и честь знать. У тебя есть дом, в котором ты должен тоже жить. А то дом обидится на тебя.

Алексис делал обиженное лицо и спрашивал недовольным тоном:

– А что мне делать дома?

– Дома всегда найдется, что сделать. Иди набери в тазик воды, помоги Марике ноги помыть, потом сам себе помой, потом набери воды для меня. Хорошо? – она слегка погладила его по голове.

Алекси неохотно взял тазик и поднялся по лестнице домой на кухню.

По вечерам Кики быстрым шагом направлялась к дому Роконоцы. Обычно, перед сном, Кики заходила к матери на пять – десять минут, узнать, как она себя чувствует, как идет жизнь у брата. Генерал уже достраивал дом, через дорогу от Кикиного и Харитонова домов. Дома их стояли в одном ряду, их разделял дом Каспаровых, ну, а Яшка-Генерал строил дом через дорогу, на своем участке, старый же дом обустраивал под сарай. К осени дом достроят и, наконец, он может женится. Ему уже двадцать семь, а он никак не соберется. Хотя любая бы пошла за него. Некоторые девушки, даже гречанки, открыто бегали за ним. Всех покоряла его приятная внешность и острый ум. Недаром же даже старики признавали его за лидера и держались с ним, как с равным, что редко случалось среди греков. Старики не очень-то делились своим преимуществом старших и почитаемых людей.

Кроме того, Генерал зарабатывал хорошие деньги. Свой грузовик он использовал на все сто процентов. За небольшое вознаграждение, он не отказывал отвезти или привезти груз всем желающим. Делал работу быстро, без задержек, без обмана и без апломба – дескать, «что бы вы без меня делали?», как другие себе иногда позволяли… Люди, хоть чеченцы, хоть немцы, хоть русские или казахи, сразу понимали: с ним можно иметь дело.

Удивительно, но его машина никогда не ломалась. А приходилось, как и всем, преодолевать всякие рытвины и ухабы. Сколько раз случалось, по колено в грязи, подкладывать камни, доски, чтоб выехать из очередной колдобины. Но машину никогда не бросал, как бы не было трудно – выходил, то есть выезжал победителем. А вечером, аккуратно одетого и побритого его можно было увидеть в компании друзей, на танцах или в кино, или на свадьбе, всегда в гуще разговоров, дебатов, дискуссий. Интересно было наблюдать, как в основной массе, ребята слушали его, открыв рот, а он спокойно, особенно, после какого-нибудь эмоционального, машущего руками оратора, принимался, не напрягая голоса, излагать свою точку зрения. Главная тема их бесед – общественная жизнь и новости в поселке, когда, наконец, им позволят вернуться в родные места, достижения в сельском хозяйстве, марки грузовиков, работа, но самая излюбленная темя была – родной СССР и его успехи на международной арене, а также ее политические лидеры. И куда там, по мнению Яшки – Генерала, Соединенным Штатам Америки до Советского Союза! Одно то, что первый летчик – космонавт Юрий Гагарин является гражданином нашей страны вполне доказывало, насколько США отстают от СССР.

Яшке Христопуло было жаль, что пришлось распрощаться с Никитой Хрущевым: никто еще не знал, что из себя представляет новый хозяин страны, генеральный секретарь компартии Леонид Брежнев. Генерал считал Хрущева не плохим руководителем государства, и, судя по поведению Никиты Сергеевича в ООН, ему было наплевать, что о нем подумают иностранцы: знай наших, мы никого не боимся. Тем не менее, Яшка полагал, что Хрущеву далеко до Сталина. И, какие бы доводы не приводились о его диктаторстве, культе личности, гибели миллионов людей по его вине, все же он считал Сталина сильнейшим политиком своего времени и не допускал даже мысли, что он хоть чем-то был плох. Для него он был непререкаемым авторитетом. На все промахи «отца народов», он находил веские оправдания. После 20-го съезда Коммунистической Партии, он и не думал менять свое мнение. Он говорил: «Кто такой Никита Сергеевич Хрущев? Ну, поднял целину: больше хлеба стало. Ну, насадил кукурузы. А что с ней делать? Кур кормить? А Сталин выиграл войну, которую никто б не выиграл. Он справедливый, честный человек. А иначе, как это могло случиться, что во время войны он не согласился обменять из плена собственного сына на немецкого генерала?»

Упоминая этот случай, Яшка выдерживал паузу и со значением цитировал Сталина: «Я не меняю своих солдат на вражеских генералов!» Цитируя, он не подражал Сталинскому кавказскому акценту, хотя умел: слишком он уважал его. В его доме висели два больших портрета: один изображал Сталина с Ворошиловым, а второй – просто Генералиссимус во всех своих регалиях. Был у него и бюст Сталина. Интересная, между тем, история с этим бюстом. В 1960 году, когда строилась Казахстанская Магнитка в городе Темиртау случился бунт. Условия труда своих рабочих были фантастически тяжелыми. Кроме того русские, украинские, казахские и других национальностей ребята жили в палатках, естественно без маломальского тепла, умыться было невозможно: вода в умывальниках замерзала. И все это было бы ничего, где наша не пропадала? Но совсем недалеко от тех палаток, в приличных бараках жили болгарские строители, приехавшие сюда по контракту. У них все было цивильно, вплоть до телевизоров, которые для советского человека были роскошью номер два, после личного автомобиля. Терпели наши, терпели и, однажды, ночью толпой направились к дому начальника строительства. Но товарищ Герценштейн, сумел сбежать. Тогда толпа двинулась на болгарские общежития. Погром был страшный. Телевизоры футболили, как мячи. Выбросили из помещений все, что могли. Никакая милиция не спасла положение.

Как раз наутро следующего дня, Генерал ехал на грузовике из Осакаровки на Караганду за стройматериалом. Проезжая Темиртау, он своими глазами видел всю эту картину: и телевизоры, и перевернутые машины, мотоциклы. Валялся и бюст Сталина, который и подобрал его верный почитатель – Яков Ильич Христопуло. Палатки потом убрали, всем дали общежития. Многие болгары разорвали контракт и уехали. Рассказывая случай с бюстом, Генерал, подчеркивал, что при Сталине такого не могло бы случиться в принципе. Ребята и люди постарше не уставали удивляться откуда у него столько информации обо всем на свете. Вроде слушают то же радио, читают те же газеты. Странно. Слон, друг детства, советовал не удивляться его знаниям и с гордостью заявлял окружающим: «Ну чего удивляться? У человека хорошая память, аналитический ум – не чета нам. Это ж хорошо, славно! Молодец, Генерал! Вообще, я вам скажу, друг у меня на все сто!»

Митька-Харитон совершенно серьезно рассудил, что Генерал создан быть ни много ни мало, а минимум – министром иностранных дел.

* * *

Роконоца радовалась жизнью сына Харика с невесткой. Тишь да гладь да Божья благодать царили в их доме. Вот внучок подрастает, Парфена уже беременна вторым. Теперь главной заботой Роконоцы был младший сын, Яша. Она давно настаивала на его женитьбе, а тот отшучивался, дескать, некогда, не сейчас, вот построим дом, тогда и можно будет подумать о невесте. Слава Богу, дом уже был на подходе. Роконоца прикидывала кого же выберет ее сын в жены. Столько было молодых и красивых девушек! Без всякого преувеличения – гораздо больше, чем парней? Потому как часто младший сын ночами отсутствовал, приходил к утру, она потихонечку выспрашивала у Кики и Харитона, не знают ли, кто его зазноба. Но ни брат, ни сестра, ни невестка ничего не могли сказать. Ох, и скрытный Яшка! Ничего от него не добьешься. Одно время он повадился ездить за восемнадцать километров на пятый поселок, говорил – к другу Спиридону Михайлиди, который работал в артели «Прогресс» в сапожном цехе. На самом деле, как выяснилось, он встречался там с русской девушкой, которая работала в школе учительницей.

Матери сказал, что на ней он женится хоть сейчас.

– На русаве, аспроматене? Ты с ума сошел, сынок, – запричитала Роконоца, – не позорь нас!

– Ну тогда жди, мать. Не думаю, что скоро дождешься, – сверкнув глазами, ответил раздраженно сын.

«Ничего, ничего. Никуда не денется. Парень он умный, женится, – надеялась Роконоца, но сердце щемило. – Скоро приедет Ирини. Обещалась к началу августа приехать, да что-то запаздывает. Уж, она все узнает, как когда-то с Харламом и все устроит. Скорей бы уж приехала! – вздыхала Роконоца. – Как там дела у дочки?»

Не очень-то ей по душе, как она живет с Саввой. Не уверена она в нем. Ненадежен. В свое время она даже хотела, чтоб Ирини развелась с ним. Потому, что доподлинно узнала, что зять жаловался на свою жизнь и винил во всем жену. Жаловался женщине, с которой спал, когда ездил в Шокай как будто по делам. Это женщина была квартиранткой у ее двоюродной сестры Симы. А Сима была доверенным лицом у своей квартирантки. Вот она и заложила Роконоце зятя. Как матери обидно такое услышать о дочери – умнице и красавице, которая не знала никогда отдыха, работала, строила с ним дом, родила дочь – его копию, ждала два года с тюрьмы, опять тяжело работала, растила еще двоих… И на тебе – плохая. А, ты хороший?

Обо всем этом она думала и день, и ночь. Вот и сейчас хлопотала на кухне, готовила ужин, но мысли не давали покоя: «Как она там?» Роконоца в раздражении бросила тряпку в угол стола. Настроение было какое-то сумрачное. Вспомнилось, как перед отъездом Ирини с Саввой насовсем из Осакаровки, Роконоца сказала дочери: «Раз ты уезжаешь, скажу тебе вот что: если сомневаешься ехать или нет, лучше брось его, этот грех я возьму на себя». Но дочь не решилась.

Раконоца знала, что Ирини не раз каялась, что тогда не послушала материнского совета. Теперь у Ирини три дочери. Вроде нормально живут. Ирини никогда не жалуется. Получили в начале лета первое короткое письмо, продиктованное ею, написанное рукой Наталии, что Савва уехал в гости на Кавказ.

Раконоца смотрела на это критически: поехал без жены. Могли бы детей привезти, оставить и поехать вместе. Поехал явно за приключениями. Дома поесть толком нет, а он разъезжает. И это отец семейства!

Раконоца опять с раздражением дернула сковороду на плите. Масло брызнуло на фартук. Осторожно! И что она о нем думает? Сидит этот Савва неотступно в голове. Господи, прости и помилуй! Роконоца не хотела думать о нем, слишком давило голову. Попыталась перекинуть мысли на другое. Но какое там…

И за что судьба так мучает Ирини? Бедная она, бедная! Пришло в голову, что все-таки ей лучше живется, чем Кики. Каково женщине без мужа, уж она знала по себе. Хотя сейчас Кики, по крайней мере, спокойна, что никто не огреет ни с того ни с сего по голове или спине. У других и подавно плохо. Вон, взять родную сестру Саввы, Аню. Не позавидуешь, каково ей со свекровью Корцалой. Или вот, например, красавицы Лиды Капусиди давно на свете нет. Косточки где-то сгнили, никто и не знает где. А дочка ее в чеченском городе живет, не признавала родственников – греков. А недавно прислала письмо, просит, чтоб приняли ее к себе. Тоже вышла замуж за чеченца, родила ребенка, развелась. Просится назад. А старики и хотели бы, да боятся… Что ж это на белом свете делается? Никто никому не нужен.

Роконоца сокрушенно смотрела невидящими глазами в окно кухни и мерно тарабанила пальцами по подоконнику.

Были б у нее крылья – сейчас бы полетела к дочери, помогла, чем могла.

* * *

Еще раннее утро, семь часов, а солнце так и сияет. Ирини лежит в постели, одолевают ее самые противоречивые мысли. Ночь почти не спала, уже месяц, как мучает бессонница, чего раньше с ней не случалось. Наработается за день и спит, как убитая. Теперь же работает не меньше, а не спится. Голова по утру раскалывается. Что с ней, с головой, теперь делать? Надо сходить в аптеку. И за керосином надо сходить, в примусе осталось всего ничего: только разогреть завтрак детям. Ирини закрыла глаза. Черные мысли не дают покоя: «Может, в самом деле, убили его? Он ведь такой доверчивый, его каждый может облапошить. Увидели, наверно, у него деньги… Или заболел и умер. Бывает же и такое». Но сердце подсказывало, что не в этом причина. Просто, он ее предал. От этой мысли ей хотелось завыть, как волчице. За что? Разве она заслужила этого? Какой позор! Уж лучше бы он умер. Детей она поднимет, но, как такой позор вынести она не представляет. Мама поймет. Тем более она хотела когда-то их развода. А как братья, сестра, Осакаровские друзья и знакомые? Мнение людей в Джамбуле ее не пугало: таких случаев здесь часто – густо, среди греков тоже. Но там, в Осакаровке – страшно подумать! «Придется здесь оставаться некоторое время, – горестно думала Ирини. – Пока привыкнут. Ничего, переживу», – приказала она себе, поднимаясь с мятой, перекрученной постели. Потому, как эту ночь только и делала, что крутилась в ней, думая свою думку. За что только Бог ее наказал?

Уже середина августа, а мама ждет ее приезда в начале этого месяца. Так и не придется ее увидеть в это лето. Дети хоть попили б домашнего молока вдоволь, поели б сметаны, сливок, сливочного масла, домашней колбасы. Как ей хотелось увидеть своих братьев и сестру! Марию и Эльпиду, Слона и Ивана. Ивана, скорее нет. Ведь он бывает там только в отпуске. Но, как ни странно, он бывал там именно тогда, когда она приезжала. Как, если б кто-то ему сообщал, что она здесь. Приходил к Генералу, подолгу сидел вечерами. С Ирини разговаривал обо всем и ни о чем. Она чувствовала его волнение, когда он говорил с ней. Чудак! Столько лет прошло, у них уже не маленькие дети. Вон Наташке уже девять лет, а его сыну четыре. Пора бы уж ему успокоиться. Один раз даже приходил с женой. Такая – ничего русачка. Но он, конечно, лучше по всем статьям.

Размышляя об этом и о том, с тяжелыми подсознательными мыслями о Савве, Ирини кружила по комнатам, потом прошла в комнату спящих детей.

«Какие они все худые! Одни косточки. Надо что-нибудь вкусное приготовить им сегодня. Мука есть, надо вареники с картошкой сделать. Нет сливочного масла, но ничего – сделает на постном. Не привыкать. Только сначала надо за керосином сходить. А может, Наташу послать? Она донесет бидончик керосина. Конечно!»

Ирини отправилась на огород, своему спасителю. Сколько она продала овощей с него этим летом. Как виноград помог, спасибо «Дамский пальчик» у нее особенный! Деньги вырученные экономила, как могла, а то бы никакая тетя Соня не напаслась все время занимать ей то десятку, то двадцатку, а в последний раз так вообще пятьдесят рублей.

Выбралась она все-таки в церковь с тетей Соней. Взяла даже детей с собой. Кума Лиза тоже поехала с двумя дочерьми, а вот сына не смогла уговорить. Церковь небольшая, выкрашенная в синий цвет. Звонница совсем крохотная. Но народу полно. Тетя Соня случайно встретилась со своей давней знакомой, проговорила минут двадцать, пока не началась служба. Ирини поставила свечи за упокой братьев и отца, за здравие семьи и родных. Встала на колени и просила Господа Бога, чтоб, наконец, так или иначе объявился муж. Просила за здоровье матери, родных, детей, чтоб ничего с ними плохого не случилось, чтоб Наташа хорошо училась.

На выходе, после службы, все они собрались у ворот церкви, как обновленные. Улыбались, разговаривали только о хорошем. Откуда только все бралось? Решили, что надо хотя бы раз в месяц приезжать сюда, замаливать грехи и просить Божьей помощи.

Ирини поцапала в последний раз вокруг помидоров и баклажанов. Не мешало бы уже и полить огород. Сегодня или завтра ночью. Сосед, Тимофей Кесериди тоже был на огороде. Его жена почти никогда не выходила с цапкой на огород. Это была его работа. Не то что ее муж, «бывший муж, уже теперь, – с тоской и ненавистью подумала Ирини. – Даже если он объявится, я никогда не разрешу ему войти в дом. Пусть и не надеется!»

Сделав вид, что она не видит соседа, Ирини долго смотрела пустыми глазами прямо перед собой, ничего не замечая, пока не подошла к ней только что проснувшаяся, Наташа. Через пять минут Ирини принялась за вареники, отослав дочь за керосином. Она делала свою работу механически, все также отрешенно глядя перед собой, неотступно думая об одном и том же: что же делать, как быть, куда деваться от такой жизни? Приходили мысли, что не так уж у нее все плохо: если что, мать присмотрит за детьми, как когда-то смотрела за Наташей, а сама Ирини пойдет работать. Уж что-что, а работать она умеет. У людей и похуже жизнь складывается, успокаивала она себя.

Вспомнился Саввин двоюродный брат, Федя-Дурак, который совсем недавно женился. Свадьбы не было. Что-то уж очень быстро он все состряпал. Савва все разгуливал на Кавказе, и Дурак не стал дожидаться его, что б хотя бы у него занять денег. Ирини при этой мысли усмехнулась: «Дурак долги не имеет привычки отдавать». Почему была такая спешка, стало известно позже. Новоиспеченная Федина жена, рассказала, что его могли посадить за связь с несовершеннолетней. Юная жена его была самой простой внешности, даже не русская, а чувашка. Ирини наблюдала, как Дурак воспитывал жену, учил, как она должна к мужу относиться. Ирини мысленно жалела эту Нинок – так Дурак ее называл. Что с ним ей делать? Денег у него нет. Мыслимое ли дело, спят на раскладушке! И ему хоть бы что. Вспомнился Саввин младший брат. Тот тоже на первых порах учил жену, как надо к мужу относиться. Научил, видимо: живет со своей мордовкой душа в душу… Жена, говорят, так и ухаживает за ним, как за каким вельможей. Люся отменная для него жена. По рассказам деверя, он ее полюбил за имя. Когда-то в детстве ему нравилась соседская девочка с русским именем Люда-Люся. Такая беленькая, маленькая, хрупкая… так и хотелось ей чем-то помочь, поухаживать. И откуда у него у семилетнего пацана было такое, непонятно! Жену себе нашел, наподобие той, тоже очень худенькую, в чем только жизнь держалась. Поэтому, наверно, их первенцы-близнята не выжили, умерли только родившись, видимо, из-за маленького веса.

* * *

Люся Пухлякова уже третий год, как была замужем за Федей. Свою новую фамилию, Александриди, она носила с гордостью и на своих бывших подруг смотрела свысока: на ней, а не на ком-то из них, женился Федя, даже не посмотрел, что она не гречанка. Правда, через год поубавилась в ней эта гордыня, после смерти ее двойняшек – девочек. Смерть детей подкосила ее заметно, она прямо убивалась. Казалось, не осилит такое горе. Муж утешал ее, как мог.

– Не мы первые, не мы последние, будут еще у нас дети. Не плачь, пожалуйста.

Люся прижималась к нему и плакала еще горше. Федя жалостливо слегка тормошил ее:

– Ну что ты в самом деле? Сама хочешь на тот свет? Поешь лучше и пошли спать.

Заплаканная жена ложилась рядом, так и не поев.

– Не могу пока. Наверно, завтра смогу.

Среди ночи, вдруг проснувшись, Федя увидел, что она лежит с открытыми глазами, уставившись в потолок.

– Ты что не спишь?

– Так, проснулась. А ты?

– Я тоже только что проснулся.

Люся тяжело вздохнула:

– Федь, а ты не бросишь меня?

– Ну, дуреха, с какой стати?

Люся опять заплакала:

– Ну видишь, не родила же я тебе здоровых детей.

– Просто, они родились семимесячными. В следующий раз родится один ребенок, его легче будет носить девять месяцев, – Федя погладил жену. – Не бойся, из-за этого я тебя никогда не брошу. Лишь бы других причин не было.

– Нет, нет милый, других причин никогда не будет.

Федя гладил ее пышные волосы и думал о том, как все же сильно жена любит его. Еще бы: он среди молодых греков-первый парень на деревне. Какое разочарование было для всех Осакаровских гречанок, когда он не женился ни на одной из них! И поделом! А то уж очень активно они его делили. Доходили до него сплетни. Одна из них, Мария Делиборониди, так вообще стыд потеряла: принесла ему передачу, когда его посадили в КПЗ за пьяный дебош с ребятами – друзьями. Грозили посадить надолго, но Слава Богу, все обошлось. Эта Мария, губа не дура, на него глаз положила. А он только раза два видел ее на свадьбах, да один раз оказался рядом с ней, когда танцевали хорос. Ну, перекинулись двумя словами. Уж очень она тогда заглядывала ему в глаза. Мордашка у нее, конечно, ничего, но уж больно толстозадая и коротышка против него. Нет, он не желал на ней жениться. Хоть все и думали, что раз она так его любит, то он должен бы на ней жениться. Вот Люся – другое дело, стройная, под стать ему ростом. Правда хиленькая, но ничего он ее откормит. Ему очень хорошо в том гнезде, которое устроила для них его молодая жена. И вообще, сколько преимуществ быть женатым не на гречанке: ни тебе контроля со стороны ее родственников: им и в голову не придет следить за ним, а теперь и со стороны его родственников их почти не осталось. Митьку, который переехал сюда, в Осакаровку, можно не считать, он слишком занят своей жизнью, жена Муся, крепко его держит, никуда не пускает. А старший брат, Савка, далеко. Об Анице и речи нет: ее и не слышно, и не видно. Так, что можно иногда себе позволять и на сторону смотреть. Такая перспектива: баловаться с девушками легкого поведения его нисколько не смущала. Именно такая жизнь его устраивает. Кстати, Савка сейчас на Кавказе гостюет. Прислал уже два письма. Вот он любитель письма писать! Федя не любитель. Он так ни разу ему и не ответил. А надо, а то братец может обидеться. Он у них легко обижается, даже порой не поймешьотчего. С Саввой надо быть начеку. А так-старший брат добряк и с головой. Надо написать, спросить, как и где там можно остановиться. Сколько чего стоит? Может съездить с Люсей, проветрить ее, оздоровить. А, может, сначала одному съездить на разведку, узнать есть ли какая-нибудь возможность туда переехать. Деньги-то есть, по крайней мере, на первое время.

В эту ночь ему снились горы, бурная река, белые здания родного черноморского города, и их младенец – сынок на руках у Люси. И всем им было так хорошо вместе. Утром он проснулся в хорошем настроении. «Когда-то, видимо, у нас так и будет», – подумал он, вставая и потягиваясь. Надо только поставить перед собой такую цель. И заработать много денег. Интересно, как это удалось Митьке купить почти новую собственную машину, и на какие деньги? За нее, как никак нужно отдать около девяти тысяч рублей. Оно понятно: жена – бухгалтер помогла каким-то образом, но все же машина – большая роскошь. Как он не подступался к Митьке с вопросом, как ему удалось насобирать на машину, тот так ничего толком и не ответил, все увиливал от ответа. Вечером надо бы завернуть к нему домой, может, и у среднего брата есть мысли вернуться на родину.

Федор Александриди недавно поступил на шоферские курсы. Еще немного и будет крутить баранку грузовика. Жаль, что новичкам дают старые машины, которые без конца требуют ремонта. Но Федор не тужил. Его русский кум был племянником директора машинно-тракторной станции так, что было кому уговорить отписать на Федора машину получше. Будет тогда ездить со своим двоюродным братом, Семкой Шапраниди, делать деньги осенью, когда пшеницу надо будет возить на элеватор. Как хорошо, что машины для перевозки не оборудованы, везде щели, а также из-за ухабов пшеница просто выплескивается из кузова на землю. Некоторые дороги в страдную пору просто усыпана пшеницей на счастье птиц, которые прямо на глазах укрупняются в размерах. А ребята, вроде Семки Шапраниди, пользуются этим и под видом потерь на дороге, сбывают пшеницу людям, и доход с этого идет им в карман. Федор не мог дождаться, когда такие благие времена настанут и для него. Вот тогда и он купит себе легковой автомобиль, как у брата Митьки. Он еще молод, у него все впереди. Так думал Федя, сидя за столом и запивая блинчики чаем, время от времени кидая взгляды на жену, которая после вчерашних слез, крепко спала. Стараясь не разбудить ее, он обулся и тихонько вышел.

* * *

Яшка-Генерал внимательно следил за событиями в стране и во всем мире. Сталина он все также боготворил: продолжал считать, что немцев бы никогда не победили, будь кто-нибудь другой у кормила власти. И теперь весь СССР говорил бы на немецком языке. Да, что СССР! Полмира бы принадлежало б ненавистным фашистам. Из-за них Сталин вынужден был сослать ненадежные, по его мнению, национальности: греков, чеченцев, татар, немцев и другие народы. И правильно сделал! Среди них было много недовольных, в самом деле. Им много чего не нравилось: и коллективизация, и раскулачивание, и ссылки, и расстрелы, разорение семей, потеря капитала. Не нравилось, что Сталин закрыл границы и никто не мог выехать из страны. Малоприятно, но надо ж понимать, что в государстве такая ситуация, когда надо быть начеку перед бесконечными врагами. Со скрытым врагом, как известно, всегда трудно бороться. Вот Сталин и сделал единственно правильное решение. Всех выслал и греков в том числе. Ничего – выжили. Не все конечно. Очень жаль младших братишек и любимого старшего брата Федю. Что поделаешь? Такое с каждым могло случиться. Жил бы брат на Кавказе мог бы, например, в лесу заблудиться, пропасть или, вон, как погиб дядя Федя, отцовский брат? – Попал в капкан и упал головой на единственный торчащий камень? Сколько таких случаев… Яшка-Генерал не один раз перечитал в газете отчет двадцатого съезда Компартии.

Ничего себе Никита Сергеевич замахнулся! Везде и во всем, оказывается, виноват Сталин. А где ж он сам был тогда? Что думали Маленков, всеми любимый маршал Жуков, Ворошилов? Странно, что только один Берия за все поплатился. За десять лет правления Хрущева много чего изменилось к лучшему, конечно. Но что-то, видимо, делал не так, что и его сковырнули. Теперь у власти молодой преемник. «Посмотрим к чему придем с этим Брежневым Леонидом Ильичем. Ильич… Был уже один Ильич…» Генерал перевел глаза на картину висящей над его кроватью, «Сталин и Ворошилов». Вождь и Маршал о чем-то беседуют. Гиганты решают проблемы гигантской страны. И сохранили государство, не важно какими путями, главное сохранили его. Яша раскрыл, всегда лежащую под рукой, книгу «Краткий курс» Иосифа Виссарионовича Сталина. Он просматривал фотографии кормчего с его соратниками, когда постучали в дверь. Вошел Алик Аслонян, то есть Слон. Румяный и всегда всем довольный, он вошел с мороза потирая руки.

– Ну что? Как жизнь? – спросил он, весело присаживаясь на табуретку у стола.

– Да ничего, – ответил дружелюбно Генерал, – Ну, как тебе наш новый Генеральный? Нравится портрет? Симпатичней Хрущева, моложе. Может будет толк?

Усевшийся за стол Слон, довольно потирал замерзшие руки. На вопрос друга, он, весело подмигнув, сказал заговорщически:

– Слава Богу Хрущева не прикончили. Теперь он персональный пенсионер. На заслуженном отдыхе. Говорят, он не здоров, да и возраст…

– Возраст! Тоже мне, поверил байкам. Кому-то дорогу перешел. Да и загнул он про Сталина. Не всем это понравилось.

– А что?

– Да ничего! Такую чушь про Сталина наговорил! Хрущев меня очень удивлял. – Генерал, сдвинув брови, выдерживал паузу, как бы готовясь к длительной схватке с неприятелем. Повернув голову к портрету Сталина, он продолжил:

– Люди воевали за Родину, за Сталина, а потом им, ветеранам, сообщили, что он был сволочью. Видишь ли, все это было культом личности. Ты понимаешь, что это такое? Это есть настоящее вредительство! – взволнованно говорил он другу.

Слон молчал и внимательно слушал. Ждал, когда тот выскажется. Он знал, такие моменты, когда Яшка был готов прочесть целую лекцию с неопровержимыми, с его точки зрения, доказательствами. И в такие моменты он был неподражаем. Сыпались факты, цифры, отрывки из докладов, цитаты. Это была живая политинформация на высшем уровне, как говорится, от самого сердца. Генералу нужны были достойные слушатели, неважно один или двадцать один. Он кидался со своими соображениями как в бой. Так случилось и сейчас. Генерал вышел из-за стола с газетной статьей и заходил взад – вперед насмешливо, в который раз, перефразируя главы статьи, высказывал свои контр умозаключения по каждой из них. Слон впитывал каждое слово размахивающего руками и размашисто шагающего друга. Надо все запоминать, потому что где – то в клубе или на пирушке, он опять будет поднимать вопрос о последних событиях и друг его, Слон, должен знать, как поддерживать беседу, опираясь на мнение у Генерала. У Слона не всегда одинаковое с Генералом мнение. Но разве может кто-то правильнее понимать и рассуждать, что происходит в мире? Нет, конечно! Любовно наблюдая за другом, он уже в который раз, встав со своего места, прошелся по комнате, заглянул в спаленку Яшки, прошел к окну, размышлял про себя о том, какой же Генерал умный. Слон гордился им необыкновенно.

Однако, на самом деле, политика Асланяна интересовала постольку поскольку.

Вошла Раконоца. Слон поздоровался. Он обожал мать друга, любил с ней поговорить, побалагурить, повеселить ее. А, то глаза у нее уж очень печальны. Вообще – то, кого Слон не любил из семьи Христопуло?

Роконоца позвала всех отобедать на кухню. Генералу пришлось прерваться.

– Как дела, тетя Роконоца? – весело вопрошал Слон, опять усаживаясь за стол перед дымящими варениками в масле с зажаркой.

– Да, как? Все нормально, а было б еще лучше если б мой красавчик женился, – ответила Роконоца наливая в стаканы кислый чахламан, бросая укоризненные взгляды то на одного, то на другого.

– Ох, какие вареники! Давно такие не кушал, – попытался переменить тему Слон, зная, что Генерал не любил обсуждать тему женитьбы.

– Вареники, как вареники, а вот сын мой живет не как полагается.

– Да разве ж мы старики уже, – сделал обиженное лицо Слон. – Ну какие наши годы? Сами знаете: сегодня решит, завтра женится. Генерал у нас самый завидный жених в Осакаровке.

– Ну хватит вам! – недовольно покосился Генерал.

– Разве не так? – не унимался Слон. Его зеленые глаза возбужденно – весело блестели. – У сына вашего невест хватает, каждая вторая, которая на выданье о нем мечтает.

Генерал выразительно посмотрел на балагура.

Роконоца улыбалась, глядя на многословного дружка сына.

– Ладно, ты лучше расскажи, как твоя мать, как здоровье?

– Да ничего, воюет с отцом. Хочет в Армению, а папа ни в какую. Говорит, что привык здесь жить.

– А кому он там нужен? – Генерал всей душой поддерживал позицию дяди Армена. – Здесь кругом все свои. А там ни друзей, ни даже знакомых. Надо начинать все с нуля.

– Да, я и не хочу, – спокойно заявил Слон. – Где я еще такого другана себе найду? – шутливо добавил он, толкнув друга в бок. – Кстати, думаю, если Харитон поедет на Кавказ, то думаю, и мы с Диной уедем. А ты?

– А мне и здесь хорошо! Человек я консервативный, не люблю менять место жительства, свои привязанности, и саму жизнь. Может, потому и не женюсь до сих пор… Будет кто-то постоянно мельтешить перед глазами, и убрать куда подальше нельзя будет.

– Эт, брат, смотря какая попадется, – глубокомысленно изрек Слон.

– Для этого надо голову иметь, чтоб мимо своего счастья не пройти, – заметила Роконоца недовольным тоном, сметая со стола крошки.

Генерал засмеялся, встал из-за стола. Похлопал ее по плечу:

– Ладно, мать, не волнуйся. У меня все еще впереди. Женюсь, будут, как положено, внуки тебе. Подожди еще немного…

Роконоца встала с тряпкой перед ним, долго посмотрела в лицо: «Не шутит ли?» Генерал хмыкнул и вышел из кухни, увлекая за собой Слона.

* * *

Совсем не хотелось Савве уезжать, так ему было здесь хорошо. Ему было не по себе лишаться встреч с семьей брата, с теткой. Не видеть родной Адлер, Красную Поляну было выше его сил: он принадлежал этому месту на земле, ведь здесь он был рожден, здесь провел он первые свои незабываемые шестнадцать с половиной лет…

Последние три дня в Адлере у тетки Раи он вставал рано утром, шел на полупустой местный пляж, расположенный за железнодорожной линией около остановки «Магнолия». Лежал под утренним ласковым солнцем, смотрел на сине – голубое чистое небо и ни о чем не думал. Старался не думать. Гори оно все синим пламенем! Нажарившись под солнцем, нырял с буны в синюю прохладу моря и плавал до изнеможения, до тошноты. Выходил, когда полуденное солнце уже палило. Это было блаженством ощущать, как тело быстро согревалось и приятное тепло разливалось по всем жилам. Тело его стало шоколадного цвета. Голову и лицо, правда, он прятал от солнечных лучей под банным полотенцем. За все время пребывания здесь в гостях, он ни разу не почувствовал себя нехорошо. Сердце работало, как часы. И только, когда мысли заходили о семье, тогда оно сжималось. Да и понятно, тут и железное сердце не смолчит. Савва совсем недавно понял, что Мавриди порядком устали от праздников, которые они устраивали для него. Им явно уже хотелось будних дней так, как работу за них никто не мог сделать. И все-таки, ну не хотелось уезжать и все тут. Лидия умоляла задержаться еще хоть на пару недель, а тетя Рая просто заламывала руки просила остаться на постоянное жительство, а уж потом, когда Савва устроится на работу, перевезти семью, если захочет. А лучше не перевозить, бросить такую «поганую», как она говорила, жену и завести новую семью.

Савва ругал себя, что не удержался и нажаловался на свою жизнь с женой. Теперь, сам не зная, что делать, он говорил ей, что не такая уж Ирини плохая, он тоже хорош, просто они не сходятся характерами.

– Какой ей еще характер нужен? – вопрошала тетя, вперив руку в бок, а другой, жестикулируя перед лицом Саввы. – Таких, как ты, днем с огнем не сыщешь! Пусть бы Богу молилась на тебя: и умный, и грамотный, и красивый, спокойный мужчина. Что еще ей надо? Нет, я бы на твоем месте и дня бы с ней не жила. А что детей нажил, что ж теперь сделаешь? Будешь алименты слать. Но жить и мучиться незачем! – бурно и часто восклицала она.

– Все так, но, как же детей оставить так просто? Их же надо кормить, одевать…

– Теперь пусть и прочувствует каково это без мужа!

– Нет, так не по-человечески, взять так и бросить, ни слова, ни полслова.

– Ну, хочешь, я напишу ей письмо, – не унималась тетушка.

На мгновение мелькнуло в голове: а, может, и стоит, ведь он и сам думал просто написать жене… Но нет, так не пойдет. Не совсем же он подлец и свинья!

Тетка продолжала высказывать свои мысли по этому поводу упрямо и долго, стараясь заронить сомнение в сердце племянника, но пока ей это не совсем удавалось: хоть и с повинной головой, но Савва, наконец, засобирался домой. Вот только когда-никак не мог решить. Такое положение длилось недели три, пока, в начале сентября, он принял окончательное решение – ехать!

Перед самым отъездом Савва был приглашен в гости в Молдовку, поселок чуть выше Адлера, по дороге в Красную Поляну. Там жила семья брата Костаса, Ивана Мавриди. У его жены, Фроси, был день рождения. Савва собирался ехать один, но тетя Рая, узнав о таком событии, напросилась в сопровождающие.

– Сколько ж уже лет этой уродке Фросе? – как бы сама себя спросила тетка. – Ты даже, Савва, не представляешь, какая она и по молодости была страшненькая. Ну, вот поеду с тобой, посмотрю на нее. Единственно, что в ней есть, так это голос. Поет, за километр слышно, такая голосистая.

– За голос, видимо, Иван и полюбил ее, – Савва хотел смягчить категорическую характеристику несимпатичной жены двоюродного брата. Ему не нравилось, когда тетя так говорила о ком-то, он сразу ставил себя на их место, памятуя, как тетка Рая когда-то, в его юные годы, не хотела его видеть из-за некрасивости. Может, и сейчас так считает, кто ее знает, хотя, вроде изменила мнение, называет его красавцем…

– Да уж прямо! Люди говорили, другие причины были жениться на такой носатой. Да, Бог с ней! – тетя Рая явно хотела, чтоб Савва расспросил подробнее, но он не стал углубляться в это дело.

Приехали они позже всех. Савве пришлось ждать тетку с работы. Народ уже собрался: с Поляны приехал Костас с Марицей. Савву представили хозяйке дома. Грузная, широкая Фрося была и в самом деле не красавица. Лицо грубо скроено, нос широкий и большой. Крупные глаза и вялые объемные губы довершали портрет. За столом сидела еще одна пара, явно русские. Костас привез свое вино – знаменитую медовуху и гармошку для Саввы. Накрыли стол нарядно, расселись, выступили с веселыми тостами, выпили. Поговорили о том о сем, снова выпили. Пошли песни, пляски, Савва старался на всю катушку на гармонике Костаса: музыка лилась беспрерывно. Снова выпили и тут тетка Рая, запыхавшись после очередного греческого танца, садится за стол и говорит:

– Какая Костас, у тебя красавица жена, не сравнить с Фросей. Костас слегка опешил, не знал, как среагировать, но тетка, в общем – то не интересовалась его мнением, она тут-же обратилась к его брату:

– Слушай, Иван, где твои глаза были, что ты мог жениться на своей «раскрасавице»? – Степенный муж Фроси, только и успел с удивлением спросить:

– А, что, любят только красавиц?

Фрося, стояла спиной, раскладывая на столе куски пирога для гостей, но в этот момент повернулась и услышала нелестные слова тетки Раи. Виновница торжества уже хорошо приняла на грудь, лицо ее покраснело от вина так же, как и ее мясистый нос, но, не в пример тетке, она не опьянела и была в здравом уме. Это надо было видеть в какую ярость пришла хозяйка:

– Ах ты, б-ть адлерская, пришла в мой дом, села за мой стол и меня же обсуждаешь! Всем известная непроходимая безмозглая дура! Думаешь, никто не знает, что тебя сроду никто замуж не взял бы, а Исак сватался не за тебя, а за твою сестру. Что вместо нее, тебя подставили бедному парню? А ну – ка, выметайся отсюда, красавица южная, никому не нужная. – Лицо Фроси стало свекольного цвета. Она двинулась своей необъятной грудью на обидчицу.

Тетку Раю, как ветром сдуло. А Фрося еще долго распалялась. Вспомнила всю ее некрасивую подноготную, о которой Савва и не подозревал. В конце концов, где-то через полчаса, расходившуюся Фросю, еле успокоили. Савва чувствовал себя не в своей тарелке: все-таки тетка приехала с ним, и это была его родная тетя, сестра его отца. Пожалуй, впервые ему было стыдно за нее так, что хотелось еще долго не видеться с нею: «И за что я так ее уважал и любил?» – с досадой задал он сам себе вопрос и пожал плечами. Играть на гармошке расхотелось и, если б не присутствие Марицы тоже бы ушел куда-нибудь, лег бы и лишний раз поразмышлял над очередной новой версией своего долгого отсутствия, которой бы могла поверить Ирини. Но Савве было страшно оставаться одному и думать о возвращении. Здесь были родные лица, Иван, Костас, Марица… «Успею намучиться. Будет еще время», – остановил он сам себя, взял гармонь и закрыл глаза. Полилась мелодия «Вальс-Бостон».

* * *

Двадцать восьмого августа, наконец, Савва выехал вместе с другом Костаса, подполковником Александром Коханом в Москву. У того там были дела в Министерстве Обороны. Александр Владимирович, специально, выехал на день раньше: хотел повидаться со своим другом, бывшим однополчанином, полковником, теперь жившим в Марьиной Роще на Шереметьевской улице. Савва, как говорится, оторвался напоследок на всю катушку: дважды посидел с ними в столичных ресторанах и съездил на дачу, побывал в недавно отстроенной бане, точнее сказать «сауне». Слово «сауна» для него прозвучало первый раз здесь, в Москве. Он многому потихоньку завидовал, но после той «баньки» он серьезно позавидовал ее владельцу. «Счастливчик! – думал он. – Конечно, надо быть таким обеспеченным, как этот московский полковник, чтобы иметь все радости жизни. Мне ничего так сильно не надо, но от такой бани не отказался бы!». Савва спросил, как ее строить, какие камни для пара лучше, как растапливать и какими дровами. «Построю у себя не хуже своими руками», – решил он. Накануне он сходил в местный универмаг и накупил детям кое-чего из одежды, обуви, по игрушке, жене купил еще в Сочи летнее платье и красивую блузку. Можно было являться под «грозны очи». Но страшно было до невозможности… После сауны, он даже заспешил. «Она будет ругаться, а я буду строить такую баню, построю и она простит. Ирини любит, когда я что-то делаю для семьи. Вот я и буду стараться», – успокаивал он себя. Но на душе, конечно, кошки скребли.

В Москве никто его не провожал. Не то что в Адлере. Тогда пришла куча народу: тетка, ее подруга, Костас, Марица, двоюродные сестры по отцовской линии – Лена и Нина. Естественно, зазнобе своей он не сказал число своего отъезда, а то б тоже приехала.

Очень даже хорошо, что его никто не провожает: тягостно все это. Всем улыбаться и говорить ненужные слова не так уж легко. С Коханом они распрощались утром. Тот уехал на очередное совещание. Кстати, уж очень критичный товарищ этот друг полковника. Все ему не нравится, все ему хочется кого-то поставить на место. Полковник Смеляков часто в сердцах восклицал: «Заелись тут начальнички – руководители, дальше своего носа видеть не хотят!» Критиковал правительство, бывшего главу Советского Союза и настоящего. Савва удивлялся, но не вникал – зачем ему? В конце концов, у него проблемы пострашнее. Подумаешь, Хрущеву когда-то понравились за границей стоячие кафе и кукурузные поля, и во всех городах и весях по его указу построили кафетерии и насеяли кукурузу. Большое дело! Имеет же право вождь страны на маленькие капризы! Не такие уж они страшные имеют последствия. По мнению Саввы, полковник и подполковник правы в одном – зря Никита Сергеевич передал Украине Крымский полуостров. Так землями государства, которые добывались кровью, разбрасываться не стоит; русскому народу такое, навряд ли, по душе. Ну, а в целом, Никита Сергеевич, как и многим в стране, не нравился Савве. А Леонид Брежнев, по крайней мере, как говорила жена, внешне хорош. При нем, как будто все идет нормально пока. А там посмотрим. Возможно, он будет не хуже, а лучше прежнего.

Может быть, наконец, без проблем можно будет переехать на Кавказ. Кто его знает, вдруг при нем разрешат в гости в Грецию съездить, правда, где такие деньги взять? До сих пор и мечтать об этом смешно было. СССР – конечно глыба! Страна скоро построит, как говорил Хрущев коммунизм. Вот тогда заживем! Молодец Хрущев! При нем и целину подняли, и атомную бомбу создали, и атомный ледокол «Ленин» построили, в космос первый корабль запустили, и крупнопанельные дома стали строить. Разве этого мало? Сколько людей отдельное жилье получили! В Сочи, например, Лидии тоже обещают квартиру, в строящемся крупнопанельном доме. Сейчас, при Брежневе, в Советском Союзе самый распространенный лозунг: «Вперед, к победе Коммунизма!» Так, что народ победит и в этой битве, не так уж далек тот день.

Странные люди, что за манера видеть только плохое? Вот и Ирини видит в Савве только плохое. Да, он не ангел, согласен, но и она не идеальна, в конце концов…

Чем ближе он подъезжал к родному городу, тем страшнее и страшнее ему становилось. «Ну, зачем я столько времени промотался там. Что мне это дало? Конечно, приятно, когда тебя все любят, нет рядом недовольной жены. Но ведь возвращаюсь, значит я должен быть здесь. Почему раньше я этого не сделал? Что теперь будет? – Савва хватался за голову. – Надо что-нибудь придумать. Но что? Ее не проведешь, хоть она и неграмотная, как все время подчеркивала тетя. Сказать, что тетушка очень болела, скажет, что там были другие родственники. Сказать, сам заболел, не поверит: он никогда не болел. Другие легко и просто обманывают жен, а я даже толкового обмана не могу придумать», – посочувствовал он сам себе.

С поезда слез рано утром в бодром состоянии. Начиналось бабье лето и кругом было тихо – застойно-тепло. На небе ни облачка. От этого настроение чуть приподнялось: «Чему быть – тому не миновать», но, подъезжая к дому, почувствовал, как будто он – не он, чувство нереальности, в котором он наблюдал себя со стороны: вот он остановил такси, вот он вышел из него, вот он услышал детский крик, это Наташа, как раз открыла калитку и, с криком «папа!», бросилась к нему. Он обнял худое тельце дочери. Следом, в одних трусах выбежали младшие. Ирина, бледная и очень похудевшая, появилась через минуту. Таксист, как раз выгрузил последний его чемодан. На руках у Саввы сидели малышки, а Наташа обнимала его длинные ноги.

Савва осторожно шагнул. Ирина смотрела прямо в его глаза глазами затравленного, смертельно обиженного человека. Он шел, как кролик на удава. Промямлил, что-то насчет того, что просит прощения. Она увидела его испуг. Взяла Наташу за руку и ушла во двор. Савва поставил девочек, схватил багаж, скорее перенести. Уже кто-то здоровался с ним из соседей. Катя и Женя цеплялись за его руки, мешали переносить багаж. С него сошло семь потов, пока он зашел на крылечко собственного дома. Поскорее скинув пиджак своего модного серого костюма, он расстегнул взмокшую рубашку, сел на ступеньки крыльца. Дети угомонились после первых восторгов. Их родители не улыбались, не радовались встрече, и они это почувствовали.

– Ну, расскажи, как отдыхалось, – наконец разжала бледные губы Ирини. Савва сглотнул, открыл рот. Он поймал себя на том, что губы его не слушают, они у него дрожат.

Ирини помолчала, наконец, процедила:

– Вижу, как несладко теперь тебе. А мне было не сладко все время, когда тебе было хорошо. Помолчав еще немного, она встала и на ходу вполоборота еле сдерживаясь, чтоб не обматерить потребовала:

– Ответь мне только на один вопрос: что тебя там так долго удерживало? Савва только и мог ответить:

– Сам не знаю. Много родственников, все хотели меня видеть, все тянули к себе.

– Хочешь сказать – дело в родственниках, – хмыкнула Ирини. – Хорошо! У меня тоже есть родственники! Я уезжаю сегодня же. А ты прочувствуй, как это остаться одному с тремя детьми, – сказала она. Резко встав, она ушла в дом. Через час ее уже не было.

* * *

Аница Халкиди опять была беременна. По утрам тошнило смертельно. Но это не было причиной, которая освобождала б ее от дойки коров, и готовки обедов для всей семьи, стирки и уборки. Иногда помогала Женя, Тимкина племянница, которую все любили, особенно, как ни странно, сам Тимка. Аня все больше и больше узнавала своего мужа, и отнюдь не с самой хороший стороны, по отношению к ней, его жене, конечно. С другими он был вполне приличного обхождения. Улыбался и шутил. А ее мог ударить, чуть, что не так. Последний раз ударил так по голове, что искры полетели из глаз. Правда, узнав о беременности, уже два месяца не трогает. Только так, бывает, крикнет на нее, что Аница не знает, какой угол искать. Господи, ну что ж ей делать? Уйти бы на край света, чтоб никогда не видеть его вместе со свекровью. За что так невзлюбили ее? Все говорили, что красивая, трудолюбивая. Только старая карга, свекровь, говорит, что медлительная и ленивая. Но ведь за день все успевает сделать. Ни минуты не сидит. Кроме домашних стен ничего не видит. Очень редко, когда Корцала приболеет, тогда она не ходит на базарчик и посылает туда невестку сходить купить кое-что из свежих овощей и фруктов.

С Ирини Аница встретилась случайно именно на одном из таких «выходов» в люди. Ирина хорошо выглядела, но была очень грустной.

– Аня, ты ли это? – спросила она, когда Аница окликнула ее.

– Я, я, а кто же?

– Как ты изменилась, – невольно вырвалось у Ирини. Глаза выдавали сочувствие.

Аница изобразила улыбку:

– Да, это я беременна. Я всегда так меняюсь.

– А это уже такой большой твой старший?

– Да, это Митя. А близнец его, Анести, дома остался.

Митя смотрел на новую тетю, крутя своей не по годам крупной головой.

– Сынок твой, мне кажется, похож на твоего братца.

– Савву?

– Только уши, кажется, в твоего мужа.

– Правильно ты все заметила, – улыбнулась Аница, гладя, как Ирини гладит голову ее сына.

Они отошли в сторону. Поговорили, в общих чертах коснулись своих проблем, не вдаваясь. Анице хотелось рассказать про свою беду, про то, как она ненавидит свекровь и мужа, как они ее мучают. Но не решилась. Сказала только мельком, что живет как все, в общем, безрадостно.

Ирине хотелось расспросить ее подробнее, она видела, что-то неладно в жизни невестки, да и мама рассказывала, как Корцала не жалует сестру Саввы. Но не то настроение было. Боялась не сдержаться по поводу ее братца, или вообще, расплачется. Собственно, чем ее жизнь лучше, чем у Ани? Только одно: муж ее не бил. Зато можно сказать, что убил. Морально.

Распрощались они, не глядя друг другу в глаза. Уже уходя, Аница пригласила заглянуть к ним домой. Ирини обещала. В душе она очень пожалела невестку, уж очень жалкий, помятый вид она имела. Куда делась ее красота, ее большие выразительные глаза, которым Ирини даже завидовала. Ей нравились темные глаза, хоть все восхищались ее, Ириниными глазами. Да, они у нее голубые, но по сравнению с Аниными, смотрятся просто маленькими. Теперь же глаза золовки были совершенно потухшими, а ведь раньше их блеск можно было заметить даже в темноте. После встречи с изможденной, худой и постаревшей сестрой Саввы, своя беда показалась ей не такой значительной.

Через неделю после встречи с золовкой, Ирини собралась вернуться назад. Почти месяц она прожила с матерью, первые дни почти не ела. Мама уговаривала поесть и то, и это, но не шла еда в горло.

– Ирини, ну поешь хоть немного. Ты же дошла уже!

– Как, мама, я могу есть, если я знаю, что мои дети может вообще ничего не ели. Они, бедные, последнее время забыли, что такое масло сливочное, молоко, сахар, а про мясо я вообще молчу. У меня были проблемы даже с мылом. Господи, я не знаю, что б я делала, если б не тетя Соня!

– Успокойся, ничего с ними не станется! Ты думаешь, когда ты уехала жить в Джамбул отсюда, у меня кусок в горло шел? Я тоже думала, что, вдали от всех, с непутевым мужем, что моя дочь с внучками едят там? И вот – ты живешь там уже шесть лет…

Роконоца очень расстраивалась по поводу невеселой жизни дочери. Так Бога молила, чтоб хотя б этой дочери счастье улыбнулось. Вроде и не плохой этот парень, Савва. Роконоца знала почему у них не ладится уже столько лет: слишком разного они характера. К тому же дочь из тех, что никогда ни перед кем не станет стелиться, тем более, если по какой-нибудь причине не уважает человека. Видно, уж много накопилось таких причин.

Ирини почти никуда не выходила. Сидела дома или у Кики. Ложилась спать рано и раньше всех просыпалась, шла на огород, выдергивала пожухлые остатки корней лахана-капусты и других овощных растений, которые мать уже не первый год сажала по совету Ирини. За время, что она прожила у матери, дом и все вокруг дома проняло идеальный вид. Занимаясь делом, она вспоминала свою жизнь, это полуголодное лето, детей. Особенно в голове мелькали последние мгновения перед отъездом к матери: уже с чемоданом в руках она выходила из дома, поцеловав каждую дочь. Они все стояли около отца, смотрели вслед. Вдруг сорвалась младшая, умница – Женечка, плача, уцепилась за подол платья:

– Мама, не уезжай, кто нам фаин будет варить?

И ее ответ:

– Папка будет вас теперь кормить…

Ирини старалась отцепить подол, но ребенок крепко держался и плакал, с горечью выкрикивая:

– Папки не кормят, мамки кормят!

И после этого может полезть кусок в горло матери?

Братья, Харик и Генерал, видя страдания сестры, чуть ли не в один голос, советовали:

– Раз такая история с твоим мужем – разводись. Дети не лишние, езжай за ними, подай на развод, и возвращайся к нам с детьми. Мы тебе поможем, не бойся. Дали деньги и проводили на поезд. На прощанье Раконоца провела рукой крест на спине дочери:

– Все перемелется, мука будет. Поезжай, он образумится. Увидишь. А если, что бросай его и приезжай к нам. Не пропадем.

– Не пропаду я, конечно, но как же дети? Если б хоть один сын был, защитник сестрам… Им отец нужен.

Раконоца молчала.

– Смотри сама, – сказала она после паузы. – А насчет защиты – у них есть дядья, твои братья. Никто их не обидит.

Ирини, в раздумье, оглядывала станцию, откуда уезжала около шести лет назад в надежде на лучшую жизнь. Ее провожали родные и подруги. Теперь же не было даже Кики: она на смене, а подругам не сказала дату отъезда.

– От людей стыдно, что подумают?

Мать бросила укоризненный взгляд:

– Не ты первая, не ты последняя…

* * *

Савва до того напряженно себя чувствовал, что, когда Ирини хлопнула калиткой и ушла, оставив плачущую Женечку и хмурых Наташу с Катей, он почувствовал облегчение. Это дня через два он заметался, не зная, что делать. Детей надо было кормить, а у него денег почти не осталось. Пошел занял у дядьки Ставро. Ставро, хмыкнув, явно без удовольствия дал половину, того, что он попросил взаймы. Сказал, что больше у него нет. Расспрашивал о Кавказе, о поездке. Савве ничего не хотелось рассказывать. Если б все было хорошо с женой, конечно, он бы не только рассказал, а преподнес бы все в лучшем свете, расцветил, может, добавил того, чего и не было. Но сейчас ему не до разговоров. Савва чувствовал себя немного прибитым и униженным. Ему казалось, что все знают про события последних дней в его семье: жена бросила. Ладно бы, просто жена бросила, не просто бросила, а и троих детей ему оставила. Хорошо, одним словом, припозорила. На работу пойти он никак не мог. Дети требовали ухода: их надо было купать, расчесывать, заплетать, одевать, стирать их вещи, варить, кормить. В доме тоже надо было убирать их постели, мыть посуду, полы. Ходить в магазин за продуктами. Правда, половину работы он взвалил на Наташу. Она расчесывала детей, заплетала им косички, мыла посуду, смотрела за детьми, когда приходила со школы, подметала пол, иногда ходила и в магазин.

Хорошая помощница старшая дочь и, кажется, способная к учебе. Правда, пришлось ему сходить в школу после того, как заплаканная дочь призналась ему, что ее учительница, Антонина Михайловна, вызывает его в школу. Сходил. У нее оказалась такая хорошая учительница! Приняла его хорошо, показала ее тетради по математике. Оказывается, она не знает таблицу умножения. Какие проблемы!? Он пообещал, что скоро она ее выучит. Дома посадил ее за стол, объяснил, что к чему и через неделю она ее знала назубок. Молодец, девчонка! Она стала проявлять к математике интерес. Прежде только рассматривала картинки и читала книжки лежа на полу. Теперь хоть за стол стала садиться, спрашивает непонятное. С сестрами, правда, не любит играть. Чуть проморгаешь, она уже на улице с подружками. Убеждал ее брать сестер с собой, но она не хочет, хотя и соглашается, что должна за ними смотреть, помогать папе.

Прошла неделя и Савва продал шифер, заготовленный для крыши. У всех соседей крыши давно были покрыты шифером, вот и они решили заменить толь на более прочный материал. Ничего, подождет еще крыша. А ему надо чем-то кормить детей, на месяц они должны были хватить. Он не знал, когда приедет Ирини, но знал, что приедет. Но, может, она тоже, как и он проведет у родных три месяца, как и грозилась. Спасибо хоть шифер был, а то б вообще хоть волком вой. К кому идти деньги занимать? К тете Соне он даже не стал соваться – ясно, что она занимала его жене. Господи, как же все так неладно произошло? Савва клял себя, но поздно, как говориться, после драки кулаками махать.

Он даже не хотел раскрывать все фотографии, которые он привез оттуда. Ночью лежал с открытыми глазами, вспоминая дни среди друзей Костаса и Марицы. Как было там хорошо! Да, за хорошее надо платить. Вот он теперь и платит. И чем это кончится, он не знает. Вдруг приедет Ирини с братом или матерью, заберет детей и скажет ему: «до свидания». «Ну, что-ж, – думал он, – тогда продам дом, половину ей, половину себе и «Ванькой звали» – уеду на Кавказ».

Ничего, дети вырастут – поймут, а он им будет слать деньги. От алиментов не откажется, как некоторые делают. Конечно, это были несерьезные мысли, и он их от себя гнал, но они у него так или иначе появлялись, подсознательно успокаивали его. На самом деле, чего бы он не дал и не сделал, чтоб всего что произошло в это лето стерлось бы, как, если б вовсе не имело места в его жизни.

* * *

Назад, в Джамбул, Ирини ехала с таким багажом, что еле уложили под ее плацкартную полку, а также заняло все пространство на полу около ее места. Везла две трехлитровые банки сливочного масла – от мамы, две трехлитровые банки смальца – от сестры, пять килограммов домашней колбасы, корзину яиц, мешок муки – от брата Харика, выписал из «Заготзерно», братья дали денег, Яшка дал три мешка картошки, пол мешка семечек, пол мешка свеклы и морковки. Проводница долго возмущалась такому количеству багажа, но после десятки, врученной, Генералом, успокоилась.

Ночью еле-еле сумела заснуть. Опять, в который раз, снилась сцена приезда Саввы. Во сне все плакали, включая Савву, особенно младшая, которая, как наяву, не хотела отпустить ее подол, когда она уже выходила из дома с маленьким чемоданом. Женечка путалась в ногах и не пускала ее. Ирини во сне мучительно передвигала тяжеленными ногами и никак не могла дойти до калитки, просила ее:

«Отпусти меня, Женечка. Не бойся, с тобой будет теперь папа. А я приеду потом.

– Я не хочу с ним оставаться. Я с мамкой хочу быть, не с папкой. – плакала дочь. Савва стоял в дверях.

– Иди к папке, теперь он будет кормить и смотреть за вами, – говорила Ирини, сверкая глазами в сторону плачущего Саввы, нисколько не жалея его слез.

– Папки не кормят, мамки кормят!» – плакала опять Женечка, судорожно цепляясь за ее платье.

На этом месте сон прерывался и Ирини в холодном поту открывала свои мокрые глаза, осматривалась и валилась снова на подушку, снова и снова раздумывая над своим сном и своей несчастливой судьбой.

Как она тогда ушла, как доехала до вокзала, Ирини не помнила. С комком в горле, с головной болью, страшной обидой за себя и своих детей. Господи, какое счастье, что хоть и не близко, но есть у нее родные, которые всегда поймут и помогут. На вокзале взяла такси, кое-как загрузив багаж, и домой приехала уже после обеда. Погода была хорошей. В Осакаровке в это время ощутимо прохладно. В октябре в Джамбуле днем еще тепло, а ночи – холодные. Такси бесшумно остановилось. Ирини вошла, с перетянутыми веревками, баулами в дом. Дети сидели, рассматривали какую-то обгрызанную по краям книжку, Савва сидел за столом, что-то писал, не сразу поднял голову.

Дети ринулись к ней вихрем. Женечка – с плачем. Ирини сказала, что надо разгружать такси. Савва побежал. Ирини наблюдала за окном, как он носил быстро и хватко все то, что она привезла, прямо-таки, как хороший хозяин. Еще бы! Сам, наверно, наголодался за время ее отсутствия. «Носи, носи, бедный муженек, еще не знаешь, что тебя ждет развод!», – мстительно думала Ирини.

Все три дочери сильно похудели. Наташа за месяц заметно подросла. Катюша была просто прозрачной и самой чистой из троих чумазых детей.

– Ты хоть купал их?

– Купал, – быстро с готовностью, сглатывая от волнения, ответил Савва.

– Что-то незаметно.

Остальные полдня ушли на детей. Ирини постригла всех троих, согрела воды, по очереди посадила в ванну. Искупанные и накормленные девочки быстро уснули. Пришло время их родителям отправиться в постель. Ирини разговаривала с Саввой враждебно, давая ему понять, что б не надеялся на примирение.

Савва сносил все безропотно, но, когда она стала застилать себе отдельно, подошел и встал на колени перед ней. Уже во второй раз в своей жизни он вставал на колени перед своей женой.

– Ирини, прости Христа ради. Прости, этого больше никогда в моей жизни не повториться. Голова его была опущена, голос дрожал.

– Я не только видеть, но и слышать тебя не могу. Ради детей, поживу еще с тобой. Посмотрю на тебя. И не жди, что лягу с тобой в одну постель еще в течении месяца. Ничего с тобой не случится, как не случилось за те три месяца, что ты прохлаждался на Кавказе.

Савва, согласно кивнув, поднялся и пошел в спальню.

Ну что оставалось ей? Простила. На словах простила. Разве можно такое забыть? И пошли дни за днями. Дети росли. Жизнь как будто заладилась, но боль обиды не уходила. Конечно, надо было простить и забыть, мало ли что в жизни бывает… Но молодая была, не понимала, что простить, но не забыть – только хуже для себя же.

Глава четырнадцатая

Пролетело два с половиной года после незабываемого посещения Саввой Кавказа. С того времени мужа Ирини как будто подменили: стал больше работать по дому, ходить с ней чаще в гости и кино, починил все табуретки, кухонных шкаф, посадил в конце огорода несколько вишневых деревьев, на огороде даже работал – копал вместе с Ирини и собственноручно посадил свою любимую кукурузу, столь рекламируемую, в недавнем прошлом, Никитой Хрущевым, подправил толевую крышу. Они собирали деньги на шифер заново и не могли никак насобирать нужную сумму. За всеми этими делами и не заметили, как пролетело время. Наташа уже закончила четвертый класс, а Катя должна была идти в школу осенью в первый класс.

Детьми некогда было заниматься. Впрочем, зимой девчонки на улицу почти не выходили: у младших не было пальто. Летом, дети бегали босиком по улице, купались в большом арыке.

Единственным развлечением детей были поездки в Осакаровку, когда Ирини, собрав и упаковав очередной урожай винограда, ездила спекулировать. Через месяц возвращалась с хорошей выручкой и они, наконец, смогли осуществить мечту Ирини-купить холодильник, а потом и стиральную машинку.

В это лето произошло событие огромной важности – провели всей улице во дворы водопровод, не забесплатно, конечно. Теперь у них была персональная колонка, сколько хочешь воды бери – не хочу. Соседи, Лиза с Тимофеем купили крохотный телевизор «Рекорд», и дочки, особенно, Наташа упрашивала Савву с Ирини купить такой тоже. Но не только на телевизор, но и на шифер денег не было достаточно. Ирини особенно переживала за крышу потому, как зимой, штопанная заплатками из толя много раз, крыша протекала, не самое приятное дело.

В то время, как Ирини торговала, а дети набирались сил на бабушкиных пирожках, масле и мясе, Савва тоже не скучал: ходил в гости, на свадьбы везде с неразлучным баяном. Многие женщины скрыто и открыто заигрывали с ним. Были и те, которые уводили с собой. Савва не отказывался: каково без женщины мужчине целый месяц? Правда боялся, чтоб не дошло до жены и первое время, после ее возвращения, дрожал, как заяц: а вдруг как-нибудь дойдет до нее. А Ирини удивлялась, как внимателен и нежен был муж к ней и детям после их приезда. Но и понять можно человека – соскучился за столько времени.

Савва с Ирини записали Катю в первый класс в химпоселковскую школу имени Циолковского, где училась Наташа. Школа им нравилась: большая двухэтажная. Фасад в форме буквы «П» стоял в большом дворе, за железной оградой, с железными же воротами. Посредине двора, на высоком постаменте – раньше стоял бюст Сталина, и школа носила его имя.

Савва помнит, что как-то люди встали утром, а многочисленных бюстов и памятников Сталину нет, как нет. Интересно получается: то отец всех народов, а теперь такой враг, что полностью память о нем хотят стереть. Ну и дела! Ничего себе Коммунистическая партия и правительство! Проезжая на своем автобусе мимо школ, парка, райкома, облисполкома и, заметив эти странные исчезновения, Савва был удивлен и обрадован. Неужели Хрущев действительно разоблачил Сталина и теперь дал приказ убрать все что напоминает о нем? Невиданное дело! Теперь может, будет возможно что-нибудь узнать о судьбе отца. Жив ли он? Ведь о нем ни слуху, ни духу с тех пор, как посадили в тюрьму. Иринин отец хоть и туберкулезный, но вернулся. Умер, правда, вскорости, но умер в своей семье, его похоронили как положено. А его отец? Савва ходил из угла в угол своей маленькой спальни, раздумывая с какого конца начать поиск. Отец значится врагом народа. А теперь сам Сталин враг народа, а не народ, который он гробил почем зря. На автобазе много греков. Они говорят можно требовать реабилитации своих родителей, хотя бы и посмертно. Правильно! То ли ты сын врага, то ли ты сын героя? Большая разница! Ну и дела происходят! Многие люди не нарадуются. Говорят, другая жизнь наступает. Свободная. Никто никого бояться не будет. За каждое слово, высказанного недовольства никто тебя за решетку не пошлет. Страна богатеет. Что ни день, то новые достижения. Первый спутник – наш! Первый человек в космосе-наш! Америку уже догоняем и скоро перегоним. У Саввы поднималось что-то в груди от гордости за свою страну. Что там Греция против СССР! Тетя Кица иногда присылает письма с фотографиями своей семьи, видами Афин. Красиво, конечно, заметно – там другая жизнь. Даже очень заметно. Другие у них заботы. А ему и здесь хорошо. СССР самая мощная страна! Сюда никто не сунется. Все остальные слабаки. Даже огромный Китай ходит в друзьях с нами. А что? СССР – самый сильный союзник, так сказать, старший брат всему остальному социалистическому миру.

Савва очень интересовался политикой. Дня не проходило, чтоб он не прочел газету от начала до последней страницы. Он удивлялся, что некоторые его приятели – греки, даже в географии ничего не смыслили, не то, что в политических событиях. Лично у него была целая книга-географический атлас. Он часто туда заглядывал. Рассматривал карты стран и представлял, какие они. Ему хотелось побывать в Италии или Греции в качестве туриста. Или посмотреть египетские пирамиды. Только посмотреть и вернуться назад в СССР, желательно на Кавказ. То, что он скоро будет там жить, он предчувствовал всей душой. Вот, речь Хрущева и исчезновение памятников – серьезный знак хорошего будущего. Недавно он и некоторые другие послали в Краснодар запрос о судьбе своих отцов, посаженных в 1937–1939 годах.

На автобазе, где Савва уже водил маршрутные пассажирские автобусы, отстроили клуб, большое здание с большой сценой и залом, большими кабинетами. В новом автоклубе иногда проводились производственные и предпраздничные собрания. В клубе открылось несколько кружков для самих водителей и их детей. Среди прочих был и музыкальный кружок для желающих; плата совсем небольшая. Савва решил походить на уроки по классу «Баян», выучить ноты. А то он мог подбирать любую музыку, а ноты не знал. Работа на автобусе ему нравилась, но он мечтал стать профессиональным баянистом.

– А что? Может, получишь какую бумажку и устроишься где-нибудь музыкантом, – мечтала Ирини.

Савва в душе тоже на это надеялся, он не мог надышаться на свой баян, пылинки с него сдувал. После работы садился на стул во дворе и наяривал на своем любимом инструменте в буквальном смысле слова. Дочери обожали, когда он садился за баян, соседские дети и их родители приходили послушать. Сосед, старик Демьян, садился рядом и умильно смотрел на Савву. Он был сварливым дедом, к тому же пьяницей, но совершенно менялся, когда слушал музыку. Саввиной младшей дочке, которой уже было пять, сосед говорил:

– Ух ты, какая! Ну и глазастая! Когда вырастешь будешь Факиршей.

– А, что это такое? – спрашивала Женечка.

– А ты не знаешь, кто такие Факиры?

– Нет, не знаю – смеялась Саввина дочка. И старик долго рассказывал про Индию и объяснял, что к чему.

Учитель музыки был молодой парнишка, лет двадцати трех. Играл, конечно, хуже Саввы, и преподавал как-то неуверенно. Да и времени у Саввы совсем не было: часто меняли время маршрутов на работе. Пришлось забросить. Однако, успел освоить ноты. «Ну, что ж, – подумал он, – займусь этим позже как-нибудь».

Прошел не один год с тех пор, как он съездил на незабываемый Кавказ. Как бы ему хотелось там снова оказаться, но он даже боялся об этом думать.

«Как бедная Лида, наверное, убивалась, а может, и до сих помнит о нем», – думал он. – «Как она его умоляла остаться. Как ему было комфортно с Костасом и Марицей! Почему такая жизнь? Почему нельзя быть там, где ты можешь быть счастливым? Здесь, конечно, жена, дети. Но они не перевешивают желание жить у Черного моря. Как было бы здорово все это совместить!»

Но с некоторых пор Савва снова стал обдумывать, как бы уехать туда. С Ирини не делился своими мыслями. Как-то он заикнулся, она его оборвала:

– Ехать к твоей замечательной тете у меня нет желания. Единственно, куда мы вместе можем переехать, только в Осакаровку, где живут твои и мои родные.

Далась ей эта Осакаровка! Деревня и есть деревня… Кто едет из города в село? Иринину блажь он в голову не брал: знал, что если сам, наконец, решит поехать, то сумеет и ее убедить. Нарисует ей горы прекрасного будущего, уж он это умеет.

Ему самому было страшно все бесповоротно изменить и уехать целой семьей. Вот если б он тогда не истратил все деньги, которые копил пять лет… Какой же он все-таки дурак! Недаром Ирини нет-нет и обзовет его простофилей. Но нет, он просто так не сдастся. Будет снова копить деньги и уедет с семьей на Кавказ. Какое счастье, что Ирини долго не выспрашивала на какие деньги он там жил. Он сказал, что на теткины и она поверила. Что было бы, если б жена узнала, что тратил там деньги, которые припрятывал с зарплаты, делая все время вид, что домой приносит все, что заработал. Теперь ему было стыдно, что он обкрадывал семью, и не хотел вспоминать, как он тратился на свою вольготную жизнь, и гнал от себя подобные мысли, и оправдывался перед собой: «Ну откладывал я деньги, ну живет моя семья не шикарно, но ничего, другие живут не лучше их… Так, что нечего себя казнить. Могу же я хоть как-то распоряжаться своими, кровно заработанными, деньгами или нет?!»

Его теперь грели другие мысли: скоро приедут его братья с семьями. Они считались с ним. Хоть Ирини и говорит, что братья только делают вид, что уважают его, на самом же деле, по ее мнению, он для них пустое место. Это не так. Савва знал это точно. Приедут, он поделится с ними своими планами об отъезде. Пусть они переедут на Кавказ раньше его. Они состоятельнее. Это в какой-то степени задевало Савву: как они так умеют? С другой стороны, конечно, они в тюрьме не сидели, ничего не боятся. Особенно, средний брат, Митька. Присваивает все, что плохо лежит. И чего только дома у него нет. Семья ни в чем не нуждается, в этом он убедился еще, когда ездил на Анину свадьбу.

А тут неделями масло не видишь, не то, что мясо. Ирини вечно что-то в дом надо купить: то коврик, то тазик, то буфет, то теперь надумала телевизор приобрести. Иногда приедешь домой после работы, а поесть нечего, кроме соленья или сала. Ирини говорит, не из чего готовить. Так у него несколько раз было какое-то головокружение за рулем. Так и въехать не мудрено куда-нибудь. Савва решил кое-что самому прикупать и с собой брать, шоколадные конфеты, например. Зубы правда болят у него от сладкого: уже половина зубов поставил железных. Но хоть голова не будет кружиться. Вот это одна из причин, что он припрятывает деньги. Разве Ирини сумеет собрать их? Женщина есть женщина! Ей все хочется купить и себе и детям. Вот так деньги и уходят. Зато она обрадуется, когда он, может, быть расскажет ей перед отъездом на Кавказ, как много денег он накопил. Хотя нет, ей не понравится, что он прятал от нее деньги. Лучше он скажет, что получил премию за хорошую работу, или, что выиграл в карты. Все знают, что он прекрасный игрок в скамбил. Играли, правда, всегда на маленькую сумму.

От всех этих мыслей, у Саввы поднялось настроение. Он, недолго думая, заехал в магазин и купил себе килограмм шоколадных конфет «Грильяж». Ел он их медленно продлевая удовольствие одну за другой, штук пять. Хорошо бы детям дать, но тогда ему не останется. Нет, не стоит их баловать. Он кормилец, ему надо есть, чтоб работать. Хотят, чтоб он нормально работал и содержал их – пусть потерпят.

* * *

Три недели гостили у Ирини сыновья брата Харика. Привезла их вместе с Наташей, гостившей у Роконоцы два летних месяца мать кума Алексея в начале августа. Сам Харик, взять отпуск ни летом, ни зимой не мог. В колхозе всегда не хватает хороших рабочих рук. Каждый человек на учете. А жена, Парфена, не хотела без него куда-то ехать. «С таким мужем и я бы тоже целыми днями только около него бы и сидела», – подумала с белой завистью Ирини.

Племянники были не балованные. Перво – наперво рассказали все Осакаровские новости, какие знали. Поведали о сестре Анице, Кикиной дочке. Как недавно отрезала себе челку, и как попало ей потом от матери. Оказывается, почти все ее подружки-семиклассницы поотрезали себе челки, а Аница не решалась: боялась матери. Девчонки стали подзуживать: дескать, что это там за такая строгая мать, что дочери даже и собственные волосы нельзя подрезать. Ну, Аница, пришла домой и, недолго думая, отрезала. Получилось криво и коротко. Челка встала надо лбом некрасивой щеткой. Что делать? Аня надела на голову косынку. Мать сразу обратила внимание на этот факт. Спросила, в чем дело и, когда дочь промямлила что-то невразумительное, сдернула косынку. Ну и дала Анице прочихвосту. Ирини с детьми посмеялись.

Смуглолицый Ванечка, совершенно спокойный, весь в мать и отца, а белокожий и круглолицый Павлик, был похож на Роконоцу, а характером в дядьку – в Генерала. Он все время был в движении, балагурил, шутил, как мог в свои девять лет. Всю историю о злополучной челке двоюродной сестры, используя свой юморной арсенал, поведал именно он. Первую неделю Ванечка задорно посмеивался и даже насмехался над Катей и Женей, и те стали потихоньку обзывать, выказывать свое нежелание с ним играть. Бедный пацан не ожидал такого поворота дела, дома с братом у него не было таких проблем.

Один раз, после очередной ссоры он подошел к Ирини с круглыми глазами, готовым заплакать. Ирини сразу почувствовала что-то не то. Когда он рассказал свою обиду, она обняла его и успокоила: «Не переживай, пусть хоть целый полк против тебя ополчится, твоя тетя всех их расшугает ради тебя и в обиду не даст, хоть это будут мои дочки, или кто чужой. Никого не бойся. Понял?

– Понял, – шмыгнул носом Павлик, счастливо улыбнулся и убежал.

Любила Ирини всех своих племянников всей душой, раньше ей казалось, что только к своим детям можно так относиться. Отправляя их назад в Осакаровку с теми же людьми – как от сердца отрывала. Чтобы развлечь пацанов, она несколько раз ходила со всеми детьми в кино, в парк около Дома Культуры химиков. Один раз ездила с ними автобусом к красавице – «Парфенка пу эн», пообщаться с ее детьми. Незаметно пролетел месяц и настала пора прощаться и возвращаться ребятам домой. Дочки не хотели расставаться с ними. Особенно мальчишница Женька. Ей нравилось бегать с ними целыми днями то на арык купаться, то в прятки играть, то еще что придумает: в какие – то казаки – разбойники. Но мальчишки явно соскучились по родителям и хотели домой, да и в школу старшему пора. Звали Женьку и Катьку с собой. Ирини обещала отправить дочек в следующем году.

Лето пролетело, наступила мягкая теплая осень.

По вечерам Ирини часто ходила к тете Соне с детьми. Младшие играли во дворе, а Наташа предпочитала проводить время с грамотной тетей, поговорить на исторические темы. С полгода назад, тетя Соня как-то вдруг принялась расспрашивать, как Наташа учится, что читает. Оказалось, Наташа увлекается чтением, любит послушать разные истории, особенно, о Греции. Это как раз то, чем увлекалась сама тетя Соня с самого детства. У нее собралось немало книг по истории, особенно греческой. Об одной из них она рассказала в подробностях. Наташа попросила почитать «Понт Эвксинский» домой. Потом они много раз обсуждали эту книгу. Наташа много расспрашивала о греках, где они селились, почему так произошло, что они оказались на побережье Черного Моря, а потом в Казахстане. На все ее вопросы тетя терпеливо отвечала. Ирини тоже заодно слушала. Говорили и о Боге. О Христе. Кто его Пресвятая Мать, где он родился. Для Наташи все это было интересно.

Тетя Соня, со знанием дела, говорила Ирини:

– Очень любознательная у тебя Наташка. Далеко она пойдет.

– В каком смысле – далеко?

Тетка важно констатировала:

– Думаю ученая будет, в институт пойдет.

Ирини раскраснелась от таких похвальных слов:

– Дай-то, Бог, а я уж помогу, как смогу, лишь бы она училась, – обрадованно сказала она ей, и рассказала подруге, как, еще полугодовалая Наталия, вылезла из своих пеленок, а сама поползла именно к двери, где слышались голоса, а не куда-нибудь. И слова бабы Симы – «она у тебя далеко пойдет!»

Тетя Соня одобрительно кивала:

– Я ж говорю, с нее будет толк!

– Посмотрим, посмотрим, жизнь покажет, – сдержанно отреагировала Ирини, поглядывая на бедовую дочку.

* * *

Ирини получила известие, что Митька-Харитон с семьей все-таки переезжает из Целинограда в Джамбул и первое время они остановятся у нее. У него здесь жила троюродная сестра Матрена, в замужестве – Феодориди. Он ее видел два раза в жизни. Кроме того, как он выяснил, у нее было пятеро детей и жили они в большой тесноте. Так, что остановиться у родственницы с семьей он не мог. Какие вопросы? Ирини была рада их принять у себя: у них все-таки попросторнее.

Ирини не видела его и своей кумы с крестником с тех пор, как Харитон с Настей уехали из Осакаровки. Их дочке Анечке уже года три, если не больше, наверное. Ранней весной в Джамбул приезжала Ксенексолца на свадьбу своей племянницы и остановилась у Ирини. Она и поведала, что у Харитона с Анастасией очень слабенькая дочь, часто болеет, ей нужны витамины, много фруктов, ягод, много солнца. Харитон побывал в Осакаровке этой зимой, сразу после Нового Года, узнал через Эльпиду, что в начале весны Ксенексолца едет в Джамбул и пришел к ней домой, попросил передать, что летом собирается переехать в Джамбул. Новость эта порадовала Ирини, но не так чтобы очень: Харитон и Настя могли изменить решение, как это случилось в первый раз, почти пять лет назад.

Ксенексолца много разговаривала с дочерьми Ирини, восторгалась ими и поплакалась опять об отсутствии собственных детей, и что с мужем на этой почве постоянные ссоры.

– Исак хочет переехать на Кавказ, его зовет туда тетка. Так что, подруга, перееду с ним туда, когда еще увидимся? – подняла на Ирини свои опечаленные глаза Ксенексолца.

– Увидимся, никуда не денемся. А я переехала бы только в Осакаровку. Никуда меня больше не тянет.

– И я б там сидела, не рыпалась. Но Исак говорит, что там есть какие-то то ли грязи, то ли источники, которые помогают забеременеть. Лишь это заставляет меня думать о переезде.

Ксенексолца ласково посмотрела на Ирини:

– Зато тебе будет где остановиться в родном краю, на Кавказе. Приедешь ко мне в гости, может, совсем переедете.

– Как же вы без документов, без разрешения поедете?

– Сейчас не так строго, как раньше, – беспечно отмахнулась Ксенексолца. Вон Харитон ездит даже в столицу со своими спекуляциями. Теперь, когда стало известно, что Сталин был гад, то теперь пострадавшим людям разрешается вернуться в свои родные места. И это справедливо, как думаешь? – задала она риторический вопрос и, зная ответ подруги, продолжала:

– Харитон говорит, уехал бы сейчас, но Самсон и слышать не желает об отъезде. Так, что он хочет на юг, но не так далеко от деда и сына.

– Эльпида все терпит?

Ксенексолца усмехнулась:

– Ты знаешь, у нее все это в порядке вещей: приезжает Харитон, и они становятся мужем и женой. Как ни в чем ни бывало.

– Интересно, а как Настасья?

– Наверно, так же. Приезжает он в Акмолинск, то есть Целиноград и тоже самое: он становится мужем ей. Ты ж знаешь, что Акмолинск переименовали? – спросила Ксенексолца подругу.

– Слышала.

– Ну и вот, о чем я? Да, и он становится мужем и отцом во второй семье.

В Целинограде работает Настин первый муж, как его? Да, Александр Власин, с погонами и звездами. Говорят, с сыном часто видится, ловит его то в школе, то на улице. Один раз, когда Харитона не было, привалил домой, опять уговаривал Настю вернуться. Говорил, как она может терпеть такое положение вещей, когда муж живет на две семьи. Изменяет ей открыто, и она прощает, а ему, то есть Сашке, бывшему мужу, не простила простой однодневной измены.

– Так уж и однодневной! Представляю… Так что, он переехал тоже в Целиноград?

– Харитон уезжал, как раз за вещами в Алма-Ату, – продолжала с увлечением рассказывать Ксенексолца, – как узнал, что бывший Настин муж заявлялся в его доме, да еще права качал – взбесился. Хотел найти его и пристукнуть. Анастасия еле уговорила его успокоиться. Ты ж знаешь, какой он вспыльчивый. Запретил ей на порог бывшего муженька пускать.

– Так, что Власин теперь в Целинограде живет? – переспросила опять Ирини.

– Переехал поближе, надеялся на что-то… Мужики – странные люди… Ну, неужели она к нему вернется, когда у нее на руках дочь Харитона. И, даже, если б надумала, то тогда ж ей покоя не давал бы Харитон. Как пить дать…

– Да… Вот что делает красота. Не даром люди говорят: «Не родись красивой, а родись счастливой».

После сообщения Ксенексолцы о планах Харитона, Ирини потихоньку начала присматривать дома с вывесками «Продается дом». У себя тоже, памятуя необычайную немецкую чистоплотность кумы, принялась наводить порядки у себя дома к их приезду. Все выбелила. Постирала все оконные и дверные занавески, покрывала на кровати. Покрасила полы на кухне. Подштукатурила стены во времянке, где жили квартиранты. Привела в порядок огород сзади дома, и клумбы с цветами – впереди дома. А тут пришло письмо от Чечена, что и они с братом семьями скоро собираются приехать погостить. Интересно, как все разместятся? У них всего две комнаты и кухня. Правда есть и отдельная летняя маленькая кухня. Но спать в ней невозможно. Савва сказал, ничего страшного, в сентябре еще можно будет спать во дворе. Или на крыше времянки. Даже лучше, не так будет им, северянам, душно. Хорошо-то хорошо, кабы не комары. «В общем, приедут, разберемся», – решили Савва с Ирини.

Харитон с семьей приехал в самом начале июня. Ирини разместила их временно в детской комнате, дочери же спали на улице. Харитон должен был за неделю закончить оформление документов, рассчитаться с хозяином и въехать в дом, который располагался не так далеко от Ирини, по улице Сулейманова, около магазина «Сельпо». Ирини заранее договорилась с продавцом еще два месяца назад. Харитон приехал с женой, дочерью и Мишуткой. Чуть старше Наташи, Миша выглядел маленьким мужчиной, всегда готовым помочь маме и сестре. Он не хотел, чтоб его звали Мишуткой, а только Мишкой или Михаилом. Харитон хвалил его, говорил, что пацан учится лучше всех в классе. Отец семейства носился со своей довольно шустрой дочкой, как курица с яйцом: везде брал с собой, ехал ли он в магазин или на базар, ходил ли по делам в административные заведения, или в гости. Девчонка ничуть не выглядела слабой, ну, худенькой – да. Аня была совсем гадким утенком: рот большой, зубы передние нездорового желтого цвета, нос длинноватый, единственно, что глаза были хороши, как у Харитона. Но родители, казалось, не видели изъяны во внешности дочери, относились к ней, как к самой красивой девочке на свете.

В свои три с небольшим года дочь красиво пела своим детским голоском взрослые песни, которые, видимо, слышала от мамы. Среди них была одна детская «В лесу родилась елочка…».. Она пела ее нежно и проникновенно, беспрестанно укутывая в это же время свою красивую куклу. Вся семья Харитониди еще находились в доме Ирини и Саввы, когда из Осакаровки приехала на «Волге» семья Митьки-Чечена. Савва предложил им место ночевки в зале или, если будет душно в комнате – на крыше времянки, что с восторгом восприняли их дети. А утром, по крыше лазили Наташа с Женечкой, смотрели сверху вниз свесив головы. Ирини ругала их, требовала, чтоб слезли. Они слезли, зато залез Мишка, ведь он был старше всех из детворы. Ему хотелось показать, какой сильный и ловкий, как быстро лазает, не то, что девчонки. Девчонки следом за ним. Потом все слазили по-очереди. Толстая виноградная лоза, на которую они опирались, поднимаясь на крышу, была привязана к крепкому столбу, но видно веревка перетерлась и, когда Миша оперся ногой, лоза вдруг прогнулась и отошла в сторону, а Миша, потеряв равновесие, упал на землю. Упал неудачно, основной удар пришелся на голову. Увезли его в больницу с сотрясением мозга.

Через день Харитониди переехали в купленный дом, а через три дня стало понятно, что Миша получил серьезную травму головы. Семья Чечена, в тот день, после их отъезда, комфортно расположилась в детской и зале. В выходные Савва с братом куда-то ездили, не было их целыми днями. В будние дни семья Чечена садилась с утра в машину и ездила по магазинам, базарам. С собой, вместе со своими детьми, иногда брали или Женечку или Катю. Потому, что двоюродных сестер просила взять с собой их младшая дочь, Симочка, а Наташу не брали. Она не подходила их Симе по возрасту. А Валя, на два года младше Наташи права голоса не имела. Всем командовала любимая младшая дочка, которая, как утверждала Маруся, была похожа на красавца, дядю Федю.

Ирини ничего напоминающего Федьку не находила, но мысль свою вслух не высказала. Только раз, за все время, две их семьи сходили в кино в Дом Культуры химиков. Прошлись, по прилегающей к клубу, большой площади. Купили себе и детям газировки. Даже сфотографировались: у Чечена был фотоаппарат. Савва смотрел в объектив и думал:

«Да-а-мс…Такой роскоши – фотоаппарата – простой рабочий себе позволить не может». Ирини нарядила дочерей в самое лучшее. На ногах у Наташи, правда, были старые сандалии. А Женечка и Катя были почти во всем новом. Как раз, до их приезда, она с Саввой, Настей и Харитоном ездила на базар за обновами для детей. Хотела и Наташе купить новые сандалии, но Савва сказал – обойдется. Маруся тоже нарядила своих дочек, но они, на Иринин взгляд, не так смотрелись, как ее дети. Может, Маруся так думала о своих детях точно также. Старшая дочь Чечена, Валя, была невзрачной, на взгляд Ирини, почти точной копией Маруси. Но видно было, что девочка умненькая. По крайней мере не такая крученная и капризная, как младшая. «Если б мои дочери так себя вели, то б они уже десять раз получили оплеухи за это» – подумала Ирини, посмотрев на своих детей с благодарностью и удовлетворением. Единственно, чему завидовала им Ирини, так тому, что у них был сын. Вот был бы у нее сынок, назвала бы она его Федей, в честь своего старшего брата, но не дал Бог. «А кто его знает, – думала Ирини, – может лет через пять и надумаю родить, вдруг это будет сын».

…За месяц, что гостевали Саввины родственники, были оговорены все Осакаровские новости. Маруся, с большим сочувствием и подробно, говорила о горьком положении Аницы в доме Корцалы. О семье Феди, который не приехал из-за детей: сын приболел, а дочери, кажется, подошла очередная операция на небо, надо было везти в Караганду. Какой он хороший отец, как заботится о больной дочери! Снова все вспомнили, какой он молодец, потому что, узнав, что у новорожденной дочери дефект в носоротовой полости, не оставил ребенка в больнице, как ему предлагали. «Мой ребенок будет жить со мной», – эти его слова знали все греки из Осакаровки. И все еще больше зауважали красавца – соплеменника. Ирини целыми днями готовила покушать, Маруся иногда присоединялась. Последнюю неделю гости варили варенье. Урожай на вишни и алычу был хорошим, все потому, что осенью Ирини сделала обрезку, как научила ее тетя Соня.

Однажды Митька куда-то уехал, а сахар закончился, не хватало на варенье. Муся попросила денег у Ирини в долг и побежала в магазин. В последний день, когда они уезжали, загрузив свою машину чемоданами, набитыми новой одеждой, ящиками с вареньем, коробками с кистями винограда с Ирининого виноградника, сливы и вишни тоже с их огорода, Митька-Чечен подошел к Ирини и, протянув руку с десятирублевой бумажкой, сказал:

– Ирини, вот тебе деньги за сахар, Муся у тебя брала в долг, у тебя будет сдачи с десятки?

Ирини посмотрела на него, отвела его руку и сказала с насмешкой:

– Если б я собирала такие сдачи у всех, кто мне должен, Митя, я б уже построила еще один дом. А пока, сам видишь, и этот не достроен.

Митька пожал плечами, положил деньги в карман, сел в машину и поехал. Дети долго махали им вслед.

«Хоть бы одну игрушку подарили детям», – с горечью подумала Ирини. Собственно, она ничего и не ждала от них, знала, какие они скупые и расчетливые. Слава Богу уехали. Угождала, как могла. Чтоб не думали, что плохо к ним относилась. Савва должен быть довольным. Хотя, когда их не было в доме, Ирини нередко высказывала о них свое нелестное мнение, от которого Савве было неловко. А куда деваться, если все, что жена говорила звучало справедливо, как ни крути.

Савва, как и прежде, старался воспринимать себя, как старшего в семье Александриди. После того, как Митька поведал Савве о тяжелой жизни их сестры, он чувствовал, что ему, как старшему надо бы что-то предпринять. Собраться, что ли вместе с братьями, да тряхнуть ее мужа, как следует? Митька звал приехать, и как старшему брату, вместе с ними, разобраться в чем дело. Савве было очень обидно за сестру. Что за зверь ей там достался? И почему они, два ее брата, не могут ничего сделать, а ждут его. Когда он сможет туда приехать? Хотя не плохо было бы… И вопрос с переездом так толком не был решен с Чеченом. Тот отказался решать такой серьезный вопрос без младшего Федьки… Надо поехать под предлогом защитить сестру, заодно, все-таки прийти к решению о выезде. И впрямь, надо собраться. Сказать Ирине, что ехать с детьми накладно. Савва улыбнулся своим мыслям. Впереди замаячила Осакаровка с родственниками и друзьями молодости. Какой же он дурак, что так давно там не был. Ирини ездит туда каждое лето.

Дома он заикнулся об этом, но получил твердый отпор.

– Ты уже повидался с одним братом. Зачем тебе ехать туда?

– Повидать Федю и Аню. Надо помочь сестре. Ты ведь знаешь, какие у нее тяжелые муж и свекровь. Ты же сама рассказывала.

Ирини, готовившая обед, нахмурилась, села за стол, развернулась к нему лицом.

– Во-первых, тебе необязательно видеть Федьку, да и он сам, скорее всего, сюда приедет, ведь обещал, а во-вторых, с сестрой ты сможет увидеться мельком два раза: тебя туда ночевать или чаи распивать никто не пригласит. Решить вы ничего не решите, кроме развода. А вы ведь не станете советовать ей развестись? Потому что куда ей с тремя малыми детьми? Ты что ли будешь ее содержать?

– Нет, дело не в том…

– В-третьих, – напирала Ирини, – на какие деньги ты собираешься туда поехать? У нас их все время не хватает. Уже третий год ты не можешь купить шифер, покрыть крышу. Стыдно от людей, на нашей улице только у нас крыша покрыта толем.

Савва повесил голову. Да… Не скажешь же ей, что деньги у него припасены…

Жаль. А так хотелось увидеться со всеми, особенно, с единственным тамошним дружком Ленькой – троюродным братом, кумом, то есть крестным Наташи.

* * *

Ирини покрестила сына своей квартирантки Оксаны Бондарчук. Оксана родила своего Сашеньку от «Бульды», как она любовно называла молодого бульдозериста Анатолия Меншикова. Синеглазая украинская красавица, Оксана, любила его, как говорится, безумно, так что решилась родить без законного бракосочетания. Толик медлил – мать не разрешала. Оксана плакала и постоянно советовалась с Ирини, как себя вести с ним и всей его родней. Ирини, как могла советовала.

– Брось ты нюни распускать. Меньше б смотрела в его сторону, уже бы женился.

Короче, Оксана с Анатолием оформили брак, когда крестнику уже было шесть месяцев, после того как, по совету Ирини, Оксана пригрозила ему, что уедет с ребенком к матери на Украину. Ирини была рада, что она сыграла хорошую роль в этой семье. Хоть Оксана и была на десять лет младше, но они очень сдружились, что-то было общее в их характерах, решительное и бесстрашное. Да и Анатолий не дурак, оставить стройную, писанную синеглазую красавицу с пшеничной копной густых волос. Да, что б так еще любила. Теперь они вместе жили во времянке во дворе Александриди. Сашка рос, точная копия Анатолия. Оксана и тетя Соня, Агапи, Анастасия и Харитон были теми, с кем Ирини, в основном, общалась. Последнее время, она довольно часто ездит к Анастасии, жене Харитона.

Кажется, дом кумы посетила беда и Ирини косвенно была виновата: ведь в ее винограднике, позади времянки упал крестник Миша. Пришло время идти в школу, в шестой класс, а Анастасия не отдала его потому, как у него начались умственные проблемы. Взгляд у Миши был отстраненный и, как будто постоянно испуганно – напряженный. Глаза всегда были широко открыты, и они как будто никого не узнавали, кроме матери, сестры и отчима.

Смеяться – тоже смеялся, но громко, безудержно, некрасиво, с какими-то вывертами. Теперь он вел себя, как одногодка со своей сестрой Нюрой. С ровесниками не общался, играл с малышами. С ними он смеялся, бегал. Дома все старался прижаться к матери, как к своей защитнице. Анастасия зримо постарела. Слезы затушили блеск глаз, она не улыбалась, никого не хотела видеть. Но посещениям кумы была рада. С ней они обсуждали, что же делать с мальчишкой. Возили в церковь, несколько бабок читали святую молитву над его головой. Ездили в близлежащие села, где говорили есть бабульки, могущие от всякой хвори исцелить. Но и они ничего не могли сделать.

– Эх, была бы яя Сима жива, давно бы с головой у ребенка не было проблем. И умерла-то она года четыре назад, – печалилась Ирини.

Анастасия говорила, что это Власин наколдовал, чтоб она была несчастна.

– Он мог на такое пойти, мне кажется, он такой мстительный…

– Да ну, скажешь тоже, разве он не отец своему ребенку. Не изверг же он!

Анастасия не соглашалась с Ирини, пожимала плечами.

– Есть мужчины, когда теряют женщину, то дети для него не представляют никакой ценности, – так говорила мне баба Нюра.

– Но твой-то, прямо-таки, помнишь, настойчиво хотел ребенка себе забрать.

– Это только игра… Показать, какой он хороший… А на самом деле…

Анастасия с Харитоном вместе с детьми ездили каждое воскресенье в церковь на окраину города в районе сороковой мельницы. Дмитрий в срочном порядке оформил развод с Эльпидой, чтоб обвенчаться с Настей. Иначе ни исповедоваться, ни причащать детей им бы не разрешили. Сам Самсон посоветовал ему так сделать, когда произошло несчастье с Мишей.

– Только Бог вам может помочь, – сказал он. – Больше ни на что не надейтесь.

Будете молиться, просить Бога о милости, будете соблюдать все заповеди, – тогда излечится мальчонка. А нет, – не ждите ничего хорошего. Эльпида восприняла развод в самые, что ни на есть «штыки». У Дмитрия с ней был серьезный разговор, после чего она сдалась.

Дмитрий взял за непреложное правило, каждое воскресенье, рано утром ехать в церковь всей семьей и выстаивать всю службу. После службы они оставались поговорить с отцом Иннокентием, лет сорока с лишним, священнослужителем. Он очень помог им морально, особенно Анастасии, которая места себе не могла найти из-за этой беды. Когда отец Иннокентий разговаривал с ней, Харитон сидел в стороне и украдкой наблюдал за женой, и с болью в сердце замечал, как она постарела. Черные круги под глазами не сходили с лица с первых дней того несчастного случая. Настю посещали всякие страхи и, чего раньше вообще не случалось, она и на людей стала смотреть исподлобья или вообще отворачивалась. Совсем недавно он возил ее к бабке Авдотье, потому что стала на глазах таять, ходила тенью. Как потом сама Настя рассказала: во время молитвы ей показалось, что потолок в комнате резко стал надвигаться на нее, все потемнело, ее затрясло и стало безумно страшно. Внутри у нее все затряслось, и она дико закричала, точнее сказать, завизжала и побежала к дверям. Бабка крикнула, чтоб держали дверь и не выпускали ее. Настя стала бегать вокруг стула, на котором сидела, потом, неожиданно высоко подпрыгнув, вскочила на него. Дмитрий ждал снаружи, услышав ее крики, вбежал вместе с другими ожидающими. Все они с трудом удерживали ее, кричащую и выворачивающуюся, пока не утихла и бессильно не упала на руки мужа. Бабка закончила свою молитву над ней, осенила несколько раз крестом, и с того времени Настя стала приходить в себя, выздоровела, иногда даже улыбалась и смеялась. Анастасия и до сих пор не может понять, что же с ней произошло. Бабка сказала, похоже, что кто-то нагнал на нее порчу, в нее вселился демон и ей, Авдотье, удалось, с Божьей помощью, его изгнать. Велела больше молиться, просить Бога не оставлять ее.

Дмитрий сам уже полгода не выезжал никуда. Дал Слону денег и тот с женой дважды съездили в Алма-Ату. Товар реализовали сами. Харитону только привезли его часть денег. Зимой Слон решил ехать с семьей Харитона в Москву к профессорам: Клео должна была к тому времени найти нужных ученых докторов осмотреть Мишутку… Она написала письмо, что к Новому Году, Алексис, узнав о проблеме Харитонова пасынка, обещал тоже приехать в Москву. Если б не болезнь Михаила, Ирини бы попросила Харитона сфотографироваться там с Алексисом, посмотреть, какой он теперь, но здравомыслие не позволило ей это. Авось и сами догадаются вместе сфотографироваться.

Ирини тоже иногда ездила с ними в церковь вместе с новой кумой Мирой, эстонкой по национальности. Ирини крестила ее сына год назад. Кума Мира приходила часто. Вместе, они сидели обсуждали свою жизнь. Вышивали. Рассказывали анекдоты. Мира жаловалась на своего мужа. Он был братом Ирининого соседа, живущего через дом, Сашки Попандопуло. У него в доме Ирини и познакомились с ней. Когда Мира развелась совсем недавно с мужем, Ирини не удивилась. Последнее время Мира была особенно раздраженной, казалось даже, без желания разговаривала с Ирини. Двухлетний крестник, Валерка постоянно плакал. Мира опять говорила о своей тоске по родной Эстонии, а поехать туда нет возможности. Не хватает денег, муж мало зарабатывает. Но, все-таки, она где-то добыла денег и внезапно уехала. Вот так бывает. Ушла кума из ее жизни, а ведь так Ирини к ней привыкла… Она молилась за Миру, за крестников, за всех: Михаила, Валерия, за себя, за мужа, за своих детей. Честно сказать, любить она могла только своих детей, ну, и племянников. Той души, которую она отдавала детям своим, хоть и дубасила частенько, она никому не могла дать. И это удивляло ее в себе. Почему она не могла любить всех детей так же сильно, как родных? Не могла. А тем, кто обижал ее родных детей, она не давала спуску – могла поколотить их, поскандалить с их родителями. Еще не хватало, что б ее детей кто-то трогал! Боже упаси! Хватит, сколько они, бедные, от нее самой получают. Она – мать, и ее тумаки учат их жизни, а другим нечего касаться их.

Скоро и Женечка пойдет в школу, наконец, она сможет устроиться на работу и не зависеть от мужниной зарплаты, которой не хватало на самое необходимое. Она не переставала удивляться, точнее сказать: завидовать Харитону, которому удавалось обеспечивать, по сути дела, две семьи. И не просто – абы как! В их доме и мебель была какая-то заграничная, румынская, что ли? Кругом толстые красивые ковры, даже на полу в зале. Хрустальные вазы, рюмки. Все так красиво подобрано. Чего стоят одни плюшевые занавески и такое же покрывало в спальне! Просто буржуи!

Как-то заикнулась Савве по поводу их достатка, дескать, не мешало бы и им серьезно заняться торговлей хотя бы собственного винограда. Тот буркнул, что никогда спекулянтом не был и не собирается им стать – не по нутру ему сдирать с покупателей три шкуры. Кроме того, за незаконную торговлю можно попасть в места не столь отдаленные. А ему туда не хочется, хватит, побывал уже.

* * *

Вот и новая весна. Ирини много работала на огороде, и ее протянуло так, что не могла встать неделю с постели. Сразу после этого она серьезно заболела. Пошла в больницу, врач Фаина Михайловна Степницкая, выписала лекарства, но они и не думали помогать. Ирини не могла понять, с чего это у нее такое внутриматочное воспаление? Но чахнуть она стала заметно. Она вспомнила, как однажды они с тетей Соней пошли к женщине – знахарке, а та направила их к мужчине – знахарю. В тот раз у Ирини почему-то от локтя посинела рука, и она не могла ее разогнуть, не то, что поднять. Ирини не знала, что произошло с рукой: то ли после сна затекла, то ли, где ударила. Ну, тот знахарь, велел закрыть глаза и, как рассказывала тетя Соня, резко сделал надрез на сгибе руки, из вены хлынула черная кровь. Знахарь сказал еще немного, и началось бы заражение крови. Теперь вот того знахаря не было. Уехал куда-то в Узбекистан. А бабка – знахарка сказала, что на этот раз кто-то ее сглазил. Она вылила расплавленный воск в воду и показала, на всплывшего на воде, подобия воскового лица.

– Вот видишь, Это та женщина, что наколдовала на тебя. Завтра она придет к тебе с утра. Если хочешь, ткни сейчас на воске ее лицо и, когда завтра она придет к тебе, то будет иметь рану на лице, если ткнешь сюда, в глаз, – останется без глаза. Ирини отказалась:

– Я не хочу никого наказывать. Это забота Бога.

– Молодец, – ответила знахарка, – потому тебя и любит Бог.

Наутро к ней зашла женщина с их улицы. Тетя Соня спрашивала, кто это, но Ирини не сказала. Зачем? Только Бог знает, что двигало этой женщиной, когда желала ей зла. Знахарка дала траву заваривать и пить. Уже через неделю Ирини была почти здоровой. Она с трудом верила этому чуду. Ведь она болела около двух месяцев. Потом, позже она встретила эту знахарку, спросила, где можно такой травы взять еще, на всякий случай, так уж она полюбилась ей. Оказывается, она растет почти на каждом шагу, но ее можно собирать в определенное время, когда шляпки этой высокой травы цветут. В это лето она с детьми не ездила к своим в Осакаровку, а так хотелось. С середины лета она, больная, приторговывала своим виноградом у магазина. Доход небольшой, но все-таки. Ничего поедет на следующий год. К осени обещалась приехать мама. Скорей бы! Но, в середине августа, вместо приболевшей Роконоцы, приехала в гости сестра Кики с сыном. Алекси уже вырос, такой красавчик! Кики его обожала. Он на год младше Наташи. Младшие девчонки ревнуют к нему, а он признает только Наташу. Недавно они купались на речке, хотя им запрещалось это. Но разве уследишь за этой неуемной Наташкой. Ушла с Алекси, а он каким-то образом потерял один из своих сандалий в речке. Но Кики его особо не ругала. Пошла и купила новую пару обуви. Зато Наташка получила, будет знать, как не слушаться и тащить за собой всех в этот грязный арык.

Ирини, наконец, после долгой мерзкой болезни отвела душу с сестрой. Целыми днями они находили темы для разговора. Кики подробно рассказала, какие за Яшкой бегают осакаровские девчонки. Генералу уже за тридцать, а он никак не выберет на ком жениться. Что за человек! А что? Ему и так хорошо. Любая девчонка его! А все свободное время он любит проводить с друзьями. Уже почти все друзья переженились, и даже закадычный друг скоро женится, а их братец – никак. Вот, говорит, куплю все новое в новый дом тогда. Дом уже почти готов. Так, что, может, на следующих год и женится. Кто же будет та, которую он соблаговолит выбрать? Наверно, необыкновенной красоты и ума будет у них невестка.

– Недавно вышла замуж Харитина Шембелиди, помнишь, какая красивая она? – спросила Кики у Ирини в первый же день своего приезда.

– Вышла? Жаль… Мы ведь с тобой надеялись, что наш Яшка женится на ней.

– Наш слишком заумный. Чего ему надо, он сам не знает, – поджала губы Кики.

– И за кого она вышла?

– Это целая история, длилась она весь этот год, – принялась рассказывать Кики. – За ней ухаживали Спиридониди Кирилл и Конаки Васька. И один и другой хотели на ней жениться. А она все не могла решить за кого выйти: и тот и другой хороши собой и зарабатывают нормально. Однако Васька ей немного больше нравился, он ведь настоящий красавец, да и раньше Кирилла за нее посватался. – Кики глубокомысленно подняла брови, задумалась.

– Ну и дальше что? – нетерпеливо поторопила ее Ирини. Кики, как если ее разбудили, продолжила:

– Этме, кетме – время подперло и оба подошли к ней, дескать решай. Подумала она подумала и решила проверить их любовь.

Иринины брови поползли наверх:

– Интересно! Ну и, как это ей удалось?

– А вот догадайся! – Кики хитро улыбнулась. – Ни за что не догадаешься! Это могла придумать только красавица Харитина. Так вот, говорит, она отдельно Кириллу, а потом Ваське, что дескать она, к сожалению, уже не девственница и, если это их не смущает, то она согласна выйти замуж.

Лицо Ирини выражало напряжение и интерес:

– Ну и, как они среагировали?

– Васька отказался.

– Дурак!

– Ну, а Харитина страшно возмущалась, дескать, понятно, что было надо Ваське и вышла замуж за Кирилла. Он на нее не надышится, на руках носит. А Васька на себе волосы рвет.

Не успела Ирини порадоваться счастливому концу этой истории из Осакаровки, как Кики преподнесла еще одну:

– А помнишь, нашего красавца Ясона Попандопуло? – спросила она

– А кто ж его не помнит. Самого красивого парня?

– Вот-вот. Женился он! Эта София была его соседка. Даже на год старше его. Все думали, что это приятельские отношения, соседские. А когда он собрался свадьбу справлять, то его друзья и родные стали говорить, дескать, посмотри какая она никакая и какой ты красавец. Где твои глаза? А он знаешь, что ответил? – Кики многозначительно посмотрела на сестру. Ирини внимательно слушала.

«Возьмите мои глаза и посмотрите на нее моими глазами». Представляешь? И женился и живут душа в душу, только позавидовать можно.

– Небось, сразу после свадьбы похорошела от счастливой жизни?

Кики удивленно посмотрела на сестру:

– Именно! По крайней мере, мне так показалось. То была такая худая, как кляча, а сейчас такая деваха, сюда смотри! Округлилась вся, румянец появился, часто улыбается, волосы красиво завивать стала.

Кики на минуту прекратила свое повествование. Задумалась, вздохнула:

– А я вот была красавицей, а счастья ни одного дня не видела. Теперь, посмотри на меня, – куда делась вся моя красота?

– Такая наша судьба, – Ирини тоже вздохнула.

– А ты то, что опять недовольна?

– Да, я так. А чем особенно быть довольной?

– Ладно тебе. Муж есть, он не пьет, не бьет. Что еще надо?

– Ты думаешь, больше ничего не надо?

– Думаю, что надо, но мне бы и того б хватило.

– Ладно, не стоит об этом слишком долго рассуждать. Жизнь все – равно не изменишь.

Сестры грустно посмотрели друг на друга и отвели глаза.

– А не пойти ли нам прогуляться, – весело предложила Ирини, – что это мы плачем все? Давай хоть немного развлечемся. Сфотографируемся, наконец. Возьмем Алексиса и Наташу, чтоб спокойно было. Младших оставлю на квартирантку Оксану. Она любит с ними повозиться.

В тот день они долго ходили по химпоселку, в тени деревьев, было очень тепло, по крайней мере не жарко. Дети мирно шагали рядом. Купили им и газировки и мороженного. Лица детей были такие счастливые! Конечно, не часто им приходилось ходить такими нарядными мамами, да еще и мороженное поесть.

Через две недели получили фотографии – все они выглядели на ней хорошо. Две худенькие совсем непохожие друг на друга женщины, и по бокам их симпатичные дети – Алексей и Наташа.

Незаметно пролетело время, и в конце августа Кики с сыном уехали. Провожать поехал один Савва. Ирина не смогла, заболела Наташа. Поднялась высокая температура. Пришлось остаться. Как некстати у Наташи все происходит! Прямо терпения на нее никакого нет! Где она могла так простудиться? Конечно, ходила купаться в арыке. У Ирини просто чесались руки отшлепать ее. Ведь запрещала же ей! Хорошо хоть Алекси не заболел. Он стеснялся купаться среди девчонок. А мальчишеской компании не было.

Слава Богу и слава аспирину: к утру температура спала. Ирини прочла ей хорошую нотацию и запретила купаться в арыке совсем. Через месяц Ирини получила письмо от Кики: доехала хорошо, приглашала теперь к себе. В письме, конечно, она не написала, как странно повел себя на вокзале Савва.

* * *

Прошел еще один год, и только на следующее лето Кики рассказала, как на вокзальной площади чуть замешкалась с сыном и своей сумкой. Савва бегал вокруг, выгружал два ее чемодана. Видя, что она возится, никак не разберется со своим ридикюлем, сказал: «Ладно, я сам заплачу, а ты мне потом деньги отдашь» и протянул пятерку таксисту. Кики тут же вынула деньги: «Вот-вот, только у меня нет пятерки, на тебе десятку». Савва взял деньги, потом надолго исчез: ходил куда-то менять деньги, чтоб вернуть Кикину пятерку. Она не стала брать, и он положил ее себе в карман.

– Теперь только мне стало, Ирини, понятно почему у тебя с ним не ладится. Такого крохобора еще поискать надо! От одного этого его поступка можно сделать вывод, что он за человек.

Ирина от этой новости сначала побледнела, потом покраснела, затем презрительно бросила:

– Видно, у них в породе это. Точно такой же крохобор, как и Чечен!

Ей было крайне неудобно перед старшей сестрой, которая всякий раз нагружала ее в обратную дорогу и маслом, и яйцами, и салом, и смальцем, и другими подарками. Отказы Ирини строго не принимала. Видно, Савва, принимая все это, считал такие подарки само собой разумеющимися: у них же всего этого много, подумаешь – поделились!

Вот и настало время, когда дети все повырастали. Наталья уже старшеклассница. Ирини не первый год работала в своем детском саду. Недавно, наконец, вышила свои занавески и повесила. Как красиво стало кругом! Прелесть! Так уютно! Если б еще был диван, да было б куда его поставить, тогда вообще была бы благодать. Пришла с работы, теперь полежи, отдохни немного. А то приходится ложиться на кровать, приходится убирать покрывало. Да и старое покрывало уже давно пора было сменить. Ирини мечтала о большой кухне, крыше, покрытой шифером, хотя бы об одном настоящем ковре на стенку, диване, и ковровой дорожке на пол. Холодильник и стиральная машинка у нее уже были. Но о новых «роскошествах» рано было еще думать. У ее детей не было даже лишних трусов и чулок, не баловали их и едой. Недавно Наташа рассказала, как одноклассники, давно, когда она еще училась в четвертом классе, смеялись над ней, увидев ее рваные трусы, когда она прыгала в скакалки. Да… Хорошего мало. Сейчас она работает, и, может, не всегда, но все-таки давать деньги детям купить себе хоть коржик в школе за пять копеек, а раньше и такой возможности не было. Каждый день давать каждой деньги было не по карману. Ирини вздохнула: «Когда же кончится эта нищета?» И она работает, и он постоянно в работе, приходит поздно, усталый, разбитый.

«Ничего, – думала она, – на следующий год повезу еще больше винограда, хотя куда еще больше, и наторгую денег и куплю все что надо». Наташка уже целая невеста, семиклассница, на следующее лето одним школьным платьем не отделаться в ее гардеробе. А так, дома на зиму – два байковый платья у каждой есть. Рейтузы каждой надо купить хотя бы по две пары на зиму». Ирина опять вздохнула. Ни на что денег не напасешься, да и откуда, если их нет. Как удается соседям все иметь в доме, нарядно одевать своих трех дочек и сына. Всегда есть, что поесть. Дети ухожены. Конечно, грамотная соседка Лиза устроилась работать в «Ателье мод», шьет платья, а Ирини хоть и шьет не хуже, но не грамотная. Куда ей до нее! Ирини усмехнулась: «Ну ничего. Зато она умеет торговать. Это у нее с детства. Кстати, Лиза, как и все окружающие считали ее спекулянткой, смотрели на эту ее деятельность, как бы свысока, но в упор ничего не говорили, побаивались ее языка. «Ну и ради Бога, ваши проблемы: думайте что хотите. – Ирини мыслила на этот счет категорически, – моя задача помочь моим детям выйти в люди, а, как это я делаю – не ваше дело».

В следующее воскресенье дети помогли ей донести до базарчика у магазина два ведра помидоров и стульчик. Женечка осталась с ней. Пока Ирини держала безмен, Женечка помогала накладывать помидоры. Через два часа они вернулись с выручкой, очень довольные. Женечка хвасталась, что мама купила ей булочку.

– А нам? – заверещали сестры.

– Вас тоже не забыли, – обрадовала их Ирини, вытаскивая для каждой по булочке.

– А почему Женьке две? – спросила Наташа.

– Потому, что помогала мне. Хочешь в следующий раз пойдем со мной, тебе тоже больше достанется, – предложила Ирини.

– Я пойду в следующий раз, – с готовностью пообещала Катя. Наташа промолчала.

– Я тоже хочу пойти в следующий раз, – капризно скривила губы Женька, на правах уже побывавшей на торговле с мамой.

– Посмотрю на ваше поведение, – строго сказала Ирини, начавшая уже раздражаться из-за их препирательств.

Дома столько дел, хорошо, что закончились каникулы и из Осакаровки вернулась Наташа. С нее толку не так уж много, но хоть дома прибирает, пока Ирини на работе. А тут еще новость: у Женечки начались проблемы с гландами. Постоянно болит горло. Направили в больницу на операцию. Вырезали, наконец, их. Бедная Женечка выглядела очень бледной и похудевшей. Ирини почти не спала три дня до и после операции, потому, как группа крови у нее какая-то довольно редкая. Четвертая группа и отрицательный резус. Что-то не очень хорошее. Но все прошло благополучно. Слава Богу! Вернулась домой ее ненаглядная младшенькая совершенно здоровой.

* * *

После двух лет работы по пошиву верхней одежды, кроил Федя-дурак ювелирно и шил очень хорошо, неожиданно, он забросил шитье и стал тренером плаванья в крытом бассейне городского парка. Приглашал Наташу приехать посмотреть и поплавать. Наташа хотела, но Ирини не разрешала ей ездить, куда бы то ни было на автобусе, хотя дочь очень просилась. Дурак много рассказывал о своих пловцах, которые показывают результаты лучше, чем у другого тренера, работавшего во вторую смену. Ирини смеялась про себя, когда он описывал фигуры своих пловчих и, забываясь, расписывал прелести некоторых своих учениц. Через полгода своей тренерской деятельности, он собрался жениться на одной из них.

– Какие у нее ножки, – взахлеб описывал ее он, – других таких больше нет. А талия! – глаза выказывали восторг и удивление, как будто он сейчас ее видел перед собой и предлагал всем посмотреть и полюбоваться ею.

– А как она на лицо? – спрашивала Ирини

Лицо у Феди сделалось немного кислым:

– Ну как сказать, красивой ее не назовешь, ну, нормальная, – заключил он. – Савва, приди посмотреть на нее, скажешь стоит ли мне на ней жениться.

– Ну, здравствуй, брат ты мой! Жениться тебе, а не мне. Это у тебя второй брак. Решай сам.

– Я-то решил, но ты же брат, посмотри, может, что не так.

– Тебе она нравится?

– Нравится…

– Ну так и женись, ни у кого не спрашивай. Как я – ни у кого совета не спрашивал, понравилась и решил жениться. Единственно плохо, что Света твоя не гречанка.

– А мне гречанки не нравятся: у них некрасивые фигуры.

– Так уж и все! Посмотри на мою жену, – улыбался Савва и глазами показывал на жену.

– Ну, Ирини у нас исключение, – Федя заискивающе смотрел на невестку. Но Ирини сделала вид, что их разговор ее не касается.

– Ну так решай сам.

– А может не стоит. Подождать еще семью заводить?

– Ты уже начал лысеть, а все раздумываешь. Облысеешь и на тебя никто не посмотрит, – не выдержав, вмешалась Ирини.

Федя провел по своим кудрям рукой.

– И в самом деле. Волос стал выпадать со страшной силой. Это, наверно, из-за хлорки в воде. Кудри Феди впереди заметно поредели, а ведь какие завидные завитки были, когда приехал. Да-а-а, Федя красив, да только с головой у него не все в порядке.

– Свадьба-то будет? – с долей иронии спросила Ирини, заранее зная его ответ.

– Нет. Мы решили, что только зарегистрируемся. Лучше деньги потратим на обзаведение хозяйством.

– Тоже правильно. Матери хоть сообщи, – посоветовал Савва.

– Не хочу.

– Она тебе подарок пришлет, – настаивал Савва. Ему хотелось, чтоб его тетка, наконец, помирилась с сыном. Уж очень она просила Савву помочь с этим.

– Не нужны нам ее подарки! – с раздражением возразил Федя. Ни видеть, ни слышать о ней не хочу.

Савва напомнил:

– Она обещала весной приехать.

– Да пусть едет к кому хочет, только не ко мне.

– Федя, ты какой-то дурной, – обратилась к нему Ирини, – какая бы она не была плохая, она твоя мать, ты должен уже давно ей все простить. Это не по-человечески, как ты поступаешь.

– Не фиг, ей было таскаться со своими любовниками день и ночь, бросать меня голодного и холодного, забывать обо мне, сутками не появляться. Тогда ей не нужен был сын, а теперь она мне не нужна, опять с раздражением произнес свою тираду Федор. – Пошла она куда подальше! Если б она думала обо мне хоть каплю, я б сейчас оперным певцом был, на сцене выступал.

Ирини засмеялась. «Неужели все артисты такие дураки, как он? – думала она. – Ужас!»

– Федя, кроме голоса, надо еще и мозги иметь. У тебя частенько проблемы с головой. Кроме того, на певца надо долго учиться и не только пению. А ты ничего долго делать не умеешь и лени у тебя на троих, – довольно резко бросила ему в лицо Ирини.

– Почему это ты так считаешь? – недовольным тоном спросил Федя.

– Далеко не надо ходить. Помнишь сколько месяцев ты шил брюки Савве? А ведь он твой брат. А сколько чужих людей мне жаловалось, что ткань возьмешь, а брюки не шьешь, потом возвращаешь отрез. Разве это порядочно? Делать-то ты иногда и делаешь, но слишком долго. Это никому не понравится. Любое дело надо доводить до конца. Я больше, чем уверена, ты бы не доучился на певца: терпения у тебя ни на что нет.

* * *

Тетя Рая приехала весной, как обещала. Все из себя нарядная, благоухающая духами, модно постриженная, с накрашенными губами. Здесь, в Джамбуле, пожилые гречанки не стриглись, у всех были или длинные косы, или редко у кого перманент, или, как говорили, химическая завивка. Губы вообще никто не красил, это считалось блядскими замашками. Надо сказать, даже не все русские красились. Ну, понятно, это нарядная дама не откуда-нибудь, а с Кавказа. Всем привезла по маленькому подарочку. Привезла грецких орехов и диковинные для Казахстанских людей орехи фундука. Развернула бурную деятельность: подстригла Савву, потом куму – квартирантку Оксану, ее мужа, потом стала уговаривать постричь Женечку.

– Давай мы ей сделаем «Фокстротик», сейчас это очень модная стрижка. Обстригла она ее очень красиво. Хорошенькая Женька стала еще краше. Все взрослые восхищались и хотели себе такую же прическу. Вскоре тетка Рая обстригла всех окружающих и желающих. Однако, Наташе и Кате Ирини не разрешила стричься, как они ни просились.

В доме любимого племянника, как она называла Савву, тетя Рая провела десять дней. В первый же вечер тетка много говорила с племянником о своих сестрах, общих знакомых, Дмитрии, Саввином отце.

– Представляешь, мой брат, твой отец – реабилитирован. Пришла с Краснодара бумажка, что он незаконно репрессирован.

Савва сидел, широко открыв глаза и молчал. Ирини толкнула его в бок.

– Ты что, остолбенел?

Савва зашевелился. Облизнул губы:

– Ну, так значит, нашлись его следы. Где он?

У тетки набежали слезы. Видно было, что они искренние. Вытирать она их не спешила:

– Нет его на белом свете, Савва. Расстреляли в тюрьме в Апшеронске еще в тридцать девятом.

У Саввы опустились руки, упали на колени. Лицо побледнело:

– Знал я, чувствовал, – он сглотнул, – но не хотел верить… В чем же его обвиняли, за что расстреляли?

Тетка, всхлипнув, прерывающимся голосом, известила:

– Таля, твоя двоюродная тетя, ты ее, Савва, знаешь, сказала, что если интересуетесь подробностями, то надо самим ехать и читать архивный документ.

Савва кивал головой. Да, конечно же, он поедет! Он, как старший в семье должен выяснить все до конца. Сердце его радостно задрожало: вот та причина, из-за которой он, возможно, очень скоро появится в родном Адлере.

Савва был счастлив все время пока гостила тетка: жена держалась и не пыталась читать нравоучения при ней. Целыми вечерами играл на баяне. К ним приходили гости троюродный брат Саввы – кум Алексей Шапраниди, который только недавно женился, на девушке похожей на индианку: очень смуглой обладательнице большой черной родинки. Ирина наблюдала, как с утра тетка чистила зубы, что Ирини никогда не делала: она их просто полоскала водой. Савва тоже, непременно, начинал свой день с чистки зубов. А они у него портились и портились несмотря на такую заботу. Потом тетка умывалась, расчесывалась, поправляла брови, красила губы и выходила к столу. После завтрака, снова не забывала подкрасить губы. Волосы, оказалось, она тоже красила.

– Я еще молодая, зачем показывать свою седину, – пояснила она, поправляя брови.

«Савва говорил, что ей уже пятьдесят, какая же она молодая? – искренне удивлялась Ирини. – Сразу видно мать и сынок одного теста!»

Сынок ее, Федор, так и не заявился. Тетка даже всплакнула раз после того, как он, в очередной раз, по просьбе Саввы, не пришел повидаться с ней.

– Что ж я такого сделала, что он так жесток ко мне? – жалобно всхлипывала она, театрально вытирая нос.

«Странная какая то, как будто не знает, что сделала, – опять подумалось Ирини. – Ну, красивая – большое дело. Зачем было сына бросать? Вот теперь и не плачь!»

Так говорили ее глаза, но не губы. Тетка как будто почувствовав осуждение невестки, быстро успокоилась.

– Ладно, Савва, может ты сумеешь все-таки уговорить его прийти сюда, к моему возвращению из Осакаровки.

– Постараюсь, – пообещал Савва.

Тетка съездила в Осакаровку повидать Аницу, Митьку и Федора; вернулась через неделю. Привезла новости и фотографии. Восторженно рассказывала о своих племянниках, как они встречали ее, как очень дорогого гостя. Как она встретилась с бедной Аницей, и как она разговаривала с Корцалой, такой грубой и неотесанной свекровью. Она посоветовала Савве забрать ее оттуда потому, что явно жизни ей там нет.

– Представляете, только недавно ее изверг, Тимка, разрешил ей работать в хлебном магазине, хотя она просилась в швейную мастерскую. Туда и назад ее отвозит старик Зепос. А, один из сыновей караулит мать во время работы. Вечерами же он допрашивает сына с кем она разговаривает дольше других. Не подходят ли к ней дяди. Можете себе представить? – возмущенно вздрагивала теткина верхняя губа с небольшими темными усиками под носом.

– Может, ей поехать к вам на Кавказ? – предположила Ирини. Тетя Рая посмотрела на нее озадаченно.

– Не знаю… Если можно выехать на законных основаниях, почему нет? Я помогу, как смогу. Правда, я живу в стесненных условиях, а у нее трое детей.

– В том то и дело, что с жильем у всех проблемы. Хотя, я слышала, что у ее брата Феди в Осакаровке большой дом, – проговорила с некоторым сомнением и намеком Ирини

– Да, да, – поспешила согласиться тетка, – у него две свободные комнаты, там никто не спит.

Савва сидел нахмурившись.

– Надо мне туда поехать, – сказал он наконец.

– Да, племянничек, ты старший, тебе надо вмешаться, – поддержала его тетка.

– Вмешаться, значит привезти ее с собой. Показывая глазами на две комнаты, Ирини спросила:

– А куда?

– Пусть поживет во времянке, – решил Савва.

– Во времянке? – грозно сдвинула брови Ирина, – а кормить, кто ее будет? Она, что работать пойдет? Куда детей денет?

Савва задумался.

– То-то и оно, – продолжала Ирини, – не так-то просто уйти от мужа с малыми детьми.

– Не знаю, что и делать, – Савва вопросительно посмотрел на тетку. Та промолчала, сделав вид, что занята Женечкой, которая залезла к ней на колени.

Через два дня она уехала, так и не повидав сына. Ирини вздохнула: тяжело иметь дело со вздорными людьми.

Зимой из Адлера приехала еще одна Саввина родственница, двоюродная сестра, Лена Мочкалиди. Невеста на выданье двадцати двух лет.

– Ну и что она едет? – едко спрашивала Савву Ирини? – Женихов искать? Не лень в такую даль?

– Да, что ты все видишь шиворот навыворот! – возмущался Савва.

– Может, я и ошибаюсь, скорее всего она по тебе соскучилась. Давно не видела, как-никак – уже три года прошло с тех пор, как ты навестил их в Адлере, – невозмутимо закончила свою мысль жена.

Лена оказалась симпатичной, крупной девушкой, степенной и серьезной. Она тоже съездила в Осакаровку. Не понравились ей там холода.

– Таких буранов и морозов, я никогда не знала, и теперь, надеюсь не придется их больше прочувствовать.

Выходить из дома там она не могла, одевали ее, как могли, а она все равно мерзла.

– Как вы жили в таких местах, после Кавказа? – искренне удивлялась она.

– Жить захочешь, выживешь! – ответил ей Савва.

– Представь себе, многие умирали, – Ирини показала фотографии младших братьев, которые умерли детьми, как только их выслали в Казахстан.

– Уму непостижимо, бедные люди!

У чувствительной Лены на глазах стояли слезы. Поездкой она была недовольна. «По разным причинам», – сказала она неопределенно.

«Кажется, гостевой период окончился», – сказала себе облегченно Ирини. У нее снова появился долг в сто рублей: гостей-то надо кормить прилично. Тетя Соня никогда не отказывала в помощи в трудную минуту. По ее предложению, они сделали себе подарок: в эту зиму сходили сфотографировались в фотоателье. Обе в одинаковых китайских шубах коричневого цвета. Такие шубы только входили в моду. К ним часто прилагались муфты для рук. Обе держали новые ридикюли, стоя у какой-то тумбочки с цветком. Лица серьезные, неприступные. Они потом смеялись над своим суровым видом:

– Бедные мы, бедные: даже на фото боимся расслабиться, улыбнуться. А вдруг люди подумают, что мы счастливые. А так все будут уверены, что мы свои люди, как все: серьезные женщины серьезной страны.

* * *

Наступило лето. В конце июля Ирини опять съездила с детьми в Осакаровку. Отвезла отборный сладкий виноград «Дамский пальчик» и «Бычье сердце». За два дня весь товар ушел. Ирини на этот раз заработала в два раза больше, чем в прошлый, может потому, что ей помогала Женечка. Завидев симпатичную мордашку малышки подающей маме то мелочь на сдачи, то газетную бумагу завернуть виноградную гроздь, люди чаще останавливались у прилавка Ирини. Прошлой осенью младшенькая дочь пошла в школу, ей не хватало почти месяца до семи лет, но Ирини все-таки уговорила директора взять ее в школу. Наташа, да и Катя хорошо учились. Директорша с трудом, но поддалась уговорам. Радости Жени не было конца. Ирини дала Наташе деньги, и они все трое сфотографировались. Наташа на ней – в белой блузке такая важная, исполненная собственного достоинства, что она здесь старшая, Катя тоже в белой кофточке, как всегда скромно улыбается, зато у Жени глаза искрятся и на лице счастливая улыбка. На макушке огромный белый бант на коротких волосах, еще не отрос «Фокстротик» тетки Раи.

Симпатичная Женечка девочка: и белый бант и белый школьный фартук очень к лицу ее смуглой коже. Такая озорница выросла! Все норовит где-то набедокурить. Больше всего от нее плачет Катя: то кусок хлеба с маслом отберет, то ударит, то надурит ее. Наташе тоже достается из-за нее: то не досмотрела, куда убежала младшая сестра, то обозвала ее ни за что, то не усмотрела, что набедокурила. А Женька и в ус не дует. У нее всегда есть отговорка себя защитить. Только о себе и думает. Правда, когда Ирини принялась за что-то лупить Наташку, она громко расплакалась и ухватила ее за руку и просила не кричала:

– Не бей Наташу, она хорошая!

И так заливалась слезами, что Ирини махнула рукой и ушла на огород. Жалостливая девочка. Кажется, она самая интересная из всех и больше всех похожа на нее в детстве. Ирини такая же была бедовая. Везде успевала. И ее сестра Кики, как Катя, тоже вечно плакала из-за младшей сестры.

Наступило время, когда, наконец, у Ирини открылась возможность пойти на работу. Она устроилась в химпоселковский детсад нянечкой, в десяти минутах ходьбы от их дома. Через месяц, воспитательница в ее группе, стала ее первой подругой. Толстая Лидия Ивановна, была той еще чудачкой. Они друг друга поддразнивали, рассказывали анекдоты и почти целыми днями смеялись. Соседние воспитательницы и няни, любили заглядывать к ним в группу и потом по полчаса застревали у них. И работа у них спорилась. Их группа была самая чистая, а дети самые спокойные и ухоженные. Одна новенькая девочка была очень маленькой и худенькой. После себя, всегда оставляла по пол тарелки. Ела очень медленно. Ирини заинтересовалась почему она так мало съедает. Заглянула ей в рот и все поняла: у нее было слишком низкое небо и ложка еды там едва умещалась. После этого, она разрешала ей есть намного дольше, чем все остальные дети. Через два месяца ребенок резко поправился. Так родители не могли надышаться на Ирини, которая помогла ребенку набрать вес. Ирина радовалась своей работе. Всегда музыка, всегда движение, всегда молодость – дети. Через год директор сада предложила ей стать воспитательницей и опять Ирини пришлось признаться, что она неграмотная. Заведующая очень удивилась и пристыдила Ирини, что не учится, ведь везде есть вечерние школы.

– Да я только сейчас отправила младшую в школу. Разве я оставлю ребенка одного дома?

– Ну, а кто тебе мешает сейчас пойти туда?

– Я спрашивала. Вечерние школы только с пятого класса, а у меня только два класса.

– Ну не знаю, при желании, можно найти выход из ситуации, – напомнила нахмурившаяся заведующая. Надо искать выход, – повторила она. – Жаль, что тебя нельзя поставить воспитателем без этого среднего неоконченного образования. Будь моя воля, я б тебя без всякого образования поставила работать с детьми. По крайней мере за их безопасность я была бы спокойна.

Ирини была очень польщена такой характеристикой. Ну как найти выход? Нет никакого выхода. Рассуждать хорошо. А как сделать это? Как бы хотелось выучиться писать. Конечно, так красиво, как Савва она сроду не научится. Но, как Наташа уж могла бы. Тогда бы она своей маме писала бы письма каждую неделю. А то приходится просить дочь. Савву давно уж не утруждала. Да разве кому-то скажешь, что хочется рассказать маме родной. Снова с щемящей грустью Ирини подумала о матери, которая так далеко. Как все-таки они были близки с мамой. Наверное, Кики так маму не любила, как она. Наверное также сильно, как она, мать любит старший брат Харитон. Кики вся в своих проблемах, а Яшка-Генерал – в своих друзьях.

Жаль все-таки, что мать, любя ее, не заставила ходить в школу. Если б у нее была сейчас возможность учиться, она б все положила для этого. Может, перестали бы тогда ее мучать сны, в которых она, ученица младших классов, опять не знает урок, и мечется, и переживает, что сейчас ее учительница спросит, а она не готова. Несколько раз они с тетей Соней ходили в разные вечерние школы, но нигде не могли найти третьего класса. Начинать надо было с пятого. Математику б она осилила, но ведь читать надо быстро, писать целые сочинения.

– Так и умру неграмотной дундучкой, – жаловалась она тете Соне.

– Давай я тебя буду учить читать, – однажды предложила тетя.

– Давай, – согласилась Ирини, заранее зная, что из этого ничего не выйдет: и у тети Сони, и у нее самой постоянные дела. Будет много не состыковок со временем. И что это даст? Только время терять. Нечего даже и голову забивать такими радужными планами.

– Надо подумать, когда и где, и стоит ли? – добавила она. Хоть и не хочется оставаться пнем в этой жизни, да видно, судьба моя такая.

Тетя Соня молчала, наверное, тоже думала о том, что затея эта бесперспективная: у Ирини муж, трое детей, работа. Когда ей учиться? В гости то она приходила редко, и то, как на гвоздях, спешила назад домой: надо было сварить, убрать, постирать и т. д. Какая тут учеба!

– Ладно, вот подрастут дети, Что-нибудь придумаем.

– И сейчас уже поздно, а потом – тем более.

– Лучше поздно, чем ни-ко-г-да, – сказала назидательно тетя, растягивая шутливо слова.

– Это так! Точно! – Ирини задумчиво уставилась на вышивку, висевшую, как картина в качестве украшения на стене.

– Ты не видела мои новые шторы, тетя Соня, которые я вышила уже наполовину, – сменила она тему разговора.

– Нет, видела только первую штору, – тетя Соня с интересом подняла голову от шитья.

– Ой, такая красота получается. Не налюбуюсь.

– Молодец! Вышивка, это очень ценное украшение. Сразу дом преображается. Вот закончишь себе, за мои шторы возьмешься.

– Но, не забывай, какой это каторжный труд. Мулине подобрать, особенно, когда не все цвета можешь найти. В магазинах всегда смотрю, но нет ярких цветов, а у меня уже кончаются такие нитки.

– Может у меня Что-нибудь найдется и подойдет тебе? – предложила тетя Соня.

– А ты тоже вышиваешь?

– Нет, это моя невестка что-то вышивала, когда беременной была, да и оставила давным – давно.

Обрадованная Ирини, выбрала кое – что и довольная ушла домой.

Глава пятнадцатая

Савва обрадовался приезду двоюродного дяди Вани Техликиди. Тот ехал проездом в Ташкент, на свадьбу своего племянника, то есть троюродного брата Саввы (Савва даже не знал, что семья брата по отцовской линии, обосновалась именно там). Святое дело! Надо тоже поехать, поздравить брата, поиграть на баяне, повеселиться, повидать родственников, а то и как звать братьев, скоро забудешь.

Все это он внушал Ирини, которая упиралась, не хотела ехать, да и детей не с кем оставить: Ташкент, это даже не Чимкент. Туда ехать, наверное, где-то двое суток.

– Езжай сам, – наконец разрешила она.

– А ты?

– Ты такой странный! Детей же не с кем оставить!

– Попроси квартирантку Оксану посмотреть. Без тебя не хочется ехать, – возразил Савва.

Ирини иронично фыркнула:

– Она за своим ребенком еле смотрит, он у нее последнее время часто болеет. Кто сварит детям покушать? Мы будем гулять, а они будут голодные и холодные. Нет, езжай сам. Да, не задерживайся, – сказала она, еле удержавшись от напоминания о его Кавказской поездке. На том и порешили.

Савва вне себя от радости бросился собираться. Но радость свою дипломатично скрывал. На самом деле, он тайно надеялся, что Ирини не поедет. Очень надо, чтоб над тобой висел Дамоклов меч. Ведь не было еще случая, когда б жена не критикнула его, бывало, что и при людях. И, как Савва ни старался, всегда был какой-то повод навлечь ее недовольство или даже нагоняй.

«Спасибо дядьке, что он меня вспомнил, – благодарно думал Савва, засовывая новые носки, рубашки и два костюма в чемодан. Как хорошо, что у баяна есть футляр».

По крайней мере, Савва чувствовал, что выглядит интеллигентно с двумя чемоданами.

– Что это ты так много напихал в чемодан, – спросила Ирини, застав его врасплох.

Но у Саввы был уже готов ответ – новый костюм занимает много места. Хорошо, что она не стала проверять, что там под ним. А то точно бы удивилась, что помимо новых туфель на ногах, он взял еще одну пару обуви, несколько рубашек и белье. Не стал бы он выдавать свой бедовый, если не бредовый, план поездки после Ташкента на Кавказ. Хоть на пару недель.

Савве трудно было преодолеть, а тем более, объяснить это наваждение, неодолимое желание повидаться с друзьями, которые понимали его, с женщиной, которая любила его, и домом Костаса и Марицы, где он себя чувствовал счастливым, а главное – повидать родные места, дорогие его сердцу Сочи и Красную Поляну.

Приехав в Ташкент, он, первым делом, сумел тайно от дядьки купить себе билет на Адлер.

Свадьба была так себе, но он ощущал себя на седьмом небе. Шутил, острил, играл самозабвенно на баяне и очаровал всю публику. И, если б там был опрос, кто самый популярный на этой свадьбе, то наряду с новобрачными им оказался бы и Савва. Он уехал в конце второго дня, еле отбившись от провожающих. Никто не должен знать, что он летит совсем не в ту сторону.

Сердце его замирало от мыслей, как он приедет на «землю обетованную», как ему все будут рады, какие бесподобные ночи он проведет с Лидой, если, конечно, все еще не замужем. Он закрыл глаза. Голова болела невыносимо. «Наверное давление поднялось, – подумал он, зная за собой такие скачки крови в голову, когда он сосредотачивался долго на одной мысли. – Надо заснуть, – дал он себе команду, и, как только взревели моторы самолета, он отключился.

Самолет прилетел в полдень. Савва снял с себя пиджак. Середина сентября, а жара стояла невыносимая. Он почувствовал, что ему даже тяжеловато дышать. Раньше он за собою такого не замечал. «Отвыкаешь, старик, отвыкаешь, да и сердце не становится моложе», – он вспомнил, как раз несколько сжималось его сердце ни с того ни с сего. «Неужели так быстро оно износилось?» – удивленно он задал себе тогда вопрос, не желая в это поверить. Только этого не хватало для полного счастья! Просто он перевозбужден – мало кто отважился бы на такой секретный, точнее, авантюрный вояж. А что он, не свободный человек что ли? Или не он зарабатывает эти деньги, которые он может себе позволить потратить, как только его душа пожелает? Он хотел вздохнуть полной грудью любимый воздух с запахами магнолий, но опять сердце защемило. Как раз он подошел к скамейкам для ожидающих самолеты. Присел, откинулся и стал медленно и осторожно дышать. Через минут пятнадцать он снова вздохнул: все было как будто в норме. Он еще посидел и, уверившись, что все нормально, поднялся.

Все было в порядке. Но как-то уже не хотелось ехать к Лиде, как он намеревался с самого начала. Зашел к тете на работу. Там ее не оказалось. Ну, что ж: скорее всего адрес у нее не поменялся. Савва страшно устал, хотел спать и мечтал скорей прилечь. Там спокойно переночует, хоть и храпеть горазда тетя Рая. Мало чем отличается от паровоза. Он вспомнил, как Ирини смеялась в первый день приезда тетки, услышав ее «трели». Так, все: Савва велел себе выбросить из головы все мысли о доме, жене, детях. Приехал сюда, и нечего теперь травить себе душу. Большое дело, проведу здесь недельку – другую. Савва быстро пошел к стоянке такси, по дороге любовно оглядывая здание аэропорта и особенно башенку с высоким шпилем, с развевающимся красным флагом на самом верху.

Тети Раи не оказалась и дома, и он, оставив чемоданы у соседей, направился на пляж, благо он находился в десяти минутах ходьбы от барака, где тетка жила уже больше двадцати лет. Савва еще в прошлый раз насчитал около двадцати пяти семей живущих в старом бараке из пятнадцати комнат с маленькими прихожими. Две уборные постоянно были загажены. Как это некоторые еще умудрялись держать летом отдыхающих, не говоря уже, о просто приезжающих в гости, родственниках. У всех жильцов была одна надежда, как писала тетя, что скоро их расселят по квартирам в строящемся новом микрорайоне по улице Ульянова, бывшей Андреевской улице, где когда-то стоял дом отца Саввы.

На море было, как всегда, прекрасно. Савва блаженно вздохнул соленый воздух. Вот так бы и жил здесь! Было уже около пяти часов вечера. Самое время загорать. Савва разделся, оставшись в своих семейных, но аккуратных, не широких трусах, он нырнул с бетонной буны. Проплыл несколько метров под водой, посмотрел открытыми глазами на дно: все видно. Чудно сколько огромных медуз плавает, целая плантация. Вынырнул и счастливо зажмурился от слепящего солнечного света. Ох и пекло солнце! На него, широко раскрытыми глазами, смотрел, барахтающийся в плавательном круге, пацаненок. Мама плескалась рядом.

– Мама, дяди не было, откуда он взялся?

– Не знаю, – засмеялась мама, – наверное, он водяной.

Савва засмеялся тоже: неподдельное удивление малыша его умилило.

– Разве ты никогда не встречал водяных, – спросил он озадаченного мальца.

– Нет, не встречал, – растерянно ответил пацанчик.

Все остальное время они развлекались вместе.

Савве они очень понравились. Мальчишка был просто прелесть.

«И почему у меня нет такого сына», – думал он с завистью наблюдая за Ромой.

Маша оказалась местной жительницей, она с семилетним сыном часто здесь бывает, особенно после развода с мужем.

– А что с мужем?

– Пил и даже руку на меня поднимал иногда. Вот мы с Ромой и ушли от него. Я вернулась к маме. Так хорошо теперь! Ромка в этом году в школу пошел, жаль, что не попал ко мне. Я как раз работаю в младших классах. А, вы здешний? – спросила она, улыбаясь, как-то неуверенно, даже стеснительно.

– Нет, приезжий. Но думаю, что скоро перееду сюда. Здесь у меня много родственников. Сейчас у тети остановился, хочу подготовить почву для переезда.

Они договорились встретиться здесь же, через день.

* * *

К тетке Савва вернулся в прекрасном настроении. Он видел, как понравился Маше. При виде любой более-менее симпатичной женщины, Савву охватывал азарт: сумею увлечь или нет? Ведь он явно не красавец. Если б не нос, можно было сойти и за красавчика. Но, увы, от него никуда не денешься. Всякий раз, когда он видел, что противоположный пол никак не реагирует на высокого, но не красавца – мужчину, Савва старался брать понравившуюся даму приступом: начинал с ней разговаривать и обхаживать. Поистине, никто не мог так с ними разговаривать! Как он умел показать себя незаурядной личностью, как мог незаметно льстить! Остается только удивляться, почему он так и не нашел путь к сердцу своей собственной жены. Он неоднократно думал об этом и в конце-концов пришел к выводу, что Ирини – особый случай. Ее не пробьешь незаурядностью и, тем более, лестью.

Тетка все еще не вернулась. Савва уселся под тенистой низкой пальмой на полянке у барака и принялся размышлять над создавшейся ситуацией.

«Такая женщина, – думал он, – и пропадает почем зря». В самом деле, такой симпатичной женщины давно не видел. Особенно, фигура ее просто поразила его воображение. Свою жену, он практически не видел в таком виде. Что увидишь в кровати под одеялом? Ирини худая, стройная, но не любила демонстрировать свое тело. Ему же было неловко подсматривать за ней. А тут такая Фея в руки плывет. Савва знал, что в следующий раз она не откажется от близости. Можно было и сегодня, но не хочется волновать тетю. Тетка пришла немного позже его. Она была у кого-то в гостях. Веселая и нарядная она шла с какой-то женщиной, и просто остолбенела, когда увидела племянника.

– Что случилось? – спросила она, растерянно. – Как у тебя дома?

– Все в порядке, тетя Рая! – поспешил он успокоить ее. Я приехал ненадолго. На две недели, – добавил он.

– На две недели? – до тетки что-то стало доходить. – Так ты просто приехал отдохнуть? Ненадолго? А у меня мелькнула мысль, что ты, наконец, разошелся и приехал навсегда. Ненадолго? Ну что ж: и это хорошо!

Она обернулась к худощавой очень симпатичной подруге:

– Ну, Таля, узнала Савву?

Улыбающаяся Таля, все это время глядела на него добрыми глазами.

– Я-то узнала, а вот он, конечно, нет!

Услышав ее голос, Савва сразу узнал родственницу по материнской линии. Тетя Таля была женой двоюродного брата его мамы – дяди Спиридона. Дядю, как и всех, посадили в тридцать девятом. А они, их жены, еще молодые и красивые подружились. У них появилось много женихов, которые то появлялись, то исчезали. Сыновья их росли в основном у бабок. Тетя Рая рассказывала, что тетя Таля вышла замуж за русского майора и у нее родилась дочь Ангелина. Сейчас ей лет девять.

– А где же ваша дочь сейчас?

– Гелечка? – вскинула крутые брови на нестареющем красивом лице, тетя Таля, – она сейчас со своим братом. Помнишь Христо? Он женился, недавно развелся. Сейчас живет один.

Она быстро вынула из сумочки фото своих детей и принялась рассказывать историю развода Христо. Пришлось Савве посидеть с тетками допоздна, хотя давно хотелось лечь отдохнуть и обдумать свои действия назавтра.

Тетки легли валетом вместе, а ему выделили вторую кровать.

Рано утром следующего дня он уже был в Поляне. Дома Мавриди, конечно, не было. Пришлось ему пойти пешком на пасеку. Утренний Полянский воздух настолько свеж и сладок, что Савва не уставал глубоко вдыхать его, пока буквально не закружилась голова. Он приостановился. Сейчас он находился на просеке в лесу. Кругом божественная тишина, стрекочут какие – то букашки на полянке с правой стороны. Он запрокинул голову посмотреть высоту огромного каштанового дерева. Да, мощное дерево и красивое! Крона пышная, густая, богатая созревшими ими плодами: небольшие шарики, покрытые зелеными, колкими иглами заключали в себе вкусные каштаны, вкус которых Савва помнил все годы изгнания. Как ему хотелось, особенно, первые годы ссылки, съесть хотя бы горсточку каштанов, хотя бы один! А здесь они – вот они, спелые рассыпаны на земле под деревом. Собрав несколько, Савва зашагал дальше. Супруги Мавриди, как говорится, усердно работали. На обоих были надеты защитные шляпы с сеткой. Костас ходил с дымарем, дымил у каждого улья, Марица тоже что-то делала рядом. Лиды не было.

– Привет работничкам! – весело обратился к ним Савва.

Опешивший Костас, быстро нашелся:

– Привет, привет отдыхающим!

Савва видел, что и Костас, и Марица буквально глазам своим не верили. Костас в секунду стащил с себя сетку и двинулся навстречу:

– Вот это неожиданность! Как же ты нас не предупредил? Хоть в письмах бы заикнулся, что собираешься, – упрекнул радостно возбужденный Костас.

– А я и не думал, а так получилось, что я экспромтом, – ответил Савва, улыбаясь во весь рот.

Марица снимала с себя резиновые перчатки.

– Ты себе золотые зубы поставил, – тут же заметила она, вглядываясь ему в лицо.

– Выпадают, противные, так что пришлось перейти на благородный металл.

Савва обнял ее и Костаса.

– Ну, по такому поводу не грех и медовухи выпить, – сказал брат, – а ну-ка, гари (жена), поставь что-нибудь на стол.

Марица быстро вытерла стол и побежала в дом за посудой и едой.

Савва оглянулся, удивленно заметил:

– Куда делся старенький домик? Завалили?

– Да, заместитель управляющего, Виноградов, помог вот поставить новый дом. Выделил деньги. Теперь можно и поспать там, и даже перезимовать: печки, правда нет, но есть хороший электрообогреватель.

Просидели до вечера за вином и воспоминаниями. Пасечную работу делали студенты-помощники.

На следующий день родственники никак не хотели его отпускать, но он заверил их, что приедет через день. Так он и курсировал через день, то к новой знакомой Маше, то к родным в Поляне. Про Лиду спросил, где она, Марица ответила, что вышла очень удачно замуж за секретаря партийной организации их Пчелохозяйства.

«Ну и Слава Богу», – подумал Савва. Зря он переживал, что она будет его клясть за то, что сбежал, ни разу не написал, не поинтересовался, как живет. Хотя писал иногда Костасу, но не станешь же спрашивать о любовнице… «Как все удачно, что теперь мне встретилась такая сладкая женщина, как Маша!»

Маша оказалась необыкновенной женщиной. Он даже и не предполагал, что такая женская страсть существует. После встреч с ней, по утрам, он ощущал себя легким, как бы потерявшим несколько килограммов. Откуда у женщины столько не истраченной любви, энергии и желания любить, хотя он ей совершенно ничего не обещал, даже не рассказал о своих сложностях в семейной жизни. Просто сказал, что не хочется об этом говорить. Она не настаивала на откровенности. Через десять дней он понял, что, если такие отношения продолжить, то он никогда не вернется домой. А ведь он, в сущности, гол как сокол. С ним только баян и небольшая сумма денег. На прощанье он купил ей в подарок симпатичные часики.

– Будешь носить и вспоминать меня.

Она рассмеялась:

– Уж мог бы и не сомневаться, и так не забыла бы. Ты дал мне почувствовать, как это бывает, когда женщина любит мужчину. И на том спасибо.

– Не выгонишь, когда в следующий раз приеду?

– Буду ждать…

– А, если замуж выйдешь?

– Навряд ли… Хотя все может быть. Ну…тогда и посмотрим.

С Марицей было тоже сложно расставаться. Она сумела-таки все выпытать о его житье бытье.

– Ну переехал бы сюда, может быть сначала без семьи… Сам знаешь: мы б тебе помогли прописаться. Работу бы нашли, у нас с Костасом хорошие связи и знакомства, – уговаривала она, заглядывая ему в лицо. Глаза ее говорили ему, как она не хочет его отъезда, как ей хорошо просто оттого, что он есть здесь рядом, человек, с которым можно поговорить обо всем, и, она знает, он ее понимает.

Он ее понимал, и, наверное, любил, как мог бы любить одну единственную женщину. Но она была недосягаемой, женой брата, хоть и троюродного. Она ничего плохого не говорила в адрес Ирини, но всякий раз, когда он проговаривался, как она бывает резка с ним, Марица высоко поднимала брови и отводила глаза. Смотрела куда-то вдаль, заводила разговор о другом. А он чувствовал, как она жалела его и не хотела неосторожным словом хоть как-то унизить его мужское достоинство. Не раз мелькало у него в мыслях, как счастлив мог бы он быть, живя с такой женщиной, как Марица. Костас, наверное, не понимает, каким сокровищем он обладает.

«Бедненький, ты бедненький, – насмешливо думал он о себе. – Все у тебя не так, все у тебя не то. Что теперь плакать о том, чего нет и не будет? Такие женщины на дороге не валяются, да и дочки у тебя скоро замуж соберутся. Пора друг домой, пока тебя жена не прогнала на всю оставшуюся жизнь».

Марица и Костас работали действительно от зари до зари. Даром что ли они считались одними из лучших пчеловодов пчелохозяйства Сочинского района. Марица хотела непременно устроить проводы, пригласить родственников и друзей, но Савва сослался на небходимость быть вечером в городе. Зачем ему все это, когда он фактически сбежал из дома и находится здесь в тайне от жены. Весь последний вечер он просидел с теткой. С Машей он попрощался вчера. Искупался в душе, построенным жителями их барака для всех. Сложил одежду в аккордеонный футляр. Поиграл по просьбе тетки несколько песен, она подпела дребезжащим голосом. Рано утром он уехал, выслушав на прощание последние теткины наставления:

– Савва, жена у тебя очень тяжелая, сама имела радость пожить с ней десять дней. Как ты бедный выдерживаешь столько лет, не представляю. Бросай ее и приезжай.

– Ладно, тетя Рая, не так уж страшно все. Мужчина на то и мужчина, чтобы выдерживать трудности. К тому же я привык к такой жизни

– Господи, – прослезилась тетка, – какой же ты умный, красивый. Что же ей, твоей ненавистной, от тебя надо еще. Другая б на тебя Богу молилась. Бросай ее, мы здесь тебя живо оженим…

Какое счастье, что теперь есть прямое сообщение Сочи – Джамбул. Сколько времени он сэкономил. В самолете он хотел заснуть, но не мог. Все силился придумать что-нибудь достоверное в свое оправдание перед Ирини. Сказать, что свадьба уехала к родственникам невесты в соседний поселок и его упросили поехать с ними, как гармониста, за их счет, ему казалось самым подходящим оправданием. Но ведь жену его никто на мякине еще не провел. Риск большой, но очень маловероятно, что кто-нибудь донесет ей что-нибудь о свадьбе, она никого не знает, кроме его дядьки, которого видела только раз и, который живет в другом городе. Савва точно знал, дядька собирался уехать назад на машине с родственниками. В конце концов, его не было всего две недели, не три же месяца!

* * *

Ирини не заметила, как пролетели две недели. Когда дети стали особенно упорно спрашивать, когда приедет папа, она посчитала дни его отсутствия и удивилась, что так быстро прошло время.

«Где ж он пропал? Опять загулял? Что же он за человек?» – Сердце сжалось: какой ненадежный отец у ее детей!

Взгляд Ирини уныло осматривал обстановку в комнате. Вот кровать, вот радиола на тумбочке в углу. Тюлевые занавески на двух окнах, льняные, вышитые ее рукой, дверные занавески, шифоньер и, главная достопримечательность, которое они приобрели для музыкальной Кати – подержанное пианино. Наташа настояла на эту покупку для сестры. Деньги насобирала за почти год работы. Слава Богу, все дети теперь школьники.

Но почему у нее такая безрадостная жизнь? Такая пустая. Вот где он, спрашивается? И не написать, и даже телеграмму не послать. Она знает только, что он рядом с Ташкентом, где-то в каком-то колхозе.

Вечером, лежа в постели, она принялась себя успокаивать: «Возможно, родственники уговорили остаться ненадолго. Он согласился. А тут, может, и другая какая-нибудь свадьба подоспела, а гармониста своего нет, вот его и попросили. А, может, заболел. Когда он много играет, бывает, что сильно вспотеет и пьет холодную воду. А потом простывает довольно сильно. А может, нашел кого. Ведь живут они несчастливо. Это им обоим понятно. Бросил ее с детьми, а сам подался на лучшую жизнь. Ну и пусть. Не пропадем! – гордо утешала она себя. – Как-нибудь прокормлю детей. Родные помогут. Наташе уже скоро пятнадцать. В шестнадцать пойдет работать». Но сердце было против этого: «Какая работа? Наташка так хорошо учится, ей надо дальше учиться, в техникуме или даже институте. И вообще, замуж дочек выдавать – отца надо иметь». Такие мысли навещали Ирини несколько ночей, пока не появился ее «Ясный Сокол», как его прозвала квартирантка – кума Оксана.

Савва зашел во двор, когда дети были в школе, Ирини – на работе. Он пошел к ней на работу, в детсад, чтоб среди своих коллег, не стала б выяснять отношения. И в самом деле, Ирини даже была обрадована его появлению. На ее вопрос, почему долго не возвращался, ответил, как и наметил. Она посмотрела на него недоверчиво, но он выдержал ее недоверчивый взгляд.

– Ну, ладно, – сказала она примирительно, – иди домой, дети уже заждались тебя. Они будут к двум часам.

– А ты когда? – спросил он несколько заискивающе в спину, уходящей к малышам, жены. Ирини, не оборачиваясь спокойно ответила:

– Как всегда, к семи часам.

– Ну, ладно, тогда, я пошел.

Обернувшись, Ирини проводила его пристальным взглядом, пока он не скрылся за углом здания. Ноги сами несли Савву, он их не чувствовал. Сразу за дверью он перевел дух, не веря сам себе, что все пронесло. Неизвестно, что еще его ждет после ее возвращения с работы, конечно, но пол дела уже сделано, Слава Богу! Дома Савва свалился на кровать и проспал до возвращения дочерей.

Первой пришла Катя. Она тихо подошла к нему. Он проснулся.

– Привет, – сказал он ей.

– Папка! – Катя залезла на кровать к нему. – Я так соскучилась. Почему тебя так долго не было?

– Пришлось поехать еще в другое место.

– А подарки привез?

– Нет, только конфеты.

Он их купил в магазине, когда возвращался от Ирини. Сейчас он ругал себя. Хорошо, что хоть конфеты вспомнил купить. Да, отец из него получился никудышный.

– А где они? – спросила Катенька.

– Сейчас, сейчас, – Савва поднялся. – Подожди. Он смотрел, как дочь с жадностью поедала горсть полученных конфет и ему сделалось невыносимо стыдно за себя: «Сам гуляю, деньги трачу налево и направо, не скуплюсь на подарки посторонним». Он вспомнил, какие игрушки он покупал Машиному сыну, не говоря о конфетах и шоколадках. Он дал дочке еще жменю.

– Тут осталось для Наташи и Жени. А завтра я еще куплю. Хорошо?

– Хорошо, – ответила счастливая Катя.

– Ну, а теперь расскажи, как ты учишься, что нового в школе, – поспешил перевести тему разговора Савва. И дочь защебетала о своей жизни. Савва почти не слушал, а думал о том, какую странную жизнь он ведет и, что пора с этим кончать. Раз и навсегда.

* * *

Скандал разразился в октябре, когда тетя Рая прислала Савве письмо, где она мельком упомянула о событиях, имевших место этим летом. Почту вынула Катя, когда Савва еще не пришел с работы, и Ирини попросила Наташу прочитать письмо. Когда та прочла эти строчки, Ирини не могла поверить своим ушам. Наташа, по просьбе матери, перечитала их несколько раз. Потом Ирини сама принялась разбирать письмо. Дочки испугались ее вида. Лицо потемнело, глаза метали молнии. Посыпался мат и обличения в адрес их папы. С испугу они убрались подобру-поздорову в свою комнату, и каждая принялась что-то делать.

– Скотина, долбо…б, – неслось по дому, – это – ж надо, каков подлец, предатель! Всю жизнь врет и не краснеет! Как земля таких носит?! Дети недоедают, лишней тряпки нет, а он мотается по курортам… Да будь ты проклят, гадина ты подколодная! – Ирини трясло. Она бегала по дому, забегала к испуганным девчонкам и говорила, и выговаривала, какой сволочной у них отец, как она его ненавидит, и, как она мечтает от него избавиться.

Вечером, взяв с собою Женечку и Катю, она пошла к тете Соне. Рассказала все, как есть. Ирини видела, как удивленно подняла тетка брови. Даже невозмутимую тетю Сони поразила такая новость.

– Слушай, – сказала тетя Соня тихим голосом и оглянулась, как бы проверяя не подслушивают ли их, – может, он завел кого там, раз его неудержимо тянет туда?

У Ирини забилось и больно сжалось сердце:

– Да, пусть бы там и оставался со своими бл… дями, не умрем без него! – Она прижала к себе, сидящую рядом, Женю. – Посмотрим еще, у кого лучше сложится жизнь.

Какое-то время обе помолчали, обдумывая положение. Ирини периодически прорывало:

– Какая-ж его тетка, скотина! Знает же прекрасно, какие деньги уходят на один только проезд, не говоря о расходах там.

– Да, отрывать от детей такие деньги, грех на ее голову…

– Да ей-то что, она, небось, рада-радешенька за его счет погулять. Плохо ей, что ли? – запальчиво выговаривала Ирини.

Тетя Соня осуждающе добавила:

– Что ж она свои деньги не тратит? Пишет, что скучает, вот пусть бы сама приехала бы на племянника посмотреть, если так уж скучает и любит.

Ирини моментально вставила:

– А заодно и на своего сыночка бы посмотрела. Так она не едет, знает, что Федька – Дурак ее ненавидит.

– А, знаешь, что? Не написать ли тебе ей письмо, что он при смерти? Пусть приедет, порастратит свои денежки, посмотрит каково это.

Женщины посмотрели друг на друга. На лице Ирини вырисовалось мстительное выражение:

– Как я раньше не додумалась, тетя Соня! Только ты знаешь, я писать не умею. Напиши ты за меня.

– Давай так: я напишу, а Катя перепишет. Она ж когда-нибудь покажет это письмо Савве, я не хочу, чтоб он узнал мой почерк.

Через час письмо было готово, Катя переписала его. По дороге домой Ирини спустила его в почтовый ящик и, довольная, вернулась домой.

Савва пришел поздно в этот день. Ирини к этому времени немного успокоилась. Она принялась спокойно расспрашивать его, как прошел день, перешла, как бы невзначай на его последнюю поездку на свадьбу, какая свадьба была в другой деревне, как звали вторую невесту из другого колхоза, из какой семьи. Савва на ходу сочинял. Сердце его забилось, он знал этот тон жены, но не мог понять откуда ветер дует. Наконец, Ирини сунула письмо тетки ему под нос:

– На, прочти, а я хочу посмотреть, что ты мне скажешь после этого.

«Дурак, вот дурак! – запоздало пронеслось у Саввы в голове. – Как я не предупредил тетю? Ведь ничего не стоило это сделать. Нет, хотел показать, что несмотря ни на что, гулять езжу, когда захочу. Жена ему не указ. Как он не подумал, что тетка надумает написать. Ведь она, после приезда сюда, не писала писем из-за нелюбви к Ирини. Что же теперь будет? Он быстро взял себя в руки.

– Да, правда, я поехал туда, но именно потому, что меня попросили ехать родственники невесты. Я не стал тебе говорить, что поехал на Кавказ. Сказал, что в колхоз.

– А что такого, в самом деле? Кавказ или колхоз…Одно и тоже, – насмешливо передразнивающим голосом проговорила Ирини. Савва отвел глаза от ее ненавидящего взгляда.

– Ни видеть, ни слышать тебя не хочу, – сказала она и резко вышла из спальни.

Два месяца она спала в зале на полу на матрасе. К Новому Году, он уже в четвертый раз подошел попросил прощения. Купил в зал диван, последнее время она спала на нем. Подарил капроновые чулки и шелковую комбинацию. Ирини опять смилостивилась.

– Ради детей. Не думай, что ради тебя, – предупредила она, ложась в ту ночь в их постель. Но холод ее отчуждения невозможно было растопить еще долгое время, даже после самых его нежных попыток на супружеском ложе.

* * *

В Осакаровке все шло своим чередом. На улице Линейной, на островке у оврага все также жили и трудились семьи Христопуло, Харитониди, Истианиди. Домик бабы Нюры Балуевской был продан. Там поселилась молодая пара: друг Генерала – Федя Фулопуло с женой Верой и маленькой дочкой.

Отец Фулопуло давно работал на грузовике, сумел собрать деньги и помог старшему сыну отделиться. Не каждый мог себе такое позволить. Дети женились и годами жили с родителями, привнося в жизнь родителей и молодой семьи немало неудобств, а часто – полного разлада.

Кики такая проблема не грозила: у нее был один сын, который должен будет стать хозяином их дома. Дочери же с замужеством уйдут в дома мужей. Старшая дочь Кики закончила восемь классов с трудом и в девятый не пошла. Ей уже семнадцать лет. Аница оставалась на второй год в пятом классе. Может быть, она и училась бы лучше, но слишком много ей приходилось хозяйствовать дома. Без ее помощи Кики не смогла бы прокормить детей. Пришлось бы просить братьев, но она никогда б такого не допустила. Умерла б, но не стала бы усложнять кому-нибудь жизнь, пусть даже жизнь братьев.

Они предлагали помощь, но она отказывалась. Спасибо, что привозили корма для скотины, уголь, дрова. Грузовик Генерала и трактор Харика всегда были для нее готовы помочь. А большего она не хотела. Сколько раз мама предлагала денег, но не брала Кики. У греков так не принято. Так, что дочке Кики некогда было и за учебники сесть. Ирини рассказывает, что ее Наташа и учится хорошо и посторонние книги читает день и ночь. Надо же! Нет, Анице не до такого излишества… Иначе жили бы они все впроголодь. Спасибо, иногда Роконоца ходила в магазины и тогда покупала детям какую-нибудь одежду, или конфеты, пряники. Но это случалось крайне редко. Роконоца ходила только в церковь. Остальное время предпочитала проводить вблизи своего дома. Хорошо, что все три дома: и ее, и Харика и матери были рядом, а то Роконоца к Кики навряд ли стала бы ходить. Почему пожилые люди так любят сидеть в своем углу, Кики не понимала. Она, например, как и Ирини, все свое время проводила бы на рынке, общаясь с людьми. Слава Богу, теперь с деньгами намного легче. Кики всегда при деньгах. И старшая дочь совсем недавно устроилась отлично. Работает на бензоколонке – заливает бензин в баки машин. Яша устроил ее на эту работу, благодаря своему другу. Люди говорят, Аница – завидная невеста. Росленькая, красивая, с толстенной черной косой до пояса. Всегда приветлива и улыбчива. Скоро надо ждать сватов. Кики вовсю готовила ей приданное. Справила верблюжьи одеяло и матрас: в Джамбуле вместе с Ирини ездили на толкучку, купили у казахов по семь килограммов шерсти. А здесь, в Осакаровке, заказала одной хорошей мастерице стегать одеяло и матрас. Уж и белье куплено. Теперь Кики думала о посуде для дочки. Баламуту сыну было уже четырнадцать лет. Непутевый Алекси не хотел учиться. Пропускал уроки, курил. Кики била его смертным боем за курение, но бесполезно: то один, то другой доносил ей, что видели его курящим.

– Карлик! – обзывала она его, – ведь ты ж никогда не вырастешь! Так и останешься недоноском. Тебя никто за человека не будет считать! Посмотри, в твоем классе все выросли на голову выше тебя. Твои друзья, я знаю, тоже курят, они уже взяли свой рост, а ты о чем думаешь? Ты не сможешь даже заработать себе на хлеб! С таким ростом, кто тебя возьмет на работу?

– Возьмут, – находчиво огрызался сын, – буду работать на автозаправке, как Аница, там рост не нужен.

– Автозаправка в Осакаровке одна. Будешь около высокой сестры крутиться, не стыдно будет?

– Через три года, к моим семнадцати годам, обязательно вырасту. Построят еще одну автозаправку, мать, – не терялся с ответами сын. – Не переживай, буду работать. Все будет хорошо!

Ну что ему скажешь? Нельзя так любить своих сыновей. Сколько ее братья ругали, а она ничего с собой поделать не может. Любит, без памяти любит сыночка. Он, паршивец, знает это. И все знают несмотря на то, что Кики изо всех сил пытается скрыть это. Бедная Марика так напрямую ей и говорит:

– Конечно, Алекси у тебя на первом месте. А мы уже с Анькой, на самом последнем.

– Дурочка, не выдумывай, – оправдывается Кики, но совсем не убедительно.

– Да ладно, ладно, рассказывай, – поддевает Аница, – всем известно, матери всегда больше любят сыновей.

– Может быть, чуть и больше вас, большое дело! – оправдывалась Кики. – Ваша бабушка Роконоца, значит больше всех любит Яшку с Хариком, что ли?

– Наверное.

– Мне всю жизнь казалось, что она больше всех любит Ирини, – вдруг призналась Кики.

– Ты же рассказывала, что она любила покойного Федю больше всего. Царство ему Небесное! – заметила Аница.

– Да, Царство ему Небесное. Это точно: любила она его больше всех на свете. – Кики задумалась и вздохнула:

– Очень тяжело перенесла смерть его. Даже, когда отец умер, она так не страдала. Федя был редким человеком… Для меня его смерть была тоже страшным ударом, убийством для всех нас. Царство ему Небесное! – она перекрестилась, следом осенили себя крестом и дочки.

* * *

Ирини старалась не показывать свое отвращение к мужу, но он всей своей кожей ощущал ее ненависть. Они почти не разговаривали друг с другом. Когда он появлялся, она старалась заняться то детьми, то уборкой. В основном уходила на огород, а то ее и вообще не было дома допоздна. Когда Савва спрашивал у детей, где мама, они отвечали, что или у квартирантов, или у тети Сони, или у тети Агапи.

«Вот такого бы Ирини пьяницу – мужа, как у этой Агапи надо, тогда бы ценила и по-другому относилась ко мне, – думал Савва. Конечно, Агапи держалась за мужа: куда с такой оравой? Бедная женщина! И сын у нее с больной головой, потому что муж пьяница», – жалел ее Савва.

Он знал, какая она мягкая, уступчивая и очень приветливая. «Может поэтому ее муж и измывается над ней?» – мелькнуло у него в голове. Нет, Ирини бы не терпела такое, даже если б у нее было десять детей. Он помнил, как Ирини, еще перед женитьбой предупредила и ему врезалось в память: «Изменишь-уйду хоть орава детей будет, ударишь-тоже самое, не надейся, что буду терпеть». А ведь и ударил дважды и дважды потом, правда, умолял простить. И изменял… Савва вздохнул. Хорошо, что она не знает про измены. Этого, он точно знал, она никогда не простит. Он знал про себя, что побаивается жены. Кажется из-за этого, в отместку, он и погуливал на стороне. Пусть не думает, что все делается так, как она хочет. А, если и попадется из-за своих измен, Савва решил, что пойдет на развод. Была – не была! Терпение его переполнялось, жить с такой сварливой женой ему было невмоготу.

Дома был только холодный суп. Он попросил Наташу почистить картошки и принялся ее жарить себе. Катя с Женей подошли к столу. Они тоже хотели свежепожаренной картошки… Он поделился с ними. Наташа тоже подошла. Короче, ему досталось маловато. «А, что ты так мало пожарил?» – спросила Женечка.

– Я думал, вы уже поели.

– Мы поели, но жареную картошку мы можем целый день есть, – сказала Наташа. – Этим мы все в тебя.

Девчонки захихикали:

– Да, папа, в тебя!

Савва заулыбался:

– Ну, ладно, вы тут приберите, а я пойду отдыхать.

Девчонки тут же принялись за дело. Им хотелось, чтоб папа был ими доволен.

Савва прошел в спальню. В шифоньере, под кучей хлама, лежал кулек с его любимыми конфетами «Грильяж в шоколаде». Съев штук пять, он почувствовал себя сытым. Попил холодной воды. Теперь порядок, можно почитать газету и Савва, развернув «Известия», улегся на кровать. Через полчаса он заснул, что с ним случалось редко. Сквозь сон он услышал зовущий голос дочери. Открыл глаза:

– Папа, вставай, к тебе тетя приехала, – радостно сообщила, вбежавшая в спальню Женечка. Лохматая, чумазая она сверкала черными вишнями глаз и показывала на кого-то в кухне. Савва поднялся, вышел и чуть было не сел на стул: перед ним, с чемоданом у ног, стояла его тетя Рая.

– Слава Богу, кажется, я на месте! Так что случилось с моим Федей? Он жив, здоров? – взволнованно спросила она племянника.

Савва радостно обнимал ее:

– Здравствуй, теть Рая! Какими судьбами?

– Я ж получила письмо от твоей жены. Она написала, что Федя при смерти, вот я и приехала. Разве вы не получили моей ответной телеграммы?

Савва округлил глаза:

– Какой Федя, какая телеграмма?

– Что с Федей? – опять последовал теткин настойчивый вопрос.

– Не знаю, теть Рая. Видел его с неделю назад, все было нормально.

– Так он не болеет, не при смерти?

Савва растерянно пожал плечами:

– Да нет…

Тетка, изможденно сев на стул, горестно скрестила руки:

– Ну, Савва, у тебя и жена! Как она могла такое сделать? Я же все бросила, с работы даже толком не отпросилась…

Она устало и бессвязно что-то бормотала. Потом, прижимая клицу красивый носовой платок, картинно расплакалась

Как ни стыдно было, но пришлось Савве во всем признаться.

– Ну, не плачь, теть Рай. Это она мстит за мою поездку, на которой я задержался. Вот она и бесится. Ну ничего. Зато увидишься со своим сыном, ты ж хотела.

У тетки высохли слезы, она участливо погладила племянника по голове и, тут же, деловито уточнила:

– Я-то хочу, но захочет ли он?

– Не переживай, теть Рая, устроим. Не переживай.

Когда жена вернулась домой, они мирно беседовали за столом, уставленным остатками еды, которую брала с собой Саввина тетка. Ирини не пришлось даже объясняться: тетка ее опередила. Сказала, что понимает Иринины чувства и нисколько не обижается. «И на том спасибо», – подумала Ирини.

* * *

Теплым летним вечером Ирини сидела в гостях у Агапи Селевкиди. Та не знала куда ее посадить и чем угостить, в буквальном смысле. Дом ее состоял из трех комнатушек и кухни. Дети носились по всему этому маленькому пространству, то вбегая со двора, то выбегая. Младшая Симочка, полутора лет, сидела смирно и слюнявила корку хлеба. Старшей Ане было уже шестнадцать, она мыла посуду в старом большом алюминиевом тазике. Один из двух сыновей, Митька, был ровесником Наташи и когда-то ходил вместе с ней в первый класс. Сейчас он лежал на полу и что-то то ли чертил, то ли рисовал на обрывке тетрадного листка. Благодаря ему, в школе на родительском собрании две мамы и познакомились. После первого класса, в котором учились дети, они долго не виделись. Агапин сын оказался с умственным отклонением и остался на второй, а потом на третий год. Снова они встретились у тети Сони, у которой, единственной на всю округу, была такая печь, где можно было выпекать хорошие куличи на пасху… Формочки тоже были, непонятно только, где она ими обзавелась. Неужели везла с Кавказа? Пекли по очереди. Агапи приходила с детьми, как и Ирини. Пока дети бегали играли рядом, они тоже пообщались. С тех пор стали подругами. Агапи к ней не приходила: не успевала справляться с домашними делами. А Ирини навещала ее, когда на душе становилось невыносимо. Тетя Соня, конечно, хорошая мудрая подруга, но она на семнадцать лет старше, а хотелось поделиться с кем-то своего возраста.

– Такие вот у меня дела, – говорила Ирини своей подруге, – и что мне делать, как быть, ума не приложу. Как говориться: чужую беду руками разведу, а со своей – ума не приложу.

– Да, что тут делать, Ирини? Это еще можно терпеть. Ты живешь в нормальных условиях. Дом, все в доме. У детей есть кровати с простынями. Есть, что покушать. Посмотри на меня. Дети спят вповалку на полу. Только Аня и Семен спят на кроватях. Наша с Васькой кровать скоро развалится. Жрать почти нечего. Спасибо в этом году, сестра моя помогла по дешевке купить шесть мешков картошки. Дети мои ничего не видят. Видишь, у Марики рахит. Врачи говорят каких-то витаминов у ребенка не хватает. А где я возьму хорошую еду, если мой скотина все, что зарабатывает, пропивает. Вот кого ненавидеть надо! – было видно, что Агапи заводится. На глазах появились слезы и обильно потекли по щекам.

– Ну вот, я довела тебя до слез, – Ирини и так себя чувствовала неуютно, от бардака вокруг нее. Неустроенность подруги угнетала. И помочь нечем. Разве, что старые вещи детей отдать.

Агапи, всхлипывала и смотрела мокрыми несчастными глазами так жалобно, как бы говоря: «не гнушайся меня, не уходи, побудь со мной».

– Ты не обращай внимания, это я так, – проговорила она, вытирая мятым, дырявым фартуком, слезы. Я тебе могу поплакаться, и это уже помощь. Ты моя подруга, я вижу твое сострадание, а так кому нужно чужое горе? – она дала шлепок дерущемуся с сестрой Семке. Тот обиженно отошел в сторону.

Они еще немного поперемывали косточки своим мужьям. Ирини рассказала историю приезда Саввиной тетки.

– Можешь себе представить, даже не пикнула, что я ее обманом вызвала. Побоялась скандала. Я б ей дала прикурить – век бы помнила. А через три дня умотала обратно. – Ирини хохотнула. – Представляешь, Федька – Дурак как узнал, что она здесь и, что хочет его видеть, уехал в Кызыл-Орду, подальше от нее.

– В Кызыл-Орду?

– Да, там у него, вроде, друг какой-то.

– Да-а-а-а… Ну и дела! – удивленно качала головой Агапи.

– Да ну ее, эту (последовал длинный мат), нечего о ней говорить, да и пора идти. Завтра я принесу тебе немного из вещей моих девчонок. Они уже выросли из них, а твоим будет в самый раз. Если ты не побрезгуешь, конечно, – уже в дверях, как бы между прочем, предложила Ирини.

Радостная улыбка озарила лицо подруги:

– Господи, Ирини, да тут не до жиру. Спасибо огромное! Конечно, неси, что не жалко.

* * *

Подошло время убирать виноград. Набравшие всю сладость, на которую они были способны, виноградные гроздья висели прозрачные на солнце и ждали, когда их сорвут и положат в рот. Что дочки и делали. Наташин рот практически не закрывался. За месяц она прибавила в весе килограмм пять. Ирини сняла все коробки с чердака, уложить урожай. Билет купила ехать в Осакаровку через три дня.

В этом году винограда было очень много, казалась каждый пущенный виноградный усик в этом году вырос в килограммовую гроздь, ни один не пропал. Деньги получались хорошие от продажи, бывало и по четыреста рублей. В середине лета виноград полностью созревал, можно было везти в родную Осакаровку, продать дороже и родных повидать, да угостить, и дорогу оправдать, и еще оставить себе рублей двести. Это две месячные зарплаты мужа. После того, как поменялись деньги в шестьдесят первом году, поначалу трудно было ориентироваться с ценами и денег катастрофически не хватало. Так что спасибо Мите Харитониди, что посоветовал когда-то торговать виноградом. Благодаря Ирининым спекуляциям, живут они материально более-менее сносно. Некоторые за ее спиной называли ее презрительно «спекулянткой», но Ирини не обращала на это внимания. Спрашивается, что плохого в том, что она продавала своими руками выращенные фрукты и овощи? Кому от этого хуже?

Может, у нее излишек. Пусть гниет, что-ли? Или выйти на дорогу и просто раздать прохожим? Люди покупают – значит, есть надобность в ее работе, она должна заниматься торговлей. Тем более, что ей нравится этим заниматься. Не такая уж это легкая работа! А ну-ка потаскай тяжеленные, плотно упакованные, ящики. И почему это так считается, что раз товар не продавался в государственном магазине, значит это спекуляция. Так ей объяснил Савва. Таково положение вещей в советском государстве. Но только эта самая спекуляция давала возможность хоть немного развязать поясок их семье, дать детям иногда сливочного масла на хлеб, купить ливерной колбасы и очень редко – мяса и молока. Когда покупали три литра молока, это был праздник. Можно было заквасить кислое молоко, такое любимое греками. Ирини могла бы жить только на нем, так она любила квашенное молоко. Его приучились пить на Кавказе в жару, разбавив с водой. Так называемая «Чахлома» очень утоляла жажду. Здесь, летом, в Джамбуле, было знойно, воздух перекалялся, спасал чай и чахлома. Савва, не в пример другим, более выносливым мужчинам, обливался потом, и всегда просил жену, чтоб дома было кислое молоко. Вот Ирини и старалась. А на те деньги, что зарабатывали они с мужем, не очень – то хватало на такое излишество.

Ирини специально просила на работе отпуск в середине лета или в начале августа. В этом году она решила ехать в Осакаровку с Наташей: уж очень просится, да и Роконоца по ней скучает. За младшими детьми десять дней присмотрят квартиранты. У нее живет теперь молодая пара. Люся – полуармянка, полурусская. Муж ее грек – красавец. Семья Зуранчиди против их брака. Илья никак не решается зарегистрироваться. Хотя живет с ней, и Люся скоро родит.

Чудеса, как поменялись нравы! Раньше никто бы такое не потерпел. Да и греки всегда женились на гречанках. Но вот уже не первый раз Ирини слышала, что молодые парни женятся на русских. А, вот ни одна гречанка еще не вышла замуж за русского. Придерживаются обычаев. Правда, недавно, в Осакаровке случилось уже во второй раз, когда гречанку соблазнил чеченец. Так это такой позор, несмотря на то что парень женился на этой Оле. А ведь мог и отказаться. Теперь все осакаровские при встрече с родственниками той Оли с издевкой снимают кепку, кланяются со словами:

– Хей, мичало хелды, хей!

Потом молча, как бы боком проходят мимо, злорадно глядя на опущенные, опозоренные головы.

Дурак – Федя недавно, долго рассуждая по этому поводу, говорил:

– Можно подумать, что у русских что-то не так… И чем они хуже гречанок? Почему я должен жениться обязательно на гречанке. Чушь какая! – Дурак прямо – таки брызгал слюной. – Все гречанки кривоногие и горбоносые.

«Вот дурак! – думала про себя Ирини. – С другой стороны, как хорошо, что не ищет гречанку: хоть жизнь не испортит никому из них».

– Ну и что хорошего – твоя русская жена при фигуре. Зато она бросила тебя, как только поняла, что с тебя толку не будет в жизни. А, гречанка бы терпела, – доказывала ему Ирини.

– Не нужно мне ничьего терпения, – горячо отреагировал Саввин братец. И потом долго отстаивал свою точку зрения в пространство потому, как Савва его не слушал, а Ирини ушла на огород, пропалывать грядки перед отъездом. Заметно было, что уход фигуристой жены задел самолюбие Феди-Дурака, о наличии которого никто и не подозревал. Оказывается, хоть что-то может задеть его самолюбие. А то ему «плюй в глаза, а он говорит – Божья роса». В последнее время Ирини чуть ли не открытым текстом не раз ему говорила, чтоб не приходил к ним каждый день набивать свой желудок, а он прикидывается дурак-дураком – будто не к нему обращаются.

* * *

Когда младшему сыну Аницы Халкиди исполнилось два года, ее стали пускать в церковь. Она ходила туда с детьми и Тимкиной племянницей, Женей. Стояла, молилась Богу, но без надежды и вяло. Ей казалось, что почти все сюда ходят просто из любопытства, а не из-за веры. Как Бог может допустить все, что делается на этой земле? Например, за что она наказана так жестоко. Ее бьют, а она не имеет права даже пикнуть, а то грозят еще и убить. Несколько раз даже в обморок падала от побоев. Тимофей по ночам где-то исчезает. Конечно, по бабам шляется. Да ради Бога, лишь бы ее не трогал. Иногда она смотрела на себя в зеркало и не узнавала в серой, с потухшими глазами женщине, себя. И ей было безразлично, как она выглядит, лишь бы не делали ей больно. На слова, хлесткие, как плеть, она давно не обращала внимания, а вот к физической боли она привыкнуть не могла. Хорошо – подросла дочь, четырехлетняя Катюша часто ее выручает. Смелая девочка, не то, что старшие братья. Дочь цепляется за руки отца и не дает ударить. Да и ей достается. Корцала не любит внучку, называет ее цыганкой за смуглую кожу. Аница сама не знает в кого она, скорее всего у них в породе был кто-то смуглявый. Катя очень симпатичная девочка, и умненькая. Аница с благодарностью посмотрела на нее. Сыновья стояли рядом и крестились, внимательно разглядывая Батюшку. Глаза Аницы опять наполнились слезами. Недавно, по протекции Генерала, то есть Яшки Христопуло, она устроилась на работу в хлебном магазине. Тепло, светло, только считай деньги. И дома всегда свежий хлеб. Тимофей, скрепя сердцем, разрешил ей выйти на работу, но с условием, что за ней будет присматривать старший сын. Вечерами он выспрашивал у него с какими дядями разговаривала их мама. Но так, как ни с кем она не разговаривала, все шло нормально.

Недавно Тимка ухватил их пятидесятилетнего сторожа за грудки и пригрозил убить его, если увидит рядом с его женой. Бедный немец – сторож был потрясен. Пришлось на этой почве Анице уволиться с работы, вернуться к прежней постылой жизни. Аница приложила носовой платок к глазам. Она смотрела на икону Божьей Матери и просила помощи. Нет, не хотела она мириться со своим положением. Все равно, рано или поздно, что-то должно измениться в ее жизни. Как она выдерживает ее? Жить в пустоте, без родных и подруг… Только Корцала, муж и дети. У греков не принято родственникам вмешиваться в семейную жизнь. Они исходят из того, что согласилась девушка выйти замуж, теперь живи и терпи, каким бы не оказался твой муж. Не принято было жаловаться на свою судьбу, дескать: обвенчались, все, о разводе думать даже не могите. Считалось неприличным жаловаться братьям потому, как значит, ты желаешь кровопролития, если дело дойдет до драки во время выяснения отношений, и даже тюрьмой. Греки дрались до увечий и даже смерти. Поэтому многие жены предпочитали терпеть, чтоб не пострадали родные. Но в такой ситуации, какой оказалась Аница, не приходилось в Осакаровке очутиться никому. И здесь, наверное, никто не осудит ее, если она обратится к братьям. И она б обратилась, но как? Ее не выпускали из поля зрения никогда. Аница знала, что о ее положении многие знают или догадываются, значит и братья знают. А теперь и тетя Рая приезжала с Кавказа, посетила и ее. Аница успела ей шепнуть о своей злосчастной жизни.

Почему же не вмешиваются ее братья? Почему не защищают ее? Понятно, что по одному им не справиться с таким бугаем как Тимка, но вдвоем неужели не одолеют? Их же у нее трое братьев, почему они все вместе не соберутся, не усмирят его, не заставят хотя бы не колотить ее. Неужели они так безразличны к ее судьбе? Она знала, что младший Федя, самовлюблен, его ничего не интересует, кроме своей персоны, Чечен крутой, но его всегда тормозит жена. Может поэтому не вмешивается. Вот единственно, Савва не остался бы в стороне, но он далеко. Она даже письмо не может ему написать: ее не пускают никуда, кроме, как в церковь. Аница глотала слезы обиды. «Никому я не нужна. Если б не дети, уже б давно сбежала или руки на себя наложила».

Аница встала на колени, склонилась, крестясь:

«Господи, помоги же мне, прошу тебя. Спаси меня и моих детей».

Служба закончилась. Мимо прошла Корцала, поджав губы и делая вид, что не видит их в упор, как будто не ее внуки стоят и смотрят на нее.

Медленно и неохотно двигалась к выходу, среди прихожан, серая, с поникшей головой женщина с дочерью и сыновьями.

* * *

Назавтра Ирини уезжала спекулировать в Осакаровку. Чемоданы и коробки с виноградом стоят наготове. Такси заказано. Как все-таки удобно! Стоит денег немалых, конечно, зато не надо думать, где искать машину в шесть часов утра. Вечером пришла подруга «Ирини пуэн». Бедная Лиза опять поведала о своих проблемах с сыном и дочерьми. С нею была старшая, очень красивая дочь Ниночка, озорная и непослушная, года на два младше Наташи. Она затеяла игру в догонялки.

Девчонки начали бегать друг за другом, заливаясь смехом. Вдруг Наташа споткнулась, подвернула ногу и упала. Тут же нога опухла стала, как колотушка. Наташке не так больно было, как страшно за ногу: на нее нельзя было встать. Ирини была вне себя! Как тут не злиться: не было печали, так на тебе!

– Что мне теперь с тобой делать, – кричала она, – у меня на тебя, дурочку, билет на руках, завтра ехать. Куда я тебя дену хромую? Все, оставайся, как хочешь, сама виновата, – бросила она в сердцах стонавшей Наташке.

– Хватит тебе, Ирини, успокойся, – сказала Лиза. – По-моему у нее просто растяжение жил. Намочи тряпку ее же мочой, крепко обмотай ногу, к утру ничего не останется от опухоли.

Ирини знала, что это помогает:

– Спасибо, подруга, я и забыла об этом средстве. Срочным порядком была организована моча, и, расстроенная пострадавшая, уложена в кровать.

Разнервничавшись, Ирини не спала почти всю ночь. Думала о поездке, о том, как придется в пути: Наталию она брала с собой, распределив часть багажа на нее. Попадется нормальный или вредный проводник? Сколько дать ему, чтоб было не мало, но и не много? Беспокойно думала о упаковке винограда, довезет ли она его благополучно… Мысли перекинулись на встречу с родными, с Ксенексолцей, с Генералом. Он иногда переписывается с Алексисом, как там у него складывается жизнь? Все сидит в своем Минске или переехал куда? Харитон говорил, что Клеоники уговаривает брата переехать в Москву. Счастлив ли Алексис? Как, наверное, ему красиво ходить по больнице в белом халате врача. Интересно бы посмотреть, когда-нибудь на ту счастливицу, которую он сделал своей женой. Говорят, белоруски красивые.

Ирини совсем обессилила, ворочаясь без сна и злилась, что не может заснуть: завтра тяжелый день, а вставать рано.

Мысли потекли почему-то о том, что она б хотела купить картину, как у Харитона с Настей на сказочную тему: «Василиса прекрасная и Иван царевич на сером волке». Ирини имела две страсти в жизни: мороженое и сказки. Она часто просила Наташу или Катю прочитать вслух какую-нибудь сказочную историю. Слушала внимательно и воображала все в подробностях и деталях. Василиса и Иван царевич на картине были, можно сказать, точно такими, какими она их представляла. Даже лучше потому, что на картине Иван царевич очень напоминал лицом Алексиса. Харитон обещал купить такую же, когда попадет в следующий раз в Москву. А также понравившийся ей у них мягкий шерстяной палас на пол. Вообще, когда Ирини в первый раз побывала в их доме с Катей и Женечкой, то была просто поражена, а дети притихли и ходили, как по музею. Нигде она не видела такого шика: все в коврах, пианино, диваны, всякие шкафы, стиральная машина, холодильник, даже телевизор. Но главное, огромная ванна и туалет внутри дома. Ирини страшно завидовала таким удобствам. Она иногда напрашивалась искупаться вместе с детьми к своей приятельнице, жившей по Ниеткалиевой улице в казенном доме. Пожалуйста тебе горячая вода, пожалуйста – холодная.

У Харитона в ванной стоял большой титан, откуда шла горячая вода, нагретая электрическим током. «Вот что деньги делают, – думала Ирини. Если б у нас они были, может и Савва, поднатужился, устроил бы нам такую же ванную. Он давно мечтает о какой-то сауне. – Ирини вздохнула. – А пока даже лишней комнаты нет, и крыша каши просит».

В голове носились мысли о неизлечимой болезни крестника, которая сделала несчастными Настю и Харитона. Они ездили недавно в Москву, и тамошние профессора решили, что излечить невозможно, единственно, что, может быть, со временем само что-то изменится к лучшему. Предлагали оставить его в интернате, где лечились и учились дети с подобной болезнью, но Настя отказалась. Сидит дома и занимается детьми. Кажется, Нюрочка уже смышленее старшего брата.

Так и не пришлось заснуть в эту ночь. В пять утра Ирини была уже на ногах. Разбудила дочь с обмотанной ногой. Слава Богу, от опухоли ничего не осталось. То-то Наташа обрадовалась: ведь для нее самым большим счастьем было увидеться с любимой бабушкой Роконоцей.

* * *

Савва чувствовал себя великолепно, когда уезжала жена. Он в такие дни ходил по гостям. Дети его почти не видели. Ну, что ж, они уже взрослые. Голодными не останутся, новая квартирантка Люся позаботится. Любимые игры в нарды и скамбил были то, где он полностью мог расслабиться, отдохнуть. Поговорить с кумом о политике, последних событиях, городских новостях, женских прелестях, мужских победах, посудачить о невеселой жизни и о всякой всячине было ему в удовольствие. Все друзья считали его умным, образованным и ему это нравилось. Не то что дома, где тебя видят насквозь и некуда спрятаться от постоянных нравоучений то детям, то ему. Надоело.

В этот раз жена уехала накануне вечера, который устраивала автобаза в честь своих ветеранов труда. Были танцы, и он пригласил одну симпатичную татарочку, контролершу. Она один раз работала на его автобусе. Кстати, Савва просто возлюбил свою новую работу на пассажирском автобусе. Маршрут номер два: Химпоселок – Кожзавод. Одно удовольствие людей возить, разговаривать с ними, шутить, подбадривать. Ведь по натуре он очень веселый, улыбчивый человек. Это жизнь его немного пригнула, притушила, и он радовался возможности побыть самим собой. Татарка Дания потом весь вечер стреляла глазами в его сторону. «Симпатичная, – подумал он. – Вообще, татары красивые люди. Недаром его прадед женился на Крымской татарке. Очень состоятельный по тем временам грек Георгий, ходил на поклон к самому царю, который в это время отдыхал в Ливадии. Просил разрешения крестить татарскую девушку, чтоб жениться на ней. Царь благословил. «А что б не благословить, когда отец Георгия был крестным одного из царских сыновей. Вот в каких кругах вращались наши предки!» Савва посмотрел на себя со стороны: «Да ничего не напоминает сейчас в нем на то величие его предков. Интересно, как звали ту татарку – прабабушку. Может, тоже Дания? – Савва улыбнулся своим мыслям. – Все это: «Дела давно минувших лет», – пронеслись в голове где-то слышанные слова. Все позади. Все забыто. Вот жизнь! – Савва улыбался, к нему шла Дания: объявили: «Белый танец».

Знакомство с Данией имело неожиданное продолжение. Когда он просто так, можно сказать, не подумав, пригласил ее в кино, в недавно отстроенный кинотеатр «Чо-кан Валиханов», она без промедления согласилась.

* * *

Торговля на крошечном Осакаровском базарчике прошла для Ирини очень хорошо. Она торговала с сестрой, расположившись за узеньким прилавком, усевшись на лавку, представляющую из себя не струганную доску, опирающуюся на два пня. Кики в этом году сумела вырастить на своем огороде роскошную морковь, зеленый лук, огурцы, свеклу. Особенным спросом пользовались ее сочные, ярко зеленые петрушка и укроп. Она не могла нарадоваться бойкой торговле.

– Если б не ты, Ирини, я б сроду не решилась на спекуляцию, побоялась бы, – говорила Кики, обнимая сестру за плечи.

– Чего б ты побоялась? – отозвалась Ирини, удивляясь на редкую ласку сестры.

– Ну, что люди скажут…

– А что они могут сказать? Ты что, украла что-то? Пахала, как проклятая, что б вырастить на собственном глинистом, совершенно непригодном для выращивания овощей, огороде, чтоб продать и иметь какие – то лишние копейки. Я вот тоже, таскаю такие тяжести, трясусь всю дорогу, чтоб не придрались к грузу, в вагоне жара, духота, не продохнуть. Сердце можно посадить…

– Да… тяжело тебе, знаю, – посмотрела на нее сочувственно Кики, собирая прямо за прилавком, только что привезенную Алексисом, охапку петрушки в небольшие пучки для продажи. – Давно мне уж надо было этим заняться. Работать мне не привыкать. А тут работаю сама на себя.

– Конечно! Это не в кочегарке работать! На следующий год посади лахана, баклажаны, помидоры.

– Я уже об этом думала. Ты знаешь, что я хочу?

– Что?

Кики быстро глянула направо-налево и негромко поделилась:

– Насобирать сыночку на машину, когда вырастет.

Ирини тоже вполголоса отозвалась:

– Господи, Кики, когда это еще будет. Ты про себя не забывай, да и девчонкам купи обновы.

Кики отмахнулась:

– Да я их не обижаю. Есть им что носить.

Виноград Ирини довезла хорошо, почти ни одна кисточка не помялась. Те, которые не очень смотрелись, она разделила по равным горки и раздала родственникам, хотя никто не хотел бесплатно брать от нее лишнюю кисточку:

– Ты привезла сюда свой урожай копейку сделать. Мы прекрасно обойдемся! – убеждали ее и братья, и мама Роконоца.

Дошло до того, что Ирини насильно оставила всем по килограмму. Виноград «Дамский Пальчик» был просто бесподобен. Им наесться было невозможно. Наташку за уши не оторвешь от винограда, видимо, у нее страстишка к нему еще с тех пор, как у тети Сони тягала его без разрешения. Она его ела с хлебом так, что за ушами трещало. Теперь ходит, как колобок. Дочь остается у бабушки до сентября, а Ирини, как всегда нагруженная теперь жиром, маслом, яйцами и другими сельскими деликатесами ехала назад домой к своей постылой жизни без мамы, сестры, братьев, подруг и любимого поселка. Она переночевала две ночи у Кики. Такой у нее порядок кругом. Чистота идеальная. Огород, как с картинки. Дети поливали его по очереди. Спасибо, от Ильи остался этот двухэтажный дом. Три спальни, зал, сенцы и прихожая. Высокая лестница вела вниз к первому этажу. Там тоже была кухонька под лестницей. И огромный сарай для скотины. Кики держала две коровы, три свиньи и множество кур. Яйца не переводились.

Дети пахали почти наравне с матерью. Варили пойла, носили скотине, убирали навоз. Больше всех доставалось старшей Анечке. Практически вся домашняя тяжелая работа летом лежала на ней. Мать работала в кочегарке и торговала. Симпатичная Аня вся в отца. «Лия», как ее называла Кики, когда злилась, чтоб сделать больно дочери, из-за внешности, которую унаследовала от ненавистного мужа. Ирини ругала сестру за эти слова.

– Ребенок целыми днями работает, света белого не видит, а ты еще ей в благодарность говоришь гадости

Сама племяннице говорила комплименты:

– Ты у нас красавица, Аница. Ищи себе богатого мужа, чтоб не пришлось вот так тяжело работать.

Аница смущенно улыбалась. Кики неизменно комментировала комплименты Ирини примерно так:

– Твоя Наташка, скорее всего, найдет себе достойного мужа, она у тебя хорошо учится! А эта училась еле-еле. Котош!

У Ани набегали слезы, и она уходила. Последний раз Ирини строго – настрого наказала сестре, что это грех так издеваться над дочерью и посоветовала научиться придержать язык.

– Я понимаю, как тебе тяжело. Все хозяйство на тебе. Но она тоже пашет дома и на бензоколонке. Я заметила, что своего любимчика Алекси, ты не очень гоняешь. Почему это? С какой сати? Разбалуешь его, потом локти будешь кусать!

Сестра со всем соглашалась, и при ней, по крайней мере, не обзывала больше старшую дочку. Младшая Марика, была тоже хорошей помощницей: и посуду мыла, и полы, и пыль вытирала, и кур кормила, и двор подметала. Все в семье сестры было подчинено строгому выполнению своих обязанностей для каждого, кроме, пожалуй, Алекси: он мог что-то не сделать вовремя. Но из-за этого ему редко попадало: или Марика, или Аница делали его работу за него, почти никогда не жалуясь матери. Уж очень они любили своего брата.

В семье брата, Харика, тоже обожали своих сыновей. Старший был спокойным и выдержанным, младший – полной его противоположностью. Точно такими по жизни были братья Харитон и Яша, совершенно разными и совершенно дружными. Ирини просто душой отдыхала в семье Харика. Как у него дома было спокойно и приятно. Здесь царила любовь. Красивые лица брата и невестки, которые обращались к друг другу только с вниманием и взаимопониманием; и их сыновья, создавали какой-то теплый климат, в котором хотелось находиться всегда. Ирини старалась понять, что же делает их жизнь такой красивой. Она присматривалась исподволь, расспрашивала невестку о семейных делах. Смуглая красавица Парфена на все вопросы отвечала с сердечной улыбкой. Из ее рассказов Ирини выяснила для себя, что трудности были, но она их не замечала. Главное рядом Харитон, старший сын – ее копия, а младший очень похож на их покойного старшего брата, Федю.

Ирини любила разговаривать с спокойным уравновешенным и очень чутким братом. Счастливчик! Как все-таки он сумел выбрать себе в жизни именно ту с которой он так счастлив. Ирини вспоминала, как она в детстве дружила с ним. Правда спать с ним не любила. Харик имел привычку во сне шевелить пальцами ног, а поскольку спали они валетом, то часто задевал ее своими шевелящимися пальцами и будил ее. Ирини даже спросила его жену не случается ли с ним это и теперь. Парфена долго смеялась, узнав об этом, но оказалось, что не замечала за ним такого, и обещала, что проследит для интереса.

Яшка все еще и не выбрал себе никого в жены. Так и ходит холостяком. Мама Раконоца уже и не знает, как на него подействовать.

– Поговорила бы ты с ним, Ирини. Может задумается, что пора и свою семью иметь, а не бегать по чужим юбкам. Позор какой! – сокрушалась Роконоца.

– Ну что тут позорного, – успокаивала ее Ирини. – Парень он видный, любая пойдет за него, он не девушка, которой надо в срок выйти замуж. Я б сама, будь я парнем, не женилась. Жила б одна, наверно. И потом, жениться-то он женится, а вот будет ли счастливым?

Роконоца взглянула на нее с укоризной:

– Харитон счастлив, почему ему не быть счастливым?

– Да…, – соглашалась Ирини. – И то правда. Мужчинам легче стать счастливым. Я им завидую и всегда хотела быть мужчиной. – Ирини задумалась. Потом предложила:

– Знаешь, мама, в следующий раз, когда я приеду, соберемся все вместе, пойдем сосватаем кого- нибудь. Не бойся, оженим его.

– Боюсь, до самой моей смерти он не женится, – недоверчиво покачала мама головой. У Ирини сжалось сердце: мама выглядела не самым лучшим образом. Всегда моложавая, прямая, сейчас она выглядела на все свои шестьдесят шесть лет. Морщины бороздили благородные черты, глаза и губы совсем поблекли. Черная косынка закрывала весь лоб, подчеркивая возраст Роконоцы.

– Не бойся, мама! Следующее лето, оженим его, вот увидишь. Я тебе обещаю. – Ирини сделала акцент на «Я».

* * *

Савва никогда не встречал жену, когда она возвращалась из Осакаровки. Она, кажется, только раз прислала телеграмму встретить ее. Срок возвращения жены приближался, и Савва теперь приходил домой вовремя. После работы жарил свою любимую картошку или отваривал кукурузу. Дети, вроде, как, по словам квартиранток, накормленные, а сметали все в один миг. Катя любила варенную кукурузу. Один раз переела, мучилась животом. Только на следующий день ей полегчало. Он ругал ее, что ест непомерно много.

– Папа, – оправдывалась она, – что же мне делать, если я всегда чувствую себя голодной?

– Ты и так весишь больше, чем надо. О чем это говорит? Надо уменьшить количество еды. Разве не понятно? Разве ты хочешь, чтоб тебя обзывали толстухой?

Катя не отвечала, но лицо ее было безрадостным.

Ирини приехала рано утром. Как всегда с коробками, мешками, ведрами полными продуктов. Запахло домашним, вкусным. У Саввы засосало в желудке, так захотелось положить в рот Что-нибудь. Ирини, как почувствовала:

– Там в сумке есть немного домашней колбасы «Солдесон», попробуй. Яйца, да и все остальное надо опустить в погреб. Остальное в холодильник. Да и надо нам уже купить хоть один ковер на стенку, да и ковровые дорожки на пол, как у кумы Насти не мешало бы купить.

– На какие деньги? – спросил Савва

– На мои, я в этот раз сделала неплохую выручку.

– Молодец, жена! – он слегка, на мгновение, приобнял жену. – Что ж, конечно, надо купить. Кстати, у нас в Автобазе по профсоюзной линии выделяют дефицитные вещи, можно сделать заявку. Кажется, там были в тот раз и ковры.

Савва попробовал из гостинцев все, что можно попробовать, не уставая нахваливать. Ирини улыбалась. Она уже сходила посмотрела на спящих детей.

– Все с ними нормально?

– А что с ними может случиться?

– Мало ли…, – Ирини многозначительно посмотрела на него. Это означало то, что он должен был вспомнить все случаи, когда из-за него что-то случалось с детьми.

Савва собирался уже на работу. Взял с собой колбасы, зеленый лук, хлеб, три варенных яйца, приготовленных им еще вчера. В термос налил сладкий чай.

– Давай завтра, после твоей работы, сходим посмотрим ковры, – предложила Ирини.

– Может, лучше послезавтра, на выходные? С утра поедем по магазинам, может там есть ковры, дорожки, а вдруг повезет? Да, кстати, – вспомнил он, – в ДК химиков в это воскресение будут показывать греческий фильм. «Сиртаки», – давай сходим, вместе с детьми. Пойди сегодня, купи билеты, а то разберут.

– Ну, ладно. Как раз зайду, посмотрю, какие ковровые дорожки есть сейчас в продаже в химпоселковских магазинах.

* * *

Савва был очень удивлен новости, которую привезла Ирини. Оказывается, его братья вовсю собираются переехать на Кавказ. Вот так да… И ни слова об этом своему старшему брату. Правда, они никогда не баловали его письмами, но нет-нет да отвечали на его. Савва вспомнил, что сам послал туда письмо где-то в конце весны, а теперь почти осень. Да…

– И это точно, они вместе собираются уехать одновременно? – спросил он у Ирини.

– Этого я не знаю, только знаю, что едут.

– Интересно…А когда – тоже точно не знаешь?

– Ну, как я могу знать. Мне это сказал мой Яшка. А он все знает.

– Да, если он сказал, то этому можно верить. Только удивляюсь, что ж они мне ничего не сообщают.

– А когда они с тобой особенно считались? Это тебе всегда казалось, что ты имеешь какой-то вес у них.

– Ничего я не считаю. Они взрослые люди, захотели – поехали. Зачем им мои советы. Если я сейчас решу уехать, то ни у кого не спрошу.

– Даже у своей жены?

– Ну, как у тебя и не спросить? А, в самом деле, может, и в правду поехать нам, соберемся еще раньше их, – с тайной надеждой спросил Савва.

Ирини помолчала.

– Не знаю. Мои в Осакаровке и не думают и не мечтают о Кавказе.

– А что так?

– Не имеют желания еще раз несолоно хлебавши вернуться назад, как в сорок седьмом году. Уже и дом поставили, а все ж заставили уехать.

– Ну будешь приезжать к ним в гости с Кавказа.

Ирини, насмешливо взглянув на него, ответила с сарказмом:

– Тут из Южного Казахстана в Северный езжу раз в год, а из Кавказа – совсем ближний свет.

Савва не сдавался:

– Переедем, перетянем и их.

– Не знаю, Савва. Посмотрим… Пусть едут твои братья первыми… А, там, может, и мои на что-нибудь решатся.

Савва долго не мог заснуть. Вперив в темноту глаза, он думал о своих братьях, о том, что они совсем его ни во что не ставят, права Ирини, как всегда. Думал, какие они удачливые и намного успешнее его. Даже в том, что у каждого есть по сыну, а у него одни дочки. Бедная Аница, она тоже так несчастна. Ирини рассказала, как она выглядит, чуть ли не старуха в тридцать пять лет. Теперь они уедут, оставят сестру на съедение волкам. Он вспомнил злую физиономию Корцалы и содрогнулся, зажмурил глаза. А Тимка – Амбал, с медвежьей силой. Жаль, что Савва хиляк по сравнению с ним, а то специально поехал бы в Осакаровку и дал бы ему по первое число, забыл бы этот хряк, как на сестру руки поднимать. Заснул он с тяжелой головой.

В выходной Савва принялся возиться со своим инструментом. Потом занялся бумагами в чемодане. Он его всегда закрывал на замок, чтоб дети не лазили и держал теперь в сарайчике – дровянике. Сложил наваленные дрова, которые он нарубил, как раз перед приездом Ирини, чтоб видела, что не отдыхал. К семи часам вечера вся семья направилась в клуб. На вечернем сеансе полно было людей, в основном греки. Кого только они не встретили здесь! Даже Агапи со своим пузатым низкорослым муженьком, Васькой были здесь. Он, как всегда, чуть подвыпивший подошел к Савве и хлопнул его по спине.

– Привет, дружище!

«Интересно, как это он дотянулся до моего плеча, подпрыгнул, что ли?» – удивленно подумал Савва.

– Привет! Что, вывел жену проветриться? – шутливо спросил он Василия.

– Не знаю, как она проветрится, скорое задохнется, народу-то прорва, – сострил пузатик.

– Да, точно. Не так часто привозят греческие фильмы.

– Разве не в первый раз? – спросила Агапи.

– В первый. Я бы знал: такие фильмы разве можно пропускать?

К ним подошла тетя Соня. Одетая, как всегда аккуратно со вкусом, она пришла с сыном и с невесткой. До сеанса оставалось минут десять, но греки не спешили заходить в душный зал. У всех было приподнятое настроение. Всем хотелось себя показать и людей повидать. Когда такое случалось? Чтоб столько греков в одночасье собрались просто вместе отдохнуть, кино посмотреть. Сроду такого не было. Они обнимались, целовались, знакомили своих спутников с остальными. Казалось, и про кино забыли, пока контролеры не поторопили их войти в зал.

И вот начался фильм. Смотрели его, буквально, открыв рот и на одном дыхании.

Проделки героини, которую играла Алики Вауклаки потом перемалывались и разыгрывались во многих семьях с любовью и участием. Все ругали подлую Риту. Женщины были очарованы элегантным и красивым мужем героини. Фильм закончился, а люди сидели, как будто ждали продолжения. Говорят, в России греческий фильм «Сиртаки» был просмотрен рекордное количество раз. Не только греки, но и люди самых разных национальностей по достоинству оценили эту картину жизни простых людей в далекой Греции.

Что касается женской половины греческой национальности, то почти каждая просмотрела этот фильм столько раз, сколько он шел на экранах города. Ирини, как и многие ее соплеменницы, помногу раз обсуждала со своими подругами каждую сцену полюбившегося фильма.

* * *

Перед началом нового учебного года, Ирини вместе с Катюшей и Женечкой пошла по магазинам. Купила каждой босоножки и туфли, школьную форму, чулки, носки, трусы, школьные принадлежности. Как и намеревалась, купила босоножки и кое-что из одежды для детей сестры. Надо собрать хоть какую-то посылку. Хочется порадовать племянников. Денег ушло уйма. Теперь на ковер не хватит. Придется ждать Саввиной зарплаты. Сама на работу выйдет в понедельник, а сегодня суббота. Вместе с детьми она зашла в магазин «Ткани», выбрать фланелевую ткань сшить девчонкам зимние халаты. Но все ткани были бесцветными, в какой-то незаметный цветочек или полоски. Долго искали новый пионерский галстук для Кати. Еле нашли в одном из канцелярских магазинов. Зашли и в мебельный. Ирини давно мечтала о кресле-кровати. А то приезжают гости, а их некуда и положить. Но сейчас не до кресла, тем более не до телевизора. Ирини наметила купить его на следующий год обязательно, чтобы дети не ходили по соседям, не надоедали им. Не доищешься, не дозовешься их, особенно, Наташки. Вот уж киношница, сутками бы пропадала за телевизором. Смотрит его с открытым ртом, как ребенок, а сама уже почти девушка.

На тенистых улицах было жарко. Августовское солнце пекло изо всех последних сил. Дети просили газировки и мороженного.

Придется еще потратиться. Они встали у киоска на углу недалеко от Дома Культуры химического завода. Кругом полно людей, нарядно одетых. Дети бегают на площади перед ДК химиков, около киоска примостились бабушки, продающие, кто цветы, кто огурцы, кто семечки. Ирина спросила, что почем. Купила семечек.

– Щелкать их будем дома, – предупредила она дочек. Ей было приятно смотреть, как они дружно уплетали свое мороженное. Себя она тоже не обделила. Мороженное ее страсть. Жаль, что она может себе его позволить очень редко. Дети рассматривали прохожих.

– Мама, ты у нас самая красивая, – вдруг сказала Катя, – правда Женя?

– Мама, а почему у тебя так много белых волос на голове, ты же не старая, – высказалась, неожиданно, Женя.

– Порода у нас такая. И тетя Кики, и дядя Харик, и бабушка – все рано поседели.

– Жалко, – сказала Женя, – но ты все-равно самая красивая.

– А я похожа на маму, – заявила Катя.

– Я тоже похожа на нее, – неуступчивая Женя воинственно смотрела на Катю.

– Вы обе похожи на меня, – успокоила их Ирини.

– А Наташа на кого похожа? – спросила Женя.

– Она – на папу. Один к одному. Даже взгляд у нее как у него. Что соскучились за сестрой?

Дети ответили, что да, скорей бы она приехала.

– А что ж вы вечно ссоритесь, когда она дома? Не слушаетесь старшую сестру?

– А пусть она не дерется, – бойко заявила младшая.

– А ты так и нарываешься на драки, знаю я тебя, – оборвала ее Ирини.

Женечка насупилась, но ненадолго.

Вдруг к ним подошли кум Алексей Шапраниди с женой. Вот неожиданность! Жену кума она не очень знала. Сейчас она была беременна вторым уже ребенком.

– Сколько же старшему ребенку?

– Марице уже год и пять месяцев сказал Алексей.

– Так у вас будет разница, как у Жени с Катей.

– Кстати, если это будет девочка, мы ее тоже назовем Катя, – с гордостью заявил Алексей

– В честь мамы?

– Да.

Жена кума, больше молчала и смущенно поглядывала на симпатичную Ирини и ее хорошеньких дочек. Младшая из которых была крестницей мужа.

Алексей приобнял Женечку, потом Катю, перекинулся с ними словами и купил им еще по мороженному. Девчонки явно были довольны. Они не забыли для приличия сначала отказаться, а потом, как бы сделав одолжение, взяли угощение. Алексей показывал свою щедрость, не забыв и женщин. Девочки сходу полюбили доброго дядю. Ирини смотрела на его сплющенное лицо. Каким он был красавцем! Но слишком охочим до девчат. Вот и разбили братья девочек, которых он домогался, всю его красоту. Хорошо не убили. Судился даже с обидчиками, но ничего не добился. Никого не посадили за избиение. Теперь, кажется, он остепенился. Но в душе, навряд ли. Ирини вспомнила его попытки по отношению к ней и захотелось поскорее распрощаться.

– Заходите, если будет время.

– Обязательно, может быть на следующей недели, – с готовностью отозвался кум. С наилучшими пожеланиями, приветами домашним они разошлись. Ирини облегченно вздохнула. Как все-таки некоторые люди малоприятны, – она подхватила сумку. – Ну, что красавицы, наелись мороженного?

– Нет, – возразила Женечка. – Я еще хочу.

– Нет, дорогая. Ты же не хочешь получить воспаление в горле?

– Все равно хочу.

– Нельзя, будет горло болеть, – благоразумно согласилась Катя. – У меня часто болит горло, правда мама?

– Потому, что пьешь холодную воду. Как только в прошлом году провели воду в нашем дворе, как начала ты пить воду из крана, так с тех пор и случается с тобой такая беда.

– Мороженное – то холодное, тебе, значит, нельзя, – убедительно произнесла Женя,

– А я пью из крана и никогда не болит горло. Значит мне можно еще одно мороженое.

– У тебя живот отморозится, не только горло, – рассмеялась Ирини. – Слишком много ты хочешь, дорогая. Как ты считаешь, Катя?

– Много, – согласилась Катя.

– Ну и не надо! – обиженно бросила Женя и тут же спросила:

– А завтра ты купишь нам мороженого?

Ирини насмешливо измерила ее взглядом:

– Не знаю, посмотрим на твое поведение.

Женя скорчила рожицу Кате:

– Так – то! А я завтра снова поем мороженного.

– Я тоже! – обиженная Катя показала ей, в ответ, язык.

Ирини строго вмешалась:

– Какие вы у меня молодцы! Я вижу, что вы обе не хотите даже газировки.

Девчонки сразу присмирели и остаток пути шли, теребя маму разными вопросами не давая сосредоточиться на своих собственных мыслях. «Да и нечего вечно о чем-то думать. Не так уж ты часто прогуливаешься вместе со своими детьми», – одернула себя Ирини. Она принялась расспрашивать все что возможно у своих девчушек. «Какие они у меня толковые!» – радовалась она про себя.

Хвалить детей было не в правилах ее семьи. Она было раз расслабилась… Роконоца была у них в гостях во второй раз. Женечке было три года. Ребенок упал и ударился головой о цементный пол. Малышка закатилась в плаче, Ирини в страхе вскрикнула, подхватила ее со словами: «Гурпанц те манас», что по-гречески означало «Сокровище мамино!» – поцеловала ребенка и стала успокаивать ее, а Роконоца так строго взглянула, даже сверкнула глазами.

– Что ты так сюсюкаешься с ними! Ничего страшного с ней не произошло. Наперед осторожнее будет.

– Но, мама, она ж ударилась, ей же больно, – стала оправдываться Ирини, но Женечку с рук спустила.

– Разве я вас не любила? Разве я вас не хотела жалеть по каждому поводу? Но жизнь требует другого обращения, если хочешь из них вырастить нормальных людей, – резко заметила Роконоца и велела Женечке идти играть. И та сразу испуганно успокоилась и потопала к сестренке. Внучка, еще несмышленыш, а поняла, что-то тут не так, уж слишком бабушка строго выговаривала маме.

* * *

Катюша определенно пошла в отца своей музыкальностью. Она уже в третьем классе по музыке. Учится в Доме культуры химиков. Еще в первом классе школьная учительница пения настоятельно рекомендовала родителям отправить дочь в музыкальную школу. Три года назад Ирини загорелась этой идеей. Поговорила с Саввой и детьми. Наташа обрадовалась. Ей хотелось, чтоб в доме было пианино, как в порядочных семьях. Возможно, и она бы поучилась у своей сестры. Платить за уроки музыки за двоих детей родители не собирались.

Савва не хотел пианино. Он думал, что его за эти деньги потом не продашь, если они надумают уезжать. Ну, потерпели бы немного с музыкальным образованием. Нет Ирини срочно хочет этот агрегатный инструмент.

– Я не пойму, ты что не хочешь покупать его? – спросила, в конце концов, с раздраженьем жена, после его бесконечных оттягиваний и видимого неудовольствия от этой идеи с покупкой.

– Да нет, почему?

– Тогда хотя бы для приличия порадуйся вместе со мной и ребенком. Возможно, твоя дочь станет профессиональной музыкантшей, может ей это удастся, тебе на радость. Если ты так упираешься, давай купим подержанное пианино. Мне тут предлагают недорого, всего за четыреста сорок рублей. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Савва виновато.

Короче, пианино марки «Беларусь» заняло свое достойное место с правой стороны зала, которая являлась и их спальней. Через пять минут Савва, потыкав сначала на клавиши, сел за инструмент и счастливо улыбаясь, сыграл «Севастопольский вальс».

Дети с матерью слушали с удовольствием и радовались удивительной музыкальности отца и мужа.

– Молодец, папка! – в разнобой восхищались дочери.

– Да, музыкант ты от Бога, – улыбнулась мужу Ирини. – Надо же, никогда за пианино не сидел и на тебе! Так хорошо сыграл! Теперь, надо будет подумать о пристройке еще одной комнаты. Девчонки в одной комнате, мы в другой. Нужно, чтоб был, как у людей зал, и большая кухня. Куда можно нормально поставить и стол, и стулья, и холодильник. Что мы уже столько лет ютимся как куры на насесте?

Савва пообещал подумать.

– Ты думай, да на следующий год, чтоб уже с весны начали, как раз и крышу перекроим, – настоятельно советовала жена.

Совсем не нравилась эта идея Савве. Тут уезжать надо, а она стройку хочет затеять.

– А, как если соберемся уехать?

– Подожди, еще твои только собираются. У них денег навалом, а у нас что? Хоть дом достроим и подороже продадим.

«Тоже идея, – подумал Савва. Неплохо бы иметь побольше денег. Дома на Кавказе в два раза дороже. Придется там, видимо, купить сначала какую-нибудь халупу. Но его это не страшило. Савва знал, что, если ему с семьей когда-нибудь суждено будет попасть на жительство на Кавказ, то он из любой халупы сделает дворец своими руками.

* * *

Произошло это тридцать первого августа. Жара стояла несусветная. Был полдень, два часа дня, Ирини с младшими детьми сидели на летней кухне и обедали. Волдырь на пальце ноги Ирини ныл и периодически дергал. Откуда он взялся? Наверное, натерла новыми босоножками и попала инфекция. Теперь он перевязан с подорожником, наложенным сверху раны. Ходить было очень неудобно. Ирини блаженно вытянула ногу, отдыхая после готовки обеда. Вдруг Ирини послышался запах горелой толи. «Кто это средь белого дня, в такую жару толь жжет?» – подумала она. Дети тоже учуяли запах. «Фу, как воняет», – сморщилась Женечка.

«Наверно, соседи жгут костры. Они и вчера вечером жгли у себя на огороде» – сказала Катя и встала со стола. Она была очень чувствительна к еде и страшно брезглива. Под такой запах она явно не могла есть. Только она вышла за дверь, как вдруг удивленно вскрикнула: «Мама, у нас что-то горит на крыше!» У Ирини задрожали ноги. То, что она предполагала может случиться, то и случилось. Крыша горела со стороны летний кухни. Откуда ветер взялся, огонь раздувало в разные стороны. В ужасе, Ирини не знала куда бежать. Ведь телефона нет. Надо бежать к Ниеткалиевой улице, там живет ее приятельница Шелест Вера, но это далеко. Она крикнула соседей. Прибежала тетя Ира и Лиза с Тимофеем. Сорокалетний Кесориди Тимка перепрыгнул через дувал «Галантерейной Фабрики», отстроенной и работавшей уже года четыре, и побежал звонить. У Лизы был испуганный вид, но всем она настоятельно советовала не волноваться: скоро приедет пожарная машина. Ирина плохо соображала, волосы на голове стянуло так, что страшно заболела голова.

Огонь горел, как на масле. Толь ядовито плавился. Черный дым поднимался высоко. Вдруг из-за дувала фабрики стали выбегать люди с ведрами, бидонами. Несколько мужчин полезли по лестнице с ведрами воды. Люди снизу подавали всякую подвернувшуюся тару с водой. Какое счастье, что у них есть колонка с водой. Но это были слабые усилия: хоть и напор воды сильный в их колонке, но она всего-то одна. Наконец, довольно быстро, точнее через 25 минут приехала пожарная команда. Тушили долго и нудно. Огонь не хотел отступать. На чердаке лежали старые учебники и тетради детей, кое-какой инструмент Саввы, старое тряпье, словом, все то, что хорошо горело. Уже после пяти появился Савва, когда пожар был затушен.

Глаза он вытаращил уже на углу улицы, когда он понял, что дым и толпа, происходят около его дома. Он побежал. Картину он застал безотрадную: обгорелые балки, с кое-где лохмотьями свисающей толи, испуганные дети и растрепанная, бледная жена. Он тоже побледнел. Господи, теперь заест, ведь она предупреждала, что может быть пожар. Просто – Караул!

Дети кинулись к нему. Он приобнял жену. Сосед, дородный Саша Параскевопу-ло сказал:

– Ничего, главное вы целы. Остальное все поправимо.

Савва обошел весь дом.

– Хорошего мало. Работы на всю осень. И денег кот наплакал. Конечно, не считая тех, которые он снова, по старой привычке, припрятывал.

– Придется где-то занимать деньги, – сухо сказал он жене.

В момент, когда пожар был полностью затушен, появилась Наташа. Ее только что подвезли кумовья Кики, ехавшие из Осакаровки в Джамбул. По дороге ей успел встретиться сосед, сообщивший о пожаре. Первой, она увидела, растерянную, в испачканном кое-где сажей платье маму. Она прихрамывала, оказалось, воспалилась мозоль.

Начальник пожарной команды подошел, дал подписать бумагу, сказал, что дешево отделались, порекомендовал покрыть крышу хотя бы шифером, пожелал всего хорошего и уехал с командой. Люди начали расходиться. Многие подходили, интересовались, как это могло произойти, выражали соболезнование, и предлагали помощь в уборке всего хаоса, после пожара. Дом было не узнать. Окна залиты грязной водой, во дворе куски штукатурки, обгорелые доски, ведра, какие – то кучи мусора, а главное зияющая пустота на крыше с обгорелыми балками.

– Видишь, что творится, – протянула руку Ирини, появившейся тете Соне. Тетка обняла ее.

– Господи, как это произошло?

– А кто его знает? Пожарные сказали, возможно, произошло замыкание в проводке на крыше. Ирина отошла прихрамывая, кто-то ее позвал.

Уже совсем стемнело. Люди разошлись.

– А что у тебя с ногой, – жалостливо спросила тетя Соня.

– Да, болячка. Не было вот печали, так черти накачали, – сказала она с горечью. Потом, через несколько дней, тетя Соня, смеясь, донесла ей слухи, что якобы Ирини сама подожгла крышу, чтоб Савва, наконец, перекрыл ее шифером.

– Откуда эта чушь могла выйти? – спросила Ирини. Подожгла собственный дом?

– Люди – дураки, что с них возьмешь?

– Наверное Федька – Дурак сказанул такое. Я ведь грозила Савке, что подожгу крышу, если он не пошевелится накрыть ее шифером.

– Вот-вот, а он может и услышал.

– Или Савка ему рассказывал…

– То-то и оно: следи за своим языком, Ирини, – укоризненно покачала головой тетка.

* * *

Галантерейной фабрике, принявшей деятельное участие в тушении пожара, Савва выразил благодарность через местную газету «Знамя труда». Написал заметку и послал, не особенно надеясь, что ее напечатают. На удивление, через три дня он нашел ее в газете и был очень горд собой, что сумел отметить отзывчивость людей.

Погорельцу Савве Александриди, на работе профсоюз выделил сумму денег на лес и шифер. Фаина Ивановна, сердобольная пожилая женщина, председатель профсоюза одобрительно улыбалась ему, когда он, по наущению новой Ирининой подруги, еврейки Елены Михайловны Корсунской, жившей на соседней улице Мечникова, – обратился к ней со своей просьбой. Фаина Ивановна сразу приняла самое деятельное участие в получении помощи. Савва летал от радости. Как удачно, что подруга Ирини посоветовала ему обратиться туда. Как хорошо, что он такой грамотный, все описал в подробностях и прочее и прочее. Ему посоветовали преподнести что-нибудь профсоюзнице в виде коробки конфет или цветов. Что он и сделал. Фаина Ивановна пожурила его, но приняла подарок с явным удовольствием и без особого смущения. Видимо, такого рода подношения случались не редко. Савва не мог откладывать с крышей, впереди шел сезон дождей, хоть и не сильных, но все же. Ирини даже не пришлось подгонять его. Ей достаточно было, на этот раз, высказаться только однажды. Заодно, решили немного расширить дом, достроить еще одну большую комнату, которая служила бы кухней.

– Не хватит денег, – неуверенно сказала Ирини.

– А ничего, перезайму у кого-нибудь, – почти беззаботно возразил Савва. Конечно, денег не хватит, хотя он далеко не всю сумму назвал жене. И занимать ему не придется. У него есть достаточно заначки. А потом будет себе откладывать, как будто долг отдавать. Он твердо был уверен, что жене не обязательно знать, сколько он получает. Ему не нравилось, как она тратит деньги. Покупает детям обувь, когда предыдущая пара еще не сношена. Это один пример. А сколько еще примеров можно привести. Что и говорить, женщина и есть женщина. Как говорят: женщина-друг человека, всего лишь. Савве даже нравилось, что она неграмотная и не суется в бумаги – будь то квитанции за электричество, воду или оплата налогов.

И Савва принялся за работу. Не даром все говорили, что мозги у него на месте. Он прикинул объем работы, все рассчитал и решил удивить всех и соседей, и жену, и даже себя. «Надо поработать, на этот раз, как следует. Для себя же в конце-концов! Да и показать себя не мешает. Хороший дом дороже будет стоить и легче продать».

Рубанок, пила, топор были задействованы в течении целого месяца. Крышу покрыли через три недели. Одновременно подняли две стены под крышу. Ирини помогала класть стенки. Дети голыми ногами месили глину, благо сентябрь в Джамбуле еще жаркий… Наташа помогала делать саманы, которые сохли за три – четыре дня. Рамы и новые двери сколотили умелые руки хозяина дома. Ирина отштукатурила внутренние стены в конце октября. По утрам уже было прохладно. К ноябрю, когда холода только начинались, Савва сложил новую печку и чуть позже покрыл полы. На следующий же день Ирини их покрасила. Целую неделю вся семья ходила по дому через специальную доску, перекинутую от новой двери через кухню к залу.

И, когда краска высохла, все в полной мере прочувствовали всю прелесть просторного дома.

В период этого лихорадочного времени между супругами установился некий мир и взаимопонимание. Ирини старалась угодить уставшему мужу после работы на автобусе и продолжавшему рабочий день уже на дому. Приносила покушать, подносила сама воду и чай, когда он не мог оторваться от дела. В постели она гладила его по спине и говорила слова сочувствия, если он выглядел очень усталым.

– Давай спи, не думай ни о чем. Постарайся заснуть, чтоб больше успел отдохнуть.

– Ты тоже устала.

– Но не так же, как ты.

– А кто саманы делает, глину месит, кушать готовит, за детьми смотрит? – спрашивал он, прижимая к себе жену.

Савва был рад вниманию жены, и ночью она ему теперь не казалась отчужденной. Так оно и было. Он иногда думал, почему у них все так сложно складывается и, как было бы хорошо, если бы так, как сейчас, было всегда. А что он должен для этого сделать, он не знал. «Вот закончим стройку, пойдем всей семьей в Зоопарк, например. Есть же в Джамбуле Зоопарк. Вот дети и жена обрадуются. В самом деле, прожили здесь столько лет и не были в зоопарке… Интересно, а Зоопарк зимой бывает?» – спрашивал он себя. – «А может, устроить праздничный стол просто дома», – умерял свои пылкие желания Савва.

Когда Ирини видела, как сильно он озабочен, чтобы семья нормально жила, тогда и ей хотелось ему создать больше комфорта и в отношениях тоже. Она была женщиной, которая никогда не хотела оставаться в долгу, будь это хорошее или плохое. Она не очень ценила в себе второе свойство – отвечать пощечиной на пощечину, но это было выше ее, с этим она ничего не могла поделать.

Ирини приготовила вареники в тот день и вся семья, чего почти никогда не случалось, уселась за кухонный стол-шкаф, сделанный Саввой еще в первый год жизни в этом доме. Все весело разговаривали, Ирини довольная перекидывалась с мужем о том о сем, дети рассказывали о школьной жизни.

– Ну а ты, как у тебя дела, Женя, – спросил Савва младшую, постольку поскольку знал, что Ирини уже несколько раз вызывали в школу по поводу ее поведения.

Женя молчала.

– А что у нее, – иронически заговорила за нее мама, – дерется и с мальчишками, и с девчонками. Одной фартук порвала, пацану лицо расцарапала.

Савва повернулся к ней.

– А что такое, что тебя заставляет драться? Ты же девочка.

– А пусть они не лезут ко мне, – ответила Женя с раздражением и обидой.

– А что они такое делают, ты можешь мне сказать?

Дочь молчала, поглядывая на родителей исподлобья.

– Ну, отвечай! – голос отца прозвучал требовательнее. Женька, кажется, испугалась.

– То подножку поставят, то обзовут, то нажалуются ни за что, ни про что, – обиженно жаловалась она, то сгибая, то разгибая, попавшую под руку, алюминиевую проволоку.

Савва пожалел ее и смягчил тон:

– Да, тяжелая жизнь, но все-таки надо уметь себя держать в руках.

– А Женька, вообще, драчунья, – вдруг решительно заявила Катя.

Женька бросила на нее непримиримый взгляд.

– Сама такая.

– Нет, так дорогая доченька, дело не пойдет. Все знают, что Катюша не любит драться, нас ни разу не вызывали из-за нее в школу, – защитил ее отец.

– Ей чуть что не так, сразу драться лезет, – продолжала Катя.

– Ябеда, – бросила Женя и выбежала из-за стола.

– Никакая я не ябеда. А так оно и есть. Сегодня она не давала мне заниматься на пианино. А вчера стукнула так, что вот посмотри, какой синяк на ноге.

– А что она сделала? – спросила Ирини.

– Пнула меня ногой.

Савва позвал Женю, поставил перед собой и долго ей внушал, что можно, и что нельзя.

– Вместо того, чтоб стоять за сестренку, ты наоборот делаешь ей больно. Разве так поступают с сестрой?

Недовольная и немного испуганная Женя, помалкивала, а Катя торжествующе прошла мимо нее.

* * *

Тетя Соня долгое время работала сторожем на центральном «Зеленом базаре», а последнее время полюбила новое ремесло – делать венки из искусственных цветов в джамбульском «Похоронном бюро». День и ночь она сидела дома и выдумывала новые виды цветов из мягкой, разноцветной бумаги. Кроме этого, имелись у нее и металлические формочки для цветов в виде ромашек и им подобным мелким цветам. А вот такие цветы типа розочек с помощью формочек не сделаешь. Тут уж нужна изобретательность и умение мастерицы. Ирини придумала подруге несколько. Со вкусом у нее было все в порядке. Тетя Соня ей даже заплатила за ее работу шестьдесят рублей. Такие точно деньги Ирини платили за месячную работу в детском саду. Однажды, разговаривая и помогая ей делать цветы, Ирини пожаловалась, что денег катастрофически не хватает, долг еще не отдали. Тетя Соня немного помолчав, вдруг предложила:

– А не пойти ли тебе в наше «Похоронное бюро». Как раз требуются люди сейчас.

– Да, я ж работаю в детском саду, – неуверенно сказала Ирини.

– А ты пока не бросай. Там можно работу на дом брать. Будешь успевать и там работать и здесь. Потом посмотришь, что лучше. Работать на двух работах, не сахар. Да и сама знаешь, у нас не разрешается это. Придется тебе заводить новую трудовую книжку. Но ничего страшного, – постановила тетя Соня, – зато денег будет в два раза больше. Да и девчата твои тебе помогут крутить цветы. Так что, давай, завтра и пойдем со мной устраиваться.

Ирини обещала подумать и, если решится, придет завтра рано утром. На том и порешили.

Жаль было расставаться с детсадом, с Лидией Ивановной. С веселым коллективом. Но надо было что-то менять. Постоянное безденежье унижало и оскорбляло. Как давно ей хотелось купить себе шифоновой ткани, сшить себе новое платье… У Саввы несколько костюмов, а у нее на выход только одно платье шерстяное и одно летнее. Вот к лету купила себе летние белые туфельки лодочкой на низком каблучке и то – взаймы. Хорошо, что тетя Соня всегда была готова помочь, у посторонних бы Ирини со стыда бы уже давно сгорела просить взаймы.

«Надо что-то менять», – думала Ирини лежа в постели около храпящего Саввы. Он уже давно видел десятый сон, а она все никак не могла уснуть. Заснула часа в два ночи. Утром, в семь тридцать она уже была у дверей тети Сони. Через месяц подала заявление на увольнение.

Лидию Ивановну чуть инфаркт не хватил, когда она узнала, что Ирини уходит с работы.

– Как ты могла, и даже со мной не посоветовалась. Может, по совместительству ты б еще какую работу здесь делала и больше бы получала, – укоряла она свою помощницу. Ирини оправдывалась:

– Надоело копейки считать, Лидия Ивановна! А там я проработала месяц и получила в два раза больше. Разница большая. Я даже глазам своим не поверила, когда получила такие деньги.

– Они заманивают, дают сначала много, а потом урезают, – недовольно, полушутя припугнула ее Лидия Ивановна. – Ну, ладно, я не так уж на тебя обижаюсь потому, что сама на следующий год ухожу на пенсию. Но обещание свое, по поводу устройства в будущем твою Катю в музыкальное училище, выполню, как только придет время. Копи деньги. Без взятки, сама знаешь, дела не делаются… Теперь у тебя их, по – всему видно, будет побольше.

– Понимаете, Лидия Ивановна, и я о том же пекусь. Кто устроит моих дочерей? Самой надо думать… Скоро Наталию куда-то надо будет пристроить…

– Да, без денег теперь никуда, – проговорила удрученно Лидия Ивановна. – Моя дочь поступила только на третий год, когда я, наконец, догадалась дать денег. Вернее, добрые люди надоумили. А то б и сейчас мыкалась незнамо где и как.

В каком классе сейчас твоя Катя на пианино?

– В третьем.

– Еще долго ей учиться. Да, даст Бог не умру до того времени.

– Да, Лидия Ивановна, что вы заладили, умру да умру. Кто вам даст ваш возраст?

Подруга заулыбалась:

– Ладно, буду стараться. Ну иди, не мешайся теперь!» – и она шутливо подтолкнула ее к выходу. Ирини вышла и украдкой утерла непрошеные слезы. Даже сама себе удивилась. Давно не плакала. А тут на тебе…

* * *

Ирини осматривала свой осенний огород, виноградник, плодовые деревья, оставшиеся разноцветные листья, которые вот-вот были готовы слететь и улечься рядом с остальными на землю.

В этом году было совершенно раннее и жаркое лето, наверное, поэтому персики уродились удивительно большие, почти прозрачные, медово-сахарные. Ветки еле выдерживали тяжесть плодов. Яблони, которые они посадили несколько лет назад в первый приезд матери Роконоцы, выросли выше крыши. Особенно одна из них, поздний сорт апорта, которое посадила свими руками Наташа, выглядит просто мощным. Надо было зарыть виноград под землей перед зимой, убрать всякую оставшуюся ботву с грядок. Словом, подготовить все к зиме. Ирини хотела успеть сделать нужную работу в течении недели.

Работы просто невпроворот. А помощников нет. Наташка вечно в школе или библиотеке. Все читает книги, не начитается. И ночами не выключает свет, только успевает шуршать страницами. Но Ирини одобряла эту страсть дочки. Пусть набирается ума. Книги дело полезное. Катя не любит читать, но зато музыкой занята. Но она нет-нет хоть приберет, кушать сготовит. Ну, а Женька вечно где-то носится. Учится еле-еле. Что с ней делать?

За размышлениями Ирини не заметила, как в начале огорода появился Дмитрий Харитониди – Харитон. Он иногда заезжал к ним, нередко бывало и Ирини с детьми, а то и одна ездила к ним в гости. У Харитона поседел с левого бока клок волос и странным образом украшал его и без того симпатичное лицо. Харитон заехал, пригласить на день рождения Насти.

– Ну как она там?

– Да так, держится.

– А дети?

– Тоже нормально.

Харитон явно не хотел говорить о грустном.

– Когда поедешь в Осакаровку?

– А, вот планирую через недельку, другую, – охотно ответил Харитон, – надо повидать Слона, пообщаться с сыном, с дедом Самсоном.

– Я тоже хочу в Осакаровку… Повидать Эльпиду, крестника, твоего Георгия.

Глаза Харитона оживились, сказал гордо:

– Георгий изрядно подрос… Поехали. Поедем на моей машине.

Ирине конечно же хотелось бы налегке проехаться с ним в родную Осакаровку, но как оставишь детей?

– Да-а-а. Кто ж за моими школьницами будет смотреть? Их надо кормить, смотреть за ними…

– Да я тоже ненадолго. Туда и назад, – уточнил Харитон.

– Не хочешь оставлять Настю одну. Знаю…

– Да, не хочу. Уж слишком она переживает, сама знаешь, – нахмурился Харитон и быстро попрощался. – Ну, ждем вас.

Помахав рукой детям, он сел в машину и, рванув в сторону Ниеткалиевой улицы, быстро исчез за углом переулка.

Савва по выходным работал и очень сожалел, что не может поздравить Настю самолично. Принарядившиеся Ирини с младшими дочерьми и тетей Соней подошли к калитке Харитониди ровно в полдень. Дмитрий стоял в палисаднике, перед домом и срывал астры и георгины для букета. Увидев их, он приветливо открыл калитку и проводил к дверям.

– Заходите гости дорогие, будьте, как дома.

– Не забывайте, что в гостях, – автоматически сострила Ирини.

Настасья, как всегда поразительно красивая, с новой прической (она отрезала волосы до плеч), заканчивала накрывать стол, посредине которого стояла ваза с огромным букетом ярких роз. На диване и кресле сидели двоюродная сестра Харитона и ее муж, с которыми Ирини познакомилась еще месяца три назад.

Анечка помогала раскладывать ложки и вилки. Пока здоровались, рассаживались, к Ирини подошел Миша, он был уже ростом с крестную. Ирини обняла его. Он улыбался, но глаза оставались удивленными и какими-то круглыми. Ирини видела, как Настя смотрела за каждым его движением, желая успеть помочь ему, если понадобится. Выглядела она трогательно – печально. Стукнула дверь и вошел Дмитрий. Первым делом бросил свой жгучий взгляд в сторону Анастасии, она ответила ему улыбкой: дескать, не беспокойся, все в порядке. И тогда, он обратился ко всем в обычной своей шутливой манере:

– Здравствуйте все еще раз. Ну, рассказывайте, как ваше бархатное здоровье?

Все кругом задвигались, зашевелились, начался разговор, все хотели что-то сообщить перебивая друг друга.

Харитон подал свой астро-георгиновый букет жене. Поблагодарив его взглядом, Настя поставила цветы в большую толстостенную стеклянную вазу, наподобие кувшина. Ирина впервые видела подобную красоту, ей тоже захотелось такую. Но где уж…

– Ну, что, друзья, пора начать празднование дня рождения нашей мамочки, Анастасии, – начал застолье хозяин дома. – Давайте начнем с шампанского. Иди сюда, Анечка, – сказал он дочери, – и вы, девочки, садитесь рядом с ней, – позвал он Катю и Женю.

Сынок, ты тоже иди, садись рядом, – потянула мать за руку Михаила, подвела к стулу и усадила рядом с дочкой. Во время этой трапезы, все заметили сколько внимания и неподдельного терпения уделяет эта пара больному мальчику, который то проливал суп, то вымазывал рубаху, то корчил рожицы, то выхватывал у сестры ложку или вилку, то вдруг успокаивался. Каждый гость за столом прочувствовал его пристальный, внимательный взгляд.

После обеда Ирини помогла Насте быстро убрать со стола. Гости разговаривали, в основном, с Харитоном. Из их беседы Ирини узнала, что Харитон собирается перебираться в ближайшее время на Кавказ.

– Там и климат лучше, природа богатая и радостнее жить всем нам будет. Детям нужно окрепнуть, позагорать на море, а то у дочери какие-то постоянные аллергии.

– А, если выдворят? – спросила тетя Соня.

– Что-нибудь придумаем, – улыбнулся Харитон. – Мама Настя у нас русская, вот и будем пробиваться с ее помощью. – Он посмотрел в сторону Анастасии и мягко улыбнулся ей.

– А, я мечтаю о Греции, – заявила Матрена, – честно, сказали бы идти туда пешком – пошла бы…

– Ну, ну, – заметил ее муж, – далеко придется тебе идти, можешь не дойти.

– И пошла бы, ей Богу! – истово перекрестилась Матрена, переводя глаза на каждого сидящего, как бы стараясь удостовериться, верят ей или не верят.

– Я б еще подумал ехать ли, но мой друг, Алексис, Иринин родственник, хочет переехать в Красную Поляну из Минска. Да и другой друг, Алик Аслонян, тоже хочет поменять место жительство на Кавказ. Поедет со мной. Он армянин, ему можно хоть куда ехать, по крайней мере в свою Армению. Им легче, не то, что нашему брату – греку. Здесь, в России, у нас, как и у немцев нет ни республики, ни автономии…

– Так Алексис собрался переезжать в Красную Поляну? – подала голос Ирини, выходя из кухни и вытирая о полотенце руки.

Харитон повернулся к ней:

– Да, твой родственничек хочет вернуться в родные места. А у тебя нет такого желания?

– Ну, Харитон, ты такие вопросы задаешь, как будто мое желание может сыграть какую-то роль, – она посмотрела на него с укоризной. – Во-первых, у меня муж не русский, во-вторых, с деньгами вечная проблема, в-третьих, все мои в Осакаровке, а без них я никуда не тронусь, если б даже в Юревичах сохранилась жизнь… Честно говоря, я б уехала в Осакаровку, и мне больше бы ничего не надо было, – завершила Ирини свою речь таким признанием.

– А я всех своих Осакаровских заберу тоже с собой, никого не оставлю, – засмеялся Харитон, – что б никто ни о ком не тосковал.

Ирини неудобно было спросить, кого он имеет ввиду, кроме, понятно, деда Самсона. Неужели и Эльпиду с собой возьмет? Ведь пацана он точно не оставит. Все Осакаровские судачили об интересном положении Эльпиды, которая становилась женой Митьки-Харитона, когда он приезжал навестить деда и сына. Они появлялись вместе в магазинах, у друзей, родных.

Интересно, в таком случае, где он расселит своих жен? Не в одном же доме…

– А ты тоже в Красную Поляну хочешь, или в Адлер? Там еще есть Лазаревское, – поинтересовался Матренин муж.

– Насчет Красной Поляны – не знаю. Все может быть, – ответил уклончиво Харитон. – Поедем, посмотрим и вместе решим, да доча? – ласково ущипнул он дочь за бочок. Та взвизгнула и тоже ущипнула его.

* * *

С середины шестидесятых и, особенно, начале семидесятых годов депортированные народы повалили назад в свои родные места. Партия и правительство, наконец, разрешили им. Раньше всех из Осакаровки исчезли чечены, уехали многие русские, греки не так уж рвались, пустив корни здесь, но все же уезжали; и совсем не дергались с места немцы. Первым из братьев Александриди на Кавказ уехал Федя, известив об этом старшего брата в письме. Савва все старался уговорить Ирини переехать, всякий раз принося новые известия о брате. И в самом деле, говорят, хорошо устроился. Дом купил на улице Огородной в Адлере.

Такую улицу Савва не знал. Находясь там, он не забывал посмотреть, как называется улица, по которой он идет, помногу раз разглядывал подробную карту города, стараясь хотя бы так запомнить любимые места. В своем первом и последнем письме, Федя указывал, что улица его находится недалеко от вокзала. Интересно, где это? – волновался Савва. Странное название улицы. Там все улицы с звучными названиями, как например, тетка жила на улице Мира, и рядом с ее бараком находилась автобусная остановка «Жемчужная». А брат теперь живет на какой-то неказистой Огородной. Как ему тоже хотелось туда, он согласен бы жить в подвале, но только бы там. А тут ребята – греки из шоферов стали поговаривать, что правительство открыло дорогу в Грецию, хотя никто толком не слышал и, тем более, не видел того постановления. Пожалуйста, езжайте, кто хочет. Только мало, кто хочет. Им и здесь хорошо. Один из них, богач, Спиридон Попандопуло, можно сказать, его сосед, живет на Мечникова, параллельной улице, так тот уже оформил все документы, продал дом, выезжает через две недели. Савва ходил к ним. Сидят на чемоданах. Поменяли рубли на драхмы, купили несколько золотых колец с бриллиантами, дорогую одежду, посуду, постельные принадлежности, что-то еще, Савва не очень вникал. У Спиридона и его жены вид заметно потерянный, а сыновья и дочери, все уже подростки, очень оживлены предстоящим отъездом. В Греции их ожидали родственники. Дядя обещал помочь с жилплощадью и устроить на работу.

– А что еще нужно, – как будто сам себе задавал вопрос Спиридон. – Там тоже люди, тоже работают, чтоб жить, детей растить. Я не хуже их, как-нибудь подниму детей. А там и они нас не бросят.

– Единственная трудность, это язык, – говорил Савва. – Наш понтийский язык, очень отличается от новогреческого.

– Слыхал, слыхал, – устало махнул рукой Спиридон, – ничего выучим, вон пока я жил около немцев и язык их выучил. Правда я уже не в том возрасте, зато мои четверо быстро освоятся. Жена его сидела и кивала головой в знак согласия со всем, что говорил муж.

– Вообще-то, наш понтийский язык и есть тот язык, на котором говорили наши предки и, который сто раз меняли в самой Элладе, в основном, в связи с засильем турок. Эллинцам должно быть интересно, как говорили их прародители. Мы сумели сохранить их язык в первоначальном виде.

– Да, что об этом теперь говорить. Лишь бы все утряслось с переездом, а язык – это не самое страшное. Здесь, когда мы оформляли документы, в паспортном столе на нас смотрели, как на предателей и врагов. Надоели мне эти русские и в придачу к ним казахи. Они здесь хозяева жизни, а ты какой-то клоп – холоп против них. Надеюсь, в Греции, меня, грека, никто не оскорбит косым взглядом.

Савва сам думал об этом часто. Везде и почти всегда его греческая национальность мешала ему чувствовать себя полноценным человеком. И он даже свыкся с этим. А что делать? Такова жизнь! Ирини, в этом плане, не имела проблем, она белокожая и голубоглазая, похожа на русскую. А вот ему смугляку с горбатым носом, приходилось переносить всю красоту, замаскированного, но, все – равно, презрительного к себе отношения.

В тот день он вернулся домой и написал письмо своей тетке Елене, сестре тети Раи, в Грецию. Она редко, но писала, присылала фотографии своего мужа, детей, давно взрослых людей. Раза три присылала виды Афин. На красоту столицы Греции Савва, Ирини и дети смотрели, как на что-то сказочное, далекое, которое им никогда не суждено увидеть. «А может и мне переехать туда? Если тетя поможет, возможно, это самый лучший вариант. В самом деле, греки должны жить на своей родине и тогда никто не будет тебе тыкать, что ты вообще никто здесь, и никаких прав не имеешь, сын врага народа».

Савва один из первых получил из Краснодара документы о реабилитации отца. Молодец, тетя Рая отвезла его письмо в Краснодар. Потом многие греки, взяв у него адрес, тоже писали в Краснодар по тому адресу и тоже получили такие документы. А все – равно, хоть и реабилитированные, и уже не дети врагов народа, а все ж, по – прежнему, греки здесь чужие, второсортные люди, как бы не все, но многие русские не прикрывались интернационалистскими идеями о равенстве. Немцы тоже, на взгляд Саввы, считались людьми второго плана.

Письмо в Афины для тети Лены с семейной фотографией почти трехлетней давности (почему они никак не соберутся сфотографироваться снова?), с надписью «Дорогой тете Лене от семьи Александриди. 11 января 1968» было готово. Завтра он его отправит.

* * *

Ну и соседка у нее! Ирини задыхалась от такой наглости. Вечером, после работы зашла она на огород, и перед ней открывается картина: Савва срывает помидоры для салата и между делом разговаривает с соседкой Лизой, а та пропалывает грядки нагнувшись так, что чуть ли не вся грудь наружу. Как только она засекла появление Ирини, сразу приняла более пристойную позу.

«Вот, бл-дь, – подумала про себя Ирини. – Я не я буду, если не поставлю тебя на место! Хитрая же бестия эта Лиза! А – то, как бы можно было ужиться с таким придурком, как ее муж. Противный и вредный. Хотя для семьи пашет и день и ночь. А вот ее Савва – открытый простодыра, любой может обвести вокруг пальца, и о семье печется постольку – поскольку. Его хватало только на необходимое. Вот просила сбить лавку во дворе, наверно, целых полгода прошло. Наконец собрался и сделал лавку всем на загляденье. Просто сказочная получилась. Все, кому приходилось на ней посидеть, спрашивали, кто же этот умелец, который смастерил такую красоту.

Однако, как только приходила пора копать огород, у него в это время была всегда срочная работа, и Ирини вскапывала огород с детьми. Малосильная Женечка тоже копошилась, носила в кучу всякие прошлогодние корешки. К зиме привозили уголь и дрова – та же самая картина. Уже угольная пыль обсыпала весь двор, а хозяину все не было время перетаскать в сарай уголь. После скандала и взаимных обвинений. Савва, наконец, изыскивал время и все перетаскивалось на свое место. Перегорит проводка или выбьют пробки предохранителей, опять жди неделями. Однажды на летней кухне, что-то случилось с лампочкой, которая включалась, когда ее слегка вворачивали в гнездо.

В тот вечер Наташа сходила туда за соленьем, хотела включить в темноте, протянула руку к лампочке, а ее там не оказалось, более того, пальцами попала прямо вовнутрь гнезда. Произошло замыкание, вспыхнули и рассыпались искры, везде потух свет, и через минуту в дом зашла насмерть перепуганная Наташа. Пальцы черные, обожженные. Ирини дрожащей рукой зажгла керосиновую лампу, которую держала на всякий случай. Как раз у нее сидела тетя Соня. Она сказала, что Наташу спасло то, что та была обута в резиновые галоши. В тот вечер опять был скандал с Саввой.

– Так бы и признался, что ты хотел меня на тот свет отправить, а чуть родного ребенка не угробил! – кричала Ирини ему в лицо, сопровождая каждое свое предложение матом. – Ты, что не мог хотя бы прогоревшую лампочку оставить там?

Савва слабо оправдывался: лампочка перегорела, и хотел поставить новую, но забыл. С каждым бывает.

– Ничего себе, как твоя память работает! Лучше бы ты забыл лишний раз в скамбил сыграть! Ты посмотри на обгоревшие пальцы ребенка!

Было сказано еще много обидных слов. Савва старался не слушать.

– Завтра встану рано и все сделаю, – сказал он примирительно. – Савва осмотрел пальцы Наташи. Розовая шкурка, обмазанная постным маслом. Кое-где черные лохмотья обгорелой тонкой кожицы.

– Сильно больно?

– Нет. Уже не очень.

– Лучше бы ты ночью туда не ходила, – жалостливо посоветовал он ей.

– Лучше бы ты все вовремя делал! – взорвалась опять Ирини. Савва видел, как ее лицо некрасиво исказилось.

– Ну ладно, ладно, успокойся, сказал же тебе – завтра сделаю, – и, хлопнув дверью, он ушел спать. Ирини еще долго возилась на кухне, раздраженно двигая стулья и посуду. Спать она легла только после того, как услышала Саввин храп.

* * *

Куда ему деваться от такой жены? Как она может подумать, что он кого-то хотел убить? Ну, забыл, с кем не бывает? В такие минуты Савва особенно остро ощущал свое одиночество. Ненависть поднималась в душе с новой силой, и он называл жену про себя не иначе, как змеей. Как ему часто, после таких скандалов, хотелось развернуться и уйти из дома. Навсегда. Забыть ее вместе с детьми. Потом он остывал и думал, что дети не при чем, они его очень любят. Он их никогда не бил и редко наказывал. Не то что Ирини. Если б не он, то уже поубивала бы их. Сколько раз они бежали к нему от разъяренной матери. И почему ему тогда в молодости так не повезло, сослали с семьей! А то бы разве Костас был теперь женат на Марице? Савва почувствовал боль в сердце. Что-то жало в груди. Он задержал дыхание. Медленно выдохнул и осторожно вдохнул. Вроде, отпустило.

Надо что-то делать… А что? Опять прийти с повинной головой и попросить прощения, признать, что это его грубое упущение с этой чертовой лампочкой.

Иногда он думал, что все можно простить этой женщине, но только не ее грязный мат, который выплескивался из нее в минуты, когда она злилась на него или детей. Сколько раз он ей говорил, убеждал, просил, но бесполезно.

«Не надо меня злить, – говорила она, – если вы меня не понимаете, может, хоть это заставит вас подумать, что надо и, что не надо делать».

Вот и все. Коротко и ясно.

Назавтра, Савва вкрутил лампочку, перемотал изолентой трубку в газовой установке (она пропускала газ и Ирини давно просила посмотреть, в чем дело), сделал из досок формочки вокруг водопроводной колонки – подобие маленького колодца, залил цементом, чтоб вода шла из того колодца по трубе в арык, а не лилась во все стороны, заодно обливая ноги пользователей колонки. Кажется, Ирини отошла и даже разговаривает с ним.

Прошло некоторое время, и снова в семье наступила оттепель. Родители улыбались друг другу, повзрослевшие дети тоже. Им стало известно, что родители вдвоем поедут на Кавказ в город Адлер в следующее лето. В августе должна была приехать Роконоца, так что дети останутся с ней. Девчонки были рады бабушке, поэтому даже и не просились поехать с ними на Черное море. Женя немного повыступала, что все дети куда-то едут, а она никогда, но быстро успокоилась, радуясь встрече с бабушкой. А сейчас была весна, деревья вовсю цвели. Урожай на вишни, которыми был обсажен весь участок вокруг дома и огорода, обещал быть хорошим. Да и персики, и сливы, и яблони цвели буйно. Недавно только столько времени потратили на подвязывание винограда, а они уже дали стрелки. Савва ходил по двору довольный. Ирини тоже.

В закутке, позади дома, поместили поросенка. В этом году она решилась на это. Никогда скотину не держали, а теперь вроде не запрещают в городе держать живность, так почему бы не попробовать. Время пролетит незаметно, придет время и можно сделать солдесон, домашнюю колбасу, просто мясо пожарить. Холодец с чесноком. Ирини мечтала накормить своих дочек наконец так, что ешь – не хочу. Чтоб не смотрели с завистью на детей, которые выходили с куском хлеба и колбаской сверху, а они просили дать откусить. Господи, когда же кончится такое унизительное положение? О поросенке она и не думала, на рынке ее уговорила колхозница, она спешила, поэтому отдала его почти задаром. Кабанчик был просто прелесть такой смешной и смышленый. Дети были в восторге от него. Ирини тоже полюбила сорванца Пусю. Как такого не любить, когда он даже гадит в строго одном месте, всегда чистенький. Правда, она его купает иногда шлангом от колонки. В жаркую погоду он, уже большенький, любил развалиться во дворе на сиденье старого кресла от автобуса, которое Савва привез с работы. Поросенок ходил по двору под присмотром, чтоб ничего не подрыл в огороде и ужасно не любил возвращаться в свой сарайчик.

Когда через год, осенью пришла пора зарезать его, дети никак не хотели этого. Наконец их уговорили. Ирини сказала, что власти не разрешают держать так долго скотину. Все согласились. Но Катя попросила подождать ее в последний раз, чтоб попрощаться с ним после школы. Но когда она пришла, его уже осмолили. Ирини специально к ее приходу спрятала голову Пуси. Катюша плакала до самого вечера, и никто не мог ее успокоить. Все потом ели разные блюда из мяса поросенка, а Катя так и не притронулась. Вот такие дела… Ирини решила больше не заводить поросенка. Но прошел год, и она снова купила порося, но тот был уже совсем другой. Его уже так не любили.

* * *

В один из прекрасных дней, летом, Ирини, собираясь с новым виноградным урожаем в Осакаровку на продажу, и, злясь на Савву, что он опять не помогает ей со сборами, вечно занятый неотложными делами, вдруг осознала, что со своим непутевым мужем прожила вот уже семнадцать лет. Боже мой! Семнадцать лет! Она уже старуха, а что она видела? Ничего! Одни недостатки, да недохватки… Спасибо, дети выросли. Учатся. Наташка, правда, часто болеет. То ангина мучила – вырезали гланды, то аппендицит – вырезали и его. Теперь донимало сердце: систолические шумы и чуть ли не какой-то порок сердца. Врач посоветовал сменить климат. Вот, среди зимы и отправили ее к бабушке Роконоце. Теперь она там, а они с Саввой занимаются двумя младшими. Учителя раз в месяц вызывают в школу по поводу Женьки. Что с ней делать? Бедовая – спасу нет. Всех бьет, ругается, на уроках не слушает, учится неважно. Ирини видела в младшей дочке себя. Точно такая же была и она в детстве. Никому спуску не давала. А Катюша была спокойной, уравновешенной, совершенно не драчливой и уступчивой. И уберет, и сготовит обед, и посуду помоет. Лицом вся в мать, а характером в отца, что ли? Или, точнее, в мать Саввы. Вот где золотым человеком была, Царство ей Небесное! Слава Богу, что Катя в свекровь. А вот с проказницей Женечкой никакого сладу нет. Что дальше будет? Савва много раз с ней говорил, ставил в угол, обещал дать ремня, а толку мало.

Беспрерывные мысли Ирини о детях, домашних проблемах иногда прерывались стуком молотка по болванке – цветочному трафарету. Ирини делала заготовки цветов для кладбищенских венков. Кучи бумажных цветов разной формы лежали вокруг нее. После этого надо было их еще прокрасить в яркие цвета. Затем опустить в расплавленный парафин. Это занимало много времени. А завтра она уж во всю силу будет делать только венки. Вот тут ей самый верный помощник Женька. Катя тоже помогает, но она быстро выдыхается, не под силу ей эта однообразная работа. Ирини не очень-то ее и привлекала. Зато Женька делала цветы, а потом выносила с ней на кладбище продавать. За это Ирини обещала дать по два, а то и по три рубля за каждый ее венок. Через месяц пасха, вот где будет торговля! Ирини с девчонками уже наделала штук тридцать для себя. На работу она относила только норму, по примеру тети Сони. Скоро, она, опять же, по примеру тети Сони, уйдет с «Похоронного бюро» и будет работать только на себя, а чтоб не приставали, почему не работает, она, как и тетя Соня, собирается устроиться сторожем на «Галантерейную фабрику». Благо-фабрика прямо под носом, за дувалом. С недавнего времени Ирини была довольна жизнью. Трудно работать, спину иногда трудно разогнуть: работу приходилось делать сидя на низкой табуретке потому, что все причиндалы лежали на полу. Зато денег стало побольше. Долгов больше нет, и она даже стала откладывать на Саввину книжку, чтоб купить диван, а может попозже и телевизор, уж очень девчонки просят. Стукнула дверь – пришли почти одновременно дочки со школы. В доме прохладно, топили только утром, тепло почти выветрилось.

– Мам, ты что не затопила?.. Такой холод, на улице теплее…, – спрашивает недовольным тоном Женя.

– Дочь, как села за работу, так и ни на минуту не встала. Деньги же надо зарабатывать… Тоже голодная, как и вы. Принесите дров и угля, сейчас растоплю, – сказала Ирини, поднимаясь с низкого стульчика и устало расправляя плечи.

– Я, чур, за дровами, – быстро сказала Женя, пока Катя еще не успела рот открыть.

– Вечно я уголь ношу, – обиженно проговорила Катя.

Угольной пылью никому не хотелось дышать.

– Принеси только полведра, – сказала ей Ирини и принялась чистить золу из печного поддувала.

Через полчаса печка уже гудела, и все ели жареные яйца на сале.

* * *

В начале лета семидесятого года произошла трагедия. Жена Дмитрия Александриди-Чечена, Маруся, попала под автобус. Они только что переехали на Кавказ. Поселились рядом с Федей, который прожил здесь уже год. В тот страшный день пришло сообщение, что контейнер с мебелью пришел из Осакаровки, и Маруся пошла наводить справки, как его можно получить. Муж был на работе, дети в школе. Видимо она задумалась, когда переходила дорогу и не заметила приближения автобуса.

Савва успел прилететь самолетом. Приехал на похороны, когда ее уже отпевали. Тоскливое, конечно, положение. Дмитрий очень переживал. Как бы то ни было, хоть и лупил когда-то свою жену, а прожиты лучшие годы. Дети выросли. Савва испуганно смотрел на осиротевших детей. Нет, он бы не желал смерти Ирини, хотя раньше по-молодости, иногда в голову приходили такие мысли. Савва пробыл у братьев десять дней. На поминках, на девять дней были только близкие, среди них Аница, Костас с Марицей. Они советовали ему переезжать к ним в Красную Поляну. Братья звали в Адлер. А куда? Рядом с братьями уже места не было. Федя обещал помочь. Сказал у него есть связи в Чайсовхозе, где он работал шофером. Найдется ему жилье. О Греции ни Митька, ни Федор не хотели думать, особенно после того, как Савва показал им письмо, полученное от тети Лены из Греции три месяца назад. Она писала: «Дорогой племянник, если ты приедешь, то мы неделю будем радоваться встрече, потом месяцами будем плакать потому, что работу найти здесь невозможно, а питание, жилье и одежда здесь очень дорогие».

– Да, Греция нас не ждет, – сказал Федя, – тетка живет в однокомнатной квартире. Работает в кондитерском цехе. Работа не легкая, учитывая, что там жарче, чем здесь летом. Все время помогает своим двум сыновьям.

– Да-с. А так хотелось поехать на свою Патриду, – вздохнул Савва, – ну посмотрим, может я уговорю свою приехать сюда.

– Твою упрямую ослицу не надо спрашивать, а ехать и все! – пренебрежительно сказал Федя.

– Да, что ты в самом деле, не можешь убедить ее переехать, – вяло удивился Митька – Чечен. – Поживете сначала у меня, а потом что-нибудь придумаем.

– Я же сказал с жильем проблем не будет, – ударяя на «жилье» и мотая недовольно головой, сказал Федор.

– Мы с ней собирались летом приехать. Пусть посмотрит, чтоб потом не точила меня, если что-то не понравится.

– Да, брось ты на нее все время оглядываться, вон весь поседел от хорошей с ней жизни, – опять пренебрежительно бросил Федор. – Я никогда не спрашиваю советов жены, и ничего – живет и радуется.

Как раз подошла его жена, села рядом, взяла его под руку, прижалась к нему.

– Ну, что ребята, дети спят, и нам как-будто пора: завтра тебе, Федя, на работу рано вставать, – промурлыкала она, заглядывая мужу в глаза. Федя ничего не ответил, но, через три минуты распрощался и ушел под руку с женой.

Савва с Митькой поговорили еще минут пятнадцать и тоже пошли спать. Заснуть не удавалось. Думал о житье-бытье. Как быстро и неожиданно может оборваться человеческая жизнь. Говорят, перед смертью, Маруся все говорила о детях и дала их точный адрес. Да. Сын-то уже учится в институте, а дочери еще школьницы… Нелегко им будет, жаль их.

Себя тоже жалко стало: правильно Федя говорит о его седине. Кто причина его раннего поседения? Конечно, она. Впрочем, и Ирини почти вся белая. Наверно, она считает его причиной этого. Вообще-то она говорила, что у них такая порода. Федя не имеет ни одной сединки. У Митьки – Чечена появилась седина сразу, после смерти жены. Из своей комнаты, в приоткрытую дверь, он видел, что брат, теперь вдовец, сидел в кресле, неподвижно уставившись в одну точку.

* * *

С похорон невестки удрученный Савва приехал через десять дней. Сказал Ирини, что все-таки поедут в гости к его братьям в августе. Как раз будет не очень жарко. Отдохнут, приценятся к домам, решат, что делать. Может первое время поживут в квартирантах, а там или дом купят, или какое-нибудь жилье. Ирини не представляла себя в роли квартирантки. «Ладно, поедем, поглядим, а там посмотрим», – решила она. Кавказ ее не привлекал. Что там хорошего, когда все ее родственники живут здесь, в Казахстане? Подумаешь море! Большое дело!

Через две недели после приезда, Савва наехал на своем автобусе на мальчика. Автобус номер два отъезжал от Клубной остановки, полный пассажиров, вдруг малыш лет пяти вырвался из рук матери и побежал через дорогу, прямо под колеса автобуса. Савва сразу же по тормозам, но все-же одна нога пацана оказалась под колесом.

Кто-то из соседских мальчишек прибежал рассказал Ирини. Ноги еле несли ее. Небо было синим, воздух горячим, а ей казалось, что небо белое, воздух прохладный и все движение вокруг нее в замедленном темпе. Когда Ирини добежала до Клубной остановки, толпа еще стояла у автобуса. Бледный, с пересохшими губами, Савва стоял в согнутом виде перед коротким милиционером и сбивчиво объяснялся. Ребенка уже отвезли в больницу. Ирини встала рядом с мужем. Милиционер хотел отстранить ее.

– Я его жена, – отвела его руку Ирини. – И вообще, что вы его мучаете здесь? Не видите, еле стоит. Хоть бы воды дали.

Милиционер растерянно посмотрел на нее, потом на него. Пожал плечами.

– Где я вам воды возьму?

Ирини подошла к киоску у остановки, купила газировки и поднесла Савве. Он выпил залпом и попросил еще. После разборки, несмотря на плохое самочувствие, Савва доехал до автобазы. Домой вернулся совершенно разбитый и с болями в сердце. Вечером ему пришлось впервые пить капли валерьянки.

На следующий день они вместе поехали в больницу. Ребенку сделали операцию, сказали, что пятку пришлось удалить. Будет прихрамывать. Савва не знал, то ли радоваться, то ли нет. Он думал, что от всей ноги ничего не осталось. Через месяц был суд, но многочисленные свидетели показали, что его вины не было: он сделал все возможное: спасибо ребенок остался жив. Родители малыша не настаивали на другом решении. За все это время Савва потерял веса килограмм пять. После этого известия он засиял опять.

– Я же всегда очень осторожен, – говорил он, сидя у себя во дворе на лавочке, – обычно трогаюсь медленно потому, что еще подбегают опоздавшие люди, надо снова остановить; всегда смотрю по сторонам, пока тысячу раз не буду убежден, что все в порядке. Но если народ летит прямо под колеса, тут ты будь хоть сам Бог – избежать наезда в таком случае невозможно.

Слушателями его были жена, квартиранты, Федя-Дурак, дети и сосед пропойца. Но говорил он это больше для Ирини: пусть оценит его профессионализм и точно поверит, что вины его и близко нет.

За Савву, избежавшего тюрьмы, радовались не только жена и дети, но и татарочка Дания. Как она за него переживала, какие слезы лила! Савва был тронут до глубины души. Ирини только хмурилась и переживала, встретила событие с несчастным случаем на остановке, как обыденное явление, дескать в жизни всякое может случиться. Савва лишний раз убедился, что правильно он делает, живя двойной жизнью. Связь с Данией после той вечеринки, когда она пригласила его на «Белый танец», не прекращалась.

Дания, далеко не то, что он считал эталоном красоты (за эталон он принимал только женщин такого сорта, как кума Анастасия), но Дания была молода, свежа и очень темпераментна, не в пример жене. Он даже снял для своей любовницы времянку у знакомой гречанки, где и встречался с ней довольно часто. Последнее время посещал ее чуть лини каждый вечер. Приятно все-таки ощущать себя любимым. И противно, когда с тобой не считаются. Даже дочь Наташка, глядя на мать, тоже может что-то фыркнуть, показывая свое к нему пренебрежение.

* * *

В начале сентября, перед отъездом Дмитрий Харитониди с семьей приехали к Ирини попрощаться. Они бывали здесь крайне редко. За два с половиной года может, два раза и были все вместе разом. Обычно приезжал один Харитон. Через две недели они должны были отправиться в Адлер, через Москву с пересадкой.

«Волгу» назавтра забирал у него сосед – узбек, который давно положил глаз на Харитонову машину, давал неплохие деньги за совсем не новый автомобиль. В столице семейство планировало побывать у докторов, еще раз проконсультироваться по поводу Михаила.

Сели за стол на дворе у летней кухни, пристроенной к времянке для квартирантов. Дети занялись своими играми, мужчины рассуждали о переезде на Кавказ, а Ирини позвала Настю, показать ей новые модные туфли чешского производства. Настя наказала Харитону смотреть за детьми, а сама пошла в дом к Ирини. Не прошло и трех минут, как послышался душераздирающий крик и, побледневшие женщины, вылетели из дома.

На земле, под яблоней лежал длинный, тощий, нескладный и, чуть дышащий, Михаил. Оказывается, он в одну минуту влез на мощную Наташину яблоню и, подскользнувшись о гладкую влажную (с час назад прошел небольшой дождь) кору, слетел, чуть ли ни с самой верхушки дерева. Лицо его было исцарапано ветками, но крови не было, только ссадины. Пацан держался за голову и стонал. Харитон, закинув всю свою семью в машину, помчался в больницу. Ирини даже побоялась сесть поехать с ними потому, как уже во второй раз в ее доме происходят несчастные случаи с ее крестником Мишей.

Господи! Что же это происходит?! За что такое страшное наказание?

Весь вечер Ирини непрестанно молилась и плакала. Просила Бога смилостивиться, не дать умереть крестнику. Она была уверена, что он отбил себе все внутренности. Просила и девчонок помолиться. Но с них какой толк?

Они же пионерки, в Бога не должны верить, так «говорил великий Ленин, так учит коммунистическая партия Советского Союза» – эта цитата застряла в голове Ирини с давних времен. Она даже могла, воспроизвести голос и тон, с которым обычно произносились эти слова ее недолговременной осакаровской учительницы.

Этме-кетме (так или иначе), через неделю прикатывает Харитон с Анастасией и дочкой страшно возбужденные с букетом цветов, шампанским и тортом. Крестник был еще в больнице, но через дня три его должны были выписать. Но не эта главная радость, а то, что он стал совершенно нормальным человеком. Изрядной силы удар, который пришелся на голову два года назад и явился причиной помутнения его разума. Теперь же был каким-то необъяснимым образом компенсирован вторым ударом, который пришелся на голову, примерно такой же силы, с противоположной стороны и, как бы привел в равновесие, сотрясенный ранее, мозг. Видимо, внутри черепа, все встало на свои места, потому как Миша, придя в себя, утратил свой непонятный, блуждающий взгляд и посмотрел на мир обыкновенными глазами повзрослевшего мальчишки. Первой у его изголовья появилась женщина в белом халате, и он попросил воды. Напившись, спросил, где мама и папа, а также сестра Аня. Пока Харитон с Настей почти бежали по коридорам больницы, доктор рассказывала, какая удивительная метаморфоза произошла с их сыном. Анастасия не верила своим ушам. Увидев совершенно нормальный взгляд сына, услышав его первые слова, она тут же, в палате, у его кровати, опустилась на колени и поблагодарила Бога за милосердие. Пораженный Харитон тоже широко перекрестился. Анечка крепко обнимала брата за шею.

Не мешкая, через две недели они уехали в Сочи.

Через полгода Ирини узнала из Кикиного письма, что Харитон со Слоном поселились в Адлере, купили по маленькому дому на больших участках, на которых собираются поставить фундаменты новых домов будущей весной. Еще она узнала, что Харитон сейчас находится в Осакаровке, собирает в дорогу Самсона с Эльпидой и Георгием. Совсем состарившийся, но все такой же упрямый дед упирается, но поедет с условием, что вскорости вернется назад и поселится у сына Пантелея. Зять же Пантелея с семьей собирается ехать в Грецию и подбивает тестя с тещей присоединиться к ним. Вот такие осакаровские новости.

Ирини качала головой: какие люди бедовые, бесстрашные! Бросают насиженные места и едут в далекие края. Ничего не боятся! Ну, ладно – Кавказ, но ехать в Грецию, где живут проклятые капиталисты – просто неосмотрительно… По крайней мере, Ирини бы на такое безрассудство никогда бы не решилась.

«Был бы жив Ленин, – думала она, – у нас бы давно был бы коммунизм. И не надо было бы людям от добра добро искать». Она очень доверяла мыслям Генерала о государственном устройстве в СССР: «Лучше, чем в нашей стране все-равно нигде нет. Не люблю капиталистов – кровопийц», – говорил ее умница-брат.

* * *

Проучившись в Осакаровке полгода, Наташа закончила год на одни пятерки. В своей джамбульской школе она училась на четверки.

– А почему ты раньше так хорошо не училась? – спросила ее Ирини, когда, по возвращении домой, гордая дочь подала ей табель успеваемости.

Наташа с минуту многозначительно поразмышляв, заявила:

– В Осакаровке больше времени было. Подруг не было, ходить некуда. Общалась только с Алекси и Аней.

– Видишь, не даром я тебе говорила, что ты «салахана», только и делала, что с подругами дурака валяла. Постарайся и дальше так учиться, – Ирини посмотрела опять на ее пятерочный табель довольными глазами.

– Постараюсь. А как Женька с Катей учились? – живо полюбопытствовала Наташа.

– Да так себе, – ответила Ирини, бросив недовольный взгляд на обеих младших.

– Нормально я училась, а по музыке хорошо, – обиженно заметила Катя.

– Ну, ты – еще ничего. А вот эта салахана, еще та!

Женька промолчала, но нахмурилась, отвернулась и долго не подавала голоса.

Наташа успела застать отца перед его отъездом на похороны в Адлер, но через два дня он уехал. Она просилась тоже с ним поехать, но Савва не разрешил, сославшись на то, что денег нет.

Дочки с нетерпением ждали возвращения папы, наверное, мечтали о подарках. Хотя, о каких подарках для детей может думать человек, после такого печального события, как похороны.

Опять Ирини ждала благоверного: вдруг на него опять что-нибудь найдет? Сегодня она ездила за красками, бумагой для венков, приехала домой, а там сам черт ногу сломает.

– Господи, да что это такое, – накинулась она на своих трех «королев», которые занимались каждая своим делом, во всей этой грязи.

– Вы что, меня ждете, что ли? – и дала оплеуху первой попавшей под руку Женьке. Та шарахнулась в сторону, насупилась:

– А что ты меня бьешь? Они тоже ничего не делали!

Ирини бросив на нее косой взгляд, приказала:

– Замолчи, ослица! Быстро за водой и начинай полы мыть.

Катя боком незаметно прошмыгнула мимо, чтоб начать тоже уборку.

– Что, Барановна, наконец подняла свою задницу, дождалась матери? – грубо продолжала Ирини.

Ее все раздражало. И то, что целыми днями пахала и то, что только и делала, что готовила, стирала, а эти обезьяны не очень – то и праздновали ее труды, и даже пытались игнорировать ее, и показывать свою большую привязанность к отцу. Конечно, он несравненный добряк и интеллигент. А она кто? Неграмотная посудомойка, вынужденная работать на дому почти нелегально.

– А ты, «красавица южная» тоже ждешь, когда мать придет, сготовит тебе, чтоб ты пожрала и опять заляпалась куда-нибудь? – гневно, перемежая речь матом, обратилась она к старшей.

– Ты же не говорила ничего сготовить, – оправдывалась Наташа. Никакого чувства вины она явно за собой не чувствовала. И это злило Ирини.

Она огрела ее своим ридикюлем, который еще не сняла с руки.

– А сама не можешь иногда догадаться, что в доме надо что-то сделать? На тебя и младшие смотрят, гадина.

Наталия, как стояла, так и не сдвинулась с места после материного тумака. Выгнув бровь и сузив глаза, она раздраженно бросила:

– Я им говорила начать уборку, а они не хотели.

Резко развернувшись, она выбежала во двор. Ирини выглянула ей вслед, чтоб та не ушла к соседке, крикнула:

– Сука, сейчас же принеси картошку и почисть ее.

– Я тебе не сука!

– Еще какая сука, раз в доме палец о палец боишься ударить. Так только суки поступают…

Наташа стояла с зажатыми ушами. Ирини хлопнула за собой дверью.

Через час дом был убран, все сидели за столом и ели. Ели молча. Все недовольные.

– Что набычились, – спросила с усмешкой Ирини, – не могли сразу прибрать, чтоб мать была довольна? А теперь не обижайтесь, любой бы матери такое не понравилось.

– А зачем ты меня называешь ослицей, – спросила насупившаяся Женька.

– А кто ты? Натуральная ослица. Тебе говоришь одно, а ты доказываешь другое.

– Я тебе ничего сегодня не доказывала.

– Если б я тебя не огрела, то б еще как завела свою песню. Знаю я тебя. Ты всегда права. Да и сестры на тебя жалуются.

– Кто?

– Я на нее не жаловалась, и я тебе не «красавица южная», – отреагировала Наташка.

– Ты не жаловалась, а Барановна – да.

– Какая я вам Барановна, – запальчиво отреагировала Катя, – за что ты меня всю жизнь обзываешь Бараном, вон и Женька, и Наташка меня так обзывают, скоро все на улице будут так звать меня, – Катя заплакала и вышла из-за стола.

Ирини проводила ее словами:

– Ах бедненькая, как ее оскорбляют, а то, что в доме пальцем шевельнуть, матери помочь, у вас, бл-ди, мозги не срабатывают. Мне здесь легче всего живется с вашим придурком отцом. Ирини тоже встала и ушла во двор, хлопнув дверью. Постояла немного и зашла к своим квартирантам. Пока там разговаривала с Оксаной – немного отошла. «Конечно, не надо детей обзывать. Особенно Катя очень чувствительна. Но так трудно себя контролировать в этой собачьей жизни», – ругала она себя. Домой вернулась через час. Наташи дома не было – ушла к подруге.

Ирини чувствовала, как с каждым годом было сложнее воспитывать дочек. Савва не принимал участия в этом. Никогда их не бил и редко ругал. Они чувствовали себя спокойнее, когда он находился дома. Ирине было не удобно при нем кричать, ругать или, тем более, бить их. Она не хотела, чтоб он видел ее в некрасивом озлобленном состоянии. Когда Наташа была маленькой, она раз несколько при нем пыталась поколотить ее, но она хваталась за отцовскую штанину, и он не позволял жене бить ее.

– С ребенком надо разговаривать, убеждать, – говорил он ей.

– Вот и разговаривай, убеждай, – отвечала она, – тебя же никогда нет. Приходишь и уходишь, когда дети спят. Есть ли у них отец?

– Ну, а что делать, я же работаю.

– Другие отцы находят время для своих детей, – раздраженно бросала Ирини, и настороженно смотрела потом, как он обращается с дочками. «Конечно, он грамотный, знает, как себя держать. А кто она?»

Теперь девчонки взрослые. Ты им слово, они тебе двадцать. Дух противостояния всегда присутствует в их разговорах друг с другом и с нею, даже с отцом. Ирини хотела быть помягче с ними, но не получалось. Привычка. Плохая привычка. Правильно Савва говорит, что самое трудное, это переделать себя. Слишком она раздражительная, слишком. Наверное, и в самом деле у нее нервы не в порядке. Так врач сказал, когда она обратилась к нему по поводу своих колен и локтей. Кожа почему-то была там грубая и чуть ли не черного цвета. Оказалось, что у нее увеличена щитовидка, велели пить таблетки. Но Ирини пила их не регулярно, забывала, не до здоровья было.

* * *

Харитон, на радостях, что с Михаилом все в порядке, в течении двух лет, к неудовольствию Анастасии, беспрерывно ездил за товаром в столицу с неразлучным другом. Жена Слона, часто ездила с ними, но последние полгода сидела дома, потому как после долгих и разнообразных лечений и посещений бабок за непомерные деньги, к умопомрачительной радости мужа, забеременела.

Друзья постоянно осаждали московские магазины, Петровскую и Тишинскую барахолки, а также универмаг, где директорствовал Волович.

Харитону нужны были деньги на постройку двух домов, так что не до отдыха было. Тот жирок, что он нагулял, пока жил в Джамбуле, сразу же сошел, хотя небольшая полнота ему была очень к лицу. Настасья же была всегда в одной поре. Теперь после выздоровления сына, посвежела и чуть прибавила в весе. Поначалу она сидела с сыном, стараясь наверстать упущенные занятия. Ему бы уже ходить в выпускной класс, а он не знал программу за восьмой. Выше всех ростом, ему было бы неловко находиться среди одноклассников, поэтому Анастасия определила его в вечернюю школу. Первое время сама делала с ним домашнюю работу, а, как только Михаил более – менее втянулся в учебу, так не захотел больше заниматься с матерью. Пришлось нанять учительницу заниматься самым сложным предметом-математикой. Анастасия относилась к сыну очень мягко, сознавая, что все-таки, хоть и умственные возможности его восстановились, к сожалению, стали менее яркими. До несчастного случая он был во всем «огонь», сообразительнее его трудно было кого найти среди ребят его возраста. Теперь он был каким-то вялым, что ли. Не было того азарта, который из него щедро выплескивался раньше. Некоторые врачи заверяли ее, что это временно, все еще наверстается в течение года, двух, другие же были более пессимистичны. Однако, за два года он благополучно закончил вечернюю школу, правда очень посредственно, но не потому, что не мог, просто ленился и не хотел. Куда делась его целеустремленность? Характер Миши сильно поменялся. Но Слава Богу, он оставался добрым и внимательным сыном и братом.

Младшая Аня, уже ходила в пятый класс и училась просто блестяще. Очень любила красиво одеваться, здесь уж Харитон старался, как мог угодить дочери. Аница ходила стильно одетой чуть не с пеленок. Когда она улыбалась у нее появлялись маленькие ямочки на щеках, что делало ее очень милой в сочетание с ее ослепительной улыбкой: она унаследовала отцовские красивые зубы безукоризненной белизны. Харитон обожал ее и ласково называл своей «Нюрочкой», а она шутливо – капризно возмущалась: «Я не Нюра, я Аня!». Любовь у них была взаимной. Дочь завидовала своей маме и обижалась, что ей ничего не досталось от нее.

– Ничего, Нюрочка, зато, когда вырастешь, выйдешь замуж, твоя будущая дочь будет красавицей, вся в бабушку. Похожесть часто передается через поколение, – утешал ей отец, – а, ты у нас будешь просто симпатичной и, главное, счастливой. Договорились?

– Договорились, – печально и неохотно соглашалась дочь.

По большому счету, она не очень-то и расстраивалась. Ей и так было хорошо. Со своим папой, она чувствовала себя принцессой: она могла заполучить от него все что ни попросит.

Они уже прожили в Адлере около года и теперь ее папочка засобирался в Грецию. Даже обещал ее с собой взять, показать Акрополь, про который они недавно проходили в школе по истории. Душа Нюры пела. Столько интересных событий надвигалось! Кроме того, она много пела на самом деле. Школьная учительница очень ее хвалит. Это все благодаря маме. Так, что и от мамы она унаследовала важный талант. Девчонки в классе прямо иззавидовались, потому что на всех школьный концертах непременно поет Аня Харитониди. Ах, скорее бы подрасти. Она б создала свой собственный ансамбль. Брат Мишка играл бы на гитаре (недавно ему купили электрогитару, и он на ней уже что-то бренчал на слух), сосед Юрка – играл бы на барабанах. Подобрали бы еще кого-нибудь и пела бы она, как Мария Пахоменко или Эдита Пьеха, даже еще лучше. Завоевала бы все призы и ездила бы с родителями и братом по всему миру. Например, в Италию или Америку. Интересно же посмотреть, как там люди живут… Для себя Аня твердо решила стать музыкантом. Ей нравилась сцена, интересовало все, что делается за кулисами. Хотелось одного: поскорей вырасти, закончить музыкальную школу и поступить в музыкальное училище. А, уж после училища, она сумеет добиться успеха, как певица. Такие мысли, не без помощи родительских советов, посещали маленькую головку дочери Дмитрия и Анастасии.

* * *

Анастасия и Митька Харитониди настойчиво приглашали Ирини с Саввой приехать на восемнадцатилетие сына Михаила. Надо было уважить: как же: Миша был первым среди Ирининых крестников, который достиг совершеннолетия. Хотелось посмотреть, какой он теперь. Ведь последний раз они его видели, только что оправившегося после долгой болезни. Это была одна из причин, почему Ирини согласилась ехать на Кавказ. Чтобы сэкономить, решили ехать поездом через Москву, там же и присмотреть ему хороший подарок. Может, найдут приличную гитару: Настя писала, что сын увлекается игрой на этом инструменте. Этой осенью крестник пойдет в техникум «Гостиничного хозяйства». Там он будет изучать, как принимать приезжих в гостиницах, как их обслуживать. Сам Михаил хотел бы стать поваром, но Митя считает, что поступить в кулинарный техникум всегда успеется. Он уже заранее отдал нужным людям немало денег, чтоб Мишка поступил в это учебное заведение. Говорят, не так-то просто, без денег, после школы попасть учиться на хорошую профессию, тем более с плохим аттестатом.

Да, время летит, неумолимо. В январе их Наташе исполнилось семнадцать лет. Уму не постижимо! У Саввы и Ирини уже взрослая дочь, а они, родители, все никак не решат свои проблемы: вечно они в ссоре, вечно недовольны друг другом.

В конце июня, перед поездкой в Адлер, Ирини с Саввой пошли на выпускной вечер Наташи. Посмотрели ее хороший аттестат. Умная у них дочь! Удивительно, но они никогда нигде не были со старшей дочерью. Даже на греческие свадьбы с собой не брали. Греки, наоборот, старались лишний раз показать своих дочерей – невест на выданье, чтоб ее увидели родители женихов, сами молодые друг на друга бы посмотрели. Нет, чете Александриди было не до детей. Наташин выпускной вечер был их первый и последний совместный с дочерью праздник. На ней было короткое белое, хорошо пошитое шерстяное платье, на ногах – белые, на каблучках туфли. Выглядела она симпатично. Хотя сама она была недовольна то ли прической, то ли всем своим видом. «Чего ей не хватает? – думала Ирини. Все нормально, не хуже других».

Она искренне радовалась, что одна из дочерей уже получила среднее образование. Подумать только – десять классов! В то время, как она закончила только два и то кое-как. Скоро и младшие подойдут к финишу. Когда Наташе вручали аттестат Ирини и Савва гордо проводили ее глазами. Вот она их взрослая дочь. «Что там будет у нее впереди?» – думал Савва. – «Характер у нее мой. Намается в этой жизни, как и я, – мелькнуло у него сожаление. – А может и нет, ведь она девушка».

Они с Ирини решили отпустить ее поступать в Краснодарский университет. Она хотела поступить на исторический факультет. С ней ехала ее близкая подруга. Пусть едут! Пусть понравится им там. Легче будет убедить Ирини переехать на Кавказ, если Наташка поступит. Савва был уверен, что дочери не светит поступить: уже давно он был наслышан, что в вузы поступают дети обеспеченных родителей, которые имеют возможность дать при поступлении хорошую взятку. Без денег поступали медалисты или по большому блату. Редко поступали большие везунчики, но навряд ли Наталия Александриди из них. Хотя, кто ее знает? Он же не собирался давать такие деньжища ей на учебу: пришлось бы расстаться со всей суммой, которую он копил столько лет в тайне от Ирини. Провалит вступительные экзамены, ничего, приедет пойдет работать и параллельно будет усиленно заниматься. А как она хотела?

А пока пусть едет. Может и повезет. Но главная цель, которую он преследовал, должна быть достигнута: дочери там обязательно понравится, и она обязательно будет уговаривать сестер и мать переехать на Кавказ.

* * *

Роконоца приехала в конце июля, за три дня до отъезда Наташи в Краснодар. Генерал пристроил мать ехать вместе с сестрой жены Харика, Симой, которая три года назад вышла замуж в Джамбул и возвращалась домой, погостив у родных в Осакаровке. Сердце Ирини сжалось, так мама постарела за этот год. Некогда красивые голубые глаза потеряли цвет, чуть ли не побелели, голова, покрытая всегда черной косынкой-совершенно седая. Лицо в мелких морщинках. Единственно, что Роконоцу не могла согнуть старость. Ходила и держалась она прямо. Ирини устроила праздник, напекла пирогов, нажарила баклажаны, перец, сделала салаты. Приготовила «Хавиц» из жаренной муки и на всякий случай вареников. Стол был прямо богатым, не в пример прежним, в приезды Роконоцы. Девчонки от счастья не знали куда ее посадить и чем угодить. Ирини, грустно улыбаясь, обратилась к матери:

– Мама, как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Устала немного в дороге. Привыкла на мягком спать.

Ирини, понимающе, заметила:

– Да и поезд тарахтит, люди туда-сюда ходят.

– Да, ничего. Все терпят. Бог терпел и нам велел, – добавила Роконоца многозначительно. Внучкам было интересно, как мама и бабушка разговаривают на греческом языке. Наташа принимала участие в разговоре, а младшие ни бум-бум.

– Мама, – я ничего не понимаю, о чем вы говорите, – сказала с удивлением Женя.

– Я тоже, – стеснительно добавила Катя.

– А, вроде, в прошлое лето вы приезжали и ничего, общались с соседскими ребятами, – заметила бабушка Роконоца. Дети Ирини называли Роконоцу не яей, а на русский манер – бабушкой.

– Бабушка, мы разговаривали на русском, – ответила Женька.

– А, я вот, в отличие от вас, все понимаю и хорошо разговариваю, правда бабушка? – похвалилась Наташа.

– Правда-правда, – ответила с улыбкой бабушка по-русски. Все засмеялись: даже эти слова она произносила с большим акцентом.

Через день, в воскресенье Ирини с детьми и Роконоцей поехали в церковь в пригород Джамбула. В церкви было полно людей. Ирини следила, чтоб дочки правильно крестились. Еще дома она напомнила им, как это делать. Бабушка сказала, что они должны не только уметь креститься, а и молиться.

– Нас никто не учит молиться, – доложила Женя.

– Плохо, – строго сказал бабушка, – маму вашу надо ругать.

– Я люблю церковь, – сказала Наташа. – Помнишь, бабушка, как я всегда ходила с тобой на праздники в Осакаровскую церковь? Мне нравилось, что все расспрашивали у тебя, чья я дочь, и там раздавали вкусные пряники и конфеты.

– Везет тебе! – позавидовала Катя.

– Все потому, что бабушка воспитывала меня до четырех лет. Поэтому, я знаю язык. А ходила в церковь, потому что жила с ней.

– Везет же тебе! – повторилась Катя и прижалась к бабушке. Роконоца погладила ее по голове.

Глава шестнадцатая

Наташа с подругой уехала поступать в Краснодар, но через месяц, в начале августа они, не солоно хлебавши, вернулись домой. Сдавали экзамены успешно, но не добрали по баллу до проходного. А Савва уже отослал письмо братьям, что она поступила, раз сдала историю на четыре. Он как-то выпустил из виду, что, кроме истории, надо еще сдать русский, сочинение, английский и литературу.

– Разве ты не поступила в институт? – разочарованно спросил он ее.

– Нет, не прошла, не хватило балла, – отвечала расстроенная дочь.

– А, я-то думал, ты поступила, – прозвучало, как упрек. Савва смотрел на нее с сожалением, как на не оправдавшую надежды.

Наташа долго находилась в подавленном состоянии. Очень тяжело переживала свой провал в институт. А Ирини переживала вдвойне. Говорила с Саввой еще перед поездкой в этот долбаный Кавказ, что надо что-то делать, помочь ребенку поступить учиться. Куда она пойдет работать с ее то здоровьем? А Савва пожал плечами: «Пусть занимается и сдает экзамены на следующий год». Ирини не раз говорила ему, что дочь занимается и день и ночь, а смотри как: не добрала балла и ясно на сто процентов почему – только потому, что она не русская. Не празднуют в СССР греков. Говорила ей Шура, соседка, что теперь, чтоб поступить надо дать кому-нибудь взятку, тогда ее сразу примут. Эту ситуацию Савва резонно прокомментировал так:

– Надо знать кому давать, а у меня таких знакомых нет. Так, что я не вижу выхода из положения. Пусть больше занимается, может, на следующий год поступит.

С ним бесполезно было говорить. Ирини поговорила опять с Шурой Параскевопуло. Их старший сын Илья уже учился в Гидромелиоративном институте. Попал он туда, потому что у двоюродного брата Шуры, русская жена преподавала в том институте. Шура назвала размер взятки-пятьсот рублей. Это очень большие деньги. Но, если Ирини будет работать целый год и откладывать, то может накопить такую сумму. Ирини думала о своей жизни, а руки делали цветы, собирали их в венок. Уже девять венков стоит. Еще столько же надо сделать и поехать на кладбище продать. Иногда приходится продавать за бесценок, так как народа мало. А назад везти не выгодно. Цветы мнутся, парафин осыпается.

А следующим летом успеет перед Наташиными экзаменами поехать спекулировать виноградом. Тогда все расходы перекроются. Ирини твердо решила устроить свою дочь учиться. Будет она учительницей истории или литературы, и все! Шура обещала свести Ирини стой родственницей и помочь на следующий год. Все преподаватели институтов друг друга знают, за деньги все сделают. Скорее только бы этот год прошел.

В конце августа, оставив Роконоцу с детьми, Савва и Ирини, наконец, вместе уехали в Адлер. Приехали назад в начале сентября. Друг на друга не смотрели. Женечка играла на улице и завидев маму с папой, ринулась навстречу. Она сразу почувствовала неладное. Родители поцеловали ее с какой-то грустью. Во дворе их встретила Роконоца. Кинув на обоих взгляд, она отвела глаза. Савва поздоровался и быстро пошел в дом.

Мать и дочь прошли в летнюю кухню. После общих вопросов и ответов, Ирини, видя, что Роконоца сразу поняла неладное, рассказала, как она засекла Савву с другой женщиной.

– Ты ее видела?

– Нет.

– А как же ты его поймала на этом?

– В тот день мы были в гостях у его брата, Федьки, там были их отдыхающие, в основном женщины. Он со всеми заигрывал до тошноты. Я ему наконец сказала, чтоб угомонился. Он сделал удивленное лицо. И Ирини зло спародировала его ответ: «Я просто выпил, не обращай внимания. Ты же знаешь, я не пью, а когда выпью, не все под контролем. Обычное явление у мужчин. Не переживай, скоро протрезвею». Ну и в самом деле, вроде успокоился. А бабы-то на него смотрят, ждут продолжения. Я же вижу. Потом я решила пораньше уйти. Говорю: «Пойдем к тетке, я устала, хочу отдохнуть». Все кинулись нас уговаривать остаться, но я не согласилась. Вернулись мы, уже было девять вечера. Пока я обмылась там в дворовом душе и собралась пойти спать. Только выглянула из-за двери душа, смотрю, мой благоверный зянг-зянг куда-то направляется. В трусах, с лавровой веточкой в руке, помахивает ею. Я забежала в комнату надеть халат, выбежала на тротуар, а его и след простыл. Пришел он через полтора часа. «Где ты был? – спрашиваю. Он отвечает нигде, здесь рядом, ходил воздухом морским дышал. «Ах ты гад! – говорю ему, – признавайся сейчас же с кем был, с кем ты мне всю жизнь изменял, приезжая сюда. А теперь и меня привез для замазки своих пакостных дел. Так тебе это не пройдет! Завтра же я уезжаю». Он меня убеждал полночи, ну остались мы еще на два дня и уехали. Такая пытка была ехать с ним до Москвы, а потом до сюда. Как я его, мама, ненавижу. Как жаль, что я его не бросила, когда ты мне советовала это сделать.

Роконоца молчала. Смотрела в сторону и качала головой

– Что теперь об этом говорить. Поздно! У тебя взрослые дети. Им нужно замуж выходить, им нужен отец. Терпи. Куда деваться?

Ирини сдерживала слезы: так не хотелось маму расстраивать, но уже просто невозможно было скрывать все, что накопилось за эти годы. Господи, за что она так сильно провинилась перед Богом? Как бы, отвечая на ее вопрос, Роконоца сказала:

– И у Кики не сложилась судьба. А за что она провинилась? Работяга, послушная, беззащитная. А видишь, как сложилось. Каждый проходит свой путь, несет свой крест. Надо только достойно его нести. Мне тоже было нелегко в этой жизни…

Роконоца, поджав губы, замолчала. Ирини знала, какой тяжелой была жизнь матери. Одни похороны детей, особенно Феди, чего стоили.

Они сидели и вместе молчали, думая друг о друге. «Да, пусть гуляет с кем хочет. Не буду просто к себе допускать, а дальше посмотрим, – подумала Ирини, – если б не дети, ни одного дня б с ним не осталась. Буду терпеть. Мать и не такое терпела», – успокаивала Ирини себя. Она обняла Роконоцу.

– Мама, не думай, я все вытерплю. Ты и не такое терпела. А то, что у меня – мелочи жизни. Все пройдет, перемелется. Не беспокойся. Я поставлю его на место.

Но даже мысль о том, что ей надо с ним разговаривать, видеть его, была для нее противной.

Роконоца молчала. Ирини позвала ее кушать, но она отказалась, сказала, что уже поела кислого молока и больше ничего не хочет. Пора ей укладываться спать. Тем более, что завтра суматошный день, собираться в дорогу, а послезавтра поутру уезжать. Напоследок, поговорили о закоренелом холостяке Генерале и Кикиной Анечке. Выросла, сантиметров на десять выше матери. Не в мать-красавицу, но в отца. Симпатичная, спокойная, работящая, она в свои двадцать лет дала уже нескольким женихам от ворот-поворот.

– Последний раз сватался Ксандинов Васька, знаешь же его? – спросила мать.

– Который на зубника учился?

– Да.

– Симпатичный такой, на русского похож, – отметила Ирини.

– Да, хорош собой.

– Так он из обеспеченной семьи, чего ж она ему-то отказала? – удивилась дочь.

– Толком и не знаю. Мне кажется, он чем-то Кики не понравился…

– А, может, Анице он понравился. Кики у нее спрашивала? Или вы по старинке, как мать решит?

– Откуда я знаю? Может быть и так… Что плохого в том, что дети слушаются родителей?

Ирини посмотрела на сдвинутые брови матери. Отвела глаза.

«Мне вот самой не надо было с самого начала слушать уговоры твои, мамочка, выйти за Савку. Лучше б одна осталась, – мелькнуло в голове. – Да разве она хотела мне плохого?»

Неслышно вздохнув, Ирини заметила:

– Лишь бы мимо своего счастья не прошла. Уж слишком она хорошая и порядочная девушка.

– Не то слово! Кики довольна дочерью сверх всякой меры…

* * *

Матушка уехала, и Ирини особенно почувствовала себя одинокой. Ни с какой стороны нет ей поддержки. Мужа вообще в счет брать нельзя. Наташке вообще дела ни до кого нет: целыми днями и ночами сидит над книжками и учебниками. Ирини вспомнила, как они с Саввой перед поездкой поехали на вещевую толкучку, купили ему очередной костюм, а ей в тот раз купили понбархатное платье. Для Наташи тоже им встретилось симпатичное шерстяное платье, но на предложение Ирини купить его дочери, Савва сдвинул брови и сказал: «Я б ей купил платье!». «А, что такое? – спросила она тогда. «Ничего, обойдется», – ответил он и быстро прошел вперед. Она не стала спорить, портить себе настроение. Вредная, конечно, Наташка, грубит отцу, но хоть учится хорошо. Но почему-то младшим Савва был не против купить обновы. А ведь учатся не очень-то, особенно младшая. А не послушная какая! Все бы бегала по улицам. Домой не загонишь. Будет голодная бегать, но домой никак не затащишь. Родиться бы ей мальчишкой: все ее замашки мальчишечьи. Одна Катя более – менее спокойная, ласковая, домовитая. Попросишь сделать, никогда не откажет, тут же принимается за дело. Правда иногда делает не так, как хотелось бы, и тут Ирини не забывала ее обозвать «Бараном». Сколько раз себя за это ругала, но никак не избавится от привычки обзывать детей. Да, и доводят же, сил нет!

Савва тяжело переживал последствия последней совместной с женой поездки. Ирини полностью игнорировала его. Спали отдельно. Ирини в зале, на раздвигающемся диване – кровати. Дети сначала удивлялись, что они спят отдельно, а потом привыкли. Родители почти не разговаривали, а если приходилось, то на повышенных, раздраженных тонах. И, если кому-нибудь из них нужны были деньги или решить какую-то школьную проблему, они должны были обращаться сначала к одному из родителей, а тот уж отправлял для окончательного решения вопроса к другому. Девчонкам это, в общем-то нравилось быть бесконтрольными. Бывало, что и денег давали оба, и, если один не отпускал на танцы, другой давал разрешение.

Старшая Наташка, почти не бывала дома. Работала в детском саду, занималась на подготовительных курсах пединститута, проводила время с подругами. Домой приезжала покушать и переодеться. Савва тоже редко обитал дома, приходил поздно поесть и переночевать. Ирини большую часть времени проводила у тети Сони или Агапи. Агапи тоже делала теперь кладбищенские цветы и немного стала подниматься на ноги. Приодела детей и самой стало в чем на люди появиться. На Ирини она смотрела, как на спасительницу. Старшая дочь, красавица, была уже невестой на выданье. Она только, что устроилась на работу в галантерейную фабрику. Почти все дети помогали Агапи делать цветы, и это был их основной доход. Агапи больше не ждала денег от своего пропойцы мужа. А он злился и корежился, как мог: то посуду побьет, то саму жену поколотит, то детей разгонит.

– Ничего подрастут сыновья, посмотрим, как ты себя поведешь, – говорила Агапи смывая кровь с разбитых губ.

– Испугала своими недоносками! – таращил злые пьяные глаза Василий. – Пусть только трепыхнутся, – на одну ногу встану, другую оторву.

Это был обычный их разговор после мужевой очередной попойки. Испуганные дети разбегались по углам и ждали, когда все утихомирится. Старшая Аня всякий раз грозила вызвать милицию, но в последний момент мать останавливала ее: не хотела позориться. Ирини однажды попала, как раз после такого побоища. Она подошла к Ваське и пригрозила тюрьмой за побои. Василий попытался погнать ее из дома, но заплетающийся его язык в тот день, издавал мычащие звуки и Ирини большей частью смеялась над ним. Василию ничего не оставалось, как переползти в другую комнату и хлопнуть дверью.

У тети Сони теперь жили квартиранты, две студентки технологического института. Одна из них ее родственница из Чимкента. Девчонки днем учились, а вечером в основном помогали тете Соне делать цветы. Им хотелось заниматься своими делами, но тетя явно ждала их бесплатной помощи, и они вынужденно работали. Ирини не нравилось это. Тетя Соня всегда была прижимистой насчет денег, но нельзя же наживаться за счет чужого труда. И зачем столько денег ей? Сын работяга, теперь отец четверых сыновей, обеспечивает семью так, что можно позавидовать. Ее деньги не сделают ему погоды. Но тетя Соня хочет после себя оставить сыну наследство.

Ирини снились сны каждую ночь, одни интереснее и длиннее других. По утрам она занималась их разгадкой… Чаще всего ей снилось, что кто-то тонет или теряется. Снилась мама, братья, сестра, друзья, дети, но никогда Савва. Удивительное дело! Однажды он все-таки приснился. Как будто он упал и не может подняться, и она видит, что ему больно, смотрит, а лицо от удара посинело с одной стороны. Она заметалась, стала прикладывать смоченное в холодной воде полотенце. Полотенце все время куда-то исчезало, и она его долго искала, а мама ее помогала его разыскивать… Какой-то мучительный сон. Утром она видела, как он уходил живой и здоровый. Ирини вздохнула: слава Богу, ничего с ним не случилось, да и, что могло случиться?

Случилось очень скоро после этого сна другое: умерла Роконоца, ее нежно любимая мама. Случилось это неожиданно в одночасье, как рассказывала Кики.

* * *

Роконоца тяжело перенесла кончину золовки Кицы, сестры покойного мужа. Сын ее, Иван Стефаниди, похоронил ее на Девятом поселке, где мать прожила с ним все время после высылки; поставил ей богатое мраморное надгробие. Для Роконоцы она была близким родным человеком с тех пор, как вышла замуж за ее брата Илью Христопуло. Теперь ее не стало, умерла после долгой болезни по женской части. Золовка не любила ходить по врачам, вот и запустила болезнь. По воскресеньям, Роконоца с Ксенексолцей ставили ей свечи в церкви за упокой рабы Божьей Кирияки и часто плакали, вспоминая красавицу – Кицу. Она и в старости была хороша.

Все чаще и чаще вечерами, за вязанием, Роконоца вспоминала свою тяжелую безрадостную жизнь. Перед глазами вставали ее умершие дети, муж, родные. Мучил вопрос: живы ли в Греции брат, сестра? Где они? Где похоронен отец? Беспокоили мысли о жизни дочери в Джамбуле. Как теперь она решит поступить? Сумеет ли опять простить мужа или бросит его? Как тогда все сложится у ее дочерей? Болела душа за внучку Наталию, которая только выходила в самостоятельную жизнь. Последнее время ее больное сердце совсем ослабло.

В тот день, вечером, как всегда, Роконоца вышла встречать свою корову. Пастух гнал стадо с пастбища обычно в семь вечера, а в этот день он припоздал минут на двадцать. Кики, Парфена и Роконоца стояли на улице и, поджидая коров и телят, разговаривали. Вдруг Роконоца побледнела и схватилась за сердце, как бы оседая на землю.

– Что такое, воскликнули они обе и бросились ее поднимать. Крикнули детям вызывать скорую. Спасибо у соседей был телефон. Скорая приехала быстро. Сделали укол, сказали соблюдать покой. Парфена ушла ненадолго. Пришел Яша. Подошел к кровати, спросил в чем дело. Мать не открывала глаза, сказала, чтоб не беспокоился, все в порядке. Голос был слабый. Генерал постоял, потоптался, переговорил с Кики. Сестра тоже сказала ему не беспокоиться, она решила переночевать у них дома. Генерал вышел во двор. Пришла Аница. Испуганно посмотрела на бледное лицо бабушки, которая прежде почти не болела. Роконоца открыла померкшие глаза. Аница подошла к ней, погладила ей руку. Кики наблюдала за тяжело дышащей матерью, предлагала ей попить. Ей казалось, что у нее от тяжелого дыхания пересыхает горло. «Неужели это конец?» – с ужасом думала она. Ни разу ей не приходилось видеть маму в таком состоянии. Всякое было, но далеко не так. В голову втемяшилась мысль, что она так и не отдала ей деньги, которые занимала недавно. Они лежали приготовленные уже с неделю. Мелькнуло: «Надо сегодня же отдать». Она отозвала дочь:

– Аница, сходи домой и принеси деньги, завернутые в бумагу. Ты знаешь где.

Дочь ушла.

Роконоца лежала, вытянувшись и, как будто дыхание стало ровнее. Через минут пятнадцать Аница вернулась. Кица подошла к матери:

– Мама, тебе не полегчало?

Роконоца слегка покачала головой.

– Мама, ну может тебе подушку поправить или еще одеяло принести?

Роконоца опять медленно покачала головой.

– Выключи свет, сказала она шепотом. Было ясно, что ей трудно говорить.

– Сейчас, мама. Я тут под матрас положу деньги, что у тебя занимала.

Роконоца открыла глаза, закрыла их снова и еле слышно сказала:

– Забери их себе.

Но Кики положила их под матрас и пошла выключать свет. В момент, когда свет погас, она услышала хрип. В комнате с матерью находилась она одна. Кинулась включать свет, а выключатель срывался дважды. Когда свет включился, и Кики бросилась к кровати, Роконоца уже скончалась.

Много раз битая по жизни, не раз униженная и оскорбленная Кики, не испытала той боли, которую она испытала сейчас. Это был самый страшный момент в ее жизни. Она кричала и тормошила маму, но тело быстро остывало. Ее с трудом оттащили. Собрались все родные: трое Кикиных детей, два сына Харика, сам Харитон с Парфеной, Яша и Кики. Девятеро, не было только Ирини и ее семьи.

Рано утром следующего дня Яша – Генерал отправил ей телеграмму.

* * *

Ирини с мужем прилетели в день похорон. Яшка встретил их на своей «Волге». Им повезло, что, как раз в тот день, на Караганду летел самолет. Целый день, перед отлетом, Ирини плакала навзрыд и причитала. Наташу с собой не взяли, она должна была смотреть за домом и сестрами. Наташа плакала и рвалась увидеть любимую бабушку в последний раз, но Ирини была непреклонна. Она не хотела, чтоб и Савва ехал. Не хотела делить с ним своего горя. Тем более, что, наверно, ему было все равно. Но было неудобно ей, замужней женщине, являться на похороны одной.

Роконоцу провожал весь поселок. Это была дань уважения к покойной, прожившей жизнь достойно, и дань уважения к дочерям, которые показали себя с положительной стороны, и к сыновьям, которых любили и уважали все односельчане.

Горю Ирини не было конца. Она не представляла себе жизни без встреч с ней. Как ей жить, когда она так в волю с ней и не поговорила, так много не спросила у нее, так много не сказала ей? Не сказала, как она ее любит так сильно, что имя мамы всегда было у нее в душе и на сердце, что чтобы она не делала, всегда, как бы мысленно, разговаривала и советовалась с ней. Где же теперь мамочка? Как же ей теперь обращаться к ней? Слезы текли рекой не переставая. Несколько раз ей подносили таблетки с водой. Последнее, она помнит, Батюшка прочел молитву и стали засыпать могилу. Ирини простерла руки к открытой еще могиле и запричитала, заголосила, звала мать назад. Чуть не свалилась туда. Ее подхватили уже без чувств. Да. Очень тяжело перенесли сестры потерю матери, также, как и братья. Все обратили внимание, что старший сын упокоившейся Роконоцы резко поседел.

Савва вернулся в Джамбул после поминок Роконоцы на девятый день. Ирини вернулась после сорока дней. Худая, с черными кругами под глазами, с новой морщинкой у опущенного рта. Она говорила тете Соне, что мама умерла потому, что не смогла перенести разрыва Ирини с Саввой после их поездки на Кавказ, что в преждевременной смерти Роконоцы виновен Савва. То же самое она говорила своим детям. Пусть знают. Дочки удивлялись, что же на самом деле произошло там с родителями после их поездки в Адлер. Ирини стеснялась сказать сначала про измену, но потом, в порыве очередного гнева, поведала им какой он «блядун и подлец». Дома ни он, ни она почти не бывали. Он где-то, она у тети Сони или Агапи ил и в церкви: ездила с ними поминать мать, ставить свечи.

Через полгода, в марте, Ирини нашла родственницу соседей, которая свела ее с казахом-педагогом, на вид очень неприятным, даже мерзким, работающим в педагогическом институте, куда хотела поступить Наташа. Ей хотелось изучать историю, но институт набирал студентов на физмат, иностранный язык, и литфак. Пришлось подать документы на литфак. Дочь любила литературу. По крайней мере читала ежедневно. Договорились о цене: четыреста рублей, которые Ирини тут же вручила посреднице. Это цена хорошего телевизора. Наталию представили неказистому казаху – преподавателю института в августе, когда у студентов начались вступительные экзамены. К этому времени она уже отучилась полгода на подготовительных курсах факультета, и была уверена, что сдаст экзамены успешно.

Ирини поехала спекулировать виноградом, заработать деньги, которые заняла у тети Сони, чтоб отдать за Наташино поступление в институт. Ей было приятно получить в Осакаровке телеграмму, что дочь сдала все экзамены на четыре и пять. По ее возвращению, Наташка уже была студенткой Джамбульского Педагогического института. Это была большая радость, но Ирини не ощутила его вкуса. Слишком все кругом было пусто.

* * *

При воспоминании, как он был встречен родственниками жены на похоронах своей тещи Савве становилось холодно. Понятно, всем было не до жарких объятий, но уж такого ледяного приема он не ожидал. Савва пытался успокоить себя тем, что это все-таки похороны, у людей горе, им сейчас ни до кого. Но все же он ощущал стойкое неприятие со стороны Ирининых братьев и сестры. Жена на него не смотрела уже несколько месяцев. Вместе приехали, соблюдая приличия, не более. Конечно, ему было жаль, что Роконоца умерла. Она была хорошей разумной женщиной. Ничего плохого ему она не сделала. Но что поделаешь, такова жизнь. Ему хотелось скорее убраться с их глаз долой. Слава Богу, ночевал он у кума, крестного Наташи. Но, по-видимому, Алексей забыл, что ее крестил, даже не спросил, как у крестницы дела. Спасибо, хоть помнил, что они кумовья.

Аницу, сестру, он встретил в первый же день на похоронах. Она была с дочкой. После поминок они пошли домой к Саввиным кумовьям. Там они посидели около часа: Аня спешила домой. Ее ждали дела. Сказала, что ее свекровь тоже слегла. С мужем все также очень плохо живет. Савва смотрел на свою единственную сестру, которая сидела теперь перед ним загнанная, смотревшая затравленным взглядом, ни на что не надеющаяся, махнувшая на себя рукой. Недавно, самый младший ее сын погиб, попал под машину. Она тяжело пережила потерю. Говорят, Тимка судится с водителем наехавшего на малолетнего сына и требует посадить того в тюрьму. К жене стал еще хуже относиться, считая, что она не доглядела. У Саввы было острое желание прикончить ее чудовищного мужа. Но знал, что это только у него в воображении. Что он может изменить? Пригласить сестру к себе? Ни в коем случае. У него самого земля под ногами горит. Самому в пору бросить жену и детей и уйти куда глаза глядят. Он наклонился к уху сестры и тихо стал уговаривать:

– Знаешь, что, сестра, не отчаивайся. Я думаю, из всякого положения можно найти выход. Ты ведь знаешь, что у меня семейные дела тоже не сладкие. Между нами говоря, хочу бросить жену и уехать на Кавказ. И тебе советую сделать тоже. Бросай своего мужа, пока он тебя в могилу не загнал и не осиротил твоих детей. Я тебе оставлю денег на самолет. Поезжай на Кавказ… Будет тебе счастье, купишь билет в день вылета. А сумеешь купить билет заранее, тем лучше. Забирай детей, пусть даже не сумеешь уговорить старших, поезжай с дочкой. Поедешь к Митьке с Федей. Приютят. А там и я приеду. К чему-нибудь придем. Адрес братьев я тебе сейчас напишу, я его знаю наизусть. Аня взяла деньги и листок бумаги. Внимательно прочитала. Уже надо было уходить, а она все медлила. Почти не проронив слова в течении разговора, она заплакала, прощаясь с ним. Десятилетняя дочь жалостливо посмотрела на нее, морща лицо, готовая тоже заплакать.

– Не плачь, сестренка. Мы, кажется, все обсудили. А ты, племяшка, смотри, слушайся маму. Не позволяй ее обижать. Савва погладил ее по голове.

Девочка молча, понимающе кивнула головой, дескать «конечно, не дам в обиду».

– Но может, я что-то выпустил из виду, тогда обсудим быстро, когда ты придешь на девять дней к моей теще. Ты придешь на поминки?

Сестра пожала плечами.

– Постарайся.

– Постараюсь, спасибо тебе, Савва, – выжала из себя Аница и ушла, держа дочь за руку.

* * *

Харитон со Слоном планировали поехать в ближайшее время в Минск, пока там еще находился Алексис Метакса. Говорили, что в столице Белоруссии производят очень хорошие товары ширпотреба, особенно нижнее белье: все качественно и, по-европейски, модно. Да и на народ хотелось посмотреть, который в годы войны отдал каждого третьего своего гражданина воюя с немцами, посмотреть на красивый город Минск. Алексис писал, что полюбил его всей душой. Друзьям интересно было посмотреть на жену и детей доктора Метаксы. Перед отъездом они со Слоном поехали на Адлерский базар купить что-нибудь из фруктов или еще чего-то интересного в подарок семье друга.

Не успели пройти первый ряд, как Слон толкнул Харитона в бок:

– Смотри, – кивнул он на мужчину справа от него.

Харитон оглянулся в указанном направлении. Никого не увидел. Посмотрел на Слона. У того вид был оторопелый. Харитон проследил его взгляд. Слон смотрел на представительного мужчину, разговаривающего с продавцом хурмы. Рядом с ним стояла девочка лет десяти. Беленькая, опрятная, с огромным, красным капроновым бантом на голове.

– Ну, ты что? – спросил Харитон. – Что ты пялишься на человека?

– Тише ты! – Слон близко подошел к Харитону. – Ты что не узнал?

Харитон пригляделся. Теперь тот мужчина разговаривал с девочкой. Лицо его расплылось в улыбке. Девочка что-то ему сказала и тот с готовностью, согласно кивнул головой.

Харитон вздрогнул: недалеко от них стоял собственной персоной Власин, бывший муж Насти. Резко отвернувшись, Харитон прошипел:

– Ну, и здесь достал. Что это фуфло здесь делает? И что за девочка рядом с ним? Дочь, что ли?

Слон почесал затылок, дернул свой хохол:

– Поверь, не знаю, что он здесь делает. По всему видно – отдыхает с девочкой. Видимо женился, остепенился. И слава Богу. Тебе это только на руку. Лишь бы тебя и жену твою не беспокоил.

Он потянул дружка за собой.

– Давай пойдем, ты ж не хочешь с ним встретиться?

– Как же! Мечтал все последнее время. Снился даже… А девчонка мне кого-то напоминает…

– Напоминает? – Слон оглянулся на нее, – Девочка, как девочка, беленькая, не то, что наши дочки – всем брюнеткам брюнетки.

– Сам – то он тоже черноволосый русак.

– Брюнет. А поседел прилично.

Оба опять обернулись, изучающе оглядели обоих.

– Больше, чем уверен он сюда собирается переехать, – глядя исподлобья процедил сквозь зубы, Харитон, – пронюхал, что Анастасия здесь живет. Он, как акула на кровь идет, чует, где она находится.

– Да, брось ты! Станет он вас преследовать. Власин давно понял, что об тебя зубы сломает. Просто совпадение. Дали милиционеру профсоюзную путевку на юг, вот он и пользуется. Забудь!

– Забудешь тут, – недобро ухмыльнулся Харитон. Встав в удобное для наблюдения место, он несколько минут следил за Власиным и девочкой.

– Я б на твоем месте подошел бы поздоровался. Дело то ваше давнее, все быльем поросло. А? – То ли Слону хотелось помочь другу пойти на мировую, то ли пытался поиронизировать.

Харитон скривился:

– Нужен он мне! Может еще и руку пожать, обняться, поцеловаться?

Слон пожал плечами:

– Ну, как хочешь… Ты пока стоишь, я пройдусь по рядам.

Он пробежался по нескольким торговым рядам и вернулся. Харитон стоял на том же месте. Власина не было видно.

– Что, ушел?

– Исчез! – Харитон пренебрежительно сплюнул.

– Ну, пошли, я кое-что подыскал. Дыни, просто прелесть!

Харитон мрачно двинулся за ним.

– Девчонка на него похожа, – изрек он. Сунув руку в карман за носовым платком, вытер лоб, мрачно добавил:

– Придется, видимо, нам еще раз адрес изменить…

– Чего?

– Ничего. Уедем в Грецию. Там небось ему нас не достать. Слава Богу он русак, а их туда не пускают.

– Как же не пускают? А туристом?

– Турист, как приехал, так и уехал, – махнул рукой Харитон, – да это я так. Мне-то он до лампочки. Не хочу, чтоб Настю беспокоил. Противный гад. Все норовит через Михаила к ней подобраться. Так бы и пришиб!

От досады Харитон зло выматерился, что с ним редко случалось.

Слон покосился на него. Ничего себе парень выдает! Совсем не владеет собой. Сказать по-честному, Слон сам его побаивался в такие минуты.

Покупать Харитон ничего не стал. Уехал, едва бросив Слону:

– Увидимся.

* * *

Пока жена находилась в Осакаровке, Савва обдумывал, как ему быть. Подавать на развод или просто уехать. Суда не хотелось, но не оставлять же Ирини все, что он нажил своим трудом. Пусть половина будет его, а другая останется ей. Она почти всю их совместную жизнь не работала, с детьми сидела. Обстановка ему не нужна, не повезет же он с собой на Кавказ. Заберет только свои вещи, баян, ковер, ну и по мелочи. Хорошо, что ему в прошлом году купили золотые часы, новый костюм, обувь. Он, как чувствовал, что распрощается с теперешней жизнью и начнет новую. Жаль, что истратил четыреста рублей на телевизор. Не надо было покупать. Ну уж очень просила Наташа в качестве подарка за поступление в институт. Почти ежедневно он часами просиживал у своего чемоданчика в сарае, просматривая все документы, которые нужны будут при разводе. Он боялся, что-нибудь не учесть, забыть и таким образом все усложнить при разводе. Нет он должен все предусмотреть. С тяжелым сердцем он двигался к этому разводу, но теперь твердо решил, что назад ходу нет. Это не жизнь. Вспоминалось, как она позорила его за то, что обнаружила конфеты, мед и масло, которое он припрятывал от всех и скрываясь ел. Точнее их обнаружила вездесущая Женька и стала просить у матери дать ей. Ирини была в шоке, когда нашла то, что показала ей дочь.

Вечером того же дня жена спросила, что это значит?

– Ты же никогда ничего толком не готовишь еду, а я работаю, мне надо питаться! – ответил он тогда резко, кривясь внутренне от стыда и, злясь, что попался.

От такого заявления Ирини оторопела и с минуту мерила его испепеляющим взглядом, затем взорвалась:

– Если б я, милок, не готовила, то твои дети вымерли бы. Но они живы и хотят тоже и конфет, и меда, и масло, – кричала она ему в ответ. Ненависть полыхала в ее глазах. – Ребенок плакал и просил конфет. Я сначала не поняла ее. Она сказала, что видела, как ты ел, а потом, когда она вошла, ты спрятал все в шифоньер. Но она оказалась не глупой, ребенок понял, какая ты штучка. Масло сливочное, когда перетапливал тоже потихаря, чтоб никто не видел? И не стыдно тебе?

Горло Саввы пересохло, облизнув губы, не глядя на жену, он устало возразил:

– Что ты меня стыдишь? Говорю тебе, что мне надо есть, чтоб я мог работать и вас содержать.

Ирини еще раз бросила ненавидящий взгляд, подняла глаза к небу, как бы спрашивая Бога, как это может иметь место в ее жизни и вышла, хлопнув дверью.

Ему и в самом деле было стыдновато. Понятно, что ребенок хочет, все дети хотят. Надо было хоть немного давать им… Савва иногда не понимал, почему у него все так неправильно получалось. И эта татарка ему совсем не нужна была, и зачем это он позволяет Дание крутиться вокруг себя, чтоб все видели. Вот, недавно она купила на двоих билеты в кинотеатр Чокана Валиханова посмотреть турецкий фильм, чтобы Савва ознакомился с бытом мусульман. А на кой ему это? Он и так все про это знает, с другом Ибрагимом нет-нет, а раз в полгода встречается. В кинотеатре оказались его младшие дочки. Назад ехали в одном автобусе. Он, правда, сразу отсел от Дании. Но разве скроешься от пытливого взгляда Женьки? Уже завернув за угол, к родному переулку, он столкнулся с обеими дочками, и Женя у него спросила:

– Папа, ты тоже смотрел «Почтальон»?

– Смотрел, смотрел…

– А я вот не поняла, почему все эти дядьки хотели ее убить?

Ну, что ей сказать? Что она была беременна, не выйдя замуж? Что турки это не приветствуют? Ответил просто:

– Подрастешь, узнаешь.

Такой ответ явно не устраивал Женьку. Остаток дороги, она все порывалась что-то еще выяснить. Да… Надо все такие дела делать очень скрытно, чтоб никто не мог и догадываться. Отказаться бы вообще от всяких встреч с Данией, но тоже не так просто. Ирини сама толкает его на это: не спит с ним месяцами, а он не бревно. Господи, за что Бог так его наказал: к собственной жене, на дохлой козе не подъедешь?

* * *

Из Осакаровки Ирини вернулась к концу лета. Надо было девчонкам купить кое-что к школе, да и новоиспеченной студентке надо прикупить новой одежды. Ирини поздравила Наталию. С гордостью смотрела она на уже взрослую дочь, так сильно похожую лицом на своего отца: иногда взглянет, как будто это Савва посмотрел. Те же узковатые губы, брови, характер тоже его. Ирини вздохнула. Что поделаешь, его кровь. Слава Богу, она теперь студентка института. Просто не верится! Известие о поступлении дочери Савва встретил прохладно. Даже не улыбнулся. Ирини не могла на него смотреть.

С каждым днем он все более становился чужим. Он тоже проходил мимо нее, как мимо пустого места. Федя-Дурак вел себя нагловато, словно для него жена брата тоже перестала быть лицом одушевленным. Он зачастил к ним в последнее время. Они с Саввой часто просиживали за чаем и о чем – то долго толковали. Если кто проходил мимо них, замолкали. Ирини обратила внимание, что постоянным уединенным местопребыванием мужа стал сарайчик с его чемоданом, на котором всегда висел увесистый замок. Уже была глубокая осень. Наташа уехала со своим институтом в колхоз на уборку сахарной свеклы.

Однажды, когда Женя и Катя были в школе, Ирини решила проверить, что же этот чемоданчик содержит в себе. Ключа не нашла, хотя искала долго. Тогда она взяла ломик и взломала замок. Чемодан был забит какими-то бумагами, коробочками, мелкими инструментами, лежал бритвенный старый электрический прибор, какие – то книги, коробки лезвий для бритья, станок для бритья, мыло, какая-то еще чепуха. На самом дне она нашла две трубки сантиметров двадцать в длину заполненными двадцатикопеечными монетами, а также, завернутые в газету лежали бумажные деньги, около двух с половиной тысяч. Ирини обалдела. Таких денег она сроду в руках не держала. Откуда они? Неужели припрятывал для своих целей. Как, например, съездить на Кавказ. Или прогулять с какой-нибудь проституткой. А она – то, дура, все сбережения свои клала ему на книжку. Да… Но даже не это так ее удивило. Когда она уже собралась закрыть чемодан, она обратила внимание на мятую бумагу. В ней что-то было завернуто. Наверное, какие-нибудь гвозди. Ан нет. Там оказались, кто бы мог подумать! – презервативы. В большом количестве. Достаточно, чтобы покрыть полностью всю поверхность содержимого чемодана, что она и сделала. Деньги забрала, захлопнула чемодан и ушла, злорадно представляя себе состояние мужа, обнаружившего, что открылось все его сокровенное содержание.

Все-таки не зря она подозревала его в неверности. А ведь, как отказывался! Наташка говорила ей, что приходила какая-то молодая женщина с работы и спрашивала его. Кто такая? Он так и не признался. Зачем ему презервативы? Ведь с Ирини он никогда ими не пользовался.

И в самом деле, у Саввы в глазах потемнело, когда он увидел вскрытый чемодан. Хорошо, что эта дура не догадалась забрать документы. Она ведь не догадывается, что он разводится с ней. Деньги забрала, пройдоха! Ну а презервативы? Пусть знает, что он не скучал без нее. Надо срочно поехать снять деньги с книжки. Пусть потом докажут, что они все у него. Нечего было, голубушка, совать нос куда не надо! Привыкла в душу плевать и залазить туда в грязных башмаках…

После разорения чемодана он ночь не спал. На следующий день, пока жена находилась на работе, а дети в школе, он, подогнав свой автобус, вынес все свое добро: одежду, обувь, постельное белье, подушки, матрас, одеяло, баян, гармонь, чайник и другую посуду, кое-какой столярный инструмент. Федя должен был прийти помочь, но не пришел, тот был тоже на стадии разделения имущества со своей второй женой-русачкой. Так, что Савва сам все перетаскивал. Целый час на это ушло. Слава Богу никто не застал его за этим занятием. Даже квартирантов дома не было – работали. Семь потов сошло с Саввы. Никогда б не подумал, что так тяжело будет ему это делать. В последний момент его застала Катя. Он сказал, что уезжает потому, что больше не может жить с их мамой. Катя смотрела жалостливыми расширенными глазами. Бросив ей «до свидания», он уехал. Пожитки отвез к старой родственнице, горбоносой тете Лизе Шембелиди, с которой договорился вчера, поздно вечером. У нее сын был в армии так, что его комната была свободна. Уже когда он оказался на месте, Савва облегченно вздохнул. Словно исполнилась, давно замысленная, взлелеянная мечта, и теперь он мог жить так, как ему заблагорассудится. В эту ночь он крепко спал, то ли от нового чувства свободы, то ли от нервного перенапряжения, то ли от того, что вчера не спал совсем. Назавтра он уже сидел во дворе родственницы и играл на всю катушку любимые мелодии на баяне. Он ни о ком и не о чем не хотел думать: ни о дочерях, ни, тем более, о жене. Бывшей жене. Впереди ожидался бракоразводный процесс. Атам – трава не расти…

* * *

Когда у Александриди сгорела крыша, Елена Михайловна Красовская, старая еврейка высланная давным-давно из Ленинграда, жившая на соседней улице, посоветовала обратиться за помощью в профсоюз. С того времени она стала Ирининой приятельницей. Столько всего эта женщина знала! Подвижная, прямо-таки резвая семидесятилетняя спортсменка. Сухая и поджарая она везде успевала. Ела только правильную полезную пищу с рынка. Мужья давно умерли. Интересно, что вторым мужем был брат первого. Елена Михайловна рассказывала о них с любовью. Рассказывала, какой у нее был в доме порядок. Как успевала работать и вовремя подать к столу и на завтрак, и на обед, и на ужин.

– Это совсем не про меня, – смущенно оправдывалась Ирини, – я ничего не успеваю.

– И очень плохо, милочка. Как же так? Муж придет с работы, а дома о нем никто не позаботился.

– Так вам сам Бог велел все успевать: у вас не было детей. А у меня их трое.

– Да! Чего Бог не дал – так детей. Одна дочь умерла во время родов, а больше не было беременностей. Как уж Борис хотел, ужас! Николай, второй мой, уже не говорил про это. Мы поженились, когда мне было пятьдесят, а ему шестьдесят. Впрочем, – добавила она, – дети не должны быть помехой в готовке еды. Я как делала? Вот слушай: сварю, например, курицу, а бульон оставлю назавтра, так как знаю времени у меня будет не так много. Пришла с работы, кинула туда картошки, рис, зажарку и суп готов. А что еще мужику надо? Нет, – поведала она в заключение, – у меня не было ни малейшей проблемы с обедами. Вообще, – назидательно вещала старушка, – путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Недаром так говорят!

Елена Михайловна очень близко приняла участие в бракоразводном процессе, который постиг Ирини.

– Это-ж надо, каков подлец: бросить семью, троих девочек и старшая дочь уже на выданье!

– Ему то что? Только бы по шарахаться с бабами, – мрачно резюмировала Ирини.

– Не расстраивайся! Пусть идет себе куда хочет: девчонки уже почти взрослые, сами себя обеспечат. Не пропадешь! Не переживай.

– Да я не переживаю… Хотя Наташка только поступила в институт, Катя в восьмом классе, а Женечка в седьмом. Все бы ничего, да этот скотина требует деньги за половину дома. Представляете?

– Да…Совсем борзой. Когда же суд?

Елена Михайловна присутствовала на суде и даже давала показания.

Савва сидел, как на иголках. Хотелось, чтоб все поскорее закончилось. Ему казалось, что Ирини может что-нибудь выкинуть типа: обозвать его, ударить, или плюнуть в его сторону. Во время процесса он все время был настороже. Но не понятно, почему Ирини была совершенно тихой. «Так тебе и надо! – думал он. Дошло наконец, кого ты теряешь. Конечно, это для нее шок. Так тебе и надо!»

Злорадные мысли приходили и уходили. Он не помнил, как он встал и на вопрос судьи, была ли жена хорошей хозяйкой, он выкрикнул с места:

– Товарищ судья, она была никудышней хозяйкой. У нее много обуви валялось, которую можно было отремонтировать и носить.

Потом он со стыдом вспоминал этот момент.

Судья тогда странно посмотрел на него и отвел глаза. Тут же встала Елена Михайловна и заявила, что она может собрать подписи всех соседей, что Ирини была отличной хозяйкой. Что на протяжении всей их семейной жизни в Джамбуле, они питались в основном с огорода, который она копала, сажала, поливала. Он ей даже не старался помогать. Она еще что-то говорила, но Савва, устыдившись предъявленным доводам, втянул голову и не мог слушать. Хотелось, чтобы она скорее закончила свой монолог.

Присудили ему, таки деньги за половину дома, который оценили очень низко – шесть тысяч рублей. Фактически ему достались крохи. Такой дом можно было б продать дороже в два раза. Если б не эта Елена Михайловна!

«Однако интересно, где она возьмет и эти три тысячи?» – злорадно думал Савва. Она должна уплатить в течении трех месяцев всю сумму… Хотя, может, братья помогут. Ну и Слава Богу!» Савва мечтал уже о жизни на Кавказе. Через три месяца его уже не будет в ненавистном Джамбуле. Скорей бы, скорей!

Ему пришло в голову, что лет пятнадцать или около того назад, он также мечтал скорей уехать из ненавистной Осакаровки, которую так любила его, ура, теперь уже бывшая жена.

* * *

Сразу же после развода Ирини поехала в Осакаровку. Братья дали деньги без разговоров и сказали, чтоб не возвращала. Но Ирини не тот человек, чтоб не отдать не свое. Заработает, соберет долг. Пусть это займет год, два, три… Все – равно отдаст.

Деньги передала Савве при свидетелях: Елене Михайловне и Агапи. Заставили пересчитать. После передачи трех тысяч бывшему мужу, ни слова не говоря, все трое молча удалились, как того хотела Ирини.

Сердце ее, конечно, билось, когда отдавала деньги. А по дороге назад, она почувствовала полное опустошение. Если б не Елена Михайловна, которая все время имела, что сказать, то Ирини бы не сумела скрыть свои истинные чувства. Такое состояние она ощутила в первый момент, когда Катя вместе с Женей сообщили ей, что папа ушел от них. Ирини вспомнила какие у обеих были испуганные лица. У Кати, кажется, даже заплаканное. Ирини почувствовала себя неловко перед дочерьми, в голове зазвенело, и она села на стул. Пронеслось в голове: «Вот оно и случилось!» Как-то не верилось, что она оказалась в положении брошенной жены. Девчонки несмело и жалостливо посматривали на нее.

– Ну и ладно, мама, – сказала, срывающимся девчачьим голосом, Женя. – Ушел и ушел. Проживем и без него.

Ирини погладила ее по голове.

– Проживем, – повторила она почти без голоса

Калитка растворилась, вошла Елена Михайловна. Поздоровались.

«Прокурорша», как ее называла про себя Ирини, внимательно посмотрела на нее.

– Ну, что нового, – спросила она, – студентка твоя все еще в колхозе свеклу собирает?

Ирини кивнула головой, в голове мелькнуло, каково ей будет, когда Наташа приедет из колхоза и как ей придется говорить об этом взрослой дочери.

«Тварь, хрен собачий! Как он мог это сделать: девчонке скоро замуж выходить. Позорник!» Еще десятка два мата выплеснула она на Савву в своей голове. Они и теперь метались в воспаленных мозгах Ирини. И даже вырвались наружу. Елена Михайловна села на лавочку рядом.

– Ты что, матушка, материшься? Некрасиво это. – Она выдержала паузу. Вот что: советую тебе, как можно скорее забыть его имя, тогда легче будет пережить. Не большая потеря, скажу тебе. Мужчина, который уходя, забирает что-то у детей, это не мужчина. Так что не велика потеря, твой бывший муженек. Тебе тридцать семь, еще есть у тебя возможность встретить настоящего мужчину. Вот у меня были мужчины, ничего плохого сказать про них не могу.

Сухопарая Елена Михайловна гордо продолжала развивать свою мысль по этому поводу. Ирини только усмехнулась: «Да, осталось мне теперь только замуж еще раз выйти. Хватит, нахлебалась. Никто ей не нужен».

Снился ей прошлой ночью отец. Он всегда ей снился, когда она должна была сделать какое-то важное дело. Последнее время очень редко он появлялся в ее еженощных снах. Появлялся он во сне непременно больным, и она помнила об этом и всегда предлагала ему лечь в постель. И в этот раз он как будто приехал откуда-то. Лицо в каких-то пятнах, изнуренное. Ирини скорее позвала его прилечь. Спросила: «Папа, где ты был, почему тебя так долго не было? Но тот не отвечал. Тут же мама откуда-то появилась. Такая хорошенькая, в нарядном цветном платье. Ирини кинулась к ней. Мама, как хорошо, что ты пришла. Посмотри – папа здесь…»

Надо же, как мозг у человека работает: и во сне помнит, что родители давно не виделись. А дальше мама продолжает улыбаться и Ирини подбегает к ней. Поцеловала в самые губы. Но не почувствовала их. Спросила: «Мама, где ты живешь, почему ты прячешься от нас?» Мама что-то говорит, но Ирини ничего не слышит и снова переспрашивает ее, напряженно прислушиваясь и так просыпается. Проснулась в хорошем настроении. Перед глазами все еще стояло улыбающееся лицо мамы.

– Ну, что ж, Елена Михайловна, – сказала Ирини, вздохнув, – недаром мне снился прошлой ночью отец. Он мне всегда снится перед трудным делом, как бы желает помочь мне и предупредить, что все у меня получится. А в этот раз мне приснились и мама, и папа.

– Ну вот! Это ли не знак, что впереди у тебя ожидаются одни радости? Ты только дай мне знать. Я тебе живо жениха найду. И не какого-нибудь захудалого. Договорились?

Елена Михайловна взглянула на нее с видом, не терпящим возражения.

* * *

Иногда Савве становилось не по себе, когда вспоминал, как некрасиво он смотрелся на бракоразводном процессе. От некоторых моментов, он кривился, как от зубной боли и ругал себя за каждое неправильное слово. Бывшую жену, явившейся причиной всей этой некрасивости, ненавидел всеми фибрами своей души. Хотелось ее убить. Или как-то отомстить. Но как? Она представлялась теперь ему просто неуязвимой. Особенно рядом с этой еврейской ведьмой. Через недели две после развода его осенило: ведь в Осакаровке он уговаривал сестру Аню забрать детей и уехать от мужа. А не уговорить ли и ему кого-нибудь из дочерей уехать с ним. Они его всегда любили. Всегда искали его защиты, когда Ирини наезжала на них. Он ведь пальцем их ни разу не тронул. Знал, что вырастут, все припомнят. Как он все помнил: и обиды, и радости. Правда, его никогда не наказывали. Не за что было. Наоборот хвалили. Только вот тетя Рая, как-то сказала, что он несимпатичный. Разве можно такое забыть? Но он на нее не злился. Просто обиделся. Теперь тетка считает его почему – то красавцем. М-да. Савва пнул камешек под ногой. Он приближался к бывшему своему дому: любил он в себе эту черту – надумал и сразу осуществлять. Это у него смолоду: сватал одну гречанку в Осакаровке – ему отказали, он подумал одну ночь и наутро пошел сватать Ирини. Пока никто не успел узнать, что он сватал другую. Решил поехать с Северного Казахстана в Южный – так и сделал, решил погулять на Кавказе, так и сделал, решил развестись и вот он теперь неженатый. Осталось, пожалуй, самое трудное: уговорить дочек, вернее одну. Двоих он не потянет. Наташа отпадает – она учится, с таким трудом поступила.

Савва, честно говоря, побаивался начать разговор с дочерьми, кто его знает, как пройдет процесс уговаривания. Для этого он выбрал удобное время, когда Ирини не было дома. Очень не хотелось застать обеих дочек и ему повезло Женька была дома одна. На вопрос, где Катя, ответила, что не знает.

Савва начал издалека. Спросил, помнит ли она, чтоб когда-нибудь он ее обижал?

– Нет.

– Я ведь никого из вас не бил. Не то что ваша мать…

Женька живо возразила:

– Меня она почти не бьет.

– Зато обзывает. Ты кто у нее – Баран?

– Осел.

– Вот-вот. Разве это нормально? Короче, я предлагаю тебе поехать со мной на Кавказ. Ты же знаешь, как там красиво. Будем жить вместе. Пойдешь в школу. Будешь ходить купаться на море. Ты даже не представляешь, что такое Черное море!

Глаза дочери оживились, но тут же последовал вопрос:

– А как же мама? Она обидится.

– У нее есть Катя и Наташа. Ты не только ее дочь, но и моя.

Дочь удивленно и беспокойно смотрела на него:

– Не знаю…

– Подумай хорошо. У тебя будет спокойная жизнь. Я тебе все буду покупать.

У Женьки опять загорелись глаза. Он приобнял ее.

– Давай решайся. Пойдем прямо сейчас, пока никого нет дома.

Женька снова призадумалась.

– Не знаю… Мама будет меня ненавидеть. Я ее боюсь.

– Не бойся. Я с тобой. Она не посмеет к тебе подойти.

Женька стояла в нерешительности. Время уходило. Скоро могла прийти Катя… Савва решил сделать последний ход.

– Я знаю, что ты хочешь велосипед. Так вот, сразу, как только приедем на Кавказ, я его тебе куплю.

Женька радостно подпрыгнула.

– Правда? Женский?

Савва улыбнулся:

– Конечно! Какой захочешь.

Через десять минут, собрав немудреный скарб Женькиной одежды, они вышли со двора. На углу им встретилась Катя. Савва все ей объяснил коротко и ясно. Долго стоять было нельзя. Кругом люди. Среди них могут быть знакомые или, не дай Бог, и сама «бывшая». Савва спешил скорей унести ноги. До Кати так ничего толком и не дошло. Савва поймал такси, и они укатили, помахав на прощанье ошарашенной Кате.

* * *

На людях Ирини держалась, хорохорилась. Дескать ничего страшного, не ее первую, и не ее последнюю бросил муж. Но оставаясь наедине сама с собой, она ложилась на диван ничком и лежала часами, слезы лились рекой. Хорошо, что была глубокая осень, огород не требовал ухода. Но вот-вот надо было зарывать под землю виноградные лозы. Иначе ударят морозы и замерзнет виноградник, потом ничем его не оживишь. Этим занимались они всегда с Саввой. Пожалуй, это было единственное дело, которое они делали вместе. Теперь придется делать самой. Дети помогут. Но это дело еще не так горело. Ирини думала о своей несчастной доле. Ей тридцать семь, а что она видела, что он ей дал? Все время в недостатке, постоянной работе, его странные поездки подолгу, наконец, его измены. А иначе зачем ему была эта гора презервативов-гондонов. Слезы текли сами собой: ну почему соседка Лиза жила в достатке, муж всегда вовремя дома, никогда никуда не уезжал дольше, чем на один день. Сколько она знала греков, которые давно забыли, что такое бедность! Жили лучше многих русских, потому что были работящие и хозяйственные. Хорошо хоть Наташа поступила учиться. «Вот выучу Наташу, а потом и остальных. Они на его порог никогда не ступят. Будет только от посторонних узнавать о детях, – мстительно думала она. – Катя поступит в музыкальное училище, а Женя тоже закончит какой-нибудь институт. И будут ее три дочери учеными с положением. Будут мать почитать. Выйдут замуж, а она будет нянчить их внуков. А что ей еще делать в этой жизни? Ничего больше интересного нет. Слезы текли по ее щекам. Ей хотелось в Осакаровку, к родным. Только там она чувствовала себя в своей тарелке, то есть счастливой.

«А может туда переехать? Продать дом и переехать? А как же Наталия? Ей же учиться. Где она будет жить, питаться? Нет, так дело не пойдет. И незачем горячку пороть. Надо оглядеться, а не принимать решения с бухты-барахты».

Ей было интересно, что же собирается делать ее бывший благоверный. Так и будет сидеть у тетки? Хм. Интересно… Ирини искала работу. На одних цветах много не заработаешь. Надо кормить, одевать, учить уже взрослых дочерей. Соседка Ольга Сулеменко, лет на пять старше Наташи, посоветовала идти к ним в столовую расположенной на улице Трудовой, где сама работала бригадиршей. Неплохая зарплата, и можно помои брать домой для поросенка. Правда далеко нести, но ничего дети помогут.

Она нормально отработала первый день на новой работе. Среди поварих там была одна гречанка Лиза Попандопуло. Смешливая, веселая и довольно симпатичная женщина. Только очень уж смуглая. Она понравилась Ирини сразу. Когда уже подходила к дому, почувствовала, что ноги устали: все-таки целый день почти без перерыва на ногах. А дома «радость»: папа увел к себе Женьку. Что делать? Куда идти? Уже поздно. Темно. Искать ее у его тетки? А может он ее будет прятать в другом месте? Ночь не спала. Утром пошла в школу. Дождалась завуча и все про себя рассказала. Спасибо ей. Она предложила ей посидеть в кабинете, а сама пошла в ее класс. Вызвала ее к себе в кабинет. Женька, как увидела мать, так и шарахнулась. На лице отразился испуг. Завуч посадила ее на стул, успокоила.

– Тебе нечего бояться мамы. Не правда ли Ирина Ильинична?

– Конечно, чего меня бояться. Я пришла за ней, чтоб жить с ней, а не убивать ее.

– Вы ж ее не бьете?

– Нет, – растерянно произнесла Ирини, а у самой забилось сердце. Вдруг Женя скажет, что иногда такое бывает. Но та ничего не сказал. Просто смотрела на мать затравленно. Но завуч, молодец, стала ее приводить в чувство.

– Женечка, ты же умненькая девочка, сама понимаешь, что лучше оставаться с мамой. Ну, что тебя с ним ждет? Будешь ему варить, стирать, убирать. Мужчины же этого не делают. Разве хорошо тебе будет с ним? Как ты думаешь?

– Не знаю, – выдавила из себя Женька. Но было видно, что об этой стороне жизни она как-то не подумала.

Через полчаса Ирини и Женька пошли домой. Завуч разрешила ей не пойти на уроки. Ирини совсем не ругала Женьку. Она ей объясняла предательскую позицию Саввы, что он хочет ее забрать не потому, что Женька ему нужна, а потому, что хочет отомстить ей, Ирини, а также с уходом одной дочери, он перестанет платить алименты другой, значит Катя будет без алиментов. Женька внимательно слушала и кивала головой. Иногда думала, что мама такая мягкая сейчас, пока они идут среди людей, а дома она задаст ей сполна. Но нет. Все обошлось.

Глава семнадцатая

Савва ждал Федю. Но братец не спешил, уже прошел час после условленного времени. Он должен был помочь ему доехать до аэропорта. Недаром бывшая называла его Федя-Дурак! Никогда на него нельзя было положиться до конца. Всегда подведет. Дома никого не было. Тетка Лиза ушла на рынок: там она торгует семечками. Пока с ней жил Савва, она его эксплуатировала, как хотела. Пожалуй, столько за два месяца проживания здесь, ему не приходилось сделать у себя по дому, сколько пришлось переделать в ее доме. Отремонтировал крышу, два стола, все расшатавшиеся стулья, ступеньки, забор и кучу другого. Самое неприятное, что она попросила его сделать – вычистить уборную. Савва отказался, сказал, что и дома этого не делал.

– А кто же за тебя убирал? – удивилась тетка.

– Бывшая жена.

– Ирини? Сама? Так это мужская работа. Ты-то на что там был тогда?

Савва смутился:

– Понимаешь, меня от одного вида тошнит, не говоря уже о запахе.

Тетка посмотрела на него осуждающе:

– Ах ты неженка… Значит, жене твоей было приятно говно чистить, так что ли?

С того дня теткино отношение к нему стало явно прохладнее. Особенно после того, как, вдруг, она заявила об исчезновении облигаций.

– Я и не подозревал о их существовании, – оправдывался Савва.

Тетка вздыхала и говорила:

– Да я верю, что ты не вор, но сюда ходит твой брат Федя.

– Да, нет, не может быть! Он и в дом-то раза два заходил за все это время.

– Не знаю, не знаю, – качала головой хозяйка дома, всем видом показывая, что присутствие его братца в ее доме более не желательно. И это та самая тетка, которая так его любила, которая сразу нашла для его любовницы времянку для их встреч.

«Господи, как человек меняется!» Савва нервничал. Как он все довезет? Один тяжелый и неудобный ковер чего стоит. Савва пожалел, что он вчера сходил домой, когда по его подсчетам Ирини не было дома, и снял единственный их ковер с петель. В конце концов он куплен на его деньги. Телевизор, холодильник ему несподручно тащить, а вот ковер-вполне можно унести. А теперь кого ему просить помочь его нести. Не может же он приехать на новое место и ничего не иметь! Хоть постельное белье, подушка, ковер и то дело.

Самолет улетает через два часа. Ехать в аэропорт полчаса. Такси подойдет через минут пятнадцать. Ну, где же Федька?

Савва напряженно прислушивался к звукам, может скрипнет калитка. Вчера он ходил не только за ковром. Он надеялся еще раз уговорить Женьку поехать с ним. Билет можно было купить прямо в день вылета. Но дома оказалась Катя. Он провел ту же беседу с ней, что собирался с Женей. Вместо велосипеда пообещал купить ей новое пианино и завести собаку. Но Катя не решалась. Он сказал, что будет ждать ее до последней минуты перед отъездом. Катя пообещала подумать, но он понял, что она на это не решится. Но все-таки надеялся. За все это время младшие приходили раза два – просили денег на свои нужды. Савва суетливо и с готовностью давал. В день отъезда он выходил высматривал дочь и брата раз двадцать пять. Но нет. Никого. Кругом какой-то вакуум. Даже тетки нет. Савва осмотрел комнату в последний раз. Она ему осточертела за эти последние месяцы. Как ему хотелось вырваться из этой комнаты, этого дома, этого города. И начать новую жизнь. Он подошел к зеркалу. Поздновато все начинать заново. Виски совершенно седые. У губ тяжелые складки. Лоб прорезают три глубокие морщины. Взгляд чуть ли ни как у побитой собаки. Савва резко отвернулся. Ничего, будет у него еще время привести себя в порядок. Говорят, есть средство по восстановлению цвета волос. Так, что избавиться от седины не проблема. Хорошее питание, достаточный отдых дадут свои плоды. Савва снова все перепроверил. Паспорт, билеты, бумажник. Все на месте. Хоть бы была хорошая погода и хорошо долететь. Как-никак уже конец ноября. Савва поморщил лоб, представил себе, что он уже там. Костас с Марицей и братья, конечно, обрадуются, когда он нагрянет. Ну и тетя Рая тоже, само собой.

Савва посмотрел на свои наручные золотые часы: так и не пришел паршивец Федька! Придется заплатить таксисту, чтоб помог донести до стойки вещи. Такси подъехало вовремя. Савва быстро утрамбовал багаж. Надо было спешить. Сел и всю дорогу разговаривал с таксистом. Он не хотел травить душу и думать, что этот город, где он был так несчастлив, никогда больше не увидит.

* * *

Странно, чуть ли не в одночасье, крепкая и здоровая на вид тетя Соня резко сдала. Тяжело заболела. Схватило грудь и нечем стало дышать. До этого, она дни и ночи просиживала со своими цветами: выбивала некоторые виды цветов из железных трафаретов, как, например, ромашки, тюльпаны. Складывала бумагу в несколько слоев и потом била молотком по трафарету. Наверное, домахалась, думала она. Как только Ирини появилась у нее в палате, она заплакала.

Ирини взяла ее за руку, села рядом на край шаткого стульчика.

– Ты что, тетя Соня, не надо сдаваться! Мы все болеем. А ты вообще очень редко болеешь, вот пришла и твоя пора. Это ж временно. Ничего страшного, – успокаивала она подругу. Но сердце екнуло. Что-то не понравился ей вид своей задушевной родственницы: была она слишком бледной и какой-то слишком малоподвижной.

– Плохо мне, плохо, Ирини, – жалобно и тихо стонала тетя Соня. – На этот раз это не простая болезнь.

– Да брось ты, тетя Соня! Все пройдет.

– Чувствую я, что сердце, как тряпочка.

– Что говорят врачи?

– Так и говорят – сердце, – еле шевелила языком тетя Соня.

– Не знаю, позавчера я была у тебя. Ты нормально работала. Девчонки тебе помогали. Ты сделала несколько венков.

– Видимо, на этот раз для себя делала веночек, – опять еле проговорила тетя.

– Не гневи Бога! Ты бодрая, не старая женщина, что такое пятьдесят четыре года?

– По-разному, Ирини, умирают, – прошелестела больная.

– Все! Брось об этом говорить, а то уйду отсюда, – резко прервала этот разговор Ирини.

Она поправила ей подушки. Как раз в этот момент зашел сын тети Сони, Василий.

Он был озабочен, но улыбался.

– Здравствуйте, – обратился он к матери и Ирини, – ну, как дела, как чувствуешь себя, мама?

– Не знаю, сынок, – мать жалобно, но с надеждой посмотрела на сына.

– Все будет хорошо, мама! – бодро проговорил Василий. Врач у тебя хороший, знающий. Сказал, завтра тебя можно будет забрать домой.

– Видишь, – обрадовалась Ирини, – а ты говоришь! Все пройдет! А поболеть всем приходится.

Тетя Соня устало закрыла глаза.

Через день Ирини, вместе с Наташей, которая только что вернулась с практики из колхоза, пошли навестить тетю Соню дома. Наташа подошла к ней радостно улыбаясь.

– Как дела тетя Соня? Что-то вы разболелись. Я вас никогда не видела больной.

– Редко, но метко, Наташенька. Видишь, даже руками трудно пошевелить.

Наташа взяла ее руку и погладила.

– Ничего, тетя Соня, пройдет. Вам надо полежать, отдохнуть. Вы же постоянно в работе. Любой бы уже свалился, а вы еще держитесь. Теперь будете беречься. А то, с кем я буду разговаривать о Древней Греции, об истории русских греков, о понте Эвксинском?

Тетя Соня слабо улыбнулась. Наташа ей улыбнулась в ответ.

– Как у тебя дела, Наташенька. Расскажи мне, – попросила тетя Соня.

– Нормально. Вот уже начали заниматься.

– Ну и как?

Наташа пожала плечами:

– Много надо учить наизусть. Но пока успеваю.

– Интересно тебе там?

– Конечно. Осуществилась моя мечта, спасибо маме…

– Молодец, Наташенька! Приходи ко мне еще, ладно? – из глаз больной тети текли слезы.

– Ну, вот еще, тетя Соня! – взволнованно запротестовала Наташа. – Вам плакать нельзя. Надо беречь себя. Обещайте, что будете беречь себя, – Наташа низко наклонилась к тете Соне, – обещаете?

– Обещаю. Тетя Соня прикрыла глаза. – Приходи, – прошептала она тихо. Ирини почти все это время молчала.

– Ну, ладно, тетя Соня, отдыхай. Завтра мы опять придем, навестим. До свидания! – Наташа поправила одеяло. Вошла жена Василия. Они немного поговорили о здоровье и самочувствии больной и, наконец, пошли домой в удручающем настроении. Было ясно, что тетя очень больна. Умерла она через три дня.

Ирини мучилась, не могла заснуть две ночи. Такие родные люди умерли. Теперь их нет в ее жизни. Сначала мама, а теперь многолетняя подруга и родственница, с которой она делилась сокровенными мыслями и, которая поддерживала ее в самые трудные минуты ее жизни. И теперь ее нет. На похороны пришло очень много народу. Многих Ирини не знала. Отзывались об ушедшей из жизни, как об умной, даже мудрой женщине.

Василий, сын, было видно, убит горем. Его красавица жена Варя бестолково бегала то распоряжаясь об одном, то о другом, внося только суматоху. Ирини пришла на похороны с Наташей. Дочь испуганно смотрела на тетю, которая лишь недавно был живым, жизнерадостным человеком. А теперь все, ее нет. На кладбище она не захотела поехать. Ирини с Агапи были там до конца.

После поминок они направились домой к Агапи. Подруга хотела показать недавно купленный диван. Он стоял в их самой большой комнате, рядом с круглым столом. На столе стояла простая ваза с букетом разных цветов. Кровать отсюда убрали. На полу лежала довольно изношенная тряпичная дорожка.

– Полюбуйся, – показала на новый диван Агапи, – наконец могу пригласить людей посидеть по-людски, а то все на стульях да табуретках. Теперь мечтаю купить ковровую дорожку, ну, а потом, если Бог даст, и телевизор.

В комнату вошла старшая дочь, Аня. Она обрадованно поздоровалась с Ирини.

– Ну как дела? – спросила ее Ирини. – Все хорошеешь, скоро будешь такой же красавицей, как и мама.

Аня бойко посмотрела на обеих.

– Да куда мне до мамки! У нее глаза голубые, а у меня зеленые.

– Зеленые тоже красиво.

– А мне больше нравятся голубые, – весело заявила Аня. Агапи отправила ее в магазин за хлебом. Смешливая девчонка быстро полетела в ближайших магазинчик.

– Красивая дочь у тебя, жаль не поступила учиться.

– Некогда мне было смотреть за ее учебой. Она, к тому же, главная моя помощница. Как я бы одна с оравой детей?

– Знаю. Моя племянница, Кикина дочь, тоже день и ночь дома пахала, не до учебы было.

– В том-то и дело…

Ирини сочувственно посмотрела на подругу. Помолчала, потом весело предложила:

– Ну, тогда пора жениха искать.

– Да рано еще, совсем еще ребенок, девятнадцать лет.

– И то правда, я в девятнадцать вышла, и что хорошего видела?

– А я в семнадцать вышла, да лучше б никогда не выходила. Сама видишь, какая у меня жизнь с пьяницей.

Ирини усмехнулась:

– У меня не пил, а не лучше, – она презрительно махнула рукой, – пошли эти твари куда подальше, лучше давай, посидим поговорим о чем-нибудь другом.

– Сейчас, Ирини, сварганю яичницу, дома ничего нет поесть, все смели архаровцы мои.

– Да мы ж только, что с поминок, какая еще еда?

– Ну, чай попьем. К чаю есть у меня припрятанные пряники.

– Ты их детям дай.

– Про себя тоже не надо забывать. Не ты ли меня так учила?

– Так моя мама советовала. Но делать так я не могла. Зато мой муженек и без чьих-то советов обошелся: все лучшее себе в рот отправлял. И как таких земля носит?

Долго подруги просидели в этот раз за столом, вспоминая тетку Соню, тяжелое, но радостное детство, юность, и всю остальную несладкую жизнь.

* * *

Эта зима была необычайно долгой для Ирини. Может быть, потому, что не было теперь на свете тети Сони, с которой она часто – густо коротала длинные зимние вечера. Но вот наступила очередная весна. В начале марта зацвела сирень и теперь чуть ли не от каждого двора несся любимый Иринин аромат. Она так любила сирень, что каждый год наламывала огромный букет и ставила в зал в большое ведро. Чтоб воздух был перенасыщен этим волшебным запахом. Благо, у нее в палисаднике, перед домом, росли два куста сирени.

В столовой, где она работала недалеко от Технологического института, всегда полно народу. В основном студенты. Хотя и другого контингента хватало: здесь бывали и рабочие с соседних строек, и некоторые административные работники, работавших в здании горисполкома напротив. Столовая находилась на магистральной дороге так, что и приезжих хватало. За Ирини стал открыто ухаживать сорокашестилетний русский мужчина, бывший военный, моложавый и приятный, с усами. Ирини не переносила бороды и усы. Михаил поджидал ее после того, как она заканчивала свою работу и подолгу разговаривал с ней. Раза два проводил до ее улицы с разрешения Ирини. Через месяц, немного стесняясь, он сделал ей предложение.

– Выходи за меня замуж, не пожалеешь.

– Брось ты, о чем ты говоришь? У меня дочке тринадцать лет. Оно тебе надо, всякие трения, переживания?

Михаил нетерпеливо махнул рукой, дескать, какая ж это проблема?

– Надо, раз предлагаю жениться.

Но Ирини отпиралась, не соглашалась. Михаил дал ей время обдумать, посоветоваться с дочерью.

Но Ирини и в следующий раз не дала согласие. Он выглядел очень удрученным:

– Ты говоришь, что дочь твоя не хочет этого брака. А что она собирается всю жизнь с тобой жить? Через года три, она вообще в тебе не будет нуждаться. Будет думать, как устроить собственную жизнь. Ты будешь ей только помехой. Вот тогда ты захочешь устроить свою жизнь, выйти замуж, но не найдешь человека. Так и жизнь пройдет. Увидишь.

Еще раз он дал ей время подумать и, если решится, позвонить ему. Но Ирини так и не решилась. Большей частью из-за его усов. Потом пройдут годы, и она не раз вспомнит свою блажь с усами: «Ну сказала бы, чтоб сбрил усы. Он бы сбрил». Уж очень добивался ее. Ирини впоследствии не раз вспоминала его слова, что надо и о себе подумать. Дочери дочерьми, но и о себе не надо забывать. Кому нужны в наше время такие жертвы? С другой стороны, кому нужны ее дети? Сейчас глаз да глаз нужен за ними, особенно за шустрой младшей. Недавно ей в столовой Лиза сказала, что слышала про ее Наташу сплетню.

– Какую сплетню?

– А то, что она таскается со всеми и давно не девочка.

У Ирини даже дыхание перехватило, но взяла себя в руки и гордо ответила:

– Знаешь, что? От зависти все, что хочешь, могут сказать. А я свою дочь знаю. Она никогда себе такого не позволит. К тому же она целыми днями за учебниками сидит.

– Не знаю, подруга, – смутилась Лиза, – я говорю тебе то, что слышала. Сама я это не придумала.

От такого известия, резко заболела голова. Наверно, давление поднялось. Даже домой пораньше ушла. Наташки дома не оказалось. Ирини пошла к ее подруге. Они учили вместе английский. С бледным лицом, и глазами блестящими от обиды, она гневно все выложила ей. Но Наташка и ухом не повела. Возмутилась напраслине и вернулась заниматься дальше. Ирина ушла восвояси, уверенная, что все-таки это всего лишь сплетня.

«И кому это надо меня так унижать?» – думала она про себя.

Как оказалась, это была другая Наталья, тоже гречанка, студентка Гидромелиоративного института, которая вела легкий образ жизни. Видать, дожили и до того, что и гречанки совесть потеряли! За Наташу же Ирини была уверена. Девушка она серьезная. А вот Катя себя показала не с самой лучшей стороны. Уж пришлось покраснеть Ирини, хотя никогда не ожидала от нее такой промашки: взять и написать осакаровскому пареньку, с которым подружилась в последнее лето на каникулах, о том, как она его любит. Позор! Мать того соседского мальчишки прочла письмо и рассказала о его содержании сестре Кики, которая сумела выпросить дать почитать письмо и на глазах у той женщины порвала его. Следом написала письмо Ирини о неподобающем письме Катьки. Разразился скандал. Ирина обматерила дочь, как могла, обозвала последними словами. У Кати была истерика, она плакала и говорила, что они не имели права читать ее письма.

– А вот видишь сама, прочитали и осмеяли тебя же. Впредь будет наука. Человек должен думать, слать ли такие письма. Потому, что его могут прочесть. Все это перемежалось кроме мата, знакомыми до боли прозвищами: Баран, Барановна, Бестолковая, Тупица и т. д. А ничего, впредь неповадно будет!

За Женькой тоже глаз да глаз нужен. На уроках, учителя жаловались, ведет себя хуже мальчишек. На переменах кого хочешь заденет, отлупит, водится в основном с мальчишками. Вот такая бестия.

* * *

Тетка Рая была счастлива, что около нее собрались все три ее племянника. И Савва, и Митька и Федя жили недалеко от нее. Старшего своего племянника она постоянно приглашала к себе и обижалась, если тот не появлялся хотя бы раз в неделю.

Двадцать пятого марта, в день рождения Саввы, она накрыла большой стол, пригласила родных. Все его поздравляли с началом новой жизни, пили за его здоровье. Никто, правда, не заикался о его оставленной жене и детях. Костас напомнил, что одно только плохо, родного сына тети Раи не было с ними. Тетка картинно вытерла красивым носовым платком глаза.

– Надеюсь, Бог услышит меня, и сын вернется.

– А что ему делать там без Саввы? – насмешливо спросил Митька – Чечен. – Ни одного родственника. Помыкается и приедет.

Гости ушли поздно. Тетя Рая настояла, чтобы совершенно опьяневший Савва, остался ночевать в ее новой однокомнатной квартире. Савва улегся, но никак не мог угомониться и заплетающимся языком поведал:

– Хоть Федя и не проводил меня на самолет, я на него зла не держу. А помощь его, видит Бог, ох как нужна была мне тогда, но ради тебя я его найду в Джамбуле.

– Ты собираешься в Джамбул?

– Хочу все-таки уговорить кого-нибудь из детей переехать сюда. Не хочу платить алименты. Один ребенок с ней. Другой со мной, и мне не надо будет платить за нее деньги.

– Ну, здесь-то ты будешь все – равно нести расходы с дочкой, – последовало вопросительно- утвердительно.

– Да, это так, но зато ей будет малоприятно, когда не все дети будут с ней.

Тетка заулыбалась;

– Правильно. Пусть знает почем фунт лиха.

Савва сделал глубокомысленное лицо. На самом деле сделать неприятность бывшей жене, была не основная его цель. Он надеялся, что когда Ирини увидит, что одна дочь с ним, то может сама захочет переехать на Кавказ тоже. И, может быть, они смогут помириться. Прошло полгода и ему в самом деле выделили жилье. Большое помещение, около двадцати двух квадратных метра, с очень высокими потолками. Говорят, раньше это был клуб, а теперь его поделили между пятнадцатью семьями жильцов. Савва сразу сделал перегородку, поделив комнату на две. Фактически ему досталось самое хорошее помещение. Все бы ничего, да не с кем было там жить. Тоска. Никого из прежних своих близких знакомых ему видеть не хотелось. Да и они бы удивились его убогой обстановке. Покупать пришлось все от посуды, постели до занавесок. Спасибо, тетя Рая помогала ему с обустройством комнат. С ней они решили, что ему надобно ехать в Джамбул и уговорить Федора и Катю приехать в Адлер. Сказано – сделано! Савва не долго собирался, к началу лета он полетел в Казахстан.

Федора он нашел в день своего приезда в Джамбул. Прилетел утром и сразу поехал в парк им. Ленина, где Федька работал тренером в бассейне. Битых два часа он объяснял двоюродному брату, какая тому выгода переехать в Адлер. Ну пусть он недолюбливает мать, но ради приличия сделать вид, что не держит зла. Мать ведь не вечная. Умрет – все ему достанется: и квартира, которую она совсем недавно получила по улице Ульянова, бывшей Андреевской, и все, что в квартире, и деньги на ее счету. В конце концов Федор согласился. Отказываться от наследства и в самом деле было бы глупо. Ведь она такая, что может и отписать его своим племянникам.

Довольный своим успехом с Федькой, через день Савва подкараулил Катюшу и уговорил уехать. На этот раз он договорился с ней встретится через день на Клубной остановке, с портфелем и сумкой с ее собственными вещами. Взять все только необходимое, обязательно забрать школьные документы – Катя перешла в девятый класс. Остальное он купит ей сам уже дома.

На следующий день он вернулся с дочерью назад в Адлер. Федор же пообещал приехать попозже, если не передумает.

Тетка Надя была в восторге от операции, которую так удачно провернул племянник. Она обхаживала Катю и поверяла ей все о его тяжелой жизни без детей. С пристрастием расспрашивала, как с ней обращалась мама, называла ее жестокой и неразумной женщиной. Катя была оглушена всем тем, что происходило вокруг нее. Прежде всего красотой природы, спокойной обстановкой и ласковым обращением. И никто не обзывал Барановной. Началась новая жизнь.

Савва торжествовал. «Ничего, – думал он, – придет время, Ирини одумается, приедет сюда с детьми. Помиримся. Многие расходились, а потом сходились. Не мы первые, не мы последние. Рога немного обломаются, подумает и приедет».

Он жалел, что не подкараулил где-нибудь жену, посмотреть на нее, как выглядит. Небось постарела, подурнела внешне. Нелегко ведь троих детей тянуть. Но не решился. Струсил: а вдруг обнаружит себя. Ирини еще та проныра – все видит насквозь. Еще подумает, что он страдает по ней. Еще чего не доставало! Не стоило рисковать. Пусть пока все идет своим чередом.

Ко всему, он решил проявить внимание к старшей дочери. Он выслал ей пятьдесят рублей. Почти две студенческие стипендии. Пусть знает, что он ее не забывает.

Наташа написала письмо с благодарностью за деньги. Он ей ответил, и не удержался написать, что был очень стеснен в деньгах, потому что в прошлый раз оторвал для нее от своей зарплаты пятьдесят рублей.

Когда Ирини прочитали эти строчки она долго хохотала, и недели две критиковала каждое его слово по поводу этих злосчастных денег.

– Напиши ему, что не нуждаешься в его деньгах. А то умрет еще от недоедания, не ровен час! – советовала она Наташе. – Это-ж надо, какой скупердяй. Один раз дочери выслал деньги, и то пожалел. Боже мой, с кем я жила! Ирини закатывала глаза, обращая их к небу и сокрушенно – недоуменно пожимала плечами. Затем следовали рассуждения, что, наверное, Катьку он морит голодом, раз считает каждую копейку.

Отъезд ее Ирини восприняла очень тяжело. Что называется, рвала и метала. Высказывала Наташе и Женьке все свои самые черные подозрительные мысли.

– Разве можно на вас полагаться? Вы все с одного Александридинского завода. Все в папашу! Безмозглые, подлые люди. Сколько волка не корми, а он все в лес смотрит и т. д.

Наташа и Женя слушали насупившись, но не перебивали. После получасовой тирады Ирини замолкала. Тогда девчонки доложили, что они совсем не такие, какими она их видит. А Катя еще вернется, пусть она не волнуется. Скорее всего, сестру волновал не папа, а красивый, заманчивый Кавказ. Такие заверения, конечно, не убедили Ирини, но во всяком случае, как-то успокоили. Следом пришло письмо от беглянки, что она просит прощения и уехала потому, что папа сказал, что здесь она окрепнет здоровьем, будет много купаться в море и перестанет так часто простужаться. «Дура – дурой! Как она могла такое сделать?»

Такого поступка Ирини от нее меньше всего ожидала. Самая послушная, самая тихая и спокойная. Не даром говорят: «В тихом омуте черти водятся».

* * *

Между тем Савва облагораживал свое жилье. Купил новый чайный сервиз, телевизор, занавески. Остальное в доме делала Катя: прибирала, наводила красоту. Иногда он ездил с ней в Красную Поляну. У Марицы появилась идея поженить своего младшего сына на Кате. Савва оставался с Марицей в дружески – влюбленных отношениях. Скрыто наблюдал за ней и все чаще думал, что вот такая жена – мечта его жизни. Для умного, но простоватого Костаса, она большой подарок судьбы, а вот для него она была б в самый раз. Но, как говорится, жизнь распорядилась по-своему. И им оставались только встречи при свидетелях, и очень редкие минуты наедине, когда она смотрела ему в глаза с вниманием и, как ему казалось, с любовью и расспрашивала о его жизни. И он поверял ей все как на духу. После встреч с ней, он как бы заряжался на время, как он рассчитал, на месяц, и тогда ему опять срочно нужно было ехать в Поляну, как он говорил: «Подышать чистым воздухом, а ей говорил, что этим «Чистым воздухом для него, является только она». Он видел, что и Марица ждала его появления, как какой-то необходимости для поддержания жизненного тонуса. Он не говорил ей о любви. Раз только он ей сказал, что очень ее уважает. Но говорил эти слова так, что трудно было не заметить, что на самом деле он имел ввиду. Она только и сказала тогда: «Спасибо тебе за это. У меня к тебе такое же отношение».

Савва задумал построить деревянную беседку, в которой можно сидеть будет на свежем воздухе. В свободное время, особенно в выходные дни, у них собирались люди, в основном родственники: тетя Рая, братья, чаще Федя, кумовья Леонид и Гликерия, крестившие когда-то старшую дочь. Друг Феди, Алик Саввиди, который, собственно, и устроил для Саввы это жилье. Он работал на руководящей должности в Чайсовхозе. Обещал со временем помочь с настоящей отдельной квартирой. Савва свято верил, что так оно и будет.

Все приносили с собой какую-нибудь еду, делали салаты, садились за стол в еще недостроенной симпатичной деревянной Саввиной беседке и веселились. Музыка лилась щедро в бараке на улице Цитрусовой. Часто на его баяне играл то один, то другой брат.

– Ну, что? Осталось крышу тебе накрыть? – спросил как-то Митька – Чечен, бросив оценивающий взгляд на конструкцию ажурной беседки.

– Да, кое-что еще по бокам хочу закрепить, уже заготовил образцы, – ответил Савва.

– Сказочная получается беседка, – проговорила, как пропела, вмешавшаяся в разговор, кума Гликерия, и, обратившись к мужу, шутливо хлопнула его по плечу. – Однако, милый мой, мы с тобой сколько уже живем здесь, а до сих пор ты ничего такого не построил. Нехорошо, Леня!

Муж устремил на нее удивленный взгляд:

– А что такое? Плохо тебе живется? – спросил он с обидой в голосе.

– Ну, нет, конечно, дорогой. Я просто говорю, что хотелось бы такую красоту тоже иметь во дворе. Мы б там с тобой по вечерам отдыхали, разговаривали, – опять пропела она, прижимаясь к мужу.

– Не переживай, Гликерия, – сказал Савва. – Мы живем в минуте друг от друга, приходи разговаривать с мужем сюда. И мне будет веселей. А то у меня дефицит общения. Только с дочерью и разговариваю.

– А кто тебе не дает жениться? – живо среагировала кума. – Вон сколько невест, только пальцем помани.

– Да уж не знаю. Не хочется мне кого-то пальцем манить, – смущенно признался Савва.

Леня и Гликерия переглянулись.

– Ну, так ты мне скажи, я тебе живо кого-нибудь порекомендую. Дай только срок, – кума выжидательно посмотрела на него. Леня усмехнулся:

– Какой разговор! Что за жизнь без женщины? Тем более, что, по твоим рассказам, с женой ты не собираешься сходиться.

– Уже сколько времени прошло, хотела бы, нашла б возможность примириться. Значит, не желает, – заключила, подошедшая к ним, тетка Рая и пошла дальше на кухню.

– Ладно, через неделю, я тебе кого-нибудь подыщу. А ты посмотришь. Не подойдет – еще поищем, – сказала Гликерия, смеясь и подмигивая мужу с Саввой, дескать, держись жених, скоро распрощаешься с холостой жизнью.

Тетка раскладывала на кухне в тарелках салат из помидор и огурцов, приправленный зеленым луком и постным маслом.

– Кушайте, – угощала она, аппетитно хрумкая лук, – зеленый лук из Митькиной грядки. У него такой урожай в этом году на все овощи. Молодцы Митины девочки, хорошо ухаживают за огородом, – щедро расхваливала она внучатых племянниц. – Валя такая хозяюшка, готовит обеды, стирает и учиться успевала, а теперь вот уехала поступать в институт.

– Куда, – поинтересовалась Гликерия. Ее старший сын тоже заканчивал в следующем году школу и надо было куда-то его определять.

– В институт какой-то.

– Понятно в институт, но в какой? Митя, куда поступает твоя Валя? – долго не думая спросила Гликерия, спускающегося со ступенек отца будущей студентки.

– А я сам толком не знаю, – отмахнулся тот, – что-то связанное с химией.

Леня и Гликерия переглянулись. – Не халам – балам, – среагировал кум и подмигнул Савве.

– Да, Валя – девочка толковая, – одобрил Савва. – Она говорила мне, что химия ее любимый предмет.

– А наш Тимка любит считать деньги. Хотя по математике не блещет, – с гордостью поведала Гликерия.

Тетя Рая сидела, подперев голову и молчала, что с ней случалось крайне редко.

Леня недоуменно посмотрел на нее:

– Ты, что это, тетя Рая, молчишь, что-то случилось?

– Да, вот думаю о своем сыночке, – встрепенулась она.

Все знали, что Федя должен был вот-вот приехать из своего далека, то есть из Казахстана, точнее Джамбула.

– Ну, что: ждите, приедет, никуда не денется, – участливо посоветовала Гликерия.

– Да, наконец-то приедет. Будем жить вместе.

Тетка произнесла эти слова со вздохом, как бы сама себя спрашивая-хорошо ли это для нее или нет.

– Ну и Слава Богу, – сказал Леонид, – пусть скорее приезжает: оженится, остепенится, будет кому хоть кружку воды поднесть на старости.

Тетя Рая поджала губы. Ей неприятно было слышать о старости. Себя она никак не хотела приписывать к старушкам.

– Но выглядишь ты очень молодо, – поспешила поправиться Гликерия. – Дай Бог мне так выглядеть в твои годы.

– Будешь, будешь, с таким мужем будешь выглядеть еще лучше, – благодушно похлопала тетка Рая ее по плечу.

– А вот и легок на помину мой сынок, – радостно прощебетала Гликерия. К калитке подходил, симпатичный, очень смуглявый, невысокого роста паренек. Улыбнулся, махнул рукой и поднялся в дом. Взрослые улыбнулись ему вслед. Все знали, что он дружен с Катей.

– Ну что Савва, – поженим когда-нибудь детей, – игриво заметила кума и оглянулась на мужа.

– Рано об этом говорить, – отмахнулся Савва, памятуя, что и Марица хочет Катерину в невестки.

– Эко ты скорая, Гликерия, им самим решать и не скоро. Пусть закончат школу, получат профессию, вот тогда и подумают об женитьбе, – строго подытожил Леня, поглаживая свой чисто выбритый подбородок.

– Ладно, ладно, дорогой, конечно, так и будет, как ты скажешь, какой разговор! – Она опять обняла мужа за плечо. – Строгий ты мой, – проговорила она, глядя ему в глаза, то ли ласково, то ли хитро.

На улице лилась музыка. Чечен играл «Амурские волны». Тетка Рая уже кружилась на площадке перед домом, подхватив под руку племянника Федю. Жена Феди, кружилась с его другом Аликом, Гликерия танцевала с мужем. Резкий запах магнолии, одиноко растущей на склоне перед рощей фундуковых орехов, доносился до площадки с танцующими. Дул слабый морской ветерок накатывая волнами приятный запах, который все с удовольствием вдыхали. Кругом царила атмосфера радости и покоя.

* * *

Через год после смерти Роконоцы, Ирини, наконец, решилась поднять всю родню, чтобы оженить младшего брата. Она сожалела, что не сделала этого раньше, когда еще жива была мама: может, женитьба сына продлила бы ей жизнь. В это лето она приехала со своим виноградом и между делом обсуждала эту насущную проблему ежедневно то с сестрой, то с братом Хариком и его женой. Дом она оставила на Наташу и Марику, родственницу из поселка «Аса». Она была лет на шесть старше Наташи, и как раз училась в городе на парикмахера.

Виноград успешно продавался на все том же маленьком базарчике. Кики тоже была здесь. Продавала теперь кроме обычной зелени, выращенные ее руками баклажаны, помидоры и огурцы со своего огорода. Сестра поведала новость, что приезжал недавно из Греции Хамбо, дядя ее бывшего, теперь покойного, умершего от водянки, мужа. Предлагал Алекси уехать жить к нему насовсем. Но Кики не позволила, да и сам сын не захотел. Сказал: «Мое место там, где моя мама».

– Молодец! Правильно он ему ответил, – одобрила Ирини.

– Хамбо говорил, что сразу ему квартиру там купит, устроит на работу, ни в чем Алекси нуждаться не будет.

– Даже квартиру бы купил?

– Да. Он же богатый. Магазин свой имеет. Но Генерал сказал, нечего ему там делать. Здесь его близкие родные. Не бросит же он мать! Не брошу же я сама своих незамужних дочек! А звал он только одного Алекси.

– Нечего вам там делать среди «проклятых капиталистов», – процитировала Ирини обычные в таких случаях слова Генерала. Он тоже капиталист, этот Хамбо.

Ирини разговаривала с бойкими товарками. Все почтительно обращались с ней. Она знала – это потому, в основном, что она сестра «Генерала», ну и конечно, народ уважал Харика, «святого человека», как они говорили. Сестру Кики, труженицу, тоже уважали. К тому же Ирини как-никак – горожанка. А это брат сельчанин уважает.

Ирини посматривала на своих молодых покупательниц. Ну, неужели Яшка не может найти среди них себе подходящую жену? Вон сколько хорошеньких!

К ней подошла молодая девушка. Ирини не сразу ее узнала.

– Здравствуйте, тетя Ирини, – смущенно проговорила она.

– Ой, Женя, я тебе не признала. Вот те раз! Какая ты уже взрослая, да красивая.

Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Да ну! Работаешь?

– Да, в бухгалтерии.

– Молодец какая! Небось замуж собираешься?

– Да нет, – засмущалась Женя.

– И правильно, нет достойного жениха, значит надо ждать. А как дома? – перевела она разговор.

– Да так себе, как тетя Аница уехала с Лизой, так яя Корцала слегла.

Ирини уже знала, что Аня с дочкой тайно уехали. А Тимка рвал и метал, но ничего сделать не мог.

– Ну, как Тимка?

– Да ничего. Работает. Я у них пока живу. Готовлю, убираю.

– Молодец, умница. Ну дай Бог тебе терпения и здоровья, и хорошего мужа, – добавила она, вручая кисть винограда, предварительно завернув ее в газету.

Женя хотела заплатить, но Ирини не взяла и долго потом смотрела ей вслед.

Такую бы жену для ее брата. Умная, симпатичная. Вопрос женитьбы брата беспокоил ее, как навязчивая идея. Во всяком случае ей было ясно, что, если не в этом году, то в следующем его будет еще тяжелее женить. А значит он будет несчастен. Этого она допустить не могла. Вечером они опять собирались у Харика.

– Не хочет он никого здесь, – осторожно произнесла Парфена.

– Ну что, нет у вас на примете ни одной симпатичной девчонки, которая бы вышла за него замуж?

– Хватает. Да любая б за него пошла, но он ни на кого смотреть не хочет.

– Ну, а что ж теперь делать? – растерялась Ирини. «Не хочет же он сказать, что желает остаться холостым».

– Жениться он не против, но здешние точно никто ему не нравятся, – сказала сестра.

– Ну дак, надо искать невесту в соседних поселках или городах.

– В соседних поселках он тоже знает всех, никто ему не нравится.

– Ну дела, товарищи! – проговорила Ирини. – Ладно я с ним сама поговорю, посмотрим, что он мне скажет, – решила она.

Уже перед самым отъездом она решилась поговорить с младшим братом.

– Яш, ты хоть и «Генерал», но тоже уже не мальчик, стареешь. Тридцать пять лет, не шутка. Я вижу, что уже и волос поредел. Думаешь ты обзаводиться семьей или нет? Вспомни, как тебя мама умоляла остепениться, завести, как нормальный человек, семью.

Генерал сидел за столом, читал газету. Он опустил ее, помолчал, по своему обыкновению, обдумывая, как ответить. Неожиданно улыбнувшись, сказал:

– Сташка предлагает съездить в город Чимкент, посмотреть на его двоюродную сестру. Очень ее расхваливает. У него там их несколько двоюродных и троюродных. Там вообще много греков осело. Кого-нибудь выберу, – пообещал он и серьезно посмотрел на Ирини. – Только надо, чтоб кто-нибудь поехал со мной в качестве сватов. Было б хорошо, чтоб ты поехала. Он снова улыбнулся и похлопал ее по плечу:

– Ты у меня бедовая сестра, на тебя можно положиться в таком серьезном деле.

– Господи, я всегда готова для тебя что-то сделать, – ответила Ирини не без гордости, отметив про себя, как ее брат ценит и уважает. Вчера ей было приятно отдать ему свой долг, который она не могла отдать ему целых два года. Как и Харик, он ни в какую не хотел брать их назад, но Ирини была категорична. Спасибо, что помогли расплатиться за дом с Саввой, но долг есть долг. Долги следует возвращать.

Генерал с Сташкой намеревались поехать свататься через месяц. С ним собирались ехать еще три друга и четверо родных. Он купил билеты для всех заранее. Ирини могла сесть в поезд из Джамбула, так как он шел из Караганды через их город и следовал дальше до Чимкента. В первый раз Ирини решила взять с собой на свадьбу дочь – студентку, Наташу.

* * *

Раиса Анастасовна не знала куда посадить и чем накормить сына, наконец, прибывшего к ней на жительство. Федор хмурился и ничего не хотел: ни пить, ни есть. Едва разговаривал с матерью. Хорошо, что весь первый день с ними был Савва. Он сглаживал все углы в разговоре. Уходя, пригласил их обоих к себе в гости. На следующий же день, в воскресенье, они пришли.

Тетя Рая не могла нарадоваться, что ее сынок, наконец, развеселился в гостях. Смеялся, много разговаривал с Катей. Вчетвером они просидели за столом допоздна. Домой вернулись на такси. Пришлось матери расщедриться, показать, что не жалеет денег для единственного сыночка. Федя с собой привез только аккордеон, проигрыватель с несколькими пластинками любимого Карузо и Марио Ланца, да два чемодана своих вещей. Сынок, конечно, не первой молодости, но был строен и симпатичен. Единственно – очень поредели волосы. Жаль, на фото у Саввы он был просто красавец с кудрявой копной волос.

«Надо срочно его женить, пока еще не облысел. Да и возраст, Слава Богу, далеко за тридцать». Мать Федора поделилась мыслями с Люсей и Гликерией. Те обещали присмотреть кого-нибудь. Но и сама она не отстранялась от поисков. У нее была старинная подруга, а у той – симпатичная дочь, уже за тридцать. Вот к ней она и подкатила с предложением. Галина согласилась. Но она оказалась неподходящей для Феди. Он даже разговаривать не захотел, когда ему показали ее.

– Ты, что, в своем уме? Меня люди засмеют.

– А что такое?

– Да она слишком толстозадая. Типичная гречанка. Я таких не люблю.

Гликерия была, к счастью, рядом.

– Дорогой мой, не забывай, что ей за тридцать. Какая молодка пойдет за тебя, почти сорокалетнего?

– Ну и что? За меня не беспокойтесь. Я себе найду.

– Ну смотри, – засмеялась, сверкнув золотыми зубами, Гликерия, – тебе надо, чтоб родился ребенок, не так ли? Но не каждая решиться на это, если ей за тридцать. А двадцатилетние за тебя не пойдут. Согласен?

– Всякое может быть. Я сказал, я себе найду.

– Ну, ну, – иронически пропела Гликерия.

Но после разговора с Саввой, которому пожаловалась тетка Рая, он все-таки сдался. Савва сказал ему, что, если он женится на гречанке, то мать купит ему, счастливчику, машину. Федор никак не мог устоять перед таким соблазном. Ему рисовалось, как он водит эту машину и, как будет ездить куда его душе угодно. А жена будет дома сидеть. Пусть скажет спасибо, что он на ней женился.

Вот так, через два месяца после своего приезда, Федя в третий раз оказался женатым. Но главное для него стало то, что теперь он являлся полноправным обладателем легковой автомашины «Жигули» первой модели.

* * *

Кики расстраивалась, что дочери уже двадцать четыре года, а она все еще не замужем. И сватались не один раз, да Аня не хотела. Правда, Кики сама дала от ворот поворот нескольким. Не подходили ни внешним видом, ни родом: как согласиться если он «ксенти», «герасундейс», разговаривает на турецком. У остальных или родня плохая, или сам известен своим дурным поведением. А ее не целованная трудяга – дочь достойна самого лучшего на этой земле. Последний жених был двадцативосьмилетний Ксандинов Ираклий. Красив, богат, к тому же зубной врач, но опять же «ксенти». Ну куда? Кики чувствовала, он понравился Ане, но та не призналась. Сказала, что не хочет за него. Двадцать четыре года, это очень много. Как же быть? Уже и младшая дочь невеста. Ей девятнадцать. Алекси – двадцать один, Сердце матери при мысли о сыне мягко екнуло.

Скоро-скоро она ему купит машину, будет, как все порядочные люди разъезжать. Жаль, что так и не стал учиться. Пошел по стопам дядей в шоферы. Такое счастье, что с ростом у него, слава Богу все выровнялось. Ведь так и думала, что карликом останется. Кики вспомнила, как Ирини не узнала Алекси. На похоронах матери Роконоцы, ей было, конечно, не до всего. Уже на поминках, он сел совсем рядом с теткой, и обратился к ней за чем-то. Только тогда до Ирини дошло, что этот стройный, красивый мальчик, сын Кики, ее собственный племянник Алекси. Она заплакала тогда и обняла племянника.

– Господи, Алекси, ты ли это?

Тот горделиво улыбался:

– Я тетя, я! Вот вырос в этом году. Никто меня не узнает.

– Не мудрено. Из ребенка ты сразу превратился во взрослого парня. Да такого симпатичного. Вот, не успела налюбоваться на тебя твоя бабушка. – Ирини опять обняла его. Снова набежали слезы, и она села.

Кики тогда смотрела на эту сцену и тоже прослезилась. Плакала о той жизни, которая проходила без особых радостей. О матери, которую больше не увидит. О том, что у дочери не устроена жизнь. Сердце сжималось и болело. Сейчас, вспоминая все это сердце опять сжалось, как тогда. Кики отогнала свои мысли. Слава Богу, хоть Генерал, наконец, собрался жениться. Скоро будут большие и, наверное, радостные изменения в жизни. Жаль, что Аня не может поехать с ними сватать невесту. Ее не отпускают с работы, да и за скотиной только она умеет ухаживать, как положено. Марике до этого дела мало. Только и умеет, что выгнать ее со двора да загнать.

На кухню заглянул только что вернувшийся с работы Алекси.

– Мам, есть что покушать?

– Есть, конечно, есть, сыночек. Садись. Сейчас я тебе дам. Вареники будешь?

– Кто б отказался от твоих вареников, мама? Конечно буду, – усаживался за стол, улыбающийся сын.

Кики бросилась зажигать маленькую газовую печку, чтоб разогреть ему ужин.

* * *

Аница часто вспоминала свой побег, который организовала не очень удачно. Билеты купила на четверых: себе, дочери и сыновьям. Хорошо, что врач направил Анести на обследование в Караганду – у него появились чири на голове, и никак от них не могли избавиться. Поехали они туда поездом, а не по – обыкновению, на автобусе. На железнодорожном вокзале, открыли недавно кассу, где продавались билеты на самолеты. Кроме денег, что дал Савва, Ольга сумела прикопить еще немного на расходы на первое время, пока не устроится работать. Свекровь особо не контролировала расход денег, была уверенна, что невестка не станет скрывать сдачи. Тем более, что поначалу Корцала отбирала у нее всю мелочь, и приучила ее все оставшиеся деньги класть в коробку на кухонном столе. Не думала она, что невестка может быть такой рискованной. К тому же, Аница иногда могла соседям продать десяток яиц без ее ведома. Теперь с билетами спрятанными в сумке она приехала домой с бьющимся сердцем. Перепрятала сразу же в надежное место. До вылета самолета оставалось две недели. Она стала потихоньку готовиться. Прежде всего одежда. Все самое лучшее и новое она прятала в сундуке до поры до времени. Собрала все документы на четверых в одно место. Купила новую обувь даже себе. Свекровь сверкнула глазами:

– Что тебе носить нечего?

– Да хочется в церкви по – человечески выглядеть, старые уже совсем потертые.

– Куда там, по-человечески! Туда же, человеком захотела быть, – хмыкнула Корцала.

Аница молча замешивала тесто и молила Бога, чтоб свекровь куда-нибудь удалилась. Беглянка сумела потихоньку приготовить три комплекта постельного белья. Получался увесистый чемодан. Как его увезти? Это просто невозможно! Самое большое, что она могла сделать это взять с собой одну сумку, чтоб не привлечь к себе внимания. Рассказать кому-то, чтоб помогли с багажом, она не могла. Некому было. Да и все боялись дикого нрава Тимки. В последние две недели, Аница съездила в Караганду дважды, и там отправила в Адлер, по почте, две большие посылки. Корме того, оставила в камере хранения на железнодорожном вокзале два больших баула. В последний раз она вышла из дома часам к десяти утра. В это время утренний автобус уходил на Караганду. В полдень, она якобы должна была быть на приеме у Карагандинского врача по поводу, на этот раз, плохого аппетита у детей. Они и в самом деле плохо ели, особенно Катюша. Подозревали глисты, но ничего не находили. Уже на выходе, старшие поссорились между собой, и, категорически, отказались ехать. Младший же, Нико, без них ни шагу. Кроме того, отец недавно купил телевизор, и они не отрывались от экрана. Корцала шла домой из магазина. Внуков она любила. Они были похожи на ее сына. Она позвала их с собой домой, сказав, что купила конфеты. Аница дрожала, что и Катюша сейчас побежит за конфетами. Но нет, Слава Богу. Были уже последние минуты до автобуса. И как мать не уговаривала сыновей пойти с ними, они не согласились, а пошли с Корцалой. Так, что и здесь свекровь испортила весь план Аницы.

Пришлось ей лететь самолетом только с дочерью. В аэропорту она дала телеграмму, чтоб встретили. Всю дорогу она плакала. То ли от счастья, что сумела убежать, и что никогда больше не увидит самодовольную морду мужа и злобное лицо свекрови, то ли от боли, что оставила сыновей, то ли от сознания, что столько тяжелых лет ушли безвозвратно, без всякой пользы для нее. Все ее богатство теперь – ее дочь. Может, еще она плакала потому, что не знала, что ее ждет впереди. Хорошие у нее братья, конечно, но у них свои семьи, как они ее примут? Катя сидела рядом и гладила ее руки. У самой дрожали губы. Ей тоже было страшно. И в тоже время весело и интересно. Мама ей много рассказывала о братьях, их детях, о бабушке Рае. С самого начала, на вопрос мамы, как она относится к отъезду, дочь ответила, что всегда хочет быть только с мамой. Так что насчет дочери Аница была спокойна. Как ее сыновья воспримут ее отъезд? Конечно, свекровь и муж будут обливать грязью. Но ничего, они вырастут и поймут все. Разве лучше было бы для них, если бы она наложила на себя руки?

* * *

В конце года Ирини получила письмо от тетки Раи. Она писала, какая у Саввы, замечательного человека, была отвратительная жена и приводила примеры хороших качеств племянника, и нехороших у Ирини. И что ее Бог накажет, и всякую подобную чепуху. Ирини задрожала от ненависти. Она попросила Женечку перечитать письмо. Может, она там не все правильно поняла. Хотя все понятно, она же мать Феди-Дурака. Разницы, собственно, мало: яблоко от яблони недалеко падает. Еще когда она приезжала к ним, она поняла, какая она легкая и недалекая женщина, все время пытавшаяся, но безуспешно, представить себя значительной и всеми почитаемой. На самом же деле, ее не за что было уважать. Племянники считались с ней, потому что она осталась старшей в их роду. Дядька Савка умер в шестьдесят восьмом году от рака легких, тем самым освободил от себя свою измученную его прихотями и заскоками жену. Сыновья его особенно не скорбели по сумасбродному отцу. Да-с… Семейка, ничего не попишешь…

Долго не думая, Ирини усадила Женю и продиктовала тетке Рае ответное письмо. Оно было резким и содержательным, в смысле фактов, компрометирующих тетку. Ирини, могла быть едкой, но здесь она превзошла саму себя. После такого письма, любой мало-мальски уважающий себя человек почувствовал бы себя очень мерзко. А в конце письма она написала так:

«Вот шлю тебе копейку, оцени себя и пришли мне сдачи». Как ей пришла в голову мысль о копейке со сдачами, Ирини не знала. Но вот пришла же, и, кажется, совсем неплохая мысль.

Вложила в конверт монету в одну копейку и отправила письмо. Ответа она не получила. Ирини рассказала своим квартирантам и Агапи про письмо от тетки, а главное про то, какое письмо она отправила ей в ответ. Все одобрительно смеялись:

– Ну, Ирини, ты молодец! – восхищалась Агапи. – Я бы так не смогла, ума бы не хватило.

– Смогла бы, если б тебя коснулось. Если б ты пахала всю жизнь, старалась для семьи, растила детей, надеялась на лучшее. А тебе бы, вдруг какая-то бл-дь, которая только успевала менять мужиков и о сыне вспомнила, когда ему было уже тридцать лет, вот такая пробл-ть, будет тебя учить жизни. Ведь мне рассказывали, как она вела себя при муже. Гуляла, как хотела. Красавица, видите ли, все ее любили. Мы тоже с тобой красавицы, да что-то никто про нас слова плохого не скажет потому, что кроме дома и пахоты ничего не видели. Не так ли?

Агапи сочувственно кивала:

– Один раз ты съездила отдохнуть на Кавказ и то – боком тебе это вышло.

Ирини, покраснев лицом, напряженным голосом высказалась:

– Да, Слава Богу, что там он себя показал. Я хоть поздновато, но освободилась от предателя и подлеца.

– О, Господи, я совсем не знаю другой жизни. В церковь не могу вырваться из-за своей оравы и муженька, – хотела перевести разговор Агапи.

– Ну вот, теперь пусть эта распутная женщина почитает правду о себе, – весело – злорадно гнула свое Ирини. – Пусть придет в чувство. Может хоть как-то заденет ее, хотя сомнительно, чтоб до нее что-то дошло. Дурак потому дурак, что он дурак и не подозревает об этом. И даже уверен, что вполне умен и может учить других уму – разуму. Умора! Вот людей послал мне Бог, на моем жизненном пути!

* * *

Генерал вызвал Ирини на переговоры и сообщил, в какой день и час ей с Наташей сесть на поезд, следующий на Чимкент. Поезд прибыл в необычайно жаркий город рано утром. До обеда вся команда с Генералом во главе успела подкрепиться у Сташкиных родственников. Сташка, первый дружок Яшки, и еще кто-то поехали к первой намеченной невесте, которую предупредили, что к вечеру приедут сватать. Эту девушку Генерал видел на фотографии еще у себя в Осакаровке. Две другие невесты были не очень четкие на любительских фото. Так, что из них он выбрал посетить сначала именно эту. Теперь он должен был посмотреть на нее вживую. Встреча произошла в большой просторной чистой комнате, но довольно бедно убранной. Сама Сима скромно сидела на стуле, чуть ли не в углу комнаты, не поднимая головы. Ей было лет двадцать пять. Ирини она понравилась. Она старалась не очень рассматривать невесту, но заметила, что она рослая, как бы не выше Яшки. Не дай Бог не понравится ему это. Но Яшка думал, наоборот, что хоть дети не будут страдать маленьким ростом. А то он изрядно настрадался, пока вырос. Да и то всего лишь средненького роста. Он глянул на нее мельком и сразу определил: симпатичная. Все при ней. Все. На этой и надо остановиться. Все они, эти женщины, одним миром мазаны. Эта подходит ему внешне, а со всем остальным он разберется потом.

Генерал незаметно дал знать Сташке, что он согласен взять ее в жены. Тот аж не поверил, что так быстро все произошло. Тихонько переспросил еще раз. Через минуту Ирини уже знала мнение брата. Разговор пошел веселее. И откуда слова брались у сестры? Через час родители Симы с радостью приняли желание жениха породниться. Сима густо покраснела и опустила голову еще ниже. Генерал тоже чувствовал себя неловко. Он шепнул другу Ваське, заканчивать с первой встречей и договорились о следующей, чтоб вплотную обсудить подготовку к свадьбе. Через день все было решено, через неделю сыграли свадьбу в Чимкенте. Через две сыграли свадьбу в Осакаровке.

Сентябрь был очень мягким в этом году. И в Чимкенте было приятно тепло, но не жарко, и та же погода встретила их в Осакаровке. Ирини вместе с другими танцевала перед свадебной процессией и там и здесь. Она была поистине счастлива за своего брата. Веселилась, как давным – давно не приходилось. Наташа уехала, после свадьбы в Чимкенте, домой. У нее начинались занятия в институте. Никто не удивился, что свадебный вечер у Генерала был самый веселый и самый многолюдный за последнее время. Кроме приглашенных гостей, вокруг дома стояли толпы зевак, им подносили корзины с едой тоже, а взрослым подносили стаканы с водкой. Браги, как когда-то на свадьбе Кики и Харика, не было. Богатая была свадьба! Никто не удивлялся этому. Все были уверены, что у Генерала по-другому и не могло быть.

Самые веселые и остроумные люди, что старые, что молодые были здесь. Тамадой был ровесник Генерала, тоже недавно женившийся друг, красавец Сташка. Он сыпал шутками и прибаутками, пел, плясал и заводил всю свадьбу. Генералова невеста выглядела ошеломленной. Она счастливо поглядывала иногда на своего суженного и сразу же опускала глаза. Столько хорошего она услышала о своем женихе, что трудно было поверить, что именно она его невеста. Даже пугала ее мысль, может, она его недостойна. Но сосредоточиться на этой мысли, слава Богу, не давали события, происходящие на свадьбе. Постоянно люди произносили тосты, молодые должны были вставать, приветствуя тем самым их в ответ. Один раз они даже станцевали с гостями в общем греческом танце. Невеста всем понравилась. Не писанная красавица, но симпатичная, хорошо сложена. Такую выбрал себе Генерал, значит достойная девушка. Не мало глаз смотрели на нее с завистью, а на него с ненавистью. Не мало девушек среди гостей мечтали видеть себя в качестве жены Генерала, стать Генеральшей, но он никого из них не захотел, погнушался ими. Как его после этого не ненавидеть? Но свадьба шла, гудела, и никто не видел боли тех неудавшихся судеб. Три дня шла свадьба, будоража весь большой поселок. Наконец, наступили будние дни. Молодые зажили себе вдвоем в большом доме. Ирини погостила два дня после свадьбы и вернулась назад, еще раз решив для себя, что очень скоро она переедет жить сюда, в Осакаровку, к своим, таким дорогим ее сердцу, родственникам.

* * *

Второй год Аница жила у брата Мити. Он выделил ей фанерную пристройку, в которую помещались две кровати, стол, два стула и шкаф. Раньше в этой пристройке он держал летом отдыхающих. Для зимы она была непригодна, но Аница купила большой обогреватель и пережила с дочерью зиму довольно сносно. Катя пошла в седьмой класс. Сама Аница устроилась работать в сауне большого пансионата. К ней туда приходили обычно значительные люди, работники профсоюзов, первые люди управляющие санаторием. Через год у нее появился покровитель, обещавший устроить ей квартиру побыстрей. Аница страстно желала получить жилье: не хотелось путаться под ногами у брата и его детей. Она видела, что им не нравится ее присутствие. Понятное дело: потеряли такой доход от отдыхающих! Конечно, из-за нее они теряли не малые деньги. Но куда было им с дочкой деться? Приходилось терпеть их холодное обхождение. Катя не раз плакала из-за всяких унижений. Выговаривала матери, что лучше б она терпела своего родного отца. Но когда мать предложила ей ехать к нему, она отказалась, выдав ей:

– Ага, чтоб он меня убил за то, что я с тобой поехала.

– Да ты ведь и не знала, куда я еду.

– Поди ему докажи. Он не поверит.

– Ну ладно, дочь… Недолго осталось ждать. Скоро у нас появиться квартира и мы заживем своей жизнью.

– Когда это еще будет? Я умру пока дождусь.

– Я не умерла, и ты не умрешь. Учись быть терпеливой.

– Как ты? – всхлипывала дочь. – Я не смогу. И я не хочу.

– Я не такое терпела, Катя. Ты ведь не думаешь, что мне легко? Подумай каково твоей маме.

Дочь жалела маму, но уж очень хотелось другой жизни.

Хотелось совсем другой жизни. Чтобы тоже был, как у двоюродной Симки: дом в три комнаты с коридором, были бы свои отдыхающие, и главное, чтоб всегда были бы в кармане деньги, хотя бы совсем небольшие. Хоть на проезд в автобусе. Катя завидовала своим братьям: отец всегда им выдавал деньги на мелкие расходы. Куда они их могли потратить в Осакаровке? На кино, на мороженое, на сосательные конфеты. И почему она была на задворках его души? Может, потому что не красивая? Мама, напротив, всегда уверяет ее, что она очень даже симпатичная. Симка уж точно симпатичная и всегда разодетая. Все у нее есть: и плащ болониевый черный, и зонтик японский складывающийся, и сапожки югославские. И платья шерстяные, юбки и свитера каждый день меняет. Не то, что Катя: каждый день в одной и той же школьной форме. По выходным же носит единственное приличное платье. У мамы тоже нечего носить. Зонты несколько раз носила на ремонт. В Адлере без зонта на улицу можно выйти только летом, и то не всегда. Как надоело влачить такую жизнь… Боже мой! Скорее бы закончить школу и начать самой зарабатывать. От школы просто тошнит. Математика – царица всех наук. Геометрия с ее геометрической прогрессией. Физика, биология, обществоведение. Муть. Все эти писатели, поэты, их проза и стихи, воспевающие прекрасное, вечное. Пушкин, Лермонтов, Тургенев… Где оно это прекрасное? Нет его! Они с матерью не интересны никому, даже близким родным. У матери, считай, все позади. А что у нее впереди? Неужто ей встретится принц на белом коне? Катя саркастически улыбнулась сама себе. Нравится ей пацан из параллельного класса. Но это не ее поля ягода. Так, что она давно не смотрит в его сторону. Не по пути им. Он сын начальника Адлерского аэропорта. На глаза навернулись неожиданные слезы. Катя смахнула их, как непрошеных, ненужных гостей.

* * *

Тетя Рая никому даже не заикнулась, что получила письмо от Ирини. Хотя она рассказала племянникам, Люсе и Гликерии, что недавно послала разоблачающее письмо бывшей невестке. «Пусть знает, что она для нас пустое место. Пусть не радуется. С таким характером еще поплачет. И не стыдно ей, что люди ее ненавидят», – горячо возмущалась тетка. Но когда получила ответное письмо от Ирини, она поняла, что недооценивала ее, как противника. Письмо било и разило, и очень ощутимо. Она чувствовала себя пойманной на грязном деле. Как этой неграмотной невестке удалось так глубоко прочувствовать, что она, тетка Саввы, из себя представляет. Все то, что любящей себя Раисе, казалось тщательно замаскировано, хорошо знала эта всезнайка Ирини. Письмо было еще раз прочитано и со злостью порвано на мелкие кусочки. Хотела сжечь, но потом выбросила вместе с дурацкой монетой в мусорное ведро. Тут же собрала весь мусор и выбросила в мусорку. «С глаз долой из сердца вон, – облегченно вздохнула она. – Ответа она не дождется и не до нее мне теперь. Мне надо о сыне думать». Последние, что заключилось в ее мозгу, было: «Да и не получала я никакого письма».

Галина, новая жена Феди Ананиади, сразу понесла. Муж смотрел на нее брезгливо. Ко всем ее недостаткам, она с каждым днем набирала все больше веса. За пять месяцев, она поправилась на десять килограммов. Однажды, он как бы между прочим, бросил ей в лицо, что она напоминает ему свинью. Галина долго плакала. Свекровь утешала ее, как могла. Но и сыну боялась лишнее слово сказать, он все грозил уйти, вернее, уехать так, как уже разъезжал на новеньких «Жигулях», темно-бордового, как он хотел, цвета.

– Федя, – говорила в очередной раз мать, – ну пожалей ее. Она вынашивает твоего ребенка. Тебе столько лет, а детей еще нет. Сказал бы ей спасибо…

– Сказал бы я ей спасибо, – резко реагировал Федя. – Мне и без детей неплохо. Зачем дети? Их надо растить, учить. А что я могу дать, если сам неуч. Ты же меня и не подумала учить после школы. А ведь у меня был талант оперного певца. С самим Карузо мог бы по соперничать.

– Карузо, – кто такой Карузо?

– Энрике Карузо был великим итальянским певцом, когда он пел, в зале люстры качались, – с пафосом блеснул своей эрудицией Федя.

– Почему?

– Почему-почему? – со злостью передразнил ее Федя. – Такой силы был его голос. Потому и качалась люстра.

Он раздраженно посмотрел на мать и встал.

– Пойду на пляж.

– Тебе ж еще рано на смену.

– Пойду прогуляюсь, искупаюсь, а там и смена подойдет.

– Может тебе подыскать другую работу, что-то уж очень мало они тебе платят, как спасателю на пляже.

– Ну, как тебе сказать? – снизошел до объяснения непонятливой матери, Федор. – Деньги небольшие, правильно. Но они мне обещали место учителя плавания на следующий год. Придется потерпеть. Я же десять лет проработал тренером. Так, что свою работу знаю и люблю.

Мать пожала плечами:

– Скоро ребенок родится. Я тоже зарабатываю немного. Расходы на ребенка предстоят больше. Одна коляска приличная, стоит три твоих зарплаты.

– Ну что ж купим не совсем приличную.

– И простую коляску не купишь: в магазинах, ты знаешь, пусто. Надо переплачивать, чтоб достать ее.

Федя удрученно почесал голову.

– Да, – вдруг вспомнил он, – я просил тебя принести из твоей парикмахерской средство от выпадания волос, ты мне обещала. Я здесь уже полгода, а ты все несешь.

Мать принялась оправдываться, просительным голосом:

– Пока нет. Обещают. Да и средство это недешовое. Своя цена – пол моей зарплаты.

– Ну, мать, для сына постарайся, – сказал снисходительно Федя и, взяв свой саквояж, вышел. Галина в это время была на приеме у врача. Мать выглянула из окна. Федор шел, бодро насвистывая бравурную мелодию. «Из какой-нибудь оперы, наверно», – подумала она. Потом села за стол и задумалась о своем ленивом, ни на что не способном сыне. Грустно, но, ничего не поделаешь, она тоже виновата, что он такой. В дверь зазвонили, наверно, вернулась невестка. Вздохнув, она пошла открывать.

* * *

Гликерия посоветовала Савве сходить в одну из Адлерских курортных высоток, в кафе. Там обслуживала посетителей женщина его возраста. Гликерия работала в газетном ларьке неподалеку и иногда заходила к ней попить кофе с приятельницами. Официантки охотно их обслуживали по причине того, что Гликерия всем желающим гадала на кофе. Всем хотелось узнать будущее в своей судьбе. А эта женщина никогда не пропускала случая погадать. Всегда приносила вкусный, настоящий, ничем не подмешанный кофе. В конечном итоге, они стали приятельницами. Зина жила с четырнадцатилетней дочерью, муж ее умер. Она хотела как-то устроить свою судьбу, но никак не могла встретить нормального мужчину. На вид она была симпатичной, чем-то напоминала Гликерии куму Ирини. Такая же светлая, голубоглазая. Но не красавица. Да и возраст не тот, конечно. Может, когда-то и была ничего себе.

– Хочешь, я тебя познакомлю с моим родственником? – спросила приятельницу Гликерия. У Зины загорелись глаза:

– Тоже грек?

– Ну, да. Натуральный. Стопроцентный.

– А какая у него фамилия?

– Александриди.

– Конечно, хочу. Еще и спрашиваешь. Я тут скоро забуду мужской запах. Знакомь. Еще спасибо скажу.

– Спасибом не отделаешься, – шутливо, но со смыслом, заметила подруга. – Ну что ж, – Гликерия подняла круглые рисованные брови, – я ему сегодня скажу о тебе. Ты женщина порядочная, жизнь тебя потрепала. Может у вас что-нибудь получится. Его жена очень тяжелая была. Языкатая. Он хочет покоя.

– А сколько ему лет?

– Примерно твоего возраста.

Гликерия видела, как засияли глаза приятельницы. «Ну, что ж, – подумала она про себя. – Надо будет это дело срочно провести в жизнь. Савва будет доволен. Зина спокойная, покладистая».

В тот же день она рассказала Савве, где он может увидеть ту, которой она все рассказала про него, и, которая завтра ждет его в своем кафе.

Савва не стал откладывать. Он, конечно, очень сожалел, что последняя его пассия бесследно куда-то исчезла. Соседи сказали – вышла замуж и уехала с сыном к мужу.

В кафе было две официантки. Заказал сок. Зину сразу узнал по описанию Гликерии.

– Вы Зина?

– Да. Откуда вы знаете? Вы – Савва? – спросила женщина, изучающе проведя по нему глазами.

– Моя родственница, Гликерия, о вас рассказывала.

Зина покраснела, от смущения не знала куда глаза девать. Савва видел, что он ей понравился.

– Ну, что будем знакомиться, – протянул он руку. – Скоро работу заканчиваете?

– Через час.

– Хорошо, не буду отвлекать, занимайтесь своей работой, а я подожду вас около кафе. Ровно через час я буду. А пока схожу на берег. Подышу морским озоном.

Кофе уже было выпито, и Савва, ободряюще улыбнувшись, вышел наружу.

Зина как – то медленно, как в замедленной пленке, убирала за ним стакан. Сердце глухо стучало. В голове ясно отметилось, что наконец, она съедет с ненавистной квартиры, которая пожирала львиную долю ее зарплаты. Наконец-то, у нее будет дом, да еще с таким завидным мужчиной. Ей не верилось, что жизнь так щедро повернулась к ней лицом.

Савва же очень удивился, как эта женщина внешне была похожа на Ирини. На Ирини, но немного блеклую и постаревшую. Такой, видно, будет Ирини лет через пять-семь. Он вспомнил, что, когда-то обратил внимание на нее именно из-за внешности. Ирини была красавицей, она не шла в сравнение ни с кем из знакомых Савве девушек. Гречанки в основном черноглазы или кареглазы и смуглы. Голубоглазых или зеленоглазых и белокожих – раз-два и обчелся. И он считал большой удачей для себя, что судьба свела его с такой красавицей. Но не даром говорят: «Что толку от красивой обуви, если она жмет». Справедливости ради, Савва отмечал, что Ирини никогда не носилась со своей красотой. Более того, не щадила ее. Работала под солнцем и на стройке дома, и с огородом, и в доме, и на работе. То, что она отменная работница он не отрицал. И детей вырастила. Но не было в ней того, чего он искал в женщине. Он понимал, что здесь не ее вина. Савва знал свой скрытный характер, знал, что Ирини это очень хорошо видела. Чувствовала, что у него была своя жизнь, как бы тщательно он ее не скрывал. «Кому понравится такое?» – думал он теперь про себя. По большому счету, ему не нравился свой собственный характер, но изменить его он был не в силах. «Правильно говорят люди: самое трудное, это преодолеть самого себя. Так, что не я один такой на этом свете», – успокаивал он себя. С одной стороны он хотел, чтоб Ирини приехала к нему и начали бы жизнь сначала, но с другой стороны, он знал, что мало, что изменится в их отношениях. Ирини не из тех, кто прощает, тем более забывает. Разве войдешь в одну реку дважды? Ничего невозможно

…Разбитый кувшин не склеишь. Она живет себе с девчонками. А ему тоже нормально с Катей. Посмотрим, как Ирини найдет себе другого мужчину. А вот ему найти женщину не стоит труда. Даже напрягаться не надо. Вот она, Зина, просто счастлива, что он с ней заговорил. Собственно, это одна из причин, из-за которой он так неожиданно даже для себя решил привести в дом женщину. Он может менять их хоть каждый год. Ирини же так и будет одна одинешенька. Она так воспитана, что никогда не позволит себе просто так встречаться с мужиком. Да и замуж навряд ли пойдет. Савве казалось, что бывшая его жена – мужененавистница. Таким тяжело найти достойных себя. Вот и пусть живет сама себе хозяйкой.

Савве нужна женщина, а то в гостях у женатого Костаса он чувствовал себя не в своей тарелке. К тому же, пусть Марица видит, что он из тех мужчин, который не может жить без женского внимания.

Дома Гликерия спросила, как ему показалась Зина. Он сказал, что женщина показалась ему нормальной и, что намерен ее позвать жить к себе. Только, без официального Загса, без печати в паспорте. Через неделю Зина с дочкой переехала к нему. На удивление, Катя без проблем стала сразу называть ее мамой и очень подружилась с ее дочкой, тоже Зиной. Как она потом говорила: «Чтоб не путать двух Зин», одну надо называть мамой. Савва же, чтоб не путать – старшую называл Зинаидой.

Жизнь пошла легче. Зинаида успевала везде. И прибрать, и в магазин, и готовила обильно и вкусно. Савва и не подозревал, что так может быть. В Джамбуле, он всегда ощущал себя полуголодным. Да, конечно, жена сидела с детьми, он мало зарабатывал, да и не все приносил домой. Он стыдливо вспоминал, как он припрятывал мед, конфеты, масло. Правильно говорила Ирини, если он покупал хлеб, то никогда больше булки не брал: только бы самому было что поесть. Конечно, кого это не обидит? Самое печальное, что Савва не знал, как так у него всегда получалось? Ведь он любил детей по-своему. Последнее время часто снится младшая, прямо наваждение какое-то. Он послал Жене письмо, но ни привета, ни ответа. Послал дополнительно денег, опять ни от кого никакой реакции. Полное молчание. Старшая Наташа прислала короткое письмо Кате с обещанием приехать на летние каникулы. «Вот тогда и все расспрошу», – успокоил себя Савва.

* * *

Домик Дмитрия Харитониди, в котором он поселился с Анастасией и детьми находился в переулке, идущем от центральной улицы Ленина, недалеко от магазина «Турист». Савва Александриди жил чуть выше этого магазина. А в другом доме, чуть получше, на улице Ульянова, ближе к Центральному рынку, он поселил Самсона с Эльпидой и сыном.

Дмитрий-Харитон думал в будущем построить на их большом участке новый добротный дом.

Алик Аслонян купил себе хороший большой дом не в самом Адлере, а в поселке Молдовка, который уходил чуть выше в горы и граничил с Адлером. На машине до Адлера рукой подать, так что он сумел купить себе и почти новые «Жигули». Харитон пока был безлошадным, но присматривался к автомобилям. Ему хотелось «Волгу» последнего выпуска. Около них находился небольшой, но симпатичный ресторан «Олеся», в котором два друга отмечали иногда дни рождения или удачные торгово – фарцовочные операции.

В день своего рождения Анастасия была особенно неотразима в бледно розовом, стильного покроя платье. В тот день она спела по просьбе гостей несколько песен, пока музыканты ресторана отдыхали. Аккомпанировало ей вполне прилично дочь Аня. Не только приглашенные, но и все посетители были в восторге и бурно хлопали. За столом сидели Савва с Катей, Слон с Диной и их малышом, Алексис с женой, приехавшие автобусом из Красной Поляны.

Совсем недавно они всей семьей переехали туда из Минска. Жена была беременна третьим. Назад их обещал отвезти на своей машине Слон. К их столику, через некоторое время подошел директор ресторана с предложением к Анастасии петь в их ресторанном ансамбле, хотя бы два раза в неделю. Харитону такое предложение было не по душе, а Настя, мягко улыбнувшись, пообещала подумать над неожиданным предложением. Деньги обещались приличные. Все гости наперебой советовали не отказываться, не прятать свой талант. У одного Харитона явно пропало настроение, хотя старался скрыть его.

Дома, после долгих рассуждений, чем же заниматься Анастасии, он все-таки согласился, что ей надо тоже работать, а не только быть домохозяйкой.

– Ты же тоже можешь заходить в «Олесю» в любое время, пока она будет петь, далеко не надо ведь ходить, – настойчиво убеждала его дочь Аня.

– Ну да, а когда я буду уезжать, вместо себя буду посылать Слона, – иронически заметил Харитон, – Ведь должен же кто-то охранять маму от посягательств пьяных морд.

Сама Анастасия в основном слушала их доводы и редко вставляла свои реплики. Главное, что волновало ее было сказано с самого начала: ей нужна работа. Она сыта домоводством. И против этого Дмитрию сказать было нечего.

Он ни разу не выказал о своей ревности, что кто-то будет пялить на нее глаза, говорить и предлагать всякие похабности. Дмитрий страшно не хотел видеть ее в роли ресторанной певицы, но сделать ничего не мог. Он видел, что Анастасии нужен выход в люди, многолетнее сидение в роли домохозяйки давало такой сильный прессинг на ее психику, что выбора, практически, не было. Идти в школу учительницей за копейки, трепать и без того изрядно потрепанные нервы, означало бы, возможно, еще больший надрыв здоровья. А здесь, в ресторане, она будет делать то, что ей дано от природы легко, просто и красиво.

Кроме того, Харитон не сомневался в чувствах Анастасии к себе. Он не замечал, чтоб она его ревновала, но то, как она обходилась с ним, как волновалась, когда заболевал самой незначительной простудой, как ухаживала за больным сыном, как обожала их дочь, говорило о многом. Самая важная ее черта, как отметил для себя Харитон, была верность в самом чистом его виде. Эльпида тоже с лихвой обладала этим качеством, но в Анастасии ему оно было дороже. Да, с тылом у него все в порядке, во всяком случае, предательства Дмитрий Харитониди не ожидал от своих женщин.

* * *

В сентябре, в начале бабьего лета, когда в Джамбуле особенно хорошая погода, мягкое обволакивающее тепло прямо – таки нежит человеческое тело, тогда Ирини узнала, что Савва женился, или, скорее всего, подженился.

Соседка Лиза, спешила передать ей подробности новой жизни бывшего Ирининого мужа, полученные от родственницы ее мужа, жившей в Адлере недалеко от тетки Райки.

– Представляешь, – докладывала Лиза, срывая огурцы с грядки на своем огороде, и не ясно было: то ли она злорадствовала, то ли сочувствовала, – жена-то его новая на тебя похожа, Зиной зовут. Она с Саввой, кажется одногодка. Постой, – соседка разогнулась, наморщила лоб, – ах да, Марула сказала – она на года три старше его.

Ирини стояла к ней спиной и сосредоточенно поливала из шланга бетонную дорожку к туалету в конце огорода, последние слова соседки заставили ее повернуться к Лизе:

– Оказывается ему для счастья нужна была перестарок. Дурак, что с него возьмешь? – последовало ее невозмутимое замечание. На самом же деле кровь гулко ударила в голову.

– К тому же, русская, – продолжала Лиза. – У них все запросто. Говорят, у нее было двое мужей до него. Она дважды вдова.

– Куда ж он смотрел, когда брал ее? Вот дурак, так дурак! – воскликнула Ирини и в голосе все-таки слышна была тщательно скрываемая боль. – Ведь всем известно, такие женщины опасны для жизни.

– Почему опасны?

Ирини посмотрела на нее укоризненно, дескать «таких простых вещей не знаешь».

– Такие женщины, их называют «черными вдовами», живут долго, а их мужья мрут, хоть их будет у нее десять.

– Да, ну, Ирини, скажешь тоже! Я такого не слыхала. – Лиза от удивления выпрямилась, бросив свою работу.

– А, вот помянешь мои слова! Мне тетя Соня рассказывала о таких. – Ирина сделала характерный жест, устремив указательный палец к небу. Дескать, «Бог видит!», все так и будет.

Помолчали. Ирини прервала паузу:

– Мне просто интересно, как он там в одной комнате живет с ней и с Катей. Ты говоришь, что у нее тоже есть дочь?

– Да. Примерно Катиного возраста. – Лиза продолжила собирать огурцы и теперь выпрямилась. Приставила руку козырьком, пряча глаза от солнца. – Кстати, мачеху твоя Катя называет мамой.

– Мамой?

Лиза молчала, изображая на лице сочувствие.

– Да не может быть! – запальчиво проговорила Ирини, чувствуя, как кровь опять приливает в голову. – Люди врут, а ты им верь побольше, – добавила она.

– Я тоже не верю. Катя не такой ребенок.

На некоторое время опять зависла пауза. Лиза чувствовала неудобство от неприятной новости, исходившей от нее, а Ирини переваривала пилюлю. Потом она спокойно, как бы сама себе, сказала:

– Да от нее все можно ожидать. Когда мозгов не хватает, все можешь себе позволить. Хватило же у нее ума уехать с ним. Разве она подумала обо мне. Ну, а папа женился, значит чужую женщину надо звать мамой. Как же иначе? – Ирини опять закатив глаза, обратила их к небесам. – Господи, дай мне терпения, Тем ке Панаия! – тихо перешла она на греческий, обращаясь к Всевышнему.

– Ну ладно! Пора мне заходить с другой стороны. Огурцы мои совсем пожелтели, некогда заниматься огородом. Посмотри, почти все желтые, это ж надо! – сокрушалась соседка.

– Большое дело! Мне б твои заботы, Лиза, – буркнула Ирини, переходя к грядке с огурцами. – Как будто у меня не желтые. Посмотри, не лучше твоих.

Лиза, сорвала еще что-то с другой стороны и с полным тазом овощей отправилась с огорода к дому:

– Пойду. Нужно борща наварить. Завтра приедет Таня с Алма-Аты. Сессия закончилась в институте. Каникулы начинаются. Тебе хорошо – твоя Наталья дома учится. Нет таких расходов, какие мы с мужем несем.

– Не забывай, что я одна кручусь.

– Не знаю, что б я делала на твоем месте! – сочувствовала соседка. – Ладно, пока. Не расстраивайся, Ирини. Думай больше о своем здоровье.

– А что мне расстраиваться? Врач на больных не обижается. Каждому свое. Что человек ищет, то и находит. Мне не впервой такие новости получать.

– Да успокойся, не только у тебя такие проблемы. Я еще не знаю какие фокусы мне преподнесут мои детки.

«Какие бы не принесли, у тебя муж нормальный, вдвоем легче все переносить», – подумала Ирини. Она облизнула пересохшие губы. Они всегда пересыхали от волнения. Заболела голова: значит поднялось давление. Надо было идти и прилечь, постараться заснуть. Казалось, что голубое высокое небо, вдруг низко опустилось и вот-вот раздавит все живое вместе с ней.

День резко потемнел, подул неприятный ветерок, навевая, ко всему, неприятные мысли. Ирини ушла с огорода. Помыв ноги и руки из шланга, она побрела в дом.

Легла, но в комнате, как назло, назойливо жужжала муха. Пришлось погоняться за ней. Она вспомнила, как Савва ловко ловил мух ладонью, а потом брезгливо давил их. Зарывшись в подушку, она принялась раздумывать о своих несчастьях, но через несколько минут заснула тяжелым сном. Проснулась через полтора часа, под вечер. Наташа – из института, а Женя – из школы уже пришли домой.

Все, что накопилось за сегодняшний разговор с соседкой, Ирини выплеснула на дочерей. С того вечера Ирини несколько дней прорабатывала с дочерьми тему женитьбы их отца и предательства Катьки, называющей мачеху мамой.

– Ну вот, отец ваш, наконец-то, обзавелся новой семьей, – начинала она каждый раз. Девчонки слышали сколько горечи звучало в словах матери.

– Новая семья, новые заботы, – продолжала она. – Про вас, конечно, забыл, что вы есть на свете. Как же: новая жена под боком, дочь родная тем более, что называет чужую бабу мамой. Ну, что не жить долбо-бу!

– Ну пусть себе живет, мама, – нам от этого ни холодно, ни жарко, – жарко отзывалась, сверкая жгучими глазами, Женя, – у него своя жизнь, а у нас своя. Мне что он есть, что нет – одно и тоже.

– Да, что ты мама, расстраиваешься. Пусть живет в свое удовольствие. А Катька – дурочка, одумается, – присоединялась Наташа.

– Пусть живет, – повторяла за ней Ирини. – Тем более, что он, бедняга, всю жизнь только и мечтал об удовольствиях, эгоист проклятый. Говорят, там такую беседку отстроил своей новой, я тебе дам!

А дома здесь, я не могла допроситься стульчик или табуретку сколотить. Ему все некогда было, по бл-дям надо было успевать бегать. Подлец! Мне недавно один грек, Димитриади Степа, твоей одноклассницы отец, подошел ко мне и говорит: «Ты, Ирини, не расстраивайся, что он уехал. Он был не человек!» А я у него спрашиваю: «А почему ты так говоришь?». А он и отвечает, что когда они еще на Буруле работали каменщиками, то после работы отец ваш часто не ехал домой, а прямиком в ресторан. Степан спросил его однажды, как он объясняет дома отсутствие, а папаша ваш и ответил ему по-свойски: «А я жене говорю, что иногда приходится на работе ночевать. Бурул же на большом расстоянии от города». Вот так всю жизнь на обмане. А дурочка – жена доверяла мужу. Правильно: жена неграмотная, будет она разве у кого-то где-то что-то выяснять, где ее муж ошивается? Эките-еее, – протянула Ирини, – придет твое время, милок, посмотрим, чем ты закончишь, – проговорила она как-бы обращаясь к нему, качая головой с презрительным укором.

Глава восемнадцатая

Пролетела еще одна дождливая черноморская зима и следом, наступила теплая, цветущая всеми красками, весна.

Савва быстро привыкал к новой сытой, комфортной, а главное спокойной, можно сказать, беззаботной жизни. Даже сердце как будто успокоилось, перестало щемить. С девочками было полное взаимопонимание. С Зинаидой он был очень дружелюбен, а она более чем предупредительна. Несколько раз он ловил удивленный взгляд кумовей. Это случалось, когда они с Зиной шли вместе, держась за руки, а не под руку, как это обычно принято у взрослых пар. Не может же он в самом деле, выдергивать руку, когда Зина хочет так держаться.

Дни установились прекрасные. Солнце светило ярко, щедро, освещая богатую растительность черноморского побережья. Недавно народившиеся зеленые листочки лиственных деревьев дрожа от легкого морского ветерка так и сияли насквозь пронизанные солнечным светом.

На свои последние зимние институтские каникулы приехала дочка Наташа с подругой, бывшей одноклассницей, благо, что студенческие билеты на самолет намного дешевле. Они учились в разных институтах. Наташин пединститут рассчитан на четыре года, этим летом она его закончит. Она его закончила этим июнем, а подруге еще год учиться в Технологическом. Кажется, Наташа ждала от Саввы денег, но лишних у него, увы, нет. К тому же она приехала с подругой, которую тоже надо кормить. Так что Савва надеялся, что дочь поймет его. Тем более, что с осени образованная дочь будет зарабатывать, возможно, побольше его. Наташа не очень-то здравствовала его теперешнюю жену, но в общем все шло нормально. Молодежь много загорала, ездили в Сочи, ходили в парки, кафе, кино.

Подруга уехала через две недели, а Наташа осталась еще на десять дней. Они с Катей не разлучались. Договорились, что после окончания школы, Катя поедет поступать в тот же институт, где училась Наташа. Савва поддержал эту идею. Молодец, Наташа! Теперь, может, Катя нажмет на учебу. А то в этом году, она больше, на его взгляд, проводила времени на разных дискотеках и школьных вечерах. Училась, судя по оценкам, посредственно. А Женя, как рассказала, Наталья, после восьмого класса поступила в финансовый техникум, вместе с соседкой, Полиной Кесериди. Молодец!

Савва размышлял о том, как он соскучился по своей боевой дочке. Как жаль, что она не родилась мальчиком! Может, тогда он и не решился бы уйти из дома. Все-таки парень не очень-то потерпел бы уход отца. А девчонки всегда поймут, их можно убедить.

– Ну как вы там поживаете с сестрой? Расскажи подробнее, попросил он однажды Наташу, прогуливаясь с ней и Катей по Сочи. Они просто походили по городу, сходили в парк, поели мороженное. Савва смотрел на красоты города и наслаждался. Сказать правду, не каждый может так любить свой город. Савве все нравилось: и эти длинные зеленые аллеи кустов, и цветочные клумбы у магазинов и административных зданий, и фонтаны, и новые и старые здания. Нравились парки, плакаты, флаги, прохожие, дети. Правда, не любил места большого скопления людей, как рынки, торговые галереи. Исключением были морской и железнодорожный вокзалы. Их здания он знал до последнего закуточка. Мог часами смотреть на поезда и пароходы, пристально, не отрывая глаз. Изредка он обращал внимание дочерей на то или другое место, но делал это без особой охоты: знал, что им не дано так трепетно относится к окружающим их прелестях города.

– Как? – ответила на его вопрос Наташа. – Нормально. Мама работает, мы учимся. Мама почти не ругается. Намного спокойней

– Конечно, вы теперь взрослые, бить вас уже она не может.

– Что да, то да.

– Я вас никогда не бил, – напомнил он, глядя на Наташу.

Та кивнула:

– Да, за это мы тебя очень любили. Правда Катя?

Катя тоже согласно кивнула.

– Кстати, папа, как это тебе удавалось ни разу нас не побить. Ведь некоторые отцы, тоже прикладывают руки к детям.

– Я ж знал, что вы вырастете. И не забудете обид. Вот я и не хотел этого.

– Да. Молодец, папка!

Наташа приобняла отца.

– Сейчас мама будет жить одна. Женька уедет в Алма-Ату в техникум. Я тоже уеду практику отрабатывать.

– Куда это тебя направили?

– В какой-то казахский поселок. Ужас как не хочу. Может здесь где-нибудь можно найти работу в школе?

Савва испугался. Куда? Если еще и она будет жить на этой жилплощади, то вообще негде будет развернуться. Да и сколько мороки будет с пропиской. Прощай тогда установившийся покой.

– Тут невозможно будет тебя прописать, – устало заявил он.

После небольшой зависшей паузы, дочь, отвернувшись в сторону заметила:

– Катю же ты прописал.

– Еще нет. Но у нее не будет проблем, думаю. Она здесь учится в школе, то есть живет с отцом давно. А ты училась в Казахстане, диплом оттуда. Да и работу учителя, я слыхал, найти очень трудно, если не невозможно.

Наташа нахмурилась. Больше ничего не сказала.

У Саввы защемило сердце. Он побледнел, приостановился. Потер левую сторону груди.

– Ты, что, папа? – забеспокоилась Катя.

– Да, так, что-то сердце шалит, надо серьезно заняться им.

– Конечно, пойди в больницу, – сочувственно советовала дочь.

Наташа смотрела на него удивленно и недоверчиво:

– Ты же никогда на сердце не жаловался…

– Когда я умру преждевременно, только тогда вы поверите, – произнес обиженно их отец, садясь на ближайшую лавку, которых было везде в избытке под тенистыми аллеями деревьев у тротуаров.

Дочери переглянулись.

– Может воды газированной купить? – предложила Катя.

– Да нет. Сейчас пройдет, – страдальчески морщась, произнес Савва, – не обращайте внимания. У меня такое бывает. Сейчас, пять минут и все будет в норме.

И в самом деле, через минут пять – шесть, он поднялся, и они направились, как и собирались в кино посмотреть фильм под названием: «И дождь смывает все следы». На следующий день Наташа поменяла билет и улетела первым же самолетом.

* * *

С утра Ирини взялась стряпать. Как-никак весна, майские праздники. Наташа приехала на два дня, пусть отъестся. Там у себя, небось готовит себе только жареные яйца. А, может, кто зайдет, надо угостить. Да и сама соберется куда-нибудь, хоть к Агапи. Она всегда ей рада. Муж – придурок ее не достает, когда Ирини там.

Проснулась Наташа часам к десяти. За завтраком она вдруг затеяла разговор о своем решении уехать в Адлер.

– Ты что, сдурела? Я тебя вырастила, выучила, а ты к отцу собралась?

– При чем здесь отец? Я ведь тебе говорила, что я на всякий случай заикнулась ему, что хочу переехать, так он сказал, что прописать меня не сможет, а значит не будет работы.

– Ну, так, на что же ты надеешься? – разозлилась Ирини.

Наташа отложила пирожок:

– Ты сначала успокойся и послушай.

– Ну, ну, послушаю, что умного ты мне скажешь, – Ирини с раздражением отвернулась от дочери.

Наташа нехотя продолжила:

– Представь себе, в селе, Красная Поляна называется, в горах, живет его родственник, дядя Костас Мавриди. Мы туда ездили с Катькой. Так вот он обещал меня прописать и устроить работать в школе.

– Красная Поляна… Я там была один раз в молодости.

– Была? Правда? – заинтересовалась дочь, но Ирини резко ее прервала:

– Давно это было. А что касается его родственников, то так я и поверила, чтоб кто-то из их Александридинского завода разбежался кому-то помочь. Что, отец попросил этого Мавриди?

– Его там и близко не было. И мне этот дядька с его женой понравились. Вот я и решила. Тем более, что здесь мне не пробиться. А с казахами работать больше не собираюсь. Спасибо, немало летя подарила родной казахской стороне.

– Так ты это уже основательно решила? То-то я смотрю ты что-то юлишь…

– Так с тобой говорить, не знаешь, как и начать. Ты ж сразу возмущаешься, не даешь слова сказать. Думаешь, тебя все предают.

Ирини посмотрела на нее с издевкой:

– А то не так! Так оно и есть! Отучилась на моих харчах, теперь можно и к отцу смотаться.

Наташа взорвалась. Вскочила из – за стола.

– Я так и знала! С тобой невозможно нормально разговаривать! Ты только и думаешь, что о себе и своих родных. Ах, что они подумают, что скажут, не дай, Бог! А, обо мне ты подумала? Куда мне здесь идти работать? Может, ты и на работу сумеешь меня устроить, как это сделала с институтом? А? Тогда бы я осталась. С удовольствием бы осталась!

Ирини молчала. Конечно, найти ей работу в школе она не в силах. Наташка же продолжала выкрикивать, бросая на мать злые взгляды:

– У меня нет, если хочешь знать, желания жить в чужом доме, с незнакомыми мне людьми. И раз ты не хочешь это понимать, то мне и разговаривать с тобой больше не стоит.

Покидав все в сумку, она, хлопнув дверью ушла, не сказавшись, куда и к кому.

Расстроенная Ирини не могла прийти в себя минут десять. Встала из-за стола, пересела на диван. Сухие глаза долго смотрели в одну точку. Почувствовав резь в глазных яблоках, она медленно их прикрыла. «Боже, почему так много испытаний посылаешь мне? Что же мне делать? Как все это перенести? Мне жить не хочется! Что за дочерей ты мне послал? Все они в отца своего. Ты же знаешь, какой он».

Резкая головная боль заставила ее лечь. Кажется, она даже заснула, что ли. Кажется, ей приснилась Женечка, которая приветливо махала ей рукой и говорила что-то хорошее.

В дверь кто-то постучал и Ирини заметила, что она проснулась с улыбкой на губах. Это она во сне улыбалась младшей дочери.

В дверь вошла новая квартирантка:

– Тота Ирыны, – сказала она с кавказским акцентом, – моя дочка все плакает и плакает, и я не знает, что дэлать. Ахмет уже злытся, хочет нас убыть.

Зара плакала. Лицо помятое, держится за живот. Третья беременность уже трехмесячная. Худая, просто умирающая, выглядит на сорок, хотя ей около двадцати пяти.

Ирини сразу отложила думать о своих горестях:

– Подожди, сейчас найду шерстяные носки, что-то я замерзла, и пойдем посмотрим в чем дело.

По дороге во времянку она успокаивала Зару:

– Не переживай, получит твой Ахмет. Дождется он у меня.

– Тота Ирыны, нэ нада. Упьет! – со страхом предупреждала Зара. В комнату она вошла, прячась за спину Ирини. Ребенок орал, а Ахмет был уже в дверях. Метнул злой огненный взгляд на жену и совсем другой – мягкий и уважительный на Ирини.

– Ты куда, Ахмет? – спросила Ирини

– Пойду к другу. Нэ могу сдэсь быть, пайду. – И он вышел, хлопнув дверью.

В комнате, испуганно прижавшись к стенке, сидела с заплаканными глазами старшенькая дочь. Увидев мать и Ирини, она соскочила с кровати и подбежала к ним.

Ирини развернула красно – синюю от плача малышку. Она была вся прелая на сгибах ног, а спинка была покрыта ранками, похожими на язвочки.

– Откуда у нее такие ранки? – сострадательно морщась, спросила Ирини.

– Нэ знаю, тота Ирыны.

– Когда ты ее последний раз купала?

– Нэ знаю, нэделу назат.

Ирини изумленно подняла брови:

– В своем ли ты уме? Ее надо купать хотя бы через день. Ей еще семь месяцев. Господи, она у тебя такая маленькая, как трехмесячная. А вот эти прелые места ты чем-нибудь смазываешь, кулема? – уже с раздражением расспрашивала она Зару. Ребенок теперь даже не извивался, а тихо по-взрослому всхлипывая, плакал.

В комнате было прохладно.

– Неси дрова, и немного угля, будем топить и купать ее, быстро.

Зара проворно побежала. Затопили, на водяной бане перекипятили постное масло, нагрели воду. Ирини командовала:

– Теперь налей воды в корыто. Приготовь свежие пеленки, и масло.

Ирини аккуратно искупала маленькую Гулю. Ребенок плакал, но она все-таки промыла ее ранки, потом промазала маслом всю спинку и прелости. Ирини сама крепко запеленала ее и подала Заре.

– Теперь корми. Ребенок заснул через минуты три, едва прикоснувшись к груди.

– Ты поняла, когда ребенок может спать, – строго спросила Ирини. – Дочек моих знаешь?

– Знаэшь, знаэшь, – счастливо закивала та.

– Так вот я своих детей купала каждый день, хотя у меня тоже никаких удобств в доме не было. Теперь, кулема, я буду приходить каждый день и проверять купала ли ты ее или нет. Поняла? – спросила она в дверях.

– Понала, понала Тота Ирыни, – закивала благодарно Зара.

Ирини шла к себе беспрестанно качая головой: «Это ж надо какая неряха и неумеха!»

Первую дочь, как рассказывала Зара, смотрела мать Ахмета. А невестка и рада стараться: ничему у нее не научилась. Вот теперь и хлебает…

На следующее утро квартирантка пришла с ребенком на руках.

– Тота Ирыни, она толка што праснулась.

– Да ты что? Это ж сколько она спала, четырнадцать часов?

– Я испугалась, думал умэр ребонок. Потом кушыл, кушыл.

– Она б еще не проснулась, бедная, если б не голод. Видишь, что ты делаешь с ребенком

– Спасыба тэбе тота Ирына! Спасыба!

Через полгода Зара опять родила дочь и благодарные родители предложили своей хозяйке забрать себе Гулю насовсем. От такого предложения Ирини было не по себе: как можно отдать кому-то собственное дитя?! Отказ Ирини их не смутил, и они попросили назвать их новорожденную дочь, как она того захочет. Ирини и это сначала отказывалась сделать, но они настояли, и она назвала ее Женей, в честь своей младшей.

* * *

Генерал относился к жене покровительственно – иронически. Ему было немного странно и не совсем удобно везде теперь в доме встречать еще какого-то человека. И чего ему не жилось одному? Нет надо было, обязательно, как все, завести семью. Жена была покладистой, в меру умной, не в свои дела не лезла, не встревала в споры с друзьями, которые пачками приходили к ним домой. Все понемногу привыкли к симпатичной, приветливой молодой женщине. И вскоре, особенно после того, как родилась дочь, Генерал ощутил всю прелесть домашнего очага. Теперь он благодарил Бога, что сподобил его жениться. Как не крутись, не вращайся среди друзей, моложе ты не становишься. А жить одному до старости малоприятно.

Он играл с малюткой дочкой, названной в честь матери Наталией и радовался, как она быстро развивалась. Однажды, он получил письмо без обратного адреса, без подписи, но он догадался от кого. Клава проклинала его за то, что женился не на ней. Генерал усмехнулся. Никаких обещаний он ей не давал. Встречался с ней совсем недолго. Правда любила она его бешено. Она ему очень нравилась. Была б Клава гречанкой, женился бы. Но она была русской… Куда против этого попрешь? Письмо он сжег. Жена спросила от кого, он ответил, что от друга. Письма они получали очень редко, в основном от родственников жены. Так что не скроешь, когда вдруг получишь какую весточку.

Клава жила в соседнем поселке. «Надо поговорить с ней, – решил он. – Отвадить писать такие письма, а то еще попадет в руки жены». Через неделю, он ее увидел в районном магазине.

«На ловца и зверь бежит», – сказал он, подходя к ней.

– Не знаю только, кто здесь охотник, а кто зверь, – ответила она и дерзко глянула ему в глаза. Даже в гневе была хороша эта русская Клава. «Хороша Маша, да не наша», – мысленно произнес про себя Генерал.

– Я думаю охотница – ты, – сказал он. – Такими проклятиями разбрасываешься. Явно хочешь прикончить не пулей, так словом. Неужели приятно будет меня на тот свет отправить. Что плохого я тебе сделал?

Ничего, кроме того, что не на мне женился. Клава смотрела на него ненавидящими глазами.

– Никто не может обвинить меня, что я обещал жениться», – сказал он, глядя прямо ей в лицо. – Скажи, я обещал тебе это?

– Нет, но…

– На этом и остановимся. Давай будем добрыми знакомыми. Большего, сама понимаешь, я не в состоянии предложить. Так что будь здорова, до свидания.

Заметив направляющегося к нему знакомого, он пошел ему навстречу. Через плечо, боковым зрением, он видел, как Клава медленно пошла к выходу. Генерал облегченно вздохнул.

– Что? Проходу нигде тебе не дают друзья и подружки? – хлопнул его по плечу здоровяк, Семка Делиборониди. Он весело и понимающе подмигнул. – Ты ж у нас известный всем парень. Все жаждут с тобой общения. Так, что терпи, – сказал он, улыбаясь во весь свой большой губастый рот.

– Я и терплю, – усмехнулся Генерал. – Ты откуда и куда? – Генерал теперь сосредоточился на новом собеседнике: обстоятельно расспросил приятеля о последней командировке в соседнюю Киргизию. Туда переехали некоторые его знакомые греки и теперь ему интересно было узнать, как там поживает народ.

Через минут двадцать беседа закончилась, и он поехал домой занятый новыми глобальными и локальными мыслями на темы, которые так или иначе они только что обсуждали с Делиборониди, совершенно забыв про встречу с проклинавшей его женщиной. Какое же было его удивление, когда через месяца два он опять получил письмо. В конверте была лишь фотография годовалой дочери, проколотое иголкой во многих местах. Адрес и его фамилия были написаны наклонным в обратную сторону почерком, специально, чтоб никто не догадался, кто писал. Письмо открыла жена.

– А это как понимать? – спросила она, положив конверт перед ним.

Генерал даже не понял сначала в чем дело. Потом дошло.

– Только фото, и больше ничего? – спросил он.

– Нет, больше ничего, – ответила устало жена, успокаивая раскапризничавшуюся дочь. Наталка тянула ручки к отцу. Он взял ее на руки.

– «Ладно, не переживай. Разберусь», – попытался он успокоить Симу.

– Я не знаю, что и думать. Может ты с кем-то встречаешься? Ведь дома, бывает, тебя и сутками нет, – с дрожью в голосе заговорила жена. – Если так, я терпеть не буду. Заберу ребенка и уеду к своим.

– Успокойся. Прежде всего меня нет потому, что я работаю, а не гуляю. И не надо угроз. Дело яйца выеденного не стоит. Ты же знаешь, что я поздно женился. Ты ж не думаешь, что я девок избегал? Ну есть дуры, которым кажется, что я один для них на белом свете. Только, я ж так не думаю. Так, что успокойся. Сегодня вечер, а завтра посмотрим, что к чему. Надо узнать, как могла эта фотография попасть в чьи-то руки. Фотографировали дочь месяца полтора назад в фотоателье. Неужели фотограф могла отдать одну кому-нибудь? На следующее утро он отнес фото к сестре Кики, попросил сходить в фотоателье. Кика пошла туда с Парфеной. Но выяснить ничего не удалось. Та порылась в негативах, но не нашла ее. Сказала, что скорее всего уничтожила его потому, что больше месяца не хранит их. Как это произошло – не знает. Кики сказала, что те шесть фото, что они получили – на месте. Три дома, одну отправили родителям Лизы в Чимкент, и по одной были у Кики и Харитона. Словом, так ничего не выяснив, они вернулись. И что делать с этой проколотой фотографией? Держать дома?

Сходили к местной бабке Пасике. Та сказала, что колдовали, чтоб в будущем у девочки были проблемы со здоровьем и замужеством, прочитала молитву над ней и велела сжечь ее после того, как сегодня вечером, она почитает молитву над ребенком. Так и сделали. Генерал нервничал, ходил из угла в угол. После молитвы взял ребенка на руки. Поглядывал в глаза Наталки, убеждаясь, что с ней все в порядке. Бабка сказала, что, если ребенок заболеет, не пугаться. Все пройдет довольно быстро.

– Вот, пусть не снимает с ручки этот глазок. На пухлую ручку была надета синяя бусинка с черной точкой – глазком на шелковой нитке.

Все будет хорошо! – пообещала Бабка Пасика на прощанье, когда Генерал подвез ее к дому. Через день, весь поселок говорил об сглазе по фотографии Генераловой дочки.

Для поселка это было событием. Генерала несколько раз останавливали и расспрашивали друзья и знакомые. Генерал отмахивался: «Ничего страшного, ну была фотография. Ну и что?»

На самом деле, конечно, это не было для него чепухой. Он знал, что в деле с фотографией замешана та самая красавица. Даже поехал в соседний поселок. Но выяснилось, что она там больше не живет. Была б гречанка, через родственников, что-то узнал бы. А у русских разве найдешь родственников? На том все и заглохло. Наталия через неделю сильно заболела. Напугала всех. Но через два дня, сразу как – то и выздоровела. Правда, пришлось опять бабку Пасику вызывать, почитать молитву над ребенком. Бабка сокрушенно качала головой, говорила, что очень уж сильная колдунья оказалась, потому что после молитвы чувствовала себя разбитой. Племянник Алекси отвез бабку домой. И хотя Генерал после ее ухода по обыкновению насмешничал, но холодок по спине пробежался. Теперь с утра первым делом он подходил к кроватке ребенка, посмотреть всели в порядке. Но Наталка росла всем на радость быстро и выглядела очень крепкой. Через полгода страхи, что он может лишиться ребенка, прошли. Дочь вовсю бегала и картаво выговаривала много слов. Даже выучила с мамой какой-то малюсенький стишок. А когда жена сообщила, что ждет еще ребенка, Генерал совсем успокоился.

* * *

У Феди-Дурака родился замечательный сынишка. Новоиспеченный папа с детским удивлением наблюдал за ним. Когда тот уже играл с погремушками и реагировал на всякие звуки, отец специально напевал или насвистывал всякие мелодии, и сынок замирал прислушиваясь. А когда ребенок плакал, что случалось очень редко, Федя начинал свистеть, ребенок затихал и улыбался отцу.

– Сто процентов, он будет певцом, – говорил Федя, – из меня не получилось, мать не дала образования, то хоть мой сын станет певцом. И Федя оглядывался на рядом сидящих, как они среагируют на его пророчество.

Жена предпочитала не очень с ним рассуждать. Да и некогда было: работы, особенно на кухне всегда хватало. Сейчас она стояла спиной к нему, чистила овощи:

– Он сам решит кем ему быть, – как бы отвечала она на его слова. – Может будет и певцом. Главное, чтоб была поддержка от родителей.

– Ну, я своего ребенка никогда не брошу, как когда – то меня бросили, – Федор опять скосил глаза на мать: как – нравится ей? Та молчала.

– Не знаю, бросишь или нет. Но малышу сейчас несколько месяцев, а у него нет коляски. Он уже не хочет постоянно лежать, ему нужна сидячая коляска.

– Вот – те на! Только что купили такую коляску, теперь нужна другая. Я лучше буду носить его на руках.

– Ты его носишь в день часик и то по дому. А мне надо его и на улицу выносить, чтоб дышал воздухом, и в больницу возить. Так что нужна коляска.

– Да, он не тяжелый. Можно и на руках ребенка поносить, правда, Димочка? – умильно обратился странный папочка к ребенку, явно не желая продолжать эту тему. Галя махнула рукой, и принялась нарезать лук.

Федя-Дурак не выносил запах лука, он взял ребенка на руки и пошел к дверям:

– Пойдем с сыночком подышим воздухом, – говорил он, целуя на ходу ребенка.

– Смотри за ребенком! – успела крикнуть вдогонку Галина. Пока она готовила, Федины взрывы смеха слышала не только она и свекровь, но и весь квартал.

– Чем это наш Димочка его так развлекает? – иронически, как бы себе, задала вопрос свекровь.

– И так всегда, – пожала Галина плечами, – я иногда боюсь, что он испугает ребенка и оставит его заикой.

– Да, что ты, Галина, ты уж совсем! Играет с ребенком и Слава Богу! – заверяла ее свекровь. Видно было, что ей тоже много чего не нравилось в сыне.

– Он же не пьяный, Галя, – добавила она. – Ребенка он любит. Ничего плохого не будет.

– Денег в последний раз дал столько, что на молоко и на хлеб не хватит, не только, что на все остальное. Если б не вы, не знаю, как бы мы жили, – пожаловалась невестка.

Галя не переставала удивляться, каким оказался ее муж. Она хорошо понимала, как она влипла с этим замужеством.

– Ну, что делать, говорила ей ее мама, – надо терпеть. Ребенку нужен отец.

– Какой он отец! – возражала Галя. – Он хуже всякого ребенка. Через три года, мой сын будет умнее его. Мне кажется, он просто дурак, у него не все дома!

– Ну, это ты совсем загнула, Гала. Мужик как мужик, все при нем, даже симпатичный.

– Вот-вот, симпатичный, целыми днями бы на себя любовался. По квартире ходит в плавках. Хорошо, хоть свою клетчатую шляпку не надевает, чтоб скрыть лысину. Из дома выходит, зимой и летом всегда в шляпе.

Мать удивленно посмотрела на Галину.

– По дому ходит в плавках?

– А то! Постоянно. Говорит, что жарко. И у него фигура! А моя фигура греческая, как он говорит, ноги короткие, а зад толстый. Особенно стал это твердить после того, как родила Димочку. – Галина сглотнула ком в горле от обиды. – Я уже худею, стараюсь. Надоел он мне со своей простотой, мама.

Галина еще много чего поведала матери, как например, в гости к кому-нибудь сходить она стесняется с ним, потому что всегда странно себя ведет, постоянно хохочет над пустяками, ему только пальчик покажи, может сказать что-нибудь «ни к селу ни к городу», просто стыдоба с ним и только! Кроме всего и то, что всегда в хорошем настроении, по-детски беззаботный, точнее безалаберный, но в общем добрый, он становился злым и нетерпимым, когда речь заходила о его матери.

– Это-ж надо было так себя повести с собственным сыном, что у него столько ненависти к родной матери, – удивлялась мать Галины.

По его рассказам, она его недоучила, за плохое поведение выгнала из дома. Потом он пришел через несколько дней скитаний, она отнеслась к нему, как к чужому, потому как привела к себе жить нового ухажера. Промыкался он год по родственникам и друзьям, иногда она разрешала пожить с ней, до первой ссоры. Потом снова выгоняла. Через год подошло время идти в Армию, и она с удовольствием упекла его туда. Почти все греки имели вид на жительство и не служили в Армии. Еще раньше один из ухажеров оформил ей русский паспорт, изменил окончание фамилии, иначе б она не получила комнату в бараке на улице Жемчужной.

Ну, что ж, не самая красивая история. Подумаешь – мама не нежила, не любила. Галина гладила сейчас и вспоминала последний их с мужем разговор. «Какая бы она не была, она – твоя мать. Ты должен был давно простить ее. И тебе и ей было б легче на свете жить», – сказала она мужу как – то после его очередных излияний.

«Еще чего! Забыть… Ну, как видишь, я и живу с ней в одной квартире. Пусть и за это скажет спасибо», – резонно ответил муж.

Свекровь давно махнула рукой на свои не сложившиеся отношения с сыном. Теперь ее беспокоило только, чтоб не испортились отношения с невесткой. Внука же просто обожала:

– Не переживай, пока я жива, буду помогать, – часто говорила ей свекровь. – И он обещает вот-вот получит работу.

На горке, около барака Саввы, в полную мощь шло строительство нового пансионата «Сигнал». Там уже набирали персонал на различные позиции. Свекровь узнала, что есть там места и для тренеров в бассейне, о чем она поспешила сообщить невестке.

– Надо Феде туда обратиться. Может и получит работу, а то вижу на своем пляжу он не дождется место тренера. Пансионат большой. Может, и ты пойдешь поварихой, – предложила она. – У тебя же есть стаж работы. Не помешало бы нам сходить посмотреть какие там есть рабочие места, наверное, у них и парикмахерская будет. Хорошо было бы всем вместе в одном месте работать.

– Можно и сходить, – оживилась невестка. – Только, как же ребенок, если я пойду работать?

– Устроим очередь. Будем работать в разные смены с тобой. Может и Федю подключим на час, два, – резво предложила свекровь. Она явно уже продумала возможные варианты с работой.

– Ни за что, – отрезал Галина. – Вы что? Разве можно ему доверить Димочку, он сам, как ребенок. Нет, нет, – категорически отказалась она от этой идеи. – Он сейчас пять минут с ним, а я уже иду забрать ребенка. Что вы!

– Да, конечно-конечно… Ладно, Что-нибудь придумаем. Посмотрим, – поспешно согласилась с ее доводами свекровь.

* * *

Саввиной племяннице, Ларисе, сделали уже шестую операцию на рото-носовую полость. Теперь, лицо смотрелось хорошо, а, главное, могла нормально жевать и пить. Шрам от одной из ноздрей совсем слегка все-таки стягивал нос в одно сторону, но сам шрам почти не был виден. Лариса была очень рослой. А старший сын – уже целый кавалер, очень похож на симпатичного широкоскулого калмыка, или мордвина или чуваша. В школе он занимался неохотно. А Лариса брала усидчивостью и училась прилично. Ее донимала, конечно, проблема с носоглоткой, но она была очень терпелива. Родителей слушалась. Всегда с радостью помогала родителям. Савве нравилось то почитание, с которым она относилась к ним. Катя тоже была хорошей дочерью, но могла и огрызнуться. Он, конечно, не знал в каких ежовых рукавицах держала Ларису ее мать, которая хлебнула с ней не мало с самого рождения. Она видела, что дочке будет нелегко в этой жизни и готовила ее к трудностям. Никаких сюсюканий, разговоров душевных, объятий – такого не было. Люся Александриди любила больше всего на свете сына. Когда – то с ума сходила по мужу, но тот гулял от нее. Ей звонили домой сообщали с кем он таскается, даже показывали тех, кем он был увлечен. Однажды на него подали в суд, за то, что в свои сорок два года он завязал роман с двадцатилетней.

Люся тяжело переживала все эти «веселые» похождения» мужа. Но бросить его не было сил, хоть и думала об этом не раз. Да и куда она денется с дочкой, которую надо столько лечить. На людях вела себя как самая счастливая жена на свете. «Ну и что ж, что у него есть шалавы…»., – говорила она, – «На то они и шалавы, чтоб служить подстилкой, а я жена и он прекрасный муж и отец». Брат Митя (теперь редко кто его называл Чеченом), их сосед, даже завидовал им. Так слаженно у них все получалось. Однажды, насмотревшись на их счастливую жизнь, он сказал тетке Рае, что надо ему подобрать какую-нибудь женщину. Пора иметь в доме жену. Младшая дочка, совсем не хозяйка, хотя как будто и старается. Да и вообще, мужчина же он, в конце концов. Пожил без Маруси не один год, никого после нее не хотел. Но пора и о себе подумать. Тетка не замедлила пуститься в поиски. Гликерия тоже была опять приобщена к семейному делу. Вскоре они нашли женщину лет тридцати семи. Очень симпатичную. Митя был доволен. Наконец он заживет с гречанкой, да еще с такой симпатичной. Но, как говориться, все ничего, но не нравилась младшей дочке мачеха. Новая жена старалась изо всех сил всем угодить, но дочери все было не так. Капризничала, кривила губы, как какая принцесса. Митя тоже стал замечать, что она совсем не то, что его первая жена. Та была «Огонь», везде и всюду успевала. У нее всегда все сварено, помыто, убрано, подметено, постирано. А у этой, если сварено, то не подметено, а если постирано, то не сложено. Правда, оказалась, что она почти сразу забеременела и месяца три не решалась сказать об этом, может, в этом и была все загвоздка с ее нерасторопностью… Потом родилась дочь, назвали ее Наталия, в честь матери. Мария все время носилась с ребенком. На капризы Симы теперь не обращала внимания. Не выгонит же ее Митя, в самом деле, с ребенком. И падчерица перестала сильно уж выделываться. Вот так и проходили дни в семействе Мити. Как говориться: «в королевстве» наблюдалось затишье.

Сын не подавал никаких признаков жизни после того, как три года назад крупно поссорился с отцом на почве денег. Отец не хотел помогать ему, считая, что он сам может себя прокормить. Старшая дочь, Валя, училась на втором курсе и очень успешно. Одна она остро напоминала ему покойную Мусю. Что лицом, что манерами, что умением везде успеть. Ей он помогал деньгами охотно. Да и Симке, бывало, давал немало, когда просила, конечно. А просить она умела. Откуда дар убеждения только брался? Ему нравилось, как она хитрила, стараясь его уговорить. «Молодец, – думал он. – Не пропадет в этой жизни. Не то, что твердолобый и упертый братец». Жена, в последнее время, по-настоящему раздражала его. И у него было одно желание: поменьше ее видеть. Не удивительно, что, как только ребенку исполнился год, она собрала кое-какие пожитки и ушла с ребенком. Через месяц пришел исполнительный лист на выплату алиментов. Пришлось платить. Ох и злился Дмитрий! За кого люди могут принять его? Ну и жила бы, никто ее не гнал. Не из тех он, чтоб своих детей бросать. Дура и есть дура! Ребенка только жаль. С полгода Митька чертыхался и злился всякий раз, когда что-то напоминало об алиментах и бывшей жене. Потом привык.

* * *

В этот раз Савва опять отправился в Поляну с дочкой. Зина работала по субботам в своем кафе. А дочка ее не переносила тяжелую извилистую дорогу на Красную Поляну: всю дорогу ее тошнило, как, собственно, и Катю. Но та, несмотря на такие мучения, любила бывать в гостях у тети Марицы.

Мавриди, как всегда, приняли их радушно. Ночью шел дождь и теперь все кругом, как после хорошего душа, сияло чистотой. Интересно, что какие бы дожди не проходили в Красной Поляне, не асфальтированные дороги оставались чистыми. Никакой тебе грязи, как, например, в Джамбуле. Костас объяснял это каменистой почвой. Вода уходила, не разжижая почву. Тишина и, чуть ли, не первозданный покой, который царил на пасеке, нарушаемый только жужжанием пчел, действовали на Савву умиротворяюще. Он лежал в гамаке и дремал. Костас уехал на одну из пасек вместе с другими работниками поссовета.

В Красной Поляне появился новый председатель сельсовета, бывший работник Пчелохозяйства, молодой и очень строгий, точнее, жесткий товарищ. Костас Мавриди ходил в его друзьях и советчиках. Марица жаловалась, что муж уходит на целый день, а ей приходится с помощницей делать всю его работу. Работа нелегкая. Савва видел, как много успевает сделать на пасеке Марица, несмотря на жаркое, палящее солнце. Труд пчеловодов изнурителен особенно в период сбора пчелиного молочка. Савва пытался помочь, но делал все очень неумело. От Кати и то больше толку. Она готовила на стол, помогала выбирать молочко из сот. Дочь обожала тетю Марицу и с удовольствием делала, что бы ее не попросили.

Однажды за столом, уже после трапезы, когда Марица еще обедала, сидя рядом с ним, а Катя еще хлопотала, убирая грязную посуду, Савва посмотрел на дочь и сказал, глядя в пространство, прямо перед собой:

– Если со мной что-нибудь случится, пожалуйста не оставляй ее. Помоги, как сможешь.

У Марицы что-то выпало из рук. Точно – солонка. Соль рассыпалась на столе. Она хотела подсолить помидор и съесть, но от Саввиных слов не заметила, как выпустила ее из рук. Она смотрела на соль с расширенными глазами.

– Ты что? – он тронул ее за руку. Она повернулась к нему лицом.

– Как ты можешь такие вещи говорить? – искренне возмутилась она. – Никогда так не говори! – Краска отхлынула от лица, и теперь она была бледной. – Соль рассыпалась, плохая примета – добавила она, показывая на нее глазами.

– Да успокойся, Марица, это я просто так сказал, вдруг, что случится. А она молодая, не скоро еще замуж соберется.

– Насчет замуж, я позабочусь, а вот про то, что может случиться, не допускай в голову. Это не хорошо. Я знаю, ты не очень здоров. Но не умирать же собрался? В твои годы многие только первый раз женятся.

Савва засмеялся:

– Ты хотела сказать, что в сорок пять лет уже некоторые имеют внуков, – заметил он с легким сарказмом.

– Кто – внуков, – парировала Марица, – а кто – детей. Одним словом, молод ты об этом думать! – сказала она поднимаясь. К ней направлялась помощница, пожилая практикантка. Надо было идти работать.

– Ладно, забудь, не знаю, с какой стати у меня выскочило. Даст Бог – все будет хорошо, – успокоил он ее.

Катя уже помыла посуду и весело напевая, терпеливо выковыривала пчелиное молочко из сот. Савва понаблюдал за ее работой. Молодец, хорошо у нее получается. Марица ее хвалила: и убирает, и моет чисто. И собой очень привлекательна. «Копия мать, – еще раз мысленно отметил Савва, – только что глаза не голубые». Он гордился своей дочерью, любил с ней появляться в гостях. Его радовало, когда видел около нее очередного симпатичного молодого человека, на которого его дочь едва обращала свой взгляд.

«Молодец! Так их всех!» – думал он в такие моменты. Катя взглянула на него, вопросительно улыбнулась. Савва отвел свои глаза, покрутил головой: чем бы заняться? Решил подремонтировать покосившуюся входную калитку. У Костаса до нее не доходили руки.

* * *

Все-таки не вынесла душа Феди жить с низкозадой Галиной. В один из прекрасных вечеров, работая все там же на морском пляже спасателем, Федя познакомился с симпатичной блондинкой – разведенкой и закрутил, как ему казалось, красивый роман. Наконец-то он был обладателем красивых ножек и привлекательной фигуры. У Светы уже был ребенок семи лет. Он Феде понравился тоже: живой сообразительный пацаненок. А, как он доверчиво заглядывал новому папе в глаза! После третьей встречи с такой фигуристой женщиной, Федя собрал свои вещи и ушел к ней. Она жила в вагончике, недалеко от аэропорта. Он не думал о таких неудобствах, как тесное жилье. Главное – рядом женщина, которую он мог любить. Подумаешь, нет ванной комнаты. Он не гордый, может и в баню сходить. Или, на худой конец, сходить помыться в ванной у матери, ему плевать, что там по-прежнему живет его бывшая жена. Квартира принадлежит его матери. А после ее смерти, она перейдет ему. Так он говорил своей новой жене. Для него, впрочем, было большой неожиданностью, когда чуть ли не сразу, после его ухода мать умерла от диабета. Он ждал ее смерти. И так вдруг странно ему стало, что ее больше нет, нет человека, которого он столько лет презирал и ненавидел. И вот теперь некого винить во всех его проблемах. Феде даже некоторое время было не по себе. Но он привык смотреть на события жизни сквозь пальцы. Что ж умерла, ну и ладно. Ему от этого только хорошо: теперь квартира перейдет к нему. Федору было странно, как горевали братья Александриди и особенно Савва. Тот даже не стеснялся – плакал у могилы. «Блаженный», – посчитал Федор, – уж слишком чувствительный! Большое дело – тетка умерла!».

Светлана, новая жена, вскоре родила ему сына. Федя так радовался его рождению. Такой симпатичный мальчоночка получился. Глаза синие, реснички длинные, густые. Ребенку было недели три, а Федя уже видел все его будущие прекрасные черты.

Нет, что не говори, а приятно на руки взять красивого собственного ребенка, рожденного, к тому же, от любимой женщины. Правда их отношения были далеко не радужные, как в начале их совместной жизни. Света была недовольна тем деньгам, которые он приносил домой. Он обещал, что в ближайшее будущее все изменится к лучшему.

Мать похоронили, и он сразу же подал в суд, чтобы вернуть себе жилплощадь. Но суд постановил, что поскольку ребенок не только Галинин, но и его, то Федор имел бы право на площадь, если б эта квартира была двухкомнатной. Но она была однокомнатной. Бедный Федя был в страшном расстройстве и проклинал всех, кто устроил ему это брак с этой толстой дурой. Хотя Галя давно похудела так сильно, что никто не узнавал недавно крупную, румяную молодую маму. Худоба пошла ей на пользу, она очень похорошела. Можно сказать, в их дворе, среди мам с детьми, она смотрелась вместе со своим красавчиком сыночком лучше всех. Так, что через каких-то полгода после смерти свекрови она вышла замуж за молодого мужчину по фамилии Фридман. Он оказался полной противоположностью Феде-Дураку. Может потому, что евреи никогда не бывают дураками, особенно, в семейной жизни.

* * *

Дома у Ирини было довольно сиротливо после того, как исчезли из ее жизни муж и средняя дочь. Шла четвертая такая зима. На улице снег, чуть ниже колена, холод под двадцать пять градусов весь январь. Вода в колонке замерзала дважды. Пришлось Ирини сделать подобие факела и огнем греть заледенелую трубу. Теперь тонкая струя воды течет непрерывно, хоть и стоит это лишних денег. А что делать? То, что мужскую работу приходилось делать самой, Ирини не жаловалась.

А вот, что тоскливо на душе без понимающего тебя человека, это да – трудно.

Сегодня было воскресное утро, Ирини проснулась рано. Всю ночь снились сны: то мама, то Катя, то Савва. Как будто он умер, она у него на похоронах, и ей так его жалко. Мама рядом успокаивает ее, а Катя с кем-то разговаривает недалеко от нее. Жени с Наташей не было. И все ждали их, чтоб начать похоронную церемонию.

Проснувшись, Ирини, не открывая глаз долго думала о значении сна:

«Ну, раз приснился умершим – значит, долго будет жить. А что ему? Меня переживет, само собой. Ну и на здоровье! Завидовать нечему».

Ирини пришло в голову, что у нее нет прежнего интереса к жизни. Конечно, сестра, братья… Вот, если б жить рядом с ними… Вообще-то, нет… Стоит еще пожить хотя бы ради младшей. Помочь встать на ноги. Старшая – в порядке. А вот Женьке, студентке техникума, да еще и в Алма-Ате, нужна помощь матери. Поступила после восьмого класса. Не могла, салахана, добить девятый и десятый. «Кстати, где она? Что-то ее не слышно. Наверное, еще рано».

Ирини открыла глаза, посмотрела на часы: «Восемь часов. Значит спит. Пусть отоспится хоть. В техникуме, конечно, рано вставать приходится. Приехал ребенок на каникулы, пусть отдохнет». Снова прикрыла глаза и сразу же всплыло лицо средней. «Катька, Катька, дура ты, дура! Поперла к отцу. Плохо тебе было с матерью». Скупые слезы обиды неприятно капали по обе стороны лица и застревали в волосах. Ирини повернулась на бок, ткнулась лицом в подушку. И вовремя: Женя вышла из своей комнаты, прошла мимо на кухню. Через минуту она уже умывалась, поливая себе из кружки.

Ирини вздохнула: «Пора вставать. Дел невпроворот. Одной стирки сколько накопилось!»

– Что делать будем сегодня, мам? – спросила дочь подсаживаясь на край дивана. – Как ты спала и почему не на кровати? Опять смотрела до последнего свой любимый телевизор?

Иронический тон дочери нисколько не раздражал. Наоборот, хотелось поддержать разговор.

– Ты ж знаешь, телевизор для меня – колыбельная песня. Под которую могу поспать и на диване.

– Ну, да, скажешь тебе ничего не снилось?

– Снилось и знаешь кто?

– Кто? – рука дочери, расчесывающей волосы замерла: Женя любила обсуждать мамины сны.

Ирини рассказала свой сон в деталях.

– Не знаю, наверно, это к тому, что после окончания техникума, мы с тобой реже будем видеться, – сказала невнятно Женя: во рту она держала шпильку. Руки делали какую-то замысловатую прическу.

– Почему это? Куда ты денешься?

– Я то? Я с Кесериди поеду в Москву поступать в Торговый Институт.

Ирини привстала:

– В Москву? А что в Алма-Ате такого нет? И почему именно в торговый?

– Нравится. Сейчас в своем «Учетно – кредитном техникуме Госбанка СССР» мы изучаем бухгалтерию. Но простыми бухгалтершами не хочется работать. Мы с Полиной хотим иметь высшее образование и стать ревизорами. В Алма-Ате есть такой институт, но туда преимущественно принимают казахов, потом русских, а нам, захудалым гречанкам с нашими фамилиями, не светит там поступить.

– Ах, ты, Боже мой! – Ирини внимательно посмотрела на дочь, не шутит ли? Нет, вроде говорит на полном серьезе.

– И давно решила?

– Недавно. Думаю, это – то, что мне надо. Молодец, Полинка подкинула идею, а я поразмыслила и решила, что да, мне это подойдет.

– А ты подумала, как тяжело будет с деньгами? Ведь тебе надо и на жилье, и на питание и одеваться тоже надо будет. Это же Москва, а не Алма-Ата.

– Мама, буду экономить. – Женя села рядом с матерью и просительно посмотрела на нее.

– Ты ж, мамочка, мне поможешь? Зато потом, я буду тебе во всем помогать. А, мамочка?

Женя улыбалась заискивающе, что делала очень редко. Наклонилась к мамочке, обняла, положила свою голову ей на плечо.

Ирини резко встала:

– Нет уж, милая, сначала закончи техникум, а потом посмотрим. Ишь чего придумали! На задницу приключений захотелось? Вот Полинка пусть сама и едет: у нее и мама и папа работают. А тебе куда, голозадой? Спасибо в техникум поступила. Можно сказать чудом…

– Ну, мама, – опять просительно начала дочь.

– Разговор окончен! – резко прервала ее Ирини, бросив на нее уничтожающий взгляд. – Я еще не уверена, что ты и техникум-то закончишь.

– А куда ж я денусь, – обиженная Женя подошла к окну, – кто у нас не в состоянии закончить техникум? – Только дебилы. Я ж к ним не отношусь. Математика у меня и в самом деле хромает. Но на то есть Кесериди. Она – врожденный математик.

Женя явно собиралась долго порассуждать на эту тему. Ирини убрала постель с дивана и с полотенцем направилась умыться.

– Ладно, хватит вести пустой разговор, – резко прервала она дочь, – я тебе сказала: никаких новых планов, пока не закончишь техникум и не получишь диплом.

* * *

Катя только что получила новенький паспорт и радовалась ему, как может радоваться ребенок, который наконец-то заполучил желаемый подарок. Савва был против решения Кати ехать учиться в Джамбульский пединститут. Ему не хотелось с ней расставаться. Да и бывшая жена будет торжествовать: дескать-ага, вернулась блудная дочь. Но переубедить Катерину было невозможно. У нее завязалась активная переписка с старшей сестрой, не сегодня завтра – дипломированной учительницей русского и литературы.

– Почему ты против папа? Я хочу поехать. Наташа поступила туда, и я поступлю. И мама даст взятку, как когда-то дала за Наташку. Ты ведь не можешь мне помочь здесь поступить в Краснодаре.

– Таких денег у меня, ты же знаешь, нет. А без денег здесь не поступить.

– Ну, вот, поэтому я и еду туда. Да и маму не видела столько времени.

– Думаешь, уж очень она обрадуется твоему приезду.

– Наташа говорит, что обрадуется, что ждет. И я соскучилась.

– Ну, ну, езжай, я не против, – разрешил с недовольным видом Савва.

Катя собиралась основательно. Все зимнее не забыла собрать в один чемодан. Другой занимал все остальное.

– Если что забыла, пришлешь, ладно пап?

– Пришлю.

Провожали они ее всей семьей. Зина даже всплакнула, провожая «сестру». Катя была в хорошем настроении, обещала приехать на следующее лето. Домой Савва вернулся с сердечной болью. На душе как-то опустело. Катя была тем связующим звеном, которое соединяло его с прошлым. А теперь его, как бы отсекли, и это было довольно больно. Зинаида обхаживала его, дала успокоительные капли, покормила и спать уложила, наказав дочери не шуршать, а сама где-то прилегла тихонько.

Он лежал и представлял, как Катя прилетела в Джамбул. Наташа и Женя ее встретили. Ирини, конечно, не приедет встречать. Он знал ее гордый характер: с какой стати она должна встречать беглянку, изменщицу. Потом они встретятся дома. Будут слезы радости, у Ирини больше всех. Хотя нет, навряд ли. Начнутся разговоры о родственниках отца в Адлере. О самом Савве. О его теперешней жене. Савва поправил подушку, когда его мысли подошли к его жене. Он подумал, что Катя расскажет, наверное, правду, что жизнь у них спокойная размеренная. Но он не был уверен, что этот вопрос будет обсуждаться вообще, может это будет неприятно Ирини, да и Кате. По всей вероятности, Наташа уже рассказала все, что было возможно. Но Ирини ж интересно узнать из «первых рук». Наверно она будет вытягивать из Кати все постепенно изо дня в день. Она это умеет делать довольно тонко. Да и ради Бога! Пусть послушает, как могут женщины находить общий язык с мужьями.

Савва уже засыпал, когда к нему пришла мысль, что как бы ему хотелось вернуть все назад, чтоб они были все вместе. И как бы ему хотелось увидеть свою младшую дочь, и Ирини, хоть одним глазком.

По правде сказать, скучновато ему жилось с Зинаидой, всемерно угождающей ему. Чечен тоже жил и вечно ругался с Мусей, вечно решались какие-то проблемы. И вроде он был ею не всегда доволен, а умерла, как отрезали от него часть живого тела. Стал тосковать, плакать, искать такую. А нет такой. Где найдешь? Все. Потерял навеки. Так и Савва думал про себя: пока жил с Ирини, не мог переносить ее прямой, бескомпромиссный характер. Хотелось более мягкого обращения, любви, внимания. А он даже чужой Зине больше внимания уделяет, чем ей в свое время.

А что он, в самом деле, дал Ирини? Ровным счетом ничего. Вечно был занят не тем, чем надо. Всенепременно нужно было ему ее обмануть не в том, так в другом. И что же в итоге? Потерял семью. Савва вспомнил высказывание одного из знакомых, тоже разведенного. Тот говорил: «Если б знал, что жена простит и примет, я бы ползком на коленях прошел весь путь от Адлера до Апшеронска».

Тайно Савва тоже самое думал и о себе. «Если б можно было начать все сначала… Но Ирини не из тех женщин, которая прощает.

* * *

У Генерала родился сынок! Эта весть разнеслась по всему поселку мгновенно. Яков Христопуло стоял счастливый у родильного отделения. Ребенка ему уже показали. Личико, ярко выраженное, с темными ресничками, красиво очерченными губками. Сестра Кики, и невестка Парфена поздравили роженицу и брата, и теперь уже уходили. Генерал стоял с племянником Алекси и своим кумом Сташкой. Тот распечатал шампанское, налил в три бокала и произнес короткий тост:

– За орленка-генераленка!

Генерал был явно возбужден. Он потирал руки, заразительно смеялся, необычно много говорил. Жене в подарок он принес много фруктов и букет цветов. Благо на дворе был август и на базарчике можно было иногда купить простые цветы типа ромашек или гвоздик. Врачу и медсестрам по коробке шоколадных конфет и шампанскому. Коньяк распечатали с врачом сразу при встрече. Вечером у него дома собралось человек семь друзей отметить рождение сына сполна. Гудели до утра. К жене Генерал попал после обеда, как только продрал глаза. Сима была особенно довольна рождению сына. Она прекрасно понимала мужа, как это у него и не было б сына? У Генерала! Вот только теперь, когда у него есть и дочь, и сын, он мог себя почувствовать, по-настоящему, счастливым. Она была рада, что сумела осуществить его надежды. Генерал был, конечно, доволен рождению дочери, но она всегда чувствовала, как ему важно было иметь сына. Ну вот, как бы говорили ее глаза, теперь у тебя есть и сын, то, чего не хватало тебе для полного счастья.

Через неделю Яшка Христопуло донес своего новорожденного сыночка Ванечку из роддома до своей «Волги» сам. Не так было с дочкой. Наталию в розовом одеяльце несла Сима сама. Он вышагивал рядом. Правда нес что-то в руках. «Ну ничего, – успокаивала она себя, – теперь он получил все что хотел». Ей хотелось, чтоб он был поласковее и повнимательнее к ней. Не то, чтоб она жаловалась или была недовольной, но, что и говорить: греки – мужчины не очень – то нежничают со своими женами. Боятся разбаловать, что ли? Бывало, она прислониться к нему, сидя на диване, он и не шелохнется, чтоб прижать к себе. Нет. Она обнимет его – все такая же реакция.

– Яша, может, ты не любишь меня?

– Кто тебе такое сказал?

– Ты никогда меня лишний раз не обнимешь, – она хотела добавить и не поцелуешь, но не решилась.

– Не обнимаю лишний раз, согласен. Но не потому, что не люблю. Ты же знаешь, у нас у греков, это не принято.

– Почему это у русских принято?

– Русские это – русские. Посмотри сколько у них разводов. Где ихняя любовь?

Ну как с ним говорить?

Зато каким хозяином дома был! Работал на автобусе, сам был контролером. Всегда при деньгах. Вообще, в поселке все знали: Генерал всегда работал там, где больше всего можно было заработать. А папой каким он был! Дети были завалены игрушками, одеждой. У нее не было проблем даже с детскими колготками, из-за которых бедные женщины в бесконечных очередях готовы были глотки перегрызть друг другу. И ее он не обижал, одевал с ног до головы всем самым добротным и модным. Сима давно оценила преимущество быть Генеральской женой. Ее так и называли: Генеральша. Вообще в их поселке было почетно быть даже троюродным племянником Генерала, не то, что женой или его сестрой. Умеют греки ценить хорошую голову. Она удивлялась такому отношению к нему. Ну, умный. А кто дурак? Потом поняла, что у него особый ум. Он разумно не допускал с людьми фамильярности, не жаждал славы, не страдал жадностью, был легок на подъем, когда требовалась помощь; умел говорить убедительно, и молчать, где именно не надо было говорить. Яков Христопуло был хитроумным, при этом никто не ощущал себя обманутым потому, что у него не было стремления кого-то обидеть или обмануть. Наоборот, он старался объяснить все подводные рифы решая с кем-то проблему. При всем при этом, он никогда не навязывал свои мысли, а высказывался, как бы исподволь.

Короче, трудно объяснить, что двигало то большое уважение, которое питал к нему Осакаровский народ. Сима знала одно, что она была благополучной и даже счастливой женщиной. Одно ее беспокоило: Генерал никогда не оставит свой генеральский пост и не уедет из поселка. Это было ясно, как день. Слишком он любит Осакаровку. И никогда ей не придется жить рядом со своими родителями и сестрами в далекой Греции, куда они все переехали в прошлом году. Ни мать, ни отец, ни сестры не смогут приехать посмотреть на ее сыночка. А уехать в Грецию – он даже слышать об этом не хочет. Из Осакаровки туда уже уехали две греческие семьи. Генерал критиковал их в кругу своих теперь двух кумовей, крестивших их детей.

– Кто их ждет там? – спрашивал он. – Ни языка, ни дома, ни достаточно денег. Они думают, что, если они продали дома, то этих денег хватит надолго. А деньги то имеют свойство кончаться.

– Да, – сочувственно кивали головой ребята, – здесь уже насиженное место. Кругом друзья.

– Вот-вот, я ж говорю, кто их там ждет? Пока заведешь новых друзей, заработаешь на дом и жизнь пройдет, – саркастически подливал масла в огонь рассудительный Генерал.

– У некоторых там есть родственники, – робко возразил один из кумовей

– Может и есть родственники, – сразу отреагировал Генерал. – Ну, что они – дом тебе купят? Нет. Там цены на дома, не то, что у нас. В десять, а то в двадцать раз дороже наших. Не хочешь?

– Да ты что? Ничего себе! – удивлялся кум Иван.

– Что – что? Например, родственники моей жены, – Генерал кивнул на Симу, – снимают в Афинах квартиру. О доме они даже и не мечтают. А, ведь они все взрослые, работать могут. Что же им мешает пробиться? Язык! – глубокомысленно рассуждал Генерал. Из-за языка не могут найти нормальную работу. Потом, я знаю – там безработица. Своим не хватает работы. Так, что наши люди там, можно, сказать, едва перебиваются. Да, что там говорить, – махнул он рукой. – Я думаю, что немало еще из них вернется назад. Помянете мое слово!

Все, как в сцене из «Ревизора», переглянулись.

– Так, что ребята, давайте жить дружно здесь, в родной Осакаровке, – предложил Генерал, заключая весь этот разговор, – я бы отсюда даже на Кавказ не поехал. Все начинать сначала уже поздно.

– Да ты ж у нас молодой, – весело засмеялся кум Иван.

– Молодой, да разумный. Тратить жизнь на переезды не в его вкусе, – назидательно поправил кума Сташка.

– Правильно понимаешь, – одобрительно кивнул ему головой Генерал. – Однако съездить просто погостить, посмотреть, как народ там живет не мешало бы. К Харитону, например, заехать в Адлер. Он написал недавно мне письмо, приглашает в гости.

– Ну, как там Настин сын, говорят, выздоровел? – любопытствовал Иван.

– Кажется, все их мытарства с пацаном позади, – ответил Генерал.

– Ирини рассказывала, что теперь он учится в техникуме, – вставила Сима, сидевшая во все время разговора в кресле с ребенком на руках, и не принимавшая участия в их беседе.

Все присутствующие оглянулись на нее. Сима смутилась, но не растерялась.

– Да, – добавила она, – кроме того, он играет на гитаре в ансамбле, который сам создал.

Кум Сташка раньше других среагировал:

– Музыкальный парень, есть в кого!

* * *

Июньский жаркий день и степной ветер на аэродроме живо напомнили Кате, как говорится, «дым Отечества». Она вспомнила, как весной они с Наташей и подругами – соседками ездили за колокольчиками, маками и тюльпанами аж до аэропорта на автобусе, а потом шли полями за цветами. Брали каждая с собой кусок хлеба с помидором или огурцом, брали бутылки воды и ходили целыми днями, собирали охапки цветов. А какими вкусными были корешки колокольчиков! Как было хорошо усталым прилечь, погреться под вешним солнышком. Как приятно, когда тебя обдувает теплый степной ветерок!

Встретила ее Наташа. Жени не было.

– А что это Жени нет? – спросила Катя. Она взволнованно оглядывалась, с интересом рассматривала все кругом.

– Женька с друзьями уехала на озеро Иссык-Куль с ночевкой. Обещала к твоему приезду быть. Наверно, приедет к вечеру.

– А-а-а, ну хорошо.

– Мы с тобой подольше сегодня пообщаемся. А то ведь я скоро уезжаю в Красную Поляну. Ты сюда, а я туда. Видишь, как бывает? Поздравь меня с дипломом. Катя одной рукой обняла сестру:

– Конечно, поздравляю. Из наших гречанок, ты одна из первооткрывательниц, молодец! Дело осталось за мной. Вот поступлю ли, не знаю.

– Мама и за тебя денег даст. Так что не беспокойся. Но, – Наталья подняла палец, – готовиться все-равно надо серьезно. Завтра же поедем сдадим твои документы, дорогая абитуриентка.

– Завтра? Не знаю, все ли документы у меня в порядке. Завтра вместе посмотрим.

А мама, что?

– Нормально, она еще на работе. Пока приедем, как раз и придет домой.

– Там же работает?

– Там же. С Ольгой Сулеменко. Помнишь ее?

– Конечно. Разве можно соседей забыть.

– Райка, кстати, уехала жить в Сочи, к матери. Вы теперь соседи.

– Да ты что? – удивилась Катя

– Да. Родители их разошлись. Вот тетя Женя с полной сумкой денег и уехала в Сочи, она ж директором ресторана работала, и Райку забрала.

А совсем недавно Райка приезжала сюда с ребенком.

– А муж где?

– Сказала дома, работает. А она так соскучилась по сестре и отцу, вот и приехала. Ребенку месяца три было.

– Во дает, в такую даль, с младенцем…

– Я сама удивилась. Ну, ты же знаешь Райку: ей все ни почем. Мне кажется, она приехала больше посмотреть на свою первую неудавшуюся любовь. Сережка на нее никогда серьезно не смотрел. А теперь она приехала показать, что без него не пропала, вышла замуж, и вот, посмотрите, какой у меня хорошенький ребенок.

– А ребенок хорошенький?

– Да. Каки все дети

– А, ты не влюбилась в кого-нибудь?

– Кто, я? Нет. Слава Богу!

– Ты уже выучилась, можно и замуж выходить.

– Нет мне еще пары. Был один, нравился мне очень. Но он слишком часто оглядывался на других девчонок. Мне такой не нужен. Вот теперь жду. Пока никто не появился. В поселке, где я отрабатывала, ухаживал за мной один, Сержан, зовут. Парень, что надо. Жаль, что мусульманин и казах.

– Ты что, встречалась с ним?

– Да прям! Он сосед, заходил иногда, разговаривал. А у тебя, как дела на этом фронте? Девочка ты симпатичная. Влюбилась в кого-нибудь?

– Не в кого. Так – в классе за мной бегал один. Витей зовут. Но он русский. Как – то он за мной даже домой заходил, и папа был дома. Он потом расспрашивал, кто и как. Сказал, что надо выходить только за грека.

– А что ж он сам с русской живет ты его не спросила? – с сарказмом спросила Наташа.

– Да ну его! – раздраженно отмахнулась Катерина и с надеждой посмотрела на нее. – Ты лучше расскажи, как мама? Не станет меня пилить за то, что я уехала жить с папой?

– Думаю нет. Ты ж прощения попроси. Она, сама понимаешь, не хочет, чтоб я ехала туда. Дескать, бросаю ее ради отца. А я и сама осталась бы здесь, но работы нет. Наш институт насытил рынок работы литераторов. И то, все почти – блатные. А там дядька этот, Костас Мавриди, помнишь, при тебе обещал помочь устроиться на работу.

Катя молчала. Наташа видела, что сестра боится первой встречи с мамой, переживает.

– Не бойся. Все будет хорошо. Мы с Женькой ее прорабатывали.

– Да ладно. Будь что будет, – невесело улыбнулась сестра.

Встреча с мамой произошла во дворе. Ирини только зашла в калитку, как подъехало такси. Овчарка Пальма сначала загавкала на Катю, но сразу же замахала хвостом, услышав ее голос. Катя всегда по-особенному относилась к Пальме. Всегда погладит, накормит, напоит. Пока Катя обнималась с матерью, Пальма чуть их не свалила, на радостях бросившись на спину Кати. Катерина бросилась обнимать собаку со слезами. Ирини смахнула слезы и позвала всех в дом. Наташа уже перенесла все Катины вещи, а та все еще обнималась с Пальмой.

Как не старалась Ирини спрятать свою обиду и боль, она проскальзывала, и Катя чувствовала себя на скамье подсудимых. В основном отвечала на вопросы, а самой задать их ей было неудобно. Женька приехала поздно вечером, и немного разрядила напряженный разговор своих домашних.

– Ну, вот мы и в полном составе! – радовалась она, обнимая сестру.

– Да, вот тебя только не хватало. Сестра приехала, а тебя и близко нет, – строго выговаривала Ирини, любовно поглядывая на нее. Женька выгодно отличалась от сестер. Она была сантиметров на десять выше и симпатичней сестер, на Иринин вкус. Катя чувствовала, мама, как бы хотела сказать ей: «Вот смотри, блудная дочь, у меня есть другая родная душа, намного лучше и красивей тебя, и она меня никогда не бросит».

Пока Женька бегала мыть руки, все молча переглядывались, пока та не вернулась.

– Ну что у вас тут? Что вы едите? Я тоже есть хочу! – Женька села за стол и придвинула себе кусок рыбы и все, что было на столе. – Мы в дороге были несколько часов. Все что брали с собой подмели и выпили еще на озере, – объяснила она про свой неимоверный аппетит.

– Как само озеро? – полюбопытствовала Наташа. – Я там ни разу не была.

– Ништячное! Вода прозрачная, теплая.

Женька быстро жевала и разглядывала жующую Катерину, наконец, заглотнув очередную порцию и улыбнувшись, обратилась к Кате:

– Ну рассказывай, Катюха, как жизнь, какие планы?

Ирини, пересев в единственное на весь дом, кресло, наблюдала за своими тремя дочерьми, так давно не сидевшим за одним столом. Теперь они взрослые девушки и каждую из них надо достойно выдать замуж. На глаза иногда набегали слезы, она отворачивалась и незаметно смахивала их.

* * *

Уже неделю Кики не могла спокойно спать. Во-первых, стало известно, что к Ирини вернулась Катька. Ух бы и дала бы она этой дурочке за все ее глупости. Но, Слава Богу, хоть вернулась! Бедная Ирини! И… как она все это переносит? Кики очень переживала за сестру и племянниц. Страшилась, что люди скажут, осудят, неправильно поймут. Подумают, что Ирини плохая мать, раз от нее сбежала дочь.

И второе, из-за чего не спалось: Анечку сватали в Джамбуле. Кики делала расчеты сколько уйдет на свадьбу, чтобы достойно выдать дочь замуж. В последнее время она успела еще прикопить денег, рубль к рублю складывала на приданное дочкам. Для Ани давно были готовы полностью постель: матрас и одеяло из верблюжьей шерсти, две пуховые подушки, четыре простыни и столько же пододеяльников. Кастрюли белые никелированные. Ложки, вилки, другая посуда. Отрезы на платья. И так денег еще подарит, хватит на первое время. Больно было думать, что Аница уходит от нее. Сколько она ей помогла в борьбе с нищетой! Какая она была хорошая дочь! За все время, с самого рождения, Кики не могла вспомнить случая, чтобы старшая дочь сделала что-то не так. Это при ее-то требовательности! Золотая у нее дочка! Куда там младшей и даже любимому сыночку до нее! Не говоря уже о непослушных Ирининых дочках! Они умудрялись даже в гостях вести себя непотребно. Кики подробно вспомнила позапрошлогодний случай с Катькой. Вспомнила, как тогда у нее вдруг стиснуло виски от такого поведения племянницы. И как тогда, Кики снова пережила и как будто переварила тот случай:

– Почему это наша Катя стоит так близко с Гришкой, – спросил тогда брат Харик, щуря близорукие глаза, всматриваясь в лица подростков за окном. Те стояли на небольшом пустыре, прямо перед домом.

– Каким Гришкой? – Кики подошла к окну и сразу узнала соседского пацана.

Она вспомнила, что совсем недавно видела их сидящих рядышком на их длинной лавочке, как бы в стороне от остальных детей.

Харитон отвернулся от окна, сморщившись, как от зубной боли.

– Иди скажи ей, чтоб шла домой, – процедил он сквозь зубы.

Открыв дверь, с порога, Кики крикнула ей идти домой.

– Сейчас, – ответила Катя, едва повернув голову.

Прошло минут семь – восемь, картина за окном не менялась.

Харитон встал, снова подошел к окну, нервно заходил.

– Пойди, позови ее, тем бистис! – проговорил он гневно. «Тем бистис» – было самым матерным словом у брата. Кики поспешила выйти. Брат редко гневался, его трудно было вывести из равновесия. Она почти вплотную подошла к Кате:

– Пойдем, дядя Харик зовет тебя, – сказала она непререкаемым голосом. Ее бы Аница испугалась бы этого тона, побежала бы домой без оглядки, а эта красавица и ухом не повела.

– Сейчас, уже иду, – ответила она, не скрывая раздражения.

Оторопелая Кики вернулась и никак не могла толком объяснить брату, какой именно произошел разговор с непутевой племянницей.

– Тем бистис, как Ирини воспитывает своих девчонок! – злился Харик.

Хлопнула дверь, зашла, наконец, Катя. Хмурый дядя, не глянув на нее, вышел из комнаты. Кики, конечно, прополоскала ей мозги в тот раз, но толку от этого явно было мало: в глазах строптивой племянницы не было раскаяния, а только обида, дескать: «А что я такого сделала?»

Ну, а через месяц, уже из Джамбула, эта «красавица» прислала дурацкое письмо этому русскому Гришке! В следующее лето, когда Иринины младшие приехали на лето, Кики, конечно, попыталась вставить мозги, но столкнулась с удивительной твердолобостью, с какой племянница воспринимала критику тетки.

Кики усмехнулась: «Неужели она думала, что я ей желала зла?» Опять с благодарностью подумала о своей старшей. С улыбкой вспомнила тот единственный случай, когда Аница огорчила ее. Дочь была уже в восьмом, последнем ее классе. Миловидная девушка. Кики особенно нравилась ее коса. Толстая, в руку, черная, вороного крыла, она спускалась ниже пояса. Как раз девчонки с ее класса одна за другой стали отрезать себе челки. Такое дурное поветрие Кики совсем не нравилось и, на просьбу дочери тоже отрезать, она ответила категорическим запретом. Как потом выяснилось, девчонки засмеяли ее, дескать, что там у тебя за такая строгая мать, убьет что-ли тебя? И вот Кикина Овечка подстригла себе челку, да, видимо, от волнения – неровно. Так что пришлось ее подровнять. Челка встала ежиком. К материному приходу с работы она надела на голову косынку. За столом Кики спросила ее с какой стати она напялила ее. «Просто так», – был ответ. Стянув косынку и, увидев, ежик, Кики ухватила куцую челку и прошлась с ней по кухне. Дочь угнув голову, глотая слезы, молча плелась за ней. Кики никогда ее не била, это было ей первым наказанием. Ни слова упрека не услышала остывшая мать. Такая вот у нее старшая. И, как у нее сложиться теперь жизнь?

Кики молилась каждое утро и каждый вечер, просила Бога благословить ее дочь. Помочь ей привыкнуть к этому человеку. Помочь перенести трудности, которые, она знала, обязательно будут. Она заранее жалела свою терпеливую, почти безропотную дочь. Правда, хоть Аница редко сопротивлялась или спорила, но, если решалась – то говорила резко и хлестко. Всем становилось ясно, что ей не по нраву и чего бы она хотела. Не совсем нравился Кики ее последний жених. Староват для нее и, вообще, что-то в нем было не то. Она спросила дочь, может, не стоит за него выходить, но Аница ответила, что тянуть больше некуда. Туда дальше и такой не посватается.

Жених был старше на девять лет. Все обстряпывала многоопытная сватья, родственница Лизы Кесериди, соседки Ирини. Ефросинья Конаки была веселой, напористой женщиной, за пятьдесят. А то, как бы она могла бы отбить Митьку Кесериди у семьи, где было трое дочерей, старшая уже замужем. Митя, брат Лизиного мужа, Тимофея, говорил, что надоела русская жена, все-таки жениться надо на женщине своей национальности. Ирини видела бывшую его жену Марусю, она приходила к Лизе, жаловалась на Митьку. Расстроенная, потерянная, на глазах постоянные слезы, она не знала, как ей теперь быть. Женщина не ожидала такого оборота, как говорится, удара в спину. Была бы помоложе, не переживала б так, а теперь… Куковать сорокатрехлетней, не по возрасту постаревшей женщине, оставшийся век одной. Да довести надо еще двух девочек до ума. А вот эта самая Фрося, только недавно похоронившая мужа, сумела тут же найти себе другого, то есть Митьку, Марусиного мужа. Может быть ей помогло то, что она всю жизнь сводила людей и очень даже удачно. Вот теперь, услышав Иринину озабоченность по поводу племянницы, сходу нашла ей жениха. Наташа, как раз была в первом заслуженном отпуске. Она с радостью согласилась быть дружкой у двоюродной сестры.

На свадьбу приехала целая делегация из Осакаровки: Генерал, Кики, Парфена, всех не перечислишь и, конечно, главная виновница торжества. Дяди Харитона Христопуло не было. Разве его отпустят с работы? Он, как потом оказалось, так никогда в жизни не был в отпуске в летнее время. Только зимой и то ненадолго. Зато приехали его уже взрослые сыновья. Красивая невеста явно смущалась. Жених был симпатичным, но каким-то неуклюжим, точнее сказать, старомодным, ростом чуть выше невесты. И очень смуглым. А его дружок был прямо-таки африканец: чернючий, худой, с длинной шеей и огромным кадыком. Он напоминал птицу с клювом. «Грач», – сразу окрестила его про себя Ирини.

Свадьба в Джамбуле прошла довольно скромно и тихо. Ели, танцевали, но как-то без энтузиазма. У жениха, правда не было ни матери, ни отца в живых. Только младший, очень симпатичный брат. Поэтому свадьбу в основном готовили родственники невесты. Ирини старалась изо всех сил: организовывала всю предсвадебную кутерьму, подавала на столы во время свадьбы, танцевала так, что ноги гудели. Хорошо боль отошла почти в двухдневной поездке в поезде. А как же! Все-таки замуж выходила первая племянница, да и как-никак жених был джамбульский, ее протеже. Зато в Осакаровке свадьба прошла на самом высоком уровне. Гостей навалило огромное количество, раз в десять больше, чем в Джамбуле.

Аница и ее родные часто потом вспоминала, как здорово прошла ее свадьба. Какая выдалась хорошая погода. Как много людей пришло поздравить ее! Через неделю молодые уехали в Джамбул. Да, хорошая была свадьба! Погуляли на славу! Ирини сожалела, что Наташа не поехала в Осакаровку. Дочке надо было ехать на новое место жительства и работы, в Красную Поляну.

* * *

Катя Александриди не поступила в институт. Удивительные дела творятся в этой стране! Справочники говорят одно, а делается другое. В институте ей заявили, раз она из Адлера, то пусть поступает в Краснодарском крае. Хорошо, а Джамбул и Адлер не в одной стране? Не в СССР? Или взятки хотели? Еще надо знать, кому ее дать. Катя сообщила о своем решении приехать слишком поздно, чтоб успеть найти человека, с кем можно было договориться и передать взятку. А тут даже документы не взяли! Наташа очень расстроилась, ведь это она уговорила сестру поступать в ее институт. Но, ничего, Катя, кажется, не растерялась и с удовольствием поступила ученицей в магазин.

Двадцатого августа Ирини шла провожать Наташу к автобусу. Женя уже уехала в Алма-Ату. Настроение было нехорошее, тоскливое. Каково матери провожать дочь, хоть и такую, как Наташа, к которой и на дохлой козе не подъедешь. Все ей не так, вечно чем-то недовольна.

Яркий, солнечный день только начинался. В воздухе невесомо порхал какой-то пух, тополиный что-ли. Оставалось немного времени до самолета, опаздывали, и свой переулок они почти пробежали. На углу Галантерейной фабрики и улицы Ниеткалиева остановились, попрощались. Ирина благословила, провела по спине крест.

– Ну счастливо тебе устроиться на новом месте.

– Спасибо, мама.

Ирини в последний раз посмотрела ей вслед. Наталья шла на остановку с чемоданом в руках и черной сумкой через плечо. С собой взяла свою одежду, обувь, кое-какие учебники. Постель не взяла. Зачем брать лишнюю тяжесть, если будет жить у дядьки.

Наташа оглянулась, махнула рукой и зашагала быстрее.

Отношения со старшей дочерью постоянно были натянуты. Наташа всегда больше любила отца. Тот никогда ее пальцем не трогал. Любовь к нему прошла, по недавним признаниям самой дочери, когда он поймал ее на том, что она отрезала свежий кусочек сала, а не пожелтевшее с краю. Он сунул ей целый кусок несвежего сала и заставил его есть, чтоб так сказать, впредь не переводила добро. Наташке было тогда лет тринадцать и, глотая слезы, она его ела. На том и кончилась дочерняя любовь к отцу. Ирини знала, что дочь не питала и к ней особых чувств. Наташка нет-нет да напоминала ей, какое у нее было «веселое» детство, потому что Ирини дубасила ее, если плохо смотрела за младшими сестрами или сбегала без спросу на улицу.

Ну, правильно, бывало – получала по первое число. Ну как было не потрепать ее тогда, когда она застала ее однажды на территории строящейся тогда фабрики, предлагавшей пацану – соседу, Анисимову Вовке, поиграть с ней: дескать она будет мамкой, а он папкой. Еще чего не хватало! Им, правда, лет шесть было, но все равно должна была бы уж соображать, что в такие игры нечего играть. Или уже в классе втором, Ирини застала ее на улице, во все горло распевающей с подругой Любкой и еще с их соседскими – девчонками длинную песню о какой-то Аллочке, тоскующей о папе – солдате. Ирини запомнила один куплет:

«Здравствуй, папочка, пишет Аллочка

Мама стала тебя забывать,

Стала модничать и кокетничать,

С лейтенантом уж стала гулять..».

Ну и дала ей Ирини тогда хорошеньких, будет думать прежде, чем такие песни распевать. Или взять, когда повзрослела: дома ее было не найти: постоянно ошивалась у своих подружек. Чтоб она лишний раз полы помыла или суп сготовила? Ирини так ей и говорила: «Бровь дугой, пусть работает другой». Или: «Двадцатый век, лакеев нет», это в тех случаях, когда дочь просила сестер что-то сделать за нее, например, печь растопить.

Когда Ирини вспыхивала на ее обиды и говорила, что ведь было за что ее лупить: такой непослушной девчонки еще надо было сыскать во всем Джамбуле, на что дочь категорически не соглашалась, доказывая, что наказания были несправедливы. Теперь уже взрослая Наталья ершилась сразу же и начинала свое вечное противостояние по любому поводу, когда ей казалось, что мать к ней относится предвзято. Если, бывало, Ирини укажет ей, что не так выполнена работа, или что-то не понравилось в ее разговоре, Наташа, гневно сверкая глазами, доказывала свое, хлопала дверьми и переставала разговаривать. Точно так же, как обиженный Савва мог хранить молчание месяцами. Когда-то Иринина свекровь попросила ее не удивляться этому, поскольку и с родной матерью он мог не разговаривать по три месяца. «Уж на что была святая женщина, и то все было не по нем», – беззлобно подумала Ирини все еще провожая глазами дочь. Эти молчанки и другие фокусы дочери не нравились Ирини, но что поделаешь, она сознавала свою долю вины за резкий характер дочери.

«И зачем я ее трогала? – злилась на себя Ирини. – Не надо было этого делать. Этот «красавец» доводил меня до белого каления, вот я и не сдерживалась. Когда так натянуты нервы, надо быть железной, чтоб не сорваться. А Наталья еще та штучка-вся в папу. Пусть поживет одна, посмотрит на жизнь. Пусть выйдет замуж и детей родит. Вот пусть она их и не бьет. Посмотрим, какая она замечательная мама получится. Дай-то, Бог!»

Ирини вздохнула, посмотрела по сторонам. По тротуару, на другой стороне дороги, шли молодые негры, они ненадолго отвлекли ее невеселые мысли. Их было трое: хорошо одетые и, на удивление, красивые. Они шли, как бы проходя сквозь строй людей, ни на кого не глядя и не разговаривая между собой. А народ пялился на них и долго оглядывался. Ирина видела их в своей столовой: эти ребята были из Ирака, слыхала, что они учились в каком-то летном училище. Или, скорее, приехали практиковаться летать. Такие культурные, вежливые люди и на русском говорят, правда еле-еле. Ирини, как и многие прохожие, уставилась на них. Черных людей вживую она видела редко. Негры прошли и Ирини вернулась к мыслям о детях.

Размышляла об их будущем. С Наташей все понятно. Она с профессией. Учительница. Почетное дело. Выбьется в люди. А уж она будет жить с Женечкой и Катей. Слава Богу, что у нее есть одна из дочерей, которая ее понимает и поддерживает. Не совсем, конечно, понимает, но все-таки. Собственно, разве можно понять, как ей тяжело одной, с самой собой. Сестра и братья далеко. Только с ними, с родными, Ирини может чувствовать себя в своей тарелке. Вот закончит Женечка учебу, тогда соберутся они и переедут в Осакаровку. Надо уговорить дочерей. Они, конечно, городские совсем, но Ирини была почти уверена, что Женя, да и Катя согласятся с матерью. «Женечка только уехала, а я уже жду скорей бы приехала на каникулы», – опять вздохнула Ирини. Она отметила про себя, что теперешняя жизнь ее в основном строится на ожидании очередного приезда Жени. Она укоризненно покачала головой: «Ну, что это за жизнь?»

* * *

Сыновья брата Харика и Парфены Христопуло вместе учились в строительном техникуме в Целинограде. Старший Иван ждал год, пока младший Павлик окончит школу с тем, чтобы вместе отправиться на учебу в чужой город. Поступили, проучились положенных три года и вернулись. Но работать они собирались не по профессии. Устроиться на хорошие места им собирался помочь, так и живший на девятом поселке, дядя Михаил Стефаниди.

Михаил с Генералом большие друзьями. Дядя их, то есть двоюродный брат отца, работал в торговле лет двадцать, недавно стал директором одного из Осакаровских торговых отделений. Процветал по всем статьям. Вырастил единственную дочку, необыкновенную толстуху. Родные думали никогда не найдет себе мужа. Ан нашла. И когда тот разбился через пять лет, снова через год на ней женился вполне приличный мужчина. Не грек правда, а немец. Но немцы очень даже достойные семьянины. К тому времени уже немало встречались браки среди немцев и греков. Греки женились на немках. Гречанки же не очень – то жаловали и русских, и немцев. Собственно, это считалось большим позором: значит никто из своих не захотел на тебе жениться. Ирини и Кики всю свою жизнь вдалбливали своим дочкам, что выходить надо только за греков потому, что это твоя национальность и ни к чему ее разбавлять другой кровью. Что до свадьбы не то, что спать, но и целоваться нельзя тоже знала каждая гречанка. Выходить замуж надо целомудренными девочками. Хотя русские свадьбы проходили примерно так, как греческие, сестры не любили пьяных выкриков типа «Горько!» и поцелуев жениха и невесты у всех на виду.

– И к чему эти поцелуйчики? – возмущалась Кики. – Чего демонстрировать все это? Вся свадьба наблюдает за тобой.

Ирини тоже морщила губы:

– Что попало! Нельзя, что ли целоваться, когда тебя никто не видит?

На греческой свадьбе, перед женихом и невестой, шла танцующая процессия из родственников, а у русских и немцев этого не было. Во всяком случае, на тех свадьбах, на которые Ирини приходилось присутствовать. И вообще, музыка на свадьбе – это только гармошка, баян, а теперь и магнитофонная запись музыки. А у греков еще и кеменже. А какие танцы! Когда все вставали в круг и танцевали «Сиртаки», это было как единение, слияние душ в одно целое, родное, греческое…

Ирини не могла налюбоваться красавцами племянниками. Младший Павел был общительным и остроумным. Сразу было заметно: близкий родственник Генерала. Весь в дядю! А старший Ваня был уравновешенным, спокойным – копия мамы и папы. Родители горя с ними не знали. Оба всегда и всюду вместе. Жить без друг друга братья не могут. Во всем помогают один другому. К родителям максимально внимательны. Все кругом удивлялись на эту семью. Харика называли святым. Никто никогда не видел его в гневе. По крайней мере, он никогда его не показывал. Необразованный, еле умеющий читать, он пользовался едва ли не большим уважением среди односельчан, чем родной, всем известный, брат Яшка-Генерал. Белолицый, с высоким лбом, яркими чертами лица, он был красивее жены. Но Парфена брала статью, обаянием. Всем нравилось, как Харик с женой обустроили свой быт. Никогда друг на друга косо не посмотрели, считались с мнением не только своим, но и сыновним.

Надо сказать, что у Харитона Христопуло не было такого, как у некоторых, которые говорили: «Подожди, спрошу жену, потом решу». Он и так знал одобрит она его решение или нет. Точно так же вела себя и Парфена. Случалось, если она бывала недовольна действиями мужа, она никогда не высказывалась на этот счет. Промолчит и все. И даже потом не выскажет напрямую, а как бы исподволь, что ей это было не совсем легко принять. И Харик чувствовал себя в таких случаях неловко: нет, он не хотел обидеть жену. Одним словом, чувствовали они друг друга на все сто. Может, поэтому дом их была полная чаша. Все, что первое появлялось у других, появлялось и у них. Поэтому, как только пацанов можно было назвать женихами, то множество девчонок не прочь были выйти за них замуж. Но ребята не очень-то спешили выбрать одну единственную. Иван, как рассказывала Парфена, вообще был очень сдержан в этом отношении, а Павел менял подруг довольно часто. Ну, как не скажешь, что младший сын – точное повторение родного дяди, у которого, кстати, недавно появился еще один сынок, названный в честь деда, Ильей. Родился он этим летом. Ирини как раз была там со своими торгами.

Вместе со всеми родными они устроили праздник: семья Харика, Кики и Генерала встречали Симу с роддома. Засыпали ее букетами. Дома накрыли стол для себя и кумовей.

Генерал, само собой, был счастлив рождению второго сына. Веселое застолье вел он сам. Все его существо, как бы говорило: ну, теперь я при сыновьях, можно теперь спокойно жить и трудиться, как говорится, на благо Родины. Буду день и ночь зарабатывать, чтоб у детей было безбедное будущее. В Осакаровке он считался богатым. У него был не какой-нибудь завалящий автомобиль: ездил на «Волге». На таком автомобиле ездило человек еще трое-четверо в поселке. Кстати, у брата Харика не было машины. Все свои перевозки делал на совхозном тракторе или грузовике. Дома же у братьев большие, просторные, хорошо меблированным.

Генерал жил полной жизнью каждый день. Утром просыпался с радостью. Впереди рабочий день, заботы о семье, встреча с друзьями, просто с людьми. Работа на автобусе по маршруту Осакаровка – Караганда была ему интересна. На работе его ценили. За свою квалифицированную работу, он получал самую высокую зарплату в их автопарке. Смешно получилось совсем недавно, когда из Караганды приехали репортеры, взять интервью у самого лучшего водителя автобуса, то их послали к Генералу. Произошел примерно такой разговор:

– Извините пожалуйста, нам нужен ваш лучший работник: завтра мы верстаем газету, нужен снимок и статья, – обратились они к диспетчеру, который был занят разборкой сменных шоферов. Тот махнул рукой и бросил:

– Идите к Генералу, – и снова окунулся в выяснение сменных проблем. Репортеры пожали плечами, и спросили у одного из шоферов:

– А, что у вас есть Генерал?

Тот ответил, да есть. Тогда они спросили, где они его могут найти. Им объяснили.

В полном недоумении, что в автобусном парке, может быть Генерал, репортеры подошли к Христопуло.

– Вы не знаете, где можно найти Генерала?

– Ну, я Генерал, – ответил Яков – Генерал на полном серьезе, вытирая руки мазутным полотенцем, поворачиваясь лицом к репортерам. Он же не думал, что они репортеры. А те смотрят на него, человека в простом и даже приподнятом костюме с мазутными руками и продолжают:

– Да, ладно тебе, мы настоящего Генерала ищем. Нам сказали, что он, где-то здесь.

Яков понял, что к чему:

– А здесь другого Генерала нет. Зачем он вам?

Репортеры и поведали о своем задании.

– Ну так бы сразу и начинали. Я и вправду здесь считаюсь передовиком. А Генерал – мое второе имя, точнее прозвище.

Да, посмеялись тогда газетчики… Было дело.

* * *

К сентябрю столько работы с закрутками, соленьями, вареньями, что Ирини выматывалась, и ночью ее мучила бессонница. Ну, а что делать, надо же запасаться на зиму. С трудом засыпала под утро. До двенадцати ночи смотрела телевизор и иногда под него засыпала. Даже лучше сказать, именно под него она засыпала и видела бесконечные сны, полные какого-то мистического значения. Последний был какой-то суматошный. Как будто они с сестрой Кики стоят в тенистой улочке, перед ними коляски с младенцами, надо полагать внуками. Ее младенец одет, а Кикин раздет. Это один сон. Той же ночью снится ей будто она летит куда-то самолетом, опаздывает на какой-то автобус, почему-то босиком. Теряет сумку, потом находит ее. Ну, не чепуха ли? Просыпалась посреди ночи, когда телевизор уже просто шипел, передачи закончились. Размышляла о только что уведенном очередном сне. Вставала отключала телевизор.

Женя опять приехала на три дня. Они с Катей спали в разных комнатах. Младшая задержалась со своим больным желудком, не поехала на занятия в Алма-Ату. Впрочем, весь техникум через несколько дней поедет в колхоз. Шустрая дочь добыла себе нужную справку, освобождающую от полевых работ. Молодец, доча, подольше побудет с мамой!

Женя времени даром не теряет. Женихи так вьются около нее. Последний – красавец метис, полу грек и полу кто-то. Кажется, отец его был татарином. Алька этот, конечно, редкой красоты парень, к тому же стройный и высокий. Но Ирини не нравилось, что он не чистокровный грек, да еще и отец не православный.

– Только этого тебе не хватало! Что у вас с отцом за любовь такая к татарам? – гневливо вопрошала Ирини. – Мусульманина в дом с татарской фамилией захотела? И будешь обрезать своих сыновей, да?

– Может, у меня и не будет сыновей, а будут, как у тебя одни дочки. К тому же красавицы. Посмотри, какой он красивый.

– С красоты воду не пить. Наоборот, как бы не вылилась его красота в слезы тебе. Ведь всю жизнь на него будут таращиться. И стараться увести. А тебе всю жизнь придется отбиваться. Я не хочу, чтоб ты растила мусульманят, да еще и оставила б их без отца. Такие люди не надежны!

– Почему ты решила, что он не надежен? Ты ведь его почти не знаешь. Он меня любит.

– Да, сопляки вы еще, чтоб что-нибудь понимать в любви и жизни. Тебе семнадцать лет. Ты что, замуж собралась?

– Нет, а что теперь обязательно жениться и выходить замуж, люди по три года встречаются.

– Да, да, – с издевкой передразнила ее мать, – три года встречаются, а потом женятся и через год расходятся. Такое тоже знаю. Брось с ним встречаться, мой тебе совет.

– Мама, да за ним все девчонки бегают, а он только за мной. Почему я его должна бросить, – не сдавалась Женя.

– Мне виднее. И я знаю его мать, на нашей улице жила, потом переехала, живет где-то за «Шерстомойкой». Вздорная, легкомысленная женщина. А то бы, что это она за татарина вышла?

– Ну, у нее ж первый муж умер. Что она должна была делать?

– Лучше бы смотрела за своей дочкой, Людкой. Девчонка хромает, лечила бы.

– А что ей смотреть за ней? Люда уже скоро выйдет замуж.

– Да ну?

– Да. За, тоже, то ли хромого, то ли с рукой у него что-то. Но он работает в институте, преподает химию.

– Ну, мать пройдоха! Нашла дочери мужа… Да еще и с образованием, – удивилась Ирини.

– У Алика и отец на высокой должности. Замдиректора на Хим заводе. Хорошо зарабатывает.

– Не надо тебе ничего этого. Ты христианка, гречанка. Вот и ищи себе среди них. И, вообще, рано тебе еще крутить хвостом. Учись! Что бы я тебя с ним не видела!

– Ну ты мама, даешь! Я с ним встречаюсь, замуж за него не иду.

– Тем более, с какой стати ты должна с ним проводить время? Чтобы люди думали, что ты с ним таскаешься. Целуешься – милуешься, – чем дальше Ирини говорила, тем больше гневилась и раздражалось. Женя, видя это, встала из – за стола и вышла, хлопнув дверью.

Эта новая проблема с Женей и проблема с Катей, которая должна была выплатить изрядную недостачу не давала ей спать.

Через месяц обучения в магазине, Кате доверили прилавок. Но во время ревизии, обнаружилась большая недостача и теперь она со своей напарницей из другого отдела должна была выплатить приличную сумму. А точнее – целых четыре Ирининых зарплаты, о чем и поведала ей Катерина.

– Ты должна уйти с этой работы, – начала свой разговор Ирини. Она говорила с расстановкой, чтобы показать, что мать говорит ей обдуманно и серьезно.

Катя молчала.

– Ты слышишь меня?

Катя посмотрела на мать. Брови Ирини подняты, и глаза требовали ответа.

– А куда я пойду работать, тогда? – спросила дочь, чуть не плача.

– Это другой вопрос. – Ирини устало села на диван. – Говорила же я тебе, учись играть на пианино. Я бы, как и за Наташу, дала бы взятку, и ты бы уже была учительницей по музыке. Так нет, тебе захотелось легкой жизни.

Последние слова она не хотела говорить, но они выскочили.

Катя вспыхнула:

– Ты теперь всю жизнь будешь меня попрекать. Да, не стала я заниматься музыкой. Потому что Женька мне всегда мешала.

– Как это она мешала?

– А вот так! Как сяду за пианино, так она тарабанит по клавишам!

– Сказала бы мне…

– А тебе хоть говори хоть не говори. Тебе то некогда, то Женька ни в чем не виновата. По тебе всегда только я да Наташка виноваты…

– Люди и не в таких условиях выучивались. Голодные и холодные, а учились.

– И голодная сидела за этим пианино, и холодно было не редко, – парировала Катя, кидая косые, недовольные взгляды на мать.

– Ну вы посмотрите на несчастную! – воскликнула с возмущением Ирини. – На последние деньги купили тебе пианино, а ты все недовольна.

Катя сидела, обиженно отвернув голову. Ирини ждала, что она скажет. Катя молчала.

– Такты собираешься продолжать работу в магазине?

– Не знаю, – буркнула Катя сквозь зубы.

– Зато я знаю. Ты бросишь эту работу. Я не собираюсь работать на твою недостачу. Они все там ушлые, умеют на таких дурочках выезжать. Сегодня я заплачу за тебя. Четыреста рублей для меня огромные деньги. Но учти это первый и последний раз. И будь готова, через месяц, если ты останешься там, то все снова повториться.

Как только Ирини сказала, что все-таки даст денег возместить недостачу, у Кати повеселели глаза.

– Ну, почему, мама? Они сказали, что это случилось в первый раз в их отделе, – просительные глаза смотрели на Ирини.

– Правильно! И случилось именно тогда, когда пришла новенькая. Которую обдурить – пара пустяков. Слишком ты доверчивая потому, что молодая. Магазин не для тебя. Ты должна это понять. Вон, пойди в детсад. Сначала нянечкой, потом воспитательницей…

Как бы ставя на этом точку, Ирини поднялась:

– Деньги на столе, под клеенкой. А я пойду вкалывать с надеждой, что моя дочь в следующий хотя бы раз не заставит мною заработанное отдать ворам.

Она вышла, и Катя с облегчением вздохнула. Пересела на диван и задумалась. Слава Богу, деньги мать дала! Можно возвращаться на работу. Как ей понравилась работа среди людей! Сколько появилось новых знакомых! Один парень явно заглядывается на нее. Уже несколько раз подходил заговаривал с ней. Такой симпатичный… Когда ревизия показала недостачу и ей сказали, она должна внести сумму ее трехмесячной зарплаты, она ужаснулась. Руки и ноги задрожали. Где их ей взять? Она сразу подумала, что мама даст, но и у нее такой суммы может не быть. Только недавно они купили новые две кровати. Старые были не по их росту, короткими. Слава Богу у нее оказались такие деньги. Наверное, у нее есть деньги, она же копит их. Особенно с винограда. В Осакаровке, куда мать ездит торговать, виноград очень дорогой.

Катя вздохнула: да, но это мамашины деньги. И сестрам не понравится, если мать будет расплачиваться с ее долгами. Что же делать? Может, пойти в другой магазин? Но мама категорически велит, чтоб она бросила работу в магазине. Пойти нянечкой в садик? Катя помнила, как мама работала в садике. Она была довольна своей работой. Конечно, для неграмотной женщины, это нормальная работа. А она закончила десять классов. Да и с детьми она не представляла, как работать. Хотя детей очень любила. Катя глянула на часы, решительно встала. Надо было ехать, отвезти деньги. «Пора, – подумала она, – а там посмотрю».

* * *

Прошли праздничные дни, как говорится, за медовым месяцем начались будни в недостроенном доме мужа. Аница сразу забеременела. Тошнило день и ночь. Только работа, которой непочатый край, позволяла иногда забыть о своем болезненном состоянии. Муж не очень был озабочен домашней работой, и лишь слегка умерил свой пыл в смысле времяпрепровождения с друзьями. Везде и всюду он был с младшим братом. Зарабатывал, правда, неплохо. Любил свою шоферскую работу. Но больше ничего делать не хотел. После свадьбы всю осень братья палец о палец не ударили, чтоб хоть немного продвинуть стройку. Прошла зима, и вот уже наступила весна. В Джамбуле, уже в феврале бывает тепло, а в апреле можно уже смело строиться, но братья Апостолиди и не думали что-то делать. Сегодня он опять собрался на рыбалку.

– Вы б хоть стройматериалы купили, лето ж скоро, – просила Аница.

– Еще только весна наступила, успеем, – отвечал Семен.

– Потом, может, чего не оказаться в продаже, потеряете время, – настаивала она.

– А куда нам спешить? Жить есть где, – спокойно реагировал муж.

В последний раз Аница возмутилась:

– Да, но условия какие? Сейчас появиться ребенок, а у нас даже нормальной печки нет. У соседей газовые колонки, всегда горячая вода. А мне, что б постирать надо греть воду в кастрюлях.

– Пусть ребенок родится, а там посмотрим, – ответил Семен, складывая рыбацкие снасти.

Аница замолчала и выжидательно смотрела на него. Семен поднял голову, отрываясь от своего, такого важного для него, занятия.

– Ну, что ты на меня смотришь? Сделаю комнату, сделаю, постараюсь успеть к рождению ребенка, – стараясь говорить спокойно уверял он ее и, не выдержав ее взгляда, отвернулся.

– Я не вижу никакого старания. Стараюсь я. И за твоим братом успеваю его ссаные простыни стирать. Это не моя обязанность.

– Так не стирай.

– Я не могу жить в доме, где воняет мочой. Он же не стирает сразу, а держит то день, то два. Вот я и вынуждена.

– Ну, дорогая, – Семен развел руками, – я не могу выгнать его из дома. Правильно?

– Не надо гнать. Ты ему скажи, чтоб он следил за собой. И, что это за мужик, который ссытся до тридцати лет.

– Такая болезнь, что я могу сказать? – Муж говорил сочувственно то ли по отношению к брату, то ли к жене. – Что поделаешь?

– Пусть лечится. Он же ничего не делает.

– Эта болезнь неизлечима, – проговорил уже с раздражением Семен. – Что ты думаешь, родители не занимались его лечением всю жизнь, пока были живы? И сам он пытался, но безрезультатно.

Все снасти были уже уложены. Семен встал. Приобнял жену за плечи, улыбнулся.

– Ладно, потерпи. Все будет в норме. Может, скоро женится. А я опять на рыбалку, – Семен заглянул жене в лицо, – Завтра будет свежая рыбка.

– Как будто ее кто – то ест! Аница скинула его руку с плеча и пошла в дом.

Семен обескураженно посмотрел ей вслед, пожал плечами и, хмыкнув, направился в летнюю кухню. Он не любил задумываться о проблемах или завтрашнем дне. Сейчас голова у него болела о встрече с друзьями на рыбалке. Надо было еще успеть купить бутылки две водки. Сам он не был любителем. Но от ста граммов не отказывался. Зато его русские друзья, особенно Вовка и Витька, кореша с самого детства, без водки никогда и нигде не обходились. Вот где женам их приходилось! Доставалось им под горячую пьяную руку. А его жене только радоваться надо на него. Подумаешь – брат под себя ходит. Бросила белье в стиральную машинку – и все дела!

Они жили уже полгода, и жена ему изрядно надоела. Как хорошо им было с братом жить вдвоем! Ни кляты ни мяты. Ни перед кем не отчитывайся. Нет надо было жениться! Теперь вот ребенок родится… А на кой он ему? Нет, далеко не нравилась Семке его новая жизнь с занудливо чистюльной женой. Поэтому он и рад лишний раз куда-нибудь убраться. Рыбалка – его спасенье на выходные.

Семен напрягся на несколько минут. Что же будет дальше? Потом отогнал мысли. Что будет то и будет. Не такая уж она и плохая. Ребенка родит. Может сына. Да и в самом деле, надо что – то думать с домом. На кухню зашел брат.

– Ну что, готов к завтрашней рыбалке? – весело спросил он Семена.

– Готов, – откликнулся тот оживленно. – А ты?

– Сейчас поищу сапоги резиновые. Остальное, ты, наверно, уже приготовил на двоих.

– В общем да. На вот тебе деньги. Сходи за водкой. Мне надо еще кое – что сделать. Кстати, надо нам с тобой что – то думать о доме.

– Что, опять жена возникала?

– Возникала. Да и права она. Ребенок скоро родиться. Надо хоть одну комнату еще довести до ума. Не хочу, чтоб он орал ночью у меня под ухом.

– Ладно, подумаем, – вздохнул недовольно Петро. – Пошел я за бутылкой. Какую взять?

– «Столичную», если будет, а нет – любую другую.

Брат ушел. Семен посмотрел ему вслед. Он думал о том, что братец у него очень приличный лентяй. «Я от него тоже далеко не ушел», – одернул он сам себя и, вздохнув, оглядел свой двор и дом. Вид был очень неприглядный. Дом был, слава Богу, под крышей, однако нижний этаж завален хламом. Наверху из четырех комнат, только две были достроены, но отштукатурены и побелены только изнутри. Две другие, сиротливо смотрели двумя пустыми глазницами – окнами в неуютный двор. Сейчас был поздний вечер и окна зияли чернотой.

Семен отвел глаза и понуро вошел в дом.

Глава девятнадцатая

В этот яркий солнечный августовский день Ирини вернулась домой рано. Смена закончилась в четыре часа, как всегда, по субботам. В одной руке она несла сумку с баночкой сметаны, булкой хлеба, несколькими сырниками в кульке, а в другой – тяжелое ведро с помоями для поросенка. Иногда ее встречала Женя, но сегодня Ирини не наказывала ей встретить ее.

Ничто не предвещало неприятности. Пальма изо всех сил крутила хвостом, ласкаясь, прижималась к ногам своей хозяйки.

– Подожди, подожди, дай пройти, Пальма! Дай в дом зайти. Ну, чего обнюхиваешь сумку? Конечно, для тебя тоже есть кое-что. Подожди, подожди, – отбивалась от собаки Ирини.

Навстречу вышла Женя взяла ведро из рук.

– Катя дома? – спросила она дочь.

– Катька уехала.

– Куда?

– Улетела самолетом на Кавказ, к отцу.

Ирини, резко побледнев, так и села тут же на лавку в палисаднике.

Отъезд Кати был очередным неожиданным ударом для Ирини. В момент, когда она узнала о ее вторичном бегстве, у матери было такое разъяренное лицо, что Женька перепугалась ее вида. Серо-голубые глаза смотрели стальным, пронизывающим насквозь взглядом. Столько в них было ненависти, что по спине Женьки пробежал ледяной холод. Во рту пересохло, ноги стали ватными.

– Что ты так на меня смотришь? Я, что ли уехала? – еле поворачивая языком спросила она.

– Почему ты меня не предупредила? – голос матери срывался.

– Она мне сказала за несколько часов до отъезда. Ты была на работе.

Ирини отвела глаза. Посмотрела вдаль, как бы прослеживая путь, по которому прошла непутевая дочь.

Женька только что усердно подметала двор, а теперь села на лавочку у дома перед палисадником. Она украдкой смотрела на мать, догадываясь о чем она думает.

– Катька уже у своего папочки, – осторожно заметила она.

– Предатели! От вас, что хочешь можно ожидать, – задрожал голос Ирини. – На вас, ни на кого, как на дочерей полагаться нельзя. Александридинский завод! Все, как на одно лицо! И старшая сука там! Как вы мне все остоибели!

Дочь молчала, наблюдая за матерью. Посеревшее ее лицо выражало невыносимое оскорбление, и выглядело как-то сильно побрякшим, постаревшим. У Женьки сжалось сердце от жалости. Она подошла к матери.

– Ладно, мама, – сказала Женька. – Уехала, что ж теперь. А я ведь с тобой. Она обняла мать. Ирини не смотрела на нее.

– Что подумают мои родные? Что подумают мои братья и сестра? – вопрошала она как бы себя. Женька впервые увидела в ее глазах скупые слезы. Мать их сразу же смахнула. Женька дрожащим голосом сказала:

– Мам, но у тебя же не одна дочка. Она даже письмо тебе оставила. Вот оно. – Женька положила письмо на лавку. Ирини бросила взгляд на конверт и, коротко бросив:

– Пусть она засунет его себе в задницу. Дважды предательница! – встала и пошла в дом. Письмо осталось не тронутым. Дочь не решилась идти за ней.

Женька открыла его, прочитала:

«Дорогая мама, прости, что я снова уехала. Не хочу быть тебе обузой. Поеду назад, буду зарабатывать и понемногу верну тебе долг. Прости еще раз. Катя».

– Ловко она придумала, – хмыкнула Женька, – отдаст долг. Ждите у моря погоды…

* * *

Савва переживал, что Катя уехала в Джамбул. Он почему-то был уверен, что она не поступит и вернется. Но что-то она не возвращалась. Он написал ей письмо, что будет рад выслать ей денег, если надумает вернуться. Наконец, в конце сентября Катерина вызвала его на переговоры. Она хотела вернуться и просила денег. Через неделю она получила деньги, а через три недели – вернулась на радость всем в доме. Как оказалось, на работе у нее были неприятности, матери пришлось заплатить недостачу. Все же Катя хотела вернуться на прежнее свое место за прилавком, но молодая напарница, лет на пять старше ее встретила ее очень неприветливо и отбила у нее охоту возвращаться.

– Конечно, она своровала деньги, и ей неприятно видеть лицо человека, которого она обманывает ежедневно. Может ее совесть мучила, – прокомментировала Зинаида.

– Я бы никогда не подумала, что она такая, – призналась Катя.

– Милая моя, в этом мире нельзя верить никому, даже родной сестре или брату, – проговорил назидательно отец.

– А кому же тогда верить? – удивилась Катя.

– Только себе и родителям, – ответила шустрая Зина.

– Доверяй, но проверяй, это – золотая поговорка, – добавил Савва. – И проверяй постоянно. Надежнее себя защитишь, – строго советовал он.

– Теперь-то, конечно, буду проверять, – заверила Катя. – Но я бы никогда не поверила, что это она сделала. Мне говорили, что мы где-то ошиблись со сдачами, или кто-то украл у нас товар…Пап, а как здесь Наташа? – поинтересовалась она о сестре. – Как ей в Красной Поляне? За все время написала мне только два письма.

Савва пожал плечами:

– Чем занимается? Работает. У нас появляется редко.

– А что так?

– Не знаю, – неохотно ответил отец, – говорит, некогда.

Катерина, как раз закончила разбирать нехитрый свой скарб в потрепанном чемодане.

– Завтра же поеду, повидаю ее, – заявила она, усаживаясь за низкий круглый стол.

Зинаида подала ей жаркое.

– Ну и чем ты собираешься теперь заняться? – поинтересовалась она вкрадчиво.

Катя задумалась, опустила голову:

– Не знаю даже, – сказала она неуверенно, – мне понравилось работать в магазине…

Савва удивленно посмотрел на нее:

– Ну уж нет, не хочешь же ты, чтоб за тебя теперь я платил? – спросил он.

Вопрос отца задел ее за живое: ясно, что он принимает ее за дурочку, которую можно легко обдурить.

– Не думаю, что тебе придется это делать. Я ведь теперь буду доверять, но проверять, – решительно заявила Катя.

Савва посмотрел на нее внимательно, покачал головой:

– Подумай серьезно прежде, чем на это решиться, – сказал он довольно жестко.

Дочь и отец посмотрели друг на друга в упор и отвели глаза.

– Ладно, – сказал примирительно Савва, – посмотрим. Ты пока отдохни, приди в себя, а там оглядишься, решишь, – он одобрительно похлопал ее по плечу.

Зина-маленькая обняла ее:

– Все будет хорошо.

– А чем занимается Женя? – задал, давно волнующий его вопрос, Савва.

– Учится. Кавалеров у нее куча.

– Кавалеров? – спросил Савва.

– Да. Мамка их, правда, гоняет.

Савва опять покачал головой:

– Чем собирается заниматься после техникума? Кем и где работать?

– Хочет ехать в Москву учиться на ревизора.

– На ревизора? – разом спросили две Зины.

Катя вяло кивнула головой.

– Так серьезно настроена? – глаза Саввы смотрели недоверчиво.

Катя пожала плечами.

– Так говорила, а там не знаю…

– Ну, у нас теперь столько будет торгашей. И моя Зиночка тоже собирается за прилавок, – засмеялась Зинаида, обнимая свою дочь.

Катя оживилась:

– Ну и хорошо. Вместе мы хорошо изучим торговое дело, и все у нас пойдет на лад, – сказала она полушутя, оглянувшись на отца.

– Конечно все будет хорошо, – поддержала Зина, когда они остались одни. – Даже не сомневайся. Я тоже хочу работать в магазине. Скорей бы закончить эту противную школу. Еще целый год, а так надоело учиться!

* * *

Работая на строительстве Дагомысского курортного комплекса разнорабочим, Савва, в основном, выполнял столярные работы. Но он хотел работать, как в Джамбуле, на автобусе. Ему обещали, со временем помочь с этим. Пока не было то ли мест, то ли он им нужен был больше, как столяр. Но подождать можно было. Больше ждал, а немного – чего ж не подождать. Каждый день отправляясь на работу автобусом, он с интересом рассматривал ландшафт города. Его радовало, что комната в бараке, где он жил, была в черте города, а не где-нибудь у черта на куличках. Как вот некоторые живут в глубине «Чай- совхоза»? Это так далеко, транспорт ходит туда нерегулярно. Нет он был счастливчиком. Кроме того, обещают же ему со временем квартиру с удобствами. Он здесь без году неделю живет, конечно, не все сразу. И Москва не сразу строилась. Эту фразу любила повторять Ирини. Савва удивлялся, что ему в голову все время лезет Иринина фразеология. Еще она часто повторяла: «Москва слезам не верит». Он покрутил головой. Нечего вспоминать, то, чего не стоит вспоминать. Он опять подумал о младшей бедовой Женьке. Уж очень она характером напоминала атаманшу мать. Хотя лицом больше похожа на Савву, особенно смуглявостью. Племянница, Аницына дочь Катя, та еще смуглей. Недаром покойная Корцала называла ее цыганкой. Хорошая девочка у сестры, и сама Аница посвежела, прямо преобразилась. Устроилась работать в новый пансионат прямо около Саввиного места проживания.

Барачные постройки были через дорогу от пансионата. Все жильцы надеялись, что бараки скоро снесут под постройку другого пансионата, а им дадут новые квартиры. По этому поводу, многие, ни сном ни духом не мечтавшие о браке, теперь вдруг засобирались срочно жениться или выйти замуж, чтоб законно получить площадь квартиры побольше. Савва ехал мимо строящегося огромного гостиничного комплекса «Россия» в центре Сочи. Его строили приблизительно около года. Уже стояли стены и собрались подводить крышу. Савва смотрел макет будущей гостиницы, выставленный за застекленной витриной на углу улицы, напротив кинотеатра «Спутник». Он ему очень понравился, включая и название. «Россия» – сильно звучит!», – одобрил он.

Вообще, все в его родном Сочи умиляло его. Он сам удивлялся своей сентиментальности по отношению к городу. Двое знакомых греков с его работы собирались ехать в Грецию. Их дома уже были проданы за очень большие деньги. Еще раньше отсюда уехал их родственник Степан Поповиди, он работал начальником в каком-то СМУ. Хорошо зарабатывал, но уехал и, говорят, не жалеет. Поэтому и эти засобирались. Они были мужьями сестер Поповиди. И кум Митька-Харитон засобирался со своей второй семьей. Говорит, что и остальных перевезет.

Ну и ради Бога! Хотят приключений – пусть едут. А ему и здесь хорошо. Савва твердо помнил о письме тетушки из Греции. Действительно, правильно писала она ему – там жуткая безработица и туго пришлось бы ему. На тяжелой работе не потянет, здоровье не то. Ему здесь автобус не дают, а там и подавно. Да и язык, наверное, призабыт. Хотя когда-то сочинения писал на греческом языке лучше всех. Он вздохнул. «Да, время бежит! Ничего не вернуть назад. Да и что ему искать где-то, когда здесь у него все налажено. И Марица, и Костас здесь. И дочери… Ну что поделаешь, что семья его разрушена. Дочери рано или поздно повыходят замуж. Женя сама будет приезжать, небось, захочется приехать отдохнуть на Кавказе, навестить сестер. Вот и приедет, куда денется? Так, что все дочери будут у него, а Ирини пусть останется при своих интересах.

– Еще не раз пожалеет», – автоматически мстительно вслух высказался он и оглянулся: нет ли кого рядом. Упрямо сдвинув брови, договорил:

– Подумаешь, умница – красавица! Мне и с Зинаидой нормально, пока. А там видно будет…

Он не спешил прописывать у себя новую жену. И расписываться тоже. Хорошо, что у нее была надежда получить отдельную двухкомнатную квартиру на себя и дочь. Так что прописку менять ей нельзя. А, значит, регистрироваться ей с ним ни к чему. А ему только этого и надо. Нет, он просто везунчик!

«Как хороша жизнь!» – думал Савва, вдыхая свежий утренний воздух, и оглядывая на крутом повороте, открывающиеся со всех сторон красоты. «Сюда бы Женечку, она б все сразу оценила и захотела б сюда приехать. И мать бы куда делась, приехала за ней».

Дальше он не захотел размышлять на эту тему. Воспоминания об Ирини была, как хроническая зубная боль. Которая то проходила, то снова наплывала.

Надо обязательно на этой неделе позвонить Жене, – подумал он, – и пригласить в гости. Вдруг приедет… А там посмотрим. Он легко и бодро шел по тротуару на работу, улыбаясь встречным женщинам, размышляя о том, что в эту субботу он поедет в Поляну, место, где он отдыхал душой. Костас должен был вернуться из Белоруссии, куда он уехал со старшим сыном определять его в институт.

– А что так далеко? – спросил как-то Савва, – Краснодар же ближе.

– В Краснодаре нужны деньги большие. А в Минске взятка стоит намного меньше. Там у меня знакомый преподаватель – профессор завкафедрой. Он у нас два лета отдыхал на пасеке по неделе. Морозов его фамилия, Леонид Федорович. Ему понравилось мое вино. Повезу мед и вино. Обещал помочь моему сыну без проблем. Меня с ним познакомил Алексис Метакса, знаешь такого?

– Как не знаю? Это троюродный брат Ирини, – ответил Савва, с удивлением вспоминая его. – А разве он здесь?

– Недавно переехал из Минска. У него жена такая симпатичная, – доложил Костас уважительно. – Надо их как-нибудь пригласить, пообщаться. Очень хороший человек, образованный. Не успел появиться, уже хвалят его, как врача. Я его деда еще помню, Бил-билом его звали, редким был человеком!

Костас заинтересованно посмотрел на Савву:

– Получается, Алексис – брат твоей бывшей? Интересно…

Как только речь зашла о его бывшей, Савва бесцеремонно сменил пластинку.

– Я-то думал за деньги поступают только в Казахстане. Наташа, тоже за деньги поступала. Никогда бы не подумал, что в Минске, столице Белоруссии поступить в ВУЗ можно таким образом.

– Да, Савва. Я тоже так не думала, – вступила в разговор, подошедшая с другого конца пасеки, Марица. – А вот умные люди надоумили. И в Москве так, и в Краснодаре, всюду. Так что ты тоже готовь денежки для Кати. У нас много знакомых в разных городах. Куда захочет туда и поможем поступить. Жаль, конечно, что год пропал, но это не беда: на второй год поступит. Наташа твоя тоже не сразу после школы поступила, а вот работает и прекрасно у нее получается, хвалят ее.

– Спасибо, спасибо Марица. Да, надо что-то делать с Катей, – согласился он.

Савва еще ничего не говорил дочери. Ему нужно прикинуть, хватит ли ему дать взятку, а потом содержать Катю, пока она будет учиться. Заманчиво, конечно, но уж очень недешево.

Савва помахал знакомым рабочим. Он уже шел к своему рабочему месту. «С другой стороны, – думал он, – надо хоть немного за душой иметь. Нет, все-таки надо отправить ее на учебу. Ирини помогла Наташе и Женю сейчас учит, а его долг помочь Кате».

Савва поплевал на ладони, потер их и ухватился за бревно, которое Иван уже ухватил с другой стороны. Поставили на козлы. Через минуту завизжала пила. Начался рабочий день.

* * *

Братья Апостолиди ничего и не сделали за прошедший год. В мае родилась дочь. Пока отмечали рождение, пока прошли, в связи с этим, первые дни привыкания к новым заботам, прошло лето и наступил сентябрь. Наконец, Семен с Петро принялись за соседнюю комнату. Поштукатурили ее довольно быстро по их меркам: за две недели. Долго думали: то ли сначала побелить, а потом накрыть полы или, наоборот – сначала покрыть полы. Решили побелить сначала. Целый месяц не могли найти хорошей извести. Побелили в начале октября. Аница сказала, что надо было побелить еще два раза, с грехом пополам это было сделано к концу октября. В ноябре, наконец, они принялись за полы. Но вдруг наступили такие холода, что невозможно было что-то делать. К тому же после работы, ночью ни одному не другому брату делать ничего не хотелось. Да и доски для пола отсырели, крыть ими было нельзя.

– Я же вам говорила, что сначала надо было покрыть полы, – ругала их Аница. – А вы боялись, что потом не отмыть известь. Как будто вы бы ее отмывали.

– Ты же не настаивала, – оправдывался Семен.

– Так разве я думала, что вы дождетесь зимы? – с раздражением отвечала жена. – Уже больше года я здесь, а что вы сделали в доме? Поражаюсь вашей лени! – продолжала она распаляясь.

Всегда спокойная и выдержанная Аница, даже ругаться не умела. Это действительно надо было ее довести до крайности, чтоб она собралась выразить свое недовольство такими чуть ли не матерными словами. Собственно недовольство братья ощущали постоянно, но оно не высказывалось. Почти. Сегодня была одна из ее редких вспышек:

– Ты не думай, что, если я молчу, значит мне все нравится, и что я буду терпеть такого мужа. В один прекрасный день возьму ребенка и до свидания. Больше нас не увидишь.

– Да, что ты Аница, – скрывая свой испуг, старался замять разговор Семен, – ты же видишь, комната почти сделана.

– В которой ты собираешься теперь поселиться? – в вопросе звучала ирония или даже издевка. – Так перебирайся туда. Или брата отправь в ту комнату.

– Да, ладно Аня. На следующий год, все будет нормально.

– Когда же? Весной – нет: доскам надо высохнуть. Значит только к концу следующего лета. В лучшем случае. И это столько времени я и моя дочь должны нюхать ссанки твоего брата?

Семен молчал.

– Молчишь? Ну тогда не удивляйся, если завтра меня не увидишь в своем замечательном доме, – грозно заявила жена.

Ребенок заплакал и Аница бросилась в дом, не дав мужу открыть рот в ответ. Семен вяло посмотрел вслед. Ну и штучка эта Аня! И как она свалилась ему на голову. Конечно, он испугался ее угроз. Семен не сомневался, что его жена может такое сделать. Другая может нет, а эта точно может. Она вся в свою тетку Ирини. Семен нутром чуял, какая у нее тетка: палец в рот не клади – откусит. Муж бросил. Теперь живет одна. Не плохо живет, как будто. Хотя дочь от нее во второй раз уехала. И старшая дочь, жена говорит, теперь в тех краях. Видимо, эта тетка Ирини еще та стерва, раз от нее родные дети бегут.

Надо было что-то делать, а то от женушки все, что хочешь можно ожидать. Ну и порода у них! Влип же он… Набычившись он вошел в комнату. Аня кормила ребенка грудью. Увидев его, она отвернулась с ребенком спиной к нему, чтоб не было видно, как она кормит.

– Слушай, ты это брось, – начал он. – Я тебе не бродяга какой-нибудь, чтоб так со мной разговаривать.

– Знаешь, что, уйди, дай мне спокойно покормить ребенка.

– Нет, уж послушай, – Семен злился: жена явно не хотела с ним не только говорить, но и в его сторону смотреть. Он ее раздражал. Это его раздражало вдвойне.

– Что ты из себя корчишь? Кто ты здесь такая? Хозяйка, что ли? Я хозяин. Кормлю и содержу тебя. А ты приехала на готовое и еще права качаешь?

– Что? – жена повернулась к нему лицом. На лице удивление сменилось на ненависть и оскорбленное достоинство.

Она отняла ребенка от груди. Ребенок заплакал.

– Я еще думала, что может потерплю до лета, посмотрю на тебя. А ты меня будешь упрекать своим домом. Может тебя бы больше устроило, чтоб ты жил в моем доме? Ты попрекаешь меня куском хлеба? Может ты будешь с ребенком сидеть, пока я буду работать?

– Что ты выдумываешь? Кто тебя попрекает, – пошел Семен на попятную, – ты просто житья нам не даешь. Тебе надо, чтоб я и день и ночь работал. Я что, железный? – Он топтался вокруг резко успокоившейся жены. Она заворачивала ребенка и складывала ее пеленки. Открыла дверцу буфета, забрала какие-то бумаги, положила в сумку.

– Ну что, что ты хочешь сказать, что уходишь, что ли, – тоже успокоившись спросил Семен, но чувствовал что-то внутри задрожало.

Перекинув сумку на плечо, с ребенком на руках, жена решительно вышла ни слова не говоря. Было девять часов вечера. Семен даже не попытался ее остановить. Он успел изучить свою жену. Она могла терпеть, но решений своих не меняла. Как назло, и брата где-то носило. Пришел только через час, когда Семен уже обмяк и не хотел ни о чем говорить.

– Что случилось? – спросил Петро, видя хмурое лицо брата.

– Ничего особенного, кроме того, что жена ушла.

– Ушла с ребенком? – в голосе звучала то ли радость, то ли озабоченность.

Семен посмотрел на него вопросительно.

– Ты как будто радуешься?

– Да, с чего мне радоваться? – смутился Петро. – Мне просто неудобно, что я тоже являюсь причиной: ты ж говорил мне, и я сам знаю, что моя проблема с мочевым никому не может понравиться.

– Поэтому нам надо было поднатужиться и построить еще комнату, чтоб она в твою комнату даже не заходила, – уже безразлично проговорил Семен. Теперь что об этом говорить, поздно. Ушла она.

– Может вернется?

– Жди! Такие не возвращаются. Не видать мне больше ребенка.

* * *

Ирини удивилась, когда Аница появилась у нее в дверях в десять часов вечера. Пальма не загавкала, забренчала цепью и забегала вокруг поздней гостьи. Ирини поняла – пришел кто-то из своих. Пошла открывать дверь.

– О, привет! Заходи, Аница. Давно не виделись, – радостно приветствовала Ирини племянницу, но сразу увидела, что-то не то, что-то случилось.

– Случилось… Я ушла от этого долбо…ба., – она с теткой разговаривала на матах запросто. Так им обоим было легче дать полное определение положению дел.

– И правильно! Хватите ними церемониться. Живи у меня, Анечка. Будь, как дома.

Когда маленькая Танечка была накормлена, Ирини принялась за расспросы.

– Да, осто-бенили они мне. Лентяи, безголовые и еще и брат – ссыкун. И все на мою голову. Сколько можно? Я что не человек? Да лучше одной жить! Не пропала же моя мамка, да и ты вот…

– По мне жить одной, без мужчины настоящее удовольствие. Особенно, когда Женя дома, то и вообще красота, – поддержала ее Ирини.

– А Наташка не приезжает?

– Наташа обещалась летом приехать. Она далеко, сама знаешь. Женечка стала приезжать чаще, заранее сообщает, когда будет.

– Что нового от Наташки?

– Наташа? Професорша наша довольна своей работой и жизнью в доме дядьки. Зовут его Костас. О нем мой долбо-б рассказывал, у него он и останавливался, когда ездил по полгода гулял на Кавказе. Воту него, этого самого Костаса, Наташа и обитает.

– Я ее люблю, хорошая она, – проговорила Аница, явно пригорюнившись. – Когда-то мы с ней рассуждали за кого замуж выйдем. Молодец, что она не спешит с замужеством, а я вот уже и нажилась… Как она там устроилась? Вы же были с дядь Савкой на Кавказе, не заезжали, что ли к этому дядьке Костасу?

– Ездил бывший красавец мой без меня. В молодости я как-то туда попала. Укачалась страшно! Повторить это с моим больным теперь сердцем я не рискнула. Сам он не приезжал в тот наш приезд, был очень занят своей пасекой. Так что вот так.

– Ну, раз у Наташи все хорошо, то и хорошо, – говорила племянница, смущенно улыбаясь, и как бы набираясь духу спросила:

– А я, можно, теть Ирини, ненадолго у вас поживу, ладно?

– Господи, какой разговор? Хоть на всю жизнь оставайся. Только рада буду.

– Нет, чуть оклемаюсь, поеду к маме. Она будет ребенка смотреть, а я пойду работать. Куплю себе дом, как заработаю денег, будем жить с дочкой вдвоем. Такие у меня планы.

Ирини сочувственно покачала головой, взяла из ее рук Танечку, распеленала. Ребенок сучил ножками и улыбался.

– Бедная Кики расстроится. Она надеялась, что у тебя все будет хорошо.

– Да уж я писала ей про их беспросветную лень, и за Петро-ссыкуна тоже. Терпеть такое никто не станет. Только какая-нибудь дура или замазура. И вообще противны они мне. Ничего хорошего в замужней жизни я не увидела. Одна радость – ребенок. Да, ее пора искупать да спать уложить, – сказала Аница, увидев, что дочь начинает капризничать

– Да, а я сейчас пойду подогрею воду, а потом накормлю тебя. – Ирини собралась пойти в летнюю кухню.

– Нет, нет. Я перенервничала с этим обалдуем, теперь хоть бы завтра поесть. – Аница длинно выматерилась, – Боюсь, чтоб молоко не пропало из-за этого хрена собачьего. Ребенка надо хотя бы до девяти месяцев кормить. Ты же сама мне так говорила.

– Правильно. Я долго кормила Женю. Правда Катю – всего лишь полгода. Тоже нервничала, как раз купили дом, денег не хватало… Муж тоже, сама знаешь, хороший долбо-б был. Наташе совсем не повезло – кормила всего четыре месяца, Савку посадили и сразу, от нервов, молоко пропало.

И Ирини, уже в который раз рассказала свою историю, как она день и ночь штукатурила дом, чтоб поскорей войти в него. Годовалую Катю укладывала в закутке. Она никогда не плакала. Однажды она проснулась, подождала, чтоб кто-то подошел, а никто не подходит. Ирини же в это время подгоняла работу, скорей-скорей закончить, хотя уже чувствовала, что время ребенку проснуться и кормить ее. А маленькая Катя, уже совсем изголодавшись, выползла из своего закутка и почапала маму искать.

– Ребенок только научился ходить, а говорить вообще не могла. А тут, как завидела меня, голод заставил ее сказать: «Мама, фаин, мама фаин (суп)» и заплакала. У меня горло перехватило. Проклятая эта работа! На ребенка нет никакого времени. Бросила я все и целый день только с ней и возилась. Но вскоре, из-за тяжелой, видимо, работы молоко перегорело.

Ирина прервала себя, задумалась, помолчала, потом махнула рукой, как бы отгоняя ненужные воспоминания.

– Ну ладно, пойду поставлю воду греть и чайник; чаю все-таки мы с тобой потом попьем.

Аница ничего не ответила и Ирини вышла на летнюю кухню. Ей было жаль племянницу, хотелось помочь чем-то существенным. Вспомнила, что это она была инициатором вместе с Фросей познакомить ее с этим скотиной. Она со злостью подумала, как бы ей хотелось вмазать ему по первое число. Бедная Аня за эти полтора года просто дошла. Конечно, пахала на двух дядек. Ругаясь про себя, Ирини пошла за корытом.

Позже, уложив ребенка, они сели за стол.

– И не думай о них больше, – советовала Ирини, расставляя стаканы. – Лучше подумай о себе и ребенке. Жить для кого у тебя теперь есть, и ты не первая и не последняя, которая бросила мужа. Поделом ему, сволочи! Пусть теперь нянчит своего братца-засранца.

Долго они сидели, обсуждая своя жизнь. Вспомнили всех родных, их судьбы. Да! У всех нелегкая жизнь. Никто из женщин не может похвалиться хорошей судьбой.

– Только женам моих братьев повезло.

– Да, – вздохнула Аня, – я всегда завидовала тете Парфене. Как ей хорошо живется при дяде Харике. Да и Генеральше не хуже.

– И Слава Богу! – сказала Ирини. – Хоть им Бог дал хорошей доли, есть на кого посмотреть.

Ирини, конечно, было не по себе, что Аница так резко, бросила мужа. Ведь племянница никогда особо не жаловалась. И зачем ее сам черт попутал с Фросей связаться и сватать Семена за Аницу. Бедная Кики, как она расстроится!

С другой стороны, она обрадовалась, что племянница переехала к ней. Все-таки веселей! В своем доме Ирини жила одна, если не считать, что Женечка периодически наезжала.

* * *

В очередной раз Савва поехал в Красную Поляну в свои выходные. Братья и родственники, вроде, собирались наведаться в воскресенье, но Савва позвонил Феде, что уезжает в Поляну, звал с собой, но того не привлекал такой отдых. Да и жена его не очень-то любила дальние поездки по высокогорным дорогам. Отдыхать супругам надо вместе. Детей тоже не бросишь, а с собой брать – целое дело по автобусам таскаться. Вот скоро купит легковую машину, тогда другое дело: можно будет разъезжать. Митька – Чечен тоже не увлекался поездками, хотя он уже приобрел себе «Пазик». Он был домоседом, все что-нибудь бы делал по дому. Трудяга. Не раз даже припахивал Федю-Дурака поработать на дому. Федя в тот период жил у него на квартире. Его вторая жена, фигуристая Света, недавно выгнала его из вагончика и ему некуда было деться, спасибо Чечену принял пожить в летней пристройке пока зима. Савва как-то раз зашел к Митьке по делу: на Федю жалко было смотреть: с таким неудовольствием он таскал дрова в дровянике Митьки. Столько тоски и жалости к себе было в его глазах. «Ну и лентяй», – подумал Савва, – бедная тетя Рая лежит в больнице, сахарный диабет сводит ее в могилу. Очень плохая. А он, сын называется, не может навестить».

Савва вспомнил, как недавно сунулся Федя в квартиру матери, да получил от ворот поворот. Галя грозилась вызвать милицию, так как она с ним разведена, живет с другим мужчиной, а он ей теперь никто. Вот такая жизнь… Ну, а кумовьям, Гликерии и Алексею, крупно повезло, они на днях получили ордер на квартиру в Чайсовхозе, переезжают из своего барака. Савва ходил смотреть их новую трехкомнатную квартиру со всеми удобствами. Просто чудо квартирка! У них же три сына. Один служит в армии сейчас, двое других еще учатся в школе.

«Ничего, будет и у меня квартира, тоже трехкомнатная, в крайнем случае, двухкомнатная. Будет и на моей улице праздник!» Савва был уверен в этом. Кумовья прожили уже семь лет здесь, а он – только два года. Начальник Саввы обещал решить вопрос с жильем через год. Настроение поднялось от этих мыслей. Савва перебил себя, возвращаясь к мыслям о Поляне. Катя уехала туда еще с утра. Он же поехал на последнем рейсовом автобусе.

Дочь плохо переносила горную дорогу на Красную Поляну, всегда укачивалась и предпочитала поездки вертолетом, хотя это гораздо дороже и не всегда доставались билеты на нужный рейс. С Адлерского аэропорта до Поляны лету было пятнадцать минут. А на автобусе два с половиной часа, бывало и больше, в зависимости от погоды, количества остановок и людей в автобусе. Извилистая горная дорога все время шла на подъем, открывая все новые и новые красоты: то прямо перед собой можно было увидеть голубую гору, покрытую густым и высоким хвойным лесом, то ущелье с синей водой в реке и близко спускающиеся к ней ветви деревьев, то сбоку, прямо около дороги, далеко внизу, увидеть бушующую бело-синими волнами Мзымту. Туристы, впервые едущие туда, то и дело испуганно вскрикивали, особенно при виде обрывов и крутых поворотов. Некоторых от этих поворотов тошнило, как это обычно бывало с Катей. Из-за своего неважного вестибулярного аппарата ей приходилось ехать всегда стоя. Савва помнил, как он злился, что она стоит в неудобной позе среди толпы, хотя за место уплачено: сиди и наслаждайся открывающимися за окном автобуса красотами. Но, как говорится, никуда не денешься, когда здоровья нет.

Савва поморщился, когда пришла мысль о здоровье. Что-то нехорошо он себя чувствует, особенно последнее время. Хотелось уйти на пенсию или в бесконечный отпуск. Сидеть дома или хоть поселиться у Костаса, помогать ему по мере сил. Костас предлагал как-то, Савва улыбнулся своим мыслям: и Марицу бы видел целыми днями. Говорить с ней и то – большое для него удовольствие. Ему нравилось, что она угадывала даже самую скрытую его мысль или намерения. «Да-с, было бы неплохо пожить здесь. Но кто деньги-то будет зарабатывать, семью содержать? «Мечты, мечты, где ваши сладость?» Мечты ушли остались гадости!» Он подумал о том, как он сглупил, женившись. Хорошо еще, что не официально. Зачем ему эта женщина, да еще с дочкой, хоть и взрослой? Сейчас бы у него была бы только Катя, которая сама себя может содержать. И ничто бы не помешало ему переехать в Поляну… А впрочем, они и сейчас не помеха, в крайнем случае, можно сказать Зинаиде «до свидания» и был таков. «Надо прозондировать почву насчет житья на пасеке, – решил он. – Сегодня же я это и сделаю».

Дальше он ехал, не занимая себя никакими мыслями. Только смотрел вперед и любовался природой, иногда поворачивался к соседу – туристу и объяснял, какое место по маршруту они проезжают.

* * *

Теперь Ирини старалась не задерживаться на работе. В вечерних летних сумерках она проходила длинную пыльную, хоть и асфальтированную дорогу с улицы Трудовой, по Ниеткалиевой до своего четвертого переулка имени Сулейманова. В сумке она несла баночку сметаны, две жирные рыбины – простипомы. В столовой, перед уходом домой каждый работник что-нибудь забирал с собой, так сказать, из остатков. Многие, конечно, пытались злоупотреблять возможностью что-нибудь бесплатно «прихватить», но заведующая контролировала довольно жестко и не давала слишком навороваться. То, что Ирини сейчас несла домой – было в каком-то смысле «нормой». Дома ждали ее две племянницы: внучатая Танечка и Аница. Тяжелая тоска одиночества сразу же ушла с их появлением, и все вечера они только и говорили о родных и близких, о планах, о бывших мужьях. Кстати, Семен не удосужился ни разу появиться.

– Вот ведь какой оказался! Знает, что виноват и не появляется хоть как-то выяснить отношения, – удивлялась Ирини

– А что тут выяснять? Он меня понял. Понял, что со мной поздно разговаривать. Пусть он хоть ползком приползет сюда из своего дома, я его ни видеть, ни слышать не хочу. А придет, собаку на него спущу. Да и не придет. Он, ко всему, хороший трус.

– Но все-таки ребенок – то его… Неужели не болит душа?

– Ребенок ему не нужен. Он для этого ребенка не пошевелился за целое лето одну единственную комнату сделать. Вот пусть себе сидят с братцем и воняют не то, что на весь дома, а на всю улицу, – лицо Ани раскраснелась, глаза загорелись опасным огнем.

Ирини перевела разговор:

– Купила я сегодня вязанную шапочку Танечке.

– Шерстяную?

– Нет, нитяную, связана в виде кружев. Такая уж хорошенькая. Я не удержалась. Тем более, что завтра приедет Фрося, пусть посмотрит на красотку нашу.

– Да не хочу я видеть эту Фросю, подсунула мне этого долбо-ба.

– Ну, Анечка, разве она или я хотели тебе плохого? Все их хвалили, говорили: хорошие братья, уважительные. Дом строят. Я думала хорошо, что они без родителей, у тебя не будет свекрови. Сама все в свои руки возьмешь. Да вишь, раз они бездельники и лентяи, тут уж хоть бери хоть нет – бесполезно. Вот на что мой бывший имел золотые руки, но из – за лени ничего не хотел делать. Разве, что иногда на него находило желание что-то смастерить. Вот видишь, эти стульчики он сделал своими руками, как из магазина. Лучше! Прочные и аккуратные. Этот шкаф тоже. Он правда уже старый, ему без малого пятнадцать лет. А полы покрыл, ни одной щели нет. Человек с головой, но ленивый.

– Да вашего мужа с моим вообще не сравнить. Хоть знаю – и вправду ленивый был.

– Почему это? – Ирини несла шапочку, и остановилась от удивления.

– Ваш был какой-то интеллигентный, грамотный. Все что не спросишь – все знает. Всегда объяснит. Я у вас одно лето была, он мне понравился: приветливый и обходительный.

Ирина насмешливо фыркнула:

– Да! Это он умел на людях показать себя в лучшем виде. Что ты! Профессор! Добряк! А для жены или семьи никогда не переработается. Он еще хуже твоего долбо-ба. Твой хоть не притворялся хорошим.

Аница тоже с удивлением смотрела на тетку. Ирини продолжала:

– Врал, как хотел, гулял и изменял, как мог, только о себе думал. Я тебе рассказывала, как о нем отозвался один грек, с кем он работал на Буруле?

– Да. Насчет ресторанов и женщин?

– Да. Вот то-то и оно. Какая женщина такое будет терпеть? Прятать от детей конфеты и мед и есть потихонечку. Даже вспоминать о нем противно!

Разволновавшаяся Ирини, наконец, достала шапочку и принялась надевать на головку ребенка.

– Нечего о них говорить! Посмотри лучше сюда.

Танечка в новом кружевном чепчике смотрелась, как на картинке.

– Надо сфотографировать ее, – залюбовалась Ирини, – и тебя тоже, – добавила она, глядя на повеселевшую племянницу.

* * *

В курортном городе Сочи фарцовочный бизнес пошел еще лучше. Народ здесь был богаче, не сравнить с Осакаровкой, особенно не скупились покупать дефицитные вещи, приезжие отдыхающие со всего Советского Союза. Мода на болоньевые плащи отходила, теперь молодежь страны, и сочинская в том числе, охотилась за всякого рода красивыми вещами, как, например, мужскими и женскими ремнями с железной пряжкой и буквами – вензелями на них. Из верхней одежды народ предпочитал ткани из «Джерси». В моде были приталенные рубашки из нейлона, с двойной строчкой с удлиненными языками воротничков. Везде царила ткань «кримплен». Парни и девушки носили расклешенные книзу брюки из этой ткани. Все население планеты носили обувь на высоченной платформе. «Джинса» вообще вне всякой конкуренции. Если на человеке был джинсовый костюм, то вслед ему вздыхали все прохожие и завидовали. Джинсы фирмы «Levi Strauss» и «Wrangler» были в супер большом спросе, уходили убойно быстро.

Сделав на таком товаре очень приличную сумму, Харитон надумал поехать туристом в Грецию и не один, а с Алексисом Метакса и Яковом Христопуло. Очень сожалел, что другу его, армянину Аслоняну Альберту дорога туда была заказана. Хотя Слон дал ему адрес какого-то дяди и утверждал, что в Греции проживает очень большая армянская диаспора.

Харитон и Алексис специально съездили в Осакаровку, забрали Яшку Христопуло, которого с трудом оторвали от дел и вместе отправились за визами в Москву. Остановились по настоянию Алексиса у Клеоники. Встретила она их с радостью. Слава появился поздно вечером в подполковничьем кителе, справный, довольный жизнью. Лицо Клео выглядело болезненно. Алексис говорил, что у нее большие проблемы с почками, результат хождения в резиновых сапогах в ссылке в любую погоду и зимой и летом. Другой обуви ведь там не было. Теперь она одержима идеей усыновления ребенка, но пока здоровье не позволяет.

Попали они на прием в «Элленики Презвию», то есть Греческое посольство на седьмое ноября. Генерал убеждал Харитона не идти туда в праздничный день, но все-таки к десяти часам они подошли к воротам посольства. Людей почти не было, видимо, все думали, что греки тоже отмечают седьмое ноября. Отнюдь! У них самый, что ни на есть рабочий день. Повезло им! Причем крупно. Говорят, в будние дни к посольству не подступиться: народ в ожидании своей очереди толпится, как внутри посольства, так и во дворе, и за оградой.

Нашли в архивных документах номера, под которыми значились их родители и они сами. Фамилии Христопуло и Харитониди были под одной литерной буквой «X», под номером 874 был Дмитрий Аристотелевич Харитониди, а под номером 977 был Яков Ильич Христопуло. Вся семья родителей Алексиса была под литерной буквой «М» под номером 518. На документах, помеченных грифом «Греческое королевство» были приклеены сильно пожелтевшие фотографии их отцов. Каждый из друзей получил по бумаге – приглашению на постоянное место жительство в Греции. В этом же документе было обращение к местным греческим властям, уделить внимание прибывшим, потому что они являются гражданами страны. В тот же день им открыли визу на месяц ехать на Патриду туристами.

Собирались друзья в поездку недолго. Поездом они ехали через Румынию, которая поразила их необычайной бедностью. Пока их поезд стоял на границе, к нему подбегали малолетние дети, одетые в какое-то тряпье. Пассажиры бросали им конфеты, шоколадки. Вдоль дорожной трассы, которая шла параллельно железной дороге многие сотни километров, наши друзья видели только двуколки запряженные парой лошадок. Машины проезжали раз в пять минут. Удивительно, но человеку постороннему, оказывается, достаточно просто проехать по территории страны, чтобы понять, что Югославия заметно богаче Румынии, может даже, побогаче России, Болгария – что-то среднее между последними двумя. Вот так, едут люди просто по стране, никогда там не жили, а уровень жизни ее все-равно заметен, даже простому не наметанному глазу…

И вот наши туристы, наконец, добрались до Греции. Поехали сразу к двоюродному брату Генерала, Михаилу Тополидису, сыну той самой тети Христины, которая когда-то жила в Севастополе и у которой в тридцать восьмом году побывал вместе с матерью Роконоцей старший брат – Харик.

Боже мой, как их встретили! Постаревший уже брат, был в восторге от встречи с людьми из Советского Союза, да еще и братьев по крови. Целый день Михаил высказывал свои коммунистические взгляды и уверял в огромной любви к стране, где победил социализм. Он рассказывал, каким несчастьем для него было когда его родители увезли в шестнадцатилетнем возрасте. Он был таким комсомольцем, таким молодым человеком, патриотом, готовым горы свернуть ради родной страны!

– Не поверите, сейчас бы меня пригласили возвращаться в СССР, клянусь, я бы вернулся, – с убедительной страстью говорил он, возбужденно размахивая руками.

– А жить, где бы ты жил? Надо ж дом иметь, – прервал его Митька-Харитон.

– А что, у вас дорогие дома?

– Не знаю, как в Севастополе, но в Сочи, да, дорогие.

– Сколько?

– Тысяч тридцать.

– Да, дороговато. Но не в этом дело, – продолжал бурно выражать свои мысли Михаил. – Дело в том, что моя жена и все мои родственники против. Глупые, несознательные люди не понимают, что капитализм изжил себя. И лучше, чем в стране Советов, человеку места не найти.

– Чем же ты здесь занимаешься?

– Я? Я являюсь членом социалистической партии. Кстати, по этой линии я несколько раз ездил в Москву. Один раз даже удалось побывать в Севастополе.

– Да-а-а? – удивился Генерал. – Ты прямо настоящий коммунист!

– А ты как думал? – гордо выпятил грудь Михаил.

– А чем ты занимаешься, в смысле – как зарабатываешь деньги?

Такой приземленный вопрос не сразу дошел до пламенного социалиста. И понтийский язык он явно подзабыл. Но потом до него дошло, он махнул рукой, как на предмет, который ему бы не хотелось обсуждать:

– Я занимаюсь приемом скота, который идет на убой. Потом мясо вывозим продаем на рынках оптом.

– Ого! – Генерал обратил веселые глаза на Харитона. – Ты глянь, как мой двоюродный брат, и имена у них одинаковые, оба Михаилы.

И они рассказали ему об Осакаровском двоюродном брате, сыне покойной тети Кицы, о других родственниках. Тот слушал так внимательно, как, если б ему поведали о жизни людей с другой планеты. Все, решительно все ему было интересно послушать, как говорится, с первых рук и просил, как можно больше подробностей.

Наутро Михаил повел по магазинам, показал некоторые достопримечательности. Зашли в несколько магазинов, которые ошеломили, что Харитона, что Генерала. Действительно, они убедились в правильности ставшим крылатым выражение, что «В Греции все есть». Против их магазинов впору было пустить в жизнь другое крылатое выражение «В Союзе ничего нет».

На третий день, Харитон с Алексисом, оставив Генерала у брата (им с Михаилом предстояло обсудить еще целый пласт истории, касающийся любимого обоими периода, связанного со Сталиным), поехали на такси с письмом по адресу, который дал Харитону Слон. В Афинах жил дядя его отца, Гурген Манукян. Ему было под восемьдесят лет. Уехал он туда из Баку в двадцатых годах еще подростком. Слон уверял, что дядя знает русский язык и просил уговорить дядю сделать ему туристический вызов. Ну, что не сделаешь ради друга? Дядя жил в очень приличном доме, который никак не шел в сравнение с квартирой Михаила. Жил он там с престарелой и больной женой. На русском говорил еле-еле, на понтийском совсем не говорил. Но понять друг друга поняли. Приглашение, он обязался сделать в течении трех дней.

* * *

Было еще довольно рано. В низком чистом синем небе кое-где очерчены белые перышки облаков. А кругом стоит звенящая тишина. Савва прошел наверх к клубу мимо красивого здания новой трехэтажной школы, повернул налево к магазину «Горный Цветок». Интересно, люди в Поляне, наверно, еще спят. Даже лая собак нигде не слышно. Нет, вон, в просторном дворе углового дома, куры квохчут, медленно расхаживая по просторному двору. Савва на всякий случай зашел к Мавриди домой, а вдруг, в воскресный день, они еще не ушли. Может, и Наташа дома окажется.

Кухня внизу была открыта, по радио неслась песня: «А у нас во дворе, есть девчонка одна». Однако, Костас и Марица были уже на пасеке. Они часто работали в свои выходные. Младший Василий только что проснулся. Он обрадовался Савве, пригласил позавтракать, сообщил, что Наташа последнее время по субботам уезжает в Сочи к подруге, преподавательнице Краснополянской музыкальной школы. У той родители живут в Сочи. Василий пожарил яичницу на сале, попили замечательный Марицын компот. Савва всегда удивлялся, как это у нее все так вкусно получается, у Ирини и Зины не так.

Василий помыл посуду, запер дверь, и они направились на пасеку. Дорога пешим ходом занимала минут двадцать. Шли и всю дорогу о чем-то разговаривали. Васька был в выпускном классе. Толковый парень. Красавец. Очень похож на отца лицом.

– Ну и куда собираешься податься после школы? – поинтересовался Савва.

– Не знаю. Куда-нибудь.

– Что нет мечты?

– В летчики бы пошел, да мама боится, – признался Василий. – А у вас была мечта? Осуществили вы ее? – поинтересовался он.

– Куда мне! Тогда война была, когда я заканчивал школу. Не успел закончить. Учился только на отлично. Думал буду ученым, займусь политикой или наукой. Или музыкой или живописью. Определили, что у меня абсолютный слух. Рисовал, как фотографировал.

– Ого сколько талантов! Ну, и что? – полюбопытствовал Василий. – Никак нельзя было поступить? Деньги заплатить?

– Ну что ты! В наше время такого не знали. Сразу б тюрьмой запахло. А поступать детям врага народа было невозможно. Просто невозможно. И до сих пор на нас смотрят, как на людей второго сорта. Наташа моя – умная девочка только со второго раза поступила в институт, после того как дали на лапу. А то бы она не видела его, как своих ушей. А училась легко, немного до красного диплома не дотянула. Да ей бы и не дали его, даже, если бы она изо всех сил старалась. С какой стати, когда ни один русский или казах не получили такой диплом. Непрестижно бы им было. Вот так дружок! – Савва провел по Василиевым вихрам и улыбнулся. – Так, что учись тем более, что твой папа может дать за тебя взятку.

– Интересно, почему нашего отца не сослали?

– Вот уж, брат, не знаю. Скорее всего, просто повезло. Твой отец относится к породе везунчиков и счастливчиков. Такие иногда тоже в жизни встречаются.

– А вас сослали почему? – дотошно допытывался Василий.

– Как неблагонадежных. На случай, если враг займет территорию, на которой мы тогда проживали. Тогда сослали многих, не только греков. Ты сейчас спросишь кого? Правильно я тебя понял? – спросил Савва. – Тот утвердительно кивнул.

– Греков, чеченцев, немцев, татар, кабардинцев, уйгур, курдов, турок, в основном южные народы. Представляешь каково попасть с юга на север? Многие просто от холода умерли. Особенно дети. Пока ехали, как скот в теплушках, умирали в основном дети. Антисанитария: ни туалетов, нехватки воды. Ехали два месяца до этого Казахстана. А некоторые попали в Сибирь. Там прошла вся жизнь, мне до сих пор не верится, что я теперь живу в родном краю. Иногда просыпаюсь ночью и думаю, где я? Не приснилось ли мне, что я уехал назад в родной Адлер.

Василий шел и внимательно слушал. Савва остановился перед огромным ветвистым дубом. Задрал голову.

– Мне кажется, что с этим дубом я знаком с детства. Тогда он, конечно, поменьше был. Но все равно он всегда был здоровенным.

– Да, осенью здесь столько желудей. Свиньи стаями бродят около него.

– Ну у вас и поселок! Скот гуляет по центральной улице, как у себя во дворе.

Вася засмеялся:

– Точно. Отец говорил, что в поссовете поднимали этот вопрос, принимали решение обязать всех держать свиней во дворах, но народ и не думает выполнять их решения.

– Так надо штрафовать, – загорячился Савва.

Их никакими штрафами не запугаешь, опять засмеялся Вася. Отец посмотрел, что все выпускают и своих стал выпускать. Они правда на пасеке живут, но тоже иногда доходят до поселка.

Вот и пасека. Оттуда слышались голоса. Костас с Марицей и помощниками занимались пчелами в конце пасеки. Катя сидела за столом, чистила картошку к обеду. Василий подсел к ней. Она дала ему нарезать лук. Савва направился к Костасу, который, увидев его, бросил свою работу и с протянутыми руками шел навстречу.

– Молодец, что приехал, – жал он ему руку и радостно хлопал по спине. – Катюша уже давно приехала, а мы все тебя ждем.

– Марица, давай бросай все, – сказал он, подходившей жене, – да собирайте на стол. Пора и пообедать.

– Какой обедать, я только что со стола. Василий меня накормил, – воспротивился Савва.

Подошла Марица, улыбнулась, подала руку.

– С приездом Савва, давно тебя не было.

– Да, как давно? Недели три назад…

– Ну вот это и есть давно. Ты должен к нам приезжать раз в неделю или в крайнем случае раз в две недели, правда Катя? – обратилась она к Саввиной дочке.

– Да я бы к вам каждую неделю приезжала, вас и сестру хочется почаще видеть. Наташу опять не застала, – ответила сияющая Катя, довольная, что с ней рядом ее папа и тетя с дядей, которых она любит. Да и с Нико, Марфиным сыном ей явно нравилось общаться. Он тоже сегодня пришел к тетке. Знал, наверное, что Катя здесь будет.

Увидев Савву, он немного стеснительно поздоровался с ним за руку.

– Ладно исправимся, – весело засмеялся Савва. Надоедим еще, смотрите как бы такого не случилось…

– Вы нам никогда не надоедите, – Марица искоса и серьезно посмотрела на Савву. – Ну рассказывай какие новости?

Это был момент, когда Савва должен был в двух словах рассказать, как и, что у него. Когда все могли слышать этот разговор, но понимать до конца, то, что было сказано между строчками могла только одна она, Марица. Костас наливал в граненные стаканы медовуху.

– Да, что рассказывать, все по-старому. Живем. Кума, Гликерия, в больнице.

– Знаю, у нее с давлением плохо.

– Да. Очень плохо было. Вроде бы сейчас лучше.

– Давайте, выпьем.

– Подожди, Костас. Дай человеку сказать.

– Да он пусть говорит, но пусть и выпьет. Разговаривать легче, когда выпьешь.

– Да он же не любит…

– Как не любит? Медовуху не любит? Да он же толком не пробовал. Пей, Савва, свежую медовуху! – Костас воткнул Савве стакан в руки. – Пей, попробуй. Лучше, чем у меня нигде нет!

– Пью, пью.

Савва принял крупными глотками. И впрямь она пошла легко и приятно. Костас смотрел выжидающе.

– Ну что, хороша?

– Очень приятная!

– То-то же! – хозяин пасеки довольно хмыкнул и принялся наливать по второй.

– А ты что, Марица, не пьешь? – спросил он жену мельком и сразу же обратился к Кате, – тебе налить?

– Ну что вы, дядь Костя. Терпеть не могу спиртное. Даже пиво.

– Вот пиво я люблю, – радостно заявил Савва.

– Ты же у нас интеллигент, – поддел его Костас.

– Да, его пьет простой народ, – оправдывался Савва. – В Германии, без пива не понимают, как вечер провести. Как у нас в молодости, бывало, без бражки.

– А – а-а-а, вот вы где все собрались! – услышали они голос с дороги у пасеки.

Все обернулись. К калитке подходили сестра Марицы – Марфа с мужем.

– Ну вот, теперь все собрались, – оживился еще больше Костас. Харлампий очень уважает мою медовуху, – важно добавил он.

– Да, он все уважает, – Марфа посмотрела на своего мужа с иронией. Симпатичное лицо Харлама слегка смутилось:

– Женщина, что ты мелешь? – говорил он, пока мужчины пожимали друг другу руки. – Мужик на то и мужик, чтоб иногда выпить, закусить. Не всегда же работать, иногда нужно и отдохнуть, – оправдывался он, глубокомысленно глядя на наливаемый для него стакан, при этом на лице его было написано, тщательно скрываемое предвкушение любимого питья.

– Пей, Харлам! Правильно ты говоришь, мужчинам это нужно! – поддержал его Костас, не забывая налить и Ваське с Нико.

– Ты, Харик, и в самом деле у нас работяга. Этого у тебя никто не отнимет, но и закладываешь ты изрядно, – заметила Марица язвительно со смешком. – Наверно, для сестрицы моей было бы лучше, если все было в меру, а, Харлампий?

Харик, намеренно не реагировал, наливал сам себе вторую и залпом тут же выпивая весь стакан.

– Ох, хорошая у тебя медовуха, Костас! – сразу, чуть разомлев, сказал он и обнял за плечи Марицу.

– Не ругай меня, ты мне, как сестра. Должна понимать трудового человека. Я грек, сильный мужчина. Я и работать могу лучше всех, и выпить тоже не последний. Вот так, родная моя!

Голубые глаза Харлампия уже затуманились. Костас дергал его за рукав, приглашая сесть.

– Садись, садись, полковник!

Тут же он обернулся к Савве с разъяснением:

– Харлама стали называть «полковником» со времен правительства Черных полковников в Греции потому, что был их приверженцем. Ты же, Савва знаешь об том военном перевороте, когда они пришли к власти.

Теперь Костас обратился опять к Харламу:

– Знаем мы, какой ты. Можешь не рассказывать. Здесь все свои.

Польщенный вниманием к нему, Харлампий завел свою любимую пластинку:

– Да, я – черный полковник, – пьяненько мотал Харик курчавой седеющей головой. – Эти самые полковники и навели порядок в Греции, разве нет?

– Харлампий, замолчи! – одернула его жена.

Но того уже несло. Савва с интересом слушал его. Оказывается, этот деревенский парень что-то знал о событиях в Греции и даже разбирался, что к чему. Н-да…

Но Костас не дал ему разбежаться.

– Все, Харлампий! Помолчи. Давай выпьем за нашего брата Савву, который сейчас с нами, который нас никогда не забывает. И мы ему рады всегда.

Все обратили взоры на Савву. Савва улыбался.

– Спасибо, спасибо Костас, – он запнулся, – и тебе, Марица, за то, что вы так меня всегда встречаете.

– А как же! Мы ведь братья! – воскликнул Костас и столько неподдельной искренности было в его голосе. Савва благодарно посмотрел на него: «Как хорошо иметь такого брата, хоть и троюродного. Он ближе родного. И как хорошо, что у меня с Марицей все чисто», – мелькнуло у него в голове. Он посмотрел в ее сторону. Она кивнула ему, дескать «пей же, что ты медлишь?». Свой стакан она уже допивала.

После второй порции медовухи Савва совсем расслабился и изо всех сил старался не говорить слишком много; боялся сказать какую-нибудь глупость, как это случалось в прошлой жизни с его Бывшей. Как она его казнила, за любое неправильное высказывание или слово! И как бы он не оправдывался он оставался в дураках. «Ну ведь это было сказано спьяну, не нарочно, Ирини. Люди это понимают». Но в ответ неслось: «Ты взрослый мужчина. С какой стати ты хохотал громче всех? Все уже давно перестали, а ты как, дурак, не мог успокоиться. Люди потом чуть ли пальцем на тебя не тыкали», – «Да смешно было. И сильно я выпил», – «Нечего пить! И нечего позорить меня. Люди подумают, что я живу с дураком».

Вот такие разговоры проходили часто после того, как они вместе ходили куда-нибудь в гости или на свадьбу. В последние годы он так за собой следил, что Бывшая уже не придиралась в этом отношении. Зато хватало других придирок… «Ах, Господи, о чем это я опять?» Савва тряхнул головой, чтоб отогнать непрошеные мысли. «Радуйся моменту, дурак!»-отругал он себя. Он весело повел глазами. Перед ним сидели дочь, племянники, брат Костас с женой, его родственники и его двое помощников. Все приятные люди. Чувствуя то неодолимое желание блеснуть, какое у него появляется время от времени, когда появлялось для этого благодатное окружение, Савва принялся разглагольствовать о Греции, как бы поддерживая тему, которую поднял Харлампий. Потом перешел на свою страну, потом на психологию человека. Весь стол принимал участие в разговоре, а Савва как бы умело направлял и вел дискуссии. Даже спели все вместе раза два. Костас и Харик прекрасно пели. Женщины подпевали. Словом, компания веселилась. Савва чувствовал себя при этом, как рыба в воде. Все присутствующие очнулись часа через три. Когда все было полностью съедено, выпит большой бидон медовухи, но темы не исчерпали себя. Никому не хотелось вставать из-за стола.

– Да, – Костас, покрякивая с усилием встал из-за стола. – Дела ждут. Но мы сегодня или завтра встретимся все опять за столом. Только ты, Харик, принеси свое кеменже, попоем хоть немного под нее.

Харлампий весело кивал:

– Будет сделано! Будет сделано, генерал! – козырял он, как военный. Видимо, представлял себя «черным полковником».

Жена тянула его к калитке.

– Все пошли, пора. Скотина еще не кормлена. Пойдем, Харик!

Харалампий послушно, нетвердо ступая, плелся за ней, но оборачивался, махал руками, уверяя Костаса, что он с кеменже будет обязательно. Савву он чуть ли не слезно просил пойти к ним в гости, но тот отклонил приглашение, сказавшись слишком выпившим и обещал навестить их в следующий раз. Он был у них раз, на день рождения Марфы. Очень как-то темно, и запущенно в их доме. Как будто уборка здесь бывала очень редко. Какие-то запахи. Короче, не то, что в светлом доме брата. Точнее сказать Марицы. Иначе, кто бы мог сделать этот дом таким светлым?

* * *

Племянница со своей дочушкой, Танечкой, прожила у Ирини четыре месяца. Развод был уже получен, и она собиралась домой к матери в Осакаровку. В один из прекрасных мартовских теплых дней, приехала Фрося с Митькой к соседям Тимофею с Лизой и, устроив обед, они позвали Ирини с Аней. Шумная, довольно тучная, но легко несущая свое тело, Фрося шла впереди Лизы. Ее было слышно еще у калитки:

– Ну и псина у вас огромадная. Стережет, наверное, бдительно хозяйку, – говорила она на греческом языке. И каждое ее слово казалось таким веселым и юморным потому, как речь свою сопровождала богатой мимикой и жестами. Разговаривая, она все пускала в ход: и руки и ноги, и тело. Все просто закатывались смехом от ее, казалось бы, простого обычного разговора.

– Ну, рассказывайте, что тут натворили без моего присмотра, – приказала она строго, глядя на Ирини и Аню с ребенком на руках, которые сейчас выглядели школьницами перед учительницей. Ирини открыла рот что-то сказать, но Фрося опередила ее:

– Все знаю, можете не рассказывать! Не оправдали вы мое доверие. Все ясно, как Божий день. А ведь предупреждала вас, везде нужно терпение и терпение. Ах, какая прелесть девчушка, – разулыбалась она Танюшке.

Ирини опять открыла рот, но Фрося, поцеловав ручку ребенка, ласково обратилась:

– А всякое терпение вознаграждается сторицей, не правда ли, Ирини? – Ирини механически кивнула и решительно заговорила:

– Ты не представляешь…

Но Фрося опять перехватила инициативу:

– А что такое «вознаграждается сторицей»? Означает это – в сто раз. Ты потерпишь всего ничего, а тебе вознаграждение стократное. Вот так подружки мои!

Фрося любовно всех оглядела, проверяя, какое впечатление произвели ее слова.

Ирини снова обратилась к ней:

– Мы тут хотели…

Но ее попытка что-то сказать опять не увенчалась успехом. Вдруг лицо Фрося расплылось в улыбке, где было все и сочувствие, и легкость, с какой надо, как она считала, смотреть на такие тяжкие события в жизни:

– Знаю, что он гад. – Она повернулась к Ане, и как будто открывая секрет жизни, тихонько на ухо прошептала:

– Все они сначала мягко стелят, а потом жестко спать с ними, Аница, – она ее обняла и доверительно добавила, – не ты первая, не ты последняя.

– Вот и я так говорю, – попыталась вставить свое слово Ирини.

– А ты не подслушивай наш разговор, – шутя махнула на нее рукой Фрося. – Дочка у тебя есть, – пела она в уши Ани, поглядывая на ребенка, – и судя по всему, кра-са-ви-ца, а там жизнь пок-а-а-жет, как ее лучше устроить.

Сватья развернулась ко всем и с поклоном пригласила:

– Пойдемте к нам. Мы тут с Митькой рыбки хорошей привезли, посидим, поедим, посудачим.

– Прямо сейчас? – спросила Аня, опешившая от всего этого Фросиного явления.

– Конечно сейчас, дочка, а что время тянуть? – и она, обняв ее за плечи, повела с собой. Лиза, не проронившая до сих пор ни слова, переглянулась с Ирини, и они обе улыбнулись.

– Ладно, я сейчас через минуту приду, – сказала вслед уходящим, Ирина, придерживая собаку.

Фрося бросила на гавкающую Пальму, уморительную гримасу, и не прерывая свой доверительный разговор с Аней, продолжала:

– В конце концов, кто потерял, в том, что ты его бросила? Только он. У него в жизни больше не будет такой жены и дочери. Бог дал этому засранцу такой шанс, а он его не использовал. Ах, Господи, какая же у тебя доча красотка!

Дальше уже Ирини, ничего не слышала. Собака погавкала на уходящих и затихла.

«Действительно засранец, иначе его никак не назовешь», – согласно думала Ирини, глядя им вслед, заранее прикидывая, о чем бы надо переговорить с веселой сватьей.

* * *

Душа Кики Чикириди пела. Наконец-то, она сумела купить сыну к двадцатилетию «Жигули», почти новенькую легковую машину, темно-вишневого цвета. Кики отдала все свои сбережения и еще заняла у Генерала. Он сам и предложил купить эту машину. Кики давно просила его найти что-нибудь для сына. Сначала Генерал не одобрял всепрощенческую любовь сестры к племяннику и был против, чтоб Кики покупала такой дорогой подарок, но Кики настаивала.

– Не серьезный он, сестра, еще у тебя. Десятилетку не закончил даже в вечерней школе. С ленцой он у нас. Да и слишком молод еще. Ничем не заслужил он ее. Какая ему еще машина? Пусть походит пешком…

– Яша, он так мечтает о ней! Посмотри, уже многие ребята – греки, и помладше его ездят. И все нормально. Он же уже жених… девочки за ним бегают.

Брат молчал, хмуря лоб.

– Смотри сама, – заключил он, собравшись уходить, – да и с девочками, скажи ему, надо быть осторожным. А то будут писать письма, как твоему брату…

Генерал смотрел строго, но Кики знала, что это все напускное.

– Да, конечно, я ему прямо говорю, что может быть. А если принесет в подоле, придется ему жениться. Ребенка бросать не разрешу. Он обещал. Да, ты же сам знаешь моего Алекси, он нормальный хороший парень. Добрый.

– Тебя любит. Еще бы, – усмехнулся брат. – Он же не дурак, видит, как мама с ума сходит за любимым сыночком. Поменьше ему эту свою любовь показывай.

– Да, ладно тебе! Хочешь сказать, что дочкам мало достается? Их я тоже не обижаю. Ну не машину же им покупать. Пусть их будущие мужья заимеют машины.

– Н-да… Ну что, сестра, – смягчился брат, – будет тебе машина, постараюсь. Поговорю с ребятами.

Через неделю сынок уже катался на своей машине.

Кики не могла нарадоваться, когда он, в первый раз, привез ее вместе с огромной коробкой, наполненной овощами на продажу на рыночек. Помог выгрузиться, разложить все на прилавок. А после рынка, как раз во время его обеда, сын отвез ее домой. Он работал на стройке, разнорабочим. Получал неплохие деньги. Но это только с месяца три. А до этого менял работы чуть ли ни каждые полгода, начиная с семнадцати лет. Деньги приносил, но потом просил их обратно то на то, то на это. Кики поругивала его, но не могла отказать любимцу. Хорошо хоть, сверх заработанного не просил. Одежду, обувь, конечно, покупала сама. Он к этому был совершенно безразличен. Ее Алекси и так всем нравился. Брал своей внешностью и природным обаянием. Кики всегда с нежностью думала о сыне. Их взаимная привязанность была притча во языцех дома. Дочери подсмеивались над ними, что дескать спелись и никого больше им не надо. А куда ж им, бедным девочкам деваться? Но они и сами любили брата. Незлобивый, отзывчивый он всегда был рад помочь, когда надо своим сестрам и всем родным. Другое дело, что дома его не бывало, проводил время с друзьями где-то. А, как появилась машина, вообще из дома исчез. Хорошо хоть мать не забывал отвезти, когда у нее были торги. От девочек, как рассказывали Марикины подруги, отбою не было. Кики даже поругалась с ним однажды, когда он совсем домой не приехал ночевать.

– Ты, что сдурел? Я всю ночь не спала. Где ты мотаешься?

– Да я у Фильки ночевал, у него день рождения был.

– У тебя, что, дома нет, негде ночевать? Машина под задом, сел и приехал…

– Мамуль…. Ну выпили мы там, не хотел ехать выпившим.

– Выпил? Молодец! – Кики развернулась, дала ему пощечину. – До такой степени напился, что до дому не мог доехать? Молодец сыночек! Молодец!

Шея Кики мгновенно покрылась красными пятнами.

Алекси знал, что это верный признак большого скандала. На пощечину он не обратил внимание. Надо было срочно найти веское оправдание:

– Да выпил вроде один стакан, а захмелел.

– Ты мне брось это! Узнают твои дядья – мало места будет!

– Ну ладно, мать, ладно, – улыбался умиротворяюще сын, – не буду больше. Ладно, – он похлопал ее по плечу.

– Смотри у меня!

Вскипевшая было мать успокоилась. Об этом свидетельствовали пятна, медленно сходящие с шеи. На следующий день она все рассказала Генералу.

– Нечи, как ты могла ударить взрослого, тем более выпившего парня? – возмущенно вопрошал брат. – И он тебе ничего не сказал?

– Нет.

– А, если б он тут же развернулся и ударил тебя? Ты понимаешь, к чему это может привести?

– А, что делать?

– Если он один раз тебя ударит, то второй раз для него будет легко это сделать. Ты понимаешь? И ты всегда будешь ожидать, что тебя может ударить собственный сын. И дочерям тоже такое может со временем понравится. Ты понимаешь о чем я?

– Понимаю.

– Еще раз, если его тронешь, я не знаю, что сделаю, – сказал в сердцах брат.

Но и в следующий раз она дала ему пощечину, по той же причине. И опять поведала все Генералу.

– И он тебе ничего грубого не сказал, – подскочил тот с табуретки.

– Нет, не сказал.

– Ну что ты за человек, Кики? Чужие дети с отцами дерутся, на матерей кидаются. Смотри, дождешься. Он взрослый парень, – увещевал ее Генерал.

Кики призадумалась. Вспомнила, как соседка по торгам на базарчике спрашивала ее: «Твой сын тебя не материт? А мой материт и меня и бабку тоже».

Нет, Алекси был еще тот лис, знал к матери подход, но все-таки на третий раз Кики не стала замахиваться на выпившего сына. Зачем искушать человека, если он неисправимо делает все, что хочет?

* * *

Возвращение Ани с ребенком назад в Осакаровку никого особо не удивил. А мать ее, Кики тем более. Не нравился ей этот Семка Апостолиди с самого начала. И очень пожалела дочь: боялась даже подумать, что судьба ее старшей может стать похожей на ее судьбу: проживет одна всю оставшуюся жизнь, но видать ждет Аницу именно это.

Младшая дочь с радостью принялась нянчиться с племянницей. Двадцатилетняя тетка Маша, сестра Аницы, как ни странно, оказалась хорошей нянькой. Правда ненадолго ее хватало. Больше часа она с Танечкой не возилась.

– Забери свою, красавицу, – говорила она. – Хорошо с ней, но делу время, а потехе час. Пора и честь знать. У меня свои дела. Не все коту масленица. Отдохнула от ребенка, пора снова впрягаться. Так, что забирай свою принцессу.

Аня не очень-то любила, когда кто-то вместо нее тетешкал дочь: любила сама с ней возиться. Правда, когда брат брал ее на руки, Аница отдавала дочь безропотно. Ребенок любил руки Алекси… Танечка агукала, улыбалась, хватала за нос близко склоненное лицо дяди. Вскоре Аня вышла на прежнюю работу, а Кики взялась смотреть за внучкой.

Очень хорошо, что так получилась, и дочь вернулась. По крайней мере, это лучше, чем у Ирини: слыханное ли это дело, когда от матери нахально уехали, по очереди, две дочери. Уму непостижимо! То, что Наташка не жила с Саввой, ей ничего не говорило. По ее мнению, хорошие дочери должны находится там, где их мать. Вон какая у нее вредная младшая дочь, а не дергается никуда. Знает, что ей не простят ни мать, ни дядьки. А Ирининым дочкам, что? Они и дядек-то своих раз в год не видят. Их не волнует мнение родных. Бедная, бедная Ирини!

Кики по-хозяйски оглядывала свой огород, проходя вдоль грядок с внучкой на руках. Конечно, за огородом она тоже успевала смотреть, благо внучка была спокойной девочкой и спала каждый день по два-три часа. Этого времени хватало, чтоб бабушка успела процапать, полить огород, ну и все остальное, что положено сделать по дому. Кики денно и нощно молилась про себя, чтоб Ирини переехала в Осакаровку. Аница рассказывала, что тетка собирается продать дом и переехать к ним, как только Женя закончит техникум. Кики поможет подыскать ей хороший дом и будет Ирини жить рядом с сестрой и братьями. Скорее бы! Вот тогда бы началась другая, намного интереснее жизнь. И куда-то сходить вместе можно будет, а то без мужа не очень-то разбежишься даже на свадьбу пойти. Женщины думают, что такие одиночки только и думают, как мужей чужих отбивать. Ну, может не совсем так, но косо смотрят, это – точно. Ужас какой-то! Ну, а с Ирини Кики всегда чувствовала себя увереннее.

* * *

На второй день по приезду дорогих гостей, Михаил повез их на своей машине посмотреть Акрополь. Харитон, впрочем, также, как и его друзья, ощутил встречу с прошлым в полной мере. Очень был волнующим тот момент, когда они поднялись по бесконечным лестницам к полуразрушенному древнему зданию, прошлись между колонн, подошли к краю высоко возвышающегося краю земли, на которой стоял древний прекрасный Парфенон и другие архитектурные останки зданий. Был полдень и горячий ветерок обдувал лицо. Ветерок тоже исходил откуда-то сверху с неба, из прошлого. Казалось, сейчас откроются божественные врата, и сам Господь появится во всей Своей Славе.

Харитон широко перекрестился.

– Хорошо-то, как здесь! – вздохнул Алексис. Так бы и жил здесь…

– Не разрешат, – сыронизировал Генерал.

– А жаль, – Алексис повел глазами кругом, – какая красота, просто божественная! Давайте сфотографируемся. – Он вынул фотоаппарат. – Сделаем карточки – через день, другой, дам вам, покажете дома своим. А ты, Генерал, – обратился он к нему, не забудь переслать Ирини кое-какие. Пусть посмотрит на Элладу хоть с фотографии.

Вечерами до поздней ночи расхаживая по Афинским улицам трое друзей восхищались красотой архитектуры древних зданий, старых и новых церквей, а также первое время удивлялись, как много всего есть в супермаркетах и маленьких магазинчиках и периптерах, похожих на ларьки. Чего только не было в таких периптерах: одних сортов шоколада, около полсотни.

– Да, нашему неискушенному покупателю все это может показаться нереальным.

– Ну, так эти заведения имеют своих хозяев, – прокомментировал всю эту необычность Алексис, – Здесь нет государственных магазинов. Даже больницы, и те кому-то принадлежат.

Алексис кивнул:

– Да, да, я специально перед поездкой много почитал о Греции, так вот – государственных больниц и школ здесь мало, в основном, они частные. Везде у них порядок потому, что есть заинтересованный человек, в лице собственника, который контролирует, чтоб все было в порядке, иначе он потеряет пациентов или клиентов. А у нас как?

Алексис, как заметил Харитон, в последнее время занимал пессимистическую позицию. Нет, он никого не ругал, но стал в свои сорок лет каким-то чуть ли не безразличным ко всему, то бесшабашно веселым, особенно, когда выпьет. Кстати, пьянел он быстро. Видимо, со здоровьем не все было в порядке.

– Ну, как у нас в стране мы знаем, – отреагировал Харитон.

– Подумаешь, в магазинах наших не все есть, так что теперь? Зато нет у нас богачей. Люди живут примерно одинаково.

– И никто никому не завидует, – засмеялся Харитон.

Засмеялся и Алексис:

– Зато у нас, в нашей больнице, главврач пьет беспробудно и никого это не волнует все, потому что у него есть «рука», которая его всегда защитит. И недостаточно компетентен он, и на работу может не выйти, а ему все нипочем. Поэтому в больнице чехарда, никто не работает, как следует. Мне на это просто тошно смотреть, а что делать? Приходится терпеть. Всю, эту грустную историю, Алексис рассказывал живо и весело, как будто все происходило не в его жизни. Закончил он стою тираду характерным жестом со словами:

– «Против лома нет приема!»

И засмеялся, оглядываясь на Харитона. Тот улыбнулся в ответ.

– Что теперь делать, везде есть свои издержки, – заметил Генерал, – думаете здесь все гладко? Я спрашивал у Михаила, он говорит безработица в стране большая. А у нас? Кто хочет работать тот работает. А, кто как работает, так и получает.

– А я вот решил больше не работать, – заявил Харитон, задорно посмотрев на друзей, – буду заниматься только фарцовкой. Раз наши рынки сбыта полупустые, буду их заполнять я. Вот отсюда, например, повезу, как можно больше джинсов, джинсовой ткани. В ваши чемоданы тоже положу, если позволите.

– О чем разговор, пожалуйста! – усмехнулся Генерал. – Делай свое дело!

– Да я шучу, дружище. Сейчас будем уезжать, столько набежит барахла от родных, что рук не хватит все это нести, так что купим самое необходимое.

Все втроем они съездили и в северную столицу Греции – Солоники. Там их ждали родственники по линии яи Софии. Столько вещей они понадарили своим гостям, что, действительно, не хватало рук все унести. Кроме того, в магазинах столько всего было красивого и яркого, особенно для детей, что невозможно было пройти мимо. В положенный срок, затаренные до предела, полные впечатлений, друзья возвращались назад опять же через Москву. Алексис решил задержаться там, у Клеоники, узнать досконально, как оформлять все документы для всей семьи, чтоб уехать на ПМЖ, как теперь называли – постоянное место жительства. Друзья удивлялись, как же он собирается без языка стать врачом в другой стране. Но Алексис на удивление был настроен оптимистически:

– Ребята, не бойтесь! Я навел справки. Свой диплом я переведу там, пошлю в компетентные органы, они его оценят, смогу ли я с ним там работать, укажут, какие предметы я еще должен доучить и сдать и вот я снова обрету свой диплом врача и смогу практиковать.

– Но, как ты с пациентами будешь говорить? Как рецепты будешь выписывать? Современный эллинский язык, это тебе не понтийский.

– Я смогу, я все смогу, только дайте мне выехать из СССР на свою Патриду.

Харитон и Генерал смотрели на него, как на героя собравшегося бросится на амбразуру.

Харитон был не готов еще принять такое решение, а Генерал и думать не собирался: для него Осакаровка была дороже любого другого места на земле.

* * *

Возвращение Харитона было омрачено сообщением Слона, что на Анастасию положил глаз некий представительный мужчина, командировочный из Москвы. Слон познакомился с ним и предупредил, что Анастасия замужем и муж – парень серьезный, приедет могут быть неприятности. Но это не испугало товарища, и он продолжает посещать ресторан по субботам и воскресеньям, когда на подиум выходит петь Настя. Приносит корзины цветов, делал и подарки, но Анастасия категорически отказалась их брать. Цветы тоже не хотела брать, но москвич так тактично и обаятельно сумел убедить ее, что любой почитатель таланта любой певицы преподносит цветы, как дань таланту, а не чему бы то не было еще. Анастасии неудобно было не взять их.

Телеграмму Харитон дал Слону из Москвы, так что он его встречал, а не Настя. Вот верный друг и поведал последние известия. Харитон не удивился. Когда он там бывал во время выступлений жены, мужики тоже пытались подъехать к ней, но при виде грозного лица, а главное мускул ее мужа, боялись близко к ней подойти. Хотя прорывались некоторые, целовали ручку.

После всех объятий, он спросил Настю:

– Ну, что, у тебя появился серьезный поклонник? Видный, говорят, мужик из Москвы?

Засмеявшись, Анастасия ответила:

– Появился. Тебя ж нет, вот и появился.

Она хотела перейти на шутливый тон: «Свято место пусто не бывает», но взглянув на него побоялась: Митя хмурился, не смотрел на нее. Потом радовалась, что не сморозила глупость потому, как на следующий же раз, он пошел в ресторан вместе с ней и уселся на свое место насупив свои басмачьи брови.

Москвич тоже сидел на своем месте. Одетый с иголочки, он выглядел импозантно, но в меру. Слон показал глазами, где сидит поклонник, но Харитон не повернулся посмотреть. Когда Анастасия закончила свое выступление, и москвич поднес роскошный пахучий букет пион, к ним подошел Харитон:

– Позвольте представиться, – сказал он, – Дмитрий, а Анастасия моя жена. Вам, кажется, очень нравится ее пение? – спросил он с некоторым напором.

Счастливая улыбка сошла с лица москвича. Рассеянно глянув на Настю, он сказал:

– Д-д-а. Очень красиво поет ваша жена.

Харитон, взяв ее под руку, кивнул:

– Наше почтение, – и направился к своему столику.

Больше в ресторане «Олеся» командировочный москвич не появлялся.

Однако Харитон с того дня чувствовал себя не в своей тарелке. Был раздражителен, легко вспыхивал. Однажды, опять же в ресторане, какой-то очередной смельчак настойчиво приглашал ее потанцевать в момент, когда припозднившийся Харитон вошел в ресторан. Увидев такую картину, он хлопнул парня по плечу. Тот обернулся и увидев разъяренное лицо, ретировался так молниеносно, что с лица Дмитрия – Харитона несколько минут не сходила удивленная мина.

Дома он съязвил по этому поводу. Настя ничего не ответила, не стала с ним разговаривать. Наутро он обратился к ней, а она молчит, не смотрит в его сторону. Вспыхнув, Харитон дернул ее, дескать что ты не отвечаешь. Анастасия переодевалась после сна, не удержав равновесие, она упала, больно ударившись голой грудью об выпиравшую ручку тумбочки. Он помог ей подняться, помог лечь на кровать, попросил прощения. Примирение было быстрым и бурным. Настя попросила принести смоченное холодной водой полотенце положить на ушибленную правую грудь. В тот день она поднялась с постели только к обеду. Харитон ходил кругами вокруг нее: понимал, что не очень-то она его простила. Он даже забыл про свои джинсы и другие шмотки, которые привез для продажи и в этот день должен был отвезти своему реализатору. Ругал себя за безудержную дурную ревность. И почему у него никогда такого не было по отношению к Эльпиде? Та работала в школе, постоянно среди людей. И директор ее был молодой, да к тому же бабник – сама Эльпида охарактеризовала его так. Нет, определенно Дмитрий-Харитон не мог разобраться в себе и своих женщинах. Слава Богу с детьми все в порядке. Анечка, разумница хорошо учится, Михаил в техникуме. Георгий поступил в педагогический на исторический факультет. Пошел по стопам мамы – учительницы. Но и отцовской хваткой не пренебрегает: торгует будущий историк папиным товаром среди своих сверстников – студентов.

* * *

Через два месяца после приезда Харитона с друзьями, Альберт Аслонян получил приглашение от дяди Гургена из Афин. Визу можно было уже оформить в местном Адлерском милицейском участке. У кабинета, на которой висела табличка с краткой аббревиатурой «ОВИР», где оформлялись визы на поездки зарубеж, стояла огромная толпа. А ведала им жена милицейской «шишки» Пустовойтова Елена Степановна, довольно неприятная высокомерная дама с претензиями на интеллигентность. Эта «интеллигентка» брала на свою «лапку» не хилые взятки. Меньшая доля таких подношений были пара хороших, желательно многозвездочных коньяков, шампанское, шоколад. Наши друзья, конечно, не поскупились, и через три недели их загранпаспорта с визой были готовы. Быстренько поменяли в банке свои рубли на драхмы и распрощавшись с семьями они отправились за новым дефицитным товаром в Грецию опять же через Москву. Слон, знавший потребности рынка лучше Харитона, рвался посмотреть, что можно прикупить и для себя, и для торговли. Кроме того, втайне он мечтал переехать из родной страны куда-нибудь подальше, пусть и в Грецию. Хотелось бы, конечно, во Францию, где обосновались многие армяне, хотя бы знаменитый Шарль Азнавур. До чего же наша страна умеет все скрывать! Каких великих певцов – соплеменников люди не знали десятилетиями! Про Азнавура Слон узнал, случайно посмотрев какую-то музыкальную передачу по телевизору.

Когда Харитон услышал пение гречанки Иованны, то был просто в восторге и часто напевал с ее акцентом «Грузия-любовь моя», которую певица исполнила на русском языке. Больше никого советское телевидение не показывало, как будто не было больше исполнителей греков и армян и других нацменьшинств. Удивительно, как задержался на сцене азербайджанец Муслим Магомаев. А вот Жан Татлян, советский певец – армянин, появился на эстраде и чуть ли не мгновенно исчез. А ведь пел прекрасно. Про советских греков и говорить не стоит: им дорога заказана на большую эстраду. Слон любитель музыки. Дочь подрастет – обязательно пойдет в музыкальную школу. Когда поет Анастасия, он, как говорит Харитон, «теряет нюх». Эх, жил бы он зарубежом, открыл бы свой ресторанчик, с певцом или певицей, какая бы жизнь пошла! Вечный душевный праздник!

В семидесятые годы армяне интенсивно селились в Адлере так, что друзей и знакомых у Слона среди них было с избытком. Многие ребята рассказывали, что в Греции тоже очень большая армянская община, готовая помочь обжиться на первых порах. И какое же это везение, что там жил его родной дядя Гурген! Он то и ввел объявившегося племянника в круг Афинской армянской общины. Побывал Слон с Харитоном в семьях своих родственников, в армянских церквях, клубах, ресторанах и кафе.

Через неделю они поехали в Солоники к Харитоновым родственникам и, где Слон тоже должен был встретиться со своим троюродным братом, адрес которого дал дядя Гурген.

Салоники Слону понравились больше.

– Меньше суматохи, толкотни. Улицы прямее, похожи на Адлерские. В Афинах, мне кажется век проживи, не найдешь нужной дороги, заблудишься легко. А здесь нормально. Да и не так жарко, слушай. Там настоящая Африка!

И в самом деле, в столице Слон обливался потом, не успевал носовые платки менять. Пил постоянно. Даже Харитона опередил по количеству выпитых напитков.

Харитон смеялся:

– Бери с меня пример: человек я не толстый вот и легче переношу жару. Делай выводы, товарищ!

– Ничего, привыкну. Здесь чуть жарче чем в Адлере. – Слон вопросительно посмотрел на Харитона.

– Что? – спросил тот.

– Да вот, есть у меня мыслишка остаться здесь. Открыть свое дело, ресторан, например…

– Хватит тебе денег? На такое дело какие же деньжища нужны…

Слон наморщил лоб:

– Продам все!

– Ты не забыл, что «В Греции все есть?» – напомнил ему Харитон. – А мы, как ты знаешь, живем за счет фарцовки, дефицита, который кормит нас с тобой в Союзе. А здесь дефицита нет. На что мы будем жить?

Слон нахохлился. Кажется, вправду не все предусмотрел… Но, помолчав, он вдруг заявил:

– Знаешь, а я и не хочу, возить эти тряпки, драть тройную цену и на это жить. И бояться, что тебя засекут, повяжут. Не хочу оглядываться на милицию. Сыт я этим по горло. – Слон приставил ладонь к шее. – Я хочу почувствовать себя хозяином какого-нибудь серьезного дела.

Слон даже остановился. Бросив взгляд на Харитона, он тут же отвел глаза. Он и сам не ожидал, что может встать в оппозицию с верным другом. Боялся, что тот может обидеться. Харитон, выслушав его тираду, помолчал, видимо переваривая сказанное, и, неожиданно, поддержал его:

– Хорошо, согласен. А мне чем заняться?

Слон сразу же нашелся, как будто ответ его был заготовлен давным-давно.

– Открой магазин. А Анастасию пусти петь в мой ресторан.

Харитон насмешливо мотнул головой:

– Эк, ты размахнуться хочешь…

– Ну, давай оба откроем рестораны. В разных районах города. Я вот присмотрел себе местечко на Вардари. На место в центе, в районе Аристотелуса, рассчитывать не приходится, а вот здесь еще, может быть, будет такая возможность. – Слон потирал руки, с удовольствием разглядывая витрины застекленных магазинчиков, на нижних этажах зданий. – Эх, скорее бы сюда. Хочу, чтоб дочь моя сразу пошла в греческую школу. Русскому научим сами.

– А что моей Нюрочке делать? Каково ей будет в школе без языка?

– Мои братья, армяне, говорят, что здесь есть специальные школы, где учатся русские греки. И взрослым дают бесплатные уроки и даже платят за посещение таких уроков. Так называемый минимум. Кажется сорок пять тысяч драхм в месяц.

Харитон поморщил лоб, выпятил губу. Пауза, однако, была недолгой:

– Надо думать, надо подумать…, – сказал он раздумчиво. Все ничего, однако думаю, что будет делать мой сын с его историей в Греции?

– Будет у тебя бизнес, будет ему работа, а там он разберется, – мягко, но настойчиво убеждал Слон.

Харитон неопределенно пожал плечами.

– Посмотрим, может быть…

Слон понял, что склонил друга на свою сторону. Тон, с которым были сказаны последние слова, говорили о его положительном решении. Кто-кто, а уж он то знал Харитона. Однако он не знал, что появилась преграда, которая надолго задержит их выезд из страны.

* * *

Приехала Наташа на осенние каникулы. Стояли теплые ноябрьские дни. Позади дома сиротливо лежали небольшими горками последние опавшие листья с трех яблонь, посаженных еще в первый приезд Роконоцы. Их тонкие ветви доставали до окон кухни и «детской». Ирини только и успевала выметать со двора налетевшие листья со всех деревьев вокруг дома. Как и все соседи, она устроила у себя на огороде костер, куда снесла всевозможные сухие коренья, ветки, стебли, листья, какие-то ошметки. Приятный запах костров со всех соседских огородов стоял несколько дней и навевал ностальгические мысли.

Ирини смотрела загипнотизированно на огонь и долго думала о событиях прошедшего года. Загавкала Пальма, и она, отвлекшись, отвела глаза.

Теперь в голову лезли другие мысли: вот и опять скоро зима, наступит очередной Новый год, а радостей так мало на ее долю.

Ирини прямо здесь, посредине двора, помолилась про себя, попросила Бога отвести от нее и ее детей какие-то ни было напасти.

Наташа приехала вчера, а Женечка не смогла приехать повидаться с сестрой. Хотя очень хотела увидеть старшую сестру, скучала по ней. Наташа выглядела уставшей с дороги.

– Ну, как у тебя дела, мама? – спросила она, обнимая мать и оглядывая комнату. Ирини почувствовала покровительские нотки взрослой дочери к немолодой матери.

«Конечно, работает, грамотная, учительница, с умными людьми общается. Вообще, молодец она!» – промелькнуло в голове Ирини.

– Как дела? Как всегда… Работа, дом. Вот и все, – ответила она грубовато. – Рассказывай лучше, как у тебя дела.

– У меня все хорошо.

Сбросив светлый плащ, дочь, поджав ноги, устроилась на диване. Она явно хотела рассказать о своей новой работе. Не так было в прошлом году. Тогда, в самом начале своей педагогической деятельности, она написала Ирине единственное письмо, где рассказала, что попала в чисто казахский аул, где не было ни одного русского человека. На русском казахи говорили, но плохо. Каково учить их писать сочинения по Пушкину и Толстому?

Наталья писала, что вместе с ней туда попали еще две девчонки – учителя биологии и математики. Но они посмотрели такое дело, сообщили родителям и их быстренько через районо открепили оттуда и их отправили на отработку в другое место. А ей, ясное дело, помочь некому, придется терпеть целый год, хотя требуют отработать два. Письмо то было пронизано горечью обиды за себя.

– Ну, рассказывай, как у тебя идет работа, – Ирини удобно устроилась на диване со стаканом любимой простокваши. Наташа сидела тут же, пила компот с печеньем.

– Мам, что рассказывать? Все хорошо. Я люблю детей, а они меня. Вот так и живу.

Тетя Марица и дядя Костас очень хорошо ко мне относятся.

– Женихов нет?

– Вот чего нет, так нет, – ответила дочь тоном, не позволяющим дальше говорить на эту тему.

– Фотографии привезла?

– Некогда фотографироваться. Мой фотоаппарат, твой подарок, что-то забарахлил. Но в следующий раз, обещаю – привезу. Ты лучше расскажи, как твое здоровье?

– Ничего, пойдет… Сердце иногда покалывает. Радикулит нет-нет схватит.

– А сейчас вижу малярия у тебя опять высыпала?

– А… сейчас уже ничего. Ирини притронулась к болячкам на губах. Герпес уже проходит.

– Как это у тебя происходит? Не одеваешься, что ли? У меня никогда такого не бывает.

– У тебя другая кровь. Отцовская, наверное. У Жени и Кати простуда, как у меня высыпает.

– Я просто никогда не простужаюсь. И сквозняков не боюсь.

– Молодец! А отец твой боялся их. Не знаю тогда, в кого ты у нас такая, выходит, крепкая. – Разговаривая, Ирини складывала дрова в печь, собираясь затопить. – И Слава Богу! Болеть – приятного мало.

Наташа разбирала свою сумку.

– Жаль, что Женьки дома нет. Передашь ей от меня эти духи. А тебе тапочки. Она подала ей симпатичные аккуратно сделанные домашние тапки.

– О-о, спасибо!

Огонь в печке уже пылал. Ирини захлопнула дверцу, открыла поддувало и подвинула шлепки к себе примерить.

– Как раз. Она повертела носками. – Любо дорого посмотреть. Сколько стоят?

– Мама, это подарок. Про цену не спрашивают.

– Ну, спасибо, дочка!

– Носи на здоровье!

– Хорошо хоть платят тебе?

– Так себе. Говорят, первые три года не очень, потом какие-то надбавки будут.

– Ну и Слава Богу! Все у тебя будет хорошо. Как-никак у тебя диплом, высшее образование…

– Да… Диплом… Так легко его, оказывается, получить…

– Как это?

– Я ведь думала, что учиться будет так тяжело, что не потяну, а, оказалось наоборот. Я могла б три таких института легко закончить. Пойти б в аспирантуру, но кто ж будет меня содержать? – усмехнулась дочь, бросив на мать иронический взгляд. Ирини сидела на диване, смотрела перед собой, молчала.

– Да ты не думай, мама, – прервала паузу Наташа, знаю, – что хватит на твоей шее сидеть. Спасибо огромное, что устроила в институт. Спасибо! – Она обняла мать, быстро поцеловала в щеку.

Ирини, как всегда, отстранилась:

– Ты же знаешь, не люблю поцелуйчики, – проговорила она, неудобно и скрытно вытирая щеку о свое плечо.

Наташа смотрела и улыбалась:

– Вытирай, вытирай, а то, может, твоя дочь заразная…

Сели за стол, поговорили о том о сем. Наталья засобиралась к подругам.

– Ну, что ж ты, не успеешь приехать, и сразу исчезаешь…посиди, отдохни, с матерью поговори.

– Мам, у меня же всего неделя отпуска. Дай Бог здоровья нашей директрисе, разрешила съездить тебя повидать. Не ближний свет. Мы ж должны на каникулах работать.

– А что там делать: дети же не учатся?

– Учителям всегда есть над чем поработать. Планы, например, писать на новую четверть.

– Ну ладно-ладно, иди. Да, смотри, поздно не возвращайся. Сама знаешь, зеки кругом только и шлындают. Только и слышишь: кого-то убили, кого-то изнасиловали.

– Не беспокойся, мама. Приду не поздно.

А вот не пришла. Уже полдень, а ее все нет. Видимо, переночевала у подруги. Ирини пошурудила костер, подкинула сухие виноградные ветки.

Глава двадцатая

Пролетел еще один год. Много чего переменилось за это время: женился старший сын Мавриди – Степан, новоиспеченный ветеринар. Дочь Саввы, Катерина, уже год работала на торговой точке в одном из зданий Адлерского Курортного городка, кстати, в десяти минутах ходьбы от их дома и была довольна, а значит и ему, отцу, было хорошо. Савва радовался, что и старшая дочь живет, можно сказать, рядом. Спасибо Костасу, приютил ее у себя. Хоть за жилье Наталье не надо платить. Вроде зарабатывает, но денег, говорит, не хватает. Постоянно покупает себе обновы. Считает, что учительница всегда должна быть хорошо одетой. Тоже правильно… А то ведь ученики такие пошли: обсуждают своих учителей, как каких – то кумушек: и как одета, и как на лицо выглядит, и как ходит, и как говорит. Савва по Катерине и младшей Зине судит. Те постоянно зудели про своих, как они называли «преподов».

Да, Савва радовался, что дочери здесь. Тем более, что самому в их жизни не приходилось принимать особого участия. Наталия приезжала к ним в дом только раза два и то на дни рождения отца и сестры. А что ей ездить? У них тесно. Савва так пока и не дождался улучшения жилищных условий. Но ничего, еще немного надо подождать. У Костаса просторно. Старшему, теперь женатому, Степану, он сумел выбить отдельное жилье. Молодец! А Марица в восторге от Наташки. Они там такими подругами стали, просто удивительно! Сколько Марица общалась с Катей, такого отношения не было. Удивительно…

Марица постоянно твердит, что Наталия очень похожа на него и лицом и характером. Савва был уверен, что такой дружбе со стороны хозяйки дома, дочь заслужила именно из-за своей похожести с отцом. Это лишний раз доказывало, как на самом деле Марица относится к нему, Савве. Настроение Саввы всегда поднималось, когда в голову приходили такие мысли. Хотелось ехать в Поляну, повидаться со всеми Мавриди и дочкой. Правда с дочерью как-то не особо приходилось поговорить. Она всегда была на работе или, если оказывалась дома, спешила куда-то по делам. Ничего страшного: она взрослый человек, у нее своя жизнь. «Придет время еще наговоримся», – думал он и мысли его направлялись на другое, как, например, сейчас – о предстоящем собрании родственников в доме младшего брата Федора на его день рождения…

Осенью братья часто собирались у Саввы, благо Зина безропотно почти без помощи девчонок готовила еду на всех. Приходили кумовья, Митька, Федя с женой. У Федора день рождения в начале октября, все опять собрались в полном составе, плюс друзья Федора с женами. Приехали поздравить именинника и Костас с Марицей, они как раз отдыхали в сочинском санатории. Мавриди обычно ездили отдыхать после сезона работ на берег в какой-нибудь санаторий или дом отдыха. Им, как знатным пасечникам, давали хорошие стопроцентные путевки. Профком оплачивал, конечно. Их друг, Владимиров, замупраявляюшего пчелохозяйством, следил, чтоб им доставались лучшие путевки.

Костас и Савва всегда были душой празднества. Ели, пили и танцевали. Братья играли на баяне по очереди. Двор у Феди большой, крытый брезентом. Было уже прохладно, но нормально для разгоряченного алкоголем народа.

Савва танцевал с женой, но и с другими женщинами тоже. С Марицей два раза. Она была нарасхват. Савва удивлялся, как мужчины все хотели потанцевать именно с ней. Костас не танцевал. Правда один раз как-то косо, боком потанцевал с Зиной. Она по росту подходила ему. Танцевали долгие греческие танцы все вместе. Иногда просто дух захватывало. У Саввы, под конец, сердце внушительно заколотилось. «Хорошо хоть не пил почти», – подумал он про себя. – «А то пришлось бы прилечь», – он к своим сердечным покалываниям привык уже. Ходил раз в больницу, ему дали «Капли Зеленина». Он их пил исправно. Вроде помогали.

Словом, праздник удался на славу. Савва вспоминал его постоянно. Зине тоже понравилось. Они решили, что на Новый Год соберут народ у себя. Конечно, не такую ораву: семьи братьев, Аню и Марицу с Костасом. Жаль, теперь не было с ними единственной родственницы из старшего поколения, тети Раи. Перед смертью она сильно болела, угодила в больницу. Савва ездил к ней с Аницей. Она уже ходила, но вид у нее был жалкий. Живот выпирал, как у худой беременной.

– Вот смотри, Савва, как он выпирает, – говорила она показывая на живот. – И не потому, оказывается, что я много ем, а потому что это у всех диабетиков. Почти у всех. А я все старалась меньше есть, думала это от еды.

– Ну, что ж теперь… Живот и живот. Замуж вам не выходить. А мы вас и такой любим, – подбадривала ее невестка Галина, пришедшая с сыном навестить свекровь.

– Знаю-знаю, – печально – жалко отвечала тетка. – Все мои племянники меня уважают и любят, кроме собственного моего сына.

– Не обращайте внимания. Зато теперь у вас есть дочка в лице Галины и внук. Внук сидел на коленях у Саввы и тянул его за нос.

– Э-э-э ты, что, пострел, он у меня и так длинный, – засмеялся Савва. Галина рассмеялась вслед за ним.

– Какой там он у тебя длинный, – возмутилась тетя. Нос как нос. Такой нос мужчину красит. Что ты хочешь такой микроскопический, как у соседа нашего Мишки? Очки даже не держатся. По мне лучше длинный, чем не в меру короткий.

– Тоже правильно, – согласился Савва, вспомнив Мишкин нос. Что поделаешь, в покойную мать пошел.

– Нормальный у Саввы нос, не правда ли, Галя? – обратилась тетка к невестке.

– Савва, ты парень симпатичный, не переживай, – хмыкнула та.

– Кто бы сомневался! – усмехнулся он в ответ. Опять вспомнилось, как тетка, в его подростковый период гнала от себя: «Уходи-ты не красивый и длинноносый, нечего тебе здесь околачиваться». А через тридцать лет, когда исчезла ее красота, вдруг он для нее стал прямо – таки красавцем. Странные метаморфозы происходят с людьми в этой загадочной жизни.

* * *

Прошли ноябрьские праздники. Дни были яркими. Почти весь месяц прошел без дождей. Осень – любимая пора Саввы. Он любил все цвета и запахи увядания, ощущал кожей особенную прелесть осени. Любил праздники, когда весь город украшен флагами, а люди веселые, какие-то более вежливые, приятные, красиво одетые. Он обожал участвовать в праздничных застольях. Правда сам их ленился устраивать, но принимать участие – с удовольствием.

Не так давно Савва ездил вместе с Зиной в Мацестинский санаторий, где принимали радоновые ванны Костас с Марицей, потом обедали неподалеку от их места отдыха в ресторане. Там была еще одна пара, старые друзья Мавриди. Мужчина с яркими голубыми глазами и глубокими залысинами читал свои стихи о любви и поглядывал на Марицу. Савва ревниво косился то на Марицу, то на поэта. Настроение немного подпортил этот рифмач Гена. Савва про себя назвал его Чебурашкой. Марица, подперев рукой подбородок с улыбкой слушала стихи, потом сказала Чебурашке кучу комплиментов и вскользь заметила:

– О, вы знаете, Гена, а Савва у нас тоже писатель, он печатался в «Черноморской здравнице». Вы, случаем, не читали?

– В самом деле? – удивилась жена рифмача, Анна. Савва сразу запомнил ее имя, она тезка его сестры.

– Да, Савва, это была, кажется, басня или что-то наподобие? – обратилась Марица к Савве. Глаза ее излучали максимум тепла.

– Да, – сказал он рассеянно, – басня – памфлет.

– В самом деле? О чем она?

У Саввы не было желания говорить о басне, но принялся рассказывать:

– Как сказать… басня об осле, то есть человеке с соответствующими ослу мозгами.

– Нет-нет, давайте лучше выпьем, – предложил Костас. Хватит сегодня поэзии и прозы. Давайте пить и веселиться. У меня тост:

Все согласно подняли бокалы с шампанским:

– Выпьем за дружбу! – предложил, изрядно уже выпивший, Костас. – Чтоб мы встречались в этом составе, как сейчас, каждый год всю нашу жизнь! Я знаю вас, как хороших людей, – обратился он почему-то именно к Зине, – ну, а брата моего, само собой, я знаю с детства. С Геной и Аней познакомились лет десять назад. Вот давайте все выпьем за нас и нашу дружбу! – закончил он и залпом выпил содержимое.

– Костас, – укоризненно заметила Марица, – ну разве шампанское так пьют?

– А, как его еще надо пить, – недоуменно спросил Костас, – так вот и надо, сразу, не церемониться же с ним… Правильно я говорю? – обратился он к соседке Зине, слегка толкнув ее своим плечом, как бы ища поддержки.

Зина согласно закивала головой. Ее стакан тоже уже был пуст, и она вкусно хрустела какой-то зеленью.

– Зина, на вот, возьми шоколада, заботливо подвинул ей Костас. Хороший шоколад, – подмигнул он веселым глазом, – давай, я тебе его разверну.

– Да, я сама, Костас, спасибо! – засмущалась, осчастливленная вниманием, Зина, бросив смущенный взгляд на Савву.

Тот сделал вид, что ничего не замечает. Да и, что там было замечать?

* * *

Не первый год Аница Халкиди с дочкой жили у брата Дмитрия на птичьих правах. После ноябрьских праздников наступали холода и в их двенадцатиметровой комнате, сколоченной из фанеры, было холоднее, чем снаружи. Электрообогреватель не выключен ни днем ни ночью. Но это мало спасало. После работы она проводила время дома в основном под одеялом, также, как и Катя после школы. Обе не спешили домой. Сама она обедала в столовой пансионата, дочь – в школьной столовой, а дома перебивались едой всухомятку и чаем. Во двор выходили только по нужде, чтоб лишний раз не встречаться с хозяевами – родственниками, не раздражать их своим присутствием. Закутавшись в три одеяла, они с дочерью лежали в своих постелях, говорили по душам обо всем, вспоминали Осакаровскую жизнь, жестокую Корцалу, отца Кати. Отмечали, что он плохой муж, но хороший отец. Совсем недавно они узнали, что старших близнят чуть было не забрали в Армию, но отец откупился. Говорят, смуглых ребят шлют, в основном на войну, в Афганистан. Тимка не хотел терять сыновей. Ну, что ж: да, отец он и в самом деле хороший и на том спасибо.

Аницын покровитель, он же заведующий сауной, где она работала, обещал вот-вот помочь с квартирой… Обещанного, как водится, три года ждут. Вот два года уже прошло. После этого Нового Года будут сдавать опять дом их ведомства. Катя не могла дождаться, когда это произойдет. Скорее бы! Просто мочи нет.

На седьмое ноября, когда все собирались у Феди, она случайно узнала о сборе родственников на вечеринку в доме брата. Про нее забыли. В последний момент, когда Люсе понадобилась помощь, она постучала в дверь:

– Аня, выходи, ты что не помогаешь собрать на стол?

– Какой стол? – удивленно спросила Аница.

– Ты что, не знаешь, что мы собираем всю родню на праздник сегодня в обед?

– Никто мне ничего не говорил. Какие родственники?

– Ну все мы, Федины братья, с Красной Поляны кто-то приедет.

– Костас?

– Да, с женой. Пошли, поможешь, я одна с девчонками не управлюсь.

Аня собиралась в этот день к приятельнице, но она даже не стала об этом говорить невестке.

– Ладно, сейчас приду.

Полдня она помогала на кухне, а потом, когда прибыли гости – обслуживала их.

«Как девочка на побегушках», – подумала она про себя. Катюша тоже не присела, помогала матери. Саввина Катя, правда, немного помогала накрыть стол, а Сима, Митькина дочь, как принцесса, подсаживалась то к одному, то другому родственнику и развлекала их разговорами. Аница то и дело слышала взрывы ее веселого смеха. Поев, все дети ушли в дом, одна Катя сидела за столом, а потом ушла в их каморку.

– Может, ты пойдешь к своим друзьям, – спросила Аница дочь.

У Кати была близкая подруга, но на выходные та уехала к бабушке.

– Да нет, я полежу, почитаю.

У Ани защемило в груди от чувства отверженности своей и дочерней. Никому они не нужны… Братья ее дочечки далеко, с извергом отцом. То есть отец – то он отменный, но, как муж – безобразно жестокий.

Из всех родных Аница уважала больше всех Савву и Костаса. Савва хоть добрым отношением и советом помогает духом не пасть. Анна чувствовала его расположение. А Федя и Митя были какие-то холодные. Никогда с ней не поговорят: «здравствуй и до свидания», вот все, что от них можно услышать. Может, это потому, что они очень заняты – работа, дом, семья… «Скажи спасибо, что хоть приютили», – одергивала она себя, глотая слезы, раздумывая над своей судьбой.

«Неужели так будет всегда? – спрашивала себя. – Да нет же! Катя вырастет, выучится. Сыновья вырастут, приедут ее увидеть. Сто процентов. Так говорит Савва. Может, останутся здесь. Разве захотят они вернуться в степной холодный Казахстан, пожив хоть немного в таких красотах? И, конечно, у нее будет квартира. Не то что у Тимки, замухрышный дом. Хоть там и шесть комнат, но никаких удобств. И это тебе не Кавказ, а Северный Казахстан. Вот пусть и живет там. А здесь его никто не ждет. Ни она, ни Катюша. Она ненавидит отца».

– Ну, как жизнь? – кто-то спрашивал ее, наклонившись к самому уху. Водочный перегар спер ее дыхание. Она резко повернулась:

– А-а – Костас, нормально, нормально, – приветливо закивала она, – все нормально, – повторила она, отводя глаза.

– А замуж, когда соберешься, – спросил он, хитро сощурив глаза, – такая женщина, как ты не должна жить в одиночестве, – добавил он

– Не должна, да вот приходится… Нет женихов.

– Искать надо, да! А иначе как? Марица, – обратился он к жене, надо подыскать нам с тобой хорошего парня нашей Анице. Поможем? – он шутливо, в своей манере, задел ее плечом.

– Конечно, найдем, – блестящие глаза Марицы смеялись. В руках, как бы грея красное вино, она держала высокий бокал. И вся она, как бы излучала покой и довольство. – Ты только скажи, Аня, и будет сделано, – сказала она.

Аня смущенно засмеялась.

– Давайте, давайте, да побольше. А я только выбирать буду. Может, кого и выберу. В мои тридцать восемь лет, не так уж просто выйти замуж.

– А развод уже получила?

– Недавно, наконец, нас развели. Слава Богу!

Марица и Костас понимающе кивнули.

– Ну, теперь руки у тебя развязаны, можно думать и о замужестве, – сделала заключение Марица, – или, по крайней мере, просто заведи себе человека, – шепнула она Ане в самое ухо.

«Таковой уже есть, – подумала она про себя. – Неужели они знают про него?» Аница почувствовала, как краска заливает ей лицо. Взяв себя в руки, она сказала:

– Да, Марица, без мужчины плоховато. Вот определю Катюшу, буду думать тогда о себе. Она уже в восьмом классе.

– В самом деле?

Разговор перекинулся на детей и их будущее.

Аня завидовала всем присутствующим. У них все было в порядке. По крайней мере с жильем. «Господи, помоги мне!» – жарко молилась она каждый раз перед сном. И после долгой молитвы, слегка успокоенная, она, наконец, засыпала.

* * *

Савва понимал, что братья считали его неудачником. Мало того, что безденежный, бездомный: его халупу за дом нельзя было принять, просто временное местожительство, еще и разведенный, и практически – безработный. На своей тяжелой работе, он зарабатывал гроши. Не то что младший Федя, у которого все везде было схвачено. Везде друзья, которые всегда помогут достать все что нужно, от хорошей зарплаты до стройматериалов для дома. Федор работал в Чайсовхозе прорабом на стройке. Как ему удалось занять такую должность, Савва трудно представлял, потому как с детства Федя не любил умственно напрягаться. А о Митьке нечего было и говорить. Он и здесь, в Адлере, работая на грузовике, знал, что, где и когда можно было хорошо заработать и нагреть при этом руки.

Денег у него куры не клевали. В его доме, как и прежде, если были конфеты, то коробками, мед – бидонами, бензин-цистернами, масло сливочное ящиками и так далее. Весь двор был аккуратно завален стройматериалами. Холодильник ломился от продуктов. Но при всем при этом, деньгами он не разбрасывался. Детям давал только на необходимое. Собственно, и Савва не особо швырялся деньгами. Кате и Зине давал, когда видел, что в самом деле надо. В этом плане у него вроде как было все нормально. А вот неприятие братьев, да и кумовей ему очень не нравилось. Только с Костасом он чувствовал себя комфортно. Никогда он не давал ему почувствовать себя не успешным человеком. Наоборот, он говорил всем, что Савва – голова, а вот братья его, не так преуспели в смысле образованности. И Костас, и Марица считали Ирини виновницей их развалившейся семейной жизни.

– Я не представляю, что это за женщина, которая могла потерять такого мужа, – не уставала выражать свое удивление Марица.

– Да, у нее не все дома, – вторил ей Костас. – Порядочнее Саввы трудно найти в природе! – запальчиво добавлял он.

И они были искренни в этом своем мнении. Марица думала про себя, что из Саввы можно было такие веревки вить, будь она его жена. «Как можно было не суметь понять его?» – удивлялась она. Ирини представлялась ей жесткой, самовлюбленной красавицей. Из рассказов Наташи, Марица давно поняла, что ее мать является той самой Ирини, в девичестве Христопуло, с сестрой которой она когда-то в далекой молодости переписывалась. Дурой ее нельзя было назвать так, как сам Савва и Катя, говорили, что она очень умна. «А, все-таки не иначе как дура… Где она найдет лучше, даже со своей красотой и умом?» С другой стороны, как хорошо, что они расстались! Зато теперь она, Марица, хоть это и эгоистично с ее стороны, имеет возможность часто видеть и общаться с братом Костаса. Как интересно с ним просто поговорить! Какой он интеллигентный! Ей казалось, что добрее и мягче мужчины ей не приходилось встречать. Савва был ей близок во многих отношениях. Роднее двух родных братьев – любителей напиться до умопомрачения. Хотя Костас был мужчина, как мужчина со многими достоинствами, но мягкости и понимания женской природы у него не хватало. Зато чисто греческой настырности, и главенства во всем, в смысле «кто в доме хозяин?» у него было с избытком.

Наверное, все мужчины, кроме Саввы, очень упрямы. На удивление!

ВВС, то есть Владимиров Виктор Сергеевич, ее тайная любовь, тоже был еще тот упертый, по-русски упертый. А то, как бы он смог управлять таким огромным пчелохозяйством во всем районе? Марица чувствовала – он не остановится на полпути и что-то произойдет помимо ее воли, как бы она не сопротивлялась и не оттягивала время. «Да, что будет, то и будет, – успокаивала она себя. – Что на роду написано, то и исполнится».

Высокий, обаятельный Савва против Кости выглядел импозантным, видным мужчиной. «Одно удовольствие его просто видеть», – думала Марица, вспоминая его улыбчивое лицо. И все-таки он, конечно, не шел в сравнение с дородным, и совсем неулыбчивым Владимировым. В последнее время она катастрофически привыкала к частым приездам ВВС, и, если не видела хотя бы раз в неделю, тоска начинала свое мучительное дело.

* * *

К наступающему Новому году Мария Мавриди готовилась с особенной тщательностью. Заказала себе новое платье из кримплена, плотно вошедшего в моду, голубого цвета, с рукавом на четверть руки, с глубоким вырезом мысиком. Платье получилось «обалденное», как сказала молодая закройщица, недавно появившаяся в только-что отстроенном двухэтажном ателье, в центре поселка. Подруга юности, Шура Трелопуло, достала ей польскую косметику: купила у поляков – туристов на «верхней» турбазе, где она работала в столовой. Не косметика, а чудо! Молодцы поляки! Приезжают сюда, продают тряпки, косметику, парфюмерию, а сами скупают золото в краснополянском универмаге. Сколько раз она видела поляков, скопом стоящих у витрины в «золотом» отделе. Примеряют, обсуждают, а потом покупают каждый по несколько штук, как говориться на все пальцы, на шею и уши. Говорят, в их стране золото значительно дороже.

«Ну, ладно, Бог с ними! – Марица прервала ненужные сейчас мысли. – Кажется, все готово к празднику. Костас тоже не забыт. Купила ему костюм. Укоротили брюки. Туфли у него почти новые. У меня тоже…».

Стоя перед трюмо, Марица красила себе губы новой польской помадой. Такая приятная, мягкая, а, главное, ее любимого кирпичного цвета. Волосы, собранные в «конский хвост», висели густой вьющейся копной.

«Постричься что ли? – Она осмотрела голову со всех сторон. – Надо серьезно подумать». Вообще-то лысеющий Костас всегда говорил, что волос у нее на голове столько, что на троих бы хватило. Ему может не понравиться стриженая жена: она носила длинные волосы всю свою жизнь. Но, кажется, пришло время изменить прическу. А мужа Марица знает, как уговорить.

Скорее бы праздник! Осталось две недели. Виктор Сергеевич обещал приехать к ним с женой встречать этот Новый Год. Господи! Как же ей хочется его видеть, пусть и с женой! При нем жить хочется! Не просто жить – гореть! Часто приходили тревожные, будоражащие ее, мысли:

«А, может, у меня все только начинается? Может, и мне Бог даст испытать, что такое любить мужчину по-настоящему?»

Но тут же одергивала себя: «О, Господи! В твои-то годы! Мать взрослых сыновей!» Марица бросила взгляд на зеркало. Нет, она еще не старая. Лицо молодое, без морщин. Она посмотрела на руки. Да, руки подводят ее: слишком много они поработали. Приходилось доить ежедневно пять коров, делать сыр, продавать знакомым людям или отдавать сестре Марфе продать на рынке. Надо помогать материально сыну – студенту в Минске. А на те сорок рублей аванса и сорок два рубля зарплаты на каждого из них двоих не очень-то поживешь. Хорошо приезжают в Поляну богатые грузины отдыхать семьями – есть кому продать сыр и парное молоко. Марица вспомнила, как поселковый председатель, Леонтович, часто приезжал к ним на пасеку попить стаканчик – другой парного молока. Интересно, что и зять его большой любитель парного: мог выпить сразу трехлитровый баллон! Какой – то феномен!

Марица еще раз внимательно осмотрела шершавые руки.

«Ничего, подбодрила она сама себя, – буду вечером мыть молоком, попарю их несколько дней в воде с содой. Сделаю маникюр».

Мысли перебросились на жену ВВС, женщину с пронзительным взглядом. Бэлла, говорят, по национальности еврейка. Ее никто толком не знал, она казалась, с виду неприступной. Некоторые считали, что Белла осетинка. Может быть. Встречаясь и разговаривая с ней, Мария старалась смотреть в сторону. В такие моменты ей хотелось надеть темные очки, чтоб никто не мог видеть ее глаз. Марице казалось, что Белла легко может прочесть по глазам, все что твориться в ее душе. Хоть бы она надумала уехать к матери в Киев, как в прошлый раз на Восьмое Марта.

Костас был на этой неделе на берегу. Марица наказала ему заехать к Савве сказать, что они не могут приехать к ним, как договаривались, так как к ним встречать Новый Год в Поляну приедут Виноградов и ВВС – оба с женами. Шутка ли: сам управляющий пожалует с замом! Это Костас их настойчиво к себе приглашал. В этом году и давние друзья Мавриди – Блиновы из Киева собираются встретить Новый Год именно у них. Такое же желание изъявил и нынешний председатель поселкового совета, но, зная, неприятельское отношение к нему Владимирова, Костас пригласил его на старый Новый Год. Тот, не дурак: понял, что к чему и, кажется, не обиделся.

К ним также ехал Сочинский друг Артур Ованесович Атакян, заведующий зубоврачебным отделением больницы. Он приедет, как всегда, на своей собственной шикарной «Волге» со своей веселой и красивой любовницей Ириной, на десять лет моложе его. Марице нравилось, как Артур Ованесович ухаживал за ней. Ирина показывала, какие подарки делал ей любовник: и увесистые золотые серьги, и массивные кольца и даже золотой браслет, предмет зависти Марицы. Ей остро захотелось такой же. Никогда раньше не видела она подобной вещицы ни у кого из знакомых женщин. Как же он красиво смотрится на изнеженной руке Ирины! У самой Марицы руки были в мозолях. Пальцы припухшие, шершавые. Она поинтересовалась Ирины, как ей удается так сохранить руки. Та посоветовала пользоваться кремом для рук каждый день, ну и разные травяные ванночки. Надо срочно накупить этих трав! Хотя, навряд ли ей они помогут: уж очень руки выработаны. Не бывает, чтоб на них не было царапин или порезов.

Любовница Атакяна позволяла себе покапризничать, а он с видимым удовольствием терпел это. Их связь длилась лет семь, и она требовала узаконить отношения, но разве армяне бросают свои семьи? Это бывает крайне редко. Вот уже два года Артур Ованесович отбивался от ее притязаний, жаловался Марице, что статья у него неважная с любимой Ириной, она грозится бросить его, если не женится. Но вот и этот Новый Год, по всему видно, они все же будут встречать вместе.

Савва приедет к ним тоже. Новую его жену она всегда забывала вспомнить. Нет, Зина, конечно, будет с ним. Она никому не мешала. Мысли Марицы опять перекинулись на Савву, о том, как она к нему привязана. Не той, само собой, привязанностью, которую она испытывает к Виктору. Нет, Савва является родным человеком, которого она чувствует почти, как себя. Как можно охарактеризовать это чувство к нему? Наверное, отношение к брату, любимому брату, просто дорогому уважаемому человеку. А вот к ВВС у нее были такие серьезные чувства, что она раньше боялась даже мимолетных встреч с ним. Когда он на публике подходил к ней, она чувствовала, как пересыхало у нее во рту и ноги стояли на земле совсем не твердо. Иногда ей казалось, если бы он ее позвал за собой, полетела бы. Но благоразумие даже в мыслях всякий раз останавливало ее: он ее начальник во-первых, у него и у нее взрослые дети во-вторых, какой позор, если их дети что-нибудь узнают, а в-третьих, ей хватает и тех отношений, которые существуют между ними и без всяких интимностей.

Правда, с недавних пор Виктор Сергеевич уж очень напорист. Прямо-таки, обложил со всех сторон. Все уже заметили, что замуправлающего посещает их пасеку намного чаще других и проводит там по нескольку часов. Разговаривая с хозяевами пасеки, он никогда не отпускал Марицу по мелким делам, Костаса же – не задерживал. Последний раз, совсем недавно, он предложил несколько вариантов поступления в ВУЗ их младшему сыну, и Костас, как только ВВС закрыл за собой дверь их дома, удрученно констатировал:

– Он влюблен в тебя.

– Кто? – прикинулась не понявшей Марица. «Ну вот, – подумала она, – теперь и до мужа дошло, не прошло и двух лет». Некоторые подруги и даже просто знакомые с пчелохозяйства давно уши ей прожужжали о необычном к ней внимании сурового замуправляющего.

– Кто-кто, – съязвил Костас, – сама знаешь!

Марица повернула к нему удивленное лицо:

– Не знаю. О ком ты? Кто влюблен?

– Владимиров тебя любит, – Костас внимательно смотрел на жену.

Марица удивленно округлила глаза:

– С чего ты взял? Виктор Сергеевич нас обоих уважает за хорошую работу и гостеприимство.

– Я знаю нашего ВЭВЭЭС давно, (такая аббревиатура его имени, отчества и фамилии пристала к нему еще со времени службы в ВВС – военно-воздушных силах, но больше, видимо, из-за его военной выправки). – Он так ни перед кем не расшаркивается, как перед тобой, – произнес отчетливо и убежденно Костас.

– Просто ты не видел его в компаниях с женщинами.

– Не видел, конечно, не видел…, – опять съязвил Костас и, выдерживая паузу, косо поглядел на жену, занятую уборкой посуды со стола.

– Видел и с женой и другими бабами, – включил он свою иронию, – так, что не сомневайся, парень он нарасхват.

Марице не нравился этот разговор и, чтоб прекратить его, она загремела у мойки тарелками, бросив небрежно:

– Не выдумывай, Костас, по отношению к себе от него я ничего не замечала…

Муж почесал затылок, верный признак того, что он что-то недопонимает и вышел во двор.

«И понимать здесь нечего!» – думала Мария, глядя ему в след.

Ничего плохого она не сделала. По крайней мере до сих пор. Мало ли какие отношения и чувства она испытывала к ВВС… Удивительно, но они – эти отношения были волнующими и глубокими, а поэтому дороже всяких остальных известных ей отношений между мужчиной и женщиной. Это было что-то похожее на то, что она испытывала в юности к Гильманову, но, кажется, в сто раз сильнее. «Странно, а тогда, двадцать восемь лет назад мне казалось, что умру без Олега».

Марица еще раз внимательно и критически оглядела себя в зеркале: «Да, уж, понятно, не первой молодости», – она, поправила волосы. – Ну, раз ВВС не сводит с меня глаз, значит есть еще на что смотреть».

Тут же в шкафу лежал новый, кем-то подаренный, альбом. Открыв его, она быстро нашла общую фотографию, где среди всех был запечатлен ВВС. Марица долго рассматривала его через щербатое увеличительное стекло. Сердце вдруг екнуло: «А что было бы, если б вдруг он куда-нибудь уехал, как когда-то уехал Гильманов?» Такое могло случиться так, как хороших работников пчелохозяйства часто перекидывали в отстающие хозяйства, дабы они подняли их уровень.

«Тогда я, действительно, умерла бы с тоски», – подумала она. – Не дай Бог!»

Пусть все будет, как есть сейчас и ей больше ничего не надо. Только бы видеть его. Живого и здорового. Савва как-то ей сказал, что у него с ней, с Марицей, платоническая любовь. Потом объяснил ей, смущенной и не понявшей, что это такое.

Вот, пусть у нее будет такая платоническая любовь к ВВС. И это было бы для нее счастьем. По правде сказать, кто она такая против него? Необразованная. И Олег, и Виктор, и Савва образованные люди. Не то что она: за плечами у нее всего четыре класса. Война не дала ей возможность учиться. Спасибо, что умеет читать и писать. И, что все они в ней находят?

Мысли перекинулись на школьные годы. С двенадцати лет, она должна была работать в колхозе, чтоб помочь семье. Марица вспомнила, как она сумела накопить какие-то копейки и купить белой тонкой, в одну нитку марлю, чтоб пошить занавески на два окна, выходящих на улицу. Сколько радости было у нее с Марфой, когда она их повесила! Вспомнила, как в сорок четвертом году, за ней, пятнадцатилетней, стал ухаживать молодой лейтенант, с которым собиралась сбежать из дому, но не решилась потому, как нечего было обуть. Потом долго не могла его забыть. Он писал ей. Ругал, что не сказала ему о своих сандалиях. Писал, что продал бы свою гармошку и купил бы ей обувь. В сорок девятом высылка греков, потом возвращение назад, сватовство Костаса, первого парня на деревне и нежеланное замужество. И вот ей сорок два. Все, жизнь пролетела! Все эти, прошенные и непрошеные, мысли промелькнули у Марицы пока она разглядывала фото ВВС.

Захлопнув альбом, она взяла со стола маленькое зеркало и, глядя одним глазом в него, посмотрела, как сидит новое платье со спины. Наконец, удовлетворившись осмотром, Марица сняла его с себя, переодевшись в домашний халат.

Она была довольна собой, своей фигурой, ладной и стройной в ее годы. Это в русскую маму. Марица усмехнулась: мама, наверно, сама забыла, что она русская. Живя среди греков, она почти не говорила на родном языке. Разговаривала только на греческом. Отец Марицы был одним из первых, который позволил себе жениться на русской. Если б не черные глаза и густые длинные ресницы, да небольшие темные усики над верхней губой, которые Марица тщательно выщипывала, ее можно было бы принять за чисто русскую женщину. Кровь все-таки не водица!

«Подстригусь, – решила она, – надо позвонить Шуре, она прекрасно стрижет даже сама себя, к тому же, совсем недавно, уговаривала меня изменить прическу».

Не откладывая в долгий ящик, она набрала номер телефона. Кстати, телефон у них появился, как только построили в Поляне телефонную станцию. Опять же ВВС помог получить разрешение на установку, впрочем, также помог и в приобретении легковой автомашины, бывшей в пользовании и находившейся на балансе Пчелохозяйства. Купил ее Костас по очень заниженной цене. Оно и понятно, их пасека была лучшей в пчелопи-томнике, а Костас с Марицей считались работниками-передовиками.

* * *

Ирини постриглась. Подстригла свои не густые, но пышные, ниже плеч волосы и, по настоянию Женечки, подкрасила их хной и басмой, чтобы скрыть седину. В зеркало на нее смотрела женщина на десять лет моложе ее.

– Видишь, что значит за собой ухаживать, – радовалась Женя. – Ты теперь у меня невеста на выданье. Смотри, как волосы отливаются красиво! Хорошо тебе с коротким волосом.

– На выданье, на выданье, – проворчала Ирини, отрывая взгляд от зеркала. – Нашла невесту! Лицо помолодело, а годы то те же, – иронически заметила она дочери.

– Ну, так и что же. Разве не приятно себя чувствовать молодой?

– Какая я тебе молодая?! Все такая же твоя мама, только без седины.

– Если б губы подкрашивала, то вообще сошла б за тридцатилетнюю, – заявила Женя, оглядывая мать оценивающим взглядом.

– Хватит! – отрезала Ирини, – еще не хватало мне губы красить.

– Почему? – дочь обиженно отвернулась. – А вообще-то, да – такие красивые губы и не обязательно подкрашивать, – согласилась она, – мне б такие!

Ирини продолжала язвить:

– Слава Богу, она еще и недовольна своими губами! Если хочешь знать, у тебя самые красивые губы из вас троих.

– Да, но у тебя красивше, – настаивала Женя, желая сделать матери комплимент.

– И глаза у тебя красивше так, что не на что тебе жаловаться, – продолжала мать.

– Да?! А что ж у меня нет твоих голубых глаз? А? – весело поддела ее Женя, – так что из нас четверых ты самая красивая.

– Конечно, конечно. Расскажи кому-нибудь. Я уже пройденный этап, – заявила она с сарказмом, – теперь ваша очередь.

Ирини бросила на дочь осуждающий взгляд. Ей было смешно, что она ведет с ней такой разговор. Женька продолжала зловредничать:

– Ты собираешься на Новый Год к Агапи. Все ее гости упадут, как увидят тебя такой помолодевшей. Сама Агапи, конечно, красивая тетка. Глаза у нее голубые, большие. Да. Но нос далеко не такой точенный, как у тебя. Кстати, обрати внимание: мой нос по сравнению с твоим просто длинный.

Ирини вскинулась:

– Не надо было въезжать в железные ворота! Если б ты тогда не разбила нос, сейчас все было б в порядке.

Теперь Женя стояла у зеркала и трогала свой нос. Вдруг она заявила:

– Я думаю, мне надо будет сделать операцию и укоротить его. Сейчас это делается легко и просто.

Ирини, складывавшая мытую посуду, оглянулась на нее. Рука ее замерла, посуда перестала греметь. Женька тоже оглянулась.

– Ты что сдурела?

Дочь пожала плечами.

– Нет, я серьезно.

– Брось чепуху молоть, дура несчастная. У тебя нос, как нос. Ты не видела с какими носами некоторые ходят. И ничего. И замуж выходят.

– Это – другие. А я с таким ходить не хочу, и не буду, – категорически заявила дочь.

– Некучи, ты думаешь, что говоришь? – заговорила теперь с возмущением Ирини, но она знала, что раз решение у дочери созрело, она уже не отступится.

После недолгих препирательств, Ирини, наконец, поинтересовалась:

– И где это ты собираешься сделать эту чертову операцию?

– Не знаю, мам, может, в Алма-Ате, может, в Москве…

– Ты знаешь, сколько денег это будет стоить?

– Сколько бы не стоило. Ты ведь всегда мне поможешь? – дочь весело посмотрела на мать. Ирини ничего не отвечала, отвернувшись, она думала о том, что дочь все – равно сделает по-своему. «Бедный ребенок, переживает за свой нос. Операция – это – ж так больно…, – думала она, и за что ей такое наказание?»

Опять вспомнился тот злополучный день, когда несколько лет назад, где-то в шестом классе, в лицо дочери въехали ворота. По рассказу дочери, она стояла спиной к тяжелым школьным воротам, кто-то с силой раскрыл их, в этот момент Женечка повернулась к ним лицом. Ее нос оказался как раз на уровне острой железной защелки ворот. Женя рассказывала, что после удара она ничего не помнила. Ясно, что ребята испугались и разбежались. Всю в крови ее нашла у ворот прохожая женщина и отнесла в школу. Там вызвали «Скорую».

Какой у нее был красивый носик… А теперь носовые перегородки сместились и нос удлинился.

«Может, и в самом деле сделать операцию, чтоб ребенок не переживал?»

* * *

Новогодние праздники наступили как-то резко, чуть ли не неожиданно. Как бывает, ждешь-ждешь, потом перестаешь: не до того. И вдруг – на тебе: завтра Новый Год.

Савва с Зиной приехали в Поляну на последнем автобусе. В такой тесноте давно не приходилось ехать! Савва в этом плане закален, не первый раз ехал в толпе. Хорошо, что шофер взял всех ради праздника. Савва терпеть не мог такого рода толкучку, но на этот раз вынес испытание, даже не испортив настроения ни себе, ни Зине. В автобусе ехали молодые и задорные люди, всю дорогу шутили веселили народ.

У остановки в Поляне их поджидала ядовито – красная машина Костаса. Слава Богу, а то здесь уж очень холодно в эту пору, по сравнению с Адлером. Да и все эти баулы тащить, радости мало. Зина особенно была довольна: обувь на ней была совсем не теплая. Словом, праздник начался, как надо.

– Спасибо тебе, Костас, что встретил! – поблагодарила Зина.

– Спасибо в карман не положишь, – весело пошутил Костас, – это Марица меня погнала, боялась, вы замерзните, не дойдете, заболеете, ну и так далее. Пришлось бросить гостей и ехать сюда.

У Саввы забилось сердце: «Вот, как она заботится обо мне!»

– Ой, какая у тебя внимательная жена! Я так люблю Марию, – призналась Зинаида. В ее тоне было столько уважительности и расположения.

«А уж, как я ее люблю!» – подумал Савва, живо представляя себе, что он вот-вот ее увидит.

– Да, насчет внимательности ей равных нет, – сказал он вслух, – встречает нас, как белых людей. Это же так приятно. Она знает, что надо сделать, чтоб люди чувствовали себя хорошо.

– Ну, а как у вас настроение? – перебил их славословие Костас. – Будем сегодня пить медовуху, красное вино, водку. Чего душе угодно! Попоем, попляшем. Сегодня Харлампий принесет свой кеменже.

Было видно, что Костас уже принял немного на грудь.

– Ты уже выпил, братец. Не боишься, милиция остановит?

– Какая милиция? Они тоже свои люди. Не бойся, Савва!

– Да я знаю: здесь у тебя все свои…

Савва завидовал брату, видя, как у него все схвачено. Любой вопрос и проблему Костас мог решить лишь просто взяв телефонную трубку и позвонив нужному человеку.

– Кхм, а как же иначе…, – хмыкнул брат и запел на греческом рождественскую песню.

Значит, он хорошо принял. Костас никогда не набирался до потери контроля над собой. После любой дружеской попойки, он оставался самым трезвым и всех разводил или развозил по домам на своем вместительном легковом автомобиле.

– Наташа дома? – запоздало поинтересовался Савва.

– Куда там! Молодым с нами, стариками, не интересно. Уехала в Сочи к подруге. Там будет встречать Новый год. А что, к вам не заехала? – полуобернувшись спросил он Савву.

– Нет, не заезжала…

– Ну, наверно, на обратном пути наведается. Поздравит с праздником…

Подъехали к его двухэтажному дому. Музыка лилась во всю мощь «Каким ты был таким ты и остался, казак лихой, орел степной…» – неслось из окна с приоткрытой форточкой. Зина заулыбалась, с любопытством разглядывая дом Костаса. Она была в нем только раз, ведь всегда собирались гулять на пасеке. Хозяин прошелся с ней и с еще одной гостьей, показал им все комнаты. Дом Мавриди был компактным, состоял из трех небольших спален и зала наверху, а внизу – прихожей, откуда шла лестница наверх, и дверь в столовую и маленькую кухню, где стояла печь, обогревающая дом паровым отоплением. Видно было, что хозяйка занималась домом. Он явно не богатый, но и не бедный: в нем был весь тот набор штор, ковриков, кроватей, диванов, столов, стеклянных ваз, телевизора, увеличенные портреты родителей и детей, какой обычно можно было встретить у среднестатистического жителя страны. Но все было аккуратно, чисто, на своем месте.

* * *

Гостей собралось человек пятнадцать. Среди них были управляющий пчелохозяйством Виноградов с высокой худощавой и очень общительной женой Ритой. Кроме них из гостей Савва знал только Крупицына, начальника Краснополянской турбазы «Горный Воздух», да зубника Артура Ованесовича Атакяна, который был полностью занят своей пассией, Ириной. Они, как два голубка сидели на диване и постоянно перешептывались. Позже Саввы прибыла чета Владимировых. Савва познакомился с Виктором Сергеевичем на пасеке Костаса с полгода назад и больше его не видел. Жена его показалась ему симпатичной женщиной.

Конечно, Марица была краше всех. Сегодня она так преобразилась, что была почти неузнаваема. Стрижка позволила от природы вьющимся волосам лечь волнами красиво почти до самых плеч пышными прядями. Челка с двух сторон прикрывала высокий лоб. Новая прическа необыкновенно шла и молодила ее лицо. Платье, эффектно подчеркивало удивительно, в ее годы, тонкую талию и стройную фигуру. Марица не успевала принимать комплименты не только от мужчин, но и от женщин. Хозяйка чувствовала свой звездный час, но не демонстрировала его. Кинув взгляд на жену ВВС, она, так сказать совсем расправила «крылья» так, как та выглядела, на ее взгляд, серовато.

Несмотря на то, что Марица, как всегда, в присутствии ВВС чувствовала себя скованно, она рассадила всех гостей, сказала добрые слова мужчинам и ненавязчивые комплименты женщинам. Те бурно отвечали ей тем же.

Савва скрыто наблюдал за ней, не спуская глаз. А что ему еще было делать? Ему казалось, что вся ее красота предназначена сегодня только ему. Хотя она почти не смотрела в его сторону, он знал, она хочет быть особенной только для него. От этого ему было немножко грустно, но, в целом, ощущал себя счастливым. Вот она, эта женщина, такая красивая и такая умная, такая всеми уважаемая и любимая, а вот сердце ее принадлежит, кажется, ему. Да что там «кажется»? Конечно, так оно и есть!

Грудь Саввы переполнялась гордостью. Про Зину он начисто забыл. Она разговаривала с соседкой и не требовала внимания. Жена напомнила о себе, когда подвинула свой бокал и попросила налить шампанского. Савва выжал из себя улыбку.

– Ну, как все нормально? – быстро спросил он ее.

– Конечно, здесь так уютно, – ответила, улыбаясь Зинаида. Глаза ее излучали радость от встречи с такими, на ее взгляд, замечательными людьми.

Последним приехал полковник Кохан. Сказал, что ненадолго, по причине того, что неожиданно и совсем не вовремя приболела жена.

Наконец, за стол последней присела Марица и Костас поднялся.

– Так, дорогие гости, – обратился он к гостям, – сейчас я вас попрошу наполнить рюмки и бокалы, кому что хочется выпить. На столе есть разнообразная выпивка, – он повел рукой над столом. – Давайте, мужики, поработайте.

Мужчины, дружно весело переговариваясь, занялись откупоркой бутылок. Костас продолжил:

– А пока вы открываете и наливаете, я вас представлю друг другу. Не все вы знакомы друг с другом.

Он не просто представлял, а рассказывал целую биографию каждого со своими замечаниями и пояснениями. Так что, пока был произнесен первый тост прошло около двадцати минут. Наконец, прокашлявшись, Костас поднял рюмку с водкой.

– Ну, что, друзья, – торжественно предложил он, – давайте начнем наше праздничное застолье, чтобы в Новом Году жизнь каждого из нас была еще лучше, чтоб все хорошо было в семьях наших, с детьми нашими, и чтобы были живы и здоровы и встретились, по возможности, все за этим столом и в следующем году. Вот за это я предлагаю выпить!

Все сдвинули свои рюмки. Бойко зазвенели стекла бокалов.

– Ну спасибо, Константин Харлампиевич, – пробасил седой сосед Саввы, начальник Нижней турбазы Степан Сергеевич Крупицын. – Так тому и быть. Будем и живы, и здоровы, а на следующий Новый Год придем с женой к тебе опять.

– То есть, придете завтра! – уточнил Костас.

– Именно, завтра! Когда же еще? – в тон ему ответил сосед.

Гости зашумели, что и они будут завтра непременно.

Все, наконец, выпили по первой. Савва пил вино. Ему надо быть осторожным, прислушиваться к организму. По большому счету он может выпить максимум четыре бокала, не больше. Чтобы не опьянеть, не было бы потом головной боли, тошноты и так далее. Первую он выпил до дна, а дальше будет пить глотками. Он завидовал мужчинам, которые пили водку без проблем, как Костас, например. И почему он так плохо воспринимает алкоголь? У его братьев таких проблем тоже нет. Все у него не Слава Богу! Савва часто думал о себе критически. Но в этот раз он подумал, что, может, это и к лучшему. Зато сегодня он будет долго и трезво разговаривать с Марицей. Она ведь тоже больше одной стопки никогда не употребляет.

Второй тост поднял зубник, он все время был в центре внимания со своей разодетой и увешенной золотыми украшениями спутницей.

– Давай Артур, говори, – дал ему слово Костас. – Товарищи, – обратился он к остальным со значительным видом, – прошу внимания. Говорит известный Адлерский зубной врач Артур Атакаян. Послушайте пожалуйста.

Артур встал, потер свой крупный мясистый нос, весело обвел всех блестящими глазами буравчиками, смотревшими из-под тяжелых век и косматых бровей.

– У меня короткий тост, – он помедлил, потом с чувством изрек своим сочным акцентом:

– За сидящих здесь прекрасных дам, товарищи! – И быстро сев, снова обнял и прижал к себе тонкую Ирину.

– Ну ребята, за женщин надо пить стоя! – провозгласил Савва, поднимаясь и чокаясь сперва с Марицей, сидящей по левую руку, потом со всеми остальными. Мужчины подскочили, один Костас это сделал медленно, без видимого желания. Он считал, что и сидя вполне можно было выпить с таким же успехом за прекрасных женщин.

Было еще много тостов. Все активно ели и пили. Когда по телевизору пробили куранты, хозяин дома поднялся и поздравил всех с Новым Годом. Все, дружно закричав «Ура!», стали обниматься и целоваться друг с другом. Савва видел, как Костас целовал всех подряд и его Зину тоже. Он, недолго думая, тоже обнял и поцеловал сначала жену, потом Марицу. Хитрый Савва встал так, что никто и не увидел, что поцеловал он ее прямо в губы. Отчего Марица сразу залилась краской и быстро отвернулась к соседу Степану Сергеевичу, который тоже хотел ее непременно поцеловать.

Савва потом вспоминал этот волнительный момент, когда он, смешно сказать, впервые поцеловал Марицу и на него дохнули все ее запахи, перемешанные с шампанским, духами и ее собственным телом. Что-то такое пряно-сладкое ударило по его обонянию и было именно таким, каким он его представлял, украдкой разглядывая ее разную: когда она готовила еду, или работала на пасеке, или веселилась с гостями. Он сел, прикрыв глаза, как если б он был немного опьянен. Хотя, да: его первая рюмка хорошо развезла его, и он был однозначно пьян так, как редко с ним бывало после первой-то. Савве очень хотелось прикорнуть где-нибудь и поспать эдак минут тридцать.

Спасибо, со всех сторон послышались выстрелы из ракетниц, возбужденная хозяйка дома выбежала за дверь на крыльцо, и все последовали за ней. Савва не хотел вставать, что-то он и в самом деле отяжелел.

«Эко меня развезло! – подумал он, растирая лоб и глаза, – осталось только заснуть здесь. Так дело не пойдет! Надо вставать». Он поднялся, тоже вышел на крыльцо, вдохнул морозного воздуха. Их компания, некоторые с бокалами в руках, распевала песню, где, как всегда, солировали Костас и голосистая сестра Марицы. Савва почувствовал себя намного лучше.

«Что это со мной делается? Не старый же еще… Может вино плохое?» Но нет: пили вино домашнее, сделанное из винограда самого Костаса. Наконец, отбросив навязчивые мысли, Савва встал около Марицы. Оглянулся – Зина стояла недалеко впереди. Он взял руку Марицы и, нагнувшись, быстро поцеловал ее. Встретив ее, как ему показалось, удивленный взгляд, он произнес каким-то не своим голосом:

– С Новым Годом, с Новым Счастьем, Марица!

– С Новым Годом, Савва!

Подошел Костас.

– Ну давай жена, еще раз почеломкаемся ради такого события, – произнес он жизнерадостно, и чинно обняв ее, поцеловал.

Потом смотрели телевизионную новогоднюю программу. Женщины восторгались певицами Софией Ротару и Аллой Пугачевой, мужчины – пародистами – Михаилом Жванецким и Геннадием Хазановым.

Да, праздничный вечер удался, что и говорить. Зина была в восторге. Она, как и все, без пальто, в одном платье кидалась снежками и также, как и все, «намыливала» рожицы подвыпившей компании. Савва, как всегда, обаял все женские души и был дружно обстрелян всей женской компанией. Он вяло отбивался и «намылил», правда аккуратно, только Марицу. Она визжала и отбивалась, а он не хотел отпускать. Но долго он этого не мог допустить – совесть тоже надо иметь.

– Савва, наелась я из-за тебя сегодня снега, выговаривала она, ему запыхавшимся голосом, когда вся толпа снова заваливала в дом. Она отряхивала снег с головы. – И прическу ты мне всю испортил.

– Где? – удивлялся он, – давай поправлю.

– Не надо, не надо, я сама!

– Марица, хочешь, я за тебя его намылю, – спросил раскрасневшийся ВВС, держа наготове огромный снежок.

– Да, нет, что вы Виктор Сергеевич! Что вы! – смущенно отказалась Марица и, отряхиваясь, вошла в дом.

– Ну, тогда пусть не обессудит! Лови, товарищ гармонист.

В Савву полетел увесистый крепкий снежок, от которого ему не удалось увернуться. Савва, не обращая внимания на ощутимую боль в спине, весело побежал за Марицей.

– Давай, давай я вытряхну снег, вон у тебя еще сколько в волосах.

Казалось, Марица не слышит его. Савва взял ее за руку:

– А кто постарался? – спросила она его, отстраняясь. Рука ее выскользнула из его руки.

– Виноват, исправлюсь, – говорил он, стряхивая с головы сухой снег.

– Ну все, хватит. Где ж моя расческа? – Марица поискала глазами. – Надо причесаться.

– А вот, на, возьми мою. – Савва вынул из кармана пиджака свою маленькую расческу. Мария быстро провела по волосам. Гребешок был частый, поэтому она с трудом продирала подлакированные волосы.

– Ну вот, теперь сойдет, спасибо, – сказала она. Около нее топталась, приводя себя в порядок, Марфа.

– Какое у тебя, Марица, красивое платье, – сказала она, щупая ткань и рассматривая близко платье, – где ты кримплен достала, да еще такого красивого цвета?

– А это мне кума из Москвы, Валя, подарила. Помнишь куму Валю Никитину?

– Помню, конечно! Она с семьей почти каждый год приезжает в Адлер. В прошлое лето тоже приезжала… Хорошая у тебя кума! Конечно, в Москве такое можно купить, но не здесь.

– Да, Мария, платье у тебя красивое, – подошел с комплиментом Артур Ованесович. – Очень к лицу, – добавил он, широко улыбаясь, правда? – обратился он к Савве.

Марица снова поправляла у зеркала прическу, но смотрела не на себя. В зеркале она видела Савву, восторженно смотревшего на ее отражение в зеркале, ей на мгновение показалось, что он и на себя поглядывал. Улыбка слетела с лица Марицы, когда она заметила отражение ВВС, смотрящего на нее исподлобья. Стоял он боком, с другой стороны от Саввы и что-то вертел в руках. Потом он повернулся и на мгновенье ей показалось, что они встретились глазами в зеркале. Марица специально сразу не обернулась, спросила что-то у Марфы. Пока Марфа тараторила, ВВС неловко кивнул Савве, пустил какую-то шутку, от которой Савва громко захохотал, закинув голову. Сестры одновременно обернулись. ВВС уже выходил из комнаты. Марице хотелось пойти за ним, побежать, чтобы все, включая сестру и Савву куда-нибудь исчезли хоть на мгновение. Но нет, вместо этого, к ним вплотную подошел Савва. Тот давно хотел сказать что-нибудь о ее внешности, и вот пришел тот момент. Он буквально подкатил к ней и непроизвольно прижав руку к сердцу, выдал комплимент:

– Слов нет! Выглядит хозяйка дома, просто сногсшибательно, правда друзья? – он обратился к Марфе и входивших в комнату Артуру с Ириной. Те хором подтвердили мнение Саввы. Марица, рассеянно улыбаясь, всех поблагодарив, позвала к столу.

– Что-то ты, Марица – джан, вроде невеселая, – обняв, повел ее к гостям Артур. – Ты давай, больше смейся, нос к верху. А, если кто тебя обидел, только скажи своему другу, то есть мне…

Марица его не слушала. Сняла руку с плеча. Кивнула в сторону Ирины:

– Смотри, девушка скучает, а тебя нет рядом…

ВВС стоял чуть дальше и молча улыбался. Жена его, Бэлла, во второй раз сделала комплимент прическе хозяйки. Сказала, что всенепременно завтра же тоже отрежет свою гулю, которая ей изрядно надоела. И почему она раньше об этом не подумала?

Марица с Марфой расставляли заново помытые тарелки.

– Уважаемые леди и джентльмены, – вдруг сказал Артур – любитель выражаться высокопарно, – прошу всех наполнить бокалы. У меня есть тост.

Джентльмены дружно налили подругам и себе. Стоящий во главе стола, Артур, всех поторапливал. Затем подошел с бокалом к Марице и глядя ей в лицо, сказал:

– Предлагаю тост за хозяйку нашего застолья, уважаемую Марию Степановну! Умницу и красавицу! Любящую жену и добродетельную мать!

Артур склонился и поцеловал ей руку. От неожиданной его галантности, Марица покраснела. Все зааплодировали.

Костас подошел к Артуру, похлопал по плечу и, обращаясь к гостям, как бы более подробно представил им:

– Артур – наш давний друг. Я его знаю еще с тех пор, когда он только начал работать простым зубником. А теперь, смотрите, добился уважения, поставили его заведующим целой зубной поликлиники. Так держать, молодец! Обращайтесь к нему. Он всегда поможет. Зубы – дело серьезное! – сказал он и почтительно пожал ему руку.

Артур обнял его:

– Правильно мыслишь, Костас: зубы всегда должны быть на первом месте у человека!

– На первом? – Костас, прижатый к зубнику, потеряв равновесие, чуть не свалился. Выпрямившись, сострил. – А я-то думал, на первом месте должно быть совсем другое…

Прислушивающиеся к разговору, засмеялись. Савва громче всех.

* * *

Марица с Марфой опять хлопотали с закуской. Народ шумно радовался пополнению гостей. ВВС и Беллу посадили рядом с Виноградовым и его женой на почетное место во главу стола. Савва сел на свое место. Зина где-то еще ходила. Потом она появилась с женой Степана Сергеевича, обе веселые и чем-то довольные. Они заявили, что хотят танцевать. Им предложили сначала выпить и закусить. Через минут сорок, Крупицына с Зиной первые встали из-за стола, завели пластинки и под пение Ободзинского, Ведищевой, Пугачевой, Пьехи, Кристалинской и Магомаева, все до одного выплясывали пока не выбились из сил. Савва танцевал по очереди: то с Зиной, то с Марицей. Иногда с Марфой, чтоб никто ничего, не дай Бог, не подумал. Марфа и так стала на него с хитрецой посматривать. «Только этого не хватало», сердито подумал Савва. Для отвода глаз поговорил с ней о том о сем. Старший сын Марфы уже год служил на Дальнем Востоке.

– Представляешь, прислал письмо, что собрался жениться. Ужас! – возмущалась сестра Марицы.

Савва, лишь бы что сказать, возразил:

– Он же служит, значит зрелый парень. Захочет жениться, что-ж, значит, пора.

– Пора! Скажешь тоже! – возмутилась Марфа. – Пацан он еще, в голове ветер гуляет.

– Такуж и гуляет?

– Да нет, Петя хороший мальчик, – начала она, но тут музыка закончилась. Марфа продолжала стоять около Саввы и излагать мысли по поводу проблем своих детей. Марица пришла на выручку.

– Так, ребята, уже два часа ночи. Давайте опять сядем за стол, подкрепимся, поговорим. Нас ожидает десерт. Она позвала Марфу помочь кое-что убрать со стола и поменять посуду. Гости опять зашумели, задвигали стульями, рассаживаясь и не переставая разговаривать.

Полковник Кохан и зубник Атакян балагурили, сыпали анекдотами и народ смеялся, чуть ли не задрав ноги кверху. Каждый старался рассказать какой-нибудь убийственный анекдот. Но лучше Артура Ованесовича никто не мог рассказать – что значит армянин!

– Ну ты и молодец! – восхитился Костас. И где ты так научился?

– Я ж из армян, слушаю армянское радио. Вот так и научился, – ответил, прищурившись, зубник, – а то, как же?

– Я тоже знаю один анекдот, – сказал Костас. Он прилично нагрузился свое любимой медовухой и уже около часа в основном молчал, поглядывая то на одного, то на другого гостя.

– Ну, ну, Константин Харлампиевич, давайте! – стали просить его гости.

Костас откашлялся и начал:

– Приходит однажды мужик – казах домой с любовницей и говорит жене:

«Айгуль, можно мне со Светом спать?» А та отвечает: «Можно, если хочешь». Тогда мужик говорит: «Конечно, хочу! Заходи Света!»

Все засмеялись, хотя многие слышали этот анекдот от него не один раз. Костас, подперев, голову рукой, оглядывал хохочущих:

– Так вот бывает, – принялся он объяснять свой анекдот, – жена думала свет электрический, а это оказалась живая Света. И так бывает. Вот так-то.

Он смотрел на всех веселыми, сонными глазами и вдруг оживился.

– А давайте споем, – предложил он, – где кеменже?

Харик сразу отозвался:

– Здесь, здесь, куда он денется от меня, – и, нетвердой рукой, звучно запиликал на своем инструменте.

– Давайте, будем, друзья мои, греческие песни петь. – Костас устремил свой взгляд на Савву. – Ты помнишь песню «Панайя му», которую мы пели в детстве? Ходили колядовали по дворам и пели?

– Как мы с тобой ходили, помню, но слова, наверно, не вспомню.

– Вспомнишь. Слушай и все вспомнишь.

Кеменже запело густой, зычной мелодией. Костас запел, ровным, красивым голосом. Сразу вплелся высокий звонкий голос Марфы, потом мягкий, глубокий голос Марицы и приятный баритон Харлампия. Савва пел, пропуская слова. До чего же было приятно вспомнить забытое. Оказывается, ничего не забыто. Он набирал воздух в легкие и пел, и ему казалось, что он сбрасывает с плеч неведомый груз, груз, который мешал ему жить, груз из-за которого он всю жизнь спотыкался. И почему это у него так получалось? Чего ему не хватало для счастья? Может ему не хватало той чистоты духа, который питает Костаса.

«Как это ему удается видеть все в корень, не ронять достоинства, сохранить семью? Ведь росли вместе, дружили, все было как будто одинаково. Наверно, дело в женах. Ему повезло с женой. А мне нет. Ничего не попишешь», – успокаивал себя Савва. Голова его моталась в такт музыки то ли от этих дум, то ли вино давало о себе знать… Кто его знает… Но сейчас он ощущал себя прямо – таки счастливым.

Закончилась песня и все зааплодировали. Стали просить еще спеть. Спели еще пару песен. Снова аплодисменты. Костас был готов петь греческие песни ночь напролет. Но Марфа предложила спеть русскую народную. Зубник ее поддержал:

– Моя звездочка знаете, как поет, заслушаетесь. Спой-ка, Ирина! – попросил он. Ирина замялась.

– Да я и не знаю, какие народ хочет спеть? – сопротивлялась она для приличия.

Марфа звонко запела без приглашения «Калинку», и все подхватили. Горланили кто во что горазд. К концу песни половина из них основательно надорвали глотки.

– Ну, товарищи, так нас на долго не хватит, – засмеялся Костас, – ну и хор у нас получился, почище хора Пятницкого.

– А что нам хор Пятницкого, когда нам море по колено, отозвалась жена Крупицына, под такую музыку и не спеть? – она показала на Савву, который только что сложил с себя свой баян.

– А нельзя ли еще поиграть, – попросила она, – Савва, вы знаете песню «Поникли лютики»? – так люблю эту песню.

Лицо Саввы просияло, и он снова, охотно поставив баян себе на колени, многозначительно воскликнул:

– Сейчас будет сделано, как можно отказать такой женщине!

Савва энергично наполнил воздухом меха. Играл он с удовольствием. Он мог не есть, не пить, не танцевать, даже, если рядом такая женщина, как Марица, только была бы возможность продемонстрировать свое мастерство. На сегодняшний день он мог сыграть наизусть около сотни музыкальных произведений. Среди которых, были и очень длинные, и сложные для исполнения. Его любимыми были «Севастопольский вальс» и «Амурские волны», ну и некоторые известные песни, как, например, «Синий – синей иней лег на провода». Народ, особенно женщины, были благодарными слушателями. Сидели, влюбленно глядя на баяниста.

Уже было четыре часа утра. Свет потушили, он горел в спальне и через окно слегка освещал зал. Мария зажгла две толстые свечи в зале и одну в маленькой соседней комнате – спальне младшего сына. Кстати, она их купила для Виктора Сергеевича. Ей хотелось, чтоб везде было красиво и романтично, сделать что-то такое, чтобы эта новогодняя ночь показалась ему особенной и, чтоб она ему запомнилась. Костасу такие вещи были безразличны. Она, как раз зажигала свечи в спальне сына, когда вдруг услышала за спиной всегда так волнующий ее голос ВВС:

– Как красиво горят свечи! Совсем другой вид. Теперь я, и в самом деле ощущаю, как наступает сказочный Новый Год.

Из-за громкого разговора гостей, она не услышала, как открылась дверь. Виктор Сергеевич подал голос, когда подошел совсем близко. Марица не успела обернуться. Владимиров крепко притянул ее к себе, поцеловал в плечо. Она резко повернулась, уперлась руками ему в грудь, открыла рот, сказать ему, но в голове зашумело, кажется, она потеряла на секунду дар речи, точнее, не знала, что сказать. Виктор Сергеевич наклонился, при этом винные пары ударили по острому обонянию Марицы. Он почти коснулся ее губ, как в это самое секундное мгновение дверь приоткрылась и заглянул, нетвердо стоявший на ногах, Савва. Увидев Марицу, не замечая ВВС, он кому-то сказал:

– Здесь она!

Виктор Сергеевич выпустил Марицу и отступил на шаг.

Дверь открылась шире и на пороге возник полковник Кохан. Улыбаясь, чуть заплетающимся языком, он удивленно спросил:

– Ты тоже, Виктор Сергеевич прощаешься? Тебе-то, что спешить?

Заметив свечи, он восхитился:

– Как тут у вас красиво свечи горят!

Немного опешившая Марица, быстро нашлась:

– Что это вы все уходите? Александр Владимирович, рано еще! – и, взяв со стола спички, вышла за дверь, мужчины последовали за ней.

– Да, не хотелось бы оставлять, Марица, такую теплую компанию, но сама понимаешь, жена не здорова, – докладывал, нетвердо стоявший на ногах, покачивающийся, полковник.

Подошел Костас:

– Вы, что? Собрались? Куда так рано?

– Надо ехать, – протянул ему руку полковник.

Костас обиженно покачал головой, ухватил его за локоть, усаживая на стул. Никто, особенно женщины, не хотели отпускать такого интересного члена их новогодней компании.

– Дорогие гости, вот наш дорогой гость, полковник, а был подполковник, когда приехал сюда, – медленно и выразительно отметил Костас, – прекраснейший человек, настоящий хозяин. Все его уважают, и мы с женой тоже, – обратился он к присутствующим, прижимая при этом полковника рукой за плечо, чтоб тот не встал со стула. – Мы очень сожалеем, что Александр Владимирович встречает Новый Год в Поляне последний раз, сожалеем, что его переводят в друге место, и рады, что он почтил наш дом своим присутствием.

Александр Владимирович, наконец, сумев увернуться от железной руки Костаса, встал. Улыбаясь и, нахлобучив свою каракулевую шапку, он оправдывался:

– Ребяяяя – та, пора и честь знать! – Видите, как меня уж раззз – везло? Кроме то – го, за мной уже машшшш – ина пришла, у калитки стоит. Не – удобно, – он подмигнул красным глазом в сторону Владимирова, – водителя то – жжжже ждет семья. Сегодня же праздник… дл-л-л-я всех… и дл-л-л-ля водителя, – говорил он заплетающимся языком.

Проводили его шумно. Уже в машине поднесли ему бокал с шампанским и, на прощанье, выпили шипящее вино. После его отъезда, гости увлеченно порассуждали об отъезде Кохана и его приемнике Курницком, который сейчас являлся его заместителем. Наконец, как-то утихли, видимо устали петь, и рассуждать. Крупицын со своей женой ушли следом за уехавшим полковником, с обещанием прийти завтра на обед к полудню. По дороге они подбросили домой Марфу с мужем вместе с гостями из Киева.

Остальных Марица уложила по разным комнатам. Благо у нее было три спальни. Последними уехали супруги Виноградовы и Владимировы, тоже пообещавшие приехать к обеду.

* * *

Рано утром Марица уже вовсю готовила свежее угощение. Гости проснулись поздно, как раз к обеду. И опять про куролесили до вечера. На второй день, кого только не было в гостях у Мавриди! И сам председатель сельсовета, и подруга Марицы, Шура Трелопуло с мужем, они не были на Новый год, потому что приехала их дочь с мужем и детьми из Могилева. Также заезжал и новый, заменивший умершего начальник ГЭСа со своим шофером, Крупицын с женой и другие. И каждый раз пили за здравие, пели, танцевали, обсуждали политику и политиков, благо тем для разговоров тьма. Говорили о Брежневе, о его свояке Цвигуне, о секретарях ЦК Григории Романове и самом молодом на партийном Олимпе – Михаиле Горбачеве, о главе КГБ Юрии Андропове, главе Азербайджана Гейдаре Алиеве и других. Почти на каждого из них сыпались анекдоты. Савва слушал с большим интересом, в разговоре не участвовал потому, как в газетах обо всем этом не писали и ему нечем было поддерживать такую беседу.

Костас, впрочем, как и многие краснополянцы, очень тяжело воспринял «освобождение от занимаемой должности в связи с переходом на другую работу» первого секретаря партийной организации Краснодарского края Медунова Сергея Федоровича. Костас лично его знал, не раз беседовал с ним на своей пасеке, которую Медунов посещал вместе с членами своей команды, а также с сочинскими руководителями как, например, Воронковым, замом горисполкома, которого Костас тоже хорошо знал. Он до сих пор не мог успокоиться и понять, как могли такого хозяйственника, как Медунов сковырнуть. Конечно, коррупция, взяточничество, теневая экономика все это было в крае. А где этого не было? Но нигде руководители краев и областей не сделали столько для народа, сколько сделал Медунов в Краснодарском крае. Чего стоит одно то, что он настоял объединить Адлерский и Лазаревские районы и образовать единое курортное пространство – Большой Сочи, протянувшийся на сто сорок пять километров по Черноморскому побережью. В мире больше таких аналогичных курортных городов нет. Но убрали человека, нет его теперь, и все проглотили эту горькую пилюлю. Никто не возмутился, не забеспокоился, привычно считая, что там наверху, небось, знают, что делают. Видимо, все-таки было за что убрать его. А как же иначе… У нас же самое справедливое правосудие…

– Говорят, однако, этот кэгэбешник, Юрий Владимирович Андропов, серьезно болен, – заметил Костас. – Он постоянно лечится в «Красных Камнях» на Ставрополье, он ведь оттуда родом.

– Да, я тоже слышал, что-то с почками у него, – отозвался Крупицын.

– Да вы что? – удивился гость из Киева. – Он же не старый…

– Ну-ну, не помирать же он собрался, – успокоил его Костас, – лечится для профилактики. Не бойся, еще успеем получить от него по загривку, как получил наш Медунов ни за что, ни про что. В голосе Костаса слышалась обида, за человека, по его мнению, заслуживающего другой судьбы.

Марица поддержала мужа:

– Да, Сергей Федорович Медунов – человек! Как могли его из партии исключить, опозорить, снять с работы, я не знаю. Приплели ему незаконную торговлю черной икрой в банках из-под селедки. Выдумают же! Я никогда не поверю, что он враг народа!

– Сестра, Костас, ну чего вы на такие серьезные темы разговоры ведете? Что у вас за застолье, как партсобрание? Праздник сегодня или не праздник? – громкоголосо зашумела Марфа. – А, ну-ка Савва, где твоя гармонь, сыграй что-нибудь веселое, чтоб душа запела.

Харлампий забренчал на своей кеменже, чтоб угодить своей жене. Костас обиженно поджал губы, но пластинку сменил и даже запел дуэтом с Марфой. Хозяин дома, обладатель красивого голоса, если появлялась хоть малая возможность попеть, то пел вдохновенно и всегда лучше других.

Захмелевший Савва тоже подхватил баян. Понеслись голосистые песни и веселые пляски. Гости топали ногами, надрывали глотки. Очень веселыми оказались киевляне, благодаря им не смолкал смех, все сыпали шутками да прибаутками. Из вчерашних гостей не приехала только чета Владимировых. Виноградов приехал без жены и через час уехал.

У Марицы заметно поубавился блеск в глазах и выглядела она не так, как вчера. Может быть потому, что сменила свое шикарное платье на другое, да и устала обслуживать гостей.

Савва был нарасхват: одни хотели с ним говорить о политике, другие просили его сыграть на баяне, третьи тянули станцевать. Когда наступил вечер первого января, второго дня гулянья, у Саввы испортилось настроение: пора было ехать домой.

«И почему не дают людям отдохнуть неделю?» Так не хотелось уезжать, опять к себе в серую неуютную комнату, перегороженную фанерной перегородкой, правда, недавно покрашенной Зинаидой в белый цвет.

– Савва, Зина, приезжайте к нам на Рождество, – услышал он голос Марицы, когда они садились в машину Костаса поспеть на последний рейсовый автобус, – мы с Костасом будем очень рады вам. Провожать она не могла: в гостях у них оставалось человек пять.

– Спасибо, Марица, обязательно приедем седьмого января, – ответила Зинаида, – огромное спасибо за прием. Не знаю, как Савва, но мне никогда не приходилось так хорошо отпраздновать Новый Год. Спасибо вам! – повторила она сердечно.

– Я очень рада. Спасибо и вам, что приехали.

Марица по очереди обняла сначала Зину, потом Савву.

– Так вот и приезжайте почаще, если нравится, – вставил Костас.

– До свидания, Марица… Приедем на Рождество, сам Бог велит приехать, – коротко прощался Савва, садясь следом за Зинаидой в красный «Москвич». – Пока, до встречи!

Машина Костаса двинулась, Марица помахала рукой. Отъезжая, Савва оглянулся, запоминая последние мгновения прощания. Он всегда так делал, чтоб потом легче было вспоминать ее.

Кто бы мог подумать, что это была их последняя встреча?

На следующий день, ярким солнечным январским утром, лежа в постели Савва с удовольствием вспоминал в деталях новогоднюю ночь у Мавриди. Вдруг вспомнил, что, разыскивая Марицу вместе с полковником Коханом, нашел ее в комнате, но не одну, а с этим пчеловодом Владимировым, который стоял слишком близко к ней. «Что они там делали? – у Саввы сразу же прошло все его полусонное состояние. – Не решали же они там производственные вопросы… И, как он сразу не смекнул, что к чему. Простофиля! Правильно Ирини говорила – простофиля…»

Сердце резко кольнуло. Савва схватился за грудь, потер ее. Боль не проходила. Толкнул в бок Зинаиду, попросил валокордина.

Выпив лекарство, он немного успокоился и пришел в себя. Хорошо, что на работу во вторую смену. Неужели Марица ведет любовные игры сразу с несколькими мужчинами? Савва попытался напрячься, вспомнить детали того вечера.

В голове носились мысли о подлых женщинах, которые ведут двойную игру. Нет, его бывшая, то бишь – Ирини, точно на такое не способна!

Он силился вспомнить не было ли там еще кого, с кем бы Марица заигрывала. Но боль в сердце стала такой настойчивой, что он просто откинулся на подушки, закрыл глаза и обратился к Богу, прося его избавить от болезненных сердечных уколов.

* * *

С тех пор, как колхоз «Мичурина», где когда-то председательствовал Костас Мавриди, вошел в состав Адлерского плодоовощного совхоза, а в 62-ом году на базе третьего его отделения создали Краснополянский пчелопитомник, Марица потеряла покой. Во главе ОПППХ – опытно-производственного племенного пчелохозяйства встали Михаил Николаевич Виноградов и его заместитель Владимиров Виктор Сергеевич. Они уже имели опыт организации подобного питомника в Кабардино – Балкарии. Друзья вместе переехали на новое место. Марице сразу понравился строгий и взыскательный ВВС, как его называл сам управляющий пчелохозяйством. Ни много ни мало уже десять лет пролетело с тех пор, как он стал частым гостем, разбросанных в краснополянских горах пятидесяти пасек на территории в семьсот га. Очень хорошими хозяевами были многие пасечники: и Керстены, и Пушкари, и Плахотнюки, и многие-многие другие, но к Мавриди он заезжал чаще всего. Нравился ему Костас. Хвалил обоих супругов за хозяйственность и добросовестность. И в самом деле, у них всегда все было в порядке и с инвентарем, и с кормом для пчел, и поилки полны свежей водой, не говоря уже о самой работе. Всегда у них были сильные пчеломатки, семьи выживали и в длительные дожди, и в зимние холода: Костас умело работал с пчелами и они, благодарные, служили ему тоже на совесть. Сдавали Мавриди государству больше нормы и меда, маточного молочка, и прополиса.

Муж часто отлучался по общественной линии, а Марица оставалась делать работу за двоих. Что и говорить, работе отдавала силы без остатка, не желая подвести руководство, в том числе Виктора Сергеевича Владимирова.

Ни с кем Марица не могла поделиться своими радостями и печалями, связанными с этим человеком. Сам ВВС обращал на нее внимание, но только, как на передовую работницу, жену Костаса Мавриди. На их пасеке он бывал чаще, чем на других, но все равно редко.

ВВС весь был погружен в работу. Работал, что называется наизнос. Не зря через три-четыре года о пчелопитомнике заговорили, как о лучшем сначала в Краснодарском крае, а потом уже и на уровне страны. Чистопородные серые кавказские горные пчелы, менгрельской популяции, отличающимися более длинным хоботком для сбора нектара прославили Красную Поляну, тем самым способствовали притоку денег на обустройство территории поселка, постройки жилых домов, новых дорог. Сам Медунов, в то время глава края, со своими помощниками, не раз приезжал на пасеку супругов Мавриди. Фотографии Марицы, Костаса и гостей пасеки не раз украшали журнал «Пчеловод». Вот на таких встречах, на редких праздниках, проведенных с участием управляющего, и произошло то, что вдруг Марица почувствовала особое отношение со стороны ВВС. Что ж: понадобилось лет пять прежде, чем он, наконец, обратил на нее внимание, как на женщину. И на том спасибо! Об интимных отношениях не могло быть и речи. Она всегда работала рядом с мужем. Где Костас, там и она. А, если муж на совещании в поссовете, то она тем более не могла уйти с пасеки. Кто-то из них должен был там находиться, на практикантов нельзя было полностью полагаться. Знаки внимания замуправляющего Марица чувствовала с тех пор всегда. Благодаря ему – двое ее сыновей, в школе далеко не блестевшие знаниями, стали студентами институтов. Костас все чаще ей говорил, что ВВС к ней неравнодушен. Шло время и Марицу странным образом стали раздражать их непонятные отношения. На Новый год, по всему видно, он хорошо набрался, что позволил себе, не боясь неожиданных свидетелей, обнять, прижать к себе и даже поцеловать. Марица была благодарна начальнику турбазы Кохану, за то, что тому в тот момент вздумалось войти в комнату. Неизвестно, что бы выкинул Владимиров: все знали, что он мог быть совершенно непредсказуемым.

Перед Саввой же Марица испытывала стыд. Она знала, что он был в нее немножечко влюблен, и она, намеренно, не старалась его убедить, что ее внимание к нему – простое уважение к хорошему родственнику. Человек радовался, когда видел ее. Зачем же разочаровывать? Любому на этом свете легче жить, когда он очарован, пусть даже безответно. Савва очень приятный мужчина во всех отношениях, единственно, что был слишком худым на ее вкус. Виктор – вот настоящий мужчина, в теле. Бульдозером не сдвинешь!

* * *

После новогоднего, как Марица считала «сближения» с ВВС, события в этом направлении надолго застыли на месте. ВВС не появлялся до самой весны. Встретились на совещании в Молдовке и то случайно. Виктор Сергеевич поздоровался, не успел сказать пару слов, как его пригласили в президиум. В мае он навестил их пасеку, как раз, когда Костас совещался в поссовете. С пчелами работали только молодые практикантки – помощницы. Марица пригласила его к столу, сели, поговорили. Виктор Сергеевич сразу пересел поближе к ней, взял в свою руку ее шершавую ладошку под столом. Говорил о делах, смотрел прямо в глаза не мигая. Поднес к губам ее руку. Белокожее его лицо налилось краской.

– Хотел бы я, Марица, чтоб ты стала моей женой, – начал он, как бы продолжая одним им известный, незаконченный разговор, – давно хотел, но не решался сделать подлость Костасу.

От неожиданности, первые секунды Марица даже не поняла, о чем идет речь.

Не дождавшись ее реакции, упершись руками о шаткий стол, он угрюмо продолжил:

– Только, если ты сама решишь с кем тебе быть, тогда и на него не посмотрю.

С последним словом он отвел глаза.

Смущенное лицо Марицы сначала порозовело, но осознав, что он ждет ответа, резко побледнела. Опустив глаза, она лихорадочно думала, что ему ответить.

– Ничего сейчас не говори. Мучился дольше, и тебя мучил. Подожду еще. А, ты подумай, – сказал он, тяжело и неохотно поднимая дородное тело. – Сейчас лето, много работы, не до личной жизни, а к осени разберись. Я свое решение сделал давно.

Марица оглянулась, не видит ли кто их.

– Но, Виктор Сергеевич, я…, – начала она дрожащим голосом

Не обращая внимания на проходивших рядом практикантов, Владимиров быстро поцеловал, едва коснувшись ее губ и скорым шагом прошел к машине. Водитель завел мотор, через минуту они уехали. Марица вскочила с лавки проследить его отъезд и теперь все еще стояла, приходила в себя. В голове ощущался легкий необычный туман. Вспомнила, что так было, когда Олег Гильманов один лишь разок поцеловал ее сто лет назад. Прошло минут десять, когда к ней вернулась способность соображать: «Кажется, ВВС сошел с ума, – пришло ей в голову. – Как я могу бросить Костаса? После стольких лет совместной жизни?»

Она вспомнила, как смолоду муж ревновал ее потому, как сплетничали местные завистливые бабы, что она гуляет от него. Приходили домой, докладывали ему: она де с этим заигрывает, и с тем ее видели наедине в кустах парка, с третьим видели в Адлере под ручку. Невероятно! И когда это она могла в Адлер поехать без Костаса? Может, она с кем-то и стояла, и разговаривала, но при чем здесь измены? Она что, виновата, что мужики так и липнут к ней, как вроде она медом намазана? И вовсе она не заигрывает с ними, разговаривает в обычной своей манере, как со всеми. Люди говорят, что она умеет разговаривать, что не обделена природным умом. И тем не менее, покоя не было первые годы замужества от сплетников. Однажды, рано утром, они только что с мужем встали, собирались на пасеку. Костас вышел за ворота, вынес большую сумку с инвентарем к автобусу, как вдруг Марица услышала: чей-то женский голос сообщает ему, что этой ночью видела его жену на территории турбазы со своим соседом. Марица схватила большое мокрое с веревки вафельное полотенце и выбежала. Так отстегала убегающую девку, что та больше той дорогой не ходила и всем говорила, что Марица чокнутая. После того раза Костас успокоился, не косился на нее, когда она где-нибудь рядом разговаривала с мужчинами.

Хорошо, что в тот день, когда ВВС вдруг сделал ей, можно сказать, предложение, Костас долго совещался на каком-то собрании. Марица ничего не делала, сидела и думала о своем. Две молоденькие помощницы даже подошли, обеспокоенные неподвижным сидением своей начальницы. Марица сослалась на головную боль, велела им сделать необходимую работу, а сама пошла в домик прилечь на самодельную кушетку. Голова и в самом деле казалась распухшей. Что же ей делать? Когда в прошлом году неожиданно она получила письмо от своей первой любви Гильманова Олега, она проплакала всю ночь, жалея его. Олег Борисович сообщал, что никогда ее не забывал, давно ее ищет, но, видимо она уезжала из Красной Поляны или изменила фамилию. Женился, прожил десять лет с женой, развелся. Есть два сына. Работает прокурором города Рязани. Просит встретиться с ним в любом удобном ей месте любого города. Сердце ее давно было занято ВВС, так что даже и мысли не было тогда что-нибудь изменить в своей жизни.

Теперь же ситуация была другой. Если она не согласится на решительные меры и не уйдет от мужа, то Виктор Сергеевич просто выкинет ее из своей головы, перестанет замечать, вообще вычеркнет из своей жизни. Он относится к мужчинам, у которых нет половинчатых решений. У них должно быть или «да» или «нет». Все надлежит быть предельно ясным.

Костас, наконец, насовещавшись, приехал на работу, к этому времени она сумела успокоить себя тем, что у нее есть еще, по крайней мере, три месяца. А за это время все утрясется, она что-нибудь придумает.

Ворочаясь ночами в постели, она не переставала думать, что же делать?

«Как он не понимает, что для гречанки в моем возрасте уйти к другому мужчине – позор на всю семью. Куда мне будет девать глаза от стыда? Как на нее будут смотреть сыновья? Старший уже женился… Каким примером она будет для него.

Стать любовницей? Как Люба всю жизнь при Трофиме, двоюродном брате Костаса? Жена давно подозревает, а сделать ничего не может. Ну, Люба эта смолоду с ним в таких отношениях, а Марица то давно зрелая баба, скоро, и в самом деле, бабушкой станет…

В то же самое время отказать себе от радости видеть ВВС, разговаривать с ним, чувствовать, что он любит ее, а главное самой любить?! Ведь все было хорошо и ровно в ее жизни в сравнении с другими семейными парами. И муж любил ее и был счастлив. А вот ей не пришлось. Всегда в этом смысле чувствовала себя ущербной. Почти все подруги и приятельницы говорили о своей любви к мужьям или любовникам. Далеко не надо ходить, ее сестра Марфа обожает своего мужа, хоть и любитель он выпить. Неужели так и жизнь пройдет, а ей так и не придется обнимать любимого человека? Переживать и радоваться за него? Костас прекрасный, умный человек, но не дал ей Господь этого чувства к нему. Что она может с собой сделать? Говорят же: «Сердцу не прикажешь!». Сколько она пыталась, но не смогла заставить себя полюбить мужа, достойного человека. Как хорошо, что невозможно читать чужие мысли, и муж не догадывается о Марицыных истинных чувствах к себе.

* * *

Савва страшно хотел поехать в Поляну на день Советской Армии, небось все мужчины опять соберутся у братца. Неужели Костас тоже слеп? Невероятно! Нет, надо поехать, так сказать, с проверкой: в самом ли деле, Марица действует на три фронта – муж, Савва и этот ВВС. Он намеревался спросить ее об этом напрямую. И в тоже самое время, ему было стыдно. Возможно, у нее и сроду не было никаких нежных чувств к нему, а он, слепой, думал, увы, иначе. Неужели он до такой степени безмозглый? Савва просто ненавидел весь свет и себя в первую очередь.

Хорошо, поедет он с проверкой и обнаружит там ее ухажера и что дальше? Что хорошего ему будет от этого? Она будет знать, что он обо всем знает. И исчезнут даже те взаимоотношения какие были. Нет. Уж лучше делать вид, что ничего не знаешь, играть «Ваньку». Савва несколько раз менял свои решения, пересматривал все разговоры с Марицей, все встречи. На Рождество решил вести себя, как ни в чем не бывало.

Но, к сожалению, он не смог приехать. Неожиданно умер тот самый начальник, который поспособствовал выделению ему жилья. Человеку не было еще и пятидесяти. Брат Федя, близкий друг усопшего, поэтому он, взяв с собой Савву, много помогал на похоронах. Потом отмечали девять дней, сорок дней.

Савва воспринял его смерть близко к сердцу. Он ругал себя, что стал каким-то сентиментальным. Понял это он после смерти тети Раи. Он и сам не ожидал, что так тяжело перенесет ее смерть. За что он ее так любил? Возможно, думал он, она оставалась одна на этом свете, соединяющая его с таким любимым прошлым, с отцом, с матерью, с домом. Все теперь кануло в лету. Временами на него накатывала такая тоска, что ему трудно было разговаривать с людьми и хотелось одного: поскорей в постель, заснуть, забыться.

И очень хотелось хотя бы услышать голос младшей дочери. Зинаида надоумила его переговорить с Женечкой по междугородней связи:

– Саввочка, ну, если ты так страдаешь, так тебе хочется услышать ее, закажи переговоры, может, тебе полегчает. Савва благодарно посмотрел на нее.

– Неплохая идея. Переговорный пункт около рынка, если я не ошибаюсь.

– Хочешь, я съезжу, закажу на конец недели?

– Давай. Где-нибудь вечером, в субботу.

Весь рабочий день, перед субботой Савва обдумывал, как и что сказать своей младшей дочери. Она уже взрослая девушка, семнадцать лет. Наташа говорила, Женя очень красивая, красивше всех из троих дочерей. Савва помнил ее сильно загорелую, черноволосую, шуструю девочку – семиклассницу. Теперь, конечно, взрослая девушка. При встрече скорее всего бы не узнал. От этой мысли Савва, как-то похолодел, потом взмок, кольнуло сердце.

Переговоры он прождал часа полтора. Все это время ждал каждую минуту его вызовут и он, готовясь к разговору, несколько раз прочищал горло. Когда его, наконец, вызвали пройти к переговорной кабине, он еле шевелил языком, первые слова прозвучали совсем невнятно и коряво. Но долго говорить не пришлось. Женя отвечала на вопросы сухо и жестко. На его слова, что он скучает по ней, он услышал категорическую, как будто заученную отповедь, что она его за отца не признает, потому что бросил ее, оставил без отца тогда, когда он ей больше всего был нужен. Бросил мать, хотя мог бы этого не допустить. Он захотел быть счастливым, но зато сделал всех остальных несчастными. У Саввы натурально пересохло во рту, когда услышал убийственные слова: «Папа, нам не о чем с тобой говорить. Чужие мы».

Он не успел открыть рот, как она уже положила трубку. Савва держал телефон у уха и слушал гудки, наверное, минут пять. Внутри его все сжалось, как от удара, ощутимого удара под лопатку. Он почувствовал там жжение, дошел до скамейки и сел отдышаться. Савва почувствовал, как собственное лицо покрывается бледностью. Он закрыл глаза. Людей было полно на переговорном пункте, никто не обращал на него внимания. Воздух в помещении был не свежим. Савва собрался с силами и вышел на улицу. Сел на лавку. Минут через пятнадцать ему стало легче дышать, и он медленно побрел к остановке. Ни о чем не хотел думать. Только бы добраться до дома. Из-за угла выскочило пустое такси, и он успел его остановить. Домой подъехал уже в нормальном самочувствии. Никто б и не подумал, что полчаса назад, он был в самом своем худшем состоянии. Он испытал боль и страх от такой боли, как перед смертью. Зинаида спросила, как прошли переговоры, он ответил, что разговор был неприятным и он не хочет об этом сейчас говорить. Зинаида испуганно на него посмотрела:

– Кушать будешь вареники?

– Нет.

Такого еще не было, чтоб Савва отказывался от вареников.

– Приготовить тебе постель?

– Да, не мешало бы мне прилечь.

Было уже десять часов вечера, девчонки сидели у соседей, играли в лото.

От стресса или еще от чего, Савва почти мгновенно заснул. Зинаида пошла за девчонками, чтоб шли спать и не разбудили отца.

Но он, обычно, чуткий, и не думал просыпаться. Уже к утру, вдруг у него сильно защемило сердце, он заворочался, сел в кровати. Зинаида проснулась, спросила, что с ним. В конце концов, она вызвала скорую. Врач Адлерской скорой помощи сказал:

– Ничего я у вас не нахожу. Сердце работает, как мотор. Сейчас я сделаю вам укол. А завтра сходите к своему участковому, пусть сделают кардиограмму. На всякий случай.

Зинаида робко спросила:

– А на работу можно не выходить?

– Как хотите, но бюллетень я выдать не могу, – последовал ответ доктора и с тем он удалился. Лицо его выражало недоумение: как можно беспокоить занятых людей по пустякам. Подумаешь, кольнуло сердце!

Назавтра Савва пошел на работу. Погода была яркая и солнечная, совсем не февральская.

«В Джамбуле в это время тоже бывают такие теплые дни, – думал он, – но разве сравнишь какой воздух здесь и там. Здесь он такой мягкий и пахнет морем. А там сухой и пахнет Химзаводом. А на небе нередко какие-то оранжевые облака».

Он вспомнил, как однажды он, в окружении своих детей, разговаривал у ворот дома с соседом, вдруг старшая, Наташа, стала дергать его за рукав и кричать, чтоб он посмотрел на небо. Савва поразился, когда увидел оранжево – красную светящуюся дугу на пол неба, видимо, далеко от химзавода. Дуга расплывалась по небу колпаком над окраиной города на расстоянии несколько сот километров, в виде радуги, стояла минут восемь и, наконец, исчезла. Что это было? Бог его знает… Говорят, что это, скорее всего, проходили очередные ядерные испытания под Семипалатинском. Ведь это не близко. Неужели оттуда могло дойти такое свечение до самого Джамбула? Такой картины Савве больше нигде и никогда не пришлось увидеть. Красивая и пугающая картина, но сколько вреда природе и человеку было нанесено в тот десятиминутный момент – никто не знает.

«Какое счастье, что я там не живу!» – и мысль, что его врагиня, его мучительница живет там тоже не радовала его. – Конечно, это она настроила Женечку против меня. Ничего, пройдет время, дочь повзрослеет и поймет, кто во всем виноват. Бросить мать она, конечно, не бросит, но приедет сюда, не ко мне, так к сестрам. По крайней мере, Наташа и Катя понимают, что не во мне причина развала семьи. Я старался, терпел сколько мог. Сердце себе надорвал. Сегодня ночью было совсем плохо, думал – хана! Но Бог смилостивился».

Он вспомнил старшую дочь и ее просьбу помочь… Странно, когда она попросилась к нему пожить, он как-то встретил ее желание без энтузиазма. Теперь, кстати, пожинает плоды: дочь сменила теплое отношение на холодное. А, вот, если б Женечка собралась приехать, он бы разбился бы, но прописал ее! Покопавшись в своей душе, он понял почему: хотел больнее досадить Ирини: ведь Женя – ее любимая дочь, ну и он сам ее любил больше других: как никак – самая младшая.

Телефонный разговор с младшей дочерью, конечно, был тяжелым, но Савва считал, что Женя еще молода и не все понимает: еще год – два и ей все станет понятно. Однако сердце его говорило: «а, может, и нет».

* * *

Был тихий февральский вечер. Снега почти не было. Только по обочинам дорог еще можно было увидеть твердый ноздреватый почерневший снег. Дороги были влажными, местами сухими. Температура воздуха днем достигла плюс пяти, сейчас она, конечно, ниже. Женя вышла из центрального переговорного пункта. В легком пальто и пуховом полушалке она почти не чувствовала холода. Спасибо меховым сапогам. Новые стильные сапоги купила совсем недавно в Алма-Ате. Мама исправно слала ей деньги на питание, с которых юная студентка умудрялась что-то откладывать. Эти югославские сапоги появились, как раз в день, когда в техникуме выдали стипендию. Почти вся их группа хором направилась в центр погулять, зашли в магазин, а там такая красота! Юлька, близкая подруга, из очень обеспеченной семьи, посему – деньги у нее водились. В конечном итоге сапоги купили она, да Женька, которой Юлька заняла недостающую часть денег. Остальные однокурсницы тоже хотели, но где же взять денег?

Подруги были счастливы до умопомрачения. Еще бы! Хорошие импортные сапоги – дефицит номер один. И чтоб теплые были, и удобные, и красивые. Вообще, надо сказать, Женька была одной из самых модных студенток техникума. Умела она одеваться и преподнести себя. Спасибо мамочке! Она редко отказывала ей в покупке обновы. Конечно, Женька не наглела. Она давно научилась покупать не очень дорогие вещи, но которые смотрелись на ней весьма привлекательно. Мама была довольна ее вкусом, может, поэтому редко отказывала лишний раз дать денег. К тому же, Женя заметила, что маме нравиться ее фигура: выросла она выше и стройнее своих сестер. Естественно, маме хочется нарядить ее покрасивее.

Женя шла к автобусной остановке. Народу стояло полно. Двойка ходила довольно часто. Через минут тридцать она уже будет дома, рассказывать маме, как она переговорила с отцом. Но на душе было неспокойно. Она высказала ему все, что думала. Вернее, все что собиралась сказать ему, и, как мама хотела, чтоб она говорила с ним.

Думая о нем, вдруг вспомнила, как екнуло у нее сердце, когда услышала голос отца, и, как поздоровались, и, как была в напряжении от мысли, что ей надо ему все высказать. Она чувствовала, что ее папа соскучился за ней, не знает как с ней говорить, и, как бы теряется от ее односложных ответов. Ей хотелось увидеть его, посидеть рядом, обсудить сложившееся положение. Но это было невозможно. Никогда не придется, наверно, вот так запросто поговорить. Это бы не понравилось маме, считавшей себя однажды уже преданной одной из дочерей. Женька не могла себе позволить стать второй предательницей. В голове она, уже в который раз, прокручивала короткий разговор с отцом:

«Ну, что, Женя, приехала бы ты ко мне, погостила. Я бы тебе денег на дорогу дал, – услышала она на другом конце провода напряженный и просительный голос отца.

Что-то такое было в голосе, что она резко прореагировала:

– С какой это стати мне ехать к тебе? Неужели ты соскучился?

– Конечно, прошло столько времени, ты теперь совсем взрослая, – автоматически, как заученно ответил отец.

– Конечно, взрослая. Выросла без тебя! Ты мне нужен был, когда я росла. Но тогда ты меня не вспоминал, я тебе была не нужна. А теперь ты мне не нужен.

Зависла пауза. Женька помнила, как у нее пересохло в горле. Она чувствовала, что и у него дух перехватило. Он что-то начал говорить, голос не звучал, а шелестел:

– Женя, ты не все понимаешь…

– Я и понимать не хочу! Все, папа, нам не о чем больше говорить! Пока!»

Она резко положила трубку.

Ей было нестерпимо жарко в телефонной будке. Она давно развязала платок. Выскочив из кабины, Женя перевела дыхание. Села на скамейку в зале почтамта. Посидела минутку, подумала: «Кажется, все сделала, как надо. Пусть знает, что она за ним не плачет. До свиданья, милый папа! Точнее, прощай!»

Она поправила платок и пошла к остановке.

В автобусе было полно людей. Она встала у окна и разглядывала все что проплывало мимо ее окна. Вот Технологический институт. Здесь когда-то у Наташи были лабораторные уроки по химии, которые она ненавидела. Два дня в неделю, для сестры, по ее словам, были настоящими пытками. Химию она ненавидела всей душой…

Пол автобуса вышли на этой остановке. Женька перешла к освободившемуся месту у другого окна. Мимо проплыл кинотеатр имени Чокана Валиханова. Здесь она недавно смотрела фильм «Ромео и Джульетта» по Шекспиру. Вот это фильм! Она смотрела его шесть раз! И еще бы смотрела! Молодцы американцы. Оливия Хасси в роли Джульетты прелесть!! И Леонард Уайтинг, как Ромео – бесподобен!

После здания Технологического института, впереди никакого освещения, кругом темень до самого спального района микрорайона.

Проехали микрорайон, самое неприятное место; здесь часто густо на автобус садилось хулиганье и норовило пристать. Вот и родная «Клубная» остановка. Когда она свернула в свой переулок, было уже совсем темно. Скорее всего мама ждет ее у дома. Слава Богу, на столбе у дома Степановых обычно светит фонарь. Ей всегда казалось, что у фабричного дувала по вечерам кто-то жмется. Да, страшновато ходить по их узкому переулку. Наметанным глазом Женька определила, что мама, конечно, ее ждала у калитки, теперь, заметив ее, пошла навстречу. Женька ускорила шаг.

* * *

Алекси путался со многими Осакаровскими девчатами. Но ни к кому серьезно не относился. Кики трясла его душу всякий раз, когда до нее доходила новая сплетня. На этот раз у него появилась зазноба в Караганде.

– Ну, и что теперь ты будешь гонять свою машину из-за нее за сто двадцать километров в город? – возмущенно спросила в один прекрасный день младшая сестра?

– Цыц, девчонка! Не лезь не в свое дело, – отмахнулся брат.

Кики выжидательно посмотрела на него. Алекси отворачивая лицо, наигранно смеялся.

– Ты не отворачивайся, а хоть скажи, что за краля, может, какая беспутная, а ты бензин жжешь, машину гоняешь ради нее, – требовательные глаза Кики смотрели на сына в упор.

Алекси виновато отвел глаза:

– Да, мать, о чем ты говоришь? Нормальная девчонка. Все нормально.

– Но не гречанка же? Какая достойная гречанка будет по ночам с тобой встречаться?

– Не гречанка.

– И плохо, что не гречанка, ясно, что какая-то салахана…, – Кики сердито сдернула с головы платок и села на кровать. Аккуратно убранная постель почти не прогнулась под ее воздушным весом.

– Русская, что ли? – полюбопытствовала сестра. Ее интересовало все в жизни брата. Марика превратилась в хорошенькую девушку, и она с удовольствием вдыхала новую для нее взрослую жизнь. Но пока никто из парней за ней не ухаживал. А так хотелось! Где же ее принц? Конечно, не такой старикан, какой был у Аницы. Интересно на ком женится ее симпатичный брат?

И мать, и сестры ждали ответа.

– Да не русская, не русская, – скривив губы, ответил, наконец, Алекси.

Марика засмеялась:

– Знаю, мусульманка – казашка! Ха-ха – ха.

Алексис щелкнул ее по лбу.

Марика завизжала.

– Немка она, – признался Алекси, предотвращая дальнейший визг сестры. – Ну, как: довольны?

– Немка… Только этого нам не хватало! – засмеялась опять Марика. Алекси опять замахнулся на нее, но сестра ловко отскочила.

– Так, что? У тебя с ней серьезно? – вопрошала Кики, нутром почувствовав, что это так.

– Ну как сказать? Не знаю… Рано же мне, мать, жениться. Правильно я говорю? – обратился он к матери, дергая сестру за косу. Та опять завизжала.

– Да перестаньте вы! – вышла из себя Кики. – Марика, Аня, вы что, не слышите, брат ваш жениться собрался!

Алекси испуганно посмотрел на мать:

– Да не собрался я, что вы ко мне пристали? Ну немка, ну нормальная девчонка, медсестра. Ну и все. Жениться я не собираюсь. Все поняли? – голос прозвучал возмущенно, но глаза смотрели на мать грустно и ласково. Где-то там в их глубине, Кики чувствовала, что сын не все договаривает.

– Ты еще молодой, Алекси. Мальчик еще, – подначивала его старшая сестра.

– Отстань, получишь у меня! В двадцать лет Александр Македонский стал полководцем. А я уже на два года старше его.

Александр Македонский был его любимым героем. Впервые о нем он узнал в школе. Он был так горд, что им оказался грек, что заинтересовался его биографией. Тут ему помог дядя Генерал. Собственно, его рассказ о знаменитом греческом полководце был таким полным, что Алекси этого было достаточно. Тем более, что в библиотеке никаких книг о нем не было. Да и не любитель он читать. Но нет-нет, да и порассуждают они с дядей о событиях, которые имели место до рождения Христа. Кстати, в Бога Алекси верил свято. И теперь, когда его Ида забеременела, он страшно запереживал, зная, что аборт – страшный грех. К тому же, Ида не хотела избавляться от ребенка. Надо было бы жениться. Но, как об этом сказать матери, родным? Алекси, в самом деле, чувствовал себя еще мальчишкой. Главное, вся родня его самого так воспринимала. И вдруг, на тебе: парень собрался жениться, да еще и не на гречанке. Сдвинув брови, Алекси размышлял, как преподнести родным такую новость. С матерью бы он как-нибудь договорился, а вот перед дядьями неудобно. Ничего такого они не скажут, но Алекси уже сейчас жег стыд от сознания, как они все воспримут.

«Ладно, скажу матери о женитьбе в следующий раз, – решил он в очередной раз. – Срок беременности еще маленький. Может подвернется удобный момент и вопрос решится сам собой».

* * *

Федя-Дурак долго маялся, не знал куда приткнуться. В городе Адлере не то, что в городе Джамбуле. Жилье очень дорогое, а он, Федя, деньги еще не научился печатать, к сожалению. Ну, ничего, не всю же жизнь он будет бездомным. Долгое время домом ему служила его машина: там он спал, закутавшись одеялами даже зимой. Таксовал на машине, так что она его и кормила. И как его угораздило попасть в аварию? Как он мог оказаться под колесами огромного самосвала? Зазевался на молодую стройную женщину. Спасибо сам жив остался, а машина не подлежит ремонту, продал покалеченный «Жигуленок» за копейки какому-то армянину на запчасти. Пожил у Митьки-чечена в закутке для отдыхающих. У Чечена три таких: в одном теперь Аница, в другом он, а третий пустует до лета. Однако жить у него ему стало невмоготу. Чечен припахивал его почти каждый день. Нет уж! Лучше под мостом жить. Просился у Саввы в беседке жить: там и крыша есть и на зиму ее обтянули целлофаном. Холодно, конечно, но пережить можно было бы. Савва наотрез отказал ему. Сказал, что не хочет отвечать за человека, который может заработать воспаление легких.

Спасибо двоюродной тетке по отцовской линии, что живет в Краевско-Греческом поселке недалеко от Мацесты: выделила ему отдельную, крохотную комнатку. И, более того, прикармливала. Особенно, если Федя Что-нибудь сделает: вскопает грядку, например. Тетка жила с больным мужем, который в основном лежал. Редко, еле двигаясь, опираясь на костыль, старик выходил на крыльцо, посидеть подышать воздухом. Федя с первого взгляда определил, что дядя Вася не жилец: он какой-то чахоточный. Зато он оказался хорошим слушателем, и иногда даже смеялся, мелко трясясь, над забавными умозаключениями своего квартиранта. Федя сам гоготал – будь здоров!

Его любимым чтивом был журнал «Наука и жизнь». Федя читал и не переставал удивляться развитию науки. Когда что-то его заинтересовывало, он делал большие глаза, морщил лоб, бил себя по колену и говорил: «Ну это ж надо! Какие чудеса на свете бывают!» и тут же подходил к тетке или дяде и начинал громко вычитывать о новом чуде, перемежая чтение собственными ремарками. Короче, жизнь у него как будто стабилизировалась. Правда, далековато от города, вдали от любимой городской сутолоки, но зато есть где жить, постирать себе бельишко. Уж что-что, а в чистоплотности Феде не откажешь. Он лучше даже не поест, но постирается. Но по части поесть ему тоже не было равных. Если удавалось у кого-то сесть за стол, он ел так много, что казалось он запасается на два-три дня. И как ему это удавалось? Ел, себе медленно и степенно, салфеточкой утирался, бесконечно говорил, много смеялся, но методично подметал все, что лежало на столе. Очень интеллигентно ел. Это его качество приметила Марица Мавриди и, смеясь, поделилась с Наташей, которая, в свою очередь, много чего рассказала ей о нем, когда он жил у ее родителей в Джамбуле. Самое хорошо ему елось у Саввы. У того всегда хороший стол, благодаря жене. Вот молодец женщина: готовит исключительно! По простоте душевной, он даже поделился с Марицей, что на такой вот женщине он, не раздумывая, бы женился. Такие на дороге не валяются… Федя твердо решил, что, если женится еще раз, то только на мастерице сготовить вкусную еду. А что? Мать у него уже старухой была, а готовить так и не научилась. Федя все время критиковал ее стряпню. Ел только то, что готовила Галка, первая жена. Готовила-то она хорошо, но спать с ней в одной постели он не хотел. Противно было.

Недавно он видел ее на Адлерском рынке, она сильно похудела. Но все равно она ему неприятна. Похудела, наверное, на нервной почве, когда высуживала у него квартиру его матери. Ну и ради Бога! Живи! Там тоже его ребенок. Иногда, бывало, когда заводилась копейка, то-есть, удачно потаксовав на своей машине, он покупал конфеты, печенье и игрушку и шел в детсад, куда ходил его младший сын от русской жены. Проводил час или два с ним. Саша любил папу. Еще бы: шестилетний малыш и Федя говорили на одном языке. Федя обожал с ним поговорить. Буквально душу отводил. Ему казалось, что только этот человечек его по-настоящему понимает и любит. Прощаться с сыном ему было тяжело. К следующему разу Федя готовился с момента расставания с ним. Потом бывали всякие причины, из-за которых приходилось откладывать встречу: то денег не было купить подарок, то машина ломалась, то где-то застрял, но Федя не забывал, что вот-вот скоро увидится с сынишкой. Фотографию его носил с собой и везде, где только можно было показывал ее, добавляя всякий раз, что на фото он не так хорош, как в жизни: на самом деле, его шестилетний сыночек – писанный красавчик.

Глава двадцать первая

Ранним утром, в пятницу, Савва поднялся на работу с тяжелой головой. Полночи провозился со своим сердцем. Скорая, вызванная женой, сделала какой-то укол, и он забылся. Сегодня можно было бы пойти к врачу, но вроде бы жжение в области сердца прекратилось. Ощущалась слабость. Конечно, полночи не спать! Савва обычно перед работой старался лечь вовремя. Сон – святое дело! Иначе откуда было взять энергию работать? Особенно, когда на работе надо было носить тяжести. Но, на этой неделе намечалась только легкая столярная работа. Савва не любил отпрашиваться, объясняться, уж лучше как-нибудь отработать.

– Ну как ты? – спросила Зинаида, заботливо заглядывая в глаза.

– Да ничего. Как будто отпустило, – морщился Савва.

– Вчера ты меня напугал, – она сочувственно гладила его по плечу пока он завтракал. На столе дымились горячие оладьи, которые он обожал.

«Молодец, Зинаида!» – подумал Савва и улыбнулся ей. Зина счастливо заулыбалась в ответ.

– Я так не хочу, Саввочка, чтоб ты шел сегодня на работу…

– Да, сейчас я чувствую себя нормально. Может, это и в самом деле был какой-то спазм сердца, как сказал врач, – успокоил он ее.

– Савва, пожалуйста, отпросись с работы, приди к обеду. Пожалуйста. – Она жалостливо-заботливо смотрела на него, предупреждая его желания: быстро подала полотенце вытереть руки, положила на оладик инжирный джем, подала. – А я сейчас же схожу в поликлинику, запишу тебя на прием. А?

Савва пожал плечами:

– Ну ладно, раз ты настаиваешь. – Он довольно тяжеловато встал из-за стола. – Приеду к часу где-то, если сумею отпроситься.

– Я запишу тебя на два или три часа. Хорошо?

– Хорошо. – Он остановился в дверях, прислушался к своему сердцу. Вчерашнего острого ощущение жжения не было, но что-то тяжелое и давящее, не сильно, но ощущалось.

«Эх, старею уже, старею», – подумал он с горечью. Улыбнувшись и кивнув Зинаиде, он пошел к калитке. В воздухе стоял запах мимозы. Она только что начала цвести. Савва покрутил головой откуда идет запах. У соседей рос маленький, но пушистый куст мимозы.

«Надо и себе посадить, – подумал он. – Да… стареешь ты, братец, – снова он обратился к себе, – каково тебе пришлось этой ночью. Дала тебе младшая дочь прикурить. Мало не показалось!»

Он не собирался никому говорить, что явилось причиной его сердечной боли. Тем более, он считал, что гнев дочери почти справедлив. Горько было сознавать, что никто его никогда и не поймет. И, как не крути – везде виноват он. На самом же деле это не так. Как это доказать Жене? Невозможно доказать, что мама ее житья не давала ее отцу. Что еще немного и можно было спятить от такой жизни. Что покоя ему не было ни дня в семье, никого не волновало. Дети были заняты своей учебой, на родительские ссоры и скандалы не реагировали, так как привыкли к ним. Они не представляли, наверное, что можно по-другому жить. Они даже в последнее время и не слушали его, а Наташа даже игнорировала его. Он чувствовал это своим нутром. А, как еще обращаться с отцом, который под материным «каблуком»? Это естественно, что и дочери его ни во что не ставили. Савва почувствовал, как опять защемило сердце. «Вот дурак, нашел, о чем думать», – одернул он себя. Как раз подъехал автобус, и он сел рядом с румяной блондинистой женщиной. Настроение улучшилось. Через минуту она что-то его спросила. Она оказалась приезжей, отдыхающей в пансионате «Адлер». Завязалась беседа и все сорок минут до Сочи они проговорили. Женщина получила исчерпывающую информацию из истории, географии города. Где какие культурные заведения, пляжи, рынок и прочее. Под конец, женщине явно не хотелось расставаться с таким галантным мужчиной.

«Какая приятная интеллигентная женщина, – подумал Савва, махнув ей в ответ из окна автобуса. – И почему мне такие не попадаются в жизни? Ирини – совсем безграмотная, Зинаида наполовину грамотная. Хотя, Марица тоже мало училась, а какая умница! Не в образовании дело. Главное – природный ум», – заключил он, но тут же вспомнил, что и Ирини от природы очень умна, а что толку?

Он почувствовал, как горечь опять подкатывает к горлу. «Да брось ты думать о своих печалях, – опять одернул он себя, – посмотри на красоту вокруг!»

То тут, то там можно было увидеть цветущую желтую мимозу и какие-то фруктовые деревья в розовых цветах, кажется, вишни. Нежные листья ивы подзеленили вислые ветви.

«Как хорошо, что весна пришла в феврале! – вздохнув, подумал Савва. – Скоро столько праздников: День Советской Армии, мой день рождения, Восьмое Марта, Первое Мая. А там лето. Возьму отпуск в июне или июле, поеду в Красную Поляну на недели две-три. Скорее бы!»

В автобусе постоянно тихо звучали современные песни, в основном в исполнении Пугачевой, но вдруг грянула любимая Саввина песня Градского «Оглянись незнакомый прохожий». Савве нравилось каждое звучащее слово песни. Да, он был согласен, что «ничто на земле не проходит бесследно», и что «первый тайм мы уже отыграли», и что «наша жизнь потому и прекрасна, что живем мы единственный раз», и что «как молоды мы были как искренне любили». Да, как он искренне любил Марицу. Как искренне был влюблен когда-то очень давно мальчишкой и, как до сих пор влюбленность эта осталась. И, как с этим не хочется расставаться.

Замелькали новостройки. Автобус остановился недалеко от строящегося пансионата. Савва глянул на часы. Приехал минута в минуту. Надо сходить в контору отпроситься после обеда. Из другого подошедшего автобуса вышел Михаил Маруфиди, троюродный брат. Он ездил на работу с центра «Чайсовхоза».

– Ну как братуха дела? – Приветливые глаза Михаила смотрели задорно – вопросительно. – Что сегодня нам предстоит делать на работе, ты знаешь?

– Все тоже, как будто, – в тон ему ответил Савва, – но лично я после обеда не работаю.

– А что такое? – опять весело спросил Михаил.

– Да, надо в поликлинику сходить. Что-то ночью неважно себя чувствовал.

– Сердце? – Михаил часто видел, как Савва потирал себе грудь в области сердца.

– Оно родимое.

Михаил приостановился, что-то хотел сказать, но Савва повернул направо, к конторе:

– Надо заранее предупредить начальство, – сказал он Михаилу и зашагал к группе бригадиров, среди которых стоял начальник их строительной организации.

Небо было ярко-голубым. Солнце сияло, освещая праздничные вечнозеленые деревья, среди которых деревья, сбросившие осенью листья, смотрелись немного одиноко, но совсем неплохо.

«Ничего, скоро весна, скоро и вы оденетесь в листву, похорошеете», – ободрил их взглядом Савва. Он больше любил лиственные деревья. Может потому, что большую часть жизни только их и видел.

Он подошел к начальнику, когда тот уже направлялся к своей машине. Пожали друг другу руки. Армен Акопович, его все называли – «наш армян», мужчина маленького роста и с приличным свесившимся над ремнем брюшком, посмотрел на него выжидающе.

Ох, и не любил Савва все эти отпрашивания и выяснения! Он набрал воздух в легкие:

– К врачу надо сегодня, Армен Акопович.

– А чего так? Выглядишь хорошо, как говорят – орлом, – спросил тот, внимательно оглядывая его. Каждое слово было произнесено с мягким армянским акцентом. – Что случилось? – продолжал он, открывая дверцу своей машины.

– Прижало меня сегодня ночью, думал не очухаюсь, – смущенно доложил Савва, – скорая приезжала, сказали надо сегодня к участковому врачу пойти.

Начальник продолжал внимательно, но теперь с оттенком сочувствия смотреть на него.

– Ты прямо сейчас хочешь уйти?

– Мне после обеда на прием. Поработаю до двенадцати.

– Хорошо. Ну, давай, лечись, не болей, – сказал Армен Акопович, садясь за руль. – А что там у тебя за болячка?

– Сердце.

– Да, с этим шутить нельзя, – покачал тот головой, – ну, давай, лечись, – сказал он еще раз и протянул руку. «Наш Армян» укатил. И Савва пошел вниз по узкому тротуару, чуть посвистывая. Он был доволен. Все-таки какой хороший у них начальник, хоть и армянин. Армян он не любил. Считал их хитрыми и подлыми. «Ну не все же такие. Есть и исключения» – подумал он и, поймав себя на этой мысли, опять отругал себя. «Ну, о чем ты, Савва, думаешь? Вечно, к тебе приходят какие-то ненужные, пустые мысли. Подумай о чем-нибудь путевом!»

Он попытался изменить течение своих размышлений, но ничего толкового в голову не приходило. «Да и Бог с ними, с этими думками. Нечего думать! Правильно Ирини часто приговаривала: «Дурак думками богат». Лучше ни о чем не думать. Больше пользы будет. По крайней мере, для здоровья».

– Ну, что, Савва, отпросился? – встретил его на месте их работы Михаил.

– Отпросился. В двенадцать уйду.

– А нам вот из этого надо сделать каркас для ворот, – напарник показал на увесистые грязные бревна, которые не одну неделю лежал и у входа на стройку, – сегодня надо перетащить два из них к нам в столярку, к твоему уходу успеем их обработать, – продолжал он, тыкая носом старого своего ботинка то одно, то другое бревно, как бы проверяя, которые подойдут лучше. Он ухватил крайнее бревно:

– Давай, хватайся, понесем.

Савва медлил. Ему не нравилось бревно.

– Что-то выбрал ты слишком грязное и какое-то корявое. Давай возьмем вот это, – он ухватился за бревно почище.

– Какая разница? Все – равно надо будет обтесать, – возразил Михаил, но тут же взялся за другой его конец.

Сначала они выкатили его на пожухлую, прошлогоднюю траву. Савва вдруг почувствовал тяжесть, как бы подкатившую тошноту. Что-то ударило в голову. Он резко разогнулся, глотнул воздуха.

«С чего это меня тошнит? – подумал он. – Что это я поел сегодня? Ах, да, оладьи. Несколько штук, а они-то жирные. Зинаида масла и сметаны никогда не жалеет. Он постоял, потирая виски.

Михаил что-то то ли рассказывал, то ли спрашивал, до Саввы минуты две ничего не доходило.

– Ты, что, опять себя плохо чувствуешь, – донеслось, наконец, до него.

– Да, черт его знает, – тихо ответил Савва, присаживаясь на бревно: то ли тошнит, то ли голова болит. Сегодня объелся, можно сказать оладьев. Люблю их. Зина их редко делает, так я и намял их впрок, – слабо проговорил Савва.

– Ну посиди, может отойдет. У меня тоже бывает такое. Говорят сливочное масло в большом количестве вредно для здоровья. В последнее время я стараюсь его меньше есть. Хотя люблю. Так бы и ел хлеб с маслом целый день.

Савва слабо улыбнулся:

– В детстве, помню, настоящее масло, как мама его пахтает. – Он зажмурился, на секунду, ему показалось, что он увидел маму в полный рост. Невольно он даже протер глаза. Механически сказал:

– Один запах чего стоил!

Ему в самом деле почудился натуральный запах коровьего масла. Он тяжело оглянулся. Но ничто не показывало, что где-то от чего – то может появиться такой запах. Галлюцинации у него, что ли?

– А виски-то что трешь? Голова болит?

Савва отнял руки от головы. Прислушался к своим ощущениям. Чувство онемения и боли отошло. Такое тоже с ним случалось, но очень редко.

– Как будто все нормально теперь.

– Э – э, брат, ты чего-то совсем того…, – Михаил испытующе посмотрел на него, – будешь сегодня у врача, все ему расскажи. Негоже мужику в сорок семь лет быть таким нездоровым. Ты же младше меня!

– Ладно тебе! Рано ты меня списываешь, – усмехнулся Савва, – ем, как слон, вот и последствия такие.

– В самом деле, ты заметно прибавил в весе…Ну, а вчера ты скорую вызывал… Может, это продолжение вчерашнего? Может, тебе лучше домой пойти прямо сейчас?

Савву уже раздражала настойчивость Михаила, с которой он выспрашивал и выпытывал.

– «Наш Армян» отпустил меня в обед. Надо немного поработать. Да, вот – уже все прошло. Ни тошноты, ни головной боли.

Савва поднялся. Конечно, он преувеличивал, что все хорошо. Но не хотелось выступать в роли мученика. В другой бы раз, может быть, и сыграл эту роль. Сейчас не хотелось. Савва почувствовал, как будто все внутренности у него жухнули вниз к ногам. А ноги ватные. Перед глазами поплыли яркие кроваво – желтые точки. Чувствуя, что бледнеет, Савва ухватился за корявый ствол дерева. Он отвернул лицо в сторону, чтоб Михаил не наблюдал его. А тот, и так отвлекся: кто-то издалека с ними здоровался. Пока они перекинулись двумя словами, Савва усилием воли пришел в себя так, что, когда Михаил обратился к нему он был уже в порядке.

– Что-то ты мне не нравишься сегодня, – светлые глаза смотрели вопросительно, – может, Савва все-таки пойти тебе домой прямо сейчас?

– Да ну, – нахмурился Савва, – сказал же, рано еще.

Михаил еще раз посмотрел на его лицо с зеленоватым оттенком.

– Не выдумывай. Что рано? Болезнь не спрашивает рано или не рано. Давай, иди, я сам все сделаю.

Савва медленно поднялся.

– Ладно, уйду. Давай вот это бревно только перетащим тебе, а там уже кого-нибудь попросишь помочь, сейчас немного отдышусь, спешить нечего, не на пожаре, – наигранно – бодро проговорил Савва. «Что за ерунда со мной происходит?» – думал он раздраженно. «Дожился – хватает, как старичка какого».

Помолчали. Михаил докурил папиросу и поднялся:

– Ну что, пойдем? – посмотрел он вопросительно на Савву, поднимая край бревна. Савва нагнулся и рывком поднял второй край. Оба сделали один шаг, но вдруг бревно рухнуло из рук Саввы, а сам он, охнув, стал валиться набок. Михаил успел подхватить его. Савва захрипел, глаза закатились, и он мешком упал на землю. Михаил закричал и, не удержав его, свалился на землю вместе с ним.

* * *

На крик Михаила сбежались рабочие. Скорая приехала слишком поздно. Говорили, что Савву невозможно было спасти. Инфаркт. Михаил Маруфиди не мог прийти в себя. Его лицо выражало растерянность и потерянность. Савва Александриди умер на его руках, и ему казалось, что в его смерти виноват он.

– И на кой хрен понадобилось поднимать эту чурку? – вопрошал он себя вслух, хлопая длинными, выгоревшими ресницами. В день похорон он тоже, как бы разговаривал сам с собой, все время встряхивая головой, как бы отгоняя назойливую мысль. К нему подходили родственники покойного с расспросами, и он сбивчиво отвечал им, глядя куда-то в сторону.

На похоронах Саввы были все три дочери, родственники, друзья, знакомые, соседи. Женя успела приехать утром в день похорон. Она думала, что это розыгрыш, не могло такого случиться с папой. Она только недавно разговаривала с ним по телефону. И недели не прошло. Лица сестер выражали растерянность. Люди, в основном, подходили выразить соболезнование Зине и Кате. Наташу с Женей почти никто не знал. Уже в конце, перед самым выездом на кладбище к сестрам подошли Марица и Костас. Наташа познакомила их с Женей.

– Женя, это троюродный брат папы – дядя Костас. А тетя Марица – его жена. Я у них живу. По лицу тети Марицы стремительно потекли слезы, и она порывисто обняла Женю. Дядя Костас отвернулся, потом взял жену за рукав:

– Пойдем, некучи. А ты Женя приезжай к нам хоть на день. Будем очень рады. Твой отец для меня был ближе родных братьев. Жена его приложила носовой платок к глазам и, тоже срывающимся голосом, попросила Наташу обязательно взять сегодня с собой сестру.

Три сестры встали рядом. Они скорбно стояли на прилегающей к калитке площадке у гроба и молчали. По лицу младшей текли слезы. У тети Аницы дергалась голова, она что-то причитала себе под нос. Платок сбился на груди, вся она выглядела растрепанной. Братья суетились, организовывали подъезд машины, куда должны были погрузить гроб с телом. Зинаида сидела у изголовья неотлучно, постоянно вытирая платком слезы. Плакала беззвучно. Вообще, все было очень тихо. Все разговаривали полушепотом. Протарахтел, подъезжающий к их воротам, грузовик. Вот здесь громко заголосила Аница, и следом ей вторила Зинаида. У многих, как по сигналу, навернулись слезы, и все потянулись за своими носовыми платками.

Перед погребением, Костас взял слово:

– Рано ушел от нас Савва. Он был достойным, умным, человеком. Незлобивый, не злопамятный, общительный. В школе учился лучше всех, только на пятерки. Если б не война, не ссылка, он бы стал академиком. Так все его учителя говорили. Но судьба была не ласкова к нему. Работал на тяжелых работах с раннего детства, вот и результат – ранняя смерть в сорок семь лет. Пусть земля будет ему пухом. Нам тяжело расставаться с ним. Мы его любили. До свидания, дорогой и любимый брат.

Костас подошел, поцеловал холодный лоб. Следом Зинаида и Аница, потом дочери и братья.

* * *

Смерть Саввы Костас и Марица перенесли тяжело. Эту страшную новость они узнали на второй день – позвонил Федя Александриди. Марица хотела ехать сразу, но Костас остановил ее: «Поедем завтра на сами похороны. Сегодня уже и не успеем вернуться, снег глубокий, может еще подсыпать. Да и Наташа еще на работе, наверно, еще ничего не знает». Этот ненавистный снег! И эта ненавистная Поляна! Никогда из нее не выбраться зимой, когда тебе очень надо: ни на рынок, ни к друзьям на свадьбу или другой праздник. Заболеешь и тоже вовремя не попадешь к нужному врачу-сочинскому специалисту. Марица была вынуждена согласиться ждать следующего дня. Весь вечер они с Наташей проплакали. Обе не верили в это известие. Наташа говорила, что так рано не умирают, что это какая-то ошибка. Завтра они поедут и убедятся в этом».

– Господи пощади его! Может, он просто в больнице и ему уже лучше, – говорила Марица обращаясь к иконе Спасителя. Костас сидел за столом, сложив свои тяжелые ладони и тупо смотрел в одну точку.

Всю ночь Марица молилась и плакала, к утру забылась тяжелым сном, так что, когда Костас ее будил ее утром, она долго не могла прийти в себя и понять, что к чему. Костас уже снарядил свою бедовую машину, переодевался и торопил жену:

– Некучи, вставай, Наташа уже готова, – говорил он, озабоченно оглядываясь на нее, – ты всю ночь ворочалась и плакала во сне. А теперь не торопишься встать. Похороны в обед, нам надо поспешить. Вставай.

«А вот оно в чем дело! – пронеслось в воспаленном мозгу Марицы, и она широко открыла глаза, – «Савва умер. Как я могла забыть! Нет не умер! Он в больнице», – упрямо думалось ей.

– Может он в больнице, Костас? – голос ее дрожал – Я не могу поверить, что такой здоровый на вид мужчина может так сразу умереть.

Костас натягивал свитер.

– Не знаю, не знаю. Не стали же бы они звонить, что он умер. Сказали бы, что болеет… – возразил он сокрушенно. И так его слова прозвучали отрезвляюще, что из глаз его жены опять брызнули слезы. Она, горько заплакала, уткнувшись в подушку.

Костас сочувственно похлопал ее по плечу:

– Вставай, вставай, некучи. Я жду тебя внизу.

Все остальное прошло, как в тумане. Несколько раз Марица чувствовала, что ноги не держат ее и, если она не присядет, то упадет. В голове носились разные странные мысли, одной из которых была: «Как хорошо хоть, что в Адлере нет снега и можно нормально провести похороны…»

Разговор с Саввиными детьми привнес какое-то просветление. Она смотрела на них и искала черты Саввы. У младшей они были не особенно заметны. А вот у Наташи, такая же манера, как у отца, смотреть чуть исподлобья, такая же форма головы и очертание губ. Да, она похожа на него и, кажется, такая же умница, а то ж, как бы она смогла окончить институт, работать в школе. Марица очень привязалась к этой девочке. Странно, но Наташа не плакала у гроба. Марица все время стояла у его ног. Смотрела на потемневшие, обострившиеся черты лица Саввы, и не хотела верить, что сегодня его отвезут на кладбище и больше она его не увидит.

Как бы издалека слышался людской говор, резко пахло мимозой, пролетела жужжа пчела, слабый ветерок шевелил ветви огромной вербы, растущей напротив дома. Все это она видела и не видела, слышала и не слышала. Кто-то взял ее за рукав. Марица отрешенно оглянулась. Это была Катя.

– Спасибо тетя Марица, что приехали с дядей Костасом. – Черные круги под глазами показывали, что девочка почти не спала эти дни.

– Катя, кого же мы потеряли! – воскликнула Марица, обнимая ее, и горько заплакала, спрятав свою голову у нее на плече. Она почувствовала, как сильно затяжелелось на сердце и, как сводит скулы лица от почти беззвучного захлебывающегося плача. Постояли так некоторое время. Объявили последние минуты перед отправкой на кладбище. Марица быстро подошла к изголовью, снова посмотрела на красивое лицо Саввы. «Бедный, ты, бедный Савва! Как же рано ты от нас ушел! И ведь чувствовал, намекал о скорой кончине…». Марица протянула руку, хотела погладить его по голове, но вдруг отдернула ее, и, наклонившись, поцеловала лоб. На секунду ей показалось, что сейчас потеряет сознание. К горлу подкатил тошнотворный комок, и она быстро отошла в сторону. Грузовик был готов к отправке. Костас позвал жену в свою машину.

«Теперь мы никогда уже, наверное, не попадем в этот дом», подумала Марица, бросая прощальный взгляд на высокий бывший клуб. Перевела взгляд на беседку: «Теперь уже никогда Савва не будет сидеть в этом сказочном теремке, построенном его золотыми руками». Марица вспомнила, как после ее восторженных отзывов о беседке, он сразу же предложил построить такую же, даже лучше у них во дворе. «Будешь сидеть, отдыхать там и вспоминать меня с благодарностью за такой подарок», – говорил он. Не успел. Какая неожиданная, преждевременная, нелепая смерть! Но Марица и так никогда-никогда не забудет его!

* * *

Для Ирини смерть бывшего мужа тоже была большой неожиданностью. Шоком! Как она мечтала, что ее две дочери окончат учебу, выйдут удачно замуж и будут жить недалеко от нее! А ты, муженек, сиди там у себя на Кавказе и облизывайся. Вся твоя радость – только Катя. Наташа хоть и переехала, но живет в Красной Поляне, в сорока километрах от Адлера. И не видится с отцом. Вот и радуйся! Благодаря матери две ее дочери получили образование. А он пока ничего не сделал для Кати, после школы она пошла сразу работать.

Да! Как же она предвкушала, что и внуков он сроду не увидит! А увидит раз или два в жизни – это даже лучше: больше будет мучаться. И вдруг – на тебе! Его теперь вовсе нет на белом свете…

Ирини, в самом деле было не по себе. Не было на свете теперь ее врага, из-за которого она находила в себе силы преодолевать все трудности последних лет, как бы доказывая: «Нет тебя и прекрасно! У меня все отлично. Не то, что у тебя!»

Женя уехала на похороны. Звала и ее, но нет уж, она не доставит его родственникам удовольствия пялиться на себя. Рядом с ним будут его дочери, пусть и за это скажут спасибо.

Ирини сидела дома, смотрела телевизор и вязала тонкие шерстяные носки Женечке. Она размышляла о жизни и смерти, о преступлениях и наказаниях. Вспомнила Роконоцын рассказ о человеке, который был обижен на соседа, и молил Бога наказать обидчика. И когда, наконец, через семь лет, сосед был наказан, тот обиженный человек несказанно удивлялся, что Господь, услышав его молитву, так быстро наказал негодника. Она была уверена, что Бог наказал Савву ранней смертью за его подлость по отношению к ней и к семье. Она взвешивала свою жизнь, свои поступки и не находила, за что бы ее мог наказать Бог. Были и у нее промахи, неправильные поступки, не без этого. На то это жизнь… Каждый в ней ошибается. Но подличать было не в ее натуре. Так что ей нечего бояться Божьего суда. Ирини вздыхала. Ну что ж, нет теперь на земле ее бывшего мужа. Странно, но нет. А есть она и ее дети, братья, сестра, племянники. Кстати, как теперь там Катя? Может домой соберется? Да навряд ли… Комната-то ей достанется от отца. Интересно, а, как же мачеха? Куда она денется?

Уедет, наверное. Ирини пришла мысль: «А вдруг она будут жить вместе с Катькой?»

Ирини даже приостановила вязание и пристально посмотрела на телевизор.

«Неужели дочь додумается до этого? Нет, не может быть! Не до такой же степени она дурочка! – успокаивала она себя и снова взялась за спицы. – Скорей бы вернулась Женечка!»

Ирини чувствовала себя освобожденной от чего-то тяжелого, что тяготило ее долгие годы жизни с мужем, тяготили ее и те пять лет его жизни вдали от семьи. Ирини ждала возвращения Жени, чтобы окончательно и бесповоротно, решительно, отрезать от себя, этот большой кусок ее жизни.

Горечь, обида за свою неудавшуюся жизнь с мужчиной, который ничего хорошего не дал ей, кроме боли и разочарования, сковывали виски, стягивали скулы, кривили губы в плаче, за себя, за детей, за тяжкий ежедневный труд, за многое, что терзало душу. Это были обильные слезы, которых не было с детских лет. С трудом успокоившись, она подумала, что жизнь есть жизнь, у нее есть дети, и все, может быть, сложиться хорошо, даст Бог. Есть ради кого жить: одна красавица Женька чего стоит. «Скорей бы она вернулась…».

Женя вернулась домой расстроенной и подавленной. Ирини почти не о чем не расспрашивала. Поинтересовалась отчего умер, сколько людей было, кто из родственников приехал на похороны. Женя отвечала неохотно.

– Наташа тоже была?

– Да.

– Ну как она?

– Переживает. Но не плакала.

– Не плакала? А ты?

– Я плакала, немножко.

– Жалко, конечно, он вам отец. А Катя?

– Тоже немного поплакала.

– Она наверно, в первый день много слез пролила. Все же вместе прожили столько времени. Он был ей хорошим отцом.

– Да, Катька говорит, что они хорошо жили. Душа в душу.

– Надо же… Молодцы, – Ирини сузила глаза, посмотрела поверх Жениной головы. – А в семье ваш отец жил без души. Все его куда-то тянуло… подальше от жены и детей.

– Да, ладно, мама… Царство ему небесное.

– Да, Царство небесное, – хмыкнула Ирини.

Женя ушла в свою комнату. Они только что отужинали, и Ирини принялась убирать со стола, понесла остатки еды собаке. Вернувшись, застала дочь спящей.

«Изрядно ребенок устал, – подумала она. – Бедная, отца-то знала, каких-то четырнадцать лет. Бедная моя!» – Ирини присела на стул и долго смотрела на спящую дочь. Перед ее глазами пронеслась вся жизнь ее младшенькой – с самого рождения и по сегодняшний день. Мысли о Савве больше ее не тревожили.

* * *

После новогоднего, как Марица считала «сближения» с ВВС, события в этом направлении надолго застыли на месте. ВВС не появлялся до самой весны. Встретились на совещании в Молдовке и то случайно. Виктор Сергеевич поздоровался, не успел сказать пару слов, как его пригласили в президиум. В мае он навестил их пасеку, как раз, когда Костас совещался в поссовете. С пчелами работали только молодые практикантки – помощницы. Марица пригласила его к столу, сели, поговорили. Виктор Сергеевич сразу пересел поближе к ней, взял в свою руку ее шершавую ладошку под столом. Говорил о делах, смотрел прямо в глаза не мигая. Поднес к губам ее руку. Белокожее его лицо налилось краской.

– Хотел бы я, Марица, чтоб ты стала моей женой, – начал он, как бы продолжая одним им известный, незаконченный разговор, – давно хотел, но не решался сделать подлость Костасу.

От неожиданности, первые секунды Марица даже не поняла, о чем идет речь.

Не дождавшись ее реакции, упершись руками о шаткий стол, он угрюмо продолжил:

– Только, если ты сама решишь с кем тебе быть, тогда и на него не посмотрю.

С последним словом он отвел глаза.

Смущенное лицо Марицы сначала порозовело, но осознав, что он ждет ответа, резко побледнела. Опустив глаза, она лихорадочно думала, что ему ответить.

– Ничего сейчас не говори. Мучился дольше, и тебя мучил. Подожду еще. А, ты подумай, – сказал он, тяжело и неохотно поднимая дородное тело. – Сейчас лето, много работы, не до личной жизни, а к осени разберись. Я свое решение сделал давно.

Марица оглянулась, не видит ли кто их.

– Но, Виктор Сергеевич, я…, – начала она дрожащим голосом.

Не обращая внимания на проходивших рядом практикантов, Владимиров быстро поцеловал, едва коснувшись ее губ и скорым шагом прошел к машине. Водитель завел мотор, через минуту они уехали. Марица вскочила с лавки проследить его отъезд и теперь все еще стояла, приходила в себя. В голове ощущался легкий необычный туман. Вспомнила, что так было, когда Олег Гильманов один лишь разок поцеловал ее сто лет назад. Прошло минут десять, когда к ней вернулась способность соображать: «Кажется, ВВС сошел с ума, – пришло ей в голову. – Как я могу бросить Костаса? После стольких лет совместной жизни?»

Она вспомнила, как смолоду муж ревновал ее потому, как сплетничали местные завистливые бабы, что она гуляет от него. Приходили домой, докладывали ему: она де с этим заигрывает, и с тем ее видели наедине в кустах парка, с третьим видели в Адлере под ручку. Невероятно! И когда это она могла в Адлер поехать без Костаса? Может, она с кем-то и стояла, и разговаривала, но при чем здесь измены? Она что, виновата, что мужики так и липнут к ней, как вроде она медом намазана? И вовсе она не заигрывает с ними, разговаривает в обычной своей манере, как со всеми. Люди говорят, что она умеет разговаривать, что не обделена природным умом. И тем не менее, покоя не было первые годы замужества от сплетников. Однажды, рано утром, они только что с мужем встали, собирались на пасеку. Костас вышел за ворота, вынес большую сумку с инвентарем к автобусу, как вдруг Марица услышала: чей-то женский голос сообщает ему, что этой ночью видела его жену на территории турбазы со своим соседом. Марица схватила большое мокрое с веревки вафельное полотенце и выбежала. Так отстегала убегающую девку, что та больше той дорогой не ходила и всем говорила, что Марица чокнутая. После того раза Костас успокоился, не косился на нее, когда она где-нибудь рядом разговаривала с мужчинами.

Хорошо, что в тот день, когда ВВС вдруг сделал ей, можно сказать, предложение, Костас долго совещался на каком-то собрании. Марица ничего не делала, сидела и думала о своем. Две молоденькие помощницы даже подошли, обеспокоенные неподвижным сидением своей начальницы. Марица сослалась на головную боль, велела им сделать необходимую работу, а сама пошла в домик прилечь на самодельную кушетку. Голова и в самом деле казалась распухшей. Что же ей делать? Когда в прошлом году неожиданно она получила письмо от своей первой любви Гильманова Олега, она проплакала всю ночь, жалея его. Олег Борисович сообщал, что никогда ее не забывал, давно ее ищет, но, видимо она уезжала из Красной Поляны или изменила фамилию. Женился, прожил десять лет с женой, развелся. Есть два сына. Работает прокурором города Рязани. Просит встретиться с ним в любом удобном ей месте любого города. Сердце ее давно было занято ВВС, так что даже и мысли не было тогда что-нибудь изменить в своей жизни.

Теперь же ситуация была другой. Если она не согласится на решительные меры и не уйдет от мужа, то Виктор Сергеевич просто выкинет ее из своей головы, перестанет замечать, вообще вычеркнет из своей жизни. Он относится к мужчинам, у которых нет половинчатых решений. У них должно быть или «да» или «нет». Все надлежит быть предельно ясным.

Костас, наконец, насовещавшись, приехал на работу, к этому времени она сумела успокоить себя тем, что у нее есть еще, по крайней мере, три месяца. А за это время все утрясется, она что-нибудь придумает.

Ворочаясь ночами в постели, она не переставала думать, что же делать?

«Как он не понимает, что для гречанки в моем возрасте уйти к другому мужчине – позор на всю семью. Куда мне будет девать глаза от стыда? Как на нее будут смотреть сыновья? Старший уже женился… Каким примером она будет для него.

Стать любовницей? Как Люба всю жизнь при Трофиме, двоюродном брате Костаса? Жена давно подозревает, а сделать ничего не может. Ну, Люба эта смолоду с ним в таких отношениях, а Марица то давно зрелая баба, скоро, и в самом деле, бабушкой станет…

В то же самое время отказать себе от радости видеть ВВС, разговаривать с ним, чувствовать, что он любит ее, а главное самой любить?! Ведь все было хорошо и ровно в ее жизни в сравнении с другими семейными парами. И муж любил ее и был счастлив. А вот ей не пришлось. Всегда в этом смысле чувствовала себя ущербной. Почти все подруги и приятельницы говорили о своей любви к мужьям или любовникам. Далеко не надо ходить, ее сестра Марфа обожает своего мужа, хоть и любитель он выпить. Неужели так и жизнь пройдет, а ей так и не придется обнимать любимого человека? Переживать и радоваться за него? Костас прекрасный, умный человек, но не дал ей Господь этого чувства к нему. Что она может с собой сделать? Говорят же: «Сердцу не прикажешь!». Сколько она пыталась, но не смогла заставить себя полюбить мужа, достойного человека. Как хорошо, что невозможно читать чужие мысли, и муж не догадывается о Марицыных истинных чувствах к себе.

* * *

Последнее время, хотела она того или нет, но все мысли Марицы были заняты только одним ВВС. Вставала и ложилась, и обдумывала, что делать с его предложением. Почему он неожиданно решился на такой решительный шаг? Его дочь давно была замужем, жила в Киеве. У него родился внук. Как на это посмотрит вся его семья, как поведет себя его жена? На Бэллу у Марицы была, что называется аллергия. Она, конечно, в сравнении с Марицей, образованнее, закончила техникум. Но, как он мог жениться на такой разбитной, все ведающей, всезнающей женщине, всюду сующей свой нос? Все эти ее качества проявлялись чуть ли не мгновенно, где бы она не появлялась. Бедный Виктор! Ну, а кто по-молодости не делал ошибок? Себя Марица тоже кляла, что не дождалась своего мужчины, которого бы любила, хотела бы смотреть только в его сторону. Желала бы стирать ему, готовить обеды для него, выглядеть хорошо только для него. Сама себя обделила, что ж теперь пенять… Костас тут нив чем не виноват.

Временами ей казалось, что муж даже и не знает, что такое любовь. Не было меж ними, какой-то трепетности, что-ли? Относился к ней уважительно, предупредительно. Но разве этого надо женщине? Она, да и он, кажется, никогда не ожидали друг друга. Пришел – хорошо и ушел, тоже хорошо. Не считая, конечно, если нужно было какое-то совместное дело сделать. Да, тогда ждала и злилась, если задерживался. Последнее время муж слишком много времени уделяет общественным делам за счет нее, конечно. Если б она не выполняла его работу, то не было б у него возможности по полдня заседать в поссовете, решая дела земельного сектора, где он был председателем. А также выполнять поручения самого председателя поселкового совета, молодого, напористого, на взгляд Марицы, нахрапистого молодца, недавно женившегося на дочери предыдущего председателя поселка. И с какой стати он заменил старого, всеми любимого хозяина Красной Поляны? Как могли назначить его на эту должность? Передали по наследству, что ли? Недаром Виктор Сергеевич недолюбливал нового председателя. Ведь начинал он свой трудовой путь именно в его пчелопитомнике и показал себя не с самой лучшей стороны, как работник. Толстый и неповоротливый будущий председатель не успевал выполнять свои обязанности. Естественно, получал нагоняи от ВВС. Теперь же он мстил ему мелко, а где удавалось – крупно.

Однажды на совещании собрались все руководители всех краснополянских хозяйств. Были и директор школы, начальники обеих турбаз, начальник ГЭСа, а также члены поселкового поселка, среди них и Костас Мавриди. ВВС сидел рядом с Коханом и Мавриди. Во время скучного доклада Виктору Сергеевичу пришло в голову рассказать им анекдот. Костас рассмеялся. Вдруг грузный председатель, встав с места, остановил совещание и, глядя в упор на Владимирова, сказал:

– Товарищи, прошу внимание! – Он обернулся к своему помощнику. – Прошу также секретаря запротоколировать, что во время совещания один из многоуважаемых, здесь сидящих руководителей, рассказывает соседям совершенно сальный анекдот. Достойно ли это? Разве для того мы все сюда собрались? Разве можно с такими членами партии идти вперед к победе Коммунизма?

Зависла пронзительная тишина. Лицо ВВС, как рассказывал Костас, было раскаленного красного цвета. Такого выпада он явно не ожидал. Такое публичное осмеяние позволить себе не мог ни один руководитель мало – мальски разбирающийся в человеческих отношениях. Это считалось обыкновенным хамством, за которое потом можно получить по холке. Но новому председателю на это было глубоко наплевать. Замашки у него были в высшей степени из категории людей «из грязи в князи». Странным образом, с Костасом он нашел общий язык. Да и с кем такое было, чтоб Костас не вызвал к себе уважение? Новый председатель не стал исключением.

Марица всегда встречала нового председателя с должным уважением и гостеприимством. Но после того случая с ВВС, о котором рассказал ей муж, она с трудом скрывала к нему свою неприязнь, при каждой встрече обнаруживая в нем все больше и больше непривлекательных черт.

Особенно смешно было Марице, когда тот, бывало, сидя в их доме за столом и выпив, после чего моментально опьянев, начинал разглагольствовать о своей семье, о себе. Вот совсем недавно произошел такой разговор:

– Как вы думаете, Мария Степановна, сколько детей было у моего отца?

– Ну, откуда ж мне знать?

– А столько же, сколько детей было у родителей Ленина. Ну, вы знаете, их у них было шесть. Но не это главное, главное другое, – сделав паузу он оглянулся на Костаса, усаживающегося за стол с бутылкой медовухи, которую только что вынес из кладовки. Теперь он разливал ее в граненные маленькие стаканы. В кухне летали две-три пчелы, норовя сесть то на нос, то на руки гостя. Тот отмахивался. Костас встал, поймал каждую и выдворил на улицу. Убивать пчел не было в привычке у знатного пчеловода.

– Так вот, Мария Степановна, я тоже, как и Ленин, родился пятым ребенком, – продолжал председатель, не отводя немигающих глаз с лица слушательницы.

– Да, ну, что вы говорите? – сделала удивленное лицо Марица.

– Да, совершенно точно! Пятым! Вот и судите сами. Все пятые сыновья очень успешны в жизни, на мой взгляд. Как думаете Константин Харалампиевич?

– Кто его знает? Лично я первый в семье. Тоже не жалуюсь…, – глубокомысленно произнес чуть подвыпивший Костас.

– Да, я слышал, или где-то читал, что первые дети тоже очень умные, – заметил гость. Он взял свой стакан с холодной медовухой и с явным удовольствием выпил волшебную жидкость. Кстати, Костас совершенно не жадный, но заметил как-то Марице, что новый председатель любитель выпить на халяву.

Одним словом, с новым хозяином поселка было мало удовольствия общаться.

Марица сама была свидетелем, как председатель обходится с людьми. Работал каких-то два года, а сколько надменности, заносчивости, нетерпимости проявлял он, работая с подчиненными! Какое омерзение испытала Марица, находясь однажды около получаса в его кабинете, заполняя нужный документ ему на подпись! Как он разговаривал со всеми своими посетителями! Уму непостижимо! Самое главное, он не стеснялся Марицы, а наоборот, как бы желал продемонстрировать умение под себя подмять человека, как ему наплевать на мнение простого народа, показать, как много власти в его руках… Марице было неудобно перед теми людьми, за то, что она являлась свидетелем их такого неприятного разговора. А ему хоть бы что: он махал руками, модулировал голосом, как бы исполняя легкую для него роль и чувствовал себя при этом, как рыба в воде.

Теперь, когда отношения ВВС так сильно испорчены с этим новоявленным правителем Поляны, Марица переживала за здоровье замуправляющего. Это ж сколько нервов надо иметь, чтоб сдерживать себя, соприкасаясь так или иначе с таким человеком!

Неудивительно, что ВВС надумал уходить с их пчелопитомника, уехать куда-нибудь, может, на свой Алтай. Он как-то очень много последнее время говорит об этих благословенных местах России. Боже, ну, как этому помешать? Хотя, здраво рассуждая, уехать туда будет самым правильным, если она решится бросить семью. Но это исключено. Люди подумают, что она чокнутая, уехать от мужа, никогда пальцем ее не тронувшего, положительного со всех сторон, отца ее детей.

За последние дни Марица заметно похудела. Ничего не могла толком поесть.

– Что-то ты мать, хорошеешь, – заметил как-то ее старший сын. После института он работал пока егерем в Краснополянском заповеднике.

– Ну, скажешь тоже сынок! Спасибо, конечно, за комплимент маме.

Костас занимался своим делом поодаль, но услышал слова сына.

– А что ей, за хорошим мужем не выглядеть? – заметил он и хохотнув, подмигнул Марице.

– Ну, то, что ты – хороший муж никто не сомневается, – поддержал сын.

Марица снова ушла в свои мысли. Не давали они ей покоя. ВВС, приедет послезавтра из Адлера. Он приезжал по вторникам. Проверял пасеки, встречался с людьми, советовался с ними по поводу пчелиной болезни варроатоза, возбуждаемой вредным клещем, который стал настоящей проблемой в их пчелохозяйстве. Что только не делали пчеловоды, чтоб излечить свою кавказскую пчелку: и лекарства применяли и чуть ли не огнем выжигали, но проку мало. Жрет болезнь целые семьи пчел, и все тут. Владимиров сам не свой от этой напасти. Все время находится в дороге, то в Сочи в лабораториях, то в Адлере, то в Красной Поляне. Никакого покоя. С ума можно сойти! А тут она, Марица – еще одна его головная боль. Марица терялась, не знала, что делать, как помочь ему по работе, как утешить его, успокоить, показать, как он дорог ей.

Так шли дни, летели недели и месяцы. И почти ничего не менялось. С ВВС Марица виделась дважды в присутствии мужа. Впереди замаячила осень. Страшновато было думать, что скоро, очень скоро в размеренной, благочестивой с виду, ее жизни все может поменяться. Марица обращалась с молитвами к Богу, просила помочь сделать правильное решение, дать какой-то знак. Хитрый мозг говорил ей, что самое правильное решение – оставить все, как есть. Но ведь Виктор Сергеевич не захочет оставить такое положение в их отношениях.

И вдруг, как снег на голову, жена ВВС слегла с адскими болями в области сердца. Думали инфаркт, а оказался, как это ни странно звучит, аппендицит. Оказывается, симптомы этих болезней могут быть одинаковыми. Закончилось тем, что уже в бессознательном состоянии, ее прооперировали, когда начался перитонит. Еле спасли. Провалялась Бэлла в больнице около двух месяцев, начиная с конца августа. Марица восприняла эту болезнь, как указание свыше и, при первой же встрече с ним, после операции, запретила строить какие-то планы, пока его жена полностью не выздоровеет.

– Мне страшно, – говорила она ему. – Я боюсь, что Бог накажет нас с тобой. Разве можно построить свое счастье на чужом несчастье?

– Понятно! Боишься. Не решаешься.

– Не решаюсь, Виктор Сергеевич! Боюсь. За детей боюсь.

– За меня не боишься?

– И за тебя боюсь! И за себя!

– Со мной тебе ничего не надо будет бояться.

Марица взяла его за руку.

– Подождем, пожалуйста, давай подождем. Пусть хоть она оклемается, нельзя так человека бросать, – жалобно просила она.

Виктор Сергеевич, не спускавший с Марицы глаз, теперь опустил голову.

– Так-то оно так, но время-то летит, – возразил он. – Если не решишься, зимой уеду.

– Уедешь? – спрашивала, глотая слезы, Марица. – Куда?

Отвернувшись, Владимиров бросил через плечо:

– Неважно куда.

Глава двадцать вторая

На весенних каникулах Наташа сумела отпроситься у директора школы и приехала к матери в Джамбул. Кроме всего, Наталья сообщила маме, что тетка Рая умерла осенью, за полгода до смерти отца. Ирини слышала, что тетка Саввы скончалась, но ей хотелось подробностей. Женька же, за три дня нахождения на похоронах отца, ни разу не услышала о ней никаких разговоров. Да, и не до всего ей было. По словам же Наташи, на похороны собралось мало людей: был сильный дождь. На вопрос матери был ли сын тетки на похоронах, Катерина ответила, что был.

– Удивительно, – иронически заметила Ирини, – он говорил, что сроду к ее могиле не пойдет.

– Может он пошел потому, что мог на поминках от души наесться. Катя говорит, что живет, где придется и питается так же.

– Н-да-а. Как был Федька дураком, таким он и помрет. – Ирини подняла брови, давая понять, что он пропащий, ничего не стоящий человек и она никогда не сомневалась на сей счет.

После похорон Саввы, Ирини была рада поговорить со старшей дочерью. Ей хотелось расспросить Наталью, как все происходило там. От Жени она ничего толком не узнала, младшая как-то сухо, без желания говорила на эту тему.

Но и старшая все время переводила разговор об отце на что-нибудь другое. Ей явно было не интересны ни сами похороны, ни люди, пришедшие проводить его в последний путь.

– Мам, ну что ты все об одном и том же. Лучше расспроси дочь о ее планах на будущее.

– Что, жених появился?

– Да уж, прям! Не до них мне! Думаю, перееду в Адлер или Сочи. Устроюсь в городе. Прописка Полянская там тоже действует.

– Ну, что ж, хорошая новость, – последовало едкое замечание Ирини. – Езжай. Переедь к Катьке. Тоже будешь с новой мамочкой целоваться.

– Ну, мама, скажешь же такое. Катька не целуется с ней. Она не хочет с ней жить. Меня ждет, чтоб решить этот вопрос.

– Давай, давай. Посмотрим, что у вас выйдет… Она же прописана, как пить дать, там. Как вы ее выдворите, умницы мои?

– Не помню, что-то она мне говорила об этом. Кажется, она не прописана.

– Неужели у него хватило ума не прописывать ее. Надо же! Не совсем мозгов лишился!

– Да, ладно тебе, мама! Все уже в прошлом, а ты все никак не успокоишься.

– Ты меня, красавица моя, не затыкай…, – взвилась Ирини. – Успокоишься тут с вами! – она помолчала, думая о своем. Телевизор работал несмотря на то, что передача была на казахском языке.

– Выключить телевизор? – спросила Наташа немного погодя.

– Да пусть говорит. Лягу, не засну. Только под телевизор и засыпаю. Сейчас будет что-нибудь на русском, – Ирини разматывала узелок своих опять отросших и поредевших волос, готовясь ко сну.

«Интересно, волос у мамы так мало на самом деле, но, когда она причесана, это не заметно», – отметила про себя Наташа.

Как будто разгадав ее мысли, Ирини пожаловалась: «Волосы сыплются и день и ночь. Боюсь скоро останусь лысой».

Наташа еще раз пристально взглянула:

– А так – совсем незаметно.

– Незаметно? Может оттого, что он у меня пышный. У моей мамы тоже пышные волосы были. А у Кики волос густющий, но не пышный. У нее косы были толщиной, как моя рука.

– Ничего себе! Мне бы такие…

– Теперь они у нее, конечно, не то, но гораздо лучше моих.

– Ладно уж прибедняться. Зато ты у нас красавица, – польстила ей дочь.

– Была когда-то.

– А, что тебе сто лет, что ли? Тебе сорок два. Это еще не возраст.

На самом деле она считала, возраст у нее очень даже приличный, но надо же маму как-то поддержать. Наташе было жаль ее: «Ну, что она видела в этой жизни? Ничего!»

– Ну, расскажи подробно, кто там был на похоронах. Как все происходило, – снова задала Ирини волнующий ее вопрос.

– А что? Женя не все рассказала?

– Ну, и ты расскажи.

Наташка рассказала кого видела: дядю Митю-чечена, дядю Федю, Федьку-Ду рака, тетю Аницу. А больше никого она не знала.

«Не густо», – подумала Ирини, – Женя и то больше рассказала».

Ирини подождала, может дочь еще что скажет, но та скучающе смотрела передачу… Ирини тоже вперилась в телевизор.

«Как тетка Райка быстро забрала своего «любимого племянника», – подумала Ирини. – Ну что ж, родственнички один другого стоили. Недаром, они мне недавно снились, что мы все втроем идем к морю, а он ведет ее под ручку, чуть ли не в обнимку. Вот и теперь пусть радуются вместе», Ирини устало оглянулась на Наташу.

– Да, еще одна новость, – прозвучал голос дочери, – дядя Федя Александриди отправил свою дочку, Ларису, учиться в медицинское училище в Караганду, так сказать, в родные пенаты. По знакомству, конечно. Теперь не просто даже в ПТУ поступить, Боже мой! Будет наша сестрица медсестрой через три – четыре года. Столько, кажется, там учатся? Я из Казахстана на Кавказ, а она оттуда – в Казахстан. Поменяемся местами, так сказать, – съехидничала Наташа.

– Да у них все учатся здесь. Митькины дети – Валя и Сашка тоже в Караганде.

– В том то и дело! Так что это – проторенная дорожка в деле получения образования. Я ж тоже здесь закончила свой институт. Спасибо, мама, твоей взятке. И Женя в Алма-Ате учится. Одна наша Катя будет на Кавказе грызть гранит знаний, чтоб получить профессию.

– Да, уж дай-то, Бог! Что-то не верится мне, чтоб она собралась учиться. Отец умер, кто ее будет поддерживать? – вопрошала мать, как бы обращаясь к самой себе.

Помолчав, она все-таки добавила, явно желая, чтоб сестры донесли Кате материнское обещание:

– Я б ей помогала, если б поступила. Ведь эта Барановна когда-то мечтала на английский язык поступить.

– Мне она ничего не говорила об планах на учебу. Как-то не заходил разговор.

– Теперь, когда поедешь, советуй пойти учиться. Работать всегда успеет.

Ирини и Наташа переглянулись.

– Конечно, мама. Обязательно скажу. Хотя мне кажется, ей не до учебы будет. За ней ухлестывает племянник тети Марицы, Колька Сидеропуло. Его все называют Нико.

– Здравствуйте, главное мы услышали в последний момент, – уставилась на дочь Ирини. Рассказывай, что за Нико?

– Он сын тети Марфы и дядь Харлампа Сидеропуло.

Ирини опять пристально посмотрела на дочь:

– Слушай, а эта Марфа не сестра Марице?

– Да, они сестры.

Ирини заулыбалась:

– Понятно. Я знаю их обоих! Я и раньше догадывалась. Мы с Кики даже ездили в эту Красную Поляну, когда все мы были еще девчонками. Кики переписывалась с ними одно время.

– Ну, и дела! – теперь пришла очередь удивляться Наташе. – Так тетя Марица тебя знает?

– А ты ей фотографию мою показывала?

– Да, я ж не везла с собой альбом. Он же тяжелый.

– А вот повези.

– Повезу, конечно. Жаль ее фото не взяла тебе показать. Может, это совсем не те сестры. Мало ли сестер Марф и Мариц.

– Может и не те… Кто его знает, – устало согласилась Ирини. – Ты, лучше скажи, как жених Катькин выглядит.

– Такой симпатичный, невысокий, – Наташа поморщилась, – не в моем вкусе.

– Ну, а семья какая?

– Мать так себе, на мой взгляд. Тетя Марица намного интересней. А отец, ничего вроде. Добрый. Но выпивает.

– Это плохо! Яблоко от яблони далеко не падает. И сын, значит, будет выпивать.

– Да нет, как будто не пьет. Когда же пить? Он работает шофером.

– Найдет время.

– Ну, не знаю. Они же еще не женятся. Просто он за ней бегает. А она, спокойно дышит. Так, что нет причин волноваться. Да, и не станет же она выходить замуж: ведь папа только что умер.

– Да, не раньше, чем через год положено, – согласилась Ирини.

* * *

В конце июля Ирини съездила в Осакаровку продать урожай винограда. Нужно было срочно готовить свадьбу Катерине. Все – таки собралась она замуж слишком скоро после смерти отца. Ирини радовалась, что дочь решила делать свадьбу в Джамбуле, в доме матери. Так, что ехала Ирини самолично пригласить родных на свадьбу и заодно сделать какой-никакой капитал, чтоб не ударить лицом в грязь перед людьми. Везла она в этот раз очень много фруктов, благо, виноград и все фруктовые деревья давали отменный урожай. Спасибо, теперь не гоняли за большой груз. За него просто надо было заплатить, так же, как и за свой проезд. Ну, давала Ирини немного денег проводнику потому, что у нее всегда были большие нестандартные баулы. Подруга Агапи, как всегда, проводила на вокзал, помогла с грузом.

В Осакаровке Кики помогла быстро все распродать. После разговора с сестрой, тяжесть на душе немного спала из-за того, что две дочери где-то далеко, вне ее власти.

– Ну, и правильно, что Наташа уехала, если у ребенка нет возможности устроиться в городе, – говорила сестра, но на самом деле она так не думала и считала племянницу предательницей. Но продолжала убеждать сестру, что все нормально, так и должно было случиться. – Что ж, в самом деле, как ты говоришь, она должна в казахском поселке жить? А, как же замуж выходить, где она встретит суженного?

– Так уж и не встретит…

– Небось, ей обидно, что Катька, младше ее, а раньше выходит замуж. А на Кавказе полно греков. Вот там она точно встретит кого-нибудь. Пора ей тоже замуж. Какие – то поздние у нас с тобой старшие дочки.

– А я и не хочу, чтоб они рано выходили замуж. Мы с тобой вышли по девятнадцать лет и, что видели?

– Да ничего, кроме лиха, – Кики поджала губы, – Аница моя вышла поздно и тоже ничего хорошего. В этой жизни ничего не поймешь! Счастливой надо родиться, вот что.

– Да, это точно…

– Так ты говоришь, что Марфа и Марица, это – те самые наши подруги из Красной Поляны?

– Представь себе! Наташа выяснила. Фотографии прислала. Жаль, я их забыла. Главное, приготовила, положила, а куда – убей – не помню. У тебя сохранились те, которые Марица присылала тебе, где мы у них в гостях?

– Да, – обрадовалась Кики. Есть. Сейчас, найду в старом альбоме.

– В старых фото сестер Ирини сразу узнала их. Сейчас Марфа и Марица, конечно, изменились, но узнать можно. Посмотри, какие ж мы все были симпатичные.

– Да.

Сестры сидели на диване, раздумчиво разглядывали фотографии. Оказывается, не так уж и редко они снимались в их молодые годы. Вот они вчетвером с Ксенексолцей и Эльпидой. Вот три закадычные подруги в шалях и пальто. Попалась фотография Балуевского с Генералом, когда Иван приезжал в отпуск сразу после окончания военного училища. На нем военная форма. Красавец!

– Как Ванька бегал за тобой! – качала головой Кики.

– Хороший был парень, правда?

– Еще какой! Жаль, что руссак.

– Жаль. Но тогда все равно бы за него не пошла. Никто мне не нравился.

– И как мы, бедные, замуж выходили? – сморщила губы Кики.

Ирини махнула рукой, дескать: и не вспоминай.

– А где сейчас Иван?

– Генерал говорит, он служит в Ленинграде. Большой чин у него. Давно не приезжал в Осакаровку. Родня его еще здесь проживает.

– Ну, значит, еще приедет…

В руки Кики попалась чья-то порыжелая свадебная фотография. Ирини с трудом узнавала лица знакомых и родных. Спросила сестру, чья свадьба. Оказалось, соседей Каспаровых.

– А это кто? – спросила она, показывая на толстощекое улыбающееся лицо.

– Дядька Мильдо, не узнаешь, что ли?

– Да ты что? Теперь узнаю. Такой хороший человек был наш дядька, веселый, жизнерадостный. Когда я работала в «Заготзерно», он только нас и веселил. Около него только и слышались взрывы смеха. Как это нам помогало! Жаль, что его уже нет на свете.

– Да… все его любили. Он пережил жену на год. Тяжело переживал ее кончину. Сразу сдал. Сын его возил в Караганду к какому – то профессору, но ничего не помогло. Перестал даже улыбаться. А потом его и вовсе нашли убитым около железной дороги.

– Сволочи! Кому-то он помешал, – Ирини выматерилась.

– Да ладно, успокойся! Сама знаешь, живем среди турков, чеченцев…

– Да… Не знала, что дядь Мильдо так любил свою жену.

– Не то слово! Только про него и про нашего Харика отзываются очень хорошо. Наш – так вообще…, – Кики одобрительно цокнула языком, – молодцы они с Парфеной. Такая хорошая семья – на редкость.

– Да, наш Харик редкий мужчина, – охотно соглашалась Ирини. – У наших греков как: муж гоняет, командует, ходит куда и когда ему вздумается, а жена – сиди дома, за детьми смотри и, чтоб все было убрано, сварено, помыто, постирано. Мой покойный «красавец», – Царство ему Небесное, меня, правду сказать, не гонял, но зато ни разу печь в доме не затопил. Саманы месила, таскала их, стены вместе с ним складывала, штукатурила сама, не говоря уже о ежегодной побелке и внутри и снаружи. А сколько сил унесла моя спекуляция. А без этого, как бы мы смогли долг за дом отдать, как бы Наташку с Женечкой учила?

По мере перечисления всех дел, которые приходилось делать, голос Ирини выказывал все больше и больше негодования. Глаза ее потемнели.

– Я тебе не говорила, как я, надорвавшись, мучилась опущением желудка? – продолжала она выплескивать, нахлынувшие воспоминания. – Спасибо, Гамуджаве, помнишь ее? Она тоже с Осакаровки, старая уже, а подняла мне желудок. А то просто хоть умирай. А, как я застудилась по-женски, когда осенью месила глину для саманов! От меня остались кожа да кости. Спасибо знакомой моей подруги Симы. Подсказала пить одну траву – чистое полымя. Это меня спасло.

– Тебя твой хоть не убивал. А мне ко всему и это пережить пришлось, – возразила Кики и закусила губу. Глаза повлажнели. – В дрожь бросает, когда вспоминаю. И как я терпела? Убить его было мало!

Ирини продолжала перебирать фотокарточки.

– Ты смотри, – удивилась Ирини, – а я такой фотографии и не видела. Откуда она у тебя? – спросила она, разглядывая фото Алексиса, Генерала и Митьки – Харитона на фоне старинного здания.

– Генерал привез после поездки в Грецию. Это знаменитый древний Парфенон.

Ирини внимательно рассматривала снимок.

– Красивые греки все-таки наши ребята, а? – кивнула на фото Кики.

– Один другого лучше! – ответила Ирини, – Алексис самый симпатичный…

– Да уж куда там! Наш Генерал симпатичней.

– Ну, родной брат – есть брат. А Алексис очень видный, а главное – хороший человек. Встретился бы мне такой, как он, пошла бы за ним без оглядки.

– И на детей бы не посмотрела? – удивилась Кики.

– Детей бы с собой взяла, они б сами захотели такого отца.

– Тот мужик, который предлагал тебе, плох был, что ли?

– Хорош, но Женя не захотела, значит не такой, как Алексис был…

Кики пристально смотрела на фото.

– А мне Митька-Харитон нравится. Знаешь же, что с его Анастасией случилось?

Ирини вскинула глаза, отложила альбом.

– Слыхала. Расскажи подробнее.

– Пришлось бедняжке перенести операцию, отняли ей грудь. Говорят, она неудачно упала, и через некоторое время она почувствовала что-то не то: сосок стал кровить, или что-то наподобие. Врачи определили – рак. Еще б неделя и вообще бы не спасли.

– Ничего себе!

– Говорят, Харитон возил ее в Москву, там в Сочи никому не доверил. В больнице за ней горшки носил, день и ночь от кровати не отходил, хотя она гнала его.

– Гнала? С чего это?

– Генерал говорил, он к кому-то приревновал и побил ее, она вот тогда неудачно упала. А он чувствует себя виноватым. Ну сейчас у них все позади. Генерал рассказывал, что Харитон стал называть ее своей амазонкой.

– Амазонкой? Почему?

– Генерал объяснил, что якобы была давным – давно страна, где жили одни женщины, которые отсекали себе одну грудь, чтоб легче им было стрелять из лука, когда на них нападали враги.

Кики недоверчиво посмотрела на сестру.

– Неужели эти амазонки были такие чокнутые? Никогда не поверю!

Ирини пожала плечами:

– Не знаю, так Генерал объяснил. Кстати, ты же знаешь, что Харитон со своей амазонкой собираются уехать в Грецию.

– Да? Не знала, но не удивляюсь. Удивилась, что Слон уже живет там, купил квартиру.

– А как же он без Харитона? Они как прилепленные к друг другу.

– Ну, Слава Богу, Настя выздоровела, теперь уедут. Слон точно дождется их. Кстати, не поверю, чтоб Харитон мог поднять на нее руку, наш Генерал ничего не путает? И не собирается ли он сам туда?

– Даже и слышать не хочет! Недавно Алексис прислал ему письмо, что выезжает вместе с Харитоном. Звал его с ними. А наш брат, кроме Осакаровки ничего не признает.

Ирини с сожалением заметила:

– Теперь и Алексиса никогда не увидим. Хоть бы фотографии детей, жены прислал…

Кики пожала плечами:

– Ну, Господи! Белоруска, да белоруска. Аспроматена. Троих деток народила ему белобрысых. Генерал видел их, когда гостил у него. Ничего особого.

Ирини все еще внимательно разглядывала фотокарточку.

– Я считала и считаю Алексиса особенным. Имеет такую голову, работает врачом. Зарабатывает, конечно, как все, с гулькин нос. – Ирини вздохнула, посмотрела перед собой. Помолчав, выдохнула:

– Редкий он человек…

– Редкий, – согласилась сестра, – но не думаю, что он очень счастлив.

– А у кого оно есть это счастье?

– Забыла? У наших братьев.

– Да. Слава Богу, за них хоть можно порадоваться! Пусть себе сидят в Осакаровке. Я и сама никуда не хочу кроме, как в Осакаровку.

– Я тоже не хочу никаких перемен. Хотя, ты знаешь, очень многие греки уезжают.

– Кто?

Кики наморщила лоб, вспоминая. Перечислила с десяток фамилий.

– Да…, – опечалилась Ирини, – кто же здесь останется? Такими темпами, года через три не к кому будет в гости сходить… Что ж за интерес будет жить в Осакаровке без греков?

Кики сделала недовольную гримасу:

– И немцы повально уезжают.

– В самом деле?

– Ну, не так, чтобы. Медленнее, чем греки, но все же едут. Уехали наши подружки Эмма и Хильда со своими семьями. У обеих по два сына…

– Да, знаю.

Сестры повесили носы, помолчали.

В руки им попалась их фотография, снятая в тот первый приезд Кики, когда она только что разошлась с мужем. Обе еще молодые: Кики с сыном, а Ирини со старшей дочерью Наташей.

– Хорошая фотография, – отметила Ирини.

– Я тут как-то косо смотрю, – иронически заметила сестра.

– Нормально смотришь. Губы у тебя такие пухлые. Куда делись твои губы?

– Что тонкие стали? – Кики непроизвольно поднесла руку ко рту.

– Ну, стали потоньше.

– От такой жизни я вся тонкая стала. Смотри: кожа да кости. Не то что ты.

– А я скоро стану, как твоя свинья Машка. Знаешь, как работать в столовой: свежая сметанка, сливки, кусок аппетитного мясца. И все это хочется попробовать. Хоть беги оттуда. А куда?

– Да ладно уж! Ты хорошо выглядишь, в теле. Лучше быть такой, как ты, чем чахлой, как я.

– А по мне – наоборот.

Кики хохотнула:

– Вот тебе и на! Ну, давай меняться.

Ирини тоже засмеялась:

– Давай!

– Оставайся здесь, делай мою работу, а я поеду на твое место, – шутила Кики.

Сестры вместе рассмеялись. И еще долго дурачились, рассуждая, что бы из этого вышло.

Уже стемнело. Кики поднялась:

– Ну ладно, сестра, мечтать хорошо. Ты пока отдыхай, а я пойду корову загоню, она уже пришла, подою ее, а то уж слышу, как она недовольно мычит.

И правда, с улицы слышалось настойчивое мычанье коровы.

* * *

Свадьба Кати и Нико прошла нормально. Самым знаменательным моментом стала встреча четырех женщин через тридцать с лишним лет. Да, Марица и Марфа оказались теми самыми девушками Сарваниди, которые встретились с сестрами Христопуло в сорок седьмом году.

– Ну и как после этого не поверить, что это перст судьбы! – воскликнула Марица после долгих приветствий и тесных объятий с хозяйкой дома.

– Это-ж надо, – поддержала ее Марфа, – это-ж надо было встретиться девчонками через столько лет, чтобы теперь поженить своих детей!

Кики, удивленно качая головой, поддакивала:

– Да, не говори, Марфа! Кто бы мог даже подумать!

Марица мягко обняла худышку Кики и восторженно добавила:

– Мы так полюбили тогда друг друга, но судьба больше не давала нам встретиться, но Бог сделал так, что наши дети заставили нас встретиться. Ирини, мы так рады тебя увидеть в здравии такой радостной, что наши дети женятся.

Костас смотрел на эту картину с немалым удивлением. Он, конечно, слышал эту историю от жены, но не очень-то обратил на нее внимания, а теперь она даже поразила его. Наконец, сняв шляпу и вытерев выступивший от волнения пот со лба, он предложил:

– Ну, так в чем дело, за это следует выпить. Где тут у вас шампанское или, лучше, водка?

Присутствующие гости, прежде застывшие от необычной сцены, развернувшейся на их глазах, теперь радостно зашевелились.

Свадебные столы ломились от еды. Приехали все родные и даже Харик. Веселились два дня. На третий все разъехались, включая жениха и невесту. Их свадьба имела продолжение в Красной Поляне, куда Ирини не поехала: поистратилась основательно, да и с работы не отпускали. Кроме того, что она будет там делать одна: ни один из ее родных туда ехать не могли. Спасибо, хоть побросали все свои дела и приехали сюда, в Джамбул.

Так, что из родных в Красной Поляне на Катиной свадьбе были только сестра Наташа и троюродный дядя Костас. Ни дяди Мити, ни дяди Феди Александриди, проживающих в Адлере, на свадьбе не было. Причина была простая: им не понравилось, что Катерина вдруг ни с того не с сего не захотела жить с Зинаидой и ее дочерью. Зинаида подала в суд, но постольку она не была в браке с покойным Саввой и не была прописана, на площадь она не могла претендовать. Так, что Катерина и Нико теперь были полноправными хозяевами Саввиной комнаты.

Через год после свадьбы, Ирини получила от Катерины письмо с фотографией двухмесячной внучки Варвары. Имя-то какое! Грубоватое, что ли? Дочь просила Ирини скорее продать дом, приехать на жительство, помочь с ребенком. В письме она объясняла, что тогда и Женю будет легче прописать, когда та приедет после окончания техникума. Еще на свадьбе Катерина в разговоре с Женей заикнулась, что была бы рада, если б сестрица приехала к ней на жительство. Места немного, но некоторое время Женя могла бы пожить и осмотреться, прописаться, а там и с работой не было бы проблем. Катя специально ездила в управление «Чайсовхоза» и выяснила, что сестру прописать она никак не сможет, а вот маму, по закону, обязаны прописать к дочери. А уже к матери прописаться могут все остальные дочери. Так, что не следует Ирини терять времени и пусть скорее едет. Катя намекала, что с мужем у нее не все ладно потому, как оказалось, любит закладывать за воротник, как и его отец. Ирини не знала, что и делать. Мечта ее уехать в Осакаровку опять отодвигалась, на неопределенное время. Да и Женя, приезжавшая недавно из Алма-Аты уговаривала ее, хотя бы на время, переехать на Кавказ с тем, чтобы она смогла там прописаться.

– Мама, ну сама понимаешь, что меня ждет в Осакаровке? – настойчиво убеждала она мать, – работы нет. Ее и здесь, в Джамбуле, не просто найти. А город Сочи большой, курортный город. Там и торговля лучше идет и жизнь другая. Я была там один раз, и теперь просто заболела желанием жить только там. Это же наши родные места, в конце концов!

– Ну, а как же твоя мать, которая хочет жить около братьев и сестры?

– А около дочерей тебе не хочется жить? Все трое мы там будем…, – упрямо твердила дочь, сверкая глазами.

– Попрошу Генерала, он найдет тебе место, если не в Осакаровке, то в Караганде.

– Правильно: менять шило на мыло! Джамбул на Караганду! Если ты не поедешь, я сама поеду, добьюсь своего, но без тебя сделать это будет намного труднее, – категорически заявила дочь.

И в самом деле. Куда ее отпускать одну? Пожалуй, Женечка была самое дорогое и близкое ей существо на всем белом свете, и кто ей поможет, если не родная мать.

Раздумывая, над желанием дочери отправиться на Кавказ, Ирини оправдывала дочь. Конечно, ей хочется жить среди сестер, на красивом курорте, а не в дымном хим-поселке. И ведь там уже нет их отца. Так что никакого предательства она не совершает по отношению к ней.

После Катиного письма, Ирини повесила на фасад дома вывеску «Продается», выведенную крупными, неровными печатными буквами и потихоньку принялась собираться.

На их улицу со дня надень должны были провести газ, мечту каждой женщины. Уже и траншеи прорыли. Эх, не удалось пожить здесь с комфортом, в тепле, без дров и угля. Но, зато из-за перспективного газа дом можно было продать за хорошую цену. Пришло еще одно письмо теперь от Наташи, сообщавшей, что у Катерины семейные дела не ладятся. Муж ее, Нико, даже рукоприкладствует. Оставив дом на квартирантов, Ирини отправилась в Адлер самолетом. Посмотреть, где и как живет дочь, а заодно и решить окончательно: стоит ли туда ехать на жительство.

Прилетела прямым рейсом второго марта. Встречали ее Катя с ребенком и мужем. В Адлере все цвело и пахло. Везде носились ароматы цветов, дул легкий теплый ветерок. Кругом было красиво и ярко. Не сравнить, конечно, с Джамбулом, где дым из высоченных труб Химзавода постоянно висит желтоватым облаком над поселком, отравляя воздух. Муж Кати был сама предупредительность и каялся, что вел себя последнее время нехорошо, слезно обещая теще исправиться.

И вот незадача: не успела Ирини приехать, пришлось побывать у брата покойного Саввы, Феди Александриди, жившего недалеко от вокзала. Потащила ее туда Катерина. Тот, насупив брови, встретил ее совсем неприветливо, даже совсем наоборот:

– Хорошо, что пришла, надо пару слов сказать о твоей старшей дочери. Нехорошо она себя ведет…

Ирини насторожилась, глянула на него пронзительным взглядом, который он с трудом выдержал и, оттого, изрядно озлился.

– Наташа? А, что случилось?

Ирини подумала, может, загуляла дочь с кем-то… Хотя, такого быть никак не может.

– Ничего особенного. Но вот недавно пришла сюда, уселась со взрослыми мужиками, моими гостями и распивала пиво, – Федор гневно гнул крутую бровь. – Если твои дети захотят жрать, то скажи им, пусть садятся вон за занавеску, – он кивнул в сторону ширмы из легкого ситца, за которым стоял маленький столик, – и там жрут сколько им влезет, – заявил он грубо, не глядя на ненавистную невестку. Он ее и впрямь ненавидел потому, как считал, что она являлась причиной ранней смерти брата. Ирини прекрасно понимала причину его отвратного отношения к себе и детям. Кровь бросилась ей в голову. Набрав воздуха, окинув взглядом его и его ухмыляющуюся жену, стоящую руки в боки, отчеканила:

– Жрут собаки и свиньи, и ты вместе с ними, а мои дети едят! И, если они мои дети, то нога их больше не переступит порог твоего дома!

Круто развернувшись, пока они переваривали ее слова, она вышла за калитку. Катя, не сказавшая за все время ни слова, торопливо последовала за ней.

Вернувшись домой, они в подробностях рассказали Наташе притчу о ее алкогольных наклонностях и обжорстве в доме дяди, та не могла прийти в себя.

– Как, мама? Я вовсе не хотела есть, и садиться за стол не собиралась. Но тот дядька, их гость, так настойчиво меня приглашал, что мне стало неудобно не присесть за их стол. Потом тот же мужик, налил мне пиво. Я не хотела его пить. Мне пришлось его попробовать один раз в жизни, когда мы с папой и его гостями ездили в Сочи: он всем купил пива и мне тоже. Так я только сделала глоток и все. Такой неприятный вкус у этого пива. И у дядьки Федьки я тоже только раз для приличия глотнула.

Ирини наигранно засмеялась:

– Видимо, ему жалко стало переведенного пива. И сама не пила и другим целый стакан не достался.

Но Наташе было не до смеха. Она серьезно оскорбилась.

– Хорошо, мама, ты ему ответила. У меня и раньше не было великого желания посещать его дом, а теперь пусть забудет, что у него есть племянница: мне еще не приходилось встречать среди родственников таких жлобов, – сказала она в сердцах. – Спасибо, у меня есть дядя Костас и тетя Марица!

Ирини съездила в Красную Поляну повидаться с Мавриди. С Марицей засиделась чуть ли не до утра. Подруга юности была не в самом лучшем настроении: совсем недавно ее начальник уехал поднимать пчеловодство на Алтай и, по словам Марицы, все переменилось на работе и в ее жизни в худшую сторону. Правда, в подробности она не стала вдаваться, а Ирини не имела привычку лезть в душу.

* * *

Вовсю наступала весна. Такая обволакивающая, нежная теплынь плыла над черноморским побережьем. Множество цветущих, ярких деревьев и цветов благоухало вдоль улиц и скверов. Кругом много красок. Красиво! Кому такое не понравится? Ирини обернулась туда и назад домой за две недели и сразу заказала переговоры с сестрой. Предупредила, что едет попрощаться со всеми и, чтобы встречали ее на вокзале четырнадцатого мая. Как всегда, подъезжая к родной Осакаровке, почувствовала неровное биение своего сердца. Люди так волнуются перед встречей с любимым человеком, а она – с любимым поселком.

Кому-то, может, не нравятся бесконечные пустынные степи, без единого водоема, деревьев. Даже травы не всегда увидишь за окном вагона. А все – равно, Ирини часами могла смотреть и смотреть на далекий горизонт, на закат, на чистое небо.

Встречали ее смурая, сразу пустившая слезу, Кики и Ксенексолца с Эльпидой. Обеих подруг в прошлый ее приезд не было в Осакаровке, и приезжали они в гости сюда последнее время не часто.

– Подруга! С приездом, подруга! – кричала, протягивая к ней руки любимая Ксенексолца.

Ирини со всеми по-очереди обнялась.

– Ну, а чего вы нюни распустили? – строго спросила она дрожащим голосом, сама, беспрестанно смахивая слезы.

– А вот, текут, бесстыжие, – сквозь слезы, кривя свои крупные губы, отозвалась Ксенексолца.

– Казалось бы, с какой стати? – поддержала ее Эльпида.

– Господи, Эльпида, ты выглядишь, как королева! – искренне восхитилась Ирини.

И в самом деле, подруга ее была одета в очень дорогой весенний серо-голубой костюм из кримплена. Сидел он на ней безупречно элегантно.

– Ну, еще бы, она учительница, должна смотреть за собой. А кто мы с тобой? Простые труженицы, не так ли? – крепко прижала ее опять к себе Ксенексолца.

– Кстати, ты что-то прибавила в весе, меня догоняешь? Много кушаешь?

– Так я в таком заведении работаю, что грех не покушать лишний раз, мать его! – мимолетно бросив на себя критический взгляд, шутя матернулась Ирини.

– Да-а-а-а. Не переживай, мы с тобой одного размера, не то, что статуэточка Элька. А нам и так хорошо, мы не жалуемся, правда же, подруга? – Ксенексолца шутливо толкнула ее в бок. Ирини, хмыкнув, ответила тем же.

Эльпида улыбалась, радостно щуря глаза:

– Ах, милая Ирини! Послезавтра я уже уезжаю. Жаль, не будет времени подольше провести с тобой время: билеты на самолет на руках. Но, и то спасибо, что хоть два дня все побудем вместе, – сказала она, пристально разглядывая Ирини, как бы стараясь получше ее запомнить. – Как да-а-вно мы не виделись, как мы сос-ку-чи-лись по тебе, правда девчата? – пропела она, вновь порывисто обнимая Ирини.

– Ну, ладно, наобнимались и хватит, поехали ко мне, – скомандовала Кики, – посидим до вечера, вчера пироги специально мы с Аницей напекли.

Эльпида восхитилась:

– Так это дело хорошее! Пироги люблю, умираю. Именно твои, Кики! Помните девочки, как мы их еще горячими наминали после наших бесконечных игр?

Ммммм – Ксенексолца, причмокнула губами, – пойдемте, чего мы ждем? – Подхватив чемодан, она первая быстренько направилась к выходу с перрона.

– Да, подожди, – остановила ее Эльпида, – сейчас Слон за нами подъедет.

– Господи, и он здесь? – остановилась Ирини. – Не может быть!

– Вы, что: все специально собрались, что ли? – Ирини недоверчиво переводила взгляд с одного на другого.

– Нет, подруга, нам, в какой-то степени, всем повезло, – бросилась с объяснениями Ксенексолца, – я прилетела сюда месяц назад потому, что заболела мама.

– А, что с тетей Ксенексолцей? – испуганно спросила Ирини.

– Грыжа ее мучает, а оперироваться боится. И я ее никак не уговорю. Хорошо ты приехала! Ты кого хочешь уболтаешь. А у меня вот такого дара нет, – сокрушенно завершила Мария-Ксенексолца.

– Сделаем, – с готовностью заверила Ирини. – Что такое грыжа?! Мелочь! Даже и в возрасте не страшно делать операцию по удалению грыжи… Соседки Лизы свекровь делала ее в семьдесят лет…

– Так живой пример, мой дед, – напомнила Эльпида. – Моему деду сделали аппендицит вот недавно и ничего.

– А ты, Эльпида, как здесь в этих краях?

– А она, Ирини, приехала посмотреть на маминого нового мужа. Можешь себе представить, тетя Лена вышла замуж за русского дядьку, да такого симпатичного…

– Да что ты? – удивилась Ирини.

– Да уж прямо! – воспротивилась Эльпида. – Просто приехала попрощаться с Осакаровкой. Мы ведь уезжаем в Грецию.

Ирини широко раскрыла глаза:

– Как! Я переезжаю на Кавказ к вам, а вы опять куда подальше, в Грецию, к проклятым капиталистам?

Эльпида только открыла рот ответить на яростное Иринино возмущение, как разговор пришлось прервать: прибыл толстый и шикарный Слон на легковом автомобиле своего брата. После объятий и приветствий наперебой, загрузились в машину и через десять минут входили в дом Кики, где их гостеприимно встречали и усаживали за стол ее дочери. Позже появились Генерал и Харитон со своими женами. Генерал выставил на стол бутылку «Столичной» и «Портвейна». Сидели до поздней ночи, не могли наговориться.

Выяснилось, что все так или иначе сидят на чемоданах, кроме Харика и Генерала.

Братья Христопуло весьма скептически воспринимали восторги и чаяния отъезжающих друзей и сестры. Генерал особенно не приветствовал отъезд в Грецию, живописуя, какие сложности их ожидают в капиталистической стране.

– Как вы можете? Неужели не будете скучать по своим родным местам? – укоризненно-удивленно обращался он, направляя свой колкий взгляд то на одного, то на другого. – Неужели вам не будут сниться наши степные просторы, мерещиться сухие ветра, запахи родной Осакаровки?

– Ладно, не осуждай нас! – оправдывался за всех Слон. – Знаю, будет давить ностальгия. Но иногда. Потому, как работы так много, что скучать некогда.

– Слава Богу, у меня есть мой сынок, Жорик, он мне заменит все на свете. Так, что и мне не до скуки будет, – поддержала его Ксенексолца. – Да и куда мы денемся от Осакаровки? Здесь у меня мать, братья… Будем иногда приезжать из Геленджика.

– А мне не привыкать скучать, – удрученно заметила Ирини, уж двадцать лет тоскую, а изменить ничего не могу. Человек предполагает, а Бог располагает… Еду на Кавказ из-за своих дочек, – смахнула слезу Ирини, а ведь мечтала об Осакаровке…

– Ну, ну, – усмехнулся Генерал, – людям всегда что-нибудь мешает исполниться мечте…

– Что ж, дочек ведь не бросишь, – с сочувственным пониманием отметила Парфена, – но ты женщина молодая, приезжай сюда хотя бы раз в году. Пенсия не за горами. Будет время приезжать. Хоть душу отведешь с нами.

– Правильно, почаще приезжай, – поддержал жену Харик и ласково, ободряюще посмотрел на сестру. Ирини кивнула и незаметно взглянула на любимого младшего брата. Невеселое лицо Генерала, само собой, выражало неодобрение. Он промолчал, делая вид, что занят своей тарелкой с котлетами и винегретом. Жена его, рядом с ним, тоже выглядела опечаленной.

Долго они сидели за столом гостеприимной Кики, понимая, но не веря, что судьба разводит их на долгие годы. Разошлись с чувством, что не хватило им еще несколько часов, чтобы повспоминать молодость и обсудить все, что хотелось бы.

* * *

Назавтра, в яркий солнечный полдень за Ирини зашла Эльпида и вдвоем они отправились к Ксенексолце. Встретила их ее мать, худенькая, подвижная бабушка с палочкой в руке. Глаза ее сразу же увлажнились, как только увидела дочь незабвенной подруги. У Ирини сжалось сердце при виде маминой подруги. Вот такая была бы сейчас ее мама – Роконоца.

– Тем ке Панаийя! Ирини! Мне показалась живая Роконоца идет! Как все-таки ты на нее похожа! Редко бывает такое сходство! Ирини – дочь Роконоцы, и секунды никто сомневаться не станет.

Ирини засмеялась:

– Так моя родная дочь, Наталия, сколько раз нас с ней путала, хотя я тогда была моложе мамы на двадцать лет.

– Да, да, да, – горестно качала головой бабушка Ксенексолца. Из дома вылетела Мария-Ксенексолца и завизжала:

– Девчонки, ой, девчонки, молодцы что пришли, пойдемте посмотрите на мое сокровище! – и позвала:

– Жорик, Жорик, пулопом, иди сюда!

На пороге появился рыжеволосый пацаненок лет пяти. Ксенексолца взяла его за руку, погладила по голове:

– Ну, посмотрите на моего богатыря, на мой подарок судьбы, – говорила она, кивая на ребенка.

Тот вывернулся и побежал по двору с мячом. Мать и бабушка любовно проводили его глазами.

– Что б я без него делала? Не знаю! – как пропела, счастливо улыбаясь Ксенексолца.

– Бедная, как ты выносила его в твоем возрасте, и как пережил твой прежний муж? – спросила Ирини.

– Как узнал, что беременна от другого, бросился с кулаками. Потом умолял остаться, чтоб вместе воспитали ребенка. Но я ушла. Мой Василий, слава Богу, разведен был, ну, мы и поженились. Хороший он человек, даром, что парфалос, – рассказывала подруга, все время с нежностью поглядывая в сторону играющего сына. – Ну, а в наше время, какое это имеет значение? Теперь я, девочки, чтоб знали, ношу фамилию – Венетиади.

Ксенексолца говорила, а едва заметная улыбка все время играла на ее лице. Подруги видели, что уж очень довольна она своей теперешней жизнью.

– Вы, девочки, скоро будете бабушками, а я вот только сподобилась…, – кивнула она на своего сыночка.

Все трое с минуту наблюдали, как ее Жорик бедово гонял по двору мяч.

Эльпида обняла ее:

– А лучше поздно, чем никогда… Парень у тебя – что надо, крепыш! Рожала небось тяжело?

– И вспоминать страшно. Хорошо, что существует на свете «кесарево сечение». Зато есть сынок теперь у меня. Боевой. Есть в кого!

– Да, точно, – отметила Эльпида, если у нас в Осакаровке и были бойкие девчонки, так первыми были вы, дорогие мои подружки. Против вас я – мокрая курица.

– Ну уж, так уж и мокрая, – улыбнулась, довольная ее замечанием, Ирини. – Как уж ты выносишь двоеженство своего Харитона, не каждый такое вынесет.

Эльпида нахмурилась:

– А куда мне деваться со своей чокнутой любовью: для меня никто не может существовать кроме него. Сколько ухажеров и сейчас набиваются, а я даже изменить ему не могу. Вот уже три месяца не вижу его, вся извелась. И Георгий в Краснодаре, в своем юридическом институте… Скоро, даст Бог, приедет на каникулы. Скучаю страшно!

– Тебе уж недолго осталось, поедешь в Салоники.

– Поеду, – улыбнулась Эльпида

– А Георгий?

– Он только четыре года отучился в университете. Надо еще год.

– Надо же, – покачала головой Ирини, – люди теперь по два института заканчивают.

Эльпида сокрушенно пожала плечами:

– А, что он будет делать со своими дипломами? В Греции они никому не нужны.

– Так пусть здесь останется…

– Посмотрим… Как я без него…

Видимо, Эльпиде не хотелось говорить на больную тему.

– Да, девочки, – вздохнула Ирини, – хорошо я встречаю свою третью молодость!

Ксенексолца рассмеялась:

– Третья молодость… Ты о чем?

Ирини рассказала, как дочь Женя разложила ее жизненный путь на три части.

– Ну, что ж, Ирини, значит, у тебя никогда не наступит старость, – оживилась Ксенексолца. – Смотри на меня, на молодую женщину с малолетним ребенком. – Она крутанулась на каблуках, картинно поправила сбившиеся из косы волосы. – Жизнь только начинается!

– Ты посмотри на нее, Эльпида, кажется, эта красавица оказалась самой счастливой из нас. Нуты и профура, Мария!

– А что нам, молодым и красивым, остается делать? – засмеялась Ксенексолца.

Ирини вдруг махнула рукой и удрученным тоном посетовала:

– Все же, как жизнь странно устроенна: моя мама всю жизнь плакала, что все родные и близкие в разных концах земли живут, и они не могут на этом белом свете встретится. И мы, наше поколение, все жили по соседству, а теперь все разлетелись: Кики, Генерал, Харик – самые большие счастливчики: они вместе. Балуевский Иван – в Ленинграде, Алексис – в Греции, в городе Катерини, говорят, уже сдал первые экзамены, чтоб стать врачом на своей Патриде. Митька Харитониди со Слоном поселятся вместе в городе Салоники. Ты еще здесь, но тоже уедешь, – повернулась она к Эльпиде.

– Зато я остаюсь, – ободряюще похлопала ее по плечу, Ксенексолца, – мы с Васей никуда не собираемся из Геленджика.

– Ты далеко тоже, разве будешь приезжать оттуда в Адлер? – Ирини печально покачала головой.

– Так уж и далеко! На комете по морю очень быстро. То я приеду, то ты. Так и будем жить…, – подруга замолчала, тоже задумалась.

– А где чечен, Мурад, бывший твой воздыхатель? – спросила вдруг Ксенексолца.

– Нашла тоже воздыхателя! Пацан он тогда еще был. Мальчишка. Хороший был… Такой честный, справедливый.

– Мне он очень нравился, – призналась Ксенексолца и засмеялась, но на меня он не смотрел: все на тебя, Ирини, да на тебя.

– Да, и где он теперь?

– Кто его знает? – пожала плечами Ксенексолца. – Он офицер, их могут послать куда угодно.

– Харитон говорил, он служил в Германии, потом воевал в Афганистане. Это ему Балуевский в письме докладывал. Может и сейчас там… Кажется, он уже подполковник, – высказала свое предположение Эльпида.

– Они, что переписываются? – поинтересовалась Ирини.

– С Иваном? Конечно! Он же Настин брат.

– Да, нет же. С Мурадом?

– А… я не знаю. Вроде раньше Иван с ним переписывался иногда.

Ирини очень удивилась этому:

– Надо же…..

– Где-то в Германии теперь и Эмма с Хильдой, – напомнила Эльпида, – не хотят, наверно, Осакаровку даже и вспоминать.

– А при чем тут сама Осакаровка? – вскинула брови Ирини, – лично я никогда не разлюблю ее. Ну и что, что здесь почти никого не осталось. Но я люблю само это место, степные поля, летнюю жару, зимние метели, бураны, трескучие морозы. Я не знаю, чтоб я отдала, чтоб все было здесь по-прежнему, и, чтоб все люди, которые живут в Осакаровке, не уезжали бы. И, честное слово, неважно, кто они по национальности: и русские, и казахи, и чечены, и турки, и греки, и немцы. Лично у меня были хорошие знакомые и подруги всех национальностей. Помните девчонок Закаевых, чеченок? Прелесть девчонки! И где они теперь? Все они мне, как родные. Особенно, ребята и девчата из нашего закутка, нашего переулка. Знаете, как в той песне, которую мы пели в молодости.

Ирини запела, подруги сразу же подхватили:

«Мы жили по соседству,

Встречались просто так.

Любовь проснулась в сердце

Я сам не знаю как.

Трудные годы,

Дальние края,

Бури, непогоды —

Молодость моя!

Ксенексолца хмыкнула:

– Сама, Ирини, ты первая уехала… А мы все столько лет оставались в родной Осакаровке.

– Первым уехал Мурад, – поправила ее Эльпида. – Мы все тоскуем о счастливых годах молодости до замужества, о нашей «первой молодости», – голос ее дрогнул, – тоскуем по прежним молодым годам, по людям, которые жили рядом. Да, было тяжело, но были прекрасные надежды и все было впереди. Чего только каждому из нас не пришлось перенести! Да и Харитону, и Слону, и Генералу. Всем. Кому было легко?

Ирини перехватила ее мысль:

– Все-таки, наша первая молодость была, что надо! Есть, что вспомнить! А вот о Джамбульском периоде не хочется вспоминать. Сколько тяжести пришлось перенести не только физической, но и душевной, когда строила дом, работала на огороде, ездила спекулировала, поднимала детей… И все время были постоянные недомолвки с Савкой. Ссоры, скандалы. Да и с дочерьми вечные проблемы выводили меня из себя. Так что «вторая молодость» не удалась, – констатировала категорически Ирини.

– Недолго пришлось твоему Савве пожить… Наверное, умер с тоски по своей семье.

– Слабым оказался! – тут же заявила справедливая Ксенексолца. – А у нас, девчата, грядет третья молодость! Не тужите, не унывайте подруги! Берите пример с меня! Оно-ж так по жизни и идет: одна полоса белая, другая – темная. Теперь вот кончилась темная, впереди жди, Ирини, светлую.

Ирини благодарно улыбнулась:

– Мне тоже хочется, чтоб у всех у нас наступила светлая полоса. Будем мы с тобой, Ксенексолца, жить на Кавказе, приезжать в Осакаровку, а может съездим вместе и в Грецию в гости. Эльпида нас всегда встретит…

– А то! – заверила их элегантная подруга. – Только бы приехали!

Ксенексолца на минутку оставила гостей и быстро организовала стол.

– Ну, что Эльпида, завтра уезжаете?

– Да, вы же слышали: вчера Слон уговорил своих братьев переехать в Грецию, привез им официальные приглашения. Хочет, чтоб они работали вместе с ним в его ресторане. Сейчас там работают чужие люди, он ими недоволен, хочет своих. А мать свою сейчас забирает с собой. Поедет в Москву, в посольство с ней, оформит документы на выезд.

– Как его дочка, большая уже? – полюбопытствовала Ксенексолца.

– Большая. Хорошая девочка. Елена. Они ее Лелей зовут. Слон просто не надышится на нее.

– А с женой у него как?

– Ну, как? Дина ухаживает за ним, как за турецким султаном, – многозначительно заулыбалась Эльпида.

– А, что ты ни слова не скажешь о своем Митьке? – намеренно подковырнула ее Ксенексолца. Эльпида порылась в своей сумочке, вытащила паспорт с вложенной цветной фотографией сына с отцом и с гордостью подала подругам.

Подруги, повосхищались и затребовали подробностей.

– Да, вправду, чем они занимаются? – поинтересовалась Ирини.

– Сейчас вместе с Георгисом занят ремонтом и обустройством большого дома, который недавно купил.

– А дочь?

– Дочь берет частные уроки вокала. Поет не хуже матери.

Ксенексолца радостно улыбнулась:

– Кто бы сомневался… А сама Настя?

– Собирается петь в ресторане Слона и на русском и греческом. Он ей прилично будет платить.

– Еще бы!

– Кума моя, как всегда, молодец! Она и в Греции не пропадет, – уверенно отметила Ирини.

– Генерал говорил, что Слону помогли открыть ресторан его родственники из Салоник.

Эльпида кивнула:

– Да, он, правда, сейчас в долгах, как в шелках, но не теряет духа и собирается вскорости разбогатеть. Вот так.

– А сама, ты, Эльпида, учительница, что ты там будешь делать? – спросила Ирини.

– А что я? С годик посижу дома, пообустраиваю свою квартиру, выучу эллинский язык и найду себе работу, хоть и в детсаду. Без детей мне – скукота!

– Да-а-а…

Подруги, зная, как она любила свою работу, посмотрели на нее с искренним сочувствием.

На столе, кроме всего, появилось вино. Хозяйка быстро разлила его в граненые стаканы.

– Ну, ладно девочки, давайте выпьем! – подняла стакан Ксенексолца. – Давайте выпьем за всех нас, за Осакаровку, с которой прощаемся! Может, даст Бог, приведут наши дороги сюда когда-нибудь.

Все звонко чокнулись.

– Ну, а пока – прощай, Осакаровка! – с чувством сказала Ксенексолца и пригубила вино.

– Прощай! – вразнобой повторили за ней подруги. Эля, выпив свое вино залпом, отставила стакан и посмотрела на Ирини. Та вертела в руках свой стакан. В глазах у нее стояли слезы.

* * *

Вернувшись в Джамбул, Ирини принялась распродавать все, что можно было продать, остальное раздала. Через месяца два дом был куплен родственниками соседей. Ирини положила деньги на сберегательную книжку. Мебель у нее купила за совсем дешево подруга Агапи. У нее, кстати, с недавних пор завелись денежки. Во-первых, подросли трое старших детей, пошли работать. Мама большого семейства в последние годы, благо, дети усердно помогали, зарабатывала плетением кладбищенских венков: научилась у покойной тети Сони и Ирини.

Как тяжело было расставаться с домом, в котором Ирини прожила больше двадцати лет! И палисадник и огород и виноградник, все это плод ее труда, ее рук. Вот три высоченные яблони, длинные ветви которых шумят при малейшем ветерке. Они посажены в первых приезд мамы Роконоцы. Одна из них посажена руками семилетней Наташи. Боже, как давно и, как недавно это было!

Вот огород, на котором она выращивала килограммовые помидоры, баклажаны, любимые лахана, фасоль. Как огород спасал ее детей от голода, особенно в то лето, когда Савва три месяца гулял на Кавказе! Ирини долго смотрела на родной виноградник, даже погладила шершавые лозы. Ирини впору поклониться им в пояс, потому как виноград был многие годы единственным источником хоть какого-то дохода в ее семье. На деньги, вырученные с продажи винограда, были куплены и буфет, и диван, и ковровые, красные с полоской по краям, дорожки, и стиральная машинка, и холодильник. А, как он помог, когда Наташа поступала в институт! Не будь виноградника – не видать бы дочери высшего образования. А, где б она взяла деньги на взятку? Это уже, когда Женя пошла учиться, появились лишние деньги благодаря похоронным венкам, которые она плела днями и даже, случалось, ночами.

На прощанье Ирини обошла весь дом. Вот дверь в детскую комнату. В ней выросли ее три дочери. Разлетелись ее повзрослевшие птички… А это их с Саввой спальня. После его бегства из семьи, она предпочитала спать в зале на диване: удобно было там отдыхать, смотреть телевизор, и засыпать под телепередачи.

Да. Этот дом – большая часть ее жизни, несчастливой жизни. Живя здесь, она мечтала об Осакаровке. Все ее желания и мечты были там, в родном краю, где жили ее близкие, где похоронены братья, отец и мать. Опять судьба против нее! И зачем ей этот Кавказ?! Зачем? Видите ли, дочери надумали обосноваться там. Чем им Осакаровка плоха? Моря там нет… Как же: там пальмы не растут… Большое дело! Ох, уж эти большие детки, от которых большие бедки! Ну что ж… Куда деваться? Ехать надо туда, где твои дети. Это понятно…

Агапи помогла подруге уложить ее личные вещи, уместившиеся в три чемодана. Свою некогда модную китайскую шубу Ирини поместила в суконный мешок и благополучно довезла вместе с другим мелким багажом до места нового проживания. Ирини казалось, что Адлер будет ее постоянным местом жительства до самой смерти, потому что еще один переезд она просто морально бы не пережила.

Ирини надеялась, что со временем братья и сестра соберутся на Кавказ тоже. Уж очень много греков переезжает назад в места жительства предков. Нет, Осакаровку ни с чем не хочется сравнивать. Но, если все греки оттуда уедут, то и ее родным придется распрощаться с поселком.

Собственно говоря, Ирини правильно предвидела ситуацию с массовым выездом из Осакаровки. Но ей, как и всем советским людям, того времени и в голову не могло прийти, что в стране грядут нешуточные перемены, и она станет местом глобальной миграции, изменятся границы, республики отделятся в самостоятельные государства и исчезнет гордая аббревиатура «СССР», обозначавшая Союз Советских Социалистических Республик. Кто мог даже предположить, что, жившие в Осакаровке подруги детства, встретятся не на Кавказе, а в Греции, куда они переедут в разное время в течении последующих десяти лет?

Греки чувствовали грядущие большие перемены и боялись их. А вдруг опять гонения, всяческие унижения и даже уничтожения людей?

Многие семьи жили обеспеченно и даже богато, но они тоже уезжали. Впереди же их ждала неизвестность, разрозненность. Тяжело было, особенно, пожилым людям оставлять свои насиженные места, прежние человеческие связи, чтоб обрести новые на старости лет. Всем ли это удастся? Нелегко бросать годами нажитое, продать за бесценок и уехать в незнакомую капиталистическую страну, хоть и родину праотцов. Многие и многие переселенцы не знали, что на родной исторической Патриде придется много и тяжело работать и, что греки будут страдать ностальгией по утраченной Родине до самой смерти.

Но, движимые безысходностью, люди оставляли свои насиженные места, в которые вложили весь свой труд, свои надежды. Разве могли бывшие репатрианты в далекой молодости, и, потом, в зрелом возрасте, даже подумать, что страна, в состав которой входили республики, объединенные в союз в начале века, когда только что женились их родители, теперь уже старики, перенесших столько лишений в связи с глобальными переменами в стране, ради объединения народов, совершенно разных рас, национальностей, различных по духу, вероисповеданий, теперь эта страна, созданная огнем и мечом, снова распалась, неся разрушение в экономической, политической и общественной жизни. Правильно говорит народная мудрость: «за что боролись на то и напоролись».

Нестабильность, неуверенность в завтрашнем дне, заставила тысячи и тысячи греков, немцев и других народностей, покинуть свои дома и уехать туда, где им тоже было нелегко из-за языковых преград, незнания законов и образа жизни соотечественников на исторической Родине.

Но и это не все. Люди уезжали не только на Патриду. Они уезжали и в другие более богатые страны на заработки и, если удавалось, оставались там навсегда.

Ирини, мечтавшая жить в окружении своих родных, не могла и подумать, что ее родные дочери, а позже внуки разлетятся искать своего счастья в разные страны: кто в Италию, кто в Грецию, кто в Америку, кто в Англию, кто в Россию, кто в Германию.

Младшая дочь вышла замуж три года назад. Подолгу, уже в Греции, стояла Ирини вечерами на балконе квартиры Женечки, теперь уже молодой мамочки двух дочек. Смотрела на закат и думала о старшей дочери, которая должна была вставать в это время и начинать свой рабочий день потому, как разница во времени между Грецией и Америкой – одиннадцать часов. Средняя дочь, живущая в России, наверное, еще долго будет копаться, так как ложится за полночь и встает не раньше девяти утра. А любезные братья, Яшка-Генерал и Харик, уже часа четыре трудятся в своей любимой Осакаровке. Они не смогли изменить ей и уехать в дальние дали в поисках лучшей доли, как их сестры. Кики тоже все-таки переехала со всеми своими детьми поближе к сестре. Она тоже страшно скучает по Осакаровке и братьям, часто звонит им, просит собраться и переехать к ним, поселиться рядом.

В душе Ирини благодарна, что братья остались там. Странно, Джамбул она и не вспоминает, а вот с родным поселком совсем по-другому: очень часто она мысленно проходит по вечерней Осакаровке, по ее улицам, проулкам, элеватору, вокзалу, железной дороге, где когда-то грузила тяжелые мешки и ящики, работая в «Заготзерно». Попадет ли она еще туда когда-нибудь? Даст ли Бог посетить родные могилы?

Какое счастье, что здесь, рядом с ней по соседству, живут ее сестра и подруги! Когда есть такие человеческие родственные связи, то не так страшно жить на свете и не сжигает тебя заживо такое страшное состояние души, как тоска по месту, в котором ты был когда-то счастлив, несмотря ни на что! Ведь тогда ты была молода и все еще было впереди! Ничего не поделаешь: время не остановить… У Ирини есть, однако, надежда, что настанет все-таки момент в жизни, когда можно будет собраться с кем-нибудь из родных или подруг и наведаться в мир далекой юности – дорогую и незабвенную Осакаровку… Где всегда веет свежий степной ветерок, где зимой холодно, весной и осенью прохладно, а летом очень жарко.

В последнее время ей часто снится один и тот же сон: она, нарядная, молодая с букетом цветов в руках, бежит за кем-то или чем-то по коридору длинного здания, открывает дверь каждой комнаты в поиске этого «нечто». Она знает, что, если догонит его, то значит все у нее в жизни будет прекрасно, все сбудется. Она, не жалея сил, бежит и ищет, хотя ноги не слушаются и она задыхается… Просыпается Ирини всегда внезапно, открывает глаза и понимает, что это сон, что она лежит в одной спаленке вместе с маленькими внучками. На дворе летняя ночь и в комнате невыносимая духота. В голову приходят мысли о странностях жизни, о том, как мало счастья выпало на ее долю. Дорогие ей люди разбросаны по всему белому свету, и ей никогда не удастся собрать их вместе.

И все же, греет ее Надежда, что скоро, может быть, даже в следующем году она вместе с Кики съездит в гости к братьям в любимую Осакаровку!

Content

София Волгина
Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка

Красная Поляна навсегда!

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая