Адель Алексеева

Три Музы Бориса Кустодиева

Художественное оформление А. Новикова, Е. Ененко

Три Музы Бориса Кустодиева

Часть первая

Все впечатленья бытия

Сквозь сеть алмазную зазеленел восток

Вдоль по земле, таинственной и строгой,

Лучатся тысячи тропинок и дорог…

Максимилиан Волошин

1

…В голодные военные годы далеко-далеко, на Урале, вернее, в предгорьях уральского хребта, люди жили так скудно, что сегодня это трудно вообразить: дети радовались черствым черным галушкам в супе-бурде и «картофляникам» из мороженой картошки. Вечера — холодные, без тепла и света. Зато можно взобраться на печь или на полати, зажечь коптилку — и читать, читать! Не про войну, конечно, а например Гюго, Жюль Верна, Лондона. Утром воздух ледяной — печку не топили — за ночь выстудило, и спасал лишь кипяток, заваренный какой-нибудь травой. Пили тот чай медленно, согревая руки о кружку.

На кухне, рядом с самоваром, на стене висела картинка — в нее можно было «уходить», «уноситься», забывая обо всем. Картинка эта была фантастическая: белотелая, сытая красавица сидела за столом, пила чай из блюдечка с золотой каемочкой, а на столе лежали яблоки и виноград, печенье и белые баранки, не известный тогда никому кекс (с изюмом!). А рядом краснел арбуз, про который знали, что он алый, сахарный, что на нем костюм зеленый бархатный, но никогда не пробовали… Это было какое-то сказочное видение, и детям это представлялось их далеким будущим — после войны, при коммунизме…

Красавица та была спокойная, уверенная, ни в чем не сомневающаяся (будто не было войны), на груди у нее брошка, в ушах серьги, платье нарядное, плечи белые. К ней ластилась кошка, обыкновенная черно-белая кошка с выгнутым хвостом, и тоже сытая, не мяукающая, довольная.

Если вечером смотреть на эту картинку, то ночью могут присниться мармеладовые сны — будто спускаешься по лестнице из мармелада и поедаешь сладкие «ступеньки». Конфет тогда не видели, разве только коричневые тянучки, которые делали татары, разрезая на противне, и их можно было обменять на ломтик хлеба.

Что западет в детскую душу, то непременно спустя годы даст всходы. Картинка, висевшая на стене, осталась в памяти. Хотелось узнать, кто ее рисовал, что это за женщина — возлюбленная художника, жена, Муза? Ответы находились постепенно, по мере течения жизни.

Сперва в институте. Это был Московский полиграфический институт, после войны стяжавший славу лучшего гуманитарного вуза, там преподавали всемирную историю искусств (не считая всего прочего), профессор Фабрикант показывал цветные диапозитивы, а академик Сидоров любимым своим художникам посвятил десять сонетов и напечатал десять маленьких книжечек. В институте от кого-то из них и пришлось узнать имя художника, написавшего «красавицу из сказки».

А спустя несколько лет судьба забросила меня в места, где он явился на свет и провел свое детство. Астрахань! Она предстала во всей своей красе и шири. Старинный город, в котором перекрещивались пути с востока на запад и с севера на юг. «Улицы — хоть куда. Дома большей частью трехэтажные, украшенные снизу, как водится, вывесками, преимущественно голубым с золотом», — писал Т. Г. Шевченко.

Волга! Весна, разлив — не река, а море, не море, а океан. Рыба сама прыгает в руки, рыбацкие тони, уха из пяти сортов… Черная икра, только что присоленная. Рыбацкие рассказы: «Ненавижу черную икру!» — «Почему?» — «В детстве переел, считалось, что она лечит от чахотки»… А весенние змеи? И сейчас охватывает ужас при воспоминании о том, как целый клубок змей двигался прямо на меня — было время змеиных свадеб…

А за Волгой, в степи? Там виднелись силуэты верблюдов и белело нечто белое. Снег? Нет, это соль… Впечатления от пышной природы чередовались с рассказами о Тредьяковском, Татищеве, Марине Мнишек… Значит, все это изобилие видел, впитывал в себя будущий художник! Может быть, где-то здесь, в домике с мезонином, и пила чай, ела арбуз та красавица, что спасала нас в дни войны?..

Семья Кустодиевых была из духовного звания, дядя даже служил в православной церкви Мадрида. Отец преподавал в духовной семинарии, реальном училище, в гимназии — был словесник. Жили дружно, но… беспощадная чахотка скосила отца, и матери пришлось одной поднимать детей.

Посмотрели мы и флигель, в котором обитало семейство, — за домом купца Догадина. Картинная галерея, к сожалению, была закрыта на ремонт, и не пришлось узнать, чье же лицо запечатлел Кустодиев на той картине.

И все же впечатлений было вполне достаточно, чтобы перенестись мысленно в город, взрастивший замечательного художника, в его детство, отроческие годы…

2

…Утро началось. Ламповщики побежали по улицам, от фонаря к фонарю передвигая свои лесенки и гася свет.

Мулла прокричал в татарской части города.

К базарам потянулись скрипучие телеги.

Под гортанные понуканья калмыков шествовали верблюды, груженные коврами, сыром, шерстью. Следом безропотно плелись ослы, время от времени посылая в знойный воздух отчаянные вопли. Через час на обоих астраханских базарах земля будет ломиться от сентябрьского изобилия — помидоров, арбузов, яблок, рыбы всех видов, живых гусей, кур, уток…

Разноголосый звон колоколов зазвучал по всей Астрахани.

Богомолки мели подолами деревянные мостовые; по выжженной, как черепок, земле гулко стучали каблуки прохожих.

Хозяйки не спеша отпирали ставни, раскрывали запертые на ночь окна. Выгибали спины проснувшиеся кошки, потягивались собаки.

Обитатели маленького флигеля, который приютился за домом купца Догадина, этим утром проснулись раньше обычного. Сразу после завтрака вся семья окружила худенького белокурого мальчика лет девяти.

Мать, Екатерина Прохоровна, провела гребешком по светлым его волосам, оправила голубую косоворотку и перекрестила:

— Ну, с Богом. Слушайся батюшку, учителям отвечай хорошо.

Она строго глянула в глаза сыну, прижала губы к его лбу и поднялась. Встала и сидевшая рядом няня и проворно сунула что-то мальчику в руку.

— Тут прянички тебе испекла, на казенных-то харчах радости мало. Как хорошую отметку дадут, глядишь, и съешь пряник-то…

А рядом стрекотали сестры:

— Боря, ты не забывай: в субботу будем домашний спектакль разыгрывать. Костюм тебе придумаем.

— А мы еще красного змея будем делать, — сказал младший брат Михаил, большой любитель мастерить.

Провожать Бориса за ворота дома вышло все семейство. Тут круглые щеки белоголового мальчика покраснели, глаза под выпуклым упрямым лбом заблестели.

— Ну чисто барашек новорожденный, — не удержалась няня.

Мальчик встретил строгий взгляд матери, коротко вздохнул и пошел от дома, направляясь в сторону духовного училища. Его взяли туда учиться после смерти отца, учителя словесности, за казенный счет.

…Здесь время измеряли звуки. Колокол, назойливо звеня, будил их в шесть часов утра. Раздавалось металлическое стуканье длинного рукомойника. Затем ровный гул голосов: читали молитву. И — уроки.

Густо звучал голос батюшки на уроке Закона Божьего.

— «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою…

И создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою… И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему…

И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку…»

Поп рассказывал историю о том, как Бог дал Адаму жену его Еву и она родила ему сыновей Каина и Авеля.

Б. Кустодиев. Астрахань. В соборе у иконы Спаса. Эскиз

— Уразумели? Повтори… Ну ты, Лимов.

— «И создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лицо его жизнь…»

— Не жизнь, но дыхание жизни! — Батюшка поднял палец.

Сидевший впереди Бориса сумрачный, с жесткими длинными волосами Вася по фамилии Кучерявый басовито спросил:

— Батюшка! За семь дней Бог создал мир, потом Адама, жену его Еву. Больше никого не создал. На ком же тогда женился Каин? Людей ведь иных не было.

Батюшка вскинул косматые брови. От резкого движения очки у него сползли на самый кончик носа.

— Это что же, Кучерявый, ты усомневаешься в Библии? Ну-ка поди вон из класса, нечестивец болтливый!.. И на исповеди скажешь отцу Амвросию, какие сомнения неразумные тебя посещают, какая гордыня обуяла.

…Купола Успенского собора блестят на солнце, желтая листва шелестит под ногами.

В церковный праздник — Крестовоздвижение — мальчиков духовного училища повели в главный собор Астрахани, располагавшийся в центре города, за кремлевскими стенами.

Сегодня служил молебен сам епископ. При входе в церковь расстелен богатый голубой ковер. Развеваются подолы длинных черных одеяний служителей. Сияют начищенные подсвечники. Долговязый семинарист держит огромную свечу. В дверях епископу поверх черной сутаны набрасывают белое одеяние. Потом он таинственно и долго молится в алтарной части. А выходит уже не в белом одеянии, а в голубом. Голос у него мощный и мягкий. Движения плавные, как у приезжего актера в опере «Жизнь за царя», что пел Сусанина. И вообще лицом походит на Ивана Сусанина. Так кажется Боре Кустодиеву. Переодевание, блеск парчи, сияние свечей, таинственный голос — все это как в театре.

Боря стоит рядом с Митей Лимовым, покладистым своим соседом, а с другой стороны Вася Кучерявый.

Митя то и дело шепчет: «Ой, как божественно!» Старший воспитатель не сводит с мальчиков глаз, и Вася мрачнеет с каждой минутой.

А Боря переводит взгляд с расшитой мантии на бархатную красную митру, с нее — на отраженный в золотом кресте багряный цвет.

Начались поклоны, сопровождаемые хором женских голосов. Чем ниже кланялся епископ, тем громче становились звуки, тем быстрее и быстрее произносились слова: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи…»

Вася спросил о чем-то старшего воспитателя. Тот вместо ответа дернул Кучерявого за ухо и сердито ему зашептал. Боря обернулся, рассеянно взглянул на Кучерявого, но в этот момент священник поравнялся с ними, и мальчик уже не мог оторвать глаз от серебряного паникадила. Серебро мерцало таинственно и холодно, как вода при луне. Лик Богоматери смотрел строго…

А поздно вечером, после службы, когда все разбрелись по комнатам, Боря уговорил Кучерявого проникнуть вместе с ним в домик, где днем работали иконописцы, — очень хотелось рассмотреть иконы. Вошли крадучись. Зажгли свечи. Со стен смотрели серьезные темные лики. Борис приблизился к одному образу, стал рассматривать… Переходы резкие — от черного цвета к розовому. Вот бы добавить сюда красноватого — от мерцанья огня или тусклого блеска серебра. Мальчик осторожно дотронулся до одеяния Богоматери и тут же отдернул руку, в страхе оглядываясь по сторонам. Большие очи святых, казалось, пристально смотрели на мальчиков.

Неделя в училище тянется, как унылая арба по степи.

Зато воскресенье — долгожданный праздник, великий день. Рыбалка на Волге, расстегаи — пироги с рыбой, на улице игры в бабки, в лапту, в казаков-разбойников. У Догадиных музыка, танцы, а перед сном няня сказки рассказывает.

Но в это воскресенье все было немного по-другому. Утром Миша с Борисом доклеивали большого змея, да не обычного, а из красной бумаги.

А потом пришла дочь купеческая, Настя Догадина, звать Екатерину Прохоровну «играть на фортепианах»: мол, гости придут важные. Екатерина Прохоровна согласилась: платили Догадины хорошо, а в семье лишних денег не было.

Статная кареглазая Настя взяла Бориса за руку и повелительно сказала:

— Пойдем, посмотришь, как мы живем. Ты у нас еще никогда не был.

Рука его утонула в пухлой ладошке Насти. Ему было неловко, но освободить руку он стеснялся. И девушка повела его по комнатам. Сначала в боковые, тесные, небогато убранные.

— Тут мы всегда живем… — говорила церемонно, — а в гостиной — в светлые дни…

В гостиной чуть не всю стену занимала большая изразцовая печь. Затейливый зеленый рисунок покрывал белые изразцы. Боря заметил, что рисунки везде разные; хотелось ему рассмотреть каждый, но Настя тянула его дальше.

— Чего стоишь? Или не видал печку? Садись вот.

В центре длинного стола — лампа-«молния», витая, бронзовая, голубой абажур с китайским рисунком. «Вот свету-то, наверное, от такой лампы!.. И как это, интересно, сделали такой рисунок на ней?» — думал мальчик.

Рядом со столом — тяжелый дубовый буфет. Буфет, как крепость, и какой только посуды в нем нет! Рисуночки разные пестрые, стекло фигурное…

Когда они вышли в сенцы, потом во двор, там уже расставляли простые деревянные столы с недорогим угощением: рыба-сушь, каша гречневая, пироги капустные. Это готовили для нищих, монашек, бедных прихожан. Купец Догадин торговал самоварами, ведрами, скобяными товарами, имел твердый доход (не то что хлебная торговля, от урожая не зависел) и несколько раз в году кормил голодный люд, чтобы городская молва не забывала его.

Тут, возле кустодиевского флигеля, Боря увидел Митю Лимова и Васю Кучерявого. Выпростав свою руку из Настиной, он побежал к мальчикам.

— Куда же ты, Борисушка? А угощение? — крикнула Настя.

Но того уж и след простыл.

…Они пускали раскрашенного змея. Змей медленно, словно раздумывая, взмывал в поднебесье. Митя, быстро перебирая руками, отпускал нитку.

— Вот красота! — шептал Вася. — Мне бы такой!

Б. Кустодиев. Купчихи. (Астраханские впечатления)

Всех заинтересовало, на какую высоту поднимется змей, а Боря завороженными глазами смотрел на дивное красное пятно в небе. Это совсем не тот красный цвет, что в церкви, что у свечи… И у старшей сестры Кати нет такого цвета в наборе красок, а у нее и акварельные, и настоящие масляные есть…

Эх, как бы продлить воскресенье! Уже девять часов вечера. Мать еще не вернулась от Догадиных. Ее музыка хорошо слышится оттуда. Девочки расположились на ковре, играют с котятами. Миша строгает игрушечную лодку. Няня штопает, напевая. Скоро уже спать. Но как можно спать, если принесли два новых журнала — «Ниву» и «Артист». В «Ниве» интересные картинки, в «Артисте» — рассказы про художников.

А как хочется нарисовать кого-нибудь живого, Васю например или продавца-сбитенщика с усами. Сколько лиц человеческих, и все разные! К одному Догадину сегодня вон сколько людей приходило — с узкими глазами и с темной кожей, и рыжие с веснушками, и старые, как орех, и такие красивые, как купеческая дочь Настя! Никогда еще он не пробовал живых людей рисовать. А что, если?..

Боря осторожно берет карандаш. Смотрит на задремавшую над шитьем няню. Прикрывает лист левой рукой, чтоб никто не подсмотрел. И водит карандашом по листу, наклоняя голову то вправо, то влево…

…И снова духовное училище! Приближается час исповеди, самый мучительный час. Надо признаваться в грехах, каяться.

На первой исповеди Боря так и простоял молча, глотая слезы. Он не знал за собой вины, не знал, в чем каяться: ведь он всегда говорил правду и старательно учился, не грубил старшим, не бил собак. В чем же его вина? Он не мог ничего «грешного» припомнить за собой и оттого плакал.

Теперь, на новой исповеди, верный своему прямодушному характеру, Борис сказал батюшке про иконописную мастерскую, как они проникли туда с Васей и обнаружили, что Христос ликом похож на одного воспитателя. Батюшка вскинул на него лохматые брови, недовольно проговорил: «Лукавый то вам подсказал, лукавый».

В классе Кучерявый сердито дернул Бориса:

— Это ты батюшке сказал про воспитателя и Христа?

— Да, на исповеди. Но это же тайна. А что?

— А то, что воспитатель уже знает…

Ночью, когда воспитанники легли спать, Боря долго лежал с закрытыми глазами… И сквозь веки вдруг почувствовал какое-то движение света.

На белой каменной стене прыгали розовые языки! Сердце застучало. Подбежал к окну: за железной витой решеткой во дворе пылал огонь. Небольшой деревянный дом, где была иконописная мастерская, горел. «Неужели это Вася?..» — с ужасом думал Боря, а сам не в силах был оторвать восхищенных глаз от желто-красных языков пламени…

3

По городу разнеслась молва: в Астрахань из Москвы привезли картины. Вот событие! Картины на холстах, цветные, люди на них как живые — встанут сейчас и пойдут. А выставку называли «передвижной», значит, передвигают ее из города в город. И до Астрахани дошла очередь.

Возле картины Поленова «Христос и грешница» остановился мальчик в голубой косоворотке. Он не замечает, сколько времени уже прошло, не отрывает глаз от полотна. Его поражает печальное и строгое, усталое и спокойное лицо Христа. Оно совсем не похоже на те, что изображены на иконах. «Как же это нарисовать так можно? Видно даже, что воздух жаркий».

Подошел он и к другой картине. Прочел подпись: «Портрет Крамского». Как живой! Глаза маленькие, сидят глубоко и прямо в душу тебе смотрят. А какая фамилия у художника простая: «Репин», от слова «репа».

На другой день на уроке Закона Божьего, пока батюшка читал Святое Писание, Боря на последней странице тетради стал рисовать. Он не слышал, что говорил батюшка, и только последние слова, произнесенные с ударением, заставили его вздрогнуть. Батюшка пробасил: «И привалили ко гробу Господню камень с кустодиею». Боря все еще не привык к созвучию своей фамилии с этим древнеславянским словом, означавшим «стражу».

Карандаш у него покатился на пол, батюшка вскинул из-под очков глаза и велел повторить. Боря наизусть знал это место из Священного Писания и, невинно моргая длинными ресницами, повторил. Давно уж научился он в училище ладить со всеми, усвоив одно: тут надо слушаться и учиться старательно, а мысли свои, увлечения не раскрывать.

То ли дело дома!.. Старшая сестра Катя все вечера рисует. Учится у настоящего художника, который закончил Академию в Петербурге. Вот бы и ему, Боре, учиться рисованию… И он мысленно покидает стены училища, видит себя с кистью в руках, за мольбертом, среди кремовых листов картона. Ах, скорей бы воскресенье!..

В осенний день смеркается рано. Из-за ненастной погоды Екатерина Прохоровна уже в девять часов приказала детям идти спать.

Со двора еще слышались песни: купец Догадин устроил соревнование для всех желающих на Кутуме. Лучшему певцу обещал шубу со своего плеча. И певцы старались.

Мать и няня тихо подпевали. Дети слушали.

Когда стихло, Миша попросил:

— Няня Паша, расскажи что-нибудь. Ты давно никаких сказок не рассказывала.

— И-и, милые, сколько сказывала, а вам все мало. Не знаю больше.

— Знаешь, знаешь! Ты еще про нечистую силу обещала, помнишь? Ну, пожалуйста.

— Обещала, обещала, когда это было-то? — ворчливо говорила няня, а сама была довольна, что ее просят.

И она начала своим хрипловатым голосом:

— Сказку вам расскажу… Так вот. Повадилась нечистая сила в один купеческий дом. Крутит она и крутит купчихой. Чего она хочет? А чтобы человек на свет, на солнышко не смотрел. Потому что боится его, сразу теряет свою силу. Вот она и давай: купчиху спать заставляет ложиться рано, пока еще солнышко не зашло, утром ее манежит в постели допоздна. Та делать ничего не делает, только ест-спит и нелюдится. Мамки-няньки не знают, что делать. Нечистая сила как увидит, что купчиха села к окну, на свет, так тянет ее опять в угол, где темно. Смотрел-смотрел на все это домовой, а домовой в их доме добрый был, такой косматый, с ушами, как мишка, и нашептал купчихе: дескать, ежели хочешь, как прежде быть, иди на солнышко и дела делай, а с бездельем не сиди. Да только все на солнышке. И начала купчиха: то рушник вышивает, то рыбу чистит, то стирает, то еще что — и так от восхода до заката. Нечистая сила злится, пугает купчиху ночью, а та устанет за день — спит как мертвая, не слышит. Так и пришлось нечистой отвязаться от купчихи. И пошла она по другим домам. Вот и сказка вся. Да и вам так говорю: не пускайте нечистую в дом. А как — теперь знаете…

Боря живо вообразил себе домового и купчиху. И решил: «Завтра встану пораньше и непременно попробую зарисовать».

…Светит солнце, и Волга, большая, как море, уходит за горизонт. На корме маленького судна стоят Борис и крупный русоволосый человек с умной улыбкой под усами. Это Павел Алексеевич Власов.

Вот и сбылась Борина мечта. Уже несколько месяцев занимается он у Власова. Позади духовное училище, теперь живет он дома и ходит в семинарию. А два раза в неделю — к Павлу Алексеевичу. Тот долго заставлял его рисовать карандашом орнаменты, потом гипсовые фигуры. А теперь Боря уже рисует акварельными красками.

Был майский весенний разлив.

Вдоль затопленных берегов — едва зеленеющие в желтом пушке ивы. Они, как желтые облачка, парят над синей рекой.

— Видишь, — говорит Власов, — вдали вода синяя-синяя — «берлинская лазурь», а под нами, рядом, бурая. Зачерпнешь ее в ладошку — и та и эта одинаковая. Вода — зеркало неба и меняется ежеминутно.

Их суденышко пристало к острову, где на тонях жили рыбаки. Горел костер, и в пудовом котле блестела масляно-желтая уха. На земле в тряпицах лежали подсоленные горки серо-черной икры.

Светило солнце.

Дул холодный ветер.

Крякали дикие утки.

Птицы хлопотали о гнездах для потомства.

Вовсю надрывались лягушки.

А в затончиках-бочажках ходуном ходили сазаны.

Боря отошел немного в глубину острова и остановился как вкопанный. Три, а может, четыре или пять змей, свившись клубком, образовали огромный шар, и клубок этот двигался, как бы танцуя.

Боря не успел опомниться — шар исчез в траве, змеи рассыпались. Он вспомнил, что няня Паша говорила: кто увидит весенний танец змей, будет счастливым.

Все в тот день было необычайно.

И на обратном пути Павел Алексеевич стоял, положив свою крупную руку на плечо мальчика, и говорил. Говорил как со взрослым.

— Научился немного рисовать — все равно что ничему не научился. Искусство требует всей жизни. Анатомию человека не знаешь — не пытайся обнаженную натуру писать, не дастся она тебе. Репин говорит: «Глаз свой воспитывайте еще пуще руки».

— Павел Алексеевич, — осторожно вставил Боря, — а вы знаете Репина?

— Илью Ефимовича-то? А как же!

Борис признался:

— Я видел его портреты. Как прекрасно, по-моему, это нарисовано!

— Не нарисовано, а написано, — поправил его Власов.

— Да, написано, — смущаясь, повторил Боря. — Так написано, что и следов кисти не видно. Будто живой человек в рамку вставлен.

Власов протянул руку к Волге.

— Весь мир перед тобой. И Волга, вот эта ширь российская, тоже твоя. Первое дело — рисунком овладеть, стать господином своей руки. Линию обуздать. Второе — глаза научить смотреть и видеть. А третье — это уже вершина — красками научиться форму лепить. Отдашь всего себя искусству — оно тебе сторицей радости отпустит.

4

28 октября 1893 года Борис писал старшей сестре Кате, которая училась в Петербурге:

«Я только сейчас возвратился от Власова. Был у него четыре раза и рисовал орнаменты. У него рисовать хорошо тем, что для этого сделаны разные приспособления: огромная лампа-„молния“, разные подставки для картона, на котором рисуешь, много орнаментов и фигур. Власов образовал еще клуб художников. В этом клубе участвуют наши художники: собираются к Власову на квартиру по известным дням и рисуют с натурщиков. Рисуют также и дома картины, и приносят в клуб на суд. Теперь я немного научился рисовать с гипсу и хочу усовершенствоваться в этом. В семинарии же буду на этой неделе начинать рисовать масляными красками, потому что краски в семинарии есть, кисти и палитры — тоже, только дело… в художнике. Хотя серьезно и нельзя рисовать красками, однако можно научиться составлять краски и некоторым приемам рисования».

Спустя месяц-два он снова пишет такие же деловые, с подробностями относительно занятий у Власова, письма:

«Теперь все свободное время я употребляю на рисование и все больше с гипсу (а не с „гипса“ — мне так кажется вернее), а с рисунков рисую только акварелью да сепией. Сепией я наделал уже изрядное количество картинок…»

«…На Рождество я возлагаю большие надежды: хочу все время рисовать, рисовать и рисовать. Только не знаю, откуда брать гипсу.

Не можешь ли ты мне привезти из Питера, когда приедешь, „Анатомию для художников“, где описываются все части человеческого тела, мускулы и т. п. Стоит она, кажется, 1 р. 50 к.».

К концу первого года ученик достиг таких успехов в рисовании, что скупой на похвалы Власов сказал ему несколько лестных слов, однако тут же не преминул напомнить:

— Копировать научился. Теперь глаз на цвет надо воспитывать, а память — на хорошее любопытство, чтоб не ленилась.

«…Не хочу быть ленивым и нелюбопытным, не буду. Стану воспитывать в себе наблюдательность, как Павел Алексеевич велит, непременно воспитаю», — говорил сам себе Борис, направляясь как-то от Власова к дому. Шел он в новых сапогах горделивой походкой по набережной Волги. Сапоги ему купили недавно по дешевке, за полтора рубля. Правда, они чуть узковаты в голенищах, но на Фоминой неделе мерять не дают.

Шел, а сам, как бы проверяя память, вспоминал, сколько раз повторяется орнамент на заборе городского сада «Аркадия», какого цвета фелонь у священника… И глазами по сторонам, не желая пропустить ни одной мелочи.

…Баба, огромная, как каланча, держит на коромысле две связки сушеной рыбы, каждая больше ведра. Старик, от плеч до пяток увешанный связками лука. И луковицы, шурша, блестят на солнце сухими рыжими боками.

Кричит татарин возле тележки с арбузами. У него черные, как спелая ежевика, глаза и тюбетейка черная с оранжевым змеевидным рисунком, а сапоги сшиты из цветной кожи.

…На приколе стоит баржа «Славянин». Ленивая вода плещет о дно баржи. Вон буксир-работяга весело тащит к берегу четыре лодки-прорези — чем не бусы, нанизанные на нитку? Вода под баржей черная-черная, а вокруг охристая с голубыми переливами, как оперенье сойки. Какую краску тут возьмешь? Смешивать надо, должно быть, несколько цветов.

Странно устроены глаза у Бориса. Мать говорит, что у него на радужной оболочке желтые и серые крапинки и оттого получается особый блеск. А кроме того, он дальнозоркий, может разглядеть не только колокола на Успенском соборе, но и лицо звонаря.

…Вон с баржи на берег сошел мужик — усы топорщатся в разные стороны, лицо выбрито чисто, а нос тонкий, злой. Интересный тип. Хорошо бы зарисовать его сейчас, да нельзя. Во-первых, Павел Алексеевич не велел. («Раньше срока до натуры не пущу, не дастся тебе она».) А во-вторых, если тут с альбомом остановишься, любопытные замучат. Надо запоминать, все запоминать, благо в Астрахани, чудо-городе, есть на что посмотреть. Со всего света — из Средней Азии, с Кавказа, из Персии, из Европы — отовсюду торговцы приезжают. Персы торгуют коврами, татары — конями, калмыки — шерстью, кавказцы — браслетами, кинжалами, греки — золотыми рыбками, даже французы приезжают с украшениями, духами и вафлями.

На набережной появился экипаж. Из него вышел широколицый старик, борода лопатой. Жалобно скрипнула рессора. Следом, шурша юбками, выпорхнули две молодые купчихи.

От баржи навстречу им направился тот мужчина с усами. Старик протянул ему руку, поздоровался и степенно заговорил:

— Вот, батюшка, правду говорят: Петербург — голова, Москва — сердце, а Нижний — карман у матушки нашей России. Я так думаю: кабы не Астрахань, карману-то пустому быть. Стыдно сказать, а и грех утаить: Нижнему-то Новгороду до Астрахани по торговле далеко будет. Только разве что Нижний поближе к столице. Вся его сила в том… Как улов-то?

Купчихи стояли, освещенные солнцем.

Б. Кустодиев. Автопортрет у окна

Кустодиев невольно замедлил шаг, прищурил глаза. Одна в васильковом платье (не в сарафане — значит, модница!), красная шаль на плечах. Там, где шаль дает тень на синем, образуется лиловый цвет. Другая девица в оранжевой кофте и темной в горошек юбке. Алые серьги, бело-розовая кожа, черненые брови, глаза — бирюза… Чистые краски, без примесей.

…1896 год. Борису уже восемнадцать лет. Осенью Павел Алексеевич Власов помог своему ученику составить прошение в Московское училище живописи, ваяния и зодчества.

Закончились годы отрочества, когда силы, дремлющие в человеке, вырываются из мрака незнания, когда вера в себя обгоняет способности, желание приводит к победе, а победа равна силе вложенного труда и страсти. Павел Алексеевич привил своему ученику главное — строгое и возвышенное отношение к искусству.

Борис терпеливо ждал ответа из Москвы.

«…Дней шесть тому назад, милая мамочка, — писал он, — я послал прошение и бумаги в Москву и теперь жду ответа… Сижу и жду у моря погоды, конечно, только хорошей. Сегодня Павел Алексеевич уезжает в Новочеркасск. Видимо… ему очень хочется, чтобы я попал в Москву, все меня наставляет, куда мне по приезде отправиться, где остановиться. Сейчас я готовлюсь к экзамену, рисую с гипсу, пишу натурщиков…

Как-то недавно зашел разговор относительно того, куда бы мне поехать на лето — будущие каникулы. Павел Алексеевич говорит, что можно устроиться в Хвалынске, потому что они хотят ехать на будущий год на дачу, а там есть свободные комнаты, так что мне можно будет с ними устроиться. Я бы очень хотел, чтобы эта поездка состоялась: все лето бы работал под руководством Павла Алексеевича, а это было бы больше чем хорошо…»

Осенью, получив ответ, Кустодиев уехал в Москву поступать в училище. Однако оказалось, что по возрасту его не могут туда принять. Тогда он отправился в Петербург. И 1 октября 1896 года подал прошение в Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств.

5

На Васильевском острове у самой воды, у холодной свинцовой Невы — Императорская Академия художеств. Охраняют ее два египетских сфинкса. Величественная колоннада в вестибюле, оттуда идут лестницы наверх. Длинные коридоры. Замкнутое квадратное здание с круглым двориком посредине. На дверях надписи большими буквами: «Архитектура», «Живопись», «Скульптура». В классах запах красок, мела; античные головы, руки, торсы. Запыленные кувшины, фрукты, цветы для натюрмортов. Деловито-скучные натурщики.

И большой зал, где сдавали вступительный экзамен по живописи. В течение четырех часов тут писали обнаженную натуру. Закусив пухлую губу, поминутно вытирая руки, молодой Кустодиев терпеливо «лепил красками» человеческое тело. Потом «влез в работу и забыл, что сейчас решается судьба». Стал быстро схватывать то одну, то другую краску, смешивать их и класть на холст. Вот кто-то попал в поле зрения его глаз, устремленных в этом огромном зале среди десятков мольбертов лишь на натурщика. Этот «кто-то» поправил ногу натурщика. «Репин, Репин», — пронеслось по рядам. Борис замер с поднятой над мольбертом кистью. Так вот он какой! В письме сестре написал: «Репин оказался человеком небольшого роста, худеньким и подвижным, с остроконечной бородкой и лукавым взглядом».

Кустодиев вышел из этого «страшного» зала, готовый к тому, что не будет принят. Уже строил планы, как все равно останется в Петербурге и будет еще год готовиться в мастерской Дмитриева. А в три часа открыли двери зала, и каждый мог увидеть на своей картине написанные мелом слова: «Принят», «Не принят». На картине Кустодиева стояло: «Принят».

«Ура, ура, ура! Добродетель наказана, порок торжествует! — в шутливом тоне писал он домой. — Я принят!

…Теперь мне придется работать, и много работать, чтобы удержаться и не ударить лицом в грязь. Ведь экзамен был только первый. Затем будет испытательный период, который протянется до 1 января. И если в это время получишь удовлетворительные номера за работы, то останешься, а если нет, то к первому января попросят удалиться…

P. S. Это письмо обращено не к личности, а вообще к „славному гербу Дома Кустодиевых“…

Павлу Алексеевичу напишу завтра письмо».

Работать он начал сразу истово. По многу часов, с самого раннего утра. Вставал, едва лишь светало. Уж если его, астраханского провинциала, приняли, то он не позволит себе ни минуты роздыху.

В первый же месяц дали задание сделать композицию на свободную тему. Он выбрал тему «В мастерской художника». Стал мучительно искать композицию…

Ходил по величественному городу с крылатыми львами, ангелами, вдоль чугунных решеток Летнего сада, по красивейшей набережной, а сам думал о композиции. Десятки фигур в самых разных позах набрасывал в своем альбоме. А когда уж был натянут и прогрунтован холст, когда светлой охрой нанесена наконец найденная композиция и пришло время работать красками, именно тогда над Петербургом нависло свинцовое ноябрьское небо, солнце надолго исчезало с горизонта. Светлых часов для живописи можно было «наскрести» за день всего два-три.

Ах, как сердился Кустодиев на это небо и вместе с ним на город! Как нужен был ему бездонный астраханский небосклон!..

Картина все же была написана к сроку. Кустодиев привел Сашу, усадил ее в кресло и открыл полотно. Сестра долго и внимательно смотрела.

В центре спиной к зрителю стоял художник в свободной светлой блузе, он что-то вдохновенно рассказывал. Три слушателя сидели на диване и в кресле, расположенных по диагонали, это расположение создавало ощущение глубины мастерской. Перспективу усиливал свет, падающий из окна.

— Как удачно получилась у тебя правая фигура! — воскликнула Саша. — Ноги вытянуты, руки в карманах. Так естественно!.. Узнаю Васю!

Борис писал эту фигуру с Василия Кастальского, Сашиного мужа, с которым по приезде в Петербург он быстро подружился. Что касается лица, то это был совсем не Василий. Лицо было иронически-насмешливое. Это выражение частенько скользило теперь в рисунках Кустодиева, да и в его собственном лице. Может быть, таким образом он пытался скрыть свою внутреннюю ранимость, свою чувствительность?

За эскиз «В мастерской художника» Кустодиев получил шестнадцать рублей. В тот же вечер сообщил об этом родным в Астрахань, и весьма эмоционально:

«Вы не думайте, что я „загуляю“, — нет, на эти деньги в „киятр“ пойду, штаны куплю из холста. Здорово? Ведь это как-никак первый заработок „искусством“!»

Он ставит слово «искусство» в кавычки, боясь уронить его высокий смысл, отводя своей персоне тут весьма скромное место.

Ему не хватало в Петербурге матери, астраханского солнца. Но зато здесь были театр, музыка, музеи. Кустодиев жадно впитывал все, набрасываясь то на стихи (благо хорошая библиотека в Академии), то на музыку (он играл на фортепиано и на гитаре), то на театр (опера в Мариинском, драмы Островского в Александрийском), то на музеи (из Эрмитажа не вылезал часами). Его письма этой поры отличает необычайная эмоциональность. Еще год назад он писал сухие отчеты, деловые просьбы. Теперь иное. На бумагу вырываются свойственные ему и пока невидимые для петербургских товарищей жизнерадостность и юмор. В письмах он не скрывает своей непосредственности, восторженности.

«Живу в Питере, дорогая мамочка, прекрасно, чувствую себя восхитительно, сплю хорошо, пишу ничего (красками); рисую плохо (карандашом) и хвораю совсем скверно (т. е. здоров)».

«„Ромео и Джульетта“! „Ромео и Джульетта“! „Ромео и Джульетта“!!! Этот сад, залитый сиянием луны, серебрящиеся деревья, кусты, замок, балкон, на котором стоит Джульетта, вся в белом, с чудными волосами, падающими на ее плечи. Перед ней Ромео. Он поет. Его голос так сладко замирает, так нежно шепчет, что кажется, будто где-то ветерок пробегает по листьям, задевает их, они трепещут и нашептывают оригинальную мелодию. А музыка!.. Я несколько раз умирал в театре!»

«Третьего дня я был на концерте Иосифа Гофмана, пьяниста. Он совсем еще мальчик, ему не более 20 лет; но какое мастерство, какое художественное чувство — это изумительно… Он так поэтично и тонко сыграл Шопена, что я был в каком-то забытьи. А „Лесного царя“ Шуберта!.. Особенно то место, где слышится после могучих звуков голоса лесного царя чуть слышный детский лепет, тонкий и мягкий, как лесные колокольчики».

Рисунки на полях писем Кустодиева

Дома, у дяди С. Л. Никольского, где жил художник, был рояль, и Кустодиев проигрывал всего «Евгения Онегина», «Русалку», «Демона»; за холстом насвистывал мелодии из опер. Часами простаивал в очередях, чтобы достать дешевый билет в Мариинский театр. Экономил на конке, бегая по морозным улицам каменного гулкого Петербурга. Здоровье и силы чувствовал в себе такие, что, казалось, мог бы неделю работать без сна.

И считал самым нужным делом рисовать. За рисунок все время получал третий разряд. Наконец получил второй и сразу же поставил цель — получить первый.

«Этим рисунком, — писал он матери, — я доказал самому себе, что при желании и терпении можно достигнуть желанных результатов. Следующий месяц постараюсь получить первый».

Он получил в конце концов первый разряд; его рисунок стал энергичным и изящным одновременно, он научился делать растушевку, искусно передавая карандашом поверхность предмета. О нем уже говорили как о будущем иллюстраторе книг.

Но он еще не знал о себе ничего.

Однажды сам «властитель душ» Репин обратил внимание на его работу. А через год взял к себе в мастерскую.

Репин заставлял своих учеников работать с утра до вечера. С девяти утра до двенадцати они писали этюды с натуры, с двух до четырех дня занимались зарисовками, от пяти до восьми вечера делали наброски с натурщиков.

Раз в месяц, по субботам, Репин просил всех приносить свои работы, не ставя на них фамилий. Учитель вслух разбирал каждую работу, и студент замирал, слушая его. Говорил Репин немного. Но иногда брал кисть, отходил от полотна, на минуту застывал, прицеливаясь, и потом сразу бросал, где нужно, мазок — широкий, смелый. Или растопыренной ладонью указывал на какое-то место и говорил: «Посмотрите сюда. Смотрите-смотрите, а теперь смотрите на натуру. Что-то общее есть, но приблизительно, приблизительно. Не любите вы натуру!»

Кустодиев учился мастерству у Репина, восторгался цветопередачей у Куинджи, гравюрами одного из любимых профессоров Академии художеств — Матэ. (Его портрет он потом сделает в благородной манере, поразительно отразив высокий строй чувств и мыслей этого человека.) В силу своей застенчивой сдержанности ни с кем особенно не был откровенен. Свои сокровенные мысли по-прежнему поверял лишь первому учителю Павлу Алексеевичу. Писал в Астрахань длинные письма, делился муками, поисками, сомнениями, своей неудовлетворенностью. Писал и товарищу своему по работе И. С. Куликову:

«Какой должен быть путь, чтобы вернее достигнуть результатов? Что прежде всего — рисунок, форма или живопись?

Ведь начинаешь писать — и вместо того, чтобы нарисовать строго, серьезно, пусть это будет и сухо, начинаешь увлекаться живописью, красивыми тонами и в погоне за ними теряешь самое драгоценное — рисунок. И это почти в каждой работе. Как будто в тебе живут два человека — один прекрасно сознает, что нужно вот так бы и так, а другой соглашается с ним и все-таки делает по-своему. Я, кажется, никогда так не мучился работой, как теперь: или потому, что раньше отчета себе не давал — писал как писалось. И после каждой работы чувствую, что не умею рисовать и не только посредственно, но даже совсем не умею…

Академия, мне кажется, должна выпускать прежде всего людей, умеющих рисовать и писать, не картину, потому что картину написать никто не научит, это уже в самом себе, а писать с натуры… Мне кажется, что вместо того, чтобы давать награды за эскизы, — не лучше ли давать их за этюды… И вот опять спрашиваешь: кто виноват? Больше всего, кажется, мы сами. Не имея силы воли, чтобы систематически и серьезно отдаться изучению, мы начинаем выдумывать всякие причины неуспеха, что вот, мол, и профессор плох… и время такое теперь, что не понимают нас и т. д. Да, своя собственная воля прежде всего!»

Характер, твердый, целеустремленный, хотя и внешне сдержанный, выковывался в нем. Необычайная работоспособность сочеталась с чувствительностью. Под внешней застенчивостью скрывалась глубоко запрятанная вера в себя, в свой труд, в свое сердце. Он уже знал: учение, теории, экзамены — нужно, но источник всего — верность тому главному, что лежит в самой глубине души человека.

6

Студенту уже 20 лет, но где же Муза? Или хотя бы легкая влюбленность? За ответом надо отправляться в Петербург (Ленинград), искать его письма…

Борис бродит по булыжникам Васильевского острова, любуется отражениями в Неве, Исаакием, Адмиралтейством, львами… Шепчет стихи Пушкина: «Твоих оград узор чугунный, твоих задумчивых ночей прозрачный сумрак, блеск безлунный…»

Новых знакомых, товарищей у него много, а друзей пока нет. И подруг тоже. Живет неподалеку от Академии, у сестры Саши и ее мужа Василия Кастальского (пушкинская фамилия!). Матери пишет: «Сплю я в Васиной комнате на его теплом подряснике, на чем-то еще блиноподобном. Комната, однако, темная, для работы не годится — хорошо бы перебраться в более светлую, а еще лучше работать в мастерской Репина».

Он уже знаком с его учениками — Филиппом Малявиным (самобытный, смелый художник!). Знает хорошо Ивана Куликова — они даже дружны, тот тоже родом из провинции, из Мурома. Есть еще волгарь Горюшкин-Сорокопудов, из Пензы, тоже учился у Власова, но вздумал жениться и теперь тянется к людям обеспеченным.

И все же — письма. Они хранятся в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина, в Русском музее. Мелко исписанные странички, красивые буквы, поставленные аккуратно в ряд… Сестре Кате, сестре Саше, матери — и ничего о сердечных делах, никаких любовных писем, даже упоминаний о студенческих увлечениях.

Но вот вторая сестра его, Катя, выходит замуж — Кустодиев пишет матери о свадьбе и разрисовывает поля амурчиками (он будет часто сопровождать свои письма шутливыми рисунками), и — вот оно! — робкое, туманное признание: «У меня здесь знакомых никого, сердце в Астрахани, да только она об его существовании… даже не подозревает». След первой астраханской влюбленности… Кто она, уж не Настя ли Догадина? Или, может быть, случайно увиденная девушка, женщина сидит на веранде и пьет чай, а рядом… лежит арбуз?.. Он встретится, вернувшись в Астрахань, — так уже не ради ли ее похвалы (в том числе) так упорно работает?..

Петербург, особенно на Святки, на Масленицу, полон веселья, гуляний, переодеваний, смеха, песен. «Из страны-страны далекой, с Волги-матушки широкой // Ради славного житья, // Ради вольности веселой собралися мы сюда…»

В компании, конечно, есть и девушки, но какие они, на взгляд Кустодиева? Почему-то они больше нигилистки, феминистки, «здороваются шумно, по-мужски, говорят громко». Сам же он стоит в сторонке, наблюдает, но… ни одна не вызывает симпатии. «Конечно, — размышляет он, — я плохой кавалер, не умею увлечь, но тут же ни одного миловидного личика… Вот еще девицы есть стриженые, „бесстыжевки“. Как же можно влюбиться в неженственную девицу? Это не в моем духе». Пойти на легкие связи — совсем невозможно, правильно говорят французы: «Как тяжела ты, легкая любовь!»

Лучшими своими часами Борис считает те, что проводит в мастерской Репина. Она светла, просторна, и счастлив Кустодиев, что попал к мастеру! Уроки его полны неожиданностей, каламбуров, оригинальности. Подойдет к студенту и, прищурившись, рассмотрев рисунок, шепотом вопрошает:

— Делаете успехи, господин Кустодиев. А каковы ваши впечатления от Петербурга?

— Люди все славные, да только тускло тут, солнца мало.

— Ничего, привыкнете. Станете ездить на этюды, увидите солнце.

Илья Ефимович может заговорить и о музах:

— Женщин много, а художников, настоящих талантов, — мало, потому следует вам, господа, с умом и толком выбирать себе жену, возлюбленную, Музу… Вдохновлять она должна вас, а не верховодить. Помните картину одного француза? Могучего сложения дама тащит за собой художника, а куда тащит — ни она, ни он не ведают. Этак-то, господа, не делайте!..

Или — о восторгах:

— Каковы наши восторги, господа? Жить надо так, чтобы чувствовать восторг перед жизнью… Музыка, живопись восхищают вас? Превосходно! Без восторга перед красотой женщины художника нету! Натурщицы, жены, возлюбленные, музы!.. Вся штука в том, какую выбрать. Женитесь на ворчливой — нервы будет трепать, женитесь на умной — замучает разговорами, а нашему брату это ни к чему. Тяжелое, ой тяжелое это дело… Взять жену-терпеливицу, да чтоб недурна собой, да заботливая… да еще чтоб позировать не отказывалась… А главное — Муза, чтобы Музой она была!..

У Репина — человека горячего, вспыльчивого — была покорная жена Надя, дети, но ему то и дело становилось скучно в их кругу, и он вырывался на простор.

7

…Репин был очень увлекающимся человеком, в детстве он то мечтал стать святым, то — музыкантом, а в 13 лет влюбился «до корней волос и пламенел от страсти и любви» (так он вспоминал). Женился он на простой женщине по имени Надя, но — вот ошибка всех жен! — она не стала ни его Музой, ни вдохновительницей: она была равнодушна к живописи. Не удивительно, что его захватывали романтические страсти. И главной из них, кажется, была его ученица Елизавета Званцева. К тому же его привлекали дамы высшего круга, каковой была и Званцева.

Когда он решил писать ее портрет (великолепный портрет, с ним Репин не расставался до самой смерти), то передавали, какой у них состоялся разговор.

— Илья Ефимович, я ничуть не возражаю, чтобы вы написали мой портрет, однако… Помните судьбу ваших моделей? Весь Петербург об этом говорит.

— Что такое? Опять на меня клевещут?

— Да уж вряд ли это клевета. У вас тяжелая рука, написали вы композитора Мусоргского — и тот вскоре скончался. Потом написали критика Писемского — и его постиг злой рок… А Федор Иванович Тютчев?.. Не боитесь меня писать?

— Елизавета Николаевна, милая, да что вы такое говорите? Мне ли слушать это от вас, красавицы аристократки?

Репин начал писать ее портрет — и сразу же без памяти влюбился. У этой молодой женщины был сильный характер, но к тому же еще притягательная смесь властности и меланхолии. На нее постоянно нападала тоска без всякой причины, и это делало ее еще более таинственной. Красота ее была римской, а может быть, греческой: сильная шея, как у древнегреческой богини, большие выразительные глаза — вся она была как литая.

Он влюбился — совсем почти как Тургенев. Кстати, о Тургеневе он ей рассказывал во время сеансов. Он написал тогда (по заказу) большое полотно «Славянский базар», где разместил и композиторов, уже умерших и живых. Русские, и чехи, и поляки. Когда это увидел Тургенев, он сказал: «Какая нелепая мысль — соединять живых и мертвых. Что это такое, Репин?» Репин нашелся и свободно ответил: «Так ведь и ныне живущие тоже не вечны». — «И все же я не принимаю этого, какое-то рассудочное искусство, литература какая-то».

За тот заказ (еще в молодые годы) Репин, однако, получил приличные деньги.

Тургенев навсегда был покорен голосом Полины Виардо, а Репин — величием и горделивостью Лизы Званцевой. Он называл ее Венерой Милосской, Афродитой, кариатидой. Вот уж истинная в те годы была у него Муза! (Даже влиятельнее, чем будущая вторая его жена Нордман-Северова.)

Однако ни к чему додумывать любовь Репина — ведь есть возможность прочитать его письма и прочее домыслить. Зато нельзя не почувствовать истинную страсть художника — там и оскорбительные слова, и объяснения в безумной любви. Письма эти мне удалось обнаружить в Третьяковской галерее. Не будем комментировать их, прочитаем в отрывках:

«Как мне скучно без вас!! Я себя презираю, я болен… Да Вы мне укорачиваете жизнь! — это плата за мои уроки живописи? Дай Бог Вам не испытывать таких страданий!»

Рисунки на полях писем Кустодиева

«Драгоценнейшая кариатида Эрехтейона!.. Завтра (в среду) я буду занят со Страховым от 2 до 4 часов. Остальное время — свобода. И буду счастлив созерцать живой взгляд Афродиты… Я очень серьезно и много думал о том, что Вы говорили по поводу самоуничтожения. Человек не имеет права на такой гадкий поступок; это я Вам докажу… если Вы соблаговолите выслушать Вашего Величества верноподданного И. Репина».

«Очень досадую, что пропустил случай видеть Вас в театре, и у себя также. Я ездил с Надей к Мережковским (даже Вы довольны?)».

«„Так молода и так черства ты сердцем!“ („Король Лир“)

Такой гадости, такой душевной пошлости, я уверен, еще никто во мне не предполагал! Быть таким грустным трусом!.. Да скажите, что я Вам сделал? (Видеть Ваш очаровательный затылок — и нельзя даже подойти близко к Вам!)…»

«…Лучше мне совсем не видеть Вас! Но так хочется видеть, слышать… Быть у Ваших ног… Ах, я опять Вас люблю безумно, дьявольски, свински… Ведь я уже был совсем здоров, спокоен. Ну к лицу ли мне все это? На 20 с лишком лет старше Вас… Ездил на академ. выставку — думал, не увижу ли Вас? Я прошу и жду от Вас положительного ответа: или я должен видеть Вас чаще (как можно чаще). Милая Вы, дорогая, прелестная чаровница! Или я больше не должен Вас видеть совсем? Поскорей, ради Бога, не мучьте меня, отвечайте поскорей! Я ничего не прошу, я жду решения!.. Я Вас люблю, непозволительно люблю.

Ваш И. Р.»

А дальше начинаются резкости. Великий художник маленького роста, из дальней южной провинции, Илья Ефимович, видимо, тянулся к женщинам сильным, властным, родовитым. Скоро он познакомится в доме княгини Тенишевой с писательницей Нордман-Северовой, будет иллюстратором ее книг и, кажется, воспылает чувством к княгине Тенишевой. Но пока — изливает в письмах обиды, укол самолюбия, ревность.

Между тем заканчивает картину «Садко», в которой изобразил красавиц подводного царства, — среди них Садко выбирает себе невесту. И что же? Как-то при внимательном рассмотрении этой картины я обнаружила, что одна красавица — вылитая Званцева.

Картина эта была выставлена в Петербурге, но никто из учеников Репина не заметил сходства — должно быть, Репин прочно скрывал свое страстное чувство.

И. Е. Репин. Портрет Елизаветы Званцевой

Прочтем следующие письма?

«…Искусством совсем не занимаюсь, но часто чувствую тоску по нему, и тогда хочется бросить все, уехать в Италию и поселиться там на весь остаток жизни…»

«Если бы Вы знали, Елизавета Николаевна, как две недели назад я размечтался о Вас!.. До тоски, до болезненности. Хотел уже писать: приезжайте, припожалуйте сейчас ко мне, сюда, я не могу жить без Вас. Но, слава Богу, удержался. Приехали Вера и Надя».

«…Я Вам все так же не верю и так же хочу… (неразборчиво) и боюсь Вас… Может быть, Вы великодушно желаете схоронить меня?.. Я уже старик по летам, и мне надобно прощаться со всем, со всеми… Довольно. Я благодарен Богу и за это — иначе быть не могло. Хорошего в жизни очень немного (понемножку), и потому его надобно ценить».

«В самом деле: если бы Вы сбросили с себя… кору барства и с любовью до самозабвенья увлеклись бы искусством, может быть, Вы что-нибудь и сделали. Я сомневаюсь: у Вас слишком толста кора ледяного эгоизма, чтобы мне ее растопить. Теплый жар сердца, который у вас все стынет и стынет. Не правда ли, я умею быть грубым, отвратительным?! А за что! Ну в чем Вы предо мною виноваты? Не плачьте и простите. Простите. Ведь даже не любя. Это месть плебея барышне… Прощайте. Посердитесь на меня хорошенько. Пусть Ваше хладеющее сердце разгорится пожарче… И. Р.»

«Я прошу у Вас прощения, Елизавета Николаевна! Слава Богу, прошло у меня совсем нелепое страстное отношение к Вам, я теперь просто серьезно смотрю на Вас. Вижу ясно, что не сделали мне никакого зла, а я жестоко и безобразно оскорбил Вас. За что — не знаю. Простите ради Бога… Я просто точно проснулся после опьянения… Тяжело, скверно, совесть мучает…

Еще раз прошу простить невменяемость моего поведения и верить в мои благостные и добрые чувства к Вам».

«…А Вы умница, я Вас глубоко и страстно люблю. Мне кажется, что теперь я уже не в состоянии возненавидеть Вас. Хотя ручаться ни за что не следует…

Ваш вольноотпущенный И. Р.»

«Какая драгоценная черта в Вас, Елизавета Николаевна, — Ваша способность к примирению. Это признак глубокой души и доброго сердца…

Да отвечайте же вы поскорее, ради Бога! Как Вам не грех тянуть с ответом?

Преданный Вам, Ваш враг И. Р.»

«Остаюсь тем же Вашим добрым знакомым — не без сожаления о том, чего не было, и нисколько не жалеющим о том, что было».

«Ваши письма посылаю Вам обратно, чтобы Вы не беспокоились, что кто-нибудь прочтет…»

Отношения Репина и Званцевой шли к завершению. Любила ли эта холодная красавица сама? Письма из наследия Сомова, с которым она была дружна, подтверждают заинтересованность (ревность? самолюбие? влюбленность?) Лизы Званцевой.

Дело в том, что Репин отправился в Смоленск к княгине Тенишевой — и Елизавета Николаевна, гордая Лиза, обратилась к Сомову с просьбой сообщить о «врагине» Тенишевой — не завязался ли там роман? И Сомов ответил: «Она красива, любезна… но почему-то не имеет никакого женского шарма и потому не опасна для разборчивого и требовательного мужчины… ему (Репину) приятно потоптать великосветские княжеские ковры и паркеты и послушать лишний раз льстивый фимиам, который могли кадить ему эти княгини…»

В 1898 году в Русском музее открылась выставка. Кустодиев ходит как зачарованный: «Последний день Помпеи» Брюллова, «Фрина» Семирадского, «Медный змий» Бруни, «Христос и грешница» Поленова…

Здесь предстало и новое полотно Репина — «Садко». Должно быть, Репин встретился со Званцевой и она узнала себя, но держались они как светские знакомые — и все. Многие критиковали сказочное полотно художника: к чему такая тема? Но только Елизавета Николаевна узнала себя — это продолговатое горделивое лицо, эти правильные черты, это она, Афродита!..

Вскоре после той выставки Репин получил высочайшее предложение. Дело в том, что приближалось столетие создания Государственного Совета и было решено заказать грандиозное полотно на эту тему.

8

— Итак, что вы можете сказать относительно имеющего быть 100-летнего юбилея нашего Государственного Совета? — тихим, бесстрастным голосом спросил Николай II у стоявшего перед ним государственного секретаря.

Тот почтительно склонил голову чуть вправо, открыл папку и стал докладывать предложения: об изображении на медалях пяти государей, при которых действовал Совет, об издании исторического обозрения Совета с рисунками и портретами его членов, о юбилейном торжественном заседании Государственного Совета.

И. Е. Репин. Портрет жены художника Нордман-Северовой

— И это все? — поднял на него печальные серые глаза Николай II.

Государственный секретарь, бесшумно закрыв папку и еще более почтительно склонив голову, не очень уверенно добавил:

— Если будет на то соизволение, можно заказать групповой живописный портрет членов Совета.

Николай приподнял брови, тронул русую бородку, встал из-за стола и, подойдя к окну, стал внимательно смотреть на Неву, словно ища там что-то. Наконец вернулся к столу и неожиданно одобрительно произнес:

— Это должна быть картина, достойная славного российского Олимпа. Надо, чтобы хорошо была исполнена.

Государственный секретарь поспешно заметил:

— Можно поручить эту работу господину Репину.

Государственный секретарь поклонился, вышел с озабоченностью в лице и во всей сухопарой высокой фигуре и остановился в соседней дворцовой зале. Раз государь одобрил, надо немедленно начинать переговоры. Следовало вызвать вице-президента Академии художеств графа И. И. Толстого, обсудить с ним детали относительно столь важного живописного заказа. Тот должен переговорить с Репиным и, если художник согласится, поручить это дело Бобринскому и Любимову — пусть консультируют Репина. Ему надо разрешить присутствовать на заседании Совета.

…В академической мастерской Репина собрались его ученики. День был именно такой, какого ждут художники: ни яркого солнца, ни дождя. Ровный рассеянный свет падал сквозь большие застекленные окна.

Посреди мастерской на венском стуле сидел худощавый молодой человек в белой сорочке, с бантом, в длинном сюртуке времен Онегина. У него было тонкое бледное лицо, высокий лоб. Это «натура» — художник Иван Билибин. За мольбертом стоял Кустодиев. Впрочем, вряд ли можно сказать «стоял». Он непрерывно двигался, переступал с ноги на ногу, отходил назад, прищурившись, рассматривал своего товарища.

«Что за лицо! Красивое, одухотворенное, недоверчивое. Как идут ему эта темная бородка и усы, — думал он. — Всем хорош натурщик, но поза?! Как неудачно я его посадил. Какая-то скованность, вымученность, как в фотографии». Художник снова отошел назад, наткнулся на что-то ногой — это была скамеечка, — встал на нее. Отсюда совсем иная точка зрения.

— Ну-ка, Иван Яковлевич, встань, обойди вокруг стола да и сядь просто, как ты садишься обычно…

Билибин сел, положив ногу на ногу, скрестив руки, взглянул исподлобья.

— Вот-вот! Иван Яковлевич. Это то, что надо! — вскричал Кустодиев. — Свободная поза знающего себе цену независимого человека!

Билибин позировал терпеливо, не меняя положения. Громко отбивали время висевшие на стене часы, и больше ничто не нарушало тишину мастерской.

Борису Кустодиеву уже 22 года. Сбылась мечта учиться в Петербурге. Академические классы, антики, обнаженная натура, рисунок на холсте углем, работа масляными красками, мастерская Ильи Ефимовича Репина — все, что виделось лишь в далеких мечтах, свершилось. Однако как далеко еще до подлинного мастерства! Как мучает его несовершенство выражения!

Вот и сегодня, закончив работу, он говорит своему товарищу:

— Что получается, Иван? Понимаю, что главное — это рисунок, форма. Прорисовал контур, нашел форму. А дальше что? Начинается второй этап — живописный, и тут попадаешь во власть иных законов. Краски тебя захватывают, и уже как будто забываешь о рисунке. Как удавалось это сочетать Рембрандту, Ван Дейку? Ломаю голову ночами, стою столбом в Эрмитаже и ничего не могу решить. А ведь именно этому мы должны научиться в Академии. Сюжету, содержанию нас нечего учить. Голова должна быть, и все. А вот как?! Как рисовать, технику отрабатывать?..

Билибин молчал, не спешил с ответом. Он был склонен держать свои поиски про себя. Билибин-художник, кажется, отдал уже предпочтение рисунку, решив стать графиком, а не живописцем. У него вырабатывался особый стиль «проволочного» рисунка, и товарищи шутя называли его «Иван — железная рука».

Наконец он заговорил, слегка заикаясь. Но не успел произнести и нескольких слов: «Да-а, тт-ы знаешь, мне ка-ка-жется…» — как дверь распахнулась и вошел Репин.

Молодые художники с некоторым смущением смотрели на учителя. А тот, чем-то озабоченный, сунул каждому руку, остановился посредине, недовольно оглянулся. Тут его взгляд упал на мольберт, где стоял холст с рисунком.

Он вскинул брови, тряхнул головой, отбросив волосы, заложил руки за спину, отошел.

— Гм… Откуда взято? На табуретку становились?

Волнуясь, как и три года назад при поступлении к Репину, Кустодиев заговорил о том, как искал точку, с которой решился рисовать.

Репин рассеянно выслушал, буркнул то ли одобряюще, то ли безразлично: «Ну-ну» — и опять задумался о чем-то.

Молодые художники переглянулись. Учитель был сегодня не похож на себя. Он смотрел уже не на мольберт, не на рисунок, а на свой ботинок. Узким носком поцарапал пол, заложил руки за спину, снова буркнул: «Ну-ну», — и пошел к двери. Там, стоя уже спиной к ним, обронил:

— Был у князя Бобринского. Государственный Совет писать велят.

— С-совет? — переспросил Билибин. — Там же, если н-не ошибаюсь, человек сто.

Репин отшвырнул носком валявшийся на полу тюбик краски.

— А вы как думали? — с вызовом ответил он. — Позолота, красный бархат, мундиры. Уйма народу, а все одинаковые, — он толкнул ногой дверь и, так же сцепив за спиной руки, вышел.

От высокого предложения Репин сначала хотел отказаться.

— Не торопитесь, Илья Ефимович, — стал уговаривать его граф Толстой, — заказ стоит того, чтобы подумать… Гонорар немалый. А какова натура!

Действительно, когда Репин попал на заседание Государственного Совета, в нем заговорило профессиональное чувство художника, увлекла сложность задачи. Широким мазком, в один сеанс, он сделал эскиз.

Увидев эскиз, Кустодиев восхитился. Красное, желтое, голубое сверкали и радовали глаз. Колорит увлек Репина, он живо передал первое впечатление, совсем как те самые французские импрессионисты, которых он поругивал.

А через несколько дней Репин сказал Кустодиеву:

— Я хочу, чтобы вы помогли мне сделать «Совет». Рука моя правая болит и болит. Без помощников не справиться. Вы и Куликов.

…В глубине зала Мариинского дворца, на балконе художникам выделили место. Здесь же Репин установил тяжелый фотоаппарат на широком треножнике, предварительно получив инструкции от академического фотографа.

Куликов и Кустодиев держали наготове карандаши. Большие листы были прикреплены к мольбертам. Все было как перед боем. А их «фельдмаршал», такой торжественный сегодня, в черном фраке с бабочкой, бледнел и нервничал.

В 12 часов дня открылись высокие двери, и с двух сторон вошли сановники, члены Совета. Каждый занял свое место. В центре — царь и великие князья.

Колонны из мрамора, хрустальные люстры, кресла красного бархата, золотые эполеты, голубые андреевские ленты, красные — Александра Невского, белая бумага на красном бархате, мраморные серые чернильницы, шитые золотом так называемые «большие» мундиры, которые надевались лишь в особо торжественных случаях.

Репин стоял, дергая бородку.

Запомнится ли кто с первого раза? Как разобраться в этом множестве орденов и регалий? Внешняя безликость, чиновность, печать государственной машины, бездушие — как пробиться сквозь все это? Как решить композицию? С чего начать?

Репин спустился в зал. Вот он в своем черном костюме осторожно передвигается среди красного бархата. Его маленькая фигура в черном фраке странно выделяется среди «больших» мундиров; сановники недоуменно взглядывают, шепчутся: «Кто это?» И, услышав ответ: «Репин», — оживляются.

Куликов и Кустодиев сидят подавленные, озадаченные. Сегодня им нужно наметить расположение фигур, выделить нескольких, начать прорисовку хотя бы двух-трех. Работа над общей композицией будет позднее, тут, конечно, слово Репину.

Государственный секретарь Плеве, держа в руках белый лист, читает:

— Государственный Совет, созданный великим государем Александром I, имеет славную историю. Его деятельность направлена на благо государства Российского, на процветание народов Российской империи…

Плеве — многолетний руководитель тайной полиции, в руках его судьба каждого, кто попадает под подозрение. А вот сидит Победоносцев, бессменный обер-прокурор Синода, уже много лет его «совиные крыла» простерты над Россией. Здесь же граф Бобринский — прямой потомок Екатерины. Рядом М. С. Волконский, внук сосланного декабриста. Дед сослан в Сибирь за выступление против императора, а внук имеет высочайший придворный сан.

Коловращение судеб!.. «Главные люди» самодержавной России, аристократы — с одной стороны, и молодые художники, ученики Репина, можно сказать, плебеи, — с другой. Те, «главные», даже не замечают сейчас этих «плебеев», но не случится ли так, что пройдет время, забвение окутает имена, и только благодаря полотну, созданному Репиным и его учениками, люди узнают облик когда-то стоявших у власти.

— Да, дела… — протянул Кустодиев, подумав обо всем этом; и вдруг пропал трепет перед «высокими натурщиками», смелее заработало воображение, и появились первые линии на бумаге.

После того как закончилось заседание, Репин встретился с консультантами Бобринским и Любимовым.

— Необходимо, чтобы члены Совета приходили и позировали на тех же местах, в тех же костюмах… — сказал он.

— Это невозможно, Илья Ефимович, — ответил граф Бобринский. — «Большие» мундиры надеваются лишь по торжественным дням. В обычные же дни — малые мундиры.

Репин продолжал фельдмаршальским тоном:

— Далее. Мне необходимо как-то разобраться в этом обилии орденов, наград, лент. Надо составить список отличий. Вы поможете мне охарактеризовать каждого. К писанию картины мы приступим не скоро. Сейчас, пока члены Совета в Петербурге, будем делать отдельные портреты.

— Хорошо, господин Репин, — живо отвечал Любимов. — Вы можете присутствовать на заседаниях Совета. И, конечно, по согласованию господа будут приходить позировать. В конце концов мы познакомим вас с каждым из присутствующих.

Куликов и Кустодиев, привыкшие видеть своего учителя добродушным, снисходительным, не узнавали его в эти дни. Обычно в академических классах он ходил, поглядывал через плечо ученика, помалкивал и лишь иногда замечал что-нибудь вроде: «Сами, сами, ну, думайте», «Не слушайте никого, голубок, и с Поленова не списывайте». Не любил нравоучений, приказаний. А в эти дни Репин был, пожалуй, крут и говорил тоном классного наставника.

Когда проявили негатив и напечатали большую фотографию, Репин радовался как ребенок: снимок получился хороший. А потом приуныл.

— Видите, что получается, — говорил он, — на переднем плане лица крупные, а на заднем мелкие. Царь еле виден. Уже на втором плане никого узнать невозможно. Придется поломать голову над перспективой…

Репин то ходил гоголем, то с тоской осматривал круглый зал, мучительно морща лоб.

На каждого члена Совета он завел графу для записей и стал заносить туда характерные описания. О тех, кто ни разу не выступал, — «немые». О Победоносцеве, который ходил в редких для того времени круглых очках: «Так совсем сова, удлинить очки». О графе Игнатьеве: «Гастроном, глаза хитрые, умные». Про сидевшего рядом с Игнатьевым: «Сперва баки — потом лицо».

…Однажды жители Васильевского острова стали свидетелями того, как громадный автомобиль — уже одно это останавливало зевак — вез трех пассажиров, которые поддерживали нечто плоское, длинное, закрытое листами бумаги. У Мариинского дворца автомобиль издал звук, похожий на выстрел. И ко дворцу понесли огромный холст. Его установили в комнате за портьерой, по соседству с залом заседаний Государственного Совета.

Б. Кустодиев. Шарж на И. Репина (по его идее)

Репин был в тот день затаенно весел. Когда установили холст, он встал на складную скамеечку и сказал:

— Мы будем делать все по-другому. Теперь мне ясно. Надо смотреть на залу с нескольких точек. Это даст нам возможность увеличить лица заднего плана.

С губ Кустодиева готов был сорваться вопрос: «Как же так, Илья Ефимович? Мы столько работали, вычерчивая перспективу, и все зря?»

Все чувствовали, сколь значителен этот момент. Обычно словоохотливый, Репин на сей раз ничего не говорил. Величественно, как на параде, широким движением он поднял руку и поставил углем точку, под ней кружок.

— Это исток картины. Отсюда она пойдет по всем направлениям. Кружок — место государя, — наконец пояснил он.

Художник наметил горизонтальные линии и несколько вертикальных, похожих на меридианы. Показал место стола — круглого огромного стола, вокруг которого должны были концентрироваться фигуры.

Кустодиев писал в те дни: «Время провожу довольно однообразно. С 10 часов иду в Совет, и до 4-х там работаем». И дальше: «Самая картина только началась, и начинается интерес к ней, и работаем мы с удовольствием».

В те дни Репин лучился морщинками и шутил не без самодовольства: «Совет-то Государственный, а для вас советы важнее мои, негосударственные. Так?»

Действительно, работа над картиной «Заседание Государственного Совета» стала испытанием для Репина, а для Куликова и Кустодиева — второй академией.

Она еще не закончилась, когда Репин как-то вскричал: «А не забросить ли все это нам, братцы, да не отдохнуть ли?»

Великая радость охватила Кустодиева! Значит, он может поехать туда, где лежит (хранится? горячо бьется?) его сердце! Туда, где в глухих лесах цветут лесные ландыши…

Часть вторая

Ландыш лесной…

Она пришла с мороза,

Раскрасневшаяся,

И наполнила комнату

Ароматом воздуха и духов,

Звонким голосом

И совсем неуважительной к занятиям

Болтовней.

Александр Блок

9

…Их было две сестры. Одна весела, смешлива, болтлива, другая — задумчива, не уверена в себе, стеснительна. Обе росли в мелкопоместной дворянской семье, учились языкам, рисованию, музыке в обстановке истинно провинциального быта, в Костромской губернии.

Вокруг — густые леса, яблоневые, вишневые сады, земля, на которой каждая из сестер могла выращивать маргаритки, розы, резеду, а может быть, что-нибудь экзотическое. Впрочем, мелкопоместные дворяне не увлекались ананасами или виноградом. Тетушки, в доме которых воспитывались сестры, учили девочек практической жизни — итак, Юлия слишком мечтательна, читает, рисует, музицирует. Поставит одну розу и часами выписывает лепестки акварельными красками.

Жизнь текла «по Пушкину»: грибы и ягоды, варка варенья, посты и праздники — размеренное времяпрепровождение. Самое большое событие — гости, и тогда яствами и всяческими разносолами накрывались столы, разучивались польки и вальсы, из старых шкапов извлекались причудливые наряды бабушек.

Стоит вспомнить «Евгения Онегина» — и воображению живо предстанут те картины.

Первая сестра — как Татьяна:

Ни красотой сестры своей,

Ни свежестью ее румяной

Не привлекла б она очей…

Дика, печальна, молчалива,

Как лань лесная боязлива…

Задумчивость, ее подруга

От самых колыбельных дней,

Теченье сельского досуга

Мечтами украшала ей…

Великое художественное произведение еще и потому велико, что оно моделирует будущую жизнь и человека. Так Пушкин смоделировал дух усадьбы «Высокое». Здесь даже случилось нечто похожее на ссору Ленского и Онегина, до дуэли, правда, не дошло, но соперничество было. Товарищи по Академии художеств Куликов и Мазин пригласили туда Бориса Кустодиева, и… обоим Юлия предпочла Кустодиева. Кроме того, что прекрасно рисовал, он покорял ее шутками — подражал кошкам, собакам, птицам, умел ее рассмешить, а это так важно для закомплексованной провинциальной девушки.

Не одно лето, осень провел Кустодиев под Судиславлем, объездил деревни Семеновское, Маурино, Клеванцево. Написал ворох этюдов, Юля смотрела, училась, запоминала. Восходы и закаты в поле, прогулки верхом, на лодке, уединение… Часами наблюдали движение облаков, вдыхали запахи лета, слушали тетушкины нотации: «Старики должны держать себя степенно, а молодые — учтиво. Ко всем и каждому следует соблюдать вежливость, любезность» и пр.

А вечерами подолгу пивали чаи, сидя на веранде или у камина («Разлитый Ольгиной рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай бежал, // И сливки мальчик подавал»). Слушали фортепианные этюды Черни, Шопена, романсы Булахова, Гурилева… А еще гости вели споры-разговоры о живописи, Петербурге, о Стасове, Крамском, Репине. Вечера в дворянских имениях не раз описаны классиками — Тургеневым, Толстым. Для романтичной Юли, да и для двадцатилетнего Бориса, такие вечера превращались в нечто поэтическое, любовное. Чувства их, сразу загоревшись, зрели, крепли в разлуках и вспыхивали при встречах вновь.

Кустодиев в Петербурге скучал без родных и близких, ему не хватало астраханского солнца в городе, а здесь, под Кинешмой, на него охапкой падали тепло и ласка. Сдержанные при первых встречах, они открывались в письмах. «Моя Юлик», «Милый Юлик», «Люлинька» — обращается к ней Кустодиев. Меж ними чувствуется духовное (не только физическое) родство. В одном письме он пишет:

«Вы помните „Четыре отрады“ Валерия Брюсова? Недавно я их прочитал — как все верно! Теперь я, кажется, переживаю лучшее время в своей жизни…

Строфы поэзии — смысл бытия.

Тютчева песни и думы Верхарна,

Вас, поклоняясь, приветствую я…

Третий восторг — то восторг быть любимым…»

Верхарн пишет о восторгах бытия: первый — радость в сознании жить, второй — писать стихи, но автору письма важнее всего третий восторг — быть любимым. «Ведать бессменно, что ты не один. // Связаны, скованы словом незримым, // Двое летим мы над страхом глубин…»

Но ни он, ни она не знали, в какие глубины их бросит судьба, какие страхи их ждут…

Как и полагается по закону судьбы, она подарила мне поездку в те места, где созрела их любовь, где выросла его Муза. Как раз перед поездкой я попала на выставку и увидела написанную там, под Кинешмой, картину под названием «Прогулка». Небо занимало почти все пространство, закатное небо, «написанное» божественной рукою природы, — розовые, алые, желтые, бесконечно переливающиеся цвета, облака, окрашенные волшебной кистью, и два всадника, две фигуры на лошадях — он и она. Лиц не видно, они боком к зрителю, но каким счастьем дышало это полотно! Какой простор! Здесь только влюбленные, гармония двоих — и прекрасное и пугающее небо!..

Уезжала я морозным вечером, но там, за Костромой, мороз подскочил до 35 градусов. Мороз и солнце, день чудесный — и Пушкин, и Кустодиев сопровождали меня. Кострома — Судиславль — Семеновское — Маурино — Клеванцево. Здесь некогда жила Юля Прошинская и сестра ее Зоя, здесь, в Семеновском, нашла я музейный домик, посвященный Кустодиеву. Отсюда еще два автобуса, а потом — пешком в деревню, где еще жил управляющий имением «Высокое».

Снег скрипел и визжал под ногами. Вокруг — ни человечка, ни домика, только зайцы да лисы. Но не было никакого страха. Пять верст — и цель, кажется, достигнута. Но вокруг — ни единой деревни. Где же?.. Наконец впереди показались дымки. Откуда? Из-под земли! Один, другой, третий… Значит, здесь есть жизнь, только она где-то прячется. Оказалось, что деревня лежит в овраге, на дне его, а домики занесены снегом, и только трубы дымят.

Вокруг — белое поле, впереди — овраг, над головой — бескрайнее зимнее небо. Проваливаясь по колено в жесткий хрустящий снег, я вышла к деревне, лежащей у меня под ногами. Но куда идти? Который дом мне нужен? Повинуясь чутью, выбрала дом на противоположной стороне. Чутье меня не подвело.

Постучала в промерзшую заиндевевшую дверь — она открылась, и я оказалась в доме управляющего усадьбой тетушек Грек. Тепло в такую погоду — это и есть счастье.

Приветливые лица двух пожилых людей — племянник и его жена. Гость в такой мороз — тоже великая радость, и через несколько минут на столе оказались булочки, ватрушки, они словно ждали меня, — и зажурчала живая русская речь… Тот сельский запах, который не сравнить ни с какими духами, атмосфера того времени, когда бывала тут Юлия Прошинская.

Но тут же пришлось убедиться, что время не стоит на месте: хлебосольный хозяин включил магнитофон — и понеслась сперва фортепианная музыка, а потом живой голос!

— Это письмо от нашей дочери из Ленинграда. Узнали про эту технику — и теперь живем мы словно рядом! Она шлет нам звуковые письма, а мы — ей…

Вот вам и занесенное снегом село! Мы заговорили, конечно, о тетушках Грек, об их воспитанницах Юле и Зое.

— Да мы ж тогда не жили! Но слыхали, слыхали: люди они были хорошие, вежливые, культурные… Отец наш был у них управляющим!.. Если желаете знать, управляющий — это основа всего хозяйства, есть порядок в хозяйстве — и в доме ладно, и девушки славные, и жизнь у них складывается…

Не много рассказали они о Юлии, но зато потом какие речи повели! Был юбилей писателя Тургенева — они достали портрет Виардо и пустились в обсуждение:

— Наше поколение обожало Тургенева. Властителями дум оставались Толстой и Тургенев. Но как он мог оказаться под каблуком этой Виардо?

— Художнику такая спутница — не дай Бог, сущая беда! А ему, бедному Тургеневу, требовался именно каблук! Она заслонила ему все другое. Но, знаете, нельзя иметь и жену-красавицу — вспомните Пушкина! А Тургенев, я читал, заламывал руки над головой и восклицал: «Какое счастье иметь безобразную жену… с безобразным голосом!» Вот чем кончаются такие любови…

— А у вашей Юлии Прошинской как было?

— У нашей — по-иному все. Не знаю, как потом — жизнь-то длинная, но в «Высоком» на них, на голубков наших, не могли налюбоваться. Так-то.

Уезжала я согретая, одушевленная, увозила с собой в душе это небо, эти лучистые облака и двух влюбленных на прогулке в поле — мысленно рисовалась картина «На прогулке». По возвращении горела нетерпением прочитать их письма, что хранились в Русском музее.

Прогулки верхом, катанье на лодке, этюды, обсуждение написанного — и скорое расставание! Он в Петербурге, летят его письма, робкие и взволнованные. Первой признался своей сестре: «Я не стану тебе описывать, как я влюбился. Подробности этого рода всегда незначительны и неопределенны даже для самого себя до тех пор, пока не заметишь, что все мысли, слова и действия подчинены одной неотвязной идее».

А туда, в имение «Высокое», летят другие письма, шутливые: «Как же Вы теперь кончите этюд, зная, что поблизости обитает страшучий и большущий зверь — лягушка! Разве можно отдаться писанию этюда, когда через минуту сделаешься жертвой неукротимой алчности чудовища и будешь благодарить Бога, если отделаешься только потерей носа или ноги…»

И, наконец, признание, столь же искреннее, сколь же и откровенное, но без уверенности во взаимности: «Боюсь потерять Вас — ведь я решительно ничем не заслужил Вашего расположения, Вы меня так мало знаете и не видите моих недостатков, из которых я весь состою… Я верю в Вас больше, чем в себя…»

Что ждет Бориса? Согласится ли она выйти за него? Ведь тетушки, хотя и старенькие, желают ей другой партии, более выгодной…

К тому же он совершенно не волен располагать своим временем. Репин и «Госсовет» — главное дело! Но, может быть, оплата этой работы сделает его богатым, и тогда?..

А однажды он получает от нее письмо, в конце которого такая приписка: «Жду тебя очень, очень…»

10

Репин мог расхвалить чей-то этюд, а на другой день его спрашивали: да что же в нем хорошего, он же ученический, плохой?

— Гм, но я вижу, как его сделать, господа: взять этот картон, эскиз, прорисовать все, а потом по нему таку-ую написать картину! Интересная бы вещь получилась…

Но Кустодиева и Куликова, которых он выбрал, уже не считал учениками — только помощниками! Работа шла споро.

Каждый день — по пять часов стояние перед мольбертом. (У Репина все больше болела правая рука, и он теперь учился работать левой.)

Каждый день — «свидание» с государственными «натурщиками».

Каждый день — старание разгадать, уловить какую-то индивидуальность под непроницаемой маской.

Каждый день — изнурительный бой, где оружием служат кисть и палитра.

Сколько здесь мук и трудностей, столько же радости от работы.

Чтобы уравновесить и оживить композицию из десятков сидящих фигур, Репин предложил слева изобразить во весь рост графа Бобринского, а справа — служащего канцелярии. В центре стоял государственный секретарь Плеве, читающий высочайший указ. Если три стоящие фигуры мысленно соединить, образуется треугольник, который дает ощущение пространства. Это прекрасно выявило перспективу. И еще существенную деталь внес Репин: решил, что служащий с перьями в руках должен идти через зал по диагонали. Это даст картине легкое неуловимое движение.

Да, Репин — это был Репин! Он гениально нашел композицию. Что касается работы учеников, он не делал мелких подсказок помощникам. Решал, кому кого писать, определял позу, мог забраковать готовый портрет. Но не переписывал того, что делали помощники. Все три художника могли писать одно и то же лицо. Репин писал Игнатьева, Половцева, Бобринского, Витте, и Кустодиев — тоже. Кого переносить на холст — решал учитель.

Глядя на подмалевок какого-нибудь кустодиевского портрета, Репин мог походя заметить:

— Недурно-с, недурно-с. Теперь не мельчите, форму обобщайте. Поверхность нечего дробить. Не испортите — хорош будет…

Однажды великий князь попросил разрешения посмотреть картину. Репин был недоволен, но молча откинул занавес.

— Изумительно, Илья Ефимович! — воскликнул князь. — Под вашей волшебной кистью как бы из ничего рождается целый мир. Да это совсем как в Книге Бытия. О, я узнаю уже многих… А как значительно лицо у этого советника, что напротив Половцева сидит, не правда ли?

— Да, — неопределенно ответил Репин, всякий раз раздражаясь при необходимости объяснять, говорить что-то возле незаконченной картины.

Работа шла трудно и нервно. Все трое уставали, и однажды Репин сказал:

— А что, братцы, ежели мы забастуем? Возьмем отпуск месяца на два-три — и кто куда.

Куликов, который часто хворал в ненастном городе, мечтал уехать к себе в родной Муром.

— В самом деле! — подхватил Кустодиев. — Как хорошо бы теперь в деревню, на пейзажи…

Были у него и особые причины радоваться отъезду из столицы. Совершенно особые. Он даже смутился под проницательным взглядом Репина…

…Это случилось давно. Или недавно? Или было всегда? В парке раздавались голоса — то ли с неба, то ли с земли.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло,

Погляди на небо —

Журавли летят!

Двое молодых людей взбежали на пригорок: юноша в вышитой рубашке и темноволосая девушка в длинном платье.

В небе кричали, пролетая, птицы. Дул ветер, бежали облака. Шумели вековые липы, как проплывающие корабли, сквозь густую листву копья солнечных лучей пронзали воздух…

Снизу звали:

— Борис Михайлович! Юля!

Но молодые люди не отвечали. У них был свой разговор. И в воздухе им чудился тихий звон, подобный звукам челесты.

— Расскажите мне о себе. Я хочу знать о вас все, Юлия Евстафьевна!.. — Молодой человек смотрел ей в глаза.

И Юлия Евстафьевна рассказывала, задумчиво перебирая кисти шелковой белой шали:

— В детстве я жила на казенной квартире Министерства иностранных дел, это оттого, что отец мой служил там. Нас было пять человек детей. Но отец скоропостижно скончался, нас с сестрой Зоей взяли сюда, в Высокое. А потом я поступила в Смольный институт, окончив, стала работать машинисткой и учиться в Школе Общества поощрения художеств. Вот и все… Остальное вы знаете, — то ли вопросом, то ли утверждением закончила она. Улыбнулась и сразу необычайно похорошела.

Знал ли он? Ведь это было их знакомство. 1900 год. Он приехал на каникулы с Мазиным в Семеновское, под Кинешму, и здесь, в Высоком, увидел ее…

Борис Михайлович с удовольствием повторял забавные названия, что бытовали в тех местах: Маурино, Яхруст, Иваньковица, Медоза… А потом были прогулки верхом, поездки на ярмарку, лес, грибы. Тишина старинной усадьбы, семейные предания тетушек Грек, в гостиной огромные кресла с орлами над головой, музыка. Все это захватило его. И не покидало ощущение отъединенности от мира вдвоем с ней.

Он писал, работал. Она смотрела на него с одобрением. Он рисовал славного мужика Тимошу, что ходил с ним на охоту, ребятишек. Гурий Смирнов, Андрей Воронов, Федор Логинов… Всем по 12–14 лет. Тут и любопытствующие идеалисты, и спокойно-благородные затворники, и «молчаливые» лопухи, и настороженные увальни. Юлия радовалась его умению передать характер.

Знакомство их было непродолжительным, но потом — переписка и встречи в Петербурге. Они писали друг другу, писали не часто, сдержанно, почти обыденно, но между строк читали то тайное, что связывало их теперь.

«…как, я думаю, теперь хорошо у Вас — серые тучи, ветер шумит по березам, и галки стаями кричат и перелетают; я их страшно люблю. Особенно хорошо теперь в Семеновском, у церкви — это такая музыка, что симфония и соната не дадут того радостного и вместе щемящего чувства. А Вы никогда не слыхали, как летят журавли осенью? Как много есть хорошего, никогда не забываемого в природе, дорогая Юлия Евстафьевна…»

Проходили месяцы. А казалось, лишь вчера взбежали они на пригорок при звуках «Гори, гори ясно»…

Б. Кустодиев. Юлия Прошинская — Муза художника

«Поздравьте меня, я получил за портрет на выставке в Мюнхене вторую золотую медаль (за портрет Билибина. — А. А.). И хотя это и щекочет самолюбие, но будьте уверены, что значения этому не придаю… Этим они мне придали только больше желания работать, и работать серьезно, чтобы действительно сделать что-либо».

«…Я Вам безусловно верю во всем, что Вы говорите, и буду верить, но… меня преследуют сомнения — не относительно Вашего ко мне чувства, а вообще в том, что будет. Вот собственно то, что, быть может, я Вам не писал, но что Вы почувствовали по тону моего письма…»

Юлия Евстафьевна, наделенная в одинаковой степени нежной душой и спокойным разумом, понимала: он думает о будущем, и задавалась вопросом: неужели это ее судьба?

Для человека, который решил посвятить себя искусству (а Кустодиев уже отдал всего себя живописи), любовь — не просто налетевший счастливый ветер. Ночами он думал: разделит ли она его увлеченность искусством, даст ли он ей материальный достаток, смирится ли она, если неделями он не будет вылезать из мастерской? Быть женой одержимого человека трудно.

И в этот год и на следующий летом там, в Семеновском, зимой в Петербурге (она училась живописи) влюбленные вместе читали книги по искусству, статьи Бенуа, Стасова, стихи Блока, Брюсова.

Он писал этюды в Семеновском и Иваньковице, при закате и в дождь. Работал азартно, истово. Рисовал и карандашом, и углем, и пастелью. Он любовался Юлией, она терпеливо позировала…

Он становился ей все более мил и приятен. Как истово он работает, по скольку верст ходит на охоте, как умеет пошутить!

Перед свадьбой они сфотографировались — и теперь можно рассмотреть их молодые счастливые лица. Она напоминала лучших чеховских героинь — тонкая, деликатная, одухотворенная, как Мисюсь. Польских кровей, католичка, но скромна и смиренна. Кто-то назвал ее женщиной Серебряного века, и это было верно. Пышный пучок на затылке, свободные, с оборками платья, закрытый ворот, узкая талия — и всегда рядом с ней цветы: любимые розы, пионы, резеда.

Женщины Серебряного века оказались мужественными: поэтессы писали по-мужски, актрисы работали с яростью. Окажется ли Юля мужественной, ведь ее ждут такие испытания!

Что касается Кустодиева, то его точный портрет оставила одна современница: «Это был молодой человек среднего роста, нежного сложения, блондин, с мягкими, легкими, слегка рыжеватыми волосами, с белой кожей лица и рук, со здоровым румянцем на щеках. Легко краснеющий, он очень внимательным и проницательным взглядом неотступно изучал своего собеседника. Он не пропускал ни малейшего выражения лица, рук, тела и по этим „проводникам“ проникал в психический мир наблюдаемого… Характер у него был легкий, склонный к незлобивому юмору, радостному, заразительному смеху».

И все же тетушки Грек остерегали Юлию от выбора, им бы хотелось для нее жениха побогаче.

Жить им, правда, оставалось «с воробьиный носок». И действительно — скоро случилось так, что обе старушки, одна вслед за другой, ушли из жизни. В имении стало грустно и пусто. Кустодиев как-то раз отправился туда, к Мазину. Бродил по усадьбе, размышляя над тем, как славно в России дворяне свили культурные гнезда. И написал тогда Юле в Петербург весьма поэтичное письмо: «Мне так и думалось, что вот приеду — кто-то выйдет навстречу, но все было мертво, все умерли… Мне отворили дверь, и я прошел по комнатам. Кучи мусора валяются на полу, шпалеры местами отстали… Три года назад мы впервые входили в эту комнату, в ней было много народу. В твоей комнате висят только занавески… Сколько милых и дорогих воспоминаний на всю жизнь останется об этих местах! Милая, дорогая Юля, ведь это не все умерло, мы будем, пока мы живы, это все помнить и любить…

И вот здесь, где мы дали друг другу слово, я даю слово любить всегда тебя и всегда быть благодарным за твою любовь…»

1903 год стал счастливейшим годом в жизни Кустодиева: женитьба, рождение сына, завершение работы над «Государственным Советом»!

…7 апреля на сеанс во дворец пришел министр внутренних дел С. Ю. Витте, объявил, что свободных у него всего часа полтора. Кустодиев должен был за это время сделать портрет в манере Репина, быстро, без детализации, широкими мазками. За годы работы он хорошо усвоил метод темпераментной репинской кисти — свободной, широкой и точной.

Витте сидел перед художником, как перед официальным просителем. Кустодиеву мгновенно и ярко представилась его сущность, стало ясно, как писать. Кисть быстро касалась холста. Остались непрописанными мундир, грудь, руки, но главное было схвачено: старчески-брюзгливое выражение лица сановника.

— Да это прекрасно! — заметил Репин, увидев портрет. — Смело, верно, без мелочей… Поздравляю.

Дома Борис Михайлович сказал жене:

— Ты знаешь, я, кажется, тоже кое-что могу. Школа Репина — вот как глубоко во мне! — он прижал руки к груди.

Для картины «Государственный Совет» он написал около двадцати портретов.

Осенью 1903 года Репину оставалось лишь пройтись кистью по холсту, устранить мелкие недочеты, кое-где успокоить колорит и написать с фотографии Сипягина: год назад министр Сипягин был убит членами партии эсеров.

Гигантский труд, изнуривший и учителя, и его помощников, был завершен. Вместе с тем подошло к концу и учение в Академии. 8 ноября 1903 года Кустодиев получил свидетельство Академии художеств за № 3104 на звание художника и право ношения серебряного академического знака.

И, наконец, пенсионерская поездка за границу для знакомства с мировой живописью, «для усовершенствования в художестве»!

Незадолго до отъезда они с женой отправились во дворец смотреть «Государственный Совет». Картину для всеобщего обозрения должны были выставить только через несколько дней.

Юлия Евстафьевна обычно подолгу всматривалась в картины, молчала. Так и теперь. Он искоса взглядывал на нее. Наконец она сказала тихо, почти шепотом:

— Вы слились с Репиным. Тут невозможно отличить, где один, а где второй. Илья Ефимович скроил тебя по своему образу и подобию.

Кустодиев внимательно взглянул на жену. Затем лицо его приняло хитроватое и насмешливое выражение, и он заметил:

— Ты думаешь, я уже скроен? А может быть, мне еще предстоит себя самому перекраивать?.. Вот поедем в Париж, посмотрим, что там делается. Решим, на что я еще способен… У Репина я прошел школу, он меня дисциплинировал, однако… не пора ли, Юленька, повидать мир? Мы теперь богатенькие, можем поглядеть Европу, Париж.

— А как же Кирюшка? Ему еще нет и трех месяцев.

— Но я же писал маме, она едет с нами! — он поцеловал ее.

11

…Поезд пересекал аккуратные, робко зеленеющие поля Германии. Франция была уже позади, впереди — Россия.

Кустодиевы ехали в купе второго класса. Юлия Евстафьевна держала на руках восьмимесячного сынишку. Всего несколько дней назад в Париже Кустодиев писал их для картины «Утро». Жена, одетая в просторную розовую кофту, купала в широком белом тазу Кирилла. Скользкое, упругое розовое тельце, на воде блики… Он писал картину на одном дыхании. Картину будут экспонировать на первой же выставке в Петербурге по возвращении «святого семейства». И вот что напишет критик:

«Его (младенца. — А. А.) розовое тельце, на котором кое-где блестят капли воды, передано так легко, так красиво и так уверенно просто, что, право, не верится, что такую мастерскую вещь мог сделать совсем еще молодой художник. Нужно сказать, что он написал поразительную вещь, и ничего подобного еще не сделал ни один из наших художников».

Париж, с его богатой художественной культурой, для живописца — как Рим для пилигрима. На небосклоне сияло множество звезд: Моне, Дега, Ренуар, Сислей, Сезанн, Матисс, Пикассо, Ван Гог, Пюви де Шаванн. Одни уже стояли в зените, иные только появлялись на горизонте. Глаза разбегались от света их, а путь не освещала ни одна. Растеряться тут было легко, стать подражателем — еще легче. Он уехал обогащенный, наполненный впечатлениями, но немного чужой на этом пиршестве живописи.

Зато как захватывали его народные зрелища, праздники, ярмарки! Служба в соборе Нотр-Дам, ночь на Страстную пятницу в Севилье, когда он ездил в Испанию! В письме из Севильи писал: «По узким улицам, запруженным народом, очень медленно двигаются всевозможные изображения страстей Христа… Громадные балдахины с Богородицей, кресты, орудия пытки… Кругом все в черном, в высоких колпаках с капюшонами на лицах и двумя отверстиями для глаз, с крестами различного цвета на груди и высокими свечами». Это письмо — точное изложение сюжета картины, написанной тогда же, в Севилье.

Вечером в ту предпасхальную ночь они пошли в сторону Гвадалквивира, потом сидели возле памятника Веласкесу, великому Веласкесу… Веласкес, его мастерство — это было, пожалуй, самое сильное художественное впечатление, вынесенное Кустодиевым из-за границы.

Подолгу стоял у картин Веласкеса, тщательно копируя его. И потом писал профессору Матэ: «Какой это был удивительный художник, для него, кажется, не было ничего невозможного. Тонкий и вместе с тем удивительно простой рисунок. Живопись то сильная, энергичная, с широкими мазками, целой грудой красок, то нежная, еле уловимая, легкими лессировками. У него почти нет портрета, писанного одной и той же манерой…»

— Господа! Вержболово! — раздался голос проводника.

Борис Михайлович обнял сразу обоих, жену и сына. Вержболово — первая русская станция!

За окном темнела дорога весенними лужами. Серебрились пушистые колобки вербы на красных прутьях. Висела кружевная зелень на березах. Шли бабы с котомками за плечами. И пели. Слов было не разобрать, но сердце отчего-то заныло…

По коридору пронеслось:

— Граница! Приготовить документы!

Среди пассажиров второго класса началось беспокойное, хлопотливое движение.

И вот в дверях золотые пуговицы, синий живот, круглый подбородок — таможенный чиновник.

— Документики!

Кустодиев полез во внутренний карман.

Чиновники иностранного и военного ведомств, служащие фирм, дельцы и просто любители заграничных путешествий рылись в карманах, бумажниках, доставая документы. Таможенники тщательно сверяли документы: шел 1904 год, война с Японией.

Вержболово — заштатная русская станция с грязным вокзальчиком, забитым людьми, с трактиром, из которого разносился на всю станцию запах кислых щей, с казенкой, торговавшей по определенным дням водкой.

В купе вошел новый пассажир. Поздоровался, заметил, как внимательно Кустодиев разглядывает что-то за окном, сказал не зло, скорее весело:

— Узнаете Россию? После заграницы-то, небось, один запах щей сразить может. А мужики пьяные с котомками, а бабы, закутанные до глаз?.. Вот она, матушка!

Пассажир оказался словоохотливым. Сразу рассказал, что едет в Петербург по юридическому ведомству: разбирать одно обжалованное дело.

— А вы, осмелюсь спросить, по какому делу за границу ездили?

— По какому делу? Да… по художественному, — отвечал Кустодиев. — Получил в Академии художеств на год пенсионерскую поездку во Францию. И вот…

— И целый год там жили?

— Нет, немногим более пяти месяцев.

— Отчего же так рано назад?

— Отчего? — Борис Михайлович помолчал и уклончиво ответил: — Вот ребенок маленький. — Он кивнул на Кирилла, который со всей силой своими толстыми ручонками старался оторвать голову игрушечному жирафу. — И оттого, что в России война с японцами. И вообще домой пора. Человек, имеющий дом, долго не может скитаться… Даже в красивейшей из стран — Франции…

Попутчик искренне удивился. Спросил:

— Вот вы в Академии художеств служите, или, вернее, учились, теперь преподавать будете. Вы, конечно, всех художников знаете. Слышал я, что знаменитый Репин со знаменитым Стасовым помирились. В чем была причина их ссоры?

Борис Михайлович невольно рассмеялся. Хотел уклончиво свести разговор к шутке, но дотошному судье хотелось знать всю историю.

А история была такова.

В 1890-е годы шел спор о роли мастерства, живописной выразительности в искусстве. Репин говорил о совершенствовании живописного мастерства, о том, что надо учиться у великих Тициана, Веронезе.

Стасов же в полемике с Репиным упрекал его за отход от идейного искусства в сторону чистого мастерства. Они ссорились в письмах, при встречах, в статьях. В пылу ссоры Стасов назвал Тициана и Веронезе «дурацкими» художниками. Репин в ответ сообщил, что надеется «больше никогда не видеться со Стасовым».

Неизвестно, что было бы дальше, если бы не картина «Государственный Совет». Стасов увидел в этом полотне яркую социальную картину, разоблачающую самодержавие. После пятилетнего молчания два великих мастера наконец помирились.

В борьбе Репина и Стасова в какой-то степени отразился важный этап в развитии русского искусства. Кустодиев стал невольным свидетелем и даже участником его. Образно это представлялось ему так: художник движется, как Одиссей между Сциллой и Харибдой, где Сцилла — это чистое мастерство, академизм, а Харибда — скучный натурализм тех, кто говорит об идейности и недооценивает мастерства. Между тем настоящий художник, как Одиссей, должен проплыть между этими скалами, тогда он попадет в царство подлинного, живого искусства…

Б. Кустодиев. Портрет артистки Е. А. Полевицкой. 1905

Искусство русское, как и вся Россия, было на переломе. И в спорах этих лет нашли отражение напряженные умственные искания России, стоявшей на пороге будущих потрясений.

— Посмотрите в окно, — продолжал неугомонный судья, — в Россию едем. Соха, избы еще по-черному топятся, книгу в деревне не сыщешь, бедность беспросветная… Что за проклятая страна!.. Вот вы молчите, а я прямо скажу. Какая жизнь, такое и искусство. Ведь все равно нам до Европы — как до Луны.

— Вы уверены? — лукаво прищурился Кустодиев.

— Мы до сих пор носим эти несуразные платья, эти платки, лапти. Народные костюмы? По-моему, в Европе…

Кустодиев нахмурился: кому, как не ему, хорошо знающему русскую жизнь от глубокой провинции до царского дворца, не знать о бедности, не испытывать боли и стыда за Россию? Но говорить об этом вот так, всуе, с бездумностью и так зло?..

— Милостивый государь! — Голос его стал жестким. — Избавьте меня от такого разговора.

— Вот все вы не любите правды-то… Или еще говорите: любовь к родине списывает недостатки. А по-моему, если плохо, так нечего и любить, — торжествовал собеседник.

Юлия Евстафьевна беспокойно вскинула глаза. Проснулся и заплакал Кирюша.

Кустодиев встал, посмотрел на спутника потвердевшим взглядом и вышел из купе.

12

Лето 1904 года в Петербурге выдалось раннее. В начале июня были дни, когда солнце грело с астраханским усердием. Кустодиев радовался жаре, как настоящий волжанин.

В квартиру на Мясной к ним теперь, после возвращения из-за границы, часто захаживал младший брат Бориса Михайловича — Михаил. Он жил в Петербурге, работал на заводе и одновременно сдавал экзамены в Технологическом институте; приходил Михаил с последними новостями, из кармана торчали какие-нибудь газеты.

— Да ты посмотри, какие волосы я отрастил. У меня сразу стал приличный затылок, круглый! — Он вертел головой перед Борисом. — Теперь с любой точки меня можно рисовать.

— Что мы и сделаем сейчас, — заметил Кустодиев. — Теперь, после разлуки, мне не только твой плоский затылок нравится, даже твой нос хорош! Я уж не говорю об усах.

Борис Михайлович аккуратно раскладывал карандаши, резинку, ножик, листы из альбома: он любил порядок в работе, чтоб все было под рукой.

— Хочешь, я почитаю тебе газеты, пока ты рисуешь? — Михаил вытащил из кармана газету. Брат посадил его так, чтобы рисовать сбоку, почти со спины. Прикрепил лист кнопками.

— Итак, что пишет «Новое время» с театра военных действий? — звонким голосом проговорил Михаил. — Оно пишет: «В ночном бою с судов и батарей выпущено около 2500 разных снарядов…» Далее: «Маленькая Япония возымела дерзость набрасываться на великую державу, втрое более крупную, чем она…»

— В статье дается отпор «унынию, которое хотят навести на общество трусы». А трусами, — комментировал Михаил, — у нас теперь называют тех, кто критикует порядки.

Русско-японская война, которая шла уже пять месяцев, не принесла легкой победы России. Действительно, маленькая Япония наносила ей чувствительные удары. Все мыслящие люди России видели в этом нелепость и бездарность командования, строя и не стеснялись говорить об этом вслух.

— Что там еще вещает «Новое время»? — спросил Кустодиев, обводя контуром линию головы.

— На третьей странице: «В последнее время в Москве, Петербурге и провинциальных городах стали появляться в большом количестве фальшивые купоны от серий Государственного казначейства… Предполагается, что шайкой выпущено поддельных купонов на 300 тысяч рублей». Так… Далее реклама в три полосы — сгусток мысли «Нового времени». Вот, пожалуйста: «Энергичный военный желает управлять домом», «Молодая симпатичная дама желает быть компаньонкой или хозяйкой у пожилых порядочных людей…» Жаль, что я не отношусь к «пожилым порядочным людям».

— Зато ты сойдешь за энергичного военного и можешь управлять домом, — добродушно заметил Кустодиев-старший, бросив быстрый взгляд на брата и опять обратившись к листу бумаги.

— Как меня выгонят из института, так я и пойду «управлять домом». Однако… вот интересное для тебя сообщение: «В 12 часов 45 минут пополудни Ее Величество государыня императрица Мария Федоровна в сопровождении свитной фрейлины графини Голенищевой-Кутузовой посетила ателье скульптора князя Трубецкого, в котором сооружается модель памятника в Бозе почившему императору Александру III… Ее Величество изволила смотреть модель памятника и выразить свое удовольствие по случаю успешного хода работ… Объяснение имели счастье давать председатель Комитета министров статс-секретарь С. Ю. Витте, академик князь Голицын и скульптор князь Трубецкой».

Кустодиев задумался. Это удивительно, как принимают иногда произведения искусства! Памятник Трубецкого Александру III — это тяжелая, приземленная фигура царя, под стать ей лошадь, грузный битюг без хвоста. И вдруг — одобрение царской семьи и Сергея Юльевича! От слепоты к искусству это или от ума? Нечто подобное было и с «Государственным Советом». Стасов увидел в нем приговор, другие — возвеличивание. Сколь многосложен и противоречив мир, сколь двойственна природа вещей!..

— Так, значит, Трубецкой в последнюю очередь «имел счастье объяснение давать»? — сердито произнес Борис Михайлович. — И доколе художники будут занимать третьи места, когда разговор заходит об искусстве?..

В комнату вошла Юлия Евстафьевна с круглой коробкой в одной руке и свернутыми холстами в другой.

— Эти холсты ты приготовил с собой в деревню?

Кустодиев что-то энергично стер на листе бумаги. Отложил резинку, сделал еще несколько линий, поставил внизу буквы «Б. К.» и приподнял рисунок так, чтобы видели брат и жена.

— Ну как? — спросил он.

— Как живой!

На рисунке вполоборота был изображен Михаил. Резкой линией очерчены голова и плечи, мягкая растушевка передавала вельветовую ткань пиджака, хорошо подстриженные волосы. Энергичная изящная линия и нежный полутон становились характерными чертами рисунков Кустодиева.

Тут только он заметил, что жена держит в руках холсты, коробку, и бросился к ней:

— Прости, пожалуйста, Юлик! Да-да, эти холсты с собой, я упакую их. И в деревню!.. Долой из этого пыльного города!

…Бричка, запряженная тройкой лошадей, пылила по мягкой костромской дороге к усадьбе «Павловское», где жил профессор геологии Поленов. Кустодиев любил эти места и зимой и летом, в праздничные дни и в тихие будни. Мог часами в базарный четверг или на ярмарке рассматривать узоры на дугах лошадиной упряжи, зарисовывать детские игрушки, расписные чашки, любоваться русскими лицами.

Как-то он писал в одном из писем: «Ярмарка была такая, что я стоял как обалделый. Ах, если бы я обладал сверхчеловеческой способностью все это запечатлеть. Затащил мужика с базара — и писал при народе. Чертовски трудно! Будто впервые. За 2–3 часа надо сделать приличный этюд… Пишу бабу покладистую — хоть неделю будет стоять! Только щеки да нос краснеют».

Ярмарки в Семеновском славились на всю губернию. В воскресный день старинное село красовалось во всем своем ярмарочном убранстве, стоя на перекрестке старых дорог: одна от Костромы на Макарьев, почтовая, «большак», другая — от Кинешмы в Галич, «торговая».

На прилавках хозяева раскладывали товар: дуги, лопаты, холсты беленые, бураки берестяные, вальки расписные, свистульки детские, половики, решета. Но больше всего, пожалуй, лаптей, и потому название села — Семеновское-Лапотное.

Церковь стоит приземистая, крепкая, в самом центре села.

— А вот пироги-крендельки! Кому с жару с пару, карего глазу!

— Лапти, есть лапти! Скороходные.

— Эх, полным-полна коробушка! Лубки цветные, несусветные, про Фому, про Катеньку, про Бориса да Прохора!..

Мальчишка зазевался на гнутую птицу-свистульку, отстал от деда. Тот зовет его:

— Где ты там завял, неслух?

Шумит, звенит говорливая ярмарка. Людской певучий говор сливается с птичьим гомоном; галки на колокольне устроили свою ярмарку. Вон паренек заиграл на гармошке, выгнул ее на колене. Хороша гармоника, переливается, звонко-тонкая, маленькая!

Невелика музыка — на мальчишниках да на посиделках играть, — а завораживает, словно матушка со своими нехитрыми новостями. Незатейливая, простая, без широты и удали, зато простодушна, весела, неприхотлива.

Кустодиев остановился под резным козырьком крыльца крайнего дома.

Отсюда все как на ладони видно. Зеленые дали, мягкое полуденное солнце, неподвижные облака, как взбитые подушки, приколоты к синему небу. Галки над церковью. А лиц не разглядеть. Зато хорошо видно людское движение на базаре, без главных и второстепенных фигур, в массе. Великолепно! Чисто русская ярмарка красок, и звучат они как гармошка: трам-ла-ла-ла-ла…

Кустодиев любуется и вспоминает праздник в испанской Севилье — там женщины в строгом черном одеянии, это гармонирует с суровым пейзажем. Вспомнил рыночную площадь азиатской разноязыкой Астрахани… И захотелось написать эту игрушечную с виду ярмарку. Тут надо уйти от желания писать лица похожими, от репинского реализма. Надо изобразить все как в народном лубке, с его наивностью, с его плоскостным изображением фигур, с простодушной радостью. Смутное предчувствие какой-то новой картины, ощущение ее необходимости отозвались в душе…

Б. Кустодиев. На ярмарке. 1910

Вдруг кто-то тронул его за рукав. Он обернулся.

— Тимофей!

— Он самый, Борис Михайлович.

— Ну, здравствуй, здравствуй, рад я тебе. Как поживаешь?

Тимоша был здешним егерем. Не раз они вместе ходили на охоту.

— Как живу-то? Так не совсем чтоб плохо, хорошо, можно сказать, живу.

— Ну а как охота нынче, Тимоша? Сходим?

— Не выйдет, барин. Потому на войну меня забирают. С япошками пойду драться.

— А ты говоришь — хорошо живешь… Тимоша пожал плечами.

— Хозяйка велела вас звать. Уважите, зайдете? Домик Тимофея стоял поблизости, и Борис Михайлович зашел к нему.

От стены до стены углом стояли две широкие лавки. На одной сидели мужики, на другой — бабы. Большой деревянный стол, выскобленный до белизны, был уставлен снедью.

Гостя встретили приветливо, но без суеты. Посадили к стенке, угостили и больше словно не замечали, только хозяйка подкладывала ему в тарелку. А Кустодиев и рад был: так наблюдать легче.

Шла неторопливая беседа о сенокосе, обновках для детей, о продавце в казенке. Про то, что Тимофею уходить на войну, никто не говорил.

Кустодиев глядел на их значительные, какие-то затаенные лица. В каждом свое раздумье, достоинство, свой мир. Невольно вспомнились наутюженные, застегнутые на все пуговицы сановники из «Государственного Совета». Там была озабоченность, облеченная в хорошо обдуманные слова, здесь — подлинная, молчаливо-тяжелая забота.

Неожиданно Тимоша, вспомнив что-то, всполошился:

— М-м-м… Ишь я какой дурак. Купил на ярмарке картинку лубочную, да и забыл…

Он вытер руки, расправил картинку. Все склонили головы и сразу оживились.

— Пы-ры-ох… — начал читать подпись к картинке Тимоша и протянул бумагу гостю: — Михалыч-то лучше читает.

На лубочной картинке были нарисованы два дерущихся мужика. Внизу стояли жирные и высокие, как забор, буквы: «Прохор да Борис поссорились, подрались, за носы взялись руками да бока щупали кулаками».

— И-и-и, глянь-ка, как он того за нос цапнул…

— А другой-то за грудки, за грудки…

— Ты, Тимофей, вот так-то япошку приструни. За бока его, за бока, да свой-то нос ему не давай.

— Да ежели б мне одежонку хорошую дали да ящичек с патронами! — лихо подмигнул Тимоша.

…Возвращаясь из Семеновского, Борис Михайлович размышлял: какую форму придать тому, что задумал написать? Какова вообще его роль в современном искусстве? Его назвали как-то неопередвижником, то есть новым передвижником. По какому пути он пойдет? Позиции старых передвижников слабели, на арене появились новые художественные объединения, и прежде всего «Мир искусства». В нем привлекало Кустодиева свежее видение мира, с передвижниками же его связывали народность, демократизм. В то же время он хотел, не становясь рабом идеи, «литературы», в живописи «рассказывать каждым мазком», чтобы картина «говорила», как старые голландцы, как Питер Брейгель. Хочется создать что-то радостное, «говорящее».

Он вернулся в усадьбу. В рассеянности поцеловал жену, сына. Прочел письмо от Михаила: «Здравствуйте, мои милые Загогулин и Загогулинка!.. После вашего отъезда жизнь пошла серее, несмотря на солнечные ясные дни… Портрет Бобринского водворили в Мариинское палаццо… Не слышно ни свободных парламентских споров, ни митингов…»

В письмо была вложена газетная вырезка из «Нового времени», в ней говорилось о том, что этюды Репина к картине «Торжественное заседание Государственного Совета» куплены за 10 тысяч рублей, из коих 5 тысяч, согласно желанию профессора И. Е. Репина, переданы в «высочайше учрежденный комитет по усилению флота».

Граф Бобринский, император, пожертвования Репина — все это была далекая петербургская жизнь. Кустодиев сейчас жил мыслями о будущей картине, картине совершенно нового характера, и чувствовал: учитель его Илья Ефимович на этот раз не узнает своего ученика!

…Кончилось лето, и на осенней выставке спустя год появился новый Кустодиев, посетители толпились возле его картины «Ярмарка». Это был совсем небольшой картон. Пространство замкнуто, как на сцене, выражения на лицах не видно, непрозрачная кроющая гуашь лежала плоско, как аппликация. Зато яркость, красочность, декоративность…

— Вы посмотрите на эти фигуры: они же без лиц. Никакого психологизма. Я не узнаю Кустодиева. После благородных портретов Матэ, Билибина — вдруг этот лубок. Пресно и примитивно!

— Обратите внимание: ученик Репина отказался от своего учителя. Я не вижу здесь ни доли влияния репинской школы.

— Господа, зачем вы придаете значение какому-то лубку, выполненному художником по заказу?

— А вдруг мы с вами присутствуем при рождении нового стиля?

— Это стиль? Между лубком и искусством вряд ли можно найти что-нибудь общее.

Человеку в пенсне, с быстрыми блестящими глазами картина Кустодиева понравилась.

«Как просто! Восхитительно просто, — говорил он. — Пестрая, веселая, простонародная ярмарка! Схвачена глазом ясным, умом живым, сердцем отзывчивым, сильной рукою. И сколько доброго, мужественного юмора». Это был критик Анатолий Васильевич Луначарский.

13

Позади остался бурный и памятный 1905 год.

…Петербург взбудоражен. Вот уже несколько дней идет обсуждение петиции, которую рабочие собираются нести царю.

Во дворе Академии художеств — солдаты. Студенты толпятся в коридорах, осаждают профессоров. Репин просит графа Толстого увести солдат со двора Академии. Что-то будет?

…Кустодиев в академической мастерской пишет портрет Ершова.

За окном в снежной замети еле виден Петербург. Слабый свет январского дня плохо освещает комнату, и краски богатого костюма Зигфрида на Ершове кажутся блеклыми. Это никак не вяжется с темпераментом Ивана Васильевича Ершова — талантливого певца, лучшего исполнителя партии Зигфрида в одноименной опере Р. Вагнера.

Кустодиев нервничает.

Вдруг где-то на улице раздался сухой топот лошадиных копыт. Слышится военная команда.

Ершов и Кустодиев вскочили со своих мест…

Перед зданием по белой мостовой на белой лошади гарцевал офицер. За ним десятки солдат в серых шинелях. Вот офицер дал команду, и вся эта серая масса рысью понеслась по набережной к Дворцовому мосту, куда еще утром направились колонны рабочих.

Тихие, гулкие минуты тянутся, как часы. Внезапно их ход прерывается залпом…

И вот уже у Зимнего дворца — страшная картина. Разбегающиеся люди, казаки с нагайками, убитые на снегу, стоны раненых…

Белый мглистый день стал черным.

На белой затоптанной площади — красно-черные пятна крови.

Как в бреду, смотрел на все это художник.

Когда-то Борис Михайлович называл Петербург городом-чиновником, одетым в сюртук, застегнутый на все пуговицы. Оказалось, что у города есть и запасной наряд — серая шинель. Скорее, скорее туда, где незастроенная земля, вольные реки, где над лугами высокий купол голубого неба. Скорее под Кинешму!

…Уж не один месяц они с женой вели переговоры о покупке двух с половиной десятин земли возле деревни Маурино; теперь переговоры завершились. Борис Михайлович доставал материалы, следил за постройкой. Работал истово, словно стараясь найти забвение в работе. Плотничал, вытачивал пузатые затейливые столбики, наличники для дома — «Терема».

31 мая у Кустодиевых родилась девочка, ее назвали Ириной. В доме стало шумно, но ни плач маленькой Ирины, ни шалости Кирилла не мешали художнику. Наоборот, он успокаивался, занимаясь с детьми. Они разгоняли его грустные думы, отвлекали от воспоминаний о красном снеге в Петербурге.

Художник делает иллюстрации к рассказам Л. Толстого (заказ получил перед отъездом через Репина), и в рисунках появляются интерьеры с нависшими потолками, замкнутое пространство.

Каждый день он ждал вестей из Петербурга.

«С. Ю. Витте предложил императору, говорят, такую комбинацию. Он будет премьером, один будет назначаться высочайшей волей, другие же будут назначаться и выбираться по его усмотрению. Ловко! А ты знаешь, чем это пахнет?» — писал брат Михаил.

Б. Кустодиев. Иринушка. 1905

Ершов выражал свои чувства более эмоционально:

«Зачем я в действительности не Зигфрид светлый?.. Ах! Разукрасил бы я героев Вашего и Илюхиного Совета; тона бы брал все горячие, жарко бы было им, жжаррко было бы им».

Успокоение давали только работа и, конечно, милая, бесконечно нежная Юляша. Борис Михайлович с утра отправлялся за полверсты к Поленовым. От этой семьи веяло чем-то надежным, истинным. Ум и трудолюбие хозяина, профессора геологии Поленова, были под стать простоте и сердечности его жены. С какой любовью писался портрет этой семьи!

Он изобразил их сидящими на террасе. На фоне могучих елей и яркого неба. В свободной позе, с газетой в руках — профессор, напротив — его жена, немолодая некрасивая женщина с гладко зачесанными волосами и деревенским румянцем. Дочь в ярком платье и шали, тоже не отличающаяся внешней красотой. Зато от всей семьи веяло той естественностью и умеренностью, какие могут быть лишь у трудолюбивых, умных людей.

Там же, в Павловском, усадьбе Поленовых, Кустодиев писал свой портрет, который назвал «На охоте». В письме к жене, которая к этому времени уже уехала в Петербург, 22 сентября он жаловался: «Пишу свой портрет и преодолеваю трудности неимоверные. Пикета (собаку. — А. А.) привязываю целой системой веревок, чтобы он стоял в нужной мне позе… Себя приходится очень мало писать; то все дожди были, а то солнце проглядывает, что мне… не нужно. И потом, как и всегда, трудно решить, похож или нет».

Этот портрет знаменателен, он выделяется среди многих автопортретов Кустодиева. Небо свинцово-мглистое. Елки колючие, жесткие. Ружье поднято. Под ногами острая стерня. Глаза смотрят настороженно, испытующе.

Это — 1905 год.

Глубокой осенью художник вернулся в Петербург, и новости посыпались на него, как листья под сильным ветром.

Во многих крупных городах происходили волнения. Бастовали заводы Петербурга. Но главные события разворачивались в Москве. Москва готовилась к вооруженному восстанию.

У всех на устах было имя Горького. Шаляпин, Ершов давали бесплатные концерты в пользу бастующих.

Царское правительство вынуждено было издать «Манифест 17 октября». На короткое время Россия получила такие «вольности», о каких и не помышляла.

Людей, равнодушных к событиям, — не было. И то же среди художников. Одних это развело, других объединило.

Несравненный Серов, совесть русского искусства, остался верен своим идеалам. Борис Михайлович уже знал его рисунок, названный «Солдатушки, бравы ребятушки! Где же ваша слава?» В нем точно отразился день 9 января.

Евгений Лансере приветствовал 1905 год и писал Бенуа: «Уже мечту о лучшем будущем у рабочего не вырвешь… Я не верю в близость социалистической республики, но и не вижу, почему она должна быть „тоскливейшей“, почему мы должны ненавидеть царство демократии».

Товарищи Кустодиева по Академии Билибин, Добужинский, Остроумова-Лебедева сотрудничали в новом сатирическом журнале «Жупел».

Борис Михайлович, по приезде узнав о журнале, тоже решил попробовать свои силы в сатире. Возмущение расстрелом 9-го января, политикой самодержавия требовало выхода. Да и почему бы не попробовать свои силы в новом для себя жанре карикатуры? Кустодиев был человеком увлекающимся и немедленно засел за листы. Юлия Евстафьевна видела его изящную фигуру, склоненную над листами бумаги даже глубокой ночью.

Многообещающе и весело повторял он сквозь зубы:

— Иззобразим, иззобразим… Отомстим этим голубчикам в красных мундирах.

Лицемерный и изворотливый граф Витте, Сергей Юльевич, «русский Меттерних», ты славишься умением найти третий выход, когда есть только два!.. Ты хочешь, защищая интересы царя, дать и подачку народу? Ты хочешь держать одновременно два флага — царский трехцветный и алый революционный? Играть на двоих? Пожалуйста!.. С каким презрением вы смотрели когда-то из своего Государственного Совета на нас, молодых художников!

Генерал Дубасов! Не парадные эполеты на фоне бархата кресел, а способность отдавать приказы о расстреле и при этом любоваться своей военной выправкой — вот ваша сущность!

Карикатура на Витте была напечатана во втором номере журнала «Жупел». А третий номер журнала уже не вышел: запретила цензура…

Конец 1905 года принес самые печальные новости: в Москве подавлено декабрьское вооруженное восстание. Появилась целая серия рисунков, посвященных этому событию: «Тризна» — Лансере, «Умиротворение» — Добужинского, «Вступление. 1905 год» — Кустодиева: гигантский скелет бежал по городу, покрытому баррикадами, смерть косила людей.

1905 год незабываемой страницей вошел в жизнь Бориса Михайловича, острой болью навсегда отозвался в его сердце.

…В конце 1906 года художник шел на выставку, организованную «Новым обществом художников».

Кустодиев не очень любил ходить на выставки, где были его работы. Чувствовал какую-то неловкость, на выставке ему всегда не нравилось то, что дома казалось сносным. Сегодня он не мог не пойти, так как был одним из учредителей «Нового общества художников».

В голове еще свежи впечатления от посещения Путиловского завода, где он был вместе с Михаилом. Рабочие требовали сокращения рабочего времени, упразднения штрафов, выступали агитаторы. Художник сделал несколько зарисовок: сине-серая твердая масса рабочих на фоне толстых заводских труб, оратор с бородкой…

На выставке встретил Дягилева — красавца, влюбленного в искусство: он сидел на кончике стула, вытянув ноги в щеголеватых ботинках и сложив руки поверх расстегнутого пиджака песочного цвета. Породистый подбородок подпирался коричневым галстуком-бабочкой. Томный взгляд карих глаз был устремлен на висевшую в зале картину «Портрет семьи Поленовых» Б. Кустодиева.

Сам автор бродил по выставке, рассеянно кивая знакомым, слушая разговоры.

— Какое яркое цветовое пятно! Смотрите, как это смело, красиво!..

— Нет! Это сиреневое рядом с красным — просто кошмар!..

— Мазки набросаны, как охапки листьев…

К Кустодиеву подошел Дягилев. Что-то он скажет? Человек с дьявольским художественным вкусом, организатор журнала «Мир искусства», собиратель, ценитель и поклонник талантов. Что такое?.. Дягилев похвально отзывается о «Семье Поленовых»? Предлагает Кустодиеву войти в Союз?

— Лестно… Очень… Благодарю вас, — Кустодиев вежливо улыбается. — Но ведь я стал членом «Нового общества художников».

— Ну что ж? Можно и отказаться, — Дягилев обворожительно улыбался.

— Да, конечно, — чуть тверже произнес художник. — Но, знаете, это как-то неловко, не по-товарищески. А вообще — мне очень приятно. — И быстро откланялся.

В зале с удивлением передавали, что «этот простак» Кустодиев отказался от предложения всесильного Дягилева. А художник, последовательный в своем поведении, уже выходил из здания выставки.

Была метель. В воздухе бешено рвался снег. Кустодиев остановился, глядя на белую землю. В памяти всплыло: черно-красный снег, раненый на земле… И возникли фигуры двух обывателей, которые смотрят на этот снег и… спорят о колорите. «Какое чудесное колористическое пятно», — говорит один.

Рисунок на эту тему он сделает через некоторое время и опубликует его в журнале «Новый сатирикон».

14

В начале XX века еще жило пушкинское слово «дружество», к сожалению, сегодня оно почти умерло, а в те годы было живо. Помню, что и мой отец, член Вятского землячества, в 1930-е годы пел песню, в которой звучало настроение дружества, патриотизма, вольности: «Из страны-страны далекой, Волги-матушки широкой ради вольного житья собралися мы сюда… Пьем с надеждою чудесной из стаканов полновесных…»

Студенты, молодые люди тех лет вообще жили весело, а Кустодиев частенько становился душой компании.

А Коровин, Шаляпин? Их воспоминания о поездках на север или на этюды во Владимир!.. В тех воспоминаниях язык сверкает, словно вода на стремнине.

Не обходились те компании без милых женщин, без талантливых девушек, голосистых и музыкальных. А что такое вечеринки, пикники, студенческие сборища?!

Товарищи по Академии художеств не расставались и после окончания учебы.

Кустодиевы были дружны с Добужинским, Сомовым, Билибиным. Они делали шуточные рисунки, Билибин разыгрывал друзей, подсмеивался любя и писал такие записки, что и сегодня читать их — истинное удовольствие.

Подписывал он свои «записочки»: «Иван — Железная рука», так как уже овладел особой билибинской графикой — рисовал тонкой волнистой линией. Он приобрел сюртук онегинских времен и был в нем неотразим (так его и написал Кустодиев). О Репине, о том, как делают из него кумира, отзывался так: «В младенчестве мы знали, что царь зверей — лев, а царь птиц — орел; несколькими годами позже так же твердо мы знали, что лучшая картина в мире — „Сикстинская мадонна“, что первый из русских поэтов — Пушкин, из композиторов — Глинка… а из современных художников — Репин…»

Б. Кустодиев. Утро (Ю. Е. Кустодиева с сыном Кириллом в Париже)

С Константином Андреевичем Сомовым Кустодиев сдружился недавно, восхищался его тонким точным рисунком, даже учился ему. И любил смотреть, как тот буквально часами сидит над какой-нибудь одной линией. За это время можно сделать десяток этюдов, но… постепенно Борис Михайлович понял и сам стал испытывать удовольствие от такого тщательного рисунка. И когда глядели на «окончательный рисунок Сомова, на ту самую „линию“, наконец удовлетворившую художника, то становилось совестно за свои совершенно лишние, сравнительно с ней, работы. В этакой линии, в таком крошечном кусочке, нарисованном Сомовым, было больше истинного художества, нежели в сотнях очень ловких и очень блестящих картин» (А. Бенуа).

Сомов был маг линии.

Мстислав Валерьянович Добужинский и его жена чаще всех бывали в доме Кустодиевых. Он был поэтом Петербурга, передавал стильную его красоту и фантастику городских окраин. Камни его «дышали», в тишине воскресало прошлое. «Красоту, — говорил он, — создает только Бог или художник, ее следует запечатлевать».

Вкусы друзей во многом сходились. Они вместе бывали на выставках авангардистов, и это, мягко говоря, не радовало.

Быть может, так, подсознательно, они оберегали русское искусство, ведь оба они знали, что Блок, любимый их поэт, говорил о России: «Россия — молодая страна, и культура ее — синтетическая культура… Так же, как неразлучимы в России живопись, музыка, проза, поэзия, неотлучимы от них и друг от друга — философия, религия, общественность, даже — политика. Вместе они и образуют мощный поток, который несет на себе драгоценную ношу национальной культуры. Слово и идея становятся краской и зданием…»

Произведения же авангардистов были лишены и национальности, и синтеза.

…Однажды Добужинский шел по набережной вдоль Адмиралтейства. У него было чисто выбритое лицо, строгий и четкий профиль римского патриция. Глаза скользили по стройным линиям силуэтов петербургской набережной.

Он шел к Кустодиевым. Что-то притягивало этих, казалось, противоположных людей. Один — истинный петербуржец, другой влюблен в провинцию. Один по-европейски сдержан, изящен, другой по-российски непосредственный и молодцеватый, оба либерально настроены. Их объединяли поиски своего места в бурной художественной жизни начала XX века, умение сохранить независимость. Наконец, они просто питали друг к другу симпатии, дружны были их жены, дети, и жили они неподалеку.

Борис Михайлович сидел на диване в широкой домашней куртке. С двух сторон примостились дети — Кирилл и Ирина. Они только что вернулись с гулянья. Отец делал быстрые зарисовки увиденного, дети с увлечением комментировали:

— Один богач в кабриолете едет, другой — в ландо, а этот — в настоящем автомобиле…

Юлия Евстафьевна, все такая же тонкая, изящная, как в девичестве, с улыбкой смотрела на них и думала: каким чудесным отцом оказался ее муж, как легко и охотно находит он общий язык с детьми. Уже пролетело семь лет, как они поженились. Работа, заказы, дети, поездки за границу…

Резкий звонок в прихожей вывел ее из задумчивости. Юлия Евстафьевна поспешила к двери, но там уже горничная стояла в проеме и Добужинский вытирал ноги.

— Здравствуйте, Мстислав Валерьянович, здравствуйте! Очень рада…

Поцеловав руку хозяйке, гость открыл дверь в комнату, пропуская Юлию Евстафьевну.

— Клоун, клоун, клоун! — хлопала в ладоши Ирина. — А где у него пампушечка на колпаке? Ты забыл, папочка, нарисовать…

Увидев Добужинского, Кустодиев приветливо кивнул гостю. Вставая, положил перед детьми по чистому листу бумаги, сказал:

— А теперь вы сами нарисуете что-нибудь из того, что видели: французскую борьбу, дядю Ваню — зазывалу, катанье на роликах в скейтингринге — и марш в детскую!

— Можно я нарисую улана? — четко выговаривая слова, спросил Кирилл.

— Можно!..

Кустодиев, обняв Добужинского, повел его в свою мастерскую.

Между ними сразу начался тот профессиональный разговор, который возникает среди художников: о последних выставках, о новых работах товарищей. Оказалось, что Добужинский только что был на выставке авангардистов. Покачивая носком начищенного узкого ботинка, он говорил:

— Новое не может рождаться без всяких корней в прошлом, без преемственности… Но скажи мне, какие традиции они продолжают?

Кустодиева сегодня ничто не могло вывести из благодушного настроения. Путешествуя по Европе, он насмотрелся на такое количество выставок, течений, различных «измов», что эта маленькая выставка не казалась ему событием. Отвечал Мстиславу Валерьяновичу смеясь, шутливо:

— Кто породил их, говоришь? Может быть, их сам Господь Бог послал нам перед великими событиями?.. Не шути, ведь двадцатый век: тут тебе и телеграф, и электричество. И аэропланы вон летают.

— Нет, я всерьез!

В глазах Кустодиева появилась лукавинка. Из карих они стали золотистыми. Он по-мальчишески прищелкнул пальцами.

— Послушай, Мстислав, а может быть, они просто экономят время? Ведь большинство из них талантом не отличаются, учиться им лень, признаться в этом не могут, рисовать не умеют, а прославиться хочется. — Кустодиев увлекся возникшей мыслью и продолжал: — Ты думаешь, они сумеют написать обнаженную женщину в старых традициях? Клянусь — нет! А теперь возьмем обратное: сумеем ли мы с тобой написать модель в духе кубистов?

М. Добужинский. Окно парикмахерской. 1906

— Не знаю, — пожал плечами Добужинский.

— Не знаешь? А вот давай держать пари! И теперь же. — Борис Михайлович снял пиджак, бросил его на диван. — Юля, подойди, пожалуйста. Ты будешь судьей. Мы с Мстиславом Валерьяновичем бьем по рукам. Немедленно садимся и в течение двух, нет, трех часов делаем картины — черточками, квадратиками… Идет?

— Ну что ты говоришь? — улыбаясь дурашливости мужа, сказала жена. — Что вы, дети?.. Мстислав Валерьянович, урезоньте его, пожалуйста. — Юлия Евстафьевна мило улыбнулась.

Но «римский патриций» начинал поддаваться настроению товарища. Он загадочно улыбался, раздумывая над озорным пари.

А Кустодиев уже устанавливал в противоположных углах мольберты. Достал два листа картона. Положил краски, кисти. При этом приговаривал:

— И не раздумывай, Мстислав Валерьянович. Надо проверить, годимся ли мы с тобой шагать в ногу с веком или нет? Разве тебе это не любопытно?.. Вот скоро двенадцать. Ровно в полдень мы начнем и часов до… трех должны кончить.

…Кто-то звонил в прихожей, жена в другой комнате с кем-то приглушенно разговаривала. Но участники необычного состязания не слышали ничего.

— Ура! Я кончил первый! — к третьему часу закричал Борис Михайлович. Он бросил кисти. Яростно вытер руки о тряпку. Распахнул дверь в соседнюю комнату: — Прошу через десять минут, ровно в три, судей пожаловать сюда.

Час назад пришла жена Добужинского, и вот обе дамы вошли, чуть смущенные и обескураженные.

— Как мы можем быть судьями? — продолжала сопротивляться Юлия Евстафьевна. — Каждый рисует, как ему нравится. Зачем подражать кому-то?

— Ничего, ничего, Юлия Евстафьевна, вы рассудите как объективные зрители, — Добужинский тоже стоял перед дамами, держа в руках готовый картон.

— Что ж, Мстислав, пожалуй, теперь нам надо сдать это в приемную комиссию, — Кустодиев кивнул в сторону женщин, — а комиссия отнесет на очередную выставку. Ну, конечно, мы с тобой выступим под псевдонимами.

— Ты шутишь, Боря! Посмеялись — и будет. Можно ли так? — Жена взглянула на него полными ужаса глазами.

— А если мы понесем сами, ведь будет скандал?.. Ты же не хочешь скандала?

Сдержанный Добужинский, зараженный азартом друга, тоже стал уговаривать женщин.

В конце концов порешили: завтра сделать рамки для картонов, окантовать. Кустодиев поставил псевдоним: Пуговкин.

Юлия Евстафьевна в глубокой шляпе с вуалью отнесла картины. Неделя прошла в напряженном ожидании.

В день вернисажа Кустодиевы с Добужинскими появились на выставке. Кругом знакомые лица: Судейкин, Сапунов, Ларионов, Сомов… Войдя в зал, они сразу увидели «Леду» с подписью: «Пуговкин». Неподалеку висел картон Добужинского.

Юлия Евстафьевна опустила голову и больше не взглянула в ту сторону, поспешила в другую комнату. Добужинский лишь веселым блеском глаз выдавал комичность ситуации.

Какой-то посетитель обратился к Кустодиеву:

— Как вы находите? Правда, неплохо? Интересно, кто это такой — Пуговкин?.. Я раньше не слышал такого художника. Но, знаете, это смелая вещь, можно сказать, гвоздь выставки.

— М-да? — ухмыльнулся в усы Кустодиев.

Заговорщики вскоре покинули выставочный зал.

…Прошло несколько дней.

И вдруг вечером в квартире на Мясной раздался звонок. Возмущенный, всклокоченный человек принес и поставил у двери «Леду» Пуговкина.

— Это безобразие! — кричал он. — А еще академик живописи! Своего брата-художника подводите! На выставке скандал!..

Юлия Евстафьевна, волнуясь, стояла за дверью. Кустодиеву пришлось немало утешать ее, после того как за шумным визитером закрылась дверь.

— Ха-ха! — смеялся Кустодиев. — Каков орел Пуговкин! А? Сколько шуму наделал! Но как они узнали? Должно быть, по тебе, Юлия… Пойми, в этом нет ничего плохого. Этой шуткой мы с Мстиславом доказали, что настоящий художник может все! И успокойся, пожалуйста… Шуткой тоже можно что-то утверждать.

Этот эпизод — своеобразное отражение художественной жизни России начала XX века, маленький юмористический эпизод. И можно было бы о нем не писать. Но он интересен, ибо показывает: Борис Михайлович был противником словесных битв и нравоучений, сторонником наглядного спора.

Все первое десятилетие XX века было заполнено жестокими битвами идей и мнений.

Россия переживала период предвосхищения будущих перемен, ощущала близящуюся грозу. Александр Блок писал: «Так или иначе — мы переживаем страшный кризис и в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа».

Новым мыслям художники искали новые способы выражения.

Серов создает не просто конкретный портрет Ермоловой, а портрет Человека, Актрисы, живущей на протяжении времени. Врубель самому чувству неудовлетворенности действительностью придает характер гигантский, вселенский, трагический.

Бенуа обвиняет Репина в консерватизме, в «неизяществе», в ненужном для живописи психологизме. Корней Чуковский упрекает Бенуа за «формальные» пристрастия: «…требовать от Репина изящества все равно что ждать от Толстого романсов».

Сюжет — не мало ли этого для живописца? Не владеет ли он бесценным языком — красками, линией, как музыкант звуками? Не пренебрегает ли он возможностями этого языка? На переломе двух веков художники, как никогда, почувствовали восторг перед тем, чего можно достичь сочетанием цветов, линий, движением. Они видели в этом раскрепощение.

Именно в эти годы появляются в живописи авангардисты, футуристы, кубисты. А порой под знаком так называемого «нового искусства» выступают просто ремесленники.

По-видимому, именно такого рода люди устраивали ту выставку, в которой «приняли участие», а вернее — весело разыграли ее устроителей Кустодиев и Добужинский.

Муза разделила его проказу.

Какая же судьба все-таки ждала «Леду» Пуговкина? 6 мая 1910 года автор написал своей любимой Юлии, что ему посоветовали все же продать ее за 25 рублей какому-нибудь глупому человеку. Но Ф. Ф. Нотгафт, его друг, коллекционер, сказал, что берет ее для себя и дает 125 рублей.

15

Ранней весной 1909 года Борис Михайлович, склонившись над столом, что-то рисовал, тушировал, обводил четкими линиями — его рука скучала по карандашу, работал он непрерывно. Жена, сидя у камина, куталась в большую шаль с длинными кистями (по моде Серебряного века), а в руках у нее была тетрадь с выписками из газет. Это были статьи и заметки критиков о творчестве ее мужа.

Б. Кустодиев. Юлия Прошинская, невеста. В 1903 г. стала женой Кустодиева

— Послушай, Боря, я прочитаю тебе, что пишет Сергей Маковский о «Семейном портрете Поленовых»: «Именно реализмом, грубоватым, но насыщенным силой краски и „чувством воздуха“, поражает „Семейный портрет“… Кустодиев не побоялся остаться тем, чем, вероятно, создал его Господь Бог: зорким естествоиспытателем натуры, свободной от протокольной сухости письма, умеющим по-импрессионистски обобщать задачу… Его тянуло к стилю, к красочной и линейной схематизации, к пестрому русскому лубку. Иные его „гуляния“ и „ярмарки“ на последних выставках уже целиком относятся к разряду тех полуграфических иносказанностей, которые характеризуют молодую петербургскую школу…» Как тебе это? Нравится?

— Как? — Кустодиев повернул голову вправо, влево, приглядываясь к рисунку. — Пусть пишут, каждый видит свое… Маковский находит, что меня тянет к лубку, к схеме, а я… меня ведет внутренняя сила, неведомая не только критикам, но и мне самому.

Юлия Евстафьевна перечитала отзыв Репина, который она вложила в тетрадь, — им она гордилась: «На Кустодиева я возлагаю большие надежды. Он художник даровитый, любящий искусство, вдумчивый, серьезный, внимательно изучающий природу. Отличительные черты его дарования: самостоятельность, оригинальность и глубоко прочувствованная национальность: она служит залогом крепкого и прочного его успеха».

Кустодиев улыбнулся в усы и стал насвистывать арию герцога из «Риголетто».

В соседней комнате заплакала Иринушка, и Юлия заспешила туда.

Мыслями он с нежностью обратился к портретам жены, сделанным за годы их совместной жизни… Ее лицо, поразившее его еще при первой встрече, — тонкое, поэтичное, прелестное и в то же время спокойно-серьезное. Высоко подняты пышные волосы, собраны в пучок, мягкий взгляд темных глаз, никакой позы, простая домашняя блуза, абсолютная естественность.

1903 год — «Портрет жены с собакой». Кажется, уже была в положении, у нее озабоченное лицо. Похудела. На ней пестрое черно-белое платье, цвет его перекликается с цветом шерсти сеттера, с которым он ходил на охоту. Эти платья, эти высокие воротники, узкие рукава возле кисти. Славно получилась эта серебристо-черная гамма.

Кто-то окрестил новый век «Серебряным», это — хорошо: пышные кринолины «золотого века» ушли в прошлое, так же как декольте и затянутые в корсет талии. Человек как бы устремлялся ввысь: высокие воротнички с брошью удлиняют шею. Женщины словно становятся сильными, мужественными, прически делают их выше. Они словно готовятся к испытаниям нового, двадцатого века…

Кустодиев подошел к картине «Утро». Он был так рад, что сделался отцом, с таким восторгом дышал, что картина, кажется, не могла не получиться. К тому же усвоил уроки французских импрессионистов, которые писали лужайки, воду, море, закаты. А он как одержимый бросился за «купанье сына». Юлю отодвинул, на первое место — его, Кирилла. И картиной восхищались, называли шедевром, чудом, но он знал — дело не в свете и цвете, не в постижении «импрессион» — дело в том, что именно тут были уместны эти солнечные блики на тельце ребенка, на воде…

Когда родилась Ириша, долго заставлял Юлю позировать для картины «Сирень». Длинное ниспадающее светлое платье, высокий воротник, легкая синяя канва по подолу. На дочке тоже что-то длинное и светлое — и легкие ранние сумерки. Светлое на темном! И из этого фона выплывают два светлых любимых существа.

Счастливым чувством обладателя, хозяина, любви наполнена и картина «На террасе». В каком женственном наклоне Юлия (она вполоборота к зрителю), сколько неги, изящества в ее фигуре! Темную правую часть удалось уравновесить светлой левой частью (лес и дом). Здесь близкие, дорогие люди: сестра, ее муж Кастальский — он рассказывал что-то о Чехове. Своей персоне художник отвел самое незначительное место.

Кустодиев отвернулся от портретов, взглянул в темное окно — странно: в последнее время он все реже пишет жену. Есть, правда, замысел: написать по-новому, в красной шали, со спины да еще на фоне берез. Уж не потянуло ли его к декоративности?.. После «Ярмарок» и «Праздников» — тоже их влияние.

Уже середина апреля, значит, надо вывозить в деревню. Но как же с работой?

В среду жена с утра начала тот разговор:

— Боря, в Петербурге духота, а детям необходим свежий воздух. Пора складывать вещи, сушить зимнее, пора собираться. Как ты, готов?

— Юленька, но я же говорил тебе, что получил выгодный заказ. Ты понимаешь, что я не могу отказаться?

Лицо Юлии осунулось, глаза наполнились слезами.

— Пойми, Юля! Это же необходимо! Ты возьмешь с собой Лизу, в Кинешме встретит Мазин — вы справитесь, вот увидишь, справитесь без меня! — А в голосе уже плохо скрываемое раздражение.

— Трое детей! Игорек родился слабым. Как же я поеду, Боря? — она еще пытается уговорить мужа, но…

— А кто будет делать портреты для «Золотого руна»? Кто будет писать для Кнебеля «Чтение манифеста»?

Делать нечего, приходится отправляться одной.

2 мая, одна с тремя детьми, Юлия Евстафьевна прибывает в «Терем». Пишет письмо, в котором ни слова упрека. Но описание дорожных приключений говорит само за себя. В Семеновском взяли экипаж, но пришлось доплачивать. Взяли тройку лошадей, тронулись — и тут же пришли в отчаяние: началась тряска, до боли в зубах. Ямщиком был мальчик, неумелый, и, когда переправлялись через реку, вода замочила вещи, пришлось посылать за подводой. Мужики на руках вынесли экипаж…

Прошло двадцать дней. Юля ждала, что муж вот-вот приедет, но… Писала, что ждет его с нетерпением. И что же? Что за ответ получила она?

«Милая, дорогая Юля.

Пишу тебе и чувствую, что пишу что-то неожиданное и ужасное. Я еду в Италию, теперь же, месяца на полтора-два. Я чувствую, что больше не могу работать… Если же я поеду сейчас в усадьбу, опять ничего не напишу… Надежда на покупку наследника (начал писать царевича Алексея) так и осталась надеждою…»

Его уговорил Стеллецкий — не поедешь же один! Миновали Варшаву, Будапешт, Адриатическое море и оказались в Венеции. На венецианской бьеннале был выставлен портрет работы Кустодиева… Выставка достойная. Однако более взволновали его встречи с шедеврами Микеланджело, Веронезе, Джорджоне, с площадью Сан-Марко, с ее каналами, архитектурой.

Встречался с художником Первухиным, стал писать портрет одной русской дамы в гондоле. По этой причине каждое утро они отправлялись на канал. Только оказалось, муж их выслеживал. Нервный, раздражительный супруг бегал по набережной за движущейся гондолой, посылая проклятия. Друзья сообщили об этом Кустодиеву — и он быстро охладел к своей работе. Зато дама оставила такие строки о портретисте: «Это был молодой, жизнерадостный, веселый, остроумный художник».

Письма от Юли он ждет, читает и сразу же отвечает, делясь восторгами от красот Италии. Но некоторые строки ее писем приводят его в дурное расположение духа. «Ужасно устала, — пишет она, — горничная ушла, болят руки, о нервах и говорить нечего». Помощница — только Лиза…

Прекрасно быть Музой художника, но женой?..

Узнав, что муж пишет обнаженную женскую натуру, Юля теряет покой и посылает письмо, полное упреков.

16

В Венеции Кустодиев сдружился с художником Первухиным. Они много говорили, вспоминали Академию.

— Слышали? Репин, посетив Венецию, восхитился художником Тинторетто. Очень ему понравилось, что одна рука не дописана. «Какая смелость, благодарение Богу! Он остановил кисть великого мастера, и мы можем видеть процесс работы», — восхищался Репин. Но прошло несколько дней, он снова попал в музей, а вернулся чуть не плача: «О, о! Болваны, невежды! Один реставратор дописал руку Тинторетто! Рука, о Господи!»

— Темперамент, — заметил Кустодиев.

Они оба весело рассмеялись.

— А помните, как хвалил он сегодня то, что обругивал вчера, — и с тем же яростным напором…

Однажды Кустодиев и Первухин отправились в Рим. Город — увы! — не произвел такого впечатления, как Флоренция, Венеция. Тем не менее они посетили самые великие музеи, термы Древнего Рима, Колизей.

Первухин заговорил о своем предыдущем пребывании в Риме:

— Кого я здесь встретил! Кого увидал и где? На арене Колизея.

— Кто же это, Константин?

— Да Мясоедов! Помните такого? Учился в Москве, потом в Петербурге и, насколько мне известно, в этом году получил пенсионерскую поездку за границу на два года… Оригинал из оригиналов, чудак из чудаков…

— Это что, сын Григория Мясоедова?

— Разумеется. Но — полная ему противоположность, можно сказать.

— Что же он делал в Риме? Изучал искусство?

— Он был гладиатором в Колизее! Представляете себе?

Придется оставить двух друзей здесь, на улице Рима, и познакомиться с Иваном Мясоедовым — право, он того заслуживает. Личность столь же незаурядная, талантливая, сколь и диковатая. «Раззудись, плечо, размахнись, рука», так сказать.

Ученик Училища живописи, ваяния и зодчества, студент Академии художеств — его хорошо знали в Петербурге — шагал богатырским шагом по Васильевскому острову.

Сын известного передвижника, можно сказать, главы передвижников Григория Мясоедова — человека крайне вспыльчивого нрава, — Иван унаследовал диковатый нрав отца и воспылал ненавистью к художественному направлению отца. «Несчастье мое, откуда только такой взялся? Я человек нездоровый, немощный, а он — верзила, дубина! — ворчал отец. — Самовлюбленный Нарцисс! На кой черт нужны твои греки, аргонавты — народу надо помогать!..»

Рассказывали, что о Мясоедове-старшем один критик напечатал пару малоприятных замечаний и, чтобы сгладить впечатление, написал любезное письмо: «Дорогой Гр. Гр.! Вероятно, вы уже прочитали мою статью, последний опус. Надеюсь, мой критический отзыв не станет причиной нашей ссоры». И что же ответил Мясоедов? «Любезный друг, конечно же, нет. Правда, первое, что я сделаю при встрече, это расквашу вам нос. Надеюсь, это не послужит причиной нашей ссоры?»

В те «серебряные годы» начала XX века в России стало известно об английской системе воспитания, и одним из пионеров этого движения стал Иван Мясоедов. Он обливался холодной водой, поднимал тяжести. И Петров-Водкин вспоминал потом: «Мускульный спорт у нас начался с Мясоедова… в те дни он уже свертывал узлом кочерги истопников, на расстоянии всей курилки тушил свечу, спертым дыханием выбивал серебряный рубль из стакана. Красивый был юноша, в особенности до перегрузки мускулов атлетикой. Он любил свое тело, и одно удовольствие было порисовать с него — так он нарядно подносил каждый мускул».

И. Мясоедов. Эскиз к картине «Аргонавты»

Культ силы тогда привлекал многих, в том числе даже Куприна, Горького, Шаляпина.

Но у Ивана было еще два пристрастия: его красота, из-за которой он слишком много часов отдавал позированию — для Семирадского и других академистов, и фотография — проявление научно-технической революции. По коридорам ходили его снимки: гладиатор, Геркулес, обнаженный торс, голова в венке из виноградных лоз, Иван в костюме Диониса, Демона. Еще он прославился своей дипломной работой — гигантским полотном «Поход аргонавтов», в котором хотел передать «точное выражение мифологического духа». Его покорили прерафаэлиты в Англии с их мечтой о возрождении прекрасного. Его влекли странствия, путешествия, дух скитальчества поселился в нем чуть ли не от рождения. Огромный корабль, вековой дуб, дающий силу, мечты о Золотом руне, Геракл и Язон, слушающие божественную музыку Орфея, — таков смысл той картины.

А вот каким запомнил Мясоедова художник Ф. С. Богородский в более поздние годы: «Крупный и плотный, с большой седой бородой и коротко стриженными волосами, он был похож на какого-то средневекового живописца. Нижние веки его были подчеркнуты татуировкой — своеобразным гримом, оставшимся на всю жизнь…»

Первухин продолжал рассказывать своему собеседнику:

— Кто бы ни начинал спор или разговор с Иваном, со всеми он вступал в схватку, сыпал парадоксами, афоризмами и был принципиально не согласен ни с кем!

Большой оригинал, он и Музу свою искал не в России, а за границей — и нашел ее в Италии, в цирке. Кустодиеву, который выбрал себе скромную девушку Юлю, никогда бы не понравилась Муза Мясоедова — акробатка Мальвина, которую тот привезет в Россию. У него были романы с натурщицами, дамами полусвета, а в имении под Полтавой — даже рабыни. Когда в Академии увидели маленькую акробатку, стали повторять: «Какую женку нашел себе Иван!.. Малютка! Он ее на ладони носит… Красавица! Только красота ее какая-то зловещая. Похожа на Иродиаду, а вот поди ж ты: варит ему макароны!»

В студенческой столовой Мясоедов появлялся в сопровождении своей хорошенькой жены-итальянки. Он не столько обнимал ее, сколько покрывал ее плечи одной ладонью. Они стояли вместе у кассы, совещались на итальянском языке — хватит ли на две порции бефстроганов. Бедный гладиатор!

И. Мясоедов. Двойной портрет Франца и Мери Штук

Художник Константин Савицкий, увидав ее, ахнул:

— Ваня, дай мне твою жену ненадолго!.. Она же вылитая Иродиада! Буду писать с нее.

— Бери, только ненадолго: она нужна мне для картины «Отдых амазонок».

Музы — загадочное явление. Один мужчина выбирает Музу на всю жизнь, другому постоянно нужны новые впечатления, третий знает, что страстная любовь недолга, но зато это — «время цветения папоротника» (как в ночь на Ивана Купалу) и редких шедевров. Не таков ли был Репин в период увлечения Званцевой?

Забегая вперед, надо сказать, что Мальвина оказалась прекрасной и женой, и Музой Мясоедова. Он проживет с ней до глубокой старости.

Кустодиев рассеянно выслушал Первухина и заметил:

— Душа у него кочевая… Полощется на ветру, словно флаг. Ничего не поделаешь, такой уродился.

— Но ведь этот Иван еще ко всему прочему и философ, какой — не знаю, понять его трудно. А эта красотка-итальянка выслушивает все, что он ни скажет! Да еще он целые страницы словами исписывает!

— А по мне — философия у художника должна быть спрятана, «загрунтована» в холсте — все должно быть понятно без слов!

И. Мясоедов. 1945

Кустодиев внимательно слушал, а про себя думал: непременно должен показать Италию Юлии, она не меньше его любит живопись, непременно… Несмотря на их недомолвки и ее обиды. Тем более!

(Заметим в скобках: в 2000 году на выставке в Третьяковской галерее мы увидели работы Ивана Мясоедова, рассматривали его альбом, изданный с помощью… князя Лихтенштейна. Да, именно там, в этой крохотной стране, князь приютил гонимого, беспечного художника, покинувшего Россию в 1919 году, объездившего всю Европу, отсидевшего срок в гитлеровской тюрьме. Богатырь — и маленький рай? Нет, до конца жить в этом уютном гнездышке русский Гладиатор не смог: натура! Перед самой своей смертью, в 1953 году он погрузил все имущество, архив (2 тонны) и отправился в Бразилию… Хотел простора, новых впечатлений… Иван Мясоедов проживет на 50 лет больше, чем Кустодиев, и найдет кончину на пути в заокеанский континент.

Там, на выставке, было невозможно не восторгаться сильным, красивым лицом Мясоедова, пусть и самодовольным, на фотографиях, представляющих его в образе Геракла. Но более всего поразила его картина: имение под Полтавой, покосившийся забор, ветер и одинокая, брошенная собака-борзая. После революции уже никто не охотился с борзыми, и они погибали. Так же как тонули в море лошади при отступлении в Крыму. Всю свою тоску вложил художник в эту собаку.

Что касается женских образов, то Мясоедов запечатлел их много, но, конечно, на первом месте «Иродиада». Но есть и романтичные, лирические образы, есть даже иконописные…

В годы Второй мировой войны Иван Мясоедов несколько полотен посвятил теме русской победы над гитлеризмом.)

Часть третья

Муза и символ

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет —

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты.

Александр Блок

17

К 1910 году Кустодиев достиг столь многого, что мог бы жить припеваючи, содержать семью и почивать на лаврах — после «Государственного Совета» шли заказы от аристократов, знатные особы жаждали быть запечатленными его кистью. Он не просто хороший копиист, он пишет психологические портреты, и несть им числа.

Он признан и как автор бытовых картин в духе передвижников, где особенно ему удаются «Праздники», «Ярмарки», «Народные гуляния». Однажды из-за его «Ярмарки» на выставке даже разгорелся спор между двумя самыми богатыми коллекционерами.

Он удивил всех и пленэрной живописью, картиной «Утро», написанной в Париже. Свежестью, широтой повеяло от такого собственного толкования импрессионизма. Он смотрит на свою жену и маленького сына глазами, полными любви, — солнечность, доброта выступают тут как духовная часть.

Но ни на чем единственном художник не останавливается, он продолжает искать новые формы, его рука не знает покоя.

А что же Муза? Где она и кто? Юлия Евстафьевна уже «исчерпана», он сделал не меньше семи ее портретов. И чувствует некое волнение, предчувствие… нового идеала любви? Кто она, таинственная Незнакомка Блока (который дарит свои книжки Юлии)? Аристократка? «Незнакомка» Крамского? Маркиза Сомова, изломанная и кокетливая?..

Время шло — и все менялось в общественной жизни, в художественной тем более.

Уже остались в прошлом дикие ссоры отца и сына Мясоедовых, так же как спор пейзажистов Куинджи и Шишкина. Шишкину дорога натура, а Куинджи — световые эмоциональные впечатления. Студенты уходили от одного мастера к другому, а «Художник» пишет ядовитые отзывы: эта выставка — «серьезный шаг русского искусства в сферу затхлой рутинной немецкой кислятины, там засевшей с давних пор, и что такому вторжению надо радоваться».

Сюжет — не мало ли этого для живописца? Не владеет ли он бесценным языком — красками, линией, как музыкант звуками? Не пренебрегает ли он возможностями этого языка? На переломе двух веков художники, как никогда, почувствовали восторг перед тем, чего можно достичь сочетанием цветов, линий, движений. Они видели в этом раскрепощение.

Время, судьба готовили для России катаклизмы — их было столько, что другой стране хватило бы на несколько столетий. Позади — война с Японией, 1905 год, впереди — мировая бойня. Но что делать человеку? И Кустодиев подсознательно ждал радости. Художники искали отраду в цвете, в красках, радостной живописи, а в любви… Да, любовь тоже подвержена влиянию времени.

Любовь в это время обретает оттенок истеричности, самоубийственности, в литературу врываются декаденты, в живопись — авангардисты, а Музы обретают характер мистический, нервный. Модной становится бледность («О, закрой свои бледные ноги!» — восклицал поэт). Другой поэт (Сологуб) передал обстановку тревоги, порожденной террором, в стихотворении «Качели»:

В тени косматой ели

Над шумною рекой

Качает черт качели

Мохнатою рукой.

Наступали странные времена, люди становились странными. Возникали ситуации, невозможные в XIX веке. Поэт Ходасевич вспоминает, как исчезала цельность характера, и вот как проявлялась любовь у знаменитого его современника: «он очаровывал женщин своим обаянием, почти волшебным, являясь им в мистическом ореоле, заранее исключающем мысль о каких-либо чувственных домогательствах с его стороны. Затем он внезапно давал волю этим домогательствам, и если женщина, пораженная неожиданностью, а иногда и оскорблениями, отвечала ему взаимностью, он приходил в бешенство. Обратно: всякий раз, как ему удавалось добиться желаемого результата, он чувствовал себя оскверненным и запятнанным и тоже приходил в бешенство».

А что же Кустодиев с его новой Музой? С таинственной Незнакомкой, которую еще не знает, но она смутной тенью является его душе?.. Судьба потихоньку заманивала, завлекала в ее мир. Быть может, в Астрахани, в саду «Аквариум», быть может, на костромских ярмарках, в Семеновском-Лапотном. Быть может, во время работы над оформлением спектаклей по Островскому… или читая пушкинского «Графа Нулина»…

Однако должен быть толчок, и таким толчком стала просьба издателя Кнебеля: «Написали бы вы, Борис Михайлович, русских купчих, а?» Внутренне он был к этому готов: там и форма определенная, цвет и краски, а какой выбор шалей! Можно сделать композицию…

В памяти вставали волжские базары, купчихи и служанки с сумкой покупок, Настя Догадина… Масленица и Рождество, наряды, яркие лица…

И начался новый период в творчестве — поклонение Женщине. Словно предчувствуя конец таких времен, Кустодиев продолжал и продолжал эту тему. Конечно, лучше писать натуру обнаженную, но кто из таких барышень согласится позировать? Рисуя обнаженную натуру, он словно питался ее здоровой плотью, молодостью, загадкой, изяществом. Ликовала душа, а сколько мягкости, изысканности, благородного, неискушающего любования, любви и нежности вкладывал в эти картины!

Однако… судьба распорядилась по-своему и весьма жестоко: Бориса Михайловича по ночам стали донимать боли — в руке, плече, голове. Консультации с лучшими докторами, мысли о лечении за границей, огорчения и слезы жены — все было. Да еще эти портреты «для денег»…

18

Длинные тени домов опускались на пронизанное солнцем пространство и резко ложились на землю. Еще не было пяти часов утра, а Кустодиев уже встал; он чувствовал сильное недомогание: болели плечо, правая рука. Было нерадостно.

Потирая плечо, он прислонился к косяку. За окном шумно начинали новый день птицы. Хлопотливые милые галки веселились, как на празднике. Старые вороны собрались группой и ворчливо обсуждали свои дела. На подоконник залетела красивая темно-красная бабочка — редкая гостья каменного города.

День предстоял солнечный. Это совсем не то, что требовалось для работы. Придется прикрыть занавесью окна. Надо работать!

Сегодня утром — княгиня Таганцева, днем — князь Голенищев-Кутузов. Кустодиев стал модным портретистом, особенно после того, как его избрали «за известность на художественном поприще» академиком живописи. С каким бы удовольствием оставил он все это и махнул в деревню! Хорошо еще, к обеду обещали заехать Михаил и Саша с мужем.

…Таганцева явилась с опозданием на полчаса. Немного жеманилась сначала, «каменела». С трудом удалось добиться от нее вчерашней естественности. Пришлось говорить на светские темы — о погоде, Царском Селе…

Как только художник уловил в ее позе необходимое, вчерашнее, приказал:

— Сидите так.

В напряженной тишине прошли полчаса. Рука быстро находила нужные краски, они легко ложились на холст.

Но вот княгиня повернулась, изменила позу.

— Пожалуйста, не двигайтесь, — умоляюще проговорил художник, быстро подойдя к княгине, поправил плечи и отбежал к холсту.

Через час, когда сеанс был закончен, она с облегчением проговорила:

— Наконец-то! Ах, я очень устала… И все-таки у этих красок ужасный запах… Правда, меня ждет хорошая награда за послушание, не так ли? Борис Михайлович, вы позволите мне сегодня посмотреть портрет?

— Это пока незаконченный портрет, еще идет работа.

— Ну, пожалуйста, будьте добры. Вы столько дней держите меня в неведении.

— Поймите, вы не должны смотреть вещь в работе, не все понимают этот процесс и смотрят на работу как на готовое, — как ребенку, втолковывал ей художник.

Он не любил показывать недоделанную вещь. Однако было ясно, что Таганцева сегодня так не уйдет. Кустодиев неохотно поставил стул для гостьи напротив, повернул мольберт со стоящим на нем портретом.

— Мне нравится, — сразу же легко сказала гостья. — Вы знаете, очень хорошо получилось лицо, волосы. Удивительно, как это вы ухватили «мое», самое характерное выражение лица. Борис Михайлович, вы просто прелесть. Это настоящее искусство.

Художник поклонился, в душе думая лишь об одном: скорей бы она ушла.

— Однако, Борис Михайлович, — продолжала Таганцева, — я, может быть, недостаточно понимаю в искусстве, но не кажется ли вам, что фон какой-то странный…

— Фон еще не прописан. Это уйдет, — сухо объяснил он. — Я же говорил вам, что нельзя смотреть неготовую вещь. Все это еще напишется.

Внутри росло раздражение.

— Ну хорошо, Борис Михайлович. Я ухожу. Когда мне прислать за портретом?

— Через три дня.

Художник проводил ее до передней, раскланялся.

И решил сразу, по свежим следам поработать над фоном. Широкой кистью и мастихином сделал несколько энергичных мазков, однако больное плечо опять заныло, и он стал механически вытирать кисти, опуская их в скипидар.

В голове бились мысли о следующем заказчике, который должен скоро прийти, и вообще обо всех этих «именитых», с которыми он оказался столь роковым образом почему-то связан. Когда-то он трепетал перед ними, с великим тщанием работая над «Государственным Советом». Теперь по-деловому сажает их в нужные позы, командует, как Веласкес, натурщиками.

Да, Веласкес, властелин кисти… Нельзя было оторваться в музее Прадо от его инфант, карликов, от его гениального портрета семьи Филиппа. При широком, сочном мазке почти прозрачное письмо! И как смело он поставил в центре картины свою любимую маленькую инфанту, рядом карлицу, а короля и королеву изобразил лишь отраженными в зеркале…

Кустодиев так любил искусство старых мастеров, что даже при одном воспоминании о Веласкесе он «отошел» немного. Улыбнулся, вспомнив, как хороши сегодня были волосы у Таганцевой.

Ах, эта рука, почему она так болит, давит сердце… Это совсем ни к чему сегодня, надо работать.

В дверь постучали, и появилась мать, Екатерина Прохоровна, недавно приехавшая. Кустодиев взглянул на нее и с пронзительной ясностью вдруг увидел, как она постарела. Вот кого надо писать. Не Таганцеву, а ее! Сколько он помнит, взгляд матери всегда выражал немой вопрос: как сын, что он?

— Спасибо, милая! — Он обнял ее. Пообещал к трем часам, когда придут сестра с братом, выйти в гостиную.

Она тихо закрыла за собой дверь.

…Явился князь Голенищев-Кутузов, сел в кресло с царственным достоинством. В отличие от Таганцевой, он не был говорлив, не менял позу, зато впадал в сонливость.

И снова палитра с красками, мольберт, кисти. А где-то в глубине смутное недовольство тем, как все это похоже, как натурально…

Он писал однажды: «Если меня что привлекает, так это декоративность. Композиция и картина, написанная не натурально и грубо вещественно, а условно-красиво. Вот почему я не люблю своих вещей, в которых все это есть».

Портреты князя и Таганцевой его не удовлетворяли, они были слишком похожи на оригинал.

— …Превосходно, в высшей степени натурально, — сказал князь по окончании сеанса. — Весьма и весьма. Не то, что у этих… импрессионистов. Видели днями во дворце Моне, Ван Гога, Матисса… и еще кого-то, запамятовал. Как вы смотрите на них, Борис Михайлович? Не правда ли, это ужасно? Мазня, беспорядок… Я говорил с его величеством — он думает так же.

Художник сдержанно ответил:

— Мне работы импрессионистов кажутся интересными. Они расширили возможности искусства.

— Но они исказили мир жизни, — настаивал князь, — у них это все так зыбко…

Ох уж это потребительское отношение к искусству, как он от этого устал!

Недавно его пригласили вести занятия в мастерской художницы Е. С. Зарудной-Кавос. Он сначала согласился. Но эта знатная дама ставила ему условия, с помощью его имени делала рекламу, больше думала о выгоде своего предприятия, чем об искусстве. Все это не нравилось Борису Михайловичу, и в конце концов он написал ей вот такое резкое письмо:

«Милостивая государыня,

Ваши последние письма еще раз подтвердили мне невозможность вести с Вами общее дело.

Вы не поняли или не хотели понять своей роли заведующей мастерской и создали салон для приятного времяпрепровождения, а не для серьезной работы, о чем я неоднократно предупреждал Вас…

Настоящим письмом я прекращаю трудную переписку, так как не имею времени на прочтение Ваших писем и ответы на них».

Не любит он таких резких слов, но, когда стоит вопрос об искусстве, о порядочности, а дело заходит столь далеко, — приходится.

…«Светлейший» ушел, и Борис Михайлович поспешил в гостиную.

Там за столом уже сидели Саша с мужем, мама, Михаил.

Обед в семье Кустодиевых всегда проходил весело. Вот и сегодня Михаил подшучивал над Василием Кастальским. Саша весело смеялась.

А после обеда Екатерина Прохоровна пробежала своими маленькими, уже сморщенными руками по клавишам пианино, и Борис Михайлович запел приятным тенором:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые…

Остальные подпевали. Все было как в старые времена в Астрахани. «Клан Кустодиевых» жив! За этим негромким пением, за простой и печальной мелодией чувствовалась общность людей, скрепленных не просто родственными чувствами, но чем-то гораздо бóльшим.

Нехотя вспомнишь и время былое,

Вспомнишь и лица, давно позабытые…

После обеда оба брата отправились в мастерскую. «Попозируй мне, — попросил Борис Михайлович, — хочется закончить портрет князя, а одежду и кресло можно писать и без него». В искусстве он был «запойный» — дорожил первым, непосредственным впечатлением, верил, что только быстрая работа дает жизнь картине. А если ее «заездить», тогда прощай! Это было и с любимой моделью, и в таком случае, как сегодня.

Какое-то время они сидели друг против друга. Михаил насвистывал. Кустодиев молча работал, бросая взгляды на складки, фиксируя свет на плечах, на рукавах, на груди.

Вдруг Борис Михайлович отложил кисть, вытер руки и заговорил тихо, словно для себя:

— Михаил, я дошел в живописи до стенки. Все это ни к чему, — он оглядел висевшие картины. — Старье. Это было, было, было… Витте — как у Репина, Матэ — как у Серова, Нотгафт — тоже.

Михаил знал эти приступы неверия и обычно умел успокоить брата.

— Что ты говоришь? Побойся Бога. Именно теперь, когда ты достиг такого большого успеха. Репин считает твоих «Монахинь» лучшей картиной сезона. Хвалит Серов! Уходит в отставку из училища и предлагает тебя на свое место.

— Да-да, Серова я очень люблю и ценю, но… Ты понимаешь, эта чернота, эта блеклость тонов угнетают меня… Где взять такую краску, какую дает природа, — пронзительно-желтую, как осенний березовый лист, зеленую, как озимое поле, яркую, как бабочка? Где взять ее? В этих портретах, где все похоже, «натурально», не добиться чистоты цвета. Все надо начинать заново… Или кончать… Все.

Б. Кустодиев. Автопортрет. 1913

Он взглянул своими пронзительными искристыми глазами прямо в глаза брату и решительно закончил:

— Нет! Я должен бросить живопись!.. И заняться скульптурой. Там уж, по крайней мере, не мучает цвет…

Он взял левой рукой локоть правой, как бы держа на весу и раскачивая.

— Ну так и делай скульптуру, раз она тебе по душе, — просто рассудил Михаил. — У тебя хороши в скульптуре и Саломея, и мой портрет, и Добужинский, и Ремизов… — Он остановился, подумал и продолжал: — Но ведь после твоих «Ярмарок» все в один голос говорили, что это твоя тема. «Ярмарки»! — да таких нет ни у кого!

— «Ярмарки»… — Кустодиев чуть смягчился. — Там, пожалуй, есть то, что я хотел бы видеть в других вещах. Но, говорят, это лубок, а не картина… — Он встал, прошелся по комнате, «баюкая» руку. — Я, понимаешь, радостного искусства хочу, потому и мучаюсь. Ведь какой бы мороз ни был, солнце, появившись, растопит его. Я принципиальный оптимист и вдруг… расхныкался. Ну довольно.

В письме к жене в те дни он писал:

«…Единственное, что у меня есть, это моя работа, но ведь она дает пока еще одни мученья и те волнения, которые переживаешь в эти 3–4 часа, смену разочарований… Такой она (живопись. — А. А.) мне кажется ненужной, таким старьем и хламом, что я просто стыжусь за нее… Я так люблю все это богатство цветов, но не могу их передать: в этом-то и трагизм всего».

Высокая и беспомощная мечта многих людей России о прекрасном наталкивалась на неподвижное и жесткое тело действительной жизни. Не находя прекрасного вокруг, художники создавали полотна, которые давали иллюзию благополучия и воплощенной надежды. Поколение жаждало красоты.

Серов говорил: «Пишут все тяжелое. А я хочу отрадного!»

«Версали» Бенуа и «Маркизы» Сомова создавали иллюзию отрадного. Даже портреты своих современников (Блока, Кузмина) Сомов делал как бы сквозь дымку воспоминаний.

Рерих тянулся к древней и таинственной истории.

Дягилев славил красоту и писал: «Творец должен любить красоту и лишь с ней одной должен вести беседу во время таинственного проявления своей божественной сущности».

И для Кустодиева, который еще не нашел себя в живописи, это время было полно раздумий и поисков. К мукам нравственным прибавлялись физические страдания и… новые поездки за границу.

19

Поездка в Париж всегда праздник. Весной 1912 года после длительного лечения в тихом швейцарском городке Лейзене Кустодиев ненадолго появился в Париже — городе, где становятся знакомыми после первой же чашечки кофе.

Выйти из маленького домашнего отеля узким переулком к Сене, где воздух полон таинственных весенних испарений, пересечь мост и возле собора сесть в фиакр, запряженный парой до блеска вычищенных лошадей, — что может быть упоительней!

Миновать Лувр (какое счастье, что завтра там можно провести целый день), дворец Тюильри и выехать на Елисейские поля — это маленькое подобие Версальского парка. Здесь тот же простор, та же стройность, та же широкая царственность.

А вокруг Париж, такой изменчивый и постоянный, столь хорошо известный и все же неожиданный. Могучий дух Гюго витает возле собора Нотр-Дам. Свернешь в переулок — и вспоминается Бальзак, семейные пансионы, где обитал Растиньяк. Минуешь Сен-Шапель д’Оксеруа — в памяти встает Мериме.

Пройди на холм Монмартр — ты окунешься в мир современного искусства. Отсюда завоевывали мир импрессионисты, там и сейчас ведут спор кубисты, экспрессионисты и прочие ниспровергатели.

Взгляни вокруг внимательно и любовно — и ты узнаешь пеструю толпу, как на картинах Писсарро, кокоток, как у Тулуз-Лотрека, девушек Дега и Ренуара.

На высоком кожаном сиденье, под цокот копыт о булыжные квадратики, под тихое поскрипывание рессор, Кустодиев в модном полосатом костюме, изящно подстриженный — только что от парижского парикмахера, — чувствовал себя если не любимцем Франции, то по крайней мере ее желанным гостем. И казалось, нет и не будет больше никаких болезней. Не было семи месяцев в прошлом году и четырех в этом, проведенных среди сосредоточенной на своем здоровье публики Лейзена.

Фиакр мягко катился по улице Риволи. Палевые, светло-серые, голубоватые, почти белые дома. Темнеющие крыши со знаменитыми мансардами, в которых мечтают о славе не единицы, а должно быть, сотни художников, поэтов, музыкантов… Дома кажутся ажурными оттого, что на балконах металлические темные решетки, которые, как кружева, обрамляют дом. Если приглядеться, то рисунки решеток на каждом этаже разные. Как ни странно, Кустодиеву это напоминает ажурность наличников в средней полосе России. На мгновенье в памяти пронеслись привычные домики Кинешмы, Углича, Костромы, но Париж тут же вновь властно захватил его.

Борис Михайлович расплатился с кучером, с удовольствием ступил на мостовую и пошел пешком по боковой улочке, ведущей от Риволи к Гранд-Оперá. Он чувствовал себя здоровым. Какое это наслаждение — шагать не уставая, сгибать и разгибать руки, пальцы! Выздоровление — как пустыня, политая дождем, как оазис в пути.

Он сел за столик в крохотном кафе.

Соседом его оказался молодой японец.

— Я не помешаю? — спросил Кустодиев по-французски. Тот привстал и, поклонившись, даже подвинул русскому плетеное кресло. Но больше никто из них не сказал ни слова, в этом городе люди неназойливы. За соседним столиком слышалась английская речь, дальше — испанская.

Париж будит воспоминания, поэтизирует прошлое, скрашивает печальное настоящее.

…Боли в руке и в плече, которые то утихали, то вновь возникали вот уже в течение трех лет, стали особенно сильными. Ежедневно приходилось ездить на водолечение в клинику. Врачи не могли поставить диагноз, и лечение шло вслепую. Говорили то о ревматизме, то о внутренней опухоли. Ночами ходил Кустодиев из комнаты в комнату с головными болями до рвоты и с адской болью в руке. Наконец все доктора сошлись на одном: надо ехать в Швейцарию.

Курортный городок Лейзен встретил его горной тишиной и покоем.

Сестры милосердия. За окном четкий рисунок гор. Особая воздушная чистота. Буйные краски восходов и закатов. Прекрасная библиотека в клинике. Но снова неясность диагноза, приблизительность лечения. И тишина стала устрашающей.

Надежда на исцеление сменялась плохо скрываемым отчаянием. Даже чтение книг — от любимого Пушкина до молодого Куприна — не отвлекало от тяжелых мыслей. Эти первые швейцарские недели! Лучше никому не рассказывать о них…

Не скоро пришел момент облегчения, когда ему наконец разрешили работать. Можно было приступать к выполнению заказа издателя Кнебеля, который просил для «Русской истории в картинках» сделать групповой портрет русских писателей 40-х годов XIX века. Хотя работа эта не сулила ни натурщиков, ни богатства красок, писать приходилось со старых фотографий, дагеротипов, все равно он должен был сделать ее.

Помнится, с каким жаром начал изучать старые книги, воспоминания, вступил в переписку со всеми, кто мог помочь в подборе портретов Щепкина, Боткина, Белинского, Станкевича, Аксакова, Герцена, Тургенева — восемнадцати посетителей литературной гостиной 40-х годов XIX века.

Кнебель торопил его в письмах — близилось время издания «Русской истории в картинках».

И вдруг письмо от жены с известием о смерти Серова. Это был страшный удар. Кустодиев писал: «Как несправедлива эта смерть в самой середине жизни, когда так много еще можно дать, когда только и начинают открываться широкие и далекие горизонты, глубина и проникновенность — это самое драгоценное в душе художника, когда он уже не пишет, а творит и очаровывает». Даже чувствовал какую-то виноватость, что он «остался — а вот того, лучшего и близкого, нет…» И тут же в письмах прорвалась тайная мысль: «Как завидна такая смерть — без изнурительной медленной болезни».

Сразу обострились боли и чувство покинутости. Жена была далеко, писала часто, жаловалась редко. Но как можно забыть об ее одиночестве?

Как он жалел, что позволил тогда откровенно написать жене: «Ты вот пишешь про чувство одиночества, а я вполне это понимаю — оно у меня еще усиливается… сознанием, что я нездоров, что все, чем другие живут, для меня почти уже невозможно… В жизни, которая катится так быстро рядом и где нужно себя всего отдать, участвовать я уже не могу — нет сил. И еще больше это сознание усиливается, когда я думаю о связанных со мной жизнях — твоей и детей. И если бы я был один — мне было бы легко переносить это чувство инвалидности…»

Зачем было травмировать ее этим письмом? К чему обременительные откровения? Человек должен их прятать не только от окружающих, но и от себя. И все-таки он не удержался и опять написал, когда из Петербурга пять дней не было писем: «Милая Люлюшка! Ты избаловала меня своими письмами, присылая их почти каждый день, а потому перерыв в 3–4 дня меня беспокоит… меня ужасает сознание моей продолжительной и упорной болезни. Когда ей будет конец? Живя здесь, чувствую, что это полужизнь, без работы и без смысла».

И вдруг после всего пережитого — улучшение, почти выздоровление. И снова возврат к работе. Увлечение скульптурой почти прошло. Снова потянули краски. Он написал Н. И. Зеленскую на фоне Швейцарских гор. К тому же пришел заказ от Федора Федоровича Нотгафта: написать картину на русскую тему. Не потому ли столь упоительными ему кажутся эти дни в Париже?

Нет, жизнь стоит того, чтобы каждый день радоваться этому небу, всякий раз новому, и солнцу, такому яркому и щедрому. Пусть весы твоей судьбы потеряли равновесие, ты не должен кричать об этом. И только ты сам можешь уравновесить их. Положи на другую чашу умение находить прекрасное в жизни, создавать его сам — и станет легче… Взгляни вокруг! Цветущие каштаны над головой, их белые свечи — каждая, как маленькая церковь на Нерли. Круглые столики кафе. За одним из них красивая молодая француженка. Она давно здесь сидит — в шляпе с вуалькой, с рыжеватой челкой, в длинных перчатках. Будто сошла с полотна Ренуара. Как жаль, что ее не видит этот прекрасный художник. Правда, у каждого художника свои глаза, и видит он свое и по-своему. Кустодиеву, например, мешает его дальнозоркость.

Французские художники воспевают Париж, Бенуа — Версаль и Петербург, Васнецов — старинную Москву. Ему, Кустодиеву, милее русская провинция. Не столица, а провинция, по его мнению, определяет лицо России. Но видит он в своем воображении не тот или иной конкретный город, а как бы собирательный образ среднерусской провинции.

…Главная улица с двухэтажными белыми купеческими домами. Каланча в центре. Базарная площадь. Церковь. По улице движутся купчихи. В шелках, цветистых шалях, неторопливой, сытой походкой, как плывущие облака. Русские Венеры в расписных нарядах, языческие монументальные «бабы». Ах, ты!.. Кустодиев даже приостановился: идет по Парижу, а думает о чем?

Уже стемнело, газовые фонари льют желтоватый свет, разноязыкая пестрая толпа на мостовой, зонтики над столиками, яркие, как у Матисса… Французы, как и русские, остро чувствуют цвет, даже в одежде. Одежда… А у его купчих атласные нарядные платья и шали с русскими узорами. Опять купчихи? С ними нет сладу. Ведь он идет на концерт симфонической музыки слушать Моцарта и Стравинского (в Петербурге он встречался со Стравинским, а брат его, архитектор, сделал Кустодиеву даже план «Терема»). Смешно и странно думать здесь об этих толстухах…

Борис Михайлович вошел в здание филармонии.

Звуки настраиваемых инструментов, осторожное шарканье ног, шелест шелков, скрип стульев.

С первых же звуков Кустодиева охватило ощущение счастья — да, определенно после болезни он научился особенно ценить все, что дается человеку.

«Аллегро» Моцарта — сложнейшее в исполнении, изящное, как игра в воздухе двух бабочек.

Стремительные нервные звуки Стравинского обрушиваются, как водопад. Музыка — всегда движение. У Стравинского движение всякой небыли — чертей, кикимор, сказочной жар-птицы.

А слушателю вольно воображать свое движение, Кустодиев чуть прикрыл глаза, и жизнь неторопливого, непритязательного провинциального городка потекла перед его глазами.

…Рано-рано поднимается солнце. Но еще раньше встает хозяйка. Она идет на базар продавать домотканые половики, купить бочонок меду да кринку сметаны.

Солнце уже золотит яркие вывески: жостовские подносы, металлический крендель на лавке купца, надпись «Торговля чаем и фруктами».

Часы на главной площади — гордость городского головы — показывают восемь утра.

Площадь хоть и выложена булыжником, но заросла травой — лезет из всех камней.

Ну и, конечно, неизменная церковь, не собор католический, поражающий величием и холодной театральностью, а маленькая, белая, с голубым куполом, будто игрушечная, церковка.

Мелодия развивается, варьируется. Музыка звучит то забавно, задорно, то меланхолически-грустно. Не так ли идет и наша жизнь?

…А вон на площади появились купчихи. Их четверо. Одна стоит спиной: шаль с кистями, в розах, да и юбка — россыпь цветов. Напротив — женщина в возрасте, статная и степенная, в голубом платье. А дочь, самая юная здесь, лукаво поглядывает в сторону. Разговор матери интересует ее мало, больше — проходящие приказчики, а может быть, и офицеры (вот бы познакомиться с таким, чтобы усики у него были петербургские!). Губы ее тонко сдвинулись в усмешке. Деланое безразличие. Одна бровь выше другой. Сама вся затянута желтым атласом.

Кустодиев и не заметил, как под музыку Моцарта ожила перед ним его последняя картина, та самая, что сделана по заказу Нотгафта «на русскую тему». Ее можно было бы назвать «Воспоминание о России», а он назвал — «Купчихи». В сущности же, это воспоминание о России, чуть неподвижной, но яркой и самобытной. Быть может, эти купчихи всего лишь сплетничающие кумушки? Возможно. Быть может, они злы и сварливы дома. И не знают их руки, что такое труд. Но здесь, за границей, в зыбком чужом мире, они давали пищу его воображению, а их здоровье — силу. Может, потому, что сам болен? Он писал их монументальными, как статуи. И думал о них уже без досады на себя. Да, видно, он неисправим, жить ему в Париже воспоминаниями о русской жизни.

В Древней Греции был миф о Деметре, богине плодородия. Когда она покинула Олимп в поисках своей дочери, в запустение пришла земля, опустели пастбища, не родился виноград. Пришлось Зевсу пойти на уступки, разрешил он Деметре видеть свою дочь в течение нескольких месяцев в году. И сразу зазеленела земля, запестрели цветы в долинах. Не таковы ли и для него эти купчихи — женщины, богини плодородия, матери всего живущего.

Ах, скорей бы назад! Через два дня он едет в Швейцарию и возвращается в Петербург. А там — на Волгу! Надо, непременно надо проехать на пароходе по Волге. Кустодиев так отдался воспоминаниям, что вздрогнул от неожиданно раздавшихся аплодисментов. Поспешил подняться и наступил на подол платья сидящей рядом француженки. Смущенно пробормотал:

— Пардон, мадам.

…Возвращался он пешком, узкими улицами, ища одиночества в великом шумном городе.

20

Однажды к Кустодиеву приехал Игорь Эммануилович Грабарь. Известны были эрудиция Грабаря, широкий взгляд на живопись, любовь к ней, а также деятельная работа в картинной галерее Третьякова.

— Борис Михайлович, я пришел к вам переговорить относительно очень важного заказа на групповой портрет, — сказал Грабарь и быстро провел ладонью по голове.

Речь шла о заказе для Третьяковской галереи группового портрета художников «Мир искусства». Предложение было настолько же соблазнительно, насколько и сложно. И не так просто на него ответить. Правда, портреты некоторых «мирискусников» Кустодиев писал уже раньше: Лансере, Бенуа, Бакста… И все равно одно дело — портреты, иное — картина. Борис Михайлович прошелся по комнате в глубокой задумчивости.

«Мир искусства»… Наиболее значительное объединение XX века. Когда-то так назывался журнал, дерзко возводивший в принцип отсутствие точных идейных принципов. Не что, а как! Искусство, мастерство было главным принципом объединения. Но в 1904 году союз распался и возродился лишь недавно на новых, более прочных идейных основах. Художники «Мира искусства» охотно обращались к прошлому, искали в нем красоту и духовность, активно не принимали пошлость окружающего мира. Кустодиев был почти самым молодым в союзе. И вдруг ему писать Рериха, Грабаря, Бенуа, признать за собой моральное право на их оценку…

Грабарь принялся со свойственной ему жизнерадостной энергией уговаривать художника.

Кустодиев, осторожно подбирая слова, ответил:

— Поймите, Игорь Эммануилович, меня смущает ответственность… Справлюсь ли?

— Ну, вот это уж вы зря. Кому ж справиться, как не вам? Кто еще может такие портреты писать? Да никто после Серова. — Грабарь блеснул стеклами пенсне. — Соглашайтесь-ка, да и беритесь сразу за эскиз.

Б. Кустодиев. Портрет И. Я. Билибина, этюд к картине «Мир искусства».1914

Заказ был принят. И Кустодиев надолго потерял покой. Ходил ли, спал ли он, беседовал ли теперь с гостями, ехал ли куда — внутри шла работа. Это как в театре, когда действие происходит на авансцене, а закрытый занавес скрывает главное.

Как расположить всех? Двенадцать человек учредителей общества. Двенадцать человек — двенадцать апостолов. Но они не будут сидеть, как на «Тайной вечере». Здесь не годится эпическое спокойствие «Славянских композиторов» Репина. Надо передать уже в композиции характерный для «Мира искусства» дух дискуссии.

Работа эта затянулась не на один год. Кустодиев писал эскизы один за другим. На одном — все сидят вокруг стола, головы на одном уровне. Горизонтальная линия скучна! Не годится. Надо расположить с небольшим возвышением! Поставил в центре одну фигуру, вторую, получилась плавная волна. Плавная волна для «мирискусников», где на заседаниях надо разнимать спорящих? Нет! Сильнее движение композиционной линии, угловатее, резче. Поставить одного, а второго дать резко выходящим?

Тут что ни фигура, то личность!

Вот Билибин, Иван Яковлевич, старый товарищ по Академии художеств. Когда-то казался меланхоличным и задумчивым, а познакомились поближе — открылся в нем балагур и весельчак, знаток частушек и старинных песен, умеющий, несмотря на заикание, произносить самые длинные и забавные тосты. Поэтому и стоит он тут, как тамада, с рюмкой, поднятой изящным движением руки. Византийская борода вскинулась, брови с недоумением подняты вверх. Сейчас он произнесет такое, что все собравшиеся обернутся в его стороны.

О чем шел тогда разговор за столом? Кажется, к столу подали пряники. Бенуа обнаружил на них буквы «И. Б.».

— Ну-ка, признайтесь, Иван Яковлевич, — сказал он Билибину, — это ваши инициалы? Вы сделали для пекарей рисунок, так сказать, зарабатывая капитал?

Билибин засмеялся.

— Га-а-аспада! — сказал он, растягивая слова. — Я д-действи-тельно кр-рупнейший специалист по пряникам. Фигурные пряники были на Руси еще в XII веке и играли роль ма-а-магического действия, лекарства. Кто хотел стать, — тут Билибин заговорил быстро и гладко, — сильным и храбрым, съедал фигурный пряник с изображением барса или льва. Это шло от язычества… Ну-ка посмотрим, какой мне попадет пряник. — И он, закрыв глаза, протянул руку за пряником. — Солнце!..

Иван Яковлевич так и ушел от ответа, чьи инициалы изображены на пряниках. Он пустился тогда в рассуждение о корнях русского народного творчества, об умирании его в XX веке, призывая поверить в то, что если копаться в истории, то из пепла «вылетит обновленная птица Феникс»…

А вот левее Билибина сидят Лансере и Рерих.

Все спорят, а Рерих мыслит, не думает, а именно мыслит. Археолог, историк, философ, просветитель с задатками пророка, осторожный человек с манерами дипломата, он не любит говорить о себе, о своем искусстве. Зато его живопись говорит столь много, что уже есть целая группа толкователей его творчества, которая находит в его живописи элементы таинства, магии, предвидения. Его неподвижное лицо с голубыми глазами, слегка опущенными веками сосредоточено. Он избран председателем вновь организованного общества «Мир искусства».

Стена зеленого цвета. Слева книжный шкаф и бюст римского императора. Кафельная желто-белая печь. Все точно как в доме Добужинского, у которого происходило собрание учредителей «Мира искусства». На стене два овальных зеркала, висящих неровно. Отраженные косяки дверей резко отклонены (это, пожалуй, усилило неспокойный характер композиции).

В центре группы — Бенуа, критик и теоретик, непререкаемый авторитет. С Александром Николаевичем у Кустодиева сложные отношения. Бенуа прекрасный художник, любимые его темы — жизнь при дворе Людовика XV и Екатерины II, Версаль, стриженые боскеты, фонтаны, интерьеры дворцов. Историческим персонажам XVIII века Бенуа умеет придать искусственный вид, они кажутся марионетками, к превратностям исторических судеб художник относится иронично. И это близко Кустодиеву.

Что, если бы заговорил Бенуа-критик? Он заговорил бы негромко (как человек, привыкший к вниманию), с легкой гримасой скепсиса на губах (словно заранее знает, что скажет собеседник и как ему надо ответить), самоуверенно (лучший знаток мирового искусства!) и, конечно, увлеченно.

— «Ярмарки» Кустодиева? Это, пожалуй, интересно. Но… — тут последовала бы пауза, — там «дерутся краски». Нет европейской культуры.

Долгие годы Кустодиев, со свойственным ему затаенным самолюбием и неуверенностью в себе, читал статьи Бенуа и молча хмурился, не находя добрых слов… Впрочем, в последнее время критик стал к нему благосклоннее, гораздо благосклоннее. Похвалил «Праздник в деревне».

Борис Михайлович перевел взгляд вправо… Константин Андреевич Сомов, фигура невозмутимая и уравновешивающая своим молчанием спорящих Добужинского и Милиоти.

Портрет его писался легко. Он напоминал русского приказчика, хотя носил волосы на французский пробор. Белеет накрахмаленный воротничок, манжеты модной в крапинку рубашки, черный костюм отутюжен, холеные полные руки сложены на столе. На лице выражение невозмутимости, хотя… многие знают мучительную сторону его жизни.

Хозяин дома — старый друг Добужинский. Сколько пережито вместе, сколько пройдено верст по Петербургу!.. Именно он пробудил у Кустодиева любовь к этому «вымышленному» городу, к Достоевскому, к фонарям, отраженным в Мойке, к туману, оплетающему тревожные дома, в котором можно встретить прекрасную незнакомку. Черная пугающая вода, белые набережные и желтые газовые фонари. И ночь, белая, светлая, как призрак. Лишь иногда прелесть прогулок нарушалась разговорами на острые темы. Добужинский никому не уступал — поза его, кажется, удачно выражает несогласие.

О, эти испепеляющие споры «мирискусников»! Споры словесные, а больше живописные — линией, красками…

И все же ни один из художников не ворвался в художественный мир России так шумно и смело, как Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. Вот он, по диагонали от Билибина. Резко отодвигает стул и уходит. После выставки 1910 года имя его приобрело почти скандальную известность. Его обругал Репин. Ничего удивительного: у Кузьмы Сергеевича совсем другой глаз, иное видение. Таков он, стоящий в противовес всем, удаляющийся (или он не решил еще уйти?) художник с мужицкой внешностью волжанина.

Борису Михайловичу трудно было писать своего товарища. Он не так давно вернулся из Европы. Рассказывал, как в римском кафе кричали: «Стариков на божницу! Рафаэля не надо! Слиться с современностью, раскрыть поэзию машины! Мы, люди XX века, будущники, должны начать с голизны, с ощупи, словно мы только что родились!»

Петров-Водкин резко отодвинул стул и повернулся. «Стоп! — воскликнул Кустодиев. — Остановись!» Весело и торопливо рисовал найденный поворот фигуры.

…Слева — четкий профиль самого заказчика Игоря Эммануиловича Грабаря. Коренастый, с не очень складной фигурой, бритой квадратной головой, он полон живого интереса ко всему происходящему. Ученый, просветитель, редактор, автор монографий о своих современниках, хранитель богатств Севера, а главное — творец прекрасных пейзажей. Его «Февральская лазурь» — это россыпь драгоценностей: краски как самоцветы, десятки крохотных мазков лежат на одном квадратном сантиметре.

Да вот и здесь, на эскизе, глядя на вазу с вишневым вареньем, он, наверное, представляет, как изобразил бы это варенье на холсте, на какое множество оттенков разбил бы этот дивный вишневый цвет.

…А вот и он, автор. Себя Кустодиев изобразил со спины, в полупрофиль. Сидящая рядом с ним Остроумова-Лебедева — тоже новый член «Мира искусства». Но лицо ее легко «читается». Энергичная женщина с мужским характером как бы ведет разговор с Петровым-Водкиным. Возвышаясь, они образуют в ритме картины гребни волны.

Каково же место самого автора в обществе «Мир искусства»? Он видел в нем союз лучших художников России; богатая духовная жизнь, уважение к знанию, культуре, профессиональная взыскательность — все это им свойственно. И вместе с тем Кустодиев порой чувствовал себя там белой вороной. Его привлекал их углубленный взгляд на историю, поиски всего лучшего в прошлом, но ему хотелось это прошлое больше обратить к настоящему.

Он-то устремлен не в историю, а в сегодня, не в таинство, а в быт, в цвет и красоту. Ведь именно в быте проявляются психологические черты народа, его склад. У него было необъяснимое убеждение, что приметы сегодняшнего скоро уйдут, а его «Ярмарки» и «Купчихи» станут своего рода историческими картинами.

Его обвиняли то в иллюстративности, то в стилизаторстве, то в серовском психологизме, то в лубочности и примитиве. А он был самим собой, в разные годы разным, всегда разнохарактерным, и задавал загадки критикам. Он типизировал образ, создавал символ, переходя от декоративности к психологизму.

Много ли он успел? Увы! Ему кажется, почти ничего. Он дорожит самостоятельностью. Как бы ни назывался союз, в который он входит, а таких уже было три — «Новое общество художников», «Союз русских художников», «Мир искусства», — он остается собой, сегодня верящим в себя, а завтра неудовлетворенным, художником с «душой-астраханкой», влюбленным в краски, цвет, в яркую ярую Русь. И еще — он хочет немножко больше, чем другие, — праздника!

Не раз уже писал свои «Праздники в деревне», удалось ему наконец соединить древнерусскую фреску, иконопись и народное творчество, сопроводив все это добродушным отношением. Отказался от соблазнительного пленэра, пренебрег воздушной средой, психологизмом, композицию «вытянул» (соотношение ширины и высоты 1:3). Дал волю ликованью и локальному цвету и «рассказал» о народном сельском празднике весело, с улыбкой.

21

И опять — Муза, любовь, неуловимый образ. На этот раз речь идет о Сомове — с сестрой (а не женой, потому что жены не было) Константина Андреевича была дружна Юлия Евстафьевна. Она знала и Лизу Мартынову, тоже художницу, влюбленную в Сомова и так рано ушедшую из жизни. Бедная Лиза! Ее писали собратья-художники. Бакст изобразил ее в эффектном платье, светской красавицей. Малявин написал во время болезни в постели, с книгой на коленях и печальным лицом. Сомов писал ее несколько раз, и каждый раз это были разные лица Лизы, и только один портрет, названный «Дама в голубом», Юлия Евстафьевна называла шедевром.

В доме Кустодиевых не раз спорили о том, чтó есть красота, женская красота. Сомов показывал свои картинки-эскизы: маркиза на карнавале, изящная маленькая красотка, то танцующая, то спящая, то ждущая поцелуя от кавалера в белом парике.

Повторяли мэтра Бенуа: «Красота есть последняя путеводная звезда в тех сумерках, в которых пребывает душа современного человечества. Расшатаны религия, философские системы разбиваются друг о друга, и в этом чудовищном смятении у нас остается один абсолют, одно безусловно-божественное откровение — это красота. Она должна вывести человечество к свету, она не даст ему погибнуть в отчаянии. Красота намекает на какие-то связи всего со всем…»

На мольберте хозяина стояло небольшое полотно с незаконченным портретом одной актрисы, весьма круглолицей и полнотелой. С некоторых пор Кустодиева и днем и ночью преследовали такие дамы, они еще не стали его Музой, но составляли резкий контраст с маркизами Сомова. Это не мешало художникам быть друзьями, даже напротив: противоположности дополняют друг друга.

Юля хорошо знала, как складывались отношения Сомова с Лизой Мартыновой, как долго и мучительно он ее писал, она помнила веселый сговорчивый характер Лизы, знала, что сеансы их часто прерывались. У Лизы нашли чахотку, и она то и дело уезжала в Крым. А как хороша была! Прекрасные синие глаза, брызжущие искрами, — но Сомов придал им такую глубину, такой трагизм, о каком Лиза и не помышляла. Он надел на нее платье из своего любимого XVIII века, дал в руки старинную книжку, а вокруг интерьер того времени.

К. Сомов. Дама в голубом

Как удалось Косте «не засушить» портрет, не заскучнить за те четыре года, когда продолжалась работа? Как он сохранял глубину и свежесть взгляда? Он писал влюбленную в него Лизу, но… он писал и себя, свои внутренние терзания. Справедливо сказал поэт Кузмин: «О как невесел этот галантный Сомов! Как тяжела ты, легкая любовь!» Создавая беспечные, радостные картины, был он грустным, и на любовь Лизы не ответил, не мог ответить. В последние годы он даже жаловался на ее назойливость, избегал ее. Бедная Лиза!

Как сумел он вытащить на свет глубоко запрятанную печаль и боль, горечь неудовлетворенности? Как сумел передать это нежное и вместе с тем болезненное выражение губ, глаз?.. Случилось так, что в тридцать с небольшим лет она скончалась, не успев стать ни художницей, ни возлюбленной.

Так думала, глядя на мужа и Сомова, Юлия Евстафьевна, быть может, бросая ревнивые взгляды на полную даму на мольберте.

Что делать? Все в мире сложно, она перестала быть Музой (хотя муж ее по-прежнему любит), а вот Лиза, которую не любил Сомов, вдохновила его на этот изумительный портрет.

22

Глаза у Кустодиева светло-карие, лучистые, с веселыми, насмешливыми искорками. Насмешливой иронией он прикрывал то грусть, то несуразности окружающего, то недуг, становящийся все сильнее. Ирония — это его оружие, самозащита…

В конце 1913 года Кустодиев вернулся на милую и злополучную свою родину после очередного лечения за границей (на этот раз в Германии). Новый, 1914 год встретил в Петербурге, полный тревожных надежд.

— Ну, рассказывай, как там в Берлине? — спрашивал Михаил.

Кустодиев, не любивший всерьез говорить о своих болезнях, улыбнулся.

— Ну что рассказывать? Что твой брат — находка для медиков? Что уникальный случай мой привлек внимание европейской медицины? Что профессор Оппенгейм оперирует только уникумов?

— Да, да. И как же он взялся за тебя? За какой гонорар?

— Гонорар? Ну, братец, ты мыслишь упрощенно, — весело отвечал Борис Михайлович. — Хирургу, если у тебя, например, сердце справа, а не слева, или одно легкое, или какая-нибудь таинственная штуковина в тебе сидит, ему и деньги не нужны. Так вот, Оппенгейм не взял с меня ни копейки. Я просто подарил ему картину.

— А каковы перспективы?

— О, самые радужные! Через год я снова еду в Германию. Оппенгейм обещал повторить свою операцию, и после этого — полное выздоровление!..

Юлия Евстафьевна слушала этот почти шутливый разговор, а в памяти ее проносились месяцы отчаяния и недели надежд. Врачи говорили то о костном туберкулезе, то о церебральном менингите. Заставили надеть корсет на целый год. Оппенгейм приказал его выбросить. Оперировал, предупредив, что возможно ухудшение, но если через год сделать еще одну операцию, то больной будет здоров. Это был первый врач, который заставил поверить, возвратил надежду Юлии Евстафьевне. Но в глазах ее не исчезало выражение скрытой грусти.

— Теперь я чувствую себя Ильей Муромцем, — бодрился Борис Михайлович. — Вот получил письмо от Лужского, зовет в Москву. МХАТ предложил сделать оформление к спектаклю «Смерть Пазухина».

…Москва и Петербург, писатели, художники, музыканты жили предчувствиями, а в такие времена тянет к истории. История, прошлое — это ведь сокровищница, в которой стоит покопаться. Каждый находит там свое. Стравинский находил языческие и скоморошьи звучания, Рерих-археолог — могучие образы былого.

Композитор Скрябин собирался возгласить новой религией музыку, космос, которые объединят всех в общем экстазе…

Писатель Ремизов (портрет которого Кустодиев делал уже дважды) говорил о том, что в минуту опасности дети припадают к матери, человек — к истории родины, вот почему все жадно набросились на молоко от сосцов Волчицы-Истории… Был он забавен, как старичок-полевичок, коллекционировал старые русские слова, собирал старинные игрушки, матрешек, уродцев, кикимор. И сам походил на них.

Он, Кустодиев, ищет в прошлом то, чего не хватает настоящему, — цельность. Блок говорил: «Родина, подобно лицу матери, не испугает никогда ребенка». Кустодиеву хотелось добавить: «Но ребенок может разгладить морщины матери».

В конце февраля 1914 года сговорились, что художник будет лепить голову Блока. Со свойственной ему краткостью и аккуратностью Блок записал тогда в записных книжках:

«27 февраля. Вечером к Кустодиеву. 3… часа позировал стоя и не устал. Вымазался пластилином».

…Послеобеденное время. Юлия Евстафьевна в платье с белым гипюровым воротником, которое делало ее похожей на гимназистку, сидела на диване и читала стихи:

Осенний день высок и тих,

Лишь слышно — ворон глухо

Зовет товарищей своих

Да кашляет старуха.

Тут позвонили в дверь, и вошел Блок. Он был красив и строен, но с первого же взгляда Кустодиев уловил в лице его какое-то беспокойство. Следы усталости, быть может, бессонной ночи. Глаза холодноватые, настороженные.

Кустодиев любовался головой Блока, ему доставляло удовольствие изучать это лицо: крупный нос, большие изменчивые глаза, — ловить за внешней сдержанностью душевный трепет. И радовался натуре — ведь он мог хорошо работать лишь тогда, когда «любил натуру».

Кустодиев с увлечением мял в руках пластилин. Через некоторое время Блок спросил, работает ли телефон, и пошел в коридор позвонить.

Вернулся он совершенно иным. Лицо словно засветилось изнутри. Глухим голосом говорил малозначащие слова, но чувствовалось сдерживаемое волнение. Откинул голову. Крылья носа трепетали. Он не замечал никого, погруженный в собственные мысли.

Это было именно то выражение, которого так ждал художник. Он быстро ощупал пальцами скульптуру, что-то убрал, что-то добавил. Ах, никак не давались эти веки, крупные, «полумесяцем», «прозрачные» веки! Пластилин послушно плавился под пальцами, художник торопился.

Вдруг лицо поэта опять померкло. Какая мысль посетила его?

В изнеможении опустились руки.

Юлия Евстафьевна сказала, что стол накрыт, все готово, она ждет их. Подошла к мужу, помогая ему встать. Он оперся о ее плечо, виновато посмотрел на гостя, и все направились в столовую. Дети вскочили навстречу отцу, и он просиял.

Поэт взглянул на счастливое лицо больного художника и отвел глаза, боясь быть угаданным. Зная о физических болях Кустодиева, он страдал сам. В записной книжке тогда же пометил: «Почти болен перед Кустодиевым».

После чая хозяин решил показать Блоку картину, которую он делал по заказу Нотгафта.

— Непременно хочу знать ваше мнение, — сказал Борис Михайлович.

Это были «Купчихи».

Блок смотрел долго. А потом заговорил о том, что символы неотделимы от искусства, что женщина — символ России. Но для разных художников это разная женщина. Например, у Андрея Белого Россию-женщину заколдовал злой колдун, механический колдун XX века. У Кустодиева эти женщины символизируют Россию радостную, праздничную, но не спит ли она в своем довольстве?

Под умный говор сказки чудной

Уснуть красавице не трудно, —

И затуманилась она,

Заспав надежды, думы, страсти…

Кустодиев слушал, радуясь проницательности Блока.

Простились они тепло, унося в душе чувство взаимопонимания.

…С первыми летними днями 1914 года семья художника уехала, как всегда, под Кинешму. С упоением писал Кустодиев пейзажи Костромской губернии, жатву в деревне, наслаждался миром и солнечным светом.

Был тихий летний полдень. Он лежал в гамаке, в тени берез, и мечтал о том, как осенью поедет в Москву, зайдет к Грабарю в Третьяковскую галерею посмотреть новую экспозицию, как встретится с Лужским в Художественном театре, побродит по москворецким улочкам, а там, глядишь, и зима. Снова берлинская клиника, хирург Оппенгейм, операция, и он сможет не только ходить с палочкой, но плавать и, как прежде, ходить на охоту.

Пахло мятой, цветами, малиновым вареньем и тем густым ароматом, что дают зрелые июльские травы.

Скрипел коростель. Жужжали осы. Все эти запахи и звуки, казалось, плавились в знойном июльском воздухе под солнцем.

Вдруг со стороны дороги послышался стук копыт, все нарастающий шум колес, и через минуту совсем близко промчалась бричка, в которой стоял в рост человек в картузе и кричал, повторяя одно слово: «Война, война! Война с германцами!»

Кустодиев вздрогнул.

Дети перестали качаться на качелях.

Собака с лаем бросилась за бричкой.

Через несколько дней Борис Михайлович писал:

«Как все это неожиданно и стремительно быстро произошло, и все и вся перевернуло вверх дном».

«Выбит из колеи всем этим. Работать не хочется, что делалось раньше с увлечением, теперь потеряло смысл».

«Здесь кругом стоит вой и рев бабий — берут запасных… Моего брата, видимо, возьмут, если уже не взяли, он в Петербурге инженером и недавно отбывал воинскую повинность».

«Очень хочется ехать в город отсюда, все-таки ближе к большой жизни — жить теперь в деревне и вести растительно-созерцательную жизнь как-то стыдно».

Когда они появились в Москве, на улицах проходили манифестации. Говорили о «всеславянском братстве», о победе наших войск на галицийском фронте.

А в это время брат Михаил, которого взяли в армию, писал о беспорядках на фронте. В газетах печатались списки убитых.

Смутно было на душе у Бориса Михайловича. Сразу заныли старые раны. В голове громоздились мысли о смертельной опасности для брата, о бедствиях всего народа. И все эти мысли завершала одна, очень личная: «Итак, я отрезан от единственного человека, который может меня спасти…» Немецкий профессор из берлинской клиники Оппенгейм был недосягаем, через границу проходил фронт.

23

Он сидел на высоком берегу Волги, там, где вливается в нее Ока и на десятки верст открываются широкие русские дали. Делал наброски в альбоме.

Внизу шумела Нижегородская ярмарка. Залиты солнцем деревянные ряды — оглобли, дуги, колеса, посуда расписная, с золотом, прялки разные, корытца, вальки, матрешки…

Звенела бело-малиновая церковь купцов Строгановых. Там шло молебствие о русских воинах, проливающих кровь на войне с германцами.

Завтра Борис Михайлович напишет своему другу Нотгафту: «На пароходе доехал только до Нижнего, дальше побоялся — ноги мои так себя неважно чувствовали, что не рискнул путешествовать с ними в таком виде и поехал назад… Пробыл один день в Нижнем и почти полдня просидел на берегу на бульваре… И совсем не видно было, что где-то сейчас происходит война, жестокая, ужасная, — все так же лениво плыли белые облака и так же тихая река влекла на себе лодки и баржи, так же в церквах звонили в колокола».

Вот она, Волга! Здесь дышалось легко, ширилась грудь, и художник чувствовал волнение — предвестник вдохновения. (Муза его не покидала, несмотря ни на что.)

Кустодиев расположился в нелюдном месте. Он вообще любил путешествовать один, оставаясь наедине с дорожными впечатлениями; если знакомился, то лишь с интересным типажом, подходящей натурой.

Кто-то остановился за его спиной и смотрел в альбом. Зеваки сопровождают художников всюду, и обычно общение с ними ограничивается молчаливым разглядыванием. Однако на этот раз зритель оказался настолько разговорчивым, что ни сухие ответы, ни даже молчание художника не подействовали на него.

— Можно глянуть? — Не дождавшись ответа, паренек лет пятнадцати в хромовых сапогах спросил опять: — Аль нельзя?

— Да смотри, если что поймешь, — нехотя ответил художник.

— Вона какая река-то у вас похожая. Одним карандашиком, и все как есть тут. И пароходы, что тараканы, расползлись по ней…

Паренек, по всей вероятности, купеческий сын — хромовые сапоги, шелковая рубаха.

— Да, Нижний Новгород — красота, не чета нашему селу, — не умолкал парнишка. — Сами-то мы из ветлужских лесов, папаша мехами промышляет.

— Ну и что же, вы сюда меха привезли?

— Да меха-то мехами. Папаша наш с братом приехали. Так, думаю я, они продали уже мехов-то целковых на пятьсот. А Дарья-то, это брательникова жена, подарков накупила — страсть! Парчи на сарафан, зонтик, кубового ситцу, козловые ботиночки да серьги еще… Ну и ярмарка, скажу я вам, в Нижнем. Папаша меня первый раз с собой взяли. Я так и ходил раскрывши рот…

Борису Михайловичу начинал нравиться этот парнишка.

— Гляньте, вон какая церковь-то. Смотришь — словно чай сладкий пьешь. А кресты у той церкви широкие, как ладони у великана.

Кустодиев ухмыльнулся в усы, удивляясь образному языку парнишки и внимательно вглядываясь в него:

— А знаешь ли ты, — сказал он, — что церковь эту построил Григорий Строганов еще при царе Петре? Приехал Петр, зашел помолиться в церковь и вдруг видит: Христос как две капли воды — Григорий Строганов. Рассердился царь, говорит: «Царь земной небесному царю только молится, а ты мне свою образину подсунул, не гость я у такого хозяина». Уехал и больше не захотел видеть Строганова.

— А я расскажу вам, как папаша с братом поспорили за эту церковь, как сторговали все товары да выпили изрядно. Дарья-то как раз сапожки покупала, а то бы они при ней не поспорились. Она гордая у нас, как взглянет — то ли крыльями взмахнет, то ли оглоблей ударит. Да, может, они пойдут тут. Ну так вот, папаша, выпимши, говорит брательнику: «Глянь-ко, как окно-то высоко, сажень с четвертью, поди, будет от земли». А брательник ихний: «Будет уж! И одной-то нету». — «Как так?» — папаша. А брательник опять спорит. «Давай, — говорит, по рукам бить». И ударили. А дядя Онисим возьми да и полезь на церкву-то с бечевкой — вымерять. Народ собрался, глазастает. Только дядя Онисим встал на красную подклеть, руку с бечевой протянул к окну — глядь, Дарья идет с угла. Как встала она, брови сдвинула, стоит, молчит. Папаша мой повернулись к ней, посмеиваются. Дядя Онисим, как увидел ее, спрыгнул с окна, и говорит так скоро-скоро: «Да вот, — говорит, — мы тут поспорили, сколь саженей будет. Да и меряем». А Дарья молчит и молчит. Что брови, что губы — черные головешки. Потом подошла, под руку его, как королевна, взяла и поплыла следом за моим папашей. К пристани пришли, на пароход взошли. А Дарья ни словечушка так и не сказала. Разом мужики оба трезвые стали. Вот какая у нас Дарья.

Паренек вытащил из кармана гребешок, подул на него. Старательно расчесал волосы. Поплевал на ладонь, пригладил затылок и опять взглянул в альбом художника.

— Вот вы книжки читаете, малевать-рисовать научились. Однако интересуюсь я, к примеру, сколько вам за эту картинку денег дадут?

Кустодиев усмехнулся: ох уж эта манера все переводить на деньги!

— А нисколько. Это, брат, этюды называются, наброски, понимаешь?

— Это что же, вы столько стараетесь, и за эту картинку денег не заплатят? — удивился паренек. — А вот за эту? Тут солнце у вас, как шарик воздушный али ягода малиновая. Я дяде скажу, он вам деньги за нее даст. Целковый не пожалеет, вот истинный крест. Пойдет?

— Нет, не пойдет, — улыбнулся художник, — мне самому это солнце пригодится.

— А-а, — разочарованно протянул паренек, — вода у вас всамделишная на картинке, хоть рукой погладь. Ну совсем как сейчас вон на том месте.

Они оба взглянули на Волгу. Садилось солнце, темнели вдали луга. Солнце золотило деревья.

На тропинке, ведущей сюда, наверх, Борис Михайлович вдруг увидел двух мужчин и женщину впереди. В картузах и косоворотках, мужчины не привлекли его внимания. Зато женщина! Длинное лиловое платье, прямой пробор, коса темная, груши-серьги в ушах, на руке полушалок. Щеки алеют густым закатом. Красавица на фоне Волги. Она шла, как что-то неотвратимо прекрасное, как подарок судьбы. Она закрывала собой этих мужчин, всю ярмарку, все лавки внизу, все, кроме Волги…

— Э-э, — паренек привстал, — да вон они сами идут, с Дарьей.

Как медленно-величавы ее движения, как по-русски строг рисунок бровей, как гордо и вместе с тем скромно смотрят глаза. Она приближалась, словно вырастая из земли.

Попросить бы ее так постоять, да разве такая станет позировать? Вот заметила, что глядят на нее, но даже бровью не повела. Только глазами показала двум следовавшим за ней мужчинам на паренька, что расположился рядом с художником. Любопытства к его альбому не проявила, но и гордости не показала; молча поклонилась и глазами чуть-чуть улыбнулась.

Посмотрела на палку, стоявшую рядом, у скамьи, еще раз внимательнее и даже, показалось Кустодиеву, сочувственно взглянула на него и наклонила голову. Так плавно, так величественно, словно Богоматерь на иконе, — и прошествовала дальше.

А паренек бросил последний взгляд на альбом и с сожалением проговорил:

— И-и-их, живут же люди. Две-три закорючки проведут по бумаге — глядишь и галку узнаешь, и с вороной не спутаешь. А мы… все торгуем, торгуем. Прощевайте пока!..

Кустодиев долго смотрел вслед уходившей женщине. И уже видел перед собой будущую картину…

Волга, пестрая в лучах солнца Волга. Желтые березы, багряные клены, золотой купол церкви, мелкие фигуры на втором плане, а на первом плане, как памятник русской красоте, России, с ее несуетливостью, статью, загадочностью, — она, женщина.

Б. Кустодиев. Купчиха. 1915

Так, а может быть, и чуть по-иному увидел Кустодиев свою картину «Купчиха».

Тут был русский пейзаж, и не тот знаменитый левитановский серенький день, а пейзаж, который любят народные мастера, сказочники, песенники Руси. Яркий, как на лубке, веселый, как народная игрушка. Где еще в Европе столько золота клали на купола, золотые звезды бросали по синему? Где еще есть такие маленькие веселые церквушки, отраженные в низине вод, как на просторах России?

Картина писалась, как всегда, вначале быстро, а потом… Полотно взял большое. Женщину поставил во весь рост, во всей ее могучей красоте. Над «базаром красок» властвовал лиловый с багрянцем цвет, нарядный, праздничный и взволнованный.

Его купчиха не была для него просто женщиной из зажиточных купцов, нет! Так же как в тех «Купчихах», которых он писал в Швейцарии, о которых думал в Париже, его увлекли переливы шелка, узоры платка, блеск сережек в ушах, теплый румянец на щеках, тяжесть волос, ну и, конечно, русская краса.

«Купчиха» 1915 года величава, как широкая Волга за ее спиной. Стоит она в платье тревожного фиолетового цвета на фоне текучего русского быта. Там и церковь, и птички летят, и река течет, пароходы плывут, и молодая купеческая пара идет — залюбовались красавицей. Все движется, бежит, а она стоит, как символ постоянного, лучшего, что было, есть и будет, что так хотел бы сохранить художник.

24

Юлия Евстафьевна в изнеможении опустилась на диван. Был поздний вечер. Дети уснули, но покоя на душе не было. От мужа вот уже больше недели нет писем. Как его дела? Здоров ли? Как продвигается работа в Москве над декорациями к пьесе «Волки и овцы» для МХАТа?

В последнее время она недовольна собой. Раньше умела скрывать озабоченность, волнения. Безмятежное, беззаботное состояние, даже недолгое, покинуло ее в последнее время. Не далее как три дня назад она писала:

«Боря, очень сожалею, что расстроила тебя своим письмом, но было уж очень тяжело. За детей внесла — за Киру 75 руб., за Ирину — 60 руб. за ученье и 60 руб. за завтраки до Рождества. Детям говорили речь священник и директор. Говорили о войне, о тяжелом времени, что надо подавлять в себе злобное чувство к немецкому языку…»

Через несколько дней сетовала на положение в стране. Вместе с Кирой и Иринушкой они готовили посылку на фронт. «В России недостаток ваты и бинтов. Я научилась делать бинты из старого полотняного белья, и мы хотим отправить на передовую. А то там иногда землей раны затыкают».

Муж работал в последние месяцы с каким-то особенным азартом. Только что кончил «Купчиху», начал запоем писать «Красавицу», а еще иллюстрации, декорации. Часто им приходилось быть врозь. Он в Москве, она в Петербурге, вот как сейчас. Борис Михайлович подчас, раздраженный ее обидами, отвечал резко:

«Я мучительно работаю, а ты нервируешь меня», «Мои отношения к тебе остаются те же, я скучаю о тебе, и это правда… Сказать тебе прямо: сиди и жди — это было бы жестоко, хотя фактически так и есть. Это (жестокость по отношению к тебе) я остро чувствую, и это доставляет мне большую неприятность. Но переменить я ничего не могу».

Недавно законченная «Красавица» теперь висит в его мастерской. Газеты писали о ней: «Вот уж кто чудит, так это Кустодиев… Он как будто умышленно кидается из стороны в сторону. То он пишет обыкновенные хорошие дамские портреты, вроде господ Нотгафт или Базилевской… а то вдруг выставляет какую-то дебелую „красавицу“, сидящую на расписном с букетами сундуке… Нарочитое и выдуманное безвкусие».

Юлия Евстафьевна вздохнула. Поднялась с дивана, осторожно притворив дверь, вошла в комнату-мастерскую. Из окон видна желто-белая церковь и вокруг сад. Это очень радовало мужа на их новой квартире в Петербурге на Введенской улице.

Она зажгла свет, и сразу ярким пятном на стене засияла «Красавица». Юлия Евстафьевна невольно улыбнулась.

Ленивая, огромная, красивая, ей тесно, «ее чересчур много», она как бы «вываливается» из холста. Ни малейшего раздумья и сомнения на красивом лице. Ее тело написано с той же любовью к фактуре, что и одеяло. Та же шелковистость, та же розовая мягкость.

Б. Кустодиев. Красавица. (Одна из Муз самого трудного периода жизни художника)

Любит ее художник, снисходителен к бездумности? Или насмешничает? Еще недавно была «Купчиха» — народный идеал, почти некрасовская женщина. И вдруг — «Красавица»… Чуть-чуть толще, чуть-чуть ленивей, чуть-чуть красивей — и нет идеала. И все же есть цельность, завидная цельность.

Писал он ее с актрисы МХАТа Шевченко, но как гладко написано, без малейших следов от мазка, в дивной манере старинных мастеров!.. Не это ли усугубляет ее бездумность? Ах, если бы ей, Юлии Евстафьевне, чуточку этой беззаботности!..

В Москве Кустодиев разговаривал с актером Лужским.

— Ну как, смотрел Немирович-Данченко мои декорации? — спрашивал Борис Михайлович артиста Московского Художественного театра Василия Васильевича Лужского.

— Да-да. И весьма хвалил, — отвечал тот.

— Хвалить-то хвалил, да все-таки второй акт мне, кажется, не удался. Хочу его проще сделать. У Островского нет ни в чем усложненности, вычурности. У него действие развертывается неторопливо, и декорации такими должны быть. В комнате Купавиной цвет обоев я думаю взять голубой. Драпировку повесил на окна — и стало уютнее. Колонны уничтожил. Как думаете, Василий Васильевич, лучше стало?

— Без сомнения, Борис Михайлович.

Огромная фигура Лужского выделялась в проеме двери, головой он касался притолоки.

— Однако жаль, что Константина Сергеевича, да и Москвина нет сейчас в Москве. Если у них появятся возражения, поздно будет. Переделывать нельзя. Хорошо, когда еще в эскизах все обговорено. Я могу работать при условии определенно высказанных пожеланий до начала работы.

Б. Кустодиев. Красавица (деталь). 1915

— Мне ваши декорации, Борис Михайлович, очень по душе, я отношусь к ним с доверием и искренностью.

— Вот-вот! Именно это я и хотел вложить в свои декорации: доверие и искренность. Вы меня хорошо понимаете, — Кустодиев поднялся с кресла, не без труда, с помощью палки.

— Ну а теперь, — сказал он, — как сговорились, дорогой Василий Васильевич. Вы не откажете мне в прогулке по Москве?

Лужский на секунду задержал взгляд на ногах гостя.

— Нет-нет, пожалуйста, не отказывайтесь. Вы так хорошо умеете показать Москву, а для меня это такая радость! Я чем дальше, тем больше жаден до радости. Что делать? Неисправимый оптимист. Знаете, у Бетховена есть такие слова: «Жизнь — это трагедия. Ура!» Ура! Мы идем гулять… Кстати, и Перетта Александровна не хватится нас, мы вернемся к ее приходу…

Лужский помог художнику надеть пальто. Они вышли из дома, и сразу же удалось взять пролетку. На облучке восседал извозчик.

— Обратите внимание, — прошептал Кустодиев. — Сидит величественно, словно царь… Синий кафтан, красный кушак, высокая шапка… Между прочим, недавно я писал царя на фоне Кремля. Сначала фон сделал. Потом — Его Величество. Но вот величества-то и не получилось. Вышла заурядная, как ни старался, фотография.

Лужский подмигнул:

— Небось, не очень старались-то, Борис Михайлович?

У того лукаво блеснули глаза:

— Что вы, как можно, Василий Васильевич… Это министры мерзавцы, а царь хороший.

— В какой край прикажете? — пробасил кучер-лихач и чуть повернул голову, скосив недоверчиво глаза. Убедившись, что седоки степенные, поинтересовался: — Быстро аль шагом?

— Небыстро, небыстро.

Кустодиев пристально глянул на кучера: обветренное, загорелое лицо, борода черная как смоль. Красиво! Спросил:

— Откуда сам-то будешь?

— Керженские мы.

— Из старообрядцев, стало быть?

— Точно, ваше благородие.

— И что ж, тут, в Москве, много вас в лихачах-то?

— Да много не много, а хватает. На Сухаревке свой трактир.

— Вот славно, туда мы и поедем. Вы не против, Василий Васильевич?.. На Сухаревку!

Пролетка остановилась недалеко от Сухаревой башни, возле трактира Ростовцева, и друзья зашли в низкое каменное здание с толстыми влажными стенами.

Запах табака, сивухи, вареных раков, солений, пирогов ударил в нос.

Огромный фикус. Красноватые стены. Низкий сводчатый потолок. И в центре за столом сидели лихачи в синих кафтанах, с красными кушаками. Они пили чай, сосредоточенно и молчаливо. Головы подстрижены под горшок. Бороды — одна длиннее другой. Они не просто пили чай, держа на вытянутых деревянных пальцах блюдца, они как бы священнодействовали, монументальные, иконописные. Это секта. Это старообрядцы. У того, что в центре, не лицо, а апостольский лик, такой способен, вероятно, и на самосожжение.

Что-то вечное, непреходящее исходило от них. И в то же время художник остро чувствовал сиюминутность увиденного. Пройдет короткое время — и их не будет. Трамваи, конки, паровозы, что-то еще придумает человек — и не останется таких лихачей. Ах, как бы хорошо это схватить на полотне!

Подумалось: центр картины должен быть монументальным, зато вокруг все в движении, половые с чайниками, кошка, прилавок у буфетчика. На стенах жостовские подносы с узорами на черном фоне, городецкие доски с их таинственной детскостью…

Потом, когда художник вернется в Петербург, он будет долго работать над картиной, которую назовет «Московский трактир». Это будет еще одна картина «нового Кустодиева», картина-символ, картина-синтез.

Его сын Кирилл Борисович напишет в воспоминаниях: «Сначала эскизы в альбоме. Решив композицию, перешел на холст; наметил жидкой охрой рисунок. Сперва написал фон, потом приступил к фигурам. При этом он рассказывал, как истово пили чай извозчики, одетые в синие кафтаны. Держались чинно, спокойно, подзывали не торопясь полового, а тот бегом „летел“ с чайником. Пили горячий чай помногу — на дворе сильный мороз, блюдечко держали на вытянутых пальцах. Пили, обжигаясь, дуя на блюдечко с чаем. Разговор вели так же чинно, не торопясь. Кто-то из них читает газету, он напился, согрелся, теперь отдыхает.

Отец говорил: „Вот и хочется мне все это передать. Веяло от них чем-то новгородским — иконой, фреской. Все на новгородский лад — красный фон, лица красные, почти одного цвета с красными стенами — так их и надо писать, как на Николае Чудотворце — бликовать. А вот самовар четырехведерный сиять должен. Главная закуска — раки. Там и водки можно выпить „с устатку…““ Он говорит, а я ему в это время позирую: надев русскую рубаху, в одном случае с чайником, в другом — заснув у стола, я изображал половых. Позировал ему еще В. А. Кастальский для старика извозчика. Портретное сходство, конечно, весьма приблизительное, так как отец старался верно передать образ „лихача“, его манеру держать газету, его руки, бороду.

Он остался очень доволен своей работой: „А ведь, по-моему, картина вышла! Цвет есть, иконность и характеристика извозчиков получились. Ай да молодец твой отец!“ — заразительно смеясь, он шутя хвалил себя, и я невольно присоединился к его веселью».

25

…Осень в Питере никогда не бывает светлой. Юлия Евстафьевна проводила детей в училище. Горничную отправила в магазин, взглянула в большое зеркало и осталась собой недовольна: бледна, худа, только волосы еще пышные. Захотелось перечитать старые письма. Открыла секретер и достала пачку.

Вот они, небольшие, в клетку, в линейку гладкие листочки, исписанные его четким убористым почерком. Конверты маленькие, но вместительные, в некоторых по 15–20 листочков.

1901 год. Он приехал тогда на каникулы: белокурые волосы, румянец смущения, серьезный, внимательный взгляд…

Б. Кустодиев. Лежащая натурщица. 1915

«Дорогая Юлия Евстафьевна! Простите за дерзкую мысль писать к Вам. Я не могу — третий день мысль о Вас меня преследует: ни в дороге, ни здесь я ни на минуту не отрывался от Вас… Мне все кажется, что это был сон — далекий, чудный, но за который я бы отдал все, чтобы он только повторился. Что Вы делаете, дорогая Юлия Евстафьевна?.. Боюсь потерять Вас — ведь я решительно ничем не заслужил Вашего ко мне расположения…»

Как он смущался и робел! Время тогда они отсчитывали не часами и сутками, а письмами и открытками.

«…Я верю в Вас больше, чем в себя, и письмо Ваше обрадовало меня и успокоило… пусть будет то, что должно быть, и сомнения пусть не будут иметь здесь места — они всюду все отравляют».

«…Теперь я, кажется, переживаю самое лучшее время в своей жизни — столько хорошего кругом, столько хороших надежд на будущее и столько чудных воспоминаний!»

«…Вот я сейчас смотрю на твою карточку и опять вижу твои глаза с огоньком и такую тихую, твою улыбку — у тебя удивительно хорошеет лицо, когда ты улыбаешься».

«…И чем больше я тебя вспоминаю, тем больше тебя люблю, и мне все кажется, что я недостаточно с тобой был внимательным и мало окружал тебя своей заботливостью. Прости меня, но мне так бы хотелось сделать для тебя все, что ты ни захочешь… Буду около тебя стоять и ждать приказаний от своей повелительницы».

Как неуверен он был в себе, как хотел возвысить ее и обвинить себя в пустяковых размолвках! Был он тогда истинный рыцарь, а она чувствовала себя дамой сердца, королевой. Неуверенность в себе была побеждена. Ему, молодому мужчине, художнику, так была нужна чья-то вера в него — она напитала его своей верой. И всегда он в размолвках признавал свою вину.

«Как часто я был не прав, и ты прощала меня, а я этого часто не заслуживал. Из-за пустого каприза, из-за того, чтобы не дать тебе верха в споре…»

«Я не могу быть долго один — я себя ненавижу… Вот почему мне так больно слышать каждый раз, когда ты называешь меня хорошим… Успокоила бы меня твоя улыбка от всех копаний в душе, от меня самого бы отвлекла».

Трудно ей стало, когда умер мальчик Игорь, она долго не находила точки опоры. А Боря?..

Он был внимателен, но работа стала ее соперницей. Она уговаривала не ехать на этюды — он ехал. Она просила вдвоем посидеть дома — он звал гостей. Говорил, что ему лучше работается в их окружении, что ему нужен разговор. После ее упреков он опять чувствовал себя виноватым, просил прощения.

Письма его всегда подробные, милые, «улыбчивые». Часто рисовал веселые сценки. Вот в академии: студент бежит за «натурой», у той только «пятки сверкают», она показывает ему растопыренные пальцы, а сзади академическое начальство удерживает студента за фалды. Любил себя изображать: то на коньках летит по льду, то в огромных валенках примерзает к земле, делая этюд с натуры на тридцатиградусном морозе…

Ревновала ли она мужа? Трудно сказать, скорее в последнее время, когда его стали привлекать «красавицы», «купчихи», причем не реальные женщины, например актриса Шевченко, а опять же сотворенный им самим тип женщины, его Музы.

Юлия Евстафьевна поднялась, вздохнула. В раздумье снова вложила письма в шкатулку. А потом приоткрыла полотно, закрывавшее «Красавицу», — и улыбнулась.

Улыбка не сходила с ее лица ни тогда, когда надевала шляпку перед зеркалом, ни когда ждала трамвая на людном шумном перекрестке, ни когда подходил к перрону московский поезд, в котором возвращался ее муж.

Б. Кустодиев. Купчиха с зеркалом. 1920

Тем труднее стала для нее та минута, когда, войдя в купе, увидела, с каким трудом Борис Михайлович поднимается с сиденья. Он опирался на две палки, и лицо его было искажено гримасой боли.

26

Новую операцию откладывать было нельзя, и Кустодиев лег в частную клинику Цейдлера.

Хирург перелистывал историю болезни:

«Борис Михайлович Кустодиев… 38 лет. В течение 7–8 лет беспокоят боли то в верхней части позвоночника, то в руке. Три года назад сделана операция в Берлине в клинике Оппенгейма. Через год должна пройти вторая операция в той же клинике, но война отрезала больного от профессора. Болезнь обострилась, стала приобретать более тяжелую форму. На днях собирался консилиум, и решено оперировать».

Профессор Стуккей должен пойти к больному и сказать, что операция назначена на понедельник.

С неясным ощущением тревоги посмотрел он в окно. По Фонтанке спешили буксиры, лодки. Пять дней назад хирург делал операцию одной еще нестарой женщине. Запущенная болезнь. Плохое сердце. Не было почти никакой надежды на благополучный исход. Такие операции называют операциями отчаяния. И все же после ее смерти его не покидает чувство вины, словно он чего-то не успел, что-то не довел до конца… К счастью, Кустодиев в отдельной палате, он ничего об этом не знает.

Надо преодолеть барьер сомнений. Хирург не имеет права на слабость. Он должен внушить уверенность больному тогда, когда ее нет даже у самого врача, веру в надежность его скальпеля. Хирург всесилен, он почти божество. Итак, смелее!

Б. Кустодиев. Аннушка. Этюды к картине «Купчиха с зеркалом». 1918

— Здравствуйте, Борис Михайлович! — доктор широко распахнул дверь палаты.

На окне стояли распустившаяся верба и ветки ольхи с красноватыми шишечками. Рядом первые цветы. Последовали обычные вопросы о самочувствии, несколько слов о новостях с фронта, о погоде. И вдруг:

— На понедельник назначим операцию… — Легкая вопросительная интонация, пауза, и тут же, словно сказанное не было самым главным, доктор спросил: — Читаете Леонида Андреева? Не люблю, знаете. Не одобряю. Когда имеешь дело с болезнями, с жизнью, не кажутся серьезными его пугающие рассказы… А что, может быть, я ошибаюсь?.. Одолжите в таком случае мне Андреева, на два дня. Попробую еще раз почитать. — Он не хотел оставлять больного перед операцией с этой книгой. — Кстати, когда придет ваша жена?

— С минуты на минуту.

— Я надеюсь, она зайдет ко мне.

Больше они друг другу не говорили ничего о том главном, что их ждало, — об операции. А возможны были два исхода: либо больной сможет в какой-то степени передвигаться, либо произойдет паралич конечностей, и тогда полная инвалидность.

Борис Михайлович читал книги, говорил совсем на другие темы, не о болезни, даже шутил.

В день операции, когда его положили на каталку, он усмехнулся: «Королевские почести!» Каталку везли две сестры в белых косынках с красными крестами, с непроницаемыми лицами.

…В ледяной тишине операционной каждый звук — от скальпеля, зажима, ножниц — холодной каплей падает на спину. Слова как шифр:

— Маска… Эфир…

В последнюю минуту Кустодиев успевает схватить взглядом лицо только что появившегося хирурга — брови над белой марлевой повязкой, ободряюще-серьезные глаза.

И вот уже маска давит на лицо. Звуки уходят дальше. Раз, два, три, четыре… Затылком чувствует он черную яму. Восемь, девять, десять… восемнадцать… двадцать четыре… Мир без времени и измерений. Ни болей, ни воспоминаний.

В течение пяти часов он находился под наркозом. В течение пяти часов его жена ходила по коридору, комкая в руке платок, не слушая уговоров. Наконец из операционной вышел врач и сказал, что обнаружена опухоль в спинном мозге. Придется решать, что сохранить больному — руки или ноги?

Бледное лицо Юлии Евстафьевны еще больше побледнело, в глазах блеснули слезы, она крикнула:

— Руки, ну конечно руки!

К вечеру мучительно отошел наркоз. И обнажилась боль. Свежие раны, как ножи, торчали в спине, боль распространялась на шею, руки, голову — на все тело. В окно слабо пробивался закат… Красное пятно солнца на белом небе, как кровь на марле.

Врачи говорили, что повреждены нервы, но, возможно, способность к движению отчасти все-таки восстановится, быть может, он даже сможет ходить. Стуккей каждое утро, садясь возле больного, нажимал на его икру или бедро, но чувствительность в ногах не появлялась.

— Время, время, Борис Михайлович. Если мы его одолеем — хотя бы два месяца, — значит, мы победили, — бодрился он. Потирая, сжимал маленькие руки и уходил, ссутулившись.

18 марта 1916 года Кустодиев диктовал жене письмо для Лужского:

«Вот уже 13-й день, как я лежу без движения, и кажется мне, что не 13 дней, а 13 годов прошло с тех пор, как я лег. Теперь немного отдышался, а мучился и страдал очень. Казалось даже, что все силы иссякли и нет никакой надежды. Знаю, что далеко еще не все кончено и пройдут не недели, а долгие месяцы, пока стану чувствовать себя хоть немного человеком, а не так, чем-то полуживым… Отошел настолько, что рискую лишиться своей удивительной, неизменной сиделки — моей жены, которую отпускаю сегодня выспаться…»

Да, его Юленька теперь неизменно находилась при нем, и тут не нужны никакие слова, да и нет таких слов.

От матери, Екатерины Прохоровны они скрывали всю сложность операции, сообщив ей лишь о благополучном исходе. В ответ пришло письмо:

«Получила я, Боря милый, письмо твое с Юленькой и открытку, а 9-го телеграмму. Операция сошла благополучно. Слава тебе, Господи! Я так рада этому, что сказать не могу. Дай Бог, чтобы операция эта была последняя и чтобы ты опять молодцом стал ходить, как и раньше. Как идет дело после операции? Чувствуешь ли ты хоть маленькое облегчение?.. Я тебе бы советовала поговеть и причаститься, это много помогает в болезни… Молюсь о тебе целителю, чтобы он послал тебе выздоровление».

Б. Кустодиев. Обнаженная со спины

Борис Михайлович писал, что «отдышался». Однако это было не так. На смену мучительным болям от ран пришло изматывающее страдание от неподвижности, а к концу месяца он не находил себе места оттого, что хотел работать и не мог. О ногах старался не думать. Но руки, руки тоже болели.

— Никакой работы, никаких физических или умственных усилий. Вы поняли меня, Борис Михайлович? — тихим, повелительным голосом запрещал хирург.

…Конечно, нечего и думать о красках, конечно, нельзя брать в руки карандаш. Но как заморозить мозг, если ты жив? Никогда не было столько времени для раздумий. Никогда он не перебирал всю свою жизнь, а теперь из неких пластов, из глубин жизни выплывали и выплывали сцены, пейзажи, композиции. Картины одна за другой вставали в его разгоряченном мозгу.

Шла середина второго месяца. Время остановилось, оно напоминало огромный серый шар из ваты, который рос и рос, отдаляя художника от звуков жизни. Немела спина, неподвижность была томительна, как бесполезное ожидание.

И случилось самое страшное — больной пал духом. Он, готовый всегда подхватить шутку, посмеяться, лежал с припухшим желтоватым лицом, безучастный ко всему. Просил жену никого к нему не пускать.

Однажды Кустодиев проснулся ночью и долго лежал, не открывая глаз, — во сне оживали новые композиции. Жизнь провинции — Масленицы и вербные гулянья, первый лед и рыбная ловля, продавцы воздушных шаров и сундучники, вальяжные красавицы, шустрые галки…

Не оставляло острое сознание того, что этот быт, эта жизнь безвозвратно уходит, а он должен, должен запечатлеть уходящее это, быстротечное.

Он закрывал глаза — и все оживало, открывал — и видел белые стены. С закрытыми глазами он творил с моцартовской легкостью! Если бы можно было остановить те прекрасные мгновения, перенести на холст то, что рисовалось воображению! Чем более немощным было его тело, тем сильнее работало воображение. и опять видел сверкающие чистотой стены, неизменных сестер, сиделку.

Однажды он схватил руку жены и страстно прошептал:

— Принеси мне акварельные краски. И альбом! Я не могу не рисовать.

— Но доктор не позволяет…

— Бог с ними, с докторами! Они не всё знают. Не всё! Они думают, что работа всегда обременительна, вредна. А для меня в ней сейчас лекарство, в ней жизнь, все мое счастье! — умоляюще шептал он. — Принеси мне хотя бы карандаши!

Юлия Евстафьевна — уже тверже — отвечала, что сделать этого не может. И, стараясь его отвлечь, заговорила о готовящейся выставке «Мира искусства». Но больной рассердился:

— Что ты говоришь со мной, как с ребенком! Я тебе говорю об альбоме, о том, что мне необходим карандаш, а ты о чем? — и отвернулся к стене в бессильном раздражении.

…Она принесла ему альбом и карандаши.

— К вечеру, когда все уйдут и этот милый хирург уже не заглянет сюда, я займусь… — тоном заговорщика прошептал Борис Михайлович и спрятал альбом под подушкой.

В тот день он был приветлив с посетителями, интересовался петербургскими новостями. Сына Кирилла попросил принести его рисунки. Ирину расспрашивал о школе.

А в душе уже торопил время. Ждал послеобеденного тихого часа. И когда этот час наступил, сначала тихо, осторожно стал водить итальянским карандашом по альбому. Мысли теснились, торопя. И рука почувствовала легкость. Боли куда-то ушли. Ночные композиции стали выливаться на бумагу.

С этого дня Кустодиев стал выздоравливать. Теперь они с Юлией были как бы в тайном сговоре. Он ждал ее с нетерпением. И говорил горячо:

— Ты понимаешь, как странно: здесь, в заточении, в болезни, как никогда, я чувствую жизнь, она просится, я хочу ее выразить так, как не хотел этого, когда был здоров… Я смотрел через окно на Фонтанку. Баржа плывет. Дворник машет. Разносчик газеты тащит. Барышню ждет кавалер. Это мгновения… И в то же время это моменты вечности… Разве быт — не проявление вечного? Я вспоминаю Брейгеля, малых голландцев. Ты помнишь их внимание к так называемым мелочам, к быту… Их картины столь содержательны, что зритель поддается их очарованию… Но главное — сейчас у меня такое обострение памяти, точно помню не только то, что было со мной, но, кажется, и с моими далекими предками. Вижу сны от Рюрика до Петра I… Происходит что-то необычайное. Ты меня понимаешь?

Жена кивнула:

— Понимаю, милый.

— Я хочу попробовать изобразить народную жизнь, как помню сам, как знал ее мой отец, дед, и так же «разговорно», как у Брейгеля…

— И, конечно, будешь находить радостные мотивы?

— Еще бы! Брать пример с Курбе, писать похороны — это не для меня. Весеннее небо, Масленица, тройка лошадей да солнышко всемогущее, моя отрада. — Он с нежностью смотрел на жену: — Если бы я был здоров, красив и силен, как Курбе, может быть, меня бы увлекали темные краски и похороны. Но увы! — этого нет… Я давно во сне это вижу: мчится тройка на первом плане, на втором — в ряд ларьки, трактиры, карусели, театр народный. А дальше — березы в кружевном инее, похожие на облака. И главное — небо, малиновый закат русской зимы и чуть-чуть зеленый край. Как ты думаешь, мог бы я сделать это к осенней выставке «мирискусников»?

— Тсс… — жена подала знак, означавший: тише, кажется, сюда идут.

Легкой походкой вошел хирург и остановился посередине комнаты. Мгновенным взглядом он оценил порозовевшее лицо больного.

— Вот видите, Борис Михайлович, что значит покой. Еще неделя-другая — и у вас появятся силы, вы сможете, вероятно, даже работать.

Когда врач ушел, Юлия Евстафьевна аккуратно прикрыла дверь, и озабоченное лицо ее приняло выражение неловкости и замешательства: «Как же быть? Как теперь объяснить все этому милому доктору?»

Кустодиев засмеялся:

— Ты завтра пойдешь и все ему объяснишь без утайки. Врач знает, что половину болезней лечит сам больной. Вот я и лечусь… работой. Глядишь, я скоро и кисть смогу в руках держать! А пока… Ну-ка дай мне альбом, поставь его вертикально. Карандаш… Так… — приговаривал он, приспосабливаясь рисовать лежа. — Надо записать сегодняшние композиции. Все это потом пригодится. Они у меня на очереди стоят. Так и толпятся… И «Масленица» не выходит из головы. Уже пять композиций перепробовал… Хочу главное передать — движение, неразбериху русской жизни. То вот себя в санях рисую, то купца рядом с испуганной девицей, то горизонтальную композицию, то вертикальную…

На другой день он легко скользил карандашом по бумаге и говорил торопливо, делясь с женой своими мыслями:

— Мы, русские, пренебрегаем своим, родным, у нас у всех есть какое-то глубоко обидное свойство стыдиться своей «одежды» в широком смысле этого слова. Хочется нам обязательно пиджачок с чужого плеча надеть. Мы отворачиваемся от того, что вокруг происходит. — Он помолчал, хитро подмигнул и добавил: — Между прочим, доктор уже все знает. На днях он разрешит принести сюда мольберт, краски, и я начну свою «Масленицу», сидя в кресле-каталке…

Б. Кустодиев. Портрет актрисы Н. И. Комаровской. 1925

…На выставке общества «Мир искусства» осенью 1916 года появилось большое полотно под названием «Масленица».

— Говорят, Репин высоко о ней отозвался, — слышалось в одной группе посетителей.

— Снова эти варварские краски! — возмущались другие.

— Ай-яй-яй, какая Масленица! Вот назло вам всем, горюнам да нытикам, настоящий праздник! А то мы все стонем да плачем.

Среди публики, в основном завсегдатаев выставки, был один, очевидно, новичок. Он смотрел прежде всего на подписи и лишь мельком на картины. Только возле одной, которую, по всей вероятности, он и искал, остановился, сложив маленькие руки за спиной. Отошел на шаг, другой…

Блестит на солнце искрящийся снег. Тяжелый иней беззвучно падает с берез. Скрипит под санками сухой пушистый снег. Вот пробежал мальчонка — следы от валенок наполнены голубовато-синим. «Повороти!» — кричит лихач в высокой шапке с красным околышем. Звенят бубенчики под расписными дугами. Мальчишки на санках мчатся под гору. А галки, галки! Радуются шумному городу, играющему на снегу солнцу, расцвеченным от зеленого до малинового небесам… «Масленица»!

Посетитель долго стоял у этой картины. Его подвижное лицо непрестанно менялось. Он даже хмыкал, словно решая какую-то трудную загадку.

Это был доктор Стуккей. Он думал о больном, который из-за паралича нижней части тела был обречен на дни, недели, годы неподвижности, на полное отсутствие впечатлений. И вдруг такая звонкая красочность, такое жизнелюбие, такой заразительный праздник. «Откуда? — думал Стуккей, морща лоб. — Откуда это?»

Часть четвертая

Путя Путяшкина — русская Венера

Спустилась ночь. Погасли краски.

Сияет мысль. В душе светло.

С какою силой ожило

Все обаянье детской ласки…

Тесен мой мир. Он замкнулся в кольцо.

Вечность лишь изредка блещет зарницами,

Время порывисто дует в лицо.

Годы несутся огромными птицами.

Максимилиан Волошин

27

Все прочие художники ездили, бегали, путешествовали, бродили, бывали в самых разных уголках страны и мира. Кто-то из них наверняка искал другую, новую Музу вдохновения, увлекался актрисами, певицами, балеринами, роковыми женщинами, вечерами бывали на раутах или вечеринках. Даже во время войны находилось место страстным свиданиям, внезапным вспышкам чувств, драматическим разлукам. Музы ходили хороводом, и какая-нибудь да увлекала незадачливого художника или поэта. Поэт Брюсов написал стихотворение, в котором заглянул в очарование магических сил, влекущих к гибели, «в омут тайны соблазнительной», в мир «демона самоубийства», владеющего ключами придуманного рая:

Я изменял и многому и многим,

Я покидал в час битвы знамена,

Но день за днем твоим веленьям строгим

Душа была верна.

Заслышав зов, ласкательный и властный,

Я труд бросал, вставал с одра, больной,

Я отрывал уста от ласки страстной,

Чтоб снова быть с тобой.

В тиши полей, под нежный шепот нивы,

Овеян тенью тучек золотых,

Я каждый трепет, каждый вздох счастливый

Вместить стремился в стих.

Во тьме желаний, в муке сладострастья,

Вверяя жизнь безумью и судьбе,

Я помнил, помнил, что вдыхаю счастье,

Чтоб рассказать тебе!

Когда стояла смерть, в одежде черной,

У ложа той, с кем слиты все мечты,

Сквозь скорбь и ужас я ловил упорно

Все миги, все черты.

Измучен долгим искусом страданий,

Лаская пальцами тугой курок,

Я счастлив был, что из своих признаний

Тебе сплету венок.

Не знаю, жить мне много или мало,

Иду я к свету иль во мрак ночной,

Душа тебе быть верной не устала,

Тебе, тебе одной!

За первую треть XX века восемь русских поэтов закончили жизнь по своей воле. Поэты гибнут рано, зато художники живут долго. И те и другие пропускают боль Времени через сердце, но художников, вероятно, спасает созерцательность, любовь к краскам, их оттенкам, переливам.

У Кустодиева — особое положение: ни поездок, ни созерцания, он — узник своей мастерской. После двух операций его ждут еще новые операции. Он прикован к постели или креслу-каталке и лишь изредка может ковылять с помощью палок. Однако — если жизнь, как говорят великие, сильнее смерти, то отчего же не вступить в сражение с болезнями? До той минуты, пока рука еще держит кисть или карандаш, надо действовать!..

Судьба жестока, да, но и она дает утешение — нет-нет, да и подкинет какое-нибудь спасительное средство, надо только воспользоваться им. И еще — не терять мечту и Музу!

В древние времена первобытный человек, отправляясь на охоту, рисовал сцену охоты — и это помогало ему: он возвращался с добычей. Я знаю художника, который по воображению рисовал женский портрет, — и что же? Он встретил такую женщину в жизни и нашел свое счастье. Что-то подобное случилось с Кустодиевым. Он любил свою изящную Юлию, но его кисть тянулась к полным и румяным, здоровым красавицам и купчихам. Мечта его о такой натуре сбылась самым невиданным образом: жена родила дочку «как по заказу», в девочке воплотились его чаяния.

Назвали ее Ириной, и с первых ее дней до самой его кончины Кустодиев не уставал рисовать ее, писать красками, детский образ ее вдохновлял художника в течение всех последних лет. Перечислим хотя бы несколько портретов Ирины: «Девочка с японской куклой», «Ирина за пишущей машинкой», «В мастерской отца», «С яблоками в руках», «В дни февральской революции», «В халате и высоких сапожках», «Модный портрет в платье 20-х годов» и главное — «Русская Венера».

Дело не только в том, что появилась новая Муза, так необходимая в те поздние годы, и — в полной мере проявилась гениальность Кустодиева. Ирина давала отдых, утешение, радость в годы, когда создавались великие произведения художника, такие как «Портрет Ф. И. Шаляпина» и др. После каждого сеанса она, должно быть, забегала к отцу, непоседливая, живая, строптивая Иринушка, и в детской ласке он находил успокоение. Она играла с собачкой, кошками, которые всегда жили в доме, и приводила с собой подруг из класса, из музыкальной школы.

Б. Кустодиев. Кукла для Ирины

Воспитывали родители своего сына и дочь вольно, баловали, но сама жизнь отца и матери заменяла строгости любого воспитания: он неустанно работал, а она, любя искусство, самоотверженно вела хозяйство.

Уезжая в санаторий или в клинику, Борис Михайлович с нетерпением ждал писем от Ирины, а ее называл — «Путя», «Путяша», «Путенышек». Ответы его дышали любовью:

«Милая Иринушка! Завтра или послезавтра тебе принесут чудного котеночка Пупсика… Он еще молоденький, и не очень хорошо себя ведет, и любит лазать на стол. Не мучь его и не давай Дэзи обижать — пусть они живут дружно…

Старая Русса 1921 г.»

«Милая дорогая Иринушка.

…пока сижу у окна в своем плетеном стуле, читаю — смотрю в окно, у которого большая липа и на ветках которой мокрые галки сидят… Публика гуляет очень поздно, так как сад принадлежит не только курорту, но и городу, а потом, когда все уйдут и все стихнет, ходит старик с колотушкой и стучит так, что все просыпаются. Очень походит по звукам на конец шумановского „Papillon“: также затихают звуки шагов, говора, смеха, и только вместо звона часов — ночной сторож с колотушкой.

Очень скучаю без тебя, твоей музыки мне так недостает!

Жду от тебя большого письма. Целую тебя в круглую щечку и шейку. Твой папа.

Начинаю копить сахар для тебя, очень вкусный, вроде постного, выдают много, и я его всегда не съедаю. Привезу».

Кустодиев очень любил музыку (он проигрывал и напевал целые оперы), и даже в этом угодила ему Ирина. Она играла. Больше того: учась вместе с Митей Шостаковичем, не раз приводила его в дом, и Борис Михайлович слушал будущего гениального композитора. У Ирины были и подруги-актрисы, так что Борис Михайлович мог наблюдать прекрасных юных девушек, любоваться ими (каково без этого художнику?). Некоторые ему позировали, и даже обнаженными. Кокетливая, беззаботная, веселая Ирина прибегала с улицы, мать ее кормила, и она спешила к отцу, а он с удовольствием слушал школьные, уличные, театральные новости.

Дети дают взрослым иное зрение, открытый, непосредственный взгляд на мир. У Кустодиева были очень зоркие, даже дальнозоркие глаза, прекрасная зрительная память, но, когда появилась Ирина, глазам его добавилось что-то еще. Она видела радость и свет там, где был мрак, даже тогда, когда его собратья по искусству приходили удрученными, с тоской в глазах и жалобами. Они, конечно, были правы, но улыбка дочки расправляла складки на больном сердце художника.

…Стояло самое тревожное, печальное время, а художник думал о своих красавицах-купчихах, с арбузом и кошкой, на берегу Волги, в нарядной шали — во всей красе! Он понимал, что наступают их последние времена.

Когда Ирина достигла зрелого возраста, Кустодиев задумал большую картину — русскую Венеру. Не рубенсовскую, не итальянскую Венеру, не испанскую, а русскую Венеру!

Однако — обо всем по порядку…

28

…Уже много месяцев, более года (с тех пор, как болезнь приковала его к креслу) Кустодиев наблюдал жизнь через окно и видел угол Введенской улицы, кирпичный дом напротив, церковь да деревья во дворе, темные от дождя.

Небо, растревоженное ветром, пришло в движение. Лиловые, темные тучи неслись с севера вдоль багряного горизонта, небо напоминало сейчас картину Рериха. Последний год — весь как это небо, красно-лиловое, подвижное и грозовое.

Сперва был февраль семнадцатого: праздничные толпы людей на улицах, синий мартовский снег, красные ленты, алые флаги. Даже Ирина надела красную матроску с синей юбкой и села у окна, чтобы не остаться в стороне от общего праздника. В те дни Кустодиев писал в Москву артисту Лужскому:

«Целую Вас и поздравляю с великой радостью!

Вот Вам и Питер! Давно был под подозрением у Москвы за свою „казенщину“ и „нетемпераментность“, а тут взял да и устроил такую штуку в 3–4 дня, что весь мир ахнул. Было жутко и радостно все время. Глаза видели (я, конечно, мало видел, только то, что у меня на площади под окнами), а ум еще не воспринимал. Как будто все во сне и так же, как во сне, или лучше, в старинной феерии, провалилось куда-то все старое, вчерашнее, на что боялись смотреть, оказалось не только не страшным, а просто испарилось, „яко дым“!!! …Никогда так не сетовал на свою жизнь, которая не позволяет мне выйти на улицу — ведь „такой“ улицы надо столетиями дожидаться!

Б. Кустодиев. Ирина и Кирилл в маскарадных костюмах. 1909

Все сдвинулось, перевернулось, а многое так и вверх дном перевернулось — взять хотя бы вчерашних вершителей наших судеб, сидящих теперь в Петропавловке!»

Охваченный общим порывом, Борис Михайлович быстро написал картину «27 февраля 1917 года». Это, собственно, документ, помеченный датой. Праздничный солнечный день. Голубой снег. Оранжевая стена дома напротив, рядом красный кирпичный дом. Тащат пушку. Несут флаги. Размахивают шапками…

Потом было лето, и Кустодиев писал «Разина». Позировал Кирилл: сидел на тахте, подперев голову, в полосатом бухарском халате. Несмотря на свои шестнадцать лет, он вполне годился для Разина. В один из редких выездов за город, под Сестрорецк, летом того года удалось сделать пейзаж для «Разина»…

Но — Россия никогда не останавливается вовремя, и осенью случилась новая революция. На этот раз энтузиазма не было, она прошла как бы мимо, однако через год, по случаю годовщины революции, Кустодиеву предложили участвовать в украшении Петрограда. Он заботился о семье, о детях, не умел жить без работы и согласился сделать панно для Каменноостровского проспекта. Его увлекал символизм, и на плакатах появились символические изображения людей труда: крестьянина, строителя, пекаря, сапожника, портного… Герои его не были силачами с железом мускулов, даже как бы лиричны.

А времена тяжелели, и тяжесть их ложилась на плечи петроградцев. Исчезали продукты, дрова, по ночам слышались выстрелы, топот грабителей. Кустодиев искал оправдания, говорил о гримасах революции, мол, это стихия, массы пришли в движение. Юлии Евстафьевне Блок подарил свою поэму «Двенадцать» с рисунками Анненкова, на грубой серой бумаге, и художник находил созвучие своим мыслям:

Вдаль идут державным шагом…

Кто еще там?

Выходи!

Это — ветер с красным флагом

Разыгрался впереди…

Ремизов с сомнением качал головой и цитировал другие строки Блока:

И идут без имени святого

Все двенадцать — вдаль,

Ко всему готовы,

Ничего не жаль…

Блок поставил впереди Христа (как же поэт был наивен), а Кустодиеву увиделся крестьянин: ведь Россия — страна крестьянская. И на эскизе нарисовал гиганта, шагающего по улицам, через дома, через все, что попадается на пути. А вот алое знамя, похоже, к художнику попало именно от Блока: «Это — ветер с красным флагом // Разыгрался впереди». Его он намеревался пустить через весь холст. Но пока «Большевик» был отложен в сторону.

29

…Борис Михайлович погладил Кэтти, сощурил глаза, вырываясь из созерцания. И тут раздался грохот, словно на лестнице рассыпалась поленница дров. Послышался тяжелый стук сапог — и резкий длинный звонок. Кирилл спал в дальней комнате, Юлия ушла, и Кустодиев стал торопливо крутить ручки кресла-коляски, направляясь к дверям, но они, как назло, не поддавались. Колокольчик отчаянно звенел. Кресло застряло в дверях.

— Открывай! Что там еще за чертовщина!

Кустодиев выждал и в перерыве между ударами в дверь попытался насколько мог громко объяснить, что сейчас откроют. Наконец Кирилл проснулся и, на ходу протирая глаза, бросился к дверям. В квартиру ввалилось человек шесть.

— Кто тут живет? Буржуй?! — раздался бас. — Скрываете кого или просто нас дурачите, не открываете дверь? Документы покажьте.

Б. Кустодиев. Женский портрет. 1915 (Все та же Муза по имени Юлия?)

В комнату вошел матрос огромного роста, с большим чубом, в бескозырке; под распахнутым бушлатом красовались перекрещенные пулеметные ленты, на правом боку маузер. Рядом вырос крепкий русобородый, совсем молодой матрос. Он первым заметил человека на кресле с закрытыми ногами, ненатурально закашлялся и отступил на шаг. Третий — совсем молодой, безусый — увидел картины на стенах и протянул со свистом:

— Э, да тут художник живет. Знал я одного такого! Ходил к нам на Гаванскую, дождь ли, солнце — все стоит малюет. И сколько ж у него терпения было, ужас!..

— Однако документы ваши покажьте, — хмуро напомнил матрос с черным чубом.

Кирилл принес документы.

— Кира, ты покажи охранное удостоверение, — Борис Михайлович с любопытством оглядывал гостей. Он был чуть ли не рад их неожиданному вторжению, все же разнообразие.

— Так, значится, — стал читать русобородый. — Кустодиев, Борис Михайлович, 1878 года рождения, город Астрахань… «Охранное удостоверение народного комиссариата Дворцов и музеев Республики о сохранении художественной коллекции Б. М. Кустодиева… 27 марта 1918 года. Луначарский, Штеренберг». Так. Это хорошо.

Матрос внимательно огляделся по сторонам, ища оружие. Борис Михайлович предложил:

— Садитесь, пожалуйста, посмотрите, если хотите.

Гости смолкли и стали разглядывать увешанные картинами стены. С портретов смотрели лица — лишь слегка намеченные и законченные, женские и мужские. Пейзажи расточали яркие красочные пятна, скульптуры на верхних полках, иконы новгородской школы, иранская миниатюра с изображением белого коня на голубом фоне.

— Вон, значица, как… — произнес матрос-великан. Снял бескозырку, и жесткие кудри рассыпались по лбу. — К примеру, вот эту гражданочку сколько дней вы рисовали? — он показал на портрет Юлии Евстафьевны.

Кустодиев прищурился, как бы оценивая степень его восприятия:

— Эта «гражданочка», как выразились вы, моя жена, а писал я ее всю жизнь и… еще три дня.

— Ясно. А вот эту картину сколько рисовали? — он заинтересовался «Степаном Разиным».

— «Степана Разина» я писал четырнадцать дней, а думал о нем с детства, с астраханских времен.

— Так, значица, Стенька Разин. Хорошо вы рисуете революционные картинки. Вот раздавим мировую гидру контрреволюции — тогда начнется совсем прекрасная жизнь, праздник всем художникам будет. Ну, извиняйте, мы пойдем…

30

Стояла ранняя холодная весна. Петроград мрачнел и мрачнел. Улицы не убирали, трамваи не ходили, поезда — от случая к случаю, в магазинах — очереди. Юлия Евстафьевна сбивалась с ног — больше не могли платить ни горничной Аннушке, ни служанке, теперь только на ней одной лежала семья, еда, квартира, мастерская. Что сталось с «лесным ландышем», который там, под Костромой, когда-то покорил молодого художника? Она постарела, осунулась и с грустью глядела в зеркало: волосы редкие, седые, глаза усталые, лицо озабоченное, без игры и блеска, а еще надо учить Иришу.

Сосед их доктор Бубличенко вспоминал: «И Борис Михайлович, и Юлия Евстафьевна представляли своим ребятам заниматься, чем они хотели. Впрочем, дело не обходилось и без нотаций, и даже частых иногда. Дом держался Юлией Евстафьевной — властной, но очень тактичной хозяйкой. Как-то так выходило, что слушались мы ее беспрекословно».

Жена (Муза?) знала, когда надо позвать массажистку, как сделать утренний туалет, по выражению лица знала, в каком проснулся муж состоянии и что нужно. С трудом доставала продукты и постоянно мыслями возвращалась в летнюю их усадьбу, в «Терем»: вот где и продукты есть, и всякие лечебные травы.

Б. Кустодиев. Автошарж

Не раз просила мужа:

— Боря, я съезжу в нашу усадьбу, а? Что там в «Тереме», не сгорел ли? Или охраняет управляющий…

Кустодиев сердито помотал головой:

— Ты же знаешь, что творится на железной дороге, какие там попутчики. Я уже говорил тебе! А если с тобой что случится — я этого не перенесу.

Она прижалась щекой к его голове, поправила одеяло:

— И все-таки разумнее было бы поехать, у нас же ничего нет.

— Я сказал: не пущу тебя! — заметил, раздражаясь.

Юлия Евстафьевна наклонилась. На коленях у него мурлыкала кошка с целым выводком котят: Кэтти перетаскала их по одному из холодного угла комнаты и обосновалась на коленях у хозяина, а он был доволен: мог греть руки о теплую шерсть Кэтти. В квартире было холодно, окна дрожали от ветра.

— Ну хорошо, а в магазин-то ты меня отпустишь? — улыбнулась она.

— Хорошо. Но прошу тебя: будь осторожна. Кажется, подморозило, скользко… А мне хорошо бы еще один плед.

— Не забыл? Вечером к нам зайдет Евгений Иванович Замятин. Я попросила его взять что-нибудь с собой почитать.

— Славно! — обрадовался Борис Михайлович и потер руки, предвкушая интересный вечер.

Замятин был человеком запоминающимся — и в творчестве, и в жизни. Он объездил немало стран, за что получил прозвище Англичанин, имел дом в Лебедяни в Тамбовской губернии, был дружен с Ремизовым и от него знал о Кустодиеве, о его неподвижности. И с удовольствием согласился почитать, когда попросила Юлия Евстафьевна. «На злобу дня», — шепнул ей.

— Здравствуйте, дорогой Борис Михайлович!

Замятин одним взглядом охватил все — покрытые пледом ноги, улыбающееся лицо, маленькие белые руки. На столе стояли чашки с молотым овсом, заваренным кипятком. Горела буржуйка.

— Пожалуйста, садитесь, будьте как дома…

Замятин постарался скрыть смущение от вида закутанных ног художника. Он поспешил сразу перейти к делу:

— Я обещал вам, Юлия Евстафьевна, почитать, так вот… Правда, не совсем то, что надо бы, однако… Может быть, сразу и начнем?

— Попейте чаю сперва! — откликнулся Кустодиев. — Нельзя даже в наше время без чая. А Юля мастерица, из каких-то трав заваривает такой чай, что ой-ей-ей!.. И вот еще киселек.

Б. Кустодиев. Женщина с чашкой

Они поговорили об общих знакомых — Ремизове, Волошине, Пришвине. Замятин залпом выпил чай, крякнул и вынул листочки:

— Так сказать, «на злобу дня», не возражаете? Вечного дня… «Арапы».

«На острове на Буяне — речка. На этом берегу — наши, краснокожие, а на том — ихние живут, арапы.

Нынче утром арапа ихнего в речке поймали. Ну так хорош, так хорош: весь — филейный. Супу наварили, отбивных нажарили — да с лучком, с горчицей, с малосольным нежинским… Напитались: послал Господь!

И только было вздремнуть легли — вопль, визг: нашего уволокли арапы треклятые. Туда-сюда, а уж они его освежевали и на углях шашлык стряпают.

Наши им — через речку:

— Ах, людоеды! Ах, арапы вы этакие! Вы это что ж это, а?

— А что? — говорят.

— Да на вас что — креста, что ли, нету? Нашего, краснокожего, лопаете. И не совестно?

— А вы из нашего — отбивных не наделали? Энто чьи кости-то лежат?

— Ну что за безмозглые! Да-к ведь мы вашего арапа ели, а вы нашего, краснокожего. Нешто это возможно? Вот, дай-ка, вас черти-то на том свете поджарят!

А ихние арапы, — глазищи белые вылупили, ухмыляются да знай себе — уписывают. Ну до чего бесстыжий народ: одно слово — арапы. И уродятся же на свет этакие!»

Замятин умолк, опустил глаза, помолчал и протянул руку к лампе, стоявшей перед ним, — керосин кончался, лампа коптила. Почему-то ему стало неловко: к чему вздумал читать про этих «Арапов», нашел чем порадовать хозяев! Но Борис Михайлович уже вышел из задумчивости и поспешил расхвалить гостя:

— Какие у вас словечки находятся, Евгений Иванович! Только ваши, собственные. У меня тоже лежит ваша книжица. Смотрите, послушай, Юленька, как пишет Евгений Иванович: какой поэтический язык, чуть напоминает Щедрина, Гоголя, зато психологизм — как надо! — И он прочитал:

«Есть у всякого человека такое, в чем он весь, сразу, чем из тысячи его отличишь. И такое у Андрея Ивановича — лоб: ширь и размах степной. А рядом нос — русская курнофеечка, белобрысые усики, пехотные погоны. Творил его Господь Бог, размахнулся: лоб. А потом зевнул, чего-то скушно стало — и кой-как, тяп-ляп, кончил: сойдет».

— Это ж надо так! Скушно стало Богу, он тяп-ляп и курнофеечка! А!

Юлия Евстафьевна при последних словах опустила глаза, замкнулась.

— За язык-то меня не ругают, Борис Михайлович, а вот за политику, острое словцо… так сказать в контексте политики — ай-яй-яй! Закончил роман «Мы» — да как напали! Хотя — все правда! Кутерьма с 17-го года, выстрелы, обыски. Мужики орловские стреляют в мужиков тверских — куда это годится? И ведь никто — никто! — не замечает ни цветущего лета, ни воздуха пахучего… Неужто Единое Государство окончательно победит личность? Тогда — пропащая жизнь! Советские издатели морщатся от моего романа.

— Евгений Иванович, не горюйте. Уж на что я веду себя лояльно, куда мне до «позиций»? Славлю жизнь. И то находятся критики то справа, то слева — и клюют-поклевывают. Хорошо бы нам с вами поработать, уж очень вы славно чувствуете…

— Бог даст, получится, — вздохнула хозяйка. Ревностная католичка, она не любила таких слов.

Но предсказанье ее очень скоро сбылось: писатель и художник получили заказ. А что касается критики творчества Кустодиева, то она и тут оказалась права: спустя несколько лет критика ожесточилась, и в одной газете она прочитала: «…Идеализм отсталых, реакционных социальных слоев и бытовых явлений, патриотизм и стремление к псевдорусскому, „народному“ стилю является основой творчества Кустодиева… Попытка некритически навязать пролетариату творчество Кустодиева в наши дни есть реакционные попытки…»

31

…В Петрограде — белые ночи, а днем — жара. Ночью светло, как днем, и не спится от жары и света. Кустодиеву не по себе, он не жалуется, он тоскует:

— Если бы можно было… на речку, на лужайку, в прохладу дерев… И чтобы купальщицы плескались, а я бы писал этюды. Голова — словно спелый арбуз, вот-вот треснет, а так хочется писать какую-нибудь… полнушку.

— Папочка, ты сделал уже столько прекрасных купчих и красавиц!

Немногословная Юлия Евстафьевна промолчала, она понимала: художник ненасытен. Но как найти выход, где взять натуру?

— В голове моей уже все готово, композиция есть: самовар, арбуз, блюдце в руках красавицы, виноград и прочие яства…

— Ира! — нашлась Юлия Евстафьевна. — А твоя знакомая Галя Адеркас, она, кажется, поправилась, вошла в зрелый возраст, а? Может быть, пригласить ее?

— Мне бы только лицо зарисовать, а прочее у меня вот тут! — Борис Михайлович коснулся лба.

— Мама попала в точку! — вскочила Ирина. — Галя вполне подойдет, я схожу за ней, позову?

— Лучше мне самой сходить, — деликатно заметила мать. — И не сегодня, а завтра.

— О, моя Муза! — вздохнул Кустодиев.

(Кстати, нередко бывавший в доме первый биограф Кустодиева Вс. Воинов записал, что сказал художник: «…он сказал, что его идеал вовсе не дебелые женщины, но когда он пишет картины, то тонкие и изящные красавицы его не вдохновляют и не кажутся интересными. Вот тут и решай вопрос о „Музах“!»)

Тем полуголодным летом 1918 года Кустодиев начал писать ту самую «Красавицу за чаем» (а еще с арбузом, с кошкой возле плеча), которая висела в нашем уральском городке в дни войны. Значит, художник ее писал тоже в суровые военные времена? Как же он сумел вдохновиться? Лицо ее излучает покой, глаза полны созерцания, а краски яростно ликуют — назло всем мерзостям, которые творятся в мире!

Б. Кустодиев. Ирина за пишущей машинкой

По воспоминаниям знавших ее, Галя была умной, красивой девушкой, студенткой медицинского отделения. Лицо ее сразу привело художника в восторг, он быстро сделал карандашный рисунок. Но от рисунка до картины прошло еще несколько недель. На рисунке — это умная кокетливая девушка с весьма своеобразным выражением лица. Волосы завязаны платочком, на груди бантик.

Для картины из реквизита, хранившегося в мастерской, было выбрано пышное платье, голубое с белой отделкой. В руках она держала блюдечко с золотой каймой, рядом стоял самовар. Немало труда ушло на то, чтобы достать арбуз, без которого и картина не картина. Так виделось Кустодиеву. Был куплен арбуз, появились и фрукты — чего не сделает жена для любимого мужа!

Композиция, цвет, соотношение тонов — все было решено. Осталось из студентки-красотки сделать волжскую красавицу! Добиться того выражения, которое грезилось художнику, — покой, достоинство, смирение. Разве не такое необходимо в это жесткое, беспощадное время? — и ему, и всем петроградцам.

Болезнь, как ни странно, углубила зрение художника, обострила чувство красоты. Осталось соединить декоративность, лубочность образа, даже иконность — с психологической точностью. Это удастся: недаром же его называли мастером психологического портрета.

Б. Кустодиев. Этюд к картине «Купчиха за чаем». 1918

Еще неделя, две-три — и он может показать картину Лужскому, Замятину, Ремизову, Шаляпину… А что уж говорить об Ирине-Путяше? Она прыгала от восторга.

32

Зимой 1920 года в Мариинском театре решено было ставить оперу «Вражья сила». Шаляпин — режиссер спектакля и исполнитель партии Еремки — предложил оформление к спектаклю заказать Кустодиеву. Кому же еще? Он, можно сказать, «Островский в живописи», мастер русского пейзажа, старый театрал.

Шаляпин приехал к нему вместе с директором театра, они обсуждали характер декораций, а через неделю Борис Михайлович уже сделал черновые эскизы, от которых Федор Иванович пришел в восторг.

…Снег летел ошалело, слепил глаза. Извозчика не было, и Шаляпин, пробираясь на Введенскую, чертыхался. На днях на собрании работников театра кто-то выступил с дурацкой речью: мол, пусть актеры помогают рабочим расставлять декорации — дескать, равенство. Шаляпин, чтобы проучить таких «защитников равенства», когда собралась публика и он должен был петь Демона, заявил: «А я петь не буду… У нас же равенство, так сегодня Демона пусть поет плотник Трофимов, а я декорациями занимаюсь». Конечно, проучил он их хорошо, но… в душе досадовал на себя.

С трудом добравшись до Введенской, позвонил в двери, ему открыли — и Федор Иванович в роскошной распахнутой шубе остановился на пороге мастерской. Был он бурно дышащий и румяный, белый пар повис в воздухе.

— Не жарко у вас, Борис Михайлович, не жарко. Я бы на вашем месте потребовал у местных властей дров побольше. Да, да, побольше и посуше… Небось, пальцы мерзнут в работе-то?

— Просили уж, Федор Иванович. Нет, говорят, дров… — рассеянно отвечал художник и не отрывал глаз от красавца Шаляпина (как же он любил такие открытые русские лица!), от его богатой живописной шубы. Казалось бы, и брови незаметные, белесые, и глаза блеклые, серые (не то что у южан), а красавец, богатырь. Вот кого рисовать! Певец этот — русский гений, облик его должен сохраниться для потомков. А шуба! Какова шуба на нем!..

— Федор Иванович! Попозировали бы мне в этой шубе, а? — попросил Кустодиев.

— Ловко ли, Борис Михайлович? Шуба хорошая, да может, краденая она, — пробурчал Шаляпин.

— Шутите, Федор Иванович?

— Да нет. Неделю назад получил я ее за концерт от какого-то учреждения. Денег или муки у них не было мне заплатить. Вот и дали шубу.

— Ну, а мы ее закрепим на полотне? Закрепим, а? Уж больно она гладкая да шелковистая.

Кустодиев взял карандаш, бумагу и тут же принялся делать набросок, быстро и весело взглядывая на Шаляпина. Рука сразу обрела легкость в рисунке, а линии — музыкальность.

— Потерпите немножко, Федор Иванович… Чем-то вы как будто расстроены?..

Шаляпину хотелось сказать: возмущен он тем, что в театр набрали хористов, которые не знают музыкальной грамоты, что Ермоленко-Южина должна петь чуть ли не при нулевой температуре, что в театре масса беспорядков… Сказать все это Кустодиеву? Художнику, который работает в нетопленой мастерской? Жаловаться на тяготы жизни человеку, прикованному к коляске, калеке? Лучше развлечь его.

— Хотите, спою? — Гость прокашлялся и, чуть опустив глаза, запел тихо, почти не открывая рта:

Ах, ты но-очень-ка-а,

Но-о-очь осе-е-ння-я-ая…

Голос звучал негромко, осторожно, точно кто-то большой ступал мягкими шагами:

Ноч-ка-а те-е-емна-ая…

Последний звук крадучись ушел куда-то, и стало тихо, как после грозы.

Б. Кустодиев. Ф. И. Шаляпин (этюд для большого портрета Шаляпина)

Карандаш замер в руке художника. Кустодиев боялся пошевелиться.

А Шаляпин, желая доставить еще больше радости хозяину, встал, раскинул руки и запел арию Еремки из оперы «Вражья сила»:

Потешу я свою хозяйку,

Возьму я в руки балалайку —

Широ-о-окая Масленица!..

Сразу стало тесно. Большой хищный зверь веселился — голос рос и рос. Он сокрушал стены. Вот уже как бы вышел на улицу, на широкую улицу.

Шаляпин стоял на месте, а Еремка, арию которого он исполнял, приплясывал и заигрывал, подмигивал и качался. И все это делал один только голос!

Кустодиев прижмурил свои зоркие глаза, и голос Шаляпина нарисовал целую картину: сверкающий на солнце снег, гулянье на Масленой неделе, блины, самовар на столе и гармонику…

А 7 ноября 1920 года был день премьеры оперы «Вражья сила» — спектакль для рабочих ударных заводов. Свет погас. Кустодиев вместе с женой сидели в темной ложе. Перед ними появился, чертыхаясь, Шаляпин:

— Сидят там то ли циркуляры, то ли чиновники и не дают электричества! У меня в театре — и нет света!

Взволнованный и бледный, в белой сорочке и темном пиджаке, художник с волнением уговаривал Шаляпина:

— Федор Иванович, чтоб вас-то послушать, можно и в темноте посидеть. Вы посмотрите, как публика ждет, а это ведь не прежняя публика, это рабочие. Вы подумайте: чуть не все тут вообще в первый раз, они же никогда не слушали оперу.

Шаляпин озадаченно умолк и внимательно посмотрел на художника, как тогда, в мастерской… Свет все же дали.

Тяжелые беглые звуки увертюры раздались в оркестре. Поднялся занавес, и открылась сцена гулянья. Декорация была великолепна: торжественна, монументальна, вместе с тем прозрачна и полна мелких деталей быта. На фоне балаганов, трактиров, деревянных домов и берез шло народное гулянье. Шаляпин-Еремка в рубахе-косоворотке, в фартуке, с взлохмаченной бородой и волосами вышел, слегка приплясывая. Прищуренные глаза смотрели диковато. Недобрая ухмылка сменилась хохотом, а затем лукавым ехидством. Какая пластика, сколько естественности, музыкальности в каждом жесте! — восхищался Борис Михайлович. — Вот бы чей портрет в полный рост сделать!

Кустодиев прикрыл глаза, и ему представилась уже готовая картина. Шаляпин во весь рост! Шуба нараспашку. А позади вот эта самая Масленица. Да-да! Можно использовать декорации «Вражьей силы». Это будет облик незнакомого (и такого знакомого!) русского города. А картину так и назвать: «Ф. И. Шаляпин на гастролях в незнакомом городе».

Опустился занавес. Шаляпин со сцены показывал рукой в сторону их ложи. Кустодиев и Юлия Евстафьевна не заметили, что сначала окружающие, а потом и весь зал обратились к их ложе, и раздались аплодисменты.

Зал аплодировал автору декораций, а сам он от смущения готов был спрятаться в глубине ложи.

…Прежде чем писать задуманную картину, портрет Шаляпина, художник сделал несколько подготовительных рисунков, этюд на маленьком полотне, отдельно несколько раз голова Шаляпина, потом портреты его дочерей, секретаря Дворищина — он решил поставить его возле афиши, извещающей о приезде в провинциальный город знаменитого баса.

Во время сеансов художник и певец разговаривали, вспоминая Волгу, Каму, свое детство, былые дни, общих знакомых.

В те дни Кустодиев писал другой портрет — молодых ученых Семенова и Капицы. Так что оба портрета стояли некоторое время в мастерской рядом. Молодые ученые, приходя, видели полотно с Шаляпиным. А когда Федор Иванович однажды встретил у Введенской церкви Петра Капицу, зайдя в мастерскую, спросил Бориса Михайловича:

— Знакомое лицо, а где я его видел — шут знает.

— Не этот? — Кустодиев показал портрет двух физиков.

— Он! Кто это?

Борис Михайлович засмеялся и рассказал, как начал писать этих молодых людей.

— Пришли и говорят: «Вы знаменитых людей рисуете. Мы пока не знамениты, но станем такими. Напишите нас». И такие они бровастые, краснощекие (им и голод нипочем), такие самоуверенные и веселые были, что пришлось согласиться. Притащили они рентгеновскую трубку, с которой работали в своем институте, и дело пошло. Потом и гонорар принесли. Знаете, какой? Петуха и мешок пшена! Как раз заработали тогда где-то под Питером, починили какому-то хозяйчику мельницу.

Кустодиев смеялся, шутил, при Шаляпине у него поднималось настроение. Об этих сеансах сделал свои записи В. В. Воинов:

«…Сам Шаляпин такой огромный, комната для него мала, так что художник не мог охватить его фигуры целиком… Тут нужен был отход по крайней мере раза в два-три больше. Был выполнен этюд и ряд подготовительных рисунков. Затем перенесение на огромный холст по клеткам. После этого картину наклоняли так, что Борису Михайловичу, сидя в кресле, приходилось работать, глядя вверх (это с его-то болями в шее, в руках!). Б. М. говорит, что порой он сам как-то плохо верит в то, что написал этот портрет. Настолько он работал наугад и ощупью.

Мало того, он ни разу не видел этого портрета целиком в достаточном отдалении и не представляет себе, насколько все удачно вышло. Это прямо поразительно! Ведь это один из самых „цельных“ и удивительно слитных портретов Кустодиева. Трудно себе представить, как мог Борис Михайлович создать такую махину, видя лишь небольшие участки своей работы, и даже не взглянуть на целое… Какой изумительный расчет и уверенность в своей работе».

Художник работал долго, но словно не спешил расстаться с любимым полотном. Чем дальше продвигалось дело, тем дороже становилась картина.

У Шаляпина с этим портретом между тем связывалось все самое дорогое: не только секретарь и друг его тенор Дворищин, не только дочери — Марфа и Марина, но счастливая, как в мечтах, его родина — Русь, празднично-нереальная и шумная. На портрете появился даже его любимый бульдог Роб-Рой. Кстати, писать бульдога оказалось нелегким делом. Чтобы он стоял и держал морду вверх, на шкаф сажали кошку.

…Шли последние дни работы над картиной. Сам портрет закончен. Кустодиев делал уменьшенное повторение его для Русского музея. В конце работал мучительно, преодолевая физическое недомогание, усталость. Так было всегда: как только заканчивал работу — слабел, а потом становился к ней равнодушен, словно это уже не его вещь.

«Лихорадочно, — говорил он, — с подъемом работаю только вначале, когда выясняется композиция. Дальше темп работы понижается: расхолаживает „доделка“ белых пятен холста. Вообще художник только и счастлив во время самой работы, самого процесса. Затем, когда картина написана, становишься к ней как-то равнодушен».

Однако, делая повторение этой картины, он продолжал ее любить. С каким упоением писал правый угол второго плана! Там на морозе сверкает золотом самовар. И дым от него идет такого дивного желто-голубого цвета…

Кажется, ему удалось добиться того, чтобы картина «говорила», как у старых голландских мастеров.

В. Воинов записал со слов художника:

«Говорят, что русский быт умер, что он „убит“ революцией. Это чепуха! Быта не убить, так как быт — это человек, это то, как он ходит, ест, пьет и так далее. Может быть, костюмы, одежда переменились, но ведь быт — это нечто живое, текучее.

Б. М. решительно протестует против того, что у него литература или сюжетность; нет, у него рассказ. Рассказ Б. М. понимает очень широко и глубоко. Рассказ — это то, что чувствует художник, рассказывать можно каждым мазком, каждой формой…»

В «Портрете Шаляпина» художник «рассказывает» о том, как лошадь мчится с бубенцами, как зазывает прохожих лихач: «Эх, прокачу!», как легки саночки с красной кошмой. На скамеечке судачат бабы. В балаганах силач, играя мускулами, бросает гири. Черт хвостатый и балерина. А с горки катаются дети.

Небо не голубое, нет, оно зеленоватое, это оттого, что дым желтый. И, конечно, в небе любимые галки. Они дают возможность выразить бездонность небесного пространства, которое всегда так влекло и мучило художника.

…Возвратившись с очередных гастролей, Шаляпин поспешил на Введенскую. Он горел нетерпением: «Чудо что за картина, Борис Михайлович! Но когда закончится работа? Я скоро снова уезжаю!»

— Вернетесь — и закончим, Федор Иванович.

Шаляпин сомкнул брови. Когда-то он вернется? На этот раз едет за границу.

— Борис Михайлович, не могу я уехать без этой картины. Она для меня как Россия…

Наконец этот день наступил. Шаляпин явился с шампанским, с невиданным по тому времени тортом, шумный и радостный. Достал из бумажника кучу денег.

Федор Иванович ходил вокруг художника, хлопотал, пытаясь поддержать торжественность момента, но за этим шумным весельем словно хотел скрыть истинное настроение — настроение невысказанной вины и необъяснимой грусти. Художник же был неразговорчив. Силой духа выиграл он бой за это гигантское полотно, хотя был крайне утомлен, а теперь?.. Неужели он больше не увидит свою картину? Неужели Федор Иванович не вернется?

Дворищин и сын Шаляпина Борис поставили картину на пол. Прежде чем запаковать, все несколько минут молча смотрели на нее. Художник наконец увидел ее полностью и на значительном отдалении. Буйная красочность, цвет материальный, чувственный, рассыпанный с русской щедростью… Лицо певца показалось на этом фоне не столько радостным, сколько странно-капризным. Показалось, что фон кустодиевского чудо-города и образ певца словно противоречат друг другу. Впрочем, это показалось лишь на минуту. А может быть, певец и художник выдумали такую Россию? Нет, помнят и хотят ее сохранить!

В каком-то внезапном порыве Шаляпин наклонился к Кустодиеву, огромными своими руками бережно обнял маленькую фигуру в вельветовом пиджаке и произнес негромко, так, чтобы никто не услышал, кроме художника: «Если я когда-нибудь видел человека высокого духа, так это вы…»

Ирина не спускала глаз с Шаляпина, она не раз слушала его в Народном доме, он был ее кумиром, и не замечала, какой грустью наполнились глаза ее отца. Долгим печальным взглядом провожал он выносивших огромное полотно и знал: больше никогда не увидит его. Таким же печальным взглядом провожала гостя Юлия Евстафьевна…

Федор Иванович из всех своих изображений (а его писали выдающиеся мастера) более всех любил этот портрет и был страшно благодарен художнику. Он увозил с собой за границу… Россию. Ведь Кустодиев прислушался к его просьбам и запечатлел именно то, о чем просил певец. Все годы, которые он провел за границей, эта картина была рядом с ним. Достаточно на нее взглянуть — и Шаляпин переносился в потерянную, блаженную Россию с ее прекрасными зимними небесами…

Б. Кустодиев. Ирина Кустодиева еще одна Муза художника

А когда не стало Шаляпина, через много лет портрет его на фоне провинциального города все же вернулся в Россию. Сперва его увидели Ирина, Кирилл, а потом открылась юбилейная выставка в Москве.

И опять в России были смутные времена, опять шли распри, но москвичи, попадая в Третьяковскую галерею, погружались в ликующий кустодиевский мир, а выходили, зараженные красочным торжеством и оптимизмом. Это была по-настоящему феерическая живопись!

33

В последние годы он жил и работал лихорадочно. Спешил. Будто чувствовал, что надо торопиться…

— Ну-ка иди сюда, Иринушка. Снимай эту шляпу, она закрывает весь лоб, долой короткое модное платье, распускай волосы.

— Ты хочешь меня писать? — воскликнула Ирина и немедленно сорвала с головы шляпу, шпильки, распушила волосы. — Так?

Кустодиев с улыбкой взглянул на дочь. Ирина стояла голубоглазая, русоволосая, румяная. Он не раз повторял: «Так повезло еще, вероятно, лишь Тициану. Тициан не раз писал свою дочь Лавинию, ибо это был любимый тип его женщины-венецианки — светлокожая, рыжеватая, пышная».

Б. Кустодиев. Девочка с яблоками. Ирина. 1920

Ирина присела у его ног на скамеечку. Борис Михайлович взял руку дочери. Несмотря на домашнюю, будничную курточку и клетчатый плед на ногах, он выглядел сегодня прекрасно — чисто выбритый, душистый, торжественный, а лицо одухотворенное, бледное.

— Я решил писать большую картину — Венеру, русскую Венеру. Это будешь и ты и не ты, русская женщина. Она не будет лежать обнаженной на темном бархате, как у Гойи, или на лоне природы, как у Джорджоне. Я помещу свою Венеру — ты знаешь куда? — в баню. Тут обнаженность целомудренной женщины естественна, закономерна.

Отец обычно не рассказывал о своих замыслах, и сейчас непоседливая Ирина притихла от гордости.

Он взглянул на нее так, словно перед ним была не дочь, а лишь необходимый в данную минуту слушатель, и слегка оттолкнул ее: иди!

— Надоело делать «картинки», все эти иллюстрации к календарям, гравюры, обложки, облепили, опутали они меня, как паутина!

Б. Кустодиев. Русская Венера

Полотно потребовалось большое, вся семья ломала голову, где его достать. А замысел уже торопил, «чесались руки». И Кустодиев решил писать Венеру на обороте старой картины «Терем». Сделал эскиз, карандашный рисунок.

Кира зачистил края, набил холст на раму, загрунтовал. Укрепил его на подвижном мольберте. Он сам уже окончил Академию художеств и был помощником отца.

И наступила главная минута. Белый холст — и художник. Один несет в себе мысли, мечты, желания. Другой — ожидание. Теперь внутреннее представление о будущей картине, свой творческий порыв надо перенести на холст. То, что так ясно видится в воображении, надо показать другим. Поединок начался, еще один поединок во славу живописи.

Композиция Кустодиеву всегда давалась легко. Он ее видел внутренним взором. Всю центральную часть — от верхней линии холста до нижней — заняла женщина, от головы, от распущенных ее волос до ног, до крепких, как репа, пяток…

Но на саму картину, на живопись ушел не один месяц.

Больному разрешалось лишь несколько часов находиться в сидячем положении, а потом — отдых, массаж, лекарства. Зато какие это были часы! Он забывал о болях в руке, которая быстро уставала. Один из друзей художника вспоминал: «Он подкатывал к своим полотнам и отъезжал от них, точно вызывая на поединок… грядущую смерть…» Он брал краску на кончик длинной кисти, зорко, как стрелок, прицеливался, и мазок ложился на холст. Кустодиев проворно крутил колесо кресла, быстро отъезжал и, прищурившись, опять смотрел на холст, как на своего злейшего врага.

Цвет уже лепил объем тела. Кажется, получается грудь, живот, но левая рука «чужая», что-то не так…

И тут жена напоминала о времени. Михаил Михайлович поднимал брата на руки и укладывал в постель.

А в это время как раз все виделось! Кажется, именно теперь удалось бы достигнуть вечно недостижимого совершенства, но…

И снова начинается день, начиналась работа. Это тело, как трудно оно дается! Как легко его писал Тициан. Или тоже нет?.. Темнее. Добавить охры. А тут чуть-чуть киновари…

Поединок был длительный.

Лицо Ирины с ее милой строптивостью не годилось для русской Венеры. Надо было придать ему простодушие, непритязательность. Значит, писать надо не с натуры, а «из головы», вызвав к жизни лица других женщин.

А сколько мук было с паром и с пеной! Мыло, «мраморное» мыло с разноцветными прожилками само по себе очень живописно, но пена… Пена держалась считанные секунды. Разноцветные мыльные пузыри, только что родившись, исчезали.

Художнику приходилось одной рукой взбивать пену, другой писать.

Долго не могли раздобыть веник. Ирина позировала, держа вместо веника линейку. Наконец, ко всеобщей радости, достали веник из березовых веток, и художник в один час написал его на готовой уже картине. Поставил буквы «БК» и большие точки.

Юлия Евстафьевна пригласила собратьев мужа по искусству, друзей. Кустодиев сам снял ткань, закрывавшую полотно.

Открылись струящиеся золотистые волосы, необъятные бело-розовые плечи, бедра и ноги, плавные, как река, и крепкие, как стволы деревьев. Стыдливый жест руки с веником, добрый взгляд. Он все же вновь преодолел натуру и, пользуясь опытом психологического портрета, придал ей благодушное выражение.

Кустодиев минуту-другую смотрел на холст, как на чужой. Наконец сказал тихо, как не о себе:

— Пожалуй, недурно… А? Да, можно сказать, я написал неплохую вещь. — И счастливая улыбка осветила его бледное лицо…

Его обвиняли в натурализме, а он создавал, почти отвлекаясь от натуры. Ведь все его картины — сплошная иллюзия!

«Что такое картина вообще? Это чудо! Это не более как холст и комбинация наложенных на него красок. В сущности, ничего нет! И почему-то это отделяется от художника, живет особой, отдельной жизнью», — думал Борис Михайлович.

Его обвиняли в том, что он воспевает старую Русь, купеческий и мещанский быт; обвиняли даже, как всех «мирискусников», в ретроспективности, а он не укладывался в рамки одного течения в искусстве. Его ретроспективность была особой способностью помнить далекое, детское, находить в прошлом настоящее.

Его всегда увлекала двойственная природа вещей, он стремился не создавать теории, а выявлять законы, лежащие в основе жизни, предмета, живописи, и — не любил умничать.

Всеволод Воинов, который тогда вел дневниковые записи, почти ежедневно наблюдал любимого художника, он поражался, как в таком положении слабости, сидя в кресле-каталке, этот богатырь духа мог написать еще и это полотно.

Б. Кустодиев. Митя Шостакович (Он жил в одном доме с художником и нередко музицировал для него)

Разве не странно, что именно Кустодиев, с его наблюдательностью и дальнозоркостью, с его способностью не выпускать из поля зрения мелочей, создает такие величественные полотна, как «Шаляпин», как «Венера».

34

Борис Михайлович, прищурившись, смотрел на кусочек синего неба и белые облака, еще не успевшие потемнеть в петербургских высях.

«Какой фон взять для Волошина? — думал он. — Любимый среднерусский?.. Его он может писать с закрытыми глазами… Яркое майское небо, фарфоровая синева вполне гармонирует с голубыми глазами Максимилиана Александровича…»

Голубой, синий цвет ему дается так же, как и красный… Вон каким натюрмортом с фазанами и раками чуть не в одном красном цвете удивил Добужинского. А синева? Это ж чудо из чудес! А тут брать надо не синий, чистый кобальт, не берлинскую лазурь, а более примешать белил, чтобы получилось светло… Ах эти краски, ликующие краски — они дают жизнь, свежесть, силу, хотя… неизвестно, какой тон годится для Волошина…

Когда-то, в начале века, в начале, как теперь пишут, Серебряного века, влекли его тона благородные, черные и белые… Билибин — черно-белый, только гвоздика красная в петлице. «Монахини», писанные в Ладоге, — тем более, да и мадам Нотгафт, жена Федора Федоровича — в бледных, сиреневых тонах, специально шарф наброшен… Матэ — тоже в благородной сдержанной манере, за то его и похвалил тогда Бенуа. А теперь?..

Кустодиев смешал синие, белые краски, добавил чуть розового, поколдовал на палитре. Что получилось? Не среднерусское и не черноморское… Видел он море у матери в Батуме, в поездках по Италии, в Венеции… А у Волошина в Коктебеле не бывал. Зато читал его стихи, да и жена вслух читала. И что-то общее чувствовал.

Невысокий, но могучего сложения человек, с шапкой густых, как заросли ежевики, волос… Стихи пронизаны поклонением природе, Крыму — в них что-то языческое… и это тоже сближает художника с поэтом. И тот и другой, похоже, ищут в жизни радость, мудрость и, не находя вокруг, уносятся в собственное восхищение солнцем, красотой, сущностью человека. Шумом вечного моря, неустанной волны, силой Карадага, гор и вечности, солнца веет от стихов Волошина:

Солнце! Прикажи

Виться лозам винограда,

Завязь почек развяжи

Властью пристального взгляда!

Тот же настрой исходил от «Маслениц» Кустодиева, от его зимних снегов, блистающих под солнцем.

Вс. Воинов записал в дневнике, что работа над портретом началась в апреле, и с этого дня часто ездил к Кустодиеву, тоже рисовал и наблюдал работу.

5 мая 1924 года он записал: «Поехал к Кустодиеву рисовать М. А. Волошина (первый рисунок вышел довольно удачным!). Позже пришел К. Е. Костенко. Максимилиан Александрович прочел нам свою поэму „Протопоп Аввакум“ — это одно из сильнейших его произведений! В нем, как сказал сам Волошин, он хотел передать голос Аввакума. Еще он прочел свои революционные портреты „Матрос“ и „Красноармеец“… Б. М. подарил мне оттиск новой обложки к книге Лескова „Амур в лапоточках“, крестьянский роман».

Психологический портрет поэта в карандаше получился хорошо: могучий, цельный и чистый человек, а глаза яростные, взыскующие. Но фон? Борис Михайлович засыпал утомленным, да еще и угнетенным, и видел синие сны: то груды бирюзы, то аквамарин, то какие-то пирамиды, излучающие голубизну моря. А просыпаясь, думал: редко бывает море голубым, оно всюду разное…

Они встречались опять, говорили о смутном времени, о русской истории. Волошин цитировал писателя XVII века: «Русский человек не знает меры и все бродит по пропастям». Он был энциклопедически образован, не раз писал статьи о живописи. Например, однажды блестяще подвел итоги «живописной зимы»:

«Современное русское искусство растеклось столькими рукавами и былые тенденции отдельных групп стали настолько крайними и обостренными, друг друга взаимно исключающими, что обнять их трудно… От критика теперь требуется много терпения и эклектизма. Немыслимо любовь к Сомову совместить с любовью, например, к Гончаровой или Лентулову. „Новое искусство“ породило внутри себя все направления от крайне правых до крайне левых: от академии в дурном смысле („Союз“) и академии в хорошем смысле („Мир искусства“) до крайних революционных групп, идеалистически декоративной „Голубой розы“ и реалистического „Бубнового валета“»…

Статью эту вместе читали Добужинский и Кустодиев — тогда-то «схулиганили» своими «новаторскими» картинами под псевдонимом «Пуговкин».

Макс Волошин, уже несколько лет назад избравший своим местопребыванием Крым, построивший там дом и принимавший любого гостя, оставался в стороне от этих влияний. Его питала крымская земля, он чувствовал себя здоровым физически и нравственно и не терял свежего взгляда на живопись.

Б. Кустодиев. Портрет писателя Максимилиана Волошина

В то же время российские центры, Петербург, Москва, с начала века что-то утратили, их разъедали сомнения и нигилизм. Об этом точно написал другой поэт — Владислав Ходасевич: «…годы душевной усталости и повального эстетизма. В литературе по пятам модернистской школы, внезапно получившей всеобщее признание как раз за то, что в ней было несущественно или плохо, потянулись бесчисленные низкопробные подражатели. В обществе тщедушные барышни босиком воскрешали эллинство… В горячем, предгрозовом воздухе тех лет было трудно дышать, нам все представлялось бессмысленным и двузначащим, очертания предметов казались шаткими. Действительность, распыляясь в сознании, становилась сквозной. Мы жили в реальном мире — и в то же время в каком-то особом, туманном и сложном его отражении, где все было „то, да не то“… Явления становились видениями. Каждое событие, сверх своего явного смысла, еще обретало второй, который надобно было расшифровать. Он легко не давался, но мы знали, что именно он и есть настоящий».

Кустодиев и Волошин не страдали ни душевным эстетизмом, ни нравственной усталостью. Один для этого был слишком болен, другой дышал не искусственным, а настоящим воздухом Эллады, Киммерии. И потому сеансы протекали незаметно, да и неизвестно, чему больше они отдавали времени: живописи или рассуждениям о ней. Рука художника еще держала кисть, но уже слабела, и тогда Юлия Евстафьевна предлагала попить чаю и — если не против гость — почитать последние стихи.

Волошин вставал со стула, опирался на спинку, он стоял, как самовар, — широкий, невысокий, с шапкой волос, сияющими синими глазами — и читал.

Поэму «Протопоп Аввакум» Волошин посвятил Василию Сурикову — она дышала духом сибирским, сильным, несгибаемым. Голос его тоже дышал воздухом, горами Коктебеля, Крыма, раздираемого то красными, то белыми:

Я не изгой, а пасынок России.

Я в эти дни — немой ее укор.

Я сам избрал пустынный сей затвор

Землею добровольною изгнанья,

Чтоб в годы лжи, падений и разрух

В уединеньи выплавить мой дух

И выстрадать великое познанье…

Как-то во время одной из встреч Волошин принес и показал свои акварельные пейзажи Крыма.

Кустодиев встрепенулся:

— Прекрасные, тонкие, одухотворенные акварели! Вы не оставите мне их ненадолго?

— Я готов и подарить их! — откликнулся Волошин.

А Кустодиев понял, вот он, фон этого портрета! Он не имеет права на отсебятину, нужен именно его, киммерийский фон.

Воинов сохранил и этот факт:

«27 мая. Вечером навестил Кустодиева. Сегодня он чувствует себя лучше и работал с увлечением на портрете М. А. Волошина. Для фона Б. М. воспользовался акварелью Волошина и изобразил его таким образом на фоне киммерийского пейзажа, а не среднерусского, как задумал раньше. Связалась фигура с фоном очень хорошо».

Два следующих дня Кустодиев рассматривал и так и сяк маленькие акварели. Так вот он какой, волошинский Коктебель! Нет яркой синевы, нет и пронзительной голубизны, и яркого солнца — значит, он выбирал облачные дни, весну, зиму и осень? Нет яркой земли. Сдержанный, как бы выгоревшие краски, блеклый крымский пейзаж — таким видит его Макс! Впитав в себя манеру и тона автора, Кустодиев на третий день быстро написал фон для этого коренастого, умного, образованнейшего человека. В правой руке его была палка, с которой он исходил, должно быть, все бухты Карадага, в той же руке — тетрадь со стихами, и прямой, неотводимый взгляд — «изгоя и отшельника» или просто свободного человека?

«Вот как иногда заканчиваются поиски фона, размышления о цвете», — думал Борис Михайлович.

Обрадованная не меньше мужа окончанием работы, Юлия Евстафьевна решила в тот же день вечером вызвать массажистку: муж слишком долго сидел в неподвижности.

— Что-о? Опять эту массажистку? Как мне все это надоело — не дадут поработать от души.

— Но, Боря, это же необходимо, врач велел.

— И что, я опять буду лежать кверху задницей?

Она схватилась за голову:

— Опять эти ужасные выражения!

Кустодиев рассмеялся.

— Да сколько ж мне это терпеть! — возмутилась жена (она была ревностная католичка и не выносила подобных слов).

— Сколько терпеть? — муж взблеснул сине-серыми глазками на нее. — Сколько? Ты же слышал, как читал Максимилиан Александрович? Протопопова жена тоже жаловалась: мол, сколько ей терпеть бедствия, а он что ответил? — «До самой смерти, Прокопьевна, до самой смерти!»

35

К понятию «муза» не обязательно относить только женщин-вдохновительниц. Эту роль играют и настоящие друзья, помощники, да и просто деловые люди (какими, кажется, не богаты русские). Они умеют достать нужный заказ, купить картину, устроить выставку. Жизнь — она как златая цепь, связующая друзей и доброжелателей.

К Борису Михайловичу, человеку образованному, обаятельному, приятному в общении, тянулись люди. Среди его друзей были выдающиеся представители Серебряного века, некоторых он изображал: писателей Ремизова, Волошина, Блока, Сологуба, артистов Шаляпина, Ершова, Лужского, композиторов Шостаковича и Скрябина и др. Среди его друзей был и «человек дела» Федор Федорович Нотгафт, издатель и коллекционер. В 1922 году он сделал художнику заказ: серию открыток на тему «Русские типы», которые обещал поместить в альбоме издательства «Аквилон».

Кустодиев и Замятин были знакомы и раньше, а благодаря этому заказу оказались связанными общим делом.

Евгений Замятин — человек непростой биографии. Когда-то он был членом РСДРП(б), работал кораблестроителем, он любил и острое словцо, и историю, и простого человека. «Русскому человеку, — писал он, — нужны были, должно быть, особенно крепкие ребра и особенно толстая кожа, чтобы не быть раздавленным тяжестью того небывалого груза, который история бросила на его пути». И еще он говорил, наблюдая подробности тех лет: «Мы не излечимся от какого-то нового католицизма, который не меньше старого опасается всякого еретического слова».

Б. Кустодиев. Портрет жены сына Н. Л. Оршанской

Кстати, Замятин был хорошо знаком с Волошиным, бывал в Коктебеле, они переписывались. Из Петербурга он писал: «Вот уже три недели я ежедневно созерцаю сквозь окно, как некое серое ящеробрюхое существо, некое ящеричное брюхо ползает по самым крышам… И внутри как-то все сыро, и люди ходят кругом сутулые — голову в плечи — как Ремизов, будто боятся стукнуться макушкой о небо».

Писатель трезво смотрел на «социальный эксперимент», поставленный в России, и чуть ли не считал его жертвой Европе.

Кустодиев и Волошин, вероятно, тогда уже прочли его роман — антиутопию «Мы». Кустодиев даже сделал жесткий черно-белый рисунок: Замятин на фоне фантастического города — только так и можно было изобразить этого «Англичанина».

В письмах своих Евгений Иванович не раз использовал библейский образ «верблюд и игольное ушко», полагая его подходящим в период социальной революции. «Пишу рассказ — тоже верблюд», «книг выходит мало, но вышедшие не выходят из магазинов. Нет почти новых литературных затей» — целый «караван верблюдов», и ни один из них не пройдет сквозь игольное ушко.

К 1920-м годам у революции проявилось в полной мере еще одно лицо: появились демонстранты с плакатами «Долой стыд!». Молодые женщины ходили обнаженными, не считалось предосудительным венчаться не в церкви, а в учреждении, там же получать и записочку о разводе. Такова, вероятно, особенность всякой революции: она сопровождается порнографией, откровенным сексом.

Политические пертурбации вызывают почти одновременно и сексуальную революцию. Свобода, понимаемая в примитивном смысле, подталкивает к этому народ? Или правы философы и физиологи, которые считают, что и потеря смысла, и взлет интеллекта вызывают голоса эроса? Замятин тоже решил написать «нечто эротическое» и потом попросил Кустодиева сделать цикл рисунков на эту тему.

В воспоминаниях, посвященных Кустодиеву, Замятин высказался об этом таким образом: сравнив художника-отшельника и мученика с церковными старцами, заметил — «всякому настоящему затворнику-подвижнику по временам являлись бесы и соблазны». И далее он пишет: «На мою долю выпало стать таким бесом для Бориса Михайловича — и последствием соблазна была единственная появившаяся в печати серия эротических рисунков Кустодиева — иллюстраций к моему рассказу „О том, как исцелен был отрок Еразм“…

Задача для художника здесь была очень трудная. Речь шла, конечно, не о примитивной, откровенной эротике, вроде известных работ Сомова: нужно было в иллюстрациях дать то, что текст давал только между строк, только в намеках, в образах. И эта как будто неразрешимая задача была решена Кустодиевым с удивительным изяществом, с удивительным тактом — и добавлю еще одно: с большим чувством юмора.

Как сумел Кустодиев сохранить в себе это чувство, как сумел невредимым пронести через свое житие — я не знаю. И еще больше, чем у художника Кустодиева, это было у человека, Бориса Михайловича: он любил шутку, острые слова, смех. Он смеялся иногда так молодо и весело, что становилось завидно нам, здоровым, сидевшим за одним столом с ним»[1].

Эротические рисунки Кустодиева можно увидеть в некоторых изданиях, но чаще всего — на выставках частных коллекций. Их невозможно упрекнуть в пошлости или смаковании подробностей. По сравнению с тем, что сегодня печатается в желтой прессе, рисунки эти — невинные шалости забавные.

Но не они стали творческой вехой в жизни художника и писателя. Началось все с серии «Русь», заказанной тем же Нотгафтом. Вместо того чтобы написать к рисункам текст, Замятин разложил их перед собой — и слова полились, полились сами собой из рисунков, как из источника. Несмотря на техническое образование и щедринский сатиризм, Замятин любил народный, сказовый язык, и дело пошло быстро. Вот начало его текста:

«Бор — дремучий, кондовый, с берлогами медвежьими, крепким грибным и смоляным духом, с седыми лохматыми мхами. Видал и железные шеломы княжьих дружин, и куколи скитников старой, настоящей веры, и рваные шапки Степановой вольницы, и озябшие султаны Наполеоновых французишек. И — мимо, как будто и не было; и снова — синие зимние дни, шорох снеговых ломтей — сверху по сучьям вниз, ядреный морозный треск, дятел долбит; желтые летние дни, восковые свечки в корявых зеленых руках, прозрачные медовые слезы по заскорузлым крепким стволам, кукушки считают годы.

Но вот в духоте вздулись тучи, багровой трещиной расселось небо, капнуло огнем — и закурился вековой бор, а к утру уж кругом гудят красные языки, шип, свист, треск, вой, полнеба в дыму, солнце в крови еле видно. И что человечки с лопатами, канавками, ведрами? Нету бора, съело огнем: пни, пепел, зола. Может, распашут тут неоглядные нивы, выколосится небывалая какая-нибудь пшеница, и бритые арканзасцы будут прикидывать на ладони тяжелые, как золото, зерна; может, вырастет город — звонкий, бегучий, каменный, хрустальный, железный — и со всего света, через горы и моря будут, жужжа, слетаться сюда крылатые люди. Но не будет уже бора, синей зимней тишины и золотой летней, и только сказочники, с пестрым узором присловий, расскажут о бывалом, о волках, о медведях, о важных зеленошубых столетних дедах, о Руси, расскажут для нас, кто десять лет — сто лет — назад еще видел все это своими глазами, и для тех, крылатых, что через сто лет придут слушать и дивиться всему этому, как сказке».

Оба они — художник и писатель — чуяли, знали: город, цивилизация наступает, надобно сохранить приметы старой жизни.

Продолжением (и счастливейшим) дружбы двух творцов стала работа для театра. Оба знали рассказ Лескова «Левша», вернее, народную сказку о мастере Левше. Давно жило это предание о блохе и тульском мастере, который был так искусен, что подковал блоху. Это предание, обогащенное, усложненное и приподнятое, составило содержание знаменитого рассказа Лескова «Левша». Замятин из этого предания сделал веселую пьесу.

Ее решили поставить два театра — МХАТ 2-й в Москве, а через год Большой Драматический в Петрограде.

…До премьеры во МХАТе оставалось совсем немного времени. Режиссер Дикий, человек буйного темперамента, разрывался: репетиции, споры с истопниками, поиски музыкальных инструментов, отсутствие декораций… А когда принесли эскизы, он с ужасом схватился за голову и решительно заявил, что в таком оформлении спектакль ставить не будет.

— Нельзя давать реалистические декорации к веселой народной пьесе. Тут нужен гротеск!

— Но уже потрачены деньги, дирекция больше не может выделить денег! — возражали ему. — Если вы закажете новые декорации, то будете платить деньги из собственного кармана.

— Да, да, да, я буду платить.

Алексей Денисович Дикий написал в Петроград художнику Кустодиеву письмо, полное мольбы и отчаяния: «Единственный художник, который может дать пьесе то, что нужно, — Вы. Пожалуйста, пожалуйста, соглашайтесь».

Кустодиев не раз писал декорации для театра. И считал: хотя «от театрального творчества ничего не остается, но заманчиво соединение декораций и актеров, одетых в созданные художником костюмы». Это тоже своего рода картина, движущаяся картина, как бы воссоздание воображаемой жизни.

А «Блоха»! Да это же продолжение его народных типов, это же игрушечная старая Русь! И он немедленно согласился.

Велики были удивление и восторг всего московского театра, когда ровно через месяц (небывалые сроки) раскрыли ящик с обратным адресом: «Введенская… Кустодиев».

И что это было за зрелище!

Красочные, как народная ярмарка, веселые, как скоморошьи пляски, забавные, как детские рисунки…

Кустодиев в своем письме пояснял: «Все происходит как бы в балагане, изображенном на лубочной картинке: все яркое, пестрое, ситцевое, „тульское“».

Дикий немедленно послал телеграмму: «Эскизы декораций приняты с большим восторгом. Ждем костюмы». А при встрече говорил: «Спасибо вам за радость, которую мы все испытали».

7 февраля 1925 года Кустодиева привезли в Москву на генеральную репетицию. Он остался доволен тем, как выполнены его эскизы, считал, что на сцене при освещении они даже будут лучше. Очень понравился ему царь — «толстый, добродушный, не то лихач, не то половой, и вместе с тем очень похож на какого-то великого князя в молодости».

Когда Борис Михайлович вернулся из Москвы, к нему зашел Воинов и молча вручил только что вышедшую свою монографию, посвященную Кустодиеву. Записи, которые он делал в доме художника, наблюдения в конце концов вылились в монографию.

На плотной кремовой бумаге с широкими полями был напечатан убористый шрифт; штриховые рисунки специально сделал Борис Михайлович для книги, и в печати получились неплохо, гравюры тоже. Тут и фигурки мальчишек на голубятне, со змеем, рыночные сценки… Тут и рыбалка, сенокос за Волгой, уроки Власова, первые гипсовые фигуры…

Просматривая книгу, Борис Михайлович вспомнил, сколь многим он обязан Павлу Алексеевичу Власову. И решил теперь же послать ему первый экземпляр монографии.

Б. Кустодиев. Девушка в клетчатом платке. 1919

«Дорогой Павел Алексеевич, — писал он. — Посылаю Вам монографию, а вместе с ней и мою самую горячую и искреннюю благодарность за ту Вашу любовь и исключительное внимание, которое Вы оказали мне, когда я тридцать лет тому назад пришел к Вам совсем еще мальчишкой и нашел у Вас все то, что сделало меня художником: любовь к нашему искусству и фанатическое отношение к труду — без того и другого я не мыслю себе никогда принадлежности к этой почетной корпорации людей искусства. Не знаю, удалось ли мне сделать и выразить в моих вещах то, что я хотел, — любовь к жизни, радость и бодрость, любовь к своему, „русскому“ — это было всегда единственным „сюжетом“ моих картин…

Всегда любящий Вас

Б. Кустодиев.»

Почитаем несколько записей, относящихся к различным годам жизни Кустодиева, его отношений с художниками-друзьями.

«8 ноября 1922 года Б. М. рассказывал мне, что третьего дня у него был М. В. Добужинский, принесший ему показать свои последние работы, о которых я столько наслышан, но которых до сих пор еще не привелось мне видеть. Б. М. очень ими разочарован. Современного Питера он не передал, не дал его жизни и ужаса. Борис Михайлович заметил: «Я видел, например, мальчишек, катающихся от хвоста лошади вниз. Да, это наша действительность, нелепая, некрасивая, быть может, но она есть, и художник должен ее отметить… Для художника не должно быть ничего безобразного, он должен принять жизнь, только тогда его искусство будет трогать зрителя и вообще иметь подлинную цену… Только на одной из литографий Добужинский изобразил мальчишек, устроивших гигантские шаги около фонаря, но это — исключение…»

Потом говорили вообще об искусстве. Кустодиев вспоминал минуты слияния с природой, ночи в Швейцарии, когда он спал с открытым окном при десятиградусном морозе, тепло укутанный в мех (он очень любит так спать — дышать легко). В окно видна цепь гор, залитых лунным светом, ярко горят звезды, и чувствуешь, как душа ширится, сливается с миром. А в городе? Мы все, словно св. Себастьян, пронизаны невидимыми стрелами, которые изранили все тело и сидят в нем, и не вытащить их. Чувствуешь, что твоя жизнь затрагивает кого-то другого, интересы переплетаются, скрещиваются, и не выбраться из сети этих сплетений, сковывающих нас в условностях…

18 февраля 1923 года. К концу обеда пришел К. А. Сомов. В столовой зашел разговор о рисунке… Б. М. стал жаловаться на трудности в его работе: «Вот блина даже не могу разрезать без усталости, а тут надо работать». Только что он закончил портрет Н. И. Кузьмина для Музея Красной Армии: «Когда начал работать, думал, что ничего не выйдет, руки трясутся, кисть пляшет, но потом дело пошло на лад».

Б. М., к сожалению, отмечает, что не чувствует сразу пропорций или, случается, видит ошибки, но все-таки их делает и лишь потом исправляет. «Это, по-видимому, — говорит он, — общий недостаток нашего художественного воспитания. Ведь Серов тоже мучительно добивался этих пропорций и отношений, у него нет, как, например, у Рубенса или Ван Дейка, ни одной головы как органического целого; есть великолепно схваченные глаза, рты, носы, но все это иногда как-то неловко слеплено друг с другом; не получается именно монолита, головы; у Репина — у того это есть».

…Потом вспомянули портреты К. Брюллова, Левицкого, Рокотова. По мнению Константина Андреевича, брюлловские портреты красивы и хорошо, уверенно построены, но непохожи, чувствуется трафарет. Поражались уменью старых мастеров схватывать сходство и все объединять. «Ведь Екатерина II позировала только иностранцам (Лампи, Рослену — последним была недовольна), а Левицкий, Рокотов… дай Бог, чтобы издали взглянули на нее при походе по залам, — а теперь, как покажется, что модель чуть сдвинулась, уже просишь немножечко повернуть голову влево или вправо», — сказал Б. М. Кустодиев.

…Затем Б. М. показал свои замечательные иллюстрации пером к «Леди Макбет Мценского уезда» Н. С. Лескова. Несмотря на свои постоянные сетования и примечания, что он не график, на самом деле он нашел совершенно своеобразную свободную технику штриха, как бы офортного…

17 марта. Кустодиев сообщил о разговоре с Петровым-Водкиным, который рассказал о плане постановки пушкинского «Бориса Годунова», затеянной Хохловым при участии Кузьмы Сергеевича. Он сказал Кустодиеву: «Мы, знаешь ли, решили выявить всю грандиозность идеи в мировом масштабе… Келья, например, задумана грандиозно… Я ее закатываю во всю сцену!..» — «Постой, — возразил Б. М. (довольно, впрочем, робко), — ведь келья-то всегда бывает скромных размеров, маленькая…»

Реплика раздражила Кузьму Сергеевича: «Ну, это чепуха! Это быт! Нам решительно наплевать, как там было на самом деле! Важна идея! Что в этой келье зарождаются грандиозные события, пишется история чрезвычайного значения… в „мировом масштабе“». На это Б. М. резонно заметил (уже не затрагивал больного вопроса о «быте»), что в грандиозной келье два действующих лица покажутся букашками и ничего грандиозного не получится; не лучше ли, сделав келью маленькой, поместить туда «больших» артистов!

Петров-Водкин, призадумавшись, согласился, что, пожалуй, Б. М. прав…

25 сентября 1924 года. Я застал Кустодиева за работой новой картины «Купчиха за чаепитием». Очень сильно написано: из последней серии это одна из сильнейших работ.

В комитет решено включить К. А. Сомова[2], Борис Михайлович протестует против посылки в Америку картины В. И. Шухаева «Вакханалия»…

Мы с Борисом Михайловичем рассматривали фотографии венецианской выставки; причем я при помощи лупы разобрал номера под картинами, и мы таким образом прогулялись по выставке!..

11 декабря. …спешный заказ для постановки пьесы Замятина «Блоха», делает макеты, эскизы и бутафорию. Работает с утра и до позднего вечера, и это его спасает, так как заставляет не думать о физической боли. Но от работы над графикой у него сводит руку.

7 марта 1925 года. Б. М. работает сейчас над вариантом постановки «Блоха» (для Большого Драматического театра)».

Итак, «Блоха». Вслед за Москвой пьесу решили поставить в Ленинграде, в Большом Драматическом театре. И режиссер Монахов тоже обратился к Кустодиеву. Трудно делать декорации к одному и тому же спектаклю в разных театрах, но Кустодиев их сделал. Эта пьеса так близка была его природному оптимизму.

В день премьеры позвонил Монахов из Большого Драматического и просил Бориса Михайловича написать о том, как они работали над спектаклем. И тут художник не изменил своему радостному и слегка ироническому отношению к действительности. Он написал весело что-то вроде забавного рассказа:

«В одном из домов на Введенской улице сидел человек у топившейся „буржуйки“ и грыз карандаш, желтый карандаш для рисования. От карандаша остался лишь маленький кусочек, а лист бумаги так и лежал чистый, неисписанный. Человек был в отчаянии. Звонили из Большого Драматического театра, велели написать, как ставили „Блоху“.

Вспомнив, что как-то писал письма и так „выражал свои мысли“, начал:

„Многоуважаемый и дорогой зритель!

Легкое нездоровие удерживает меня дома и не позволяет вместе с тобой быть на сегодняшнем спектакле, когда тебе будет показана „история Левши, удивительного русского оружейника и как он перед англичанами все-таки попал впросак“.

…Цельный и крепкий язык пьесы требовал таких же красок: красный кумач, синий ситец в горошек, платки с алыми цветами — мой фон, на котором движется вереница баб, генералов, мужиков и глупого царя в придачу… От тебя, дорогой зритель, требуется только смотреть на все это и унести с собой веселое светлое настроение празднично проведенного вечера… Мы делали все, чтобы оно у тебя было, не наша вина, если ты возвратишься домой с твоей обычной ленинградской хандрой и недовольством. Угодить тебе ведь так трудно, еще никто не знает, что тебе нужно.

С товарищеским приветом

Б. К.».

Эти забавные странички тем более удивительны, что писались они с немалым трудом — буквы получались крупными, поставленными широко и неуклюже. Руки уже не подчинялись, как раньше, а писать он мог только карандашом, он почти не чувствовал локтей.

Борис Михайлович торопился. Энергия его в этот последний год жизни поразительна. Он работает самозабвенно, неустанно. Он не позволяет говорить с ним о здоровье, отшучиваясь: «Работаю — значит живу».

Не может быть остановки в творчестве, постоянный поиск, открытие! Его сковала неподвижность? Но ведь есть память, эта волшебная сила, его фантастическая спасительница, она подскажет ему детали и образы, которые так нужны.

И зрительная память восстанавливала то, что он видел 30–40 лет назад. Воспоминания были теперь сильнее, чем жизнь: «Меня опять потянуло на краски, и опять стали мучить меня ненаписанные картины». Ненаписанные картины!

Его тянет к большим полотнам, а это почти недоступно! Значит, надо заняться чем-то другим. И — овладевает техникой гравюры, целыми вечерами режет по линолеуму или дереву. Болит рука, но зато голова и сердце так четко работают и душа все так ясно видит.

Его спасает память, фантазия уносит в «чудную страну воспоминаний», он грезит с кистью в руках. Он строит свою волшебную страну по имени «Русь»: тут красавица-продавщица, купцы, беседующие возле лавки, разрумянившийся извозчик-лихач, купчихи, торговки, ремесленники и лавка с крупной вывеской — «Путин».

Не оставляет он и тонкий точный рисунок, отдавая дань неоклассицизму.

Б. Кустодиев. Молодые ученые П. Капица и Н. Семенов

В тот последний год он действительно жил спеша, словно чувствовал, что осталось немного. Достаточно перечислить работы 1926 года: восемь портретов; несколько пейзажей; плакаты, календари; десятки гравюр на линолеуме; десятки иллюстраций к книгам; декорации к трем спектаклям; и еще эскизы для кукольного театра, и многое, многое другое…

— Ты просто святой, Боря, — сказала как-то Юлия Евстафьевна.

— Мне ничего другого не остается… — улыбнулся он, увидев входящую Ирину. — Знаешь, отчего я больше всего страдаю? Не от болей и неподвижности, а оттого, что я уже десять лет не видел Рембрандта, Тициана… и настоящей природы…

Раз появилась Ирина — его последняя Муза, значит, он может опять вернуться к ее портрету. Но этот раз в модном современном платье: шляпка затеняет лицо, соблазнительное плечо открылось — ворот платья перекошен, короткая юбка…

Ах женщина, русская женщина, кажется, он всю жизнь пел гимн этой красавице, его божеству! Он писал красивую и резкую Комаровскую, мягкую, уютную Гладковскую, милую жену сына Кирилла… и, конечно, Юлию Евстафьевну с ее грустными жертвенными глазами.

Он считал женское тело самым совершенным созданием природы — столько мягкости, изысканности, благородного, неискушающего любования, нежности в каждой его линии, передающей форму женского тела.

Б. Кустодиев. Ирина Кустодиева. 1926

Часто обозначал контур обнаженной натуры не карандашом, а ваткой с грифелем (для мягкости и обобщения), потом уточнял карандашом, усиливал тон, касаясь сангидиевской техники. (Кстати, акварельную кисточку для придания ей тонкости он облизывал языком.)

В лицах кустодиевских героинь преобладают покой и женственность. Тела полные, бело-розовые, безмятежные. Они — хранительницы мира. Может быть, чувствовал грозящий дефицит этих качеств, и это подсказывала интуиция исторического оптимиста.

Живопись Кустодиева празднична. Он дарил людям радость! Четыре стены, комната, мастерская. Кресло-коляска, оторванность от внешнего мира, а видит больше, чем другие, ярче, красочнее, дальше, чем другой.

Кустодиев жизнью своей опровергал старую пословицу «В здоровом теле здоровый дух». Он вообще родился для того, чтобы опровергать избитые истины.

В 1923 году, перед третьей операцией, он писал своей дочери: «Милая и дорогая Иринушка!

Пишу тебе накануне завтрашней операции, назначенной на 2 часа дня, завтра уже будет некогда писать: все утро занят приготовлением к ней. Чувствую я себя отлично пока. Наркоза больше давать мне не будут, а только местную анестезию сделают. Рисовал сегодня гримы для Островского, сделал 9 рисунков, — конечно их пришлось наспех делать. Работать в комнате и с открытой дверью на коридор, где бродят хромые, завязанные и забинтованные больные — это не очень-то удачная обстановка для рисования типов Островского. Ну, да что сделал — сделал. Может быть, еще в театре и не пойдут на мои условия и не возьмут. Отношусь к этому довольно хладнокровно.

Ну, милая, целую тебя, желаю успеха в работе, и особенно в работе над собой и своим отношением к людям…»

Рядом другое письмо, уже после операции, и тон этих нескольких слов совсем иной:

«Милая Путяшенька, целую тебя и обнимаю, видишь, пишу, хотя с большим трудом!!! Устал, не могу больше».

Он устал, но все же пишет — только чтобы успокоить близких. Он болен, но уже шутит, подбадривает дочь, называя ее шутливым прозвищем.

Он не перекладывает свою боль на другого, крепится до последнего, не падает духом, наоборот, заставляет улыбаться других. А жизнь его уже катилась под откос…

36

Пятого мая 1927 года день выдался солнечный и ветреный — любимая погода Бориса Михайловича. Солнце приближалось к закату, когда возвращались они из Пушкина от Алексея Николаевича Толстого.

Самодельный автомобиль издал звук первобытного животного, затарахтел и встал. (В те дни, когда брат художника Михаил собирал автомобиль, квартира напоминала ремонтную мастерскую. Юлия Евстафьевна лишь тихо ахала, глядя на приставленные к синим обоям колеса, на паяльную лампу, стоявшую на диване из красного дерева. Но все мирились с этим — ведь благодаря автомобилю появилась возможность ездить.)

Решили сделать привал. Кустодиева вынесли с креслом.

— Я как Карл XII после Полтавской битвы, — шутил он.

— Скорее как Петр I, ты выигрываешь все битвы, — заметил брат.

Михаил Михайлович и Кира поставили кресло под елкой, а сами пошли осмотреть машину. Юлия Евстафьевна присела на пенек. Мельком, но внимательно взглянула на мужа. Устал, захандрил?.. Или просто, прищурив глаза, оглядывается вокруг? Дремлет? Она всякое свое действие ставила в зависимость от мужа. И сиделка, и врач, и поверенная в делах, и «натура», и первый зритель, первый критик. Вся ее жизнь давно уже превратилась в служение. Как-то в Госиздате встретился Маршак и долго рассыпался перед ней в комплиментах: мол, какая самоотверженная женщина, Воинову бы надо о ней тоже написать монографию; чем она хуже жен декабристов?..

Юлия Евстафьевна улыбнулась: шутки шутками, но она постоянно в напряжении, вот и сейчас незаметно поглядывает: не холодно ли ему, под рукой ли все необходимое?

Сквозь смеженные ресницы Кустодиев смотрел на освещенный заходящими лучами лес.

Тяжелые темные ели стояли вперемежку с березками. Крохотные листики запутались в паутине еловых веток. Внизу голые старые ивы — как сказочные персонажи или скульптуры модернистов. А рядом маленькая рябинка, дивное дерево! Сейчас она еще даже не распустилась. Зато какие грозди осенью или зимой! На фоне белого снега они еще ярче. Как одинокая немолодая женщина. Или как художник в конце пути, когда понял наконец кое-что в искусстве, а между тем подкрадывается холодное время жизни…

Что за чудо живопись, и какое это славное занятие — быть живописцем! Три, пять художников возьмут один и тот же кусок жизни и сделают из него совершенно разные картины. Существует для этого всего два инструмента — рука и глаз, но покоятся они на сложнейшей смеси наблюдений ума и сердца, прошлого и будущего, философии и мечты.

Почему-то вспомнилась вдруг дорога в Судиславль. Он шел по ней в свой первый приезд в Кинешму. Был тогда строен и прям, походку имел легкую, быструю, и мороз, чуть ли не сорокаградусный, не пугал его. Солнцем залиты дали, на желтоватом небе фиолетовое, розовое, сиреневое… И березы невыразимо высокие, как застывшие фонтаны из снега…

Кустодиев чуть не застонал.

Он закрыл веки и увидел в воображении белые пушистые снега… Сколько снегу навалило в России! Из-под белых шапок выглядывают голубые купола, красно-кирпичные дома, черные стволы улиц… Снег розовый, голубой, фиолетовый, синий, только не белый. Как он бился над этим снегом в своей «Масленице», в «Шаляпине», в «Балаганах»!..

А голубые тени на снегу — как голубые жилки на теле человека…

Юлия Евстафьевна тихо окликнула:

— Боря!

Он слышал, но не ответил, не в силах согнать с себя задумчивое оцепенение.

— Э, подуло сильно. Торопиться надо, — громко сказал Михаил Михайлович, оторвавшись от машины.

Юлия Евстафьевна подняла мужу воротник, поправила шарф. Он рассеянно взглянул на жену. Михаил донес его до машины…

Дома сразу уложили в постель. Юлия Евстафьевна приготовила чай с малиной. И все же утром поднялась температура.

«Вялая» температура держалась несколько дней. Слабость не проходила. Было подозрение, что это воспаление легких.

— Не воспаление легких, а легкое воспаление, — шутил Борис Михайлович. И добавил: — Скоро 15 мая. Не вздумайте не заметить этого дня!

Через несколько дней должны быть именины Бориса Михайловича. В этот день он был улыбчив, даже весел, сидел в новом пиджаке, в белой рубашке с бабочкой. Выдумывал, как раньше, игры. Изображал из себя оракула, закрыв голову черным платком, говорил предсказания.

А потом, взяв карандаш, принялся за любимое занятие — рисовать, перебирать старые рисунки, рассказывать…

Вот автопортрет в манере кубистов — из углов, треугольников, квадратных плоскостей. Чем не Пикассо? Вот автомобиль с таксой Пэгги, мчащийся по дороге — кошки, собаки, куры бросаются в сторону… Гравюра на русскую тему: парень с гармошкой и девушка. Вокруг рисунка хорошо читалась частушка:

Под милашкину гармошку,

И-хо-хо да и-ха-ха,

Заведу я ихохошку.

Чем я, девочка, плоха?

А потом заговорил о кукольном театре. Месяца два назад у него были молодые артисты — кукольники. Очень смущались оттого, что не имели ни времени, ни денег, и просили Кустодиева помочь оформить спектакль «Золотой петушок». Как его это тогда увлекло! Ведь кукольным театром он никогда не занимался.

Один из этих кукольников потом напишет в воспоминаниях: «Мы вошли… и увидели кресло на колесах, а в нем, словно гофмановский волшебник, склоненный над работой художник… Перед ним прикрепленный к креслу рабочий столик, бумага, цветные карандаши, баночки красок и тушь — словом, лаборатория этого алхимика, извлекающего из волшебных тюбиков и баночек ослепительные картины балаганных праздников, разноцветных веселых человечков и полнотелых рубенсовских красавиц.

Борис Михайлович последние годы жизни проводил в кресле-каталке. Фото 1926

Я представлял себе Кустодиева пожилым, почти стариком — к нашему удивлению, на нас глядело приветливое молодое, да, да, именно молодое лицо. Только вот несколько восковая бледность и легкая припухлость, но разве это имеет какое-нибудь значение при ласковом, веселом блеске глаз!

Мы сели и деловито изложили цель нашего визита.

— Кукольный театр, — повторял про себя Борис Михайлович. — Так, так, так… Кукольный театр… Это трудно! Это очень трудно…

И затем произнес слова, в которых выразил, по существу, всю философию этого жанра. Он сказал:

— Тут надо не играть в наивность, а быть по-настоящему наивным. Да, да, не наивничать, а быть наивным… — И тотчас же предложил: — А ну-ка покажите ваших кукол!

Мы предусмотрительно прихватили с собой несколько марионеток, чтобы познакомить Кустодиева с их устройством. И тут снова произошло нечто необыкновенное!

Глава Кустодиева заблестели. Он посадил одну куклу себе на колени, а другую поднял, как мы ему показали, на „ваге“ (коромысле) и попробовал управлять ею, дергая рукой попеременно то одну, то другую нитку. Повинуясь управлению, кукла ожила. И вдруг кресло на колесах заездило по комнате, а за ним бежала и марионетка, подпрыгивая и нелепо раскидывая руками.

Кустодиев играл с куклами, как ребенок».

Так и в этот день, 15 мая: он легко шутил, смеялся, вспоминал кукольников. Но на другой день ему стало хуже. Он стал какой-то тихий, более равнодушный к окружающим. И первый раз в жизни, быть может, не взял в руки карандаш.

— Что у тебя болит? — тревожно спрашивала жена.

— Ничего. Просто устал. Все же пятидесятый год пошел.

— Ты отдохни. Ничего не делай. Полежи дня три — усталость пройдет, — успокаивала она.

— Трех дней мне мало, Юлик. Я уставал долго, всю жизнь. И отдыхать надо долго… — Он склонил голову. Как-то отрешенно спросил: — Ты знаешь, отчего умер Блок?

— Боря, ты же знаешь отчего. Что ты спрашиваешь?

— Я просто говорю, что он умер оттого, что устал. Устал страдать, бороться, любить, жалеть…

В тот роковой день часов в шесть в комнату зашла Ирина. Васильковое платье делало яркими ее синие глаза, румянец. Она поцеловала отца, присела.

— Ну как, папочка?.. Тебе лучше?

— Конечно, лучше. Ты видишь, улыбаюсь, глядя на тебя. Ты ведь сегодня в театр?

— Да. Играет Алиса Коонен. Но, может быть, мне не ходить? — Она держала его красивые влажные пальцы в своих руках.

— Что ты, Иринушка, надо, непременно надо пойти. Такую актрису нельзя пропустить. Иди. Быть в театре — такое счастье… — Он закрыл глаза.

…Кустодиев задремал и тут же проснулся. Посмотрел вокруг. Слабость охватила его. Почему-то все стало плоским и одноцветным. Он словно не видел красок, объемов. Сердце еле билось, и чувства — верные, неутомимые погонщики желаний — встали, как загнанные кони.

Через все болезни, через все операции, через неподвижность десяти лет он нес одно упрямое желание — работать, писать, творить — картины, рисунки, скульптуры, декорации! Он знал: работать — это значит жить. И вдруг впервые это желание исчезло. Что-то цепенящее и равнодушное затопило его. Так, наверное, замерзают зимой ручей, дерево, птица.

Он смотрел на свои руки как на чужие. Вечная труженица, маленькая работяга, правая рука уже несколько дней не хотела брать карандаш… Какое предательство!

Неужели это конец? Его не будет и не будет ничего? Останутся лишь комбинации наложенных на холст красок и будут жить отдельной от него жизнью… Комбинации красок? Или это дух, переселившийся в картины? Его картины будут кого-то радовать и волновать… Другие узнают благодаря его картинам о том, что ушло или умерло. Но ведь на свете ничто не умирает бесследно, значит…

Он закрыл глаза. И воображение нарисовало картину: дивное сине-зеленое небо, сверкающее в инее березы. Где это? По дороге в Кинешму? На Волге? Невыразимо высокие березы, как фонтаны из снега. Мелькнула мысль: муки тела, скованного годами болезни, ничто в сравнении с вечной красотой мира. Мороз и холод — свет и солнце! А жизнь — как солнце в день морозный, как чудо божественной природы.

Но душа его уже улетела в небесную Русь, давно ушедшую, исчезнувшую, словно град Китеж…

37

…Он ушел, улетел, умер, но картины его остались, творчество живо и… многое вызывает до сих пор вопросы недоумения. Да, Кустодиев — художник не такой простой, как кажется. Он задает немало загадок.

Например, как относится он к своим «красавицам»? Любит, восхищается, посмеивается, осуждает? Они помогают ему преодолевать боли — или просто радуют глаз? Если посмотреть на подготовительные эскизы к «Красавице за чаем», то оказывается, что габариты дамы были еще крупнее. Шея — как ствол дерева, из глаз льется и довольство и сытость, а в выражении лица даже проглядывает туповатость. Но — повторяя и повторяя эскизы, делая этюды, дамы его «утоньшаются», «умнеют», а когда в работу вступает кисточка, то прикосновения ее столь любовны, столь нежны, что ни единого мазка не рассмотришь на полотне.

Еще просматривается некое ироничное отношение к модели, но попробуй пойми: это ирония художника или самоирония героини? Ведь самоирония бывает признаком непоказного ума. Вот и пойми…

Да и сам Шаляпин на знаменитом полотне, — разве он с легкой усмешкой не вглядывается в Россию, в самого себя?

Почему Кустодиев не уехал за границу — тоже загадка. Почему писал праздничные демонстрации 1918 года — пожалуй, понятно: и заработок, и праздничные эмоции, которые он видел из машины, из окна. Иллюстрировал иногда книги не лучшего сорта — тоже для заработка?

И главная загадка — картина «Большевик». Вот тут уж совсем непонятно, ее, мне кажется, можно отгадать лишь после долгих размышлений.

В 1989 году, когда издавалась книга «С веком наравне» (в которой печатался мой рассказ о Кустодиеве), все казалось ясным: строки Блока из поэмы «Двенадцать», алое знамя, человек идет поверх деревьев, домов с красным флагом, а внизу толпа на улицах города. «Знамя, такое же нереальное, как и человек, затопляет небо, зеленоватое кустодиевское небо. Здесь все создавалось символами и все было реальностью, той правдой, которую видели вырвавшиеся на волю толпы.

— Любопытная штука, — заговорил художник. — На куполе церкви я сперва посадил попа с дьяконом, будто они в ужасе прячутся от гиганта-рабочего… А потом убрал те фигуры. Захотелось коротко, лаконично отобразить символ революции…»

Б. Кустодиев. Большевик. 1920

Таков был текст, напечатанный в 1989 году. Но вот прошли годы, и все более странным стало казаться то обстоятельство, что большевик шагает по людям. И не голова, а всего лишь половина головы рабочего (крестьянина?) обозначена на картине. Помню, как тогда, в типографии, мучались с репродукцией — при обрезе осталось еще меньше, чем полголовы, — это ж был почти криминал!

Но теперь, когда я всматриваюсь в полотно «Большевик» и думаю о загадочном, хитроумном художнике, мне приходит в голову: а не нарочно ли он «отколол» такую штуку? Уж не хотел ли сказать, что в вооруженном восстании не так много было… ума?

Многое открылось, когда вышла книга о Б. Кустодиеве в серии ЖЗЛ.

Опубликованные в ней письма Бориса Михайловича актеру Лужскому позволяют по-новому взглянуть на его отношение к революции. Вот несколько отрывков из этих писем:

«Я вроде как бы в одиночном заключении пребываю: все дни как один, разнообразятся только тем, дают электричество или нет — больше сидим во тьме или с керосиновыми лампами. У заключенных хоть прогулки бывают, а у меня и того нет. Дети в школу не ходят — праздники, а затем забастовка школьная… Тоска!»

«Как у Вас теперь — не знаю, а у нас здесь всюду дерутся и кто-то кого-то побеждает, накладывает один на другого контрибуции или в тюрьму сажает. Жена хотела отправиться в деревню, но я ее не пускаю… Нашу соседку-помещицу только что посадили в тюрьму и требуют 10 000 р. выкупа… Вот во что выродились наши долгожданные свободы!»

Позднее, когда уже многие покидали страну, Кустодиев писал все тому же Лужскому:

«Бежать мы никуда не собираемся. Как Пазухин: куда бежать-то?! И бежать некуда… Да разве побежишь с моими ногами да при всех безобразиях, что творятся на железных дорогах и кругом… А напряжение все усиливается и усиливается, и, видимо, разразится катастрофическое…»

Таков был этот изумительный — и лукавый художник. Таковы некоторые его загадки.

Вместо послесловия

Ф. И. Шаляпин

…Скоро (речь идет о 1918 годе. — А. А.) политика, образцы которой мы видели на Невском проспекте, ворвалась в театры. Во время спектаклей в театрах начали появляться какие-то люди — между ними бывал Троцкий — и прерывали действия на сцене речами к публике. Они говорили, что пора кончать радостные зрелища, пора прекратить праздные забавы…

…Зачем же нужна была революция? Но в том-то и дело, что революция никого ни о чем не спрашивает. Получив толчок, она прет, когда ей вздумается.

Одетый в порфировую мантию, со скипетром в руках, с короной испанского короля Филиппа на голове, я выхожу из собора на площадь, где еще раз подтверждаю народу моему, что еретики будут сожжены, что корону на мою голову надел сам Бог и что я вообще единственный правитель на земле. В эту минуту на Неве поблизости от Народного дома раздается внезапно пушечный выстрел. Третий выстрел, и четвертый — один за другим. Хористы и статисты двинулись к кулисам и, забыв про еретиков, стали громко обсуждать, в какую сторону им бежать. Немало труда стоило королю испанскому убедить своих подданных, что бежать некуда… Решили сидеть на месте.

— Почему же пушки? — спрашивали мы вестовых.

— А это, видите ли, крейсер «Аврора» обстреливает Зимний дворец, в котором заседает Временное правительство…

…После поездки в Ревель (эстонский город, где Шаляпин был на гастролях. — А. А.), возбудившей во мне смутные надежды на лучшее будущее, я стал чувствовать себя гораздо бодрее и с обновленной силой приступил к работе над оперой Серова «Вражья сила», которую мы тогда ставили в Мариинском театре[3]. Эта постановка мне особенно памятна тем, что она доставила мне случай познакомиться с художником Кустодиевым.

Много я знал в жизни интересных, талантливых и хороших людей, но если я когда-либо видел в человеке действительно высокий дух, так это в Кустодиеве. Все культурные русские люди знают, какой это был замечательный художник. Всем известна его удивительно яркая Россия, звенящая бубенцами и масленой. Его балаганы, его купцы Сусловы, его купчихи Пискулины, его сдобные красавицы, его ухари и молодцы — вообще все его типические русские фигуры, созданные им по воспоминаниям детства, сообщают зрителю необыкновенное чувство радости.

Только неимоверная любовь к России могла одарить художника такой веселой меткостью рисунка и такою аппетитной сочностью краски в неутомимом его изображении русских людей… Но многие ли знают, что сам этот веселый, радующий Кустодиев был физически беспомощный мученик-инвалид? Нельзя без волнения думать о величии нравственной силы, которая жила в этом человеке и которую иначе нельзя назвать, как героической и доблестной.

Когда возник вопрос о том, кто может создать декорации и костюмы для «Вражьей силы», заимствованной из пьесы Островского «Не так живи, как хочется, а так живи, как Бог велит», — само собою разумеется, что решили просить об этом Кустодиева. Кто лучше его почувствует и изобразит мир Островского? Я отправился к нему с этой просьбой.

Жалостливая грусть охватила меня, когда я, пришедший к Кустодиеву, увидел его прикованным к креслу. По неизвестной причине у него отнялись ноги. Лечили его, возили по курортам, оперировали позвоночник, но помочь ему не могли.

Он предложил мне сесть и руками передвинул колеса своего кресла поближе к моему стулу. Жалко было смотреть на обездоленность человечью, а вот ему как будто она была незаметна: лет сорока, русый, бледный, он поразил меня своей духовной бодростью — ни малейшего оттенка грусти в лице. Блестяще горели его веселые глаза — в них была радость жизни.

Я изложил ему мою просьбу.

— С удовольствием, с удовольствием, — отвечал Кустодиев. — Я рад, что могу быть вам полезным в такой чудной пьесе. С удовольствием сделаю вам эскизы, займусь костюмами. А пока что ну-ка вот попозируйте мне в этой шубе. Шуба у вас больно такая богатая. Приятно ее написать.

— Ловко ли? — говорю я ему. — Шуба-то хорошая, да возможно — краденая.

— Как краденая? Шутите, Федор Иванович.

— Да так, — говорю, — недели три назад получил ее за концерт от какого-то государственного учреждения. А вы ведь знаете лозунг: «Грабь награбленное».

— Да как же это случилось?

— Пришли, предложили спеть концерт в Мариинском театре для какого-то, теперь уже не помню какого, дома. И вместо платы деньгами али мукой предложили шубу. У меня хотя и была моя татарка кенгуровая, и шубы мне, пожалуй, не нужно было бы, но я заинтересовался. Пошел в магазин. Предложили мне выбрать. Экий я мерзавец — буржуй! Не мог выбрать похуже — выбрал получше.

— Вот мы ее, Федор Иванович, и закрепим на полотне. Ведь как оригинально: и актер, и певец, а шубу свистнул.

Б. Кустодиев. Автопортрет. 1925

Посмеялись и условились работать. Писал Кустодиев портрет, отлого наклоняя полотно над собою, неподвижным в кресле… Написал быстро. Быстро написал он также эскизы декораций и костюмов к «Вражьей силе». Я занялся актерами. И начались репетиции. Кустодиев пожелал присутствовать на всех репетициях. Изо всех сил старался я доставать моторный грузовик, и каждый раз с помощью его сына или знакомых мы выносили Кустодиева с его креслом, усаживали в мотор и затем так же вносили в театр. Он с огромным интересом наблюдал за ходом репетиций, казалось мне, волновался, ожидая генеральной. На первом представлении Кустодиев сидел в директорской ложе и радовался. Спектакль был представлен всеми нами старательно и публике понравился.

Недолго мне пришлось любовно глядеть на этого удивительного человека. Портрет мой был написан им в 1921 году зимой, а в 1922 году я уехал из Петербурга. Глубоко я был поражен известием о смерти, скажу — бессмертного Кустодиева. Как драгоценнейшее достояние, я храню в моем парижском кабинете мой знаменитый портрет его работы и все его изумительные эскизы к «Вражьей силе».

Из книги: Ф. Шаляпин.

«Душа и маска»

(М.: Вагриус, 1997)

Е. И. Замятин

…Озаглавить это, в сущности, надо было бы: «Встречи с Борисом Михайловичем и Кустодиевым». Именно так — не с одним, а с двумя. Потому что я встретился с ними не в одно время и оба они — художник Кустодиев и человек Борис Михайлович — живут в моей памяти каждый отдельно.

С художником Кустодиевым я познакомился давно — это было не в Ленинграде, это было еще в Петербурге, на одной из выставок «Мира искусств». На этой выставке я вдруг зацепился за картину Кустодиева и никак не мог отойти от нее. Я стоял, стоял перед ней, я уже не только видел — я слышал ее, и те слова, какие мне слышались, я торопливо записывал в каталоге — скоро там были исписаны все поля. Не знаю названия этой картины, вспоминается только: зима, снег, деревья, сугробы, санки, румяное русское веселье — пестрая кустодиевская Русь. Быть может, что сам я в те годы жил как раз этими же красками: тогда писалось мое «Уездное». Правда, Кустодиев видел Русь другими глазами, чем я — его глаза были куда ласковей и мягче моих, но Русь была одна, она соединяла нас — и встретиться раньше или позже нам было неизбежно.

Встреча эта, когда я узнал и полюбил не только Кустодиева, но и Бориса Михайловича, — случилась нескоро, лет через десять, когда уже не было Петербурга, а был Петроград-Ленинград, когда пышная кустодиевская Русь лежала уже покойницей. О мертвой — теперь не хотелось говорить так, как можно было говорить о живой; лягать издохшего льва — эта легкая победа меня не прельщала. Так вышло, что Русь Кустодиева и моя — могли теперь уложиться на полотне, на бумаге в одних и тех же красках. Так вышло, что с художником Кустодиевым я встретился в общей нашей книге «Русь» — и это же было началом моего знакомства с человеком Борисом Михайловичем.

Осенью 22-го года издательство «Аквилон» прислало мне «русские типы» Кустодиева, — чтобы я о них написал статью. О чем же писать? О живописной технике Кустодиева? Об этом лучше меня напишут другие. Статьи я не стал писать, я сделал иначе, просто разложил перед собою всех этих кустодиевских красавиц, извозчиков, купцов, трактирщиков, монахинь — я смотрел на них так же, как когда-то на его картину на выставке — и сама собой написалась та повесть («Русь»), какая вошла в книгу «Русь».

Повесть была кончена — и через день-два из «Аквилона» мне позвонили, что Кустодиев просит вечером заехать к нему. Это «вечером» я понял по-петербургски, попал к Борису Михайловичу поздно, часов в 10 — и тут для меня в первый раз открылась книга его жития. Иного слова, чем «житие», я не могу подобрать, если говорить о его жизни в эти последние годы.

Маленькая комнатка — спальня, и у стены справа в кровати — Борис Михайлович. Эта кровать здесь не случайная вещь, я ее хорошо помню: от изголовья к ногам, на высоте так аршина с небольшим был протянут шест — мне было непонятно, зачем это. На столике возле кровати лежала моя рукопись. Борис Михайлович хотел показать мне какие-то места в тексте, протянул руку — и вдруг я увидел: он приподнялся на локте, схватился за шест и, стиснув зубы, стиснув боль — нагнул вперед голову, как будто защищая ее от какого-то удара сзади. Этот жест — я видел потом много раз, я позже привык к этому, как мы ко всему привыкаем, но тогда — я помню: мне было стыдно, что я — здоровый, а он, ухватившись за шест, корчится от боли, что вот я сейчас встану и пойду, а он — встать не может. От этого стыда я уже не мог слушать, не понимал, что говорил Борис Михайлович о нашей книге — и поскорее ушел…

С собой я унес впечатление: какой усталый, слабый, измученный болью человек.

Через несколько дней я опять был здесь — чтобы на этот раз увидеть: какой бодрости, какой замечательной силы духа человек.

Меня провели в мастерскую. День был морозный, яркий, от солнца или от кустодиевских картин в мастерской было весело: на стенах розовели пышные тела, горели золотом кресты, стлались зеленые летние травы — все было полно радостью, кровью, соком. А человек, который напоил соками, заставил жить все эти полотна, сидел (возле узаконенной в те годы буржуйки) в кресле на колесах, с закутанными мертвыми ногами и говорил, подшучивая над собой: «Ноги — что… предмет роскоши. А вот рука начинает побаливать — это уж обидно…»

Многое нам раскрывается только в противопоставлениях, только в контрастах. И только в этот день, когда я впервые увидел в одной комнате, рядом, художника и его картины, рядом, художника и человека — я понял: какую творческую волю надо иметь в себе, чтобы, сидя вот так в кресле и стискивая зубы от боли, написать все эти картины. Я понял: человек Борис Михайлович — сильнее, крепче любого из нас. И еще: его жизнь — это «житие», а сам он — подвижник, такой же, каких в старое время знала его любимая Русь. С той только разницей, что его подвиг был не во имя спасения души, а во имя искусства. Илларион-Затворник, Афанасий-Сидящий, Нил-Столбенский-Сидящий, и вот в наши дни — еще один «затворник» и «сидящий». Но этот затворник не проклинал землю, тело, радость жизни, а славил их своими красками.

Как известно из всех Четий-Миней, всякому настоящему затворнику и подвижнику по временам являлись бесы и соблазняли его. На мою долю выпало стать таким бесом для Бориса Михайловича — и последствием соблазна была единственная появившаяся в печати серия эротических рисунков Кустодиева — иллюстраций к моему рассказу «О том, как исцелен был отрок Эразм». Эта книга, выпущенная издательством «Петрополис» в Берлине, была второй нашей совместной работой с Борисом Михайловичем.

Задача для художника здесь была очень трудная. Речь шла, конечно, не о примитивной, откровенной эротике, вроде известных работ Сомова: нужно было в иллюстрациях дать то, что текст давал только между строк, только в намеках, в образах. И эта как будто неразрешимая задача была решена Кустодиевым с удивительным изяществом, с удивительным тактом — и добавлю еще одно: с большим чувством юмора.

Как сумел Кустодиев сохранить в себе это чувство, как сумел невредимым пронести через свое житие — я не знаю. И еще больше, чем у художника Кустодиева, это было у человека, Бориса Михайловича: он любил шутку, острые слова, смех. Он смеялся иногда так молодо и весело, что становилось завидно нам, здоровым, сидевшим за одним столом с ним.

Веселым я видел Бориса Михайловича не раз, я часто видел его усталым, больным — но я никогда не видел его унылым, никогда не видел, чтобы у него опускались руки. Причина, может быть, в том, что эти руки были вечно заняты, на столике, приделанном к его креслу, перед ним всегда лежала какая-нибудь работа. И, помню, он часто говорил, что работа — для него самое лучшее лекарство.

Но иногда работа становилась для него не лекарством, а болезнью — болезнью не человека Бориса Михайловича, а художника Кустодиева. «Делаю все какие-то полузаказы, тошнотворные, стараюсь собрать деньги на поездку, денег не платят…» — писал он мне летом 26-го года. А тогда — в 23-м, в 24-м году — от этой тошнотворной болезни он страдал еще сильнее. Чтобы жить, есть, топить буржуйку — приходилось откладывать свою, настоящую работу и приниматься за эти «полузаказы». Я видел, как у него в таких случаях вдруг начинали ломаться карандаши, пропадать резинки, все не ладилось, все раздражало. Помню, однажды при мне ему принесли обложку, сделанную им по заказу издательства «Земля и фабрика», рисунок оказался неподходящим «к идеологическому заданию», его нужно было скомпоновать заново. В тот день, единственный раз за все годы нашего знакомства, я видел, как Кустодиеву изменило обычное его умение владеть собой — я видел Кустодиева по-настоящему рассерженным.

В начале зимы 23-го года Борис Михайлович захотел сделать мой портрет — и недели две подряд я приходил к нему почти каждое утро. В мастерской еще была настоянная за ночь тишина, потрескивала печь, за окном — в Введенской церкви — звонил колокол. Борис Михайлович протягивал руку по-особенному, осторожно, ковшиком: рука побаливала, он ее берег. Поздоровавшись, он, чтобы согреть руку, сейчас же прятал ее за пазуху и вдруг неожиданно вытаскивал оттуда одного котенка, другого: животных он очень любил. Потом, ловко орудуя колесами своего кресла, он выбирал нужное положение, брал карандаш. Губы у него еще посмеивались, еще кончали что-то говорить, но глаза тотчас же менялись, они становились острыми, как у охотника, взявшего ружье на прицел. Сначала он работал обыкновенно молча, и только потом, когда — как он называл это, «карандашом разогревался», мы начинали разговор.

Кажется, позже мне уже никогда не удавалось говорить с ним так, как говорилось этими зимними утрами. Говорили обо всем: о людях, о книгах, о странах, о театре, о России, о большевиках. Иногда удавалось вспомнить и рассказать что-нибудь смешное — тогда он бросал карандаш и хохотал — согнувшись, чтобы не было больно от смеха. Но чаще всего или он мне рассказывал о своих прежних путешествиях, или я ему — о своих. Для христианских подвижников, обреченных жить в целомудрии, соблазн, естественно, воплощался в путешествии. Подчас он начинал мечтать вслух: «Эх, попасть бы еще раз в жизни куда-нибудь… В Париж… — нет, лучше в Лондон, и чтобы сидеть где-нибудь наверху, на десятиэтажной крыше, чтобы оттуда все было видно…» От многолетнего затворничества, от хронического зрительного недоедания — у него был настоящий глазной голод.

Как-то я пришел к Борису Михайловичу и увидел его кресло на совсем непривычном месте: в углу у окна. Слегка перегнувшись, он все посматривал на улицу и не торопился, как обычно, сесть за работу. Я спросил, в чем дело. «А сегодня — поздняя обедня, сейчас будут выходить из церкви, надо посмотреть», — объяснил он мне. И я понял: для его изголодавшихся глаз это было уже богатой пищей.

Откуда же, при такой бедности внешних впечатлений, брал Кустодиев весь пестрый, богатый материал своих картин? Очевидно, зрительная память у него была необычайная, где-то в недрах ее хранились еще полные амбары всяких запасов — и запасы эти были неисчерпаемы.

В эти недели, когда делался портрет, изо дня в день развертывались передо мною страницы кустодиевского жития — и все яснее становилось мне, какая огромная сила духа у этого человека.

По моим впечатлениям, этой зимой Борис Михайлович чувствовал себя хуже, чем когда-нибудь. Особенно его мучили судороги. К его креслу был приделан столик со съемной фанерной крышкой — и один раз случилось так, что подброшенные судорогой ноги столкнули эту крышку, посыпались краски, карандаши. С тех пор во время работы приходилось привязывать ноги ремнями к креслу. Боли от этого, конечно, не становились легче.

Помню, не один раз я видел, как вдруг странно менялось у Бориса Михайловича лицо: резко краснела правая половина, а левая оставалась бледной. И затем — все тот же знакомый жест: втянутая в плечи нагнутая вперед голова — как будто он чувствовал сзади себя занесенную для удара чью-то руку.

Видеть это было физически больно. Но сколько раз я ни предлагал Борису Михайловичу бросить работу и хоть ненадолго отдохнуть — он никогда не соглашался. Каким-то невероятным усилием воли он преодолевал боль и продолжал рисовать — то, что ему хотелось, свое, настоящее, и то, что было нужно, для того чтобы жить, есть, топить печку.

Было одно, что пугало его и о чем ему было жутко подумать: это боли в правой руке. Только раз или два, помню, он сказал мне, что теперь ему иногда трудно держать в руке карандаш или кисть. Это грозило ему потерей самого смысла его жизни, это было все равно что у христианского святого отнять веру в Бога.

Оставалось только одно: попробовать операцию (это была уже третья по счету) — и Борис Михайлович уехал в Москву. Сложнейшую эту операцию — удаление опухоли в позвоночнике — делал известный немецкий хирург Ферстер, тот самый, какой лечил Ленина. Операция длилась четыре с половиной часа, наркоз был только местный, последние два часа он уже не действовал. Какое нечеловеческое терпение нужно было, чтобы вынести это!

Желание жить и работать было так велико, что Борис Михайлович вынес — и мог еще несколько лет продолжать свой подвиг. После операции я увидел его повеселевшим, мучительные судороги теперь прекратились. Однажды он даже сказал, что как будто в ногах возвращается чувствительность. Но больше об этом никогда уже не говорилось. После операции стало только немного легче, но житие не превратилось в жизнь…

Зима 24–25-го года связала меня с Кустодиевым еще ближе: в эту зиму появилось на свет новое наше общее детище — спектакль «Блоха» — в Художественном театре (2-м) в Москве.

Театру — и это понятно — хотелось иметь художника под рукой, в Москве. Попробовали Крымова, но то, что он сделал, — не понравилось. А репетиции были уже в полном ходу, уже пора было делать декорации. Однажды утром с режиссером «Блохи» — Диким — мы сидели вдвоем в пустом, темном фойе и говорили — нет, не говорили, а молчали об этом. У обоих на языке вертелось одно и то же имя: Кустодиев, и оба разом сказали его вслух. Послали Кустодиеву телеграмму и получили от него ответ, что он согласен и уже приступает к работе.

Работал он над «Блохой» с большим увлечением. Да это и понятно: здесь во всю силу могли загореться краски его любимой Руси. И думаю, не ошибусь, если скажу, что это была одна из самых удачных — может быть, даже самая удачная — его театральная работа.

Опять каждые два-три дня я приезжал к Борису Михайловичу, он показывал уже сделанное, мы выдумывали новые подробности, новые забавные трюки. Работать с ним было настоящим удовольствием. В большом, законченном мастере — в нем совершенно не было мелочного самолюбия, он охотно выслушивал, что ему говорилось, и не раз бывало — менял уже сделанное. Ему хотелось, чтобы вышел по-настоящему хороший спектакль — и он, не жалея труда, делал для этого все, что мог.

Скоро эскизы его декораций были готовы, отправлены в Москву, и через день оттуда было получено восторженное письмо Дикого. Теперь театр был уверен в успехе спектакля.

От напряженной работы над «Блохой» Кустодиеву все время приходилось отрываться для выполнения разных скучных заказов — обложек, иллюстраций. Он чувствовал себя очень усталым, но тем не менее решил непременно ехать в Москву к премьере «Блохи» — и числа 7–8 февраля был уже там. Поселили его в самом театре, в комнате правления — рядом с фойе. Помню, с какой особенной нежностью относились к нему все актеры. В комнату правления началось паломничество: приходил то один, то другой, то несколько вместе. А работа над спектаклем — уже совсем лихорадочная — перед генеральной — шла своим чередом, и этой лихорадкой заражался Борис Михайлович. В пустой, темный зал, освещенный только лампочкой за режиссерским столиком, вкатывалось его кресло и становилось в проходе, Борис Михайлович сам проверял монтировку, свет, гримы, костюмы…

И наконец это же кресло Бориса Михайловича — уже в ярко освещенном зале. Декорации каждого акта встречаются аплодисментами. Театр победил — большую долю этой победы, конечно, нужно отнести на счет Кустодиева.

Ценней всего, мне кажется, что в этой постановке Кустодиев победил не только публику, но и самого себя. Это была едва ли не первая его крупная работа, где он совершенно отошел от обычной своей реалистической манеры и показал себя большим мастером в совершенно как будто для него неожиданной области — в гротеске. Но и в этой области он оставался верен своей неизменной теме — Руси.

Весной 24-го года поднялся вопрос о постановке «Блохи» в бывшем Александрийском театре. Казалось, что, если и здесь художником спектакля будет Кустодиев, — вся постановка выйдет слишком похожей на московскую. Попробовали иметь дело с другими художниками: сначала один, потом другой сделали эскизы и макеты к «Блохе», но все выходило не то.

Как «Блоха», с которой он так сжился и которую так любил, пойдет без него, — этого Борис Михайлович представить не мог. «А я все-таки ее еще раз сделаю, по-новому — пускай хоть для себя», — говорил он мне. И действительно сделал новые эскизы декораций и костюмов. Кустодиев в них, конечно, остался Кустодиевым, но богатая его фантазия сумела найти другое — и не менее удачное — разрешение задачи.

Эскизы эти были осуществлены в ленинградской постановке «Блохи» в Большом Драматическом театре (зима 1926–1927 года).

После ленинградской премьеры «Блохи» шуточным обществом «Физико-Геоцентрическая Ассоциация» — в сокращении «Фига» — устроен был — блошиный вечер! Для этого вечера мною написан был пародийный рассказ «Житие блохи»: туда попал и автор пьесы, и художник ее, и актеры, и критики. Борис Михайлович прочитал «Житие» и шутя пригрозил мне: «Ну, ладно: я вам за это отомщу — будете помнить».

Когда я в следующий раз увидел Кустодиева, он уже начал «мстить»: он показал мне два первых своих рисунка к «Житию блохи». Насмешливо-благочестивые, рисунки эти были сделаны в той же манере — старой деревянной русской гравюры — как иллюстрации к «Еразму», но были еще изящней, острее, легче, лаконичней. Так вышло, может быть, потому, что Кустодиев делал это весело, для себя, играючи.

Из задуманных — сколько помню — двенадцати рисунков, он сделал только семь: «отомстить» до конца он не успел…

Ленинградская постановка «Блохи» и книжка «Житие блохи» — это были уже последние совместные работы с Кустодиевым.

Еще раз мне пришлось близко подойти к Борису Михайловичу летом 26-го года.

Как только за окном, на высохшей мостовой, по-весеннему застучали колеса — Борис Михайлович, по обыкновению, начал мечтать о путешествиях. И по обыкновению, — ни для каких дальних путешествий не было денег. «Куда бы, куда бы это поехать, чтоб и капиталов хватило — и чтобы это была не петербургская дача, а настоящее?» — спрашивал он меня.

Это лето я собирался проводить у себя на родине — в самом черноземном нутре России — в городишке Лебедянь, Тамбовской губернии. Я предложил поехать туда и Кустодиеву, по правде говоря, без всякой надежды, что из этого выйдет что-нибудь, кроме разговора, потому что добраться туда было нелегко: в поезде две ночи, одна — в жестком вагоне. Но когда я стал рассказывать о ржаных полях, о горе, уставленной церквами, об увешанных наливными яблоками садах, — Борис Михайлович вдруг загорелся и решил непременно все это увидеть.

Я уехал в Лебедянь раньше. Борис Михайлович с семьей попал туда только месяца через полтора — в начале августа. К приезду для него была уже найдена квартира — две комнаты с балконом, в белом одноэтажном домике, окнами на уличку, густо заросшую травой. Перед балконом ходил привязанный к колышку белолобый теленок, важно переваливались гуси. В базарные дни, распугивая гусей, тарахтели телеги, шли пешком пестропоневые бабы из пригородных сел. Одним концом уличка упиралась в голубую, наклоненную, как Пизанская башня, колокольню елизаветинских времен, а другим — в бескрайние поля. Это было «настоящее», это была — Русь.

Я жил на соседней улице — в пяти минутах от квартиры Кустодиевых. Каждый день или я с женой приходили к Борису Михайловичу, или его в кресле привозили к нам в сад, или Кустодиевы и мы отправлялись на берег Дона, на выгон, в поле. И тут я видел, с какой жадностью Борис Михайлович пожирал все изголодавшимися глазами, как он радовался далям, радуге, лицам, летнему дождю, румяному яблоку.

В том саду, где я жил, этим летом фрукты были особенно хороши. Часто мы приберегали для Бориса Михайловича ветку яблок, потом подвозили его в кресле — и он сам рвал яблоки с дерева. «Вот, вот этого мне и хотелось — чтобы самому рвать», — говорил он. И, хрустя яблоком, набрасывал этюды: ему очень нравился вид сверху, из сада, на другой берег Дона.

Я редко видел раньше Бориса Михайловича таким веселым, разговорчивым, шутливым — каким он был этот месяц. Но к концу августа погода как-то испортилась, захолодало, пошли дожди, Борис Михайлович начал жаловаться, что зябнет, — и скоро уехал к себе, в Ленинград. Зимой я увиделся там с ним уже на репетициях «Блохи» в Большом Драматическом театре. А когда опять настало лето — Бориса Михайловича уже не было.

Так замкнулся круг моих встреч с Кустодиевым: от книги «Русь» — до этой живой Руси: так вышло, что с ней, любимой его Русью, он провел последнее лето своей жизни. Это было не случайно: Русь — в сущности, единственная тема всех его работ, он ей не изменил, и она не изменила ему — и не изменит.

Уже после смерти Кустодиева мне случилось говорить о нем с одним из больших наших художников. Мой собеседник признался мне: «Ведь вот при жизни я, пожалуй, не очень даже любил работы Бориса Михайловича. А теперь, когда он умер, — вижу, как его не хватает, и вижу, что его место — некому занять, и так оно останется не занятым никем».

Он был прав. Потому что Кустодиев был единственный, неповторимый художник — и единственным было его удивительное, подвижническое житие.

Из книги: Замятин. «Мы».

(М.: «Современник», 1997)

Основные даты жизни Б. М. Кустодиева

1878, 23 февраля (7 марта по новому стилю) — Родился в Астрахани. Его отец, Михаил Лукич Кустодиев, кандидат богословия, преподавал в Астраханской духовной семинарии. Мать, Екатерина Прохоровна Кустодиева (в девичестве Смирнова), происходила из купеческой семьи.

1879 — В октябре, в возрасте 37 лет скончался от скоротечной чахотки отец. У Екатерины Прохоровны остались на руках две дочери и два сына.

1887–1892 — Учится в Астраханском духовном училище.

1889 — В мае в Астрахани открывается XVII выставка Товарищества передвижных художественных выставок. На посетившего ее Бориса Кустодиева она производит огромное впечатление картинами и портретами Репина, Поленова, Шишкина, Ге…

1892 — Поступает в Астраханскую духовную семинарию.

1893 — В октябре начинает посещать в Астрахани уроки рисования у художника П. А. Власова.

1896 — Поступает в Академию художеств.

1898 — В феврале начинает заниматься в Академии художеств в мастерской И. Репина.

1899 — Летом вместе с матерью отдыхает в Батуме, где поселилась сестра Бориса, Катя, вышедшая замуж за А. К. Вольницкого.

1900 — Приезжает в Астрахань на летние каникулы с товарищем по академии Д. Стеллецким. В июле вместе с К. Мазиным и Д. Стеллецким отправляется по Волге в Костромскую губернию, на родину Мазина. В имении Высоково знакомится с будущей женой, Юлией Прошинской.

1901 — Выполненный Кустодиевым портрет И. Я. Билибина удостоен малой золотой медали на Международной выставке в Мюнхене. Репин приглашает своих учеников, Кустодиева и Куликова, для помощи в написании картины «Торжественное заседание Государственного Совета». Летом вновь приезжает в Костромскую губернию, чтобы иметь возможность встречаться с Ю. Е. Прошинской.

1902 — Летом — третья поездка в Костромскую губернию (вместе с братом Михаилом). В декабре вновь приезжает в село Семеновское Костромской губернии для работы над эскизами к конкурсной картине «Базар в деревне».

1903 — В январе вступает в брак с Ю. Е. Прошинской. В мае вместе с женой приезжает в Астрахань. Летом супруги живут в доме профессора геологии Б. К. Поленова в Костромской губернии. В сентябре — рождение сына Кирилла. За конкурсную картину «Базар в деревне» удостоен золотой медали с правом годичной пенсионерской поездки за границу.

1904 — В январе выезжает вместе с семьей в Париж. В апреле — поездка с художником П. Шмаровым по Испании. Летом живет и работает в усадьбе Поленовых Павловское.

1905 — В марте принимает участие в организованной С. Дягилевым выставке исторических портретов в Таврическом дворце. Покупает у Б. К. Поленова участок земли в Костромской губернии и летом начинает строительство дома. 31 мая родилась дочь Ирина. В конце года сотрудничает в сатирическом журнале «Жупел».

1906 — Летом живет с семьей в своем доме-«Тереме» в Костромской губернии. Пишет там ряд картин и портретов, среди них — «Портрет семьи Поленовых». Осенью работает над картиной и портретами Александра I и Николая II по заказу лейб-гвардии Финляндского полка к 100-летнему юбилею полка.

1907 — Впервые испытывает боли в руке — симптом поразившей его тяжелой болезни. Избран членом Союза русских художников.

1908 — Осенью, в сентябре — октябре, работает в имении Успенское в Старой Ладоге, где делает ряд заказных работ и пишет картину «Монахиня». «Портрет семьи Поленовых» приобретен на выставке в Вене австрийским музеем Бельведер.

1909 — Весной по заказу Ф. Ф. Нотгафта пишет портрет жены Нотгафта. Картина «Монахиня» вызывает восхищение Репина и высоко оценивается художественными критиками. В течение года укрепляет славу одного из лучших российских портретистов, пишет портреты банкира А. Я. Поммера, директора Волжско-Камского банка П. Л. Барка, сенатора-правоведа Н. С. Таганцева.

1910 — Летом работает в «Тереме». Весной и летом боли в руке обостряются. Получает предложение от министра искусств Италии написать автопортрет для флорентийской галереи Уффици. Продолжает писать работы из «провинциального» цикла («Гулянье», «Ярмарка»). В конце года завершается распад Союза русских художников. Вместе с группой художников-петербуржцев участвует в организации нового объединения, получившего, как и когда-то созданное С. Дягилевым общество, название «Мир искусства».

1911 — В мае — сентябре по рекомендации врачей лечится в частной швейцарской клинике в Лейзене. Диагноз — костный туберкулез. После короткого пребывания в России в ноябре вновь возвращается на лечение в Лейзен. Работает там над эскизами декораций к постановке пьесы А. Островского «Горячее сердце».

1912 — С января по апрель продолжает лечение в Лейзене. По заказу Ф. Ф. Нотгафта пишет картину «Купчихи». В мае возвращается в Петербург.

1913 — В начале года живет в Москве, сближается с актером и режиссером Художественного театра В. Лужским и пишет его портрет. К 300-летию дома Романовых выполняет бюст Николая II для зала заседаний Государственного Совета. В июле — начале августа отдыхает с семьей на море, в Жуан ле Пэн возле Канн. Перед возвращением в Россию консультируется в Берлине у профессора-нейрохирурга Г. Оппенгейма. Диагноз профессора: опухоль в спинномозговом канале. В ноябре подвергается в Берлине операции по удалению опухоли.

1914 — Пишет портрет К. Сомова для коллективного портрета художников «Мира искусства». В конце года, в связи с подготовкой в Художественном театре спектакля «Смерть Пазухина», живет в Москве. Делает рисунок артистки театра Ф. Шевченко — эскиз задуманной картины «Красавица».

1915 — В марте, на выставке «Мира искусства» в Петрограде, показаны картины Кустодиева «Красавица», «Крестный ход», «Купчиха», знаменующие, по мнению критиков, заметный шаг вперед в развитии таланта художника. Лето проводит с семьей в «Тереме», пишет картину «Девушка на Волге». Осенью, в сентябре — октябре, отдыхает с женой в Крыму, в Ялте.

1916 — В начале года пишет картины «Масленица», «Московский трактир». В марте — начале октября после вторичной операции на позвоночнике находится на излечении в петроградской клинике Г. Цейдлера. Начинается необратимый процесс паралича нижней части тела.

1917 — Восторженно встречает Февральскую буржуазную революцию. Пишет под ее впечатлением картину «27 февраля 1917 года». В течение года пишет ряд картин («Мост. Астрахань», «Купальщицы»), в которых сцены быта окрашены фантазией.

1918 — В апреле пишет письмо В. Лужскому, в котором выражен критический настрой к некоторым сторонам большевистской революции. Однако осенью, в значительной мере под давлением материальной нужды, принимает заказ на оформление города в связи с годовщиной революции. В течение года пишет картины «Купчиха за чаем», «Лето» (Поездка в «Терем»), «Стенька Разин».

1919 — В мае Кустодиева посещают Горький и Шаляпин. Шаляпин предлагает художнику оформить оперу «Вражья сила».

1920 — Пишет картины «Большевик», «Голубой домик».

1921 — В начале года создает первые работы в технике литографии. Летом, в июле — августе, отдыхает в Старой Руссе. Пишет картины «Встреча у окна», «Купальщица». Осенью у Кустодиева начинает регулярно бывать искусствовед и художник Вс. Воинов, ставший вскоре одним из ближайших друзей художника.

1922 — Иллюстрирует для издательства «Аквилон», руководимого Ф. Ф. Нотгафтом, произведения Лескова («Штопальщик») и Некрасова («Шесть стихотворений Некрасова»). В связи с подготовкой к изданию альбома «Русские типы» работает с писателем Е. Замятиным.

1923 — Крепнет дружба с Замятиным. Пишет его портрет на фоне фантастического города, описанного в романе «Мы». В марте выходит их совместная книга «Русь. Русские типы». В ноябре в московской клинике профессор О. Ферстер делает художнику еще одну операцию по удалению опухоли в спинно-мозговом канале.

1924 — Работает над оформлением постановки пьесы Замятина «Блоха» для МХАТ-2. Пишет «Портрет Чижовой».

1925 — В начале года завершает оформление «Блохи». В мае — последнее путешествие по Волге в Астрахань. В июле — отдых на Украине в Белой Церкви. Пишет «Портрет Н. Л. Оршанской».

1926 — В начале года увлечен гравированием на линолеуме серии «Купальщицы». В апреле завершает полотно «Русская Венера», начатое в 1924 году. Вместе с режиссером Н. Ф. Монаховым готовит постановку «Блохи» в Большом Драматическом театре (Ленинград). В августе — сентябре совместно с Е. Замятиным отдыхает на его родине в Лебедяни Тамбовской губернии. 7 ноября присутствует на премьере «Блохи» в Большом Драматическом театре.

1927 — В начале года пишет эскизы декораций для постановки пьесы «Голуби и гусары» в Московском Малом театре. Обращается в Наркомпрос с просьбой помочь ему выехать в Германию для лечения в клинике О. Ферстера. В марте его просьбу удовлетворяют. Кустодиев начинает готовиться к зарубежной поездке. В начале мая, после поездки в Пушкин к А. Н. Толстому, заболевает воспалением легких. 26 мая вечером скончался. Похоронен на Никольском кладбище.

В портретной галерее Серебряного века

Искусство — самая требовательная возлюбленная.

О’Генри

Любая картинная галерея подбирается по вкусу и любви ее создателей. В нашу галерею вошли собратья Бориса Кустодиева по искусству. Все эти художники — удивительно! — родились почти в одно время, в 70–80-х годах XIX века, и, таким образом, вписались в изысканную пору Серебряного века.

Большинство фамилий широко известны читателям, но есть и такие, что когда-то уехали в эмиграцию и исчезли из поля внимания любителей живописи. Таков Алексей Исупов — римский вятич, таков Василий Шухаев — он писал портрет знаменитой комиссарши Ларисы Рейснер.

Серебряный век длился всего-то около двадцати лет, образуя хрупкий серебряный шар. Только шар этот раскололся в 1917 году, оставив тем не менее яркий след в искусстве — и по богатству стилей, направлений, и по разнообразию талантов. В те годы еще были передвижники, но уже гремел «Мир искусства», сосуществовали «Бубновый валет» и «Голубая роза», соревновались Союзы русских художников в Петербурге и в Москве…

Счастье художнику приносят его Музы. У многих из них Музой были жены, создававшие условия для творчества (Петров-Водкин, Шухаев и др.). Кто не дорожил своей Музой — тот ее терял, и вступали в силу роковые женщины.

В нашей картинной галерее, в рассказах, очерках, эссе читатель не найдет специальных искусствоведческих статей, хронологических подробностей, широкой панорамы жизни художников. Но зато (так как автор пишет о своих любимых художниках) как бы сквозь увеличительное стекло можно рассмотреть день — месяц жизни художника, работу над одной-двумя картинами (к тому же освещенные с различных точек зрения). Ему станут известны и некоторые, почти забытые имена художников, закончивших свою жизнь в эмиграции.

Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов

(1870–1905)

Серебряный век начался с тоски по ушедшему времени, «золотому веку» дворянской культуры, по закрывающимся усадьбам и имениям. Есть воспоминания о будущем, а есть мечты о прошлом, и это неуклонно питало тот период русского искусства.

Однажды Виктор Эльпидифорович Мусатов приехал в Москву и поинтересовался у товарищей по Училищу живописи, ваяния и зодчества, какую бы старинную усадьбу ему посмотреть. Посоветовали ехать в Звенигород, там есть Введенское — настоящее дворянское гнездо! Лучшее из подмосковных, построено архитектором Львовым для фаворитки Павла I, настоящий слепок с XVIII века! Увидав сие место, Львов написал Лопухину, что долго не мог оторвать глаз и «замерз было на возвышении… от удовольствия смотреть на окрестности». Дом-дворец пережил нескольких хозяев, в окрестностях Звенигорода Мусатов бывал в студенческие годы, вновь отправился «за сюжетом» и в очередной раз был очарован.

В. Э. Борисов-Мусатов

Виктор Эльпидифорович родился в Саратове в семье железнодорожного служащего. Когда ему исполнилось три года, мальчик неудачно упал и сломал позвоночник. Стал расти горб. Это породило в характере юноши любовь к одиночеству, уединению, к рисованию. Оттого, едва ступив на самостоятельный путь, стал учиться в том самом Училище живописи и ваяния в Москве. Кроме того, как он говорил, кончил «лучшую школу для художников» — Лувр. Увлекался французскими импрессионистами, но не стал подражать, а постепенно вырабатывал собственный стиль. Его критиковали, ругали, а он молча сносил хор злобных голосов. Слабый телом, художник оказался титаном духа. Он твердо верил в свое призвание.

Париж — Парижем, но его влекут русские просторы, усадебные здания — и несовременные женщины. Его дамы в старинных платьях, причем ни одной яркой краски, все как бы размыто временем, но в них сохранилось очарование, тургеневская поэтичность.

В. Борисов-Мусатов. Леди вышивает. 1901

Не найти у Борисова-Мусатова точных копий Введенского, и вместе с тем дворец то и дело просматривается на картинах. И все как бы видится в воспоминаниях. Воспоминанием и тоской по счастью, недоступному художнику, проникнуты все полотна Мусатова. Он болен, он таскает на спине вечную тяжесть — горб, делавший его похожим на карлика. И при этом у него крупная, прекрасная голова, красивые черты лица.

Художнику была нужна натура, прежде всего терпеливая женщина. К счастью, эту роль смолоду исполняла его сестра Елена. А потом он женился на девушке по имени Елена, и этих двух Елен можно видеть почти на всех его картинах. А их прически? Они не имеют ничего общего с модой начала XX века — это завитые локоны, почти букли.

Мусатова не влекут психологические черты, не нужны подробности пейзажа, ему важно дать почувствовать, что жизнь среди природы, в усадьбах столь же прекрасна, сколь и быстротечна. Призрачные дамы его стоят у водоема, в парке, на фоне введенского дома, белеющего вдали.

Почувствовав, что рисунок — не самая его сильная сторона, Мусатов меньше уделяет внимания четким линиям, точности мелких деталей, и на первое место выходит цвет, гамма, колорит, подчиненные музыкальному ритму. К счастью, и там, в саратовской усадьбе Зубриловка, и здесь его сестра позирует ему, а жена музицирует. С веранды доносится тихая, приглушенная музыка — и рождается колорит бледно-зеленых, бледно-голубых, сиреневых, серовато-жемчужных тонов.

Счастливым стал для художника день, когда его знакомая подарила ему целый сундук старинных платьев, юбок с кринолинами, шалей, кружев и т. п. Стало легче воплощать свои видения, мечтания о прошлом.

Художники, как и поэты, обладают особым, прозорливым зрением, они острее чувствуют хрупкость мира (особенно если преследуемы какой-то болезнью, — исключением был лишь Кустодиев). Борисов-Мусатов, как и Блок, ощущал не просто время, но и его будущую жестокость, агрессивность. Он хотел жить тем, что дорого, — образами тургеневских девушек, Татьяной Лариной, ими он грезил, они стали его героинями. А действие он переносил не только в XIX век, но и дальше, вглубь, к XVIII веку.

В наше время искусствоведы пишут, что Борисов-Мусатов постиг законы импрессионизма и даже преодолел их, уйдя в свой внутренний мир. Однако при жизни критики направляли в художника острые, ядовитые стрелы. Прянишников произнес приговор: «Переборщил», а другой припечатал: «Все это отсебятина».

Но Мусатов умел их не слушать. Он вообще любил тишину. Его картины напоминают старинные фрески. А еще — гобелены. Чувствуя, что мир теряет гармонию, художник спешит ее запечатлеть. Об этом говорят и названия картин: «Гармония» (1900), «Гобелен» (1901), «Осенние мотивы». В «Гобелене» приглушенные созвучия, в «Реквиеме» — осенние краски, а в картине «Призраки» человеческие фигуры проходят словно сгустки белого тумана, загадочные и отрешенные. «Изумрудное ожерелье» полно жажды жизни, ликования. Восемь женщин, одна за другой в парке, они то ли стоят, то ли идут, но какая устойчивость, уверенность в такой фронтальной композиции, а в красках — сколько нежности, гармонии, покоя! Такими картинами можно лечить неустойчивую психику современного человека.

В дневниках Мусатова есть запись: «Мои помыслы — краски, мои краски — напевы». И еще: «Когда меня пугает жизнь, я отдыхаю в искусстве и в музыке».

Но однажды случилось так, что краски зазвучали с бетховенской страстью. Это было, когда он писал «Водоем» и когда понял, что безвозвратно влюблен в супругу своего товарища — Надежду Юрьевну Станкевич.

Ее похвала, вырвавшийся из ее груди восторг при виде картины «Водоем» были сильнее, чем какие-либо статьи критиков, это подействовало, как бокал шампанского. Да и сама она — как шампанское: весела, энергична, увлекательна, в глазах — искорки, способные зажечь окружающих. Ее смех, ее интерес к живописи, музыке, ее деятельное отношение к людям («Вам помочь?.. Может быть, привезти краски из Парижа?»).

И — ее муж Станкевич, высокий, сильный мужчина: что он, калека, рядом со здоровым мужчиной?

А «Водоем» он писал для нее, и она его приобрела. Сочные, «активные» краски, оригинальная композиция: круглый водоем — и две женщины, беседующие на берегу, но в водоеме ярко отражаются голубизна неба и белые облака. Вода написана с более высокой точки, а дамы — с более низкой. Синее платье гармонирует с голубизной неба, а белые облака — с белой кружевной накидкой дамы, стоящей боком.

Что-то общее есть у этого художника, открывающего портретную галерею, — и Марии Якунчиковой, завершающей ее. Вы о ней прочитаете в конце книги.

Художнику не исполнилось еще и 35 лет, когда случилась эта трагедия. Веселая красивая женщина Надежда Юрьевна внезапно заболела и умерла. Мусатов тут же стал писать картину под названием «Реквием». Так же, как для Моцарта, его «Реквием» стал для художника траурной музыкой. Несмотря на простуду, он покинул свою малую Тарусу, чтобы проводить в последний путь ту, которая питала его такими яркими красками. Поехал — и жестоко простудился.

На могиле его в Тарусе скульптор Матвеев сделал изображение лежащего мальчика. В сущности это было воплощением детской души художника…

Искусствовед Н. Врагнель писал:

«„Русский человек любит вспоминать, но не любит жить“ — вот фраза Чехова… Целое поколение поэтов и художников конца XIX — начала XX века воспело языком красок, линий и слов печальную мечту, воспоминания о прошлом и тоску от действительности. Красивым стало то, что ушло… Но среди всех поэтов былого выделяется один, совсем особняком, маленький больной горбун Борисов-Мусатов… Элемент исторической были почти отсутствует в его произведениях… Мусатов, грезя о прошлом, не живет в определенной эпохе… он — последний отзвук бесконечно далекой мелодии, оборвавшейся в наше время. Он совсем особенный, ни на кого не похожий большой ребенок, милый и трогательный своей детской наивной душой».

Аполлинарий Михайлович Васнецов

(1856–1933)

Аполлинарий Михайлович Васнецов смотрел на картину. Почти сделанная, она стояла на мольберте, но что-то не удовлетворяло его: не найден общий колорит, мало движения в верхней части, да и зелень какая-то в небе… Фигура сидящего вполоборота старика на переднем плане недостаточно выразительна. Нет, необходимо вернуться к самому началу, может быть, пройти весь путь наново, внутренним зрением увидеть перспективу.

Художник отошел в угол мастерской и из отдаления сосредоточенно рассматривал холст, совсем как ученый, исследующий материал. Картина эта была очень дорога ему. В нее он вложил свое раздумье о жизни. Она связывалась с его любимым братом Виктором, который был как бы его второй сущностью, братом и по крови, и по духу. Они и внешне были похожи. Не богатыри — сухощавы, невелики, но выносливы. Оба голубоглазы, русоволосы, с лицами строгими и одновременно простодушными. Оба в полной мере наделены твердостью, внутренней самостоятельностью и упрямством, без которых талант, пожалуй, не может себя проявить…

A. M. Васнецов

Эта картина — как последний отзвук юности и в то же время осознание старости. Когда-то, в давние годы, он написал элегическое полотно, проникнутое трепетным ожиданием будущего: «Ифигения в Тавриде». А теперь вот эта — «Шум старого парка». В них есть внутреннее сходство. С точки зрения живописи не бог весть что, но необычайно важное для души несли эти картины. В них было отражение. Разве отражение предмета в воде не может быть более четким и ясным, чем сам предмет? А отражение жизни в искусстве бывает более ценно, чем сама жизнь.

Аполлинарий Михайлович еще и еще раз задумчиво, взыскательно окинул взглядом полотно. Вздохнул. Посмотрел на часы — пора собираться.

Было 5 августа 1926 года, день заседания общества «Старая Москва». Сегодня ему предстояло делать доклад о творчестве Виктора Михайловича Васнецова: исполнился ровно год со дня его смерти.

…Аполлинарий Михайлович откашлялся, подвинул бумаги на столе и начал говорить — сдержанно, глуховато, почти сухо. Лишь зная его привязанность к старшему брату и наставнику, можно было догадаться о волнении, которое скрывалось за внешней сдержанностью.

— Смерть его… произвела во мне большое опустошение… Я потерял человека, с которым делился всеми интересовавшими меня вопросами в области искусства и жизни. Мы все потеряли большого художника…

Собравшиеся слушали молча. Вот сидит Михаил Васильевич Нестеров, давний друг Васнецовых, это им тогда, на похоронах, сказаны слова о том, что «Васнецова Россия будет помнить как лучшего из своих сынов, ее любивших горячо, трогательно и нежно».

— …Мы с братом имели одинаковые взгляды на искусство и литературу. Его всегдашним советом мне было: не размазывайся, работай обдуманно и не мечись… — голос Аполлинария Михайловича чуть вздрагивает. — Он увез меня из Вятки в Петербург, к нему я приехал снова в Москву… Когда я странствовал, он как бы незримо сопутствовал мне…

Доклад закончился. Но… В тот же день (увы, такова непредсказуемость жизни) исполнялось семьдесят лет самому Аполлинарию Михайловичу. Кое-кому в этом мнилось что-то укоризненное: соединение рождения и смерти. А если вдуматься, то возникало совсем иное чувство, утверждающее, дающее уверенность в непреложности закона наследования в искусстве. Каждый ощущал себя не просто свидетелем — участником соединения прошлого и будущего.

Вероятно, потому после перерыва собравшиеся так естественно настроились на торжественно-юбилейный лад. Появились цветы, подарки, а там и адреса, приветствия, серьезные и шуточные.

Вот Петр Николаевич Миллер — в толстовке, с короткой бородкой, блестят глаза, сверкают стекла пенсне — произносит короткую эмоциональную речь. Щедро бросает восторженные эпитеты к ногам юбиляра. «Великий знаток Москвы», «несравненный пейзажист с душою лирика и умом философа», «Человек, воплотивший в себе редчайшее соединение искусства и науки!»

— Ну скажите мне, кто лучше Аполлинария Михайловича может сказать, какой была мостовая в XVI веке на Кузнецком?.. В Москве XVIII века он как в собственном доме! Несчастлив будет тот архитектор или строитель, который не послушает совета нашего несравненного художника, нашего замечательного Аполлинария Михайловича!

Васнецову неловко. Он качает головой, досадливо морщится. Пытается приостановить поток похвал. И чувствует себя уже чуть ли не жертвой собственного юбилея. Неужели и еще будут выступать? В дверях стоит Сытин Петр Васильевич. За столом секретарь общества Александровский, с надвое расчесанной бородой, которую, как он говорит, носит «в пику Петру I».

Конечно, все они давно знают друг друга, объединены общей страстью к Москве. Для понимания не нужно много слов, и все же…

— …Удивительное ощущение русской природы, русского северного ландшафта… Всецело отдается душе природы… В пейзажах его читается легкая меланхолия и грусть, свойственные нашей холодной, величавой Родине…

Юбиляру преподносят гравюры старой Москвы, книги, кто-то — превосходную репродукцию «Сикстинской мадонны» Рафаэля.

Речи сменяются дружескими экспромтами, шутками. Кто-то вспоминает, как Гиляровский, Аполлинарий Михайлович и Миллер, наряженные казаком, гречанкой и турком, сбежав с маскарада, остановились возле губернаторского дома на Тверской, и силач Гиляровский уложил будку со спящим будочником на тротуар, и как барахтался пробудившийся будочник. А вот и стихи самодельные к случаю:

Ни на одном из полушарий

Ни днем, ни ночью с фонарем,

Как Васнецов Аполлинарий,

Таких людей мы не найдем.

Юбиляр сидит чуть смущенный, моложавый, в русых волосах ни признака седины, даже как бы юный обликом. Общим складом лица, розоватым цветом кожи очень напоминает брата Виктора, которому когда-то Крамской дал прозвище «ясное солнышко». Только Аполлинарий Михайлович, пожалуй, чуть мягче, спокойнее, нежнее…

Наконец юбиляр с облегчением вздохнул: кажется, дело подошло к завершению. Как председатель общества, он объявил об окончании заседания. И, сопровождаемый близкими, отправился домой. Он смотрел на все происходившее сегодня как бы со стороны. А сам пребывал в том элегическом состоянии, которое окутало его с самого утра.

И потому дома, когда все угомонились, вновь удалился к себе в мастерскую. Он сел в деревянное кресло, напротив мольберта, и принялся опять пристально рассматривать полотно. «Шум старого парка»…

На обветшалой скамье вполоборота к зрителю в глубокой задумчивости сидит старый человек. Ветер треплет его седые волосы. В глубине парка светится окнами желтый с колоннами дом. Все остальное пространство заполнено гнущимися под ветром деревьями. Сумерки. Близится ночь. Переход между днем и ночью, между деятельной, наполненной радостями и огорчениями жизнью и неизбежным печальным концом. Синий пруд изрыт волнами. Деревья едва выдерживают напор ветра. Но парковая скульптура и в неверном, истерзанном свете сумерек прекрасна и величава…

Шумит старый парк. Отшумела, отошла жизнь… Неизбежность? Да, но она вызывает не только боль и грусть. Ведь «жизнь — один чудесный миг». Пусть миг длиною в семьдесят лет… И в то же время — какое плотное собрание картин, воспоминаний! Вечность, спрессованная из моментов…

Давно ли это было? Лет пятьдесят? Или вчера, или сей миг?

Деревня Рябово, много-много снега… Узоры на стеклах. Рождественская елка. В доме просторно, тепло, полно гостей. В обычное время все шестеро мальчишек и отец живут в одной комнате. Но к Рождеству затапливают все печи, дом оживает. Появляется много вкусных вещей, пряники, особым образом приготовленные сушки. Наезжают гости. Игры, хороводы на всю ночь. Лишь под утро собираются по домам, запрягают лошадей и поют «разъезжую»:

Кому спать, ночевать —

Тот ложись на кровать,

Кому ехать домой —

Тому конь вороной.

Командует и веселит всех отец. Он — глава, непререкаемый авторитет, он заменил им и дедушек, и бабушек, и родную маменьку, когда она умерла, он душа дома, заботливый пастырь.

У отца все в мире связывалось в единое гармоничное целое. В его рассказах оживало прошлое и тянулись легкие невидимые нити к настоящему. А будущее естественно вмещало и вчерашнее и сегодняшнее и потому выглядело надежным, прочным, в то же время оставаясь не до конца ведомым. Но ты верил, что очень многое зависит от тебя самого, от твоих рук, ума и таланта. Отец был священник, но до тонкостей знал историю, интересовался многими науками, особенно астрономией. Ясной черной ночью выводил своих сыновей под бесконечно высокий купол неба, объяснял строение Вселенной, показывал созвездия, называл влекущие своей отчужденной таинственностью звезды. Как-то все это совмещалось в нем: духовный сан и астрономия, верил в догматы церкви и уповал на знания, на науку, искусство.

Отец брал карандаши и рисовал терема, крепостные стены, старинные башни. Рассказывал — об удельных князьях, о междоусобицах, об Иване Калите, о Трифоновом монастыре и основателе его — святом Трифоне, который в языческие времена проповедовал здесь христианство. Как сжег он дерево, возле которого происходили языческие моления, и, к удивлению вотяков и вогулов, небесные силы не наказали его. А в 1580 году основал монастырь… Аполлинарий слушал. Подхлестнутое яркими рассказами отца воображение рисовало страшные и торжественные картины. Мучительно хотелось совершить что-то достойное. Он даже пробовал носить железо на себе, вериги, в подражание старинным героям, смирявшим гордый дух и плоть.

А. Васнецов. Гонец (из цикла «Старая Москва»)

Все в отце освещалось уверенной и спокойной любовью к России. И братья тоже «заболели» российской историей. Подумать только: ведь каждый день жизни своей увидел потом в служении родине, русскому. Три сына стали учителями. Один собрал слова вятского говора и издал словарь. Другой записал песни Вятской губернии. Четвертый сын сделался агрономом — трудная по тем временам и малоблагодарная стезя. Ну а они с Виктором послужили своим художеством отечеству.

Смерть отца оказалась трагедией для всего семейства, но как она была тяжела для него, младшего, с его мечтательной, лирической натурой! Что сталось бы с ним, кабы не Виктор? Он заменил отца.

По счастью, душа в юности вмещает целые миры. Он хотел служить идеалу, народу и пришел к молодым мечтателям из кружка Степана Халтурина, к чтению взапой Писарева… Хм, теперь странно вспоминать, но тогда он говорил: «Зачем искусство, какая от него польза?! Только — в народ, служить ему, работать в селе!» Стал сельским учителем, народником. Даже нарисовал в карандаше «Село Рябово в будущем»: широкая дорога, большие дома… Что-то вроде клуба в центре… Ах, какое славное время молодость! Иметь право на ошибки. Идти наперерез общепринятому, слушать тайный, пусть неверный, но свой бодрящий голос.

Виктор сердился: «Глупо все это, ни к чему. Служить народу надо своим искусством!» Но младший занялся еще и философией. А потом — геологией: наука! Виктор твердил: «Не твое это дело. Рисунком надо заниматься, писать. Пейзаж вятский ждет тебя. Смотри, Шишкин из наших же мест — какой богатырь!»

Аполлинарий и сам уже чувствовал: призвание его — в живописи, но… упорствовал. Что же касается пейзажа чисто вятского, призывов брата, то он уже тогда не соглашался на такой «местный» пейзаж. Ему там тесно, везде хотел он быть! Все видеть в России, и если уж пейзаж, то по-новому его осмыслить.

Неведомые силы влекли его к развернутым пространствам, к широким рекам, долам и горам, чтоб была видна ширь земная. Годы и годы странствий. Ездил на Каму, на Днепр, в Крым, на Урал. Записывал, собирал камни, коллекционировал, изучал. Он словно бы искал свое место на земле…

Старший брат с его кардинальными мыслями о русской истории, былинах, сказках не позволял себе отдаться любимому жанру — пейзажу и верил, что тут его заменит младший. «Эти тонкие осинки, эти елочки-солдаты, эти взгорки и увалы… Плохо ли?» — думал про себя он. «Хорошо-то хорошо, — говорил младший, — да только мне люб пейзаж широкий, философичный, с далями неоглядными».

…Что такое картина? Всего лишь организованное пространство? Как сделать, чтобы деревья не отделялись от неба, а земля была как бы основанием Вселенной? Никто еще не отразил в живописи ощущения огромности мира, протяженности России. «Умом Россию не понять…» Ведь в эти строки Тютчев вкладывал и те десять тысяч верст, на которые она раскинулась.

Ах, как хотелось передать дивное ощущение расстилающейся во все стороны могучей и обильной земли, когда стоял он в горах Урала! В 1900-е годы еще никто не мог видеть землю с самолета, а он мечтал подняться над землей и оттуда с высоты запечатлеть широкую и вольную панораму.

И еще: его увлекал пейзаж, который заставлял почувствовать предысторию, движение, переходы природы из одного состояния в другое. Он писал «Сумерки», «Днепр перед бурей». Природу в движении — от тьмы к свету, от ясности к непогоде, перед закатом, на рассвете. Если леса, то — громадные, непроходимые; если реки — до черноты глубокие, таящие и молчаливую грозную силу, и доброту; дали — так уж на десятки голубых и синих верст. Когда-то написал «Северный край» — суровый, сильный ландшафт, как бы состояние между прошлым и будущим…

Юг, Кавказ с его яркой определенностью, контрастностью света и цвета не увлек. Нестеров тогда писал ему: «Скоро что-то Вы охладели к красотам Кавказа, или про него можно сказать, что „светит да не греет“? Я говорил Вам не раз и при всем своем нетерпении надеюсь еще увидеть пейзаж совсем русский, даже эпически русский…» И Васнецов написал «Озеро».

Нестеров сказал: «Картина эта должна повернуть весь пейзажный мир. Это реквием. В нем тихо спят людские страсти». Коровин назвал «Озеро» «великим праздником». Но главное, Виктор, старший брат, признал в нем талант, право на особое, «свое».

Кое-что и вправду удалось…

Между братьями никогда не было благостного мира: единомыслие рождалось в спорах. Как-то, уже перед мировой войной, рассорились, да так, что почти два года не встречались. Старший ждал, что повинится младший. Но тот тоже тверд в своих принципах, не поступится тем, во что свято уверовал.

Хотелось, ох как хотелось ему пейзаж от обычного этюда, от картинки с натуры поднять до широкого, национального, философского обобщения; манило пространство, земля и небо в соединении.

Потому и до сих пор может часами смотреть на медленно плывущие причудливые скопления облаков. Видеть и воображать в меняющихся их формах живые лица, фигуры, целые сцены, исполненные напряженного действия. В воображении разыгрываются подлинные драмы, по силе чувства не уступающие Шекспиру. Глухо рокочут первые аккорды сшибающихся облаков — вступление к завораживающему и покоряющему дух зрелищу: битва небесных сил, небесного воинства…

Да-да, удалось все ж таки ему сказать свое слово в пейзаже, никем до него не найденное, не пережитое. Это жизнь его, вернее, часть его жизни.

А вторая? Вторая — страсть на всю жизнь… Давно выказывавшая себя и потом разгоревшаяся ярким светом. Кстати сказать, позволившая объединить пристрастие его к науке с любовью к живописи.

Изучать старые карты, схемы, книги, чертежи (это его «кормилицы и поилицы»), здания и иконы; вести археологические раскопки; читать Карамзина, слушать Ключевского и вдумываться в нравы и обычаи Москвы XV–XVII веков; реконструировать всеми забытое прошлое и оживлять его. Ах, как это увлекательно — свободно двигаться по увиденной, словно наяву, старой нашей белокаменной, нет, деревянной, избяной еще покуда Москве! Легко, неутружденно творить композиции из минувшего! Не было в ней в те поры простора, теснота улиц сдавливала время, но какое богатство форм, какая свобода воплощения!..

Конечно, и в живописных полотнах, посвященных старой Москве (что поделать, никуда не денешься от врожденной созерцательности, от тяги к природе!), находил он возможность широко написать небо. Недурно, кажется, получились облака в небе и солнечные блики в слюдяных оконцах на картине «Гонцы»…

Многие серьезные ценители живописи восторженно приняли поворот Аполлинария Михайловича к этой значительной, вызывающей совершенно особые переживания в русских сердцах теме — теме старой Москвы.

Старший брат тоже не остался в стороне, отдал дань восхищения основательности, с которой Аполлинарий занялся историей любимого города. Вот когда они стали вровень: Виктор — поводырь, друг и единомышленник, суровый и требовательный — рядом с младшим — терпеливым и упорным, склонным более к логическим размышлениям и научному углубленному изучению, нежели к некоей изнутри охватывающей озаренности, которую ни постигнуть, ни понять… Но оба одинаково преданные искусству.

Время было бурное, противоречивое, то летело подобно легким кудрявым облакам по небосводу, то вдруг громоздилось тяжкой и мрачной тучей… Было и такое время, когда в его квартире поселились какие-то дикие люди, которые к живописи относились… впрочем, лучше и не вспоминать. Брат, Виктор Михайлович, не перенес бы, но Аполлинарий перетерпел. Трудно, со стиснутыми зубами, но превозмог. И все миновало. Великий лекарь в великом пространстве жизни вывел его к обетованному берегу…

Впрочем, тихие берега тихи лишь на недолгое время.

Разве у тихого берега сидит тот пожилой человек на картине «Шум старого парка»? Как же треплет ветер его седые волосы, гнет и мотает ветви деревьев!..

Разве не появились критики «от импрессионизма до динамического кубизма включительно», которые стараются сейчас «забыть» имя Виктора Васнецова, которые Кустодиева называют певцом купеческого быта, а Нестерова — защитником монашества?

Печально, но случаются у нас годы, времена, когда от собственного, родного отказываемся, словно какая-то злая сила слепит, застилает очи и черная кисея закрывает родные лица… Бывает, что «нет пророка в своем отечестве», — бывает. Вспомнился Аполлинарию Михайловичу один давний разговор с Иваном Алексеевичем Буниным. Когда-то пивали они чаи вот здесь, на Фурманном. Разговорились о гигантском труде, свершенном Виктором, по росписи Владимирского собора в Киеве.

Бунин рассказывал впечатление иностранца, побывавшего в Киеве и увидевшего в алтарной части собора «Богоматерь» Васнецова. Многие тогда тоже критиковали ее. А иностранец, который в Италии Тициана, Рафаэля, всех титанов видел, потрясен был ее одухотворенным лицом. Не обладая особой красотой — без бровей и ресниц, сероглазая, с ямочками у края пухлых, почти расплывчатых губ, но — какое земное, истинное прощение, какой покой и сострадание! А за гигантскими размерами ее, за безмерным терпением — Россия.

Виктора больше нет, и в то же время он есть… Жива память о нем во всех, кто с открытой душой всматривается в его полотна. Быть может, и бессмертие — дело рук человеческих, труд души?

Отец заронил в них удивление перед необозримостью и красотой мира — значит, отец тоже есть, какой-то частью своей духовной сущности присутствует он в картинах.

Аполлинарий Михайлович отодвинул кресло. Поднялся. Электричества не было. Взял в руки свечу. Картина при колеблющемся пламени свечи дышала жизнью. Ветер на ней словно усилился. Художник вглядывался придирчиво, критически. Мягкий добрый человек со сторожким вниманием прищурил глаза. Довольно воспоминаний! Действовать…

Писать, писать! — пока глаза видят, пока рука держит кисть! — в этом смысл его существования.

Пусть проносится время, пусть старость, пусть обиды, горечь непонимания, пусть с каждым годом ýже круг близких и друзей — пока рука держит кисть, жизнь полна и значительна. Пока рука держит кисть — жизнь прекрасна. А если еще и такая милость даруется тебе, что картина наполнится давно выношенным чувством и звучит, рождая отклик в родственной душе…

Писать небо, ветер! Видеть и понимать торжественность плывущих по бездонному океану неба облаков, вдруг срывающихся, гонимых ураганным порывом. Любить душой великое героическое прошлое; стараться воссоздать не на потеху, не на удивление, но чтобы тверже и увереннее смотреть вдаль, хотя бы малые сцены этого славного народного прошлого… И дышать полной грудью — пока рука держит кисть!

Станислав Юлианович Жуковский

(1875–1944)

Вначале XX века в России возникли десятки художественных объединений. Еще живо Товарищество передвижных выставок, а уже его теснит «Мир искусства», рождается русский модерн, возникают «Голубая роза», Союз русских художников. Жуковский входил в московский Союз русских художников. Учился он в Московском Училище живописи, ваяния и зодчества, первое время пребывал под влиянием Левитана. Но уже к 1910 году нашел собственный, самостоятельный стиль, — стал прибегать к мазкам чистого цвета. Много работал, выставлялся, преподавал. Его полотна стал покупать Павел Третьяков.

Мы обратимся лишь к одному периоду его творчества, когда он и четверо его друзей каждый год ездили в Тверскую губернию и «наперегонки» писали этюды, пейзажи, портреты, интерьеры старых усадебных домов.

Это было, это было в те года,

От которых не осталось и следа,

Это было, это было в той стране,

О которой не загрезишь и во сне.

Так писал Николай Гумилев (его имение было в тех же местах). Стихи поэта не раз повторялись там, в Тверской земле. А товарищ Жуковского, учившийся вместе с ним, вспоминал:

«Все мы — бывшие ученики Училища живописи, ваяния и зодчества, — Алексей Степанович Степанов, Николай Петрович Богданов-Бельский, Витольд Каэтанович Бялыницкий-Бируля, Станислав Юлианович Жуковский, Александр Викторович Моравов (перечисляю всех по старшинству), и вот судьбе угодно было сблизить, соединить нас… Каждый из нас, пятерых, именовался сокращенно: Степаша, Богдаша, Жуковини, Моравец и Бирулец, или Бирулька».

С. Ю. Жуковский

Каждый год, как только близилась весна, все они отправлялись в Тверскую губернию, и там, на речке Тихомандрица, писали этюды.

…Ветер гнал воду. По бледному небу неслись серые водянистые облака. Озера, разбросанные по Тверской земле, отражали небеса, как бы повторяя их и усиливая цвета. Молдино, Удомля, Наволок, Островно, Кезадра… Берега с остроконечными елями, осинами и березами, тихие и спокойные, отражались в зеркале вод. Если дул ветер, то пробегала рябь, лохматились даже волны.

Низки, неприютны эти места ранней весной. Куда ни ступи — под ногами вода, грязь, хляби. Скоро зазеленеют на полях травы, а в потоках трав обнажатся желтые валуны, напоминающие то ископаемые черепа, то поднятые с угрозой кулаки: древняя земля!

Небо, низкое и бесцветное, как бы прижимает к земле человека. И все же пятеро друзей выбрали именно эти места для своих пейзажей.

Добираться сюда в начале XIX века приходилось на допотопных паровозиках или в тряской телеге. Зато ехали они не на три летних месяца, не для летнего отдыха, а для жаркой работы. И торопились застать пробуждение природы, когда серебрится верба, твердеют почки и по утрам на каждой висит по жемчужной капле…

Летняя благодать, красоты южных морей и гор — все устоявшееся, прекрасное, совершенное не занимало художников. Их влекли весна и осень, а также утро и вечер, ранние сумерки и восходы, словом, переходные, неустоявшиеся.

Здешний воздух им был дорог — зыбкий, серебристый, влажный: дожди, испарения окутывали все вокруг еле видимой дымкой. А началось это увлечение Тверской землею с Бялыницкого-Бирули. Однажды они с женой взяли карту средней России, нашли самое близкое расстояние от Москвы до Волги (это возле села Кимры) — и поехали. На пароме переправились через Волгу, поселились в гостинице, а на другой день художник взял с собой этюдник, краски, охотничье ружье, собаку и… вернулся с полной сумкой — дупелей.

От Кимр недалеко до озера Кезадра, куда заманил его приятель.

Там была не тронутая цивилизацией природа, и Бируля, не умевший радоваться в одиночку, увлек за собой друзей. Останавливались они в Гарусове, на озере Удомля, в Островках, на озере Молдино, на Островенском озере. Бируля начал строить дом на берегу Удомли, а неподалеку в озеро впадала небольшая, быстроструйная речка Тихомандрица.

Хороша природа сама по себе, но если она одухотворена историей, пребывание тут братьев-художников — того лучше. Здесь, в своем имении Сафонково, жил художник Венецианов и писал портреты поэтичных и грустных своих крестьянок. Его ученик Григорий Сорока живописал зеркальные воды озера Молдино, купальню, часовню, паром. Картины его, исполненные тишины и покоя, еще можно было видеть в усадебных домах. Легенды и были недавнего прошлого витали, и более всех они увлекли Жуковского.

Был он человек горячий, темпераментный, происходил из польских аристократов, любил женщин, и они восхищались им.

…Перенесемся на берег озера, в мелкопоместный усадебный дом, в сад.

В парке под деревьями устроена сцена, на ней указатель — «Река Тихомандрица». В плетеных дачных креслах сидят гости, друзья, и художники добродушно улыбаются в усы, да-да, у каждого из пятерых усы, но все на свой лад. Узенькие французские у Жуковини, короткие, как щетка, у Богдаши, пышные у Моравца, большие, торчащие в стороны, — у Степашечки, и мягкие окладистые, да еще с бородкой, у Бирульки (называем их так, как они ласково называли друг друга).

На сцене появилась красивая женщина, актриса, в вишневом платье со шлейфом, с копной каштановых волос и бледным лицом. Повернувшись в профиль и глядя куда-то ввысь, она читает:

…Счастья не требую. Ласки не надо.

Лаской ли грубой тебя оскорблю?

Лишь, как художник, смотрю на ограду,

Где ты скрываешь цветы — и люблю!

Мимо, все мимо — ты ветром гонима —

Солнцем палима — Мария! Позволь

Взору — прозреть над тобой херувимом,

Сердцу — изведать случайную боль.

Голос звучит волнующе, низко, читает актриса самозабвенно, синевой сияют глаза. С нее не спускает глаз ее спутник Анатоль. А она то и дело взглядывает на Жуковского.

Тихо я в темные кудри вплетаю

Тайных стихов драгоценный алмаз.

Жадно влюбленное сердце бросаю

В темный источник сияющих глаз.

Маргарита, Марго, актриса, но еще и художница.

…На сцене появляется некто в маске, в черном плаще-балахоне, с поднятой рукой, и вещает:

— Сцена из жизни знаменитых охотников! Медвежатников! Волчатников! Всем известных Степанова, Бирули и Жуковского! — человек-маска вынул из плаща газету, читает: — В местной газете появилось сообщение: «На границе Тверской и Новгородской губерний замечены волки. В деревне Воробышки волки задрали корову. Посему просим охотников принять участие в борьбе с серой армией».

По сцене шествуют «охотники»: один хромает, другой держится за отмороженный нос, третий еле волочит ноги… Сбоку выскакивает «волк», на него набрасываются егеря. И опять голос из-за сцены:

— Еще миг! — еще один миг — и волк бы «закусил» одним из самых замечательных художников двадцатого века!.. Но — выстрел! — и мы спасены, а у ног утомленных охотников лежат убитые волки! Сообщаем дополнительные сведения о кр-ровожадных охотниках. Один из них — Бируля — вегетарианец, в рот мяса не берет. Второй — великан Степанов, плакал, глядя на убитых волков, и лишь мысль о спасенных коровах утешала его. Третий — признаемся откровенно — Жуковский, не гордится ни одной из своих картин так, как шкурой убитого хищника!

Вечер опускается на озеро, на парк, в котором проходит представление. Майское солнце посылает свои нежные лучи, мягкий ветер овевает лица. Деревья свежие — как зеленый дым. Дружеский круг, природа, искусство — что может быть лучше?..

…Маргарита сидит на берегу и смотрит на Станислава Юлиановича, который, в свою очередь, не спускает глаз с воды. Ах, как околдовывает его вода! Как это трудно — передать ее движения!..

Он спустился к воде и уже забыл о своей спутнице. Он думает о том, что течение воды — как течение человеческой мысли. Неторопливо текут воды в неведомые дали, соединяются в конце концов во что-то большое. Текут от вчера в завтра, от прошлого в будущее. Прошлое — в воспоминаниях, будущее — в мечтах… Пейзажист. Более чем кто-либо другой, остро чувствует скоротечность мгновения.

С. Жуковский. Брошенная терраса

Здесь, внизу, густая зелень спустилась к самой воде и образует черный омут. На противоположной стороне, освещенной солнцем, вода сверкает и плавится серебром. По небу пробегают облака, а в просветах ослепительная синева, настоящий кобальт! На границе тени и света самое причудливое соединение: сине-черное и коричневое от илистого дна, лилово-синее, голубое, серебристое… Только что дул ветер, по воде пробегала рябь — именно то, что ему нужно, — и опять стихло.

Художник на небольшом картоне широкой кистью обозначил пятна: темное, светлое, зеленое, синее… Отбежал назад, чуть не столкнул Маргариту, прищурился и опять подбегает, быстро нанося цветовые пятна.

Анатоль расставил ее этюдник. Маргарита рассеянно оглядывается, что и как ей писать — не знает. На той стороне — сарайчик, желтый сарайчик, из свежеструганных бревен, — может быть, его?

— Станислав Юлианович, — зовет она, но он ее не слышит.

Потому что стихает ветер, Жуковский еще мгновенье-два работает, — склонив голову влево, вправо, прищурившись, по большому его лбу, как по озеру, пробегает рябь, черные усики встопорщились — он отбрасывает кисть. Вот досада! — нужен ветер, рябь на воде, а стало тихо, блеск на воде исчез.

— Я хочу писать сарайчик, — капризным тоном говорит Маргарита, — я никогда пейзажи не писала. Только натюрморты, головы, интерьеры…

Жуковский искоса взглянул на этюдник.

— Не то! — раздраженно заметил он. — Главное — надо ухватить тон, соотношение темного и светлого, общее, и выбрать такую композицию, чтобы… было равновесие масс. А вырисовывать бревнышки?.. — это же не гипсы.

— Что же — пейзаж делать без рисунка?

— Бревно само по себе ничто! Только освещенное, оно становится «живым». Значит — надо сразу писать пятна — темно-желтое и светло-желтое, охра, сиена жженая. Прищурьтесь и смотрите — вон солнце, а вон тень на вашем сарайчике!.. Отдайтесь этому цвету — не через голову, не через учебник, а — просто смотрите и впитывайте его: каков цвет? Ведь берлинская лазурь так и кипит!.. Ну-ну… Да нет, там же синева, видите? И надо, чтобы цвета не кричали, не торчали, не вылезали один из другого. Ищите в сочетании их гармонию. Держите кисть, работайте…

Тут снова подул ветер, по воде пробежала рябь, и Жуковский вновь бросился к своему этюднику. При ветре вода морщится, — ох! Как нравилось ему это неспокойное состояние. Глубина воды, многообразие цветов, некий нерв чувствуется в таком ее виде. А мазок? Какой интересный тут может быть мазок!.. Лежащие «скобочки» или крохотные «лодочки», а под ними — синее, коричневое, лиловое, черное, голубое — вся глубина, бездонная пропасть.

Мазку Жуковский всегда придавал большое значение: один пейзаж писал — широко, другой — «рисовал красками», третий — вертикальными или, вот как сейчас, волнистыми мазками. «Король мазка» — называли его, и статьи о нем были полны восторженных эпитетов: «пейзаж Жуковского рождает возвышенное, эмоциональное состояние, художник вобрал в себя и Сороку, и Куинджи, и Левитана, но — самобытен, романтичен, мастеровит…»

И снова стало тихо, исчезла нервная дрожь воды. Жуковский уже почти кончил писать, не хватало совсем чуть-чуть, и тут он закричал:

— Маргарита! Возьмите палку и болтайте ею в воде, скорее, скорее, ну же!..

Красавица подчинилась, вода под ее палкой задвигалась, заблестела. А Жуковский, радостно блестя помолодевшими глазами, стал бросать мазки, то отбегая, то подбегая к холсту… И был счастлив.

…А вот и вечер наступил, время дачного чаепития и споров-бесед об искусстве.

Анатоль запрокинул голову (в профиль он похож на птицу) — и в сторону Жуковского:

— Ваша, Станислав Юлианович, картина «У мельницы» имела грандиозный успех. Весна, последний снег, первая полая вода, черная, холодая, у-у! Жуть… Я прекрасно помню и ваш «Лунный свет», и «Женщину в белом», сидящую возле клумбы… Сирень, печаль, — какая поэзия!

Анатоль скрестил руки на груди, как бы сдерживая собственное воспарение, и обратился к Богданову-Бельскому:

— А ваш «Любимый уголок», Николай Петрович, стал и моим любимым уголком. С каким бы удовольствием я приобрел его, если бы был богат, как Рябушинский.

Богданов, мрачнея, произнес:

— То-то Бенуа нас с Моравовым вырождающимися передвижниками обзывает… А Архипова со Степановым — балластом выставки…

— О, не скажите! Я читал, — продолжал Анатоль. — Это было раньше. Но вот о последней выставке Александр Николаевич весьма высокого мнения. Его отношение к москвичам, к Союзу русских художников изменилось. Теперь он употребляет такие слова: «Живое, свежее полотно», «любовь к деревне», «демократизм», «не фронтальное, а в ракурсе расположение натуры»…

Анатоль посмотрел на не принимавшего участия в разговоре Степанова:

— А у Алексея Степановича на холсте постоянно живет кусок природы, часть ее, именно часть целого! Я, как физик, математик, это чувствую очень сильно. Входишь в картину — и представляешь ее продолжение — влево, вправо, вдаль…

Жуковский, сидевший как будто отстраненно, передернул плечами и заговорил быстро, торопясь:

— «Мир искусства», «Мир искусства»… Версали, коломбины!.. Будто и нет ничего другого. А мы ищем новый подход к натуре, новый мазок, открываем красоту заурядного русского пейзажа, свое отношение к нему! И не кричим об этом, а работаем. Но никто из петербуржцев не хочет этого видеть.

— А еще, — вставил Степанов, — они называют нас новоявленными барбизонцами, но какие же мы барбизонцы?.. Если только ощущение быстротечности жизни да желание передать световоздушную среду… А так — все иное…

Зашла опять речь о «Мире искусств»… И опять вскипел Станислав Юлианович:

— Мы сочинили письмо Александру Бенуа, поехали и прямо заявили, что считаем неудобным и не отвечающим этическим требованиям его выступления в печати против нас. Бенуа расценил это как «рабство корпорации», — вот и произошел раскол между Петербургом и Москвой.

— Жукови-и-ни-и! — протянул Бируля. — Не гневайся! Дягилев уже давно признал, что Союз русских художников — тесно сплоченный кружок, блестящая школа московских живописцев.

— Господа, — продолжал не смущаясь Анатоль, — извините, но мне как человеку стороннему кажется, что вы слишком задерживаетесь на… вчерашнем дне. Между тем… между тем время наступило новое: автомобили, аэропланы, телефоны, открытия в науке и технике… Они диктуют усиление роли Разума в мире и ослабление непосредственного чувства. И тут уже устарели «Мир искусства» и ваш Союз… В искусстве сегодня заявляют о себе люди совсем нового художественного направления. Модернизм, кубизм, футуризм. Они считают, что следует… пересмотреть старые ценности. Я был на одном из их собраний, и там говорили: надо отказаться от тематических картин, от всякого сюжета, от перспективы и даже… от предмета… мне они показались… как бы это точнее выразиться?..

С. Жуковский. Ранняя весна (Беседка в парке)

— Бредом они вам показались, вот чем! — брякнул Богданов-Бельский. — Ровное, одним тоном раскрашенное небо, внизу полосы: белая, голубая, коричневая, игрушечная фигура со спины… И краска слоем чуть ли не в два сантиметра.

За столом поднялся шум:

— Это разрушение искусства! Модернистская рыба!

— Они разрушают не только искусство, но и человека. Че-ло-ве-ка! Вы взгляните на Венецианова — там же гармония, духовное наполнение, а тут…

— Образ, настроение, чувство, мысль — вот что должно нести искусство…

— Беспредметность тоже может быть, но дайте ее в образе, чтоб чувство задеть!

— А если… — ни к кому не обращаясь, оглядывая возмущенное общество, не сдавался Анатоль, — если наша жизнь становится абсурдной, то, может быть, и искусство имеет на это право?

— Искусство — это отражение абсурда? Или зеркало внутренней жизни?..

— Живопись никогда не была ни фотографией, ни зеркалом!.. Она призвана обобщать философию жизни и давать человеку выход!..

— Вот, пожалуйста, Матисс, признанная величина, Пикассо.

— Матисс? — побледнел Жуковский. — Да у него только два цвета — синька и медянка. Разве русской природе соответствуют эти краски? Славянская душа тише, задумчивее, она поющая, у нее цвет иной. Почему мы должны смотреть на Европу?

Бируля, желая охладить пыл друга, вкрадчиво обратился к Маргарите:

— А вы-то, милая актриса, не перекрестились в футуристку?

Маргарита поняла болезненность темы, она не раз выразительно взглядывала то на Анатоля, то на Жуковского, но ее никто не замечал. Тогда она отбросила с плеч шарфик, открыла грудь, — выразительным взглядом оправила вишневое платье и, добившись общего внимания, рассказала историю о том, как Кустодиев и Добужинский написали картины в духе футуристов и выставили под псевдонимами; им даже присудили какие-то места, а когда узнали, то-то был скандал!

Но Жуковский даже не повернулся в ее сторону. И тут, чувствуя, что спор может возобновиться с новой силой, Бируля прибегнул к спасительной идее:

— На прогулку! На этюды — кто хочет в лес, на озеро! Увлеклись же разговорами, а язык художника — краски, кисти, цвет!

Все вышли на крыльцо, остановились на взгорке, замерев при виде открывшейся красоты. Нежные зелено-голубые тона таяли вдали. Внизу лежало огромное, застывшее в летней истоме озеро, от него поднимались еле видимые испарения. Дальше виднелось поле с голубеющим льном.

Бируля «растаял»:

— Смотрите, солнце…

Колобок времени катился к самым жарким дням. Настроенная на лето земля полна дивных запахов — ягодники, травы, кусты. Да хватит ли жизни проникнуть в тайну этой красоты, запечатлеть на холсте, помочь человеку не потерять гармонию души!..

Но тут вдали, на дороге показалась лошадь, поднялся столб пыли. На телеге стоял то ли мальчишка, то ли мужик и что-то громко кричал. Тревогой повеяло от этой фигуры в черных штанах и красной рубахе. Ближе, ближе. И вот уже слышно, как парень кричит одно слово:

— Война! Война! Война!

…Война и время разбросали наших художников по разным уголкам земли. По-разному сложились их судьбы, но самой драматичной оказалась судьба человека с самым ярким темпераментом — Жуковского.

В начале 1920-х годов он еще работал в Училище, но там уже все менялось: «уплотняли» профессоров, педагогов, зачеркивали станковую живопись, — были нетерпимы в спорах, верх взяли футуристы, кубисты. И все же в 1921 году Жуковский открыл персональную выставку своих картин, и она имела успех.

Один из критиков писал: «Жуковский являет нам синтез русского пейзажа, последний этап пути, указанного Левитаном. На этом пути в исторической перспективе Левитан весь еще в борениях и исканиях. Жуковский же — осознавшее себя равновесие и смелая уверенность… В Жуковском чувство русской природы отрешилось от юношеской беспричинной грусти и достигло ясности зрелого сознания».

Впрочем, другие критики яростно ругали Жуковского за «тоску по невозвратному прошлому».

А однажды Станислав Юлианович в Москве на Кузнецком встретил свою бывшую ученицу Любовь Попову, и там состоялся разговор, после которого художнику стало совсем невыносимо. Дочь купца, Любовь Попова отвергла своего учителя, — теперь она сама, вместе с Давидом Бурлюком, преподавала в Училище.

— Искусство реализма не подходит нам, нашей индустриальной эпохе!.. Станковая живопись — вчерашний день, пусть художники участвуют в создании тканей, рабочих костюмов, в прикладных искусствах… — говорила Попова. — Станислав Юлианович, поймите: история не стоит на месте и искусство тоже!

— Это чудовищно! Мне горько и обидно слышать, что станковая живопись умерла — какой ужас! Разве художник — раб своего времени? Пусть ваши шрифты и костюмы отражают индустриальную эпоху, но куда вы денете человека?

— Живописи нет, есть кубофутуризм, есть скульптурная живопись, и все! — твердила Попова.

А закончился разговор тем, что Жуковский «ученицу» назвал глупышкой, а она его чуть ли не ослом.

Каково было слушать это художнику, который отдал свою жизнь тому, чтобы познать тайну русского пейзажа, внести в него свой собственный стиль, человеку, который жил настоящей мужской дружбой, впитал в себя очарование Тверской земли?

В 1926 году он покинул Россию, уехал в Польшу. Но и там он остался идеалом юности, работал, постоянно участвовал в выставках варшавского общества художников, в зарубежных выставках. Это были пейзажи с его неповторимым мазком, четким цветоделением, старые особняки, воспоминания о русских усадьбах (более всего в Брасове, где когда-то жила возлюбленная Михаила Романова, расстрелянного большевиками, которая до конца жизни сохранила верность его памяти).

Еще Жуковский писал свою жену-красавицу («Перед маскарадом» и др.). Она пережила тяжелые дни — ведь ее упрямый, героический супруг, несмотря на годы, принял участие в польском восстании, но был заключен в концлагерь — и похоронен в общей могиле.

После смерти его вдова передала более двадцати картин мужа, прекрасного художника Станислава Юлиановича Жуковского, в Москву в Третьяковскую галерею.

Алексей Владимирович Исупов

(1889–1953)

…Зимой 1923 года в Москве часто можно было видеть вместе двух друзей — Алексея Владимировича Исупова и Василия Васильевича Мешкова. Оба они лет десять назад окончили Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Оба беззаветно любили живопись, поклонялись, служили ей со всем пылом и верой молодости, а служение общему делу, одним богам, как известно, самое высшее свидетельство человеческой близости. В числе их богов были Серов, Коровин, Васнецов, преподававшие в училище.

Мешков Василий, сын академика Мешкова, с детства рос в атмосфере искусства, был, что называется, баловнем судьбы. Алексей же Исупов — сын резчика по дереву, ремесленника города Вятки, приехал в Москву неотесанным провинциалом. Кто-то из тамошней интеллигенции показал рисунки мальчика Аполлинарию Михайловичу Васнецову, и тот посоветовал мальчику ехать в Москву. Долговязый, неуклюжий, белокуро-кудрявый, Алексей имел лицо простолюдина и неисправимо окал. Годы учения удивительно отточили его талант, он двигался семимильными шагами, на зависть всем, однако годы не повлияли на выговор Исупова. В любой компании его можно узнать по вятскому оканью, растяжке слогов в конце фразы.

Алексей Исупов

Судьба уже немало погоняла Алексея Владимировича по краям и весям. В начале мировой войны был он направлен в Среднюю Азию и провел там целых шесть лет: служил в армии, был болен, лечился от костного туберкулеза и — работал, увлеченно работал. Узбекское житье-бытье не наложило на него существенного отпечатка, но живопись его, краски стали чище и ярче.

Второй уже год, возвратившись из Ташкента, Исупов жил в Москве и все не мог утолить голод по искусству. Трескуче и безапелляционно кричали против станковой живописи, за авангардизм и прочие «измы» люди, вовсе не близкие сердцу Исупова. Крикливые апологеты этих самых «измов» захватили позиции в искусстве. Алексей часы и дни проводил в общении с единомышленниками по училищу. Бывал в домах обоих Васнецовых, еще не уехал Коровин, виделся с ним. Как за живой водой, ходил в Третьяковскую галерею. И частенько бывал у Мешкова-младшего. Там любили русскую старину, предметы русского быта. Там он чувствовал себя дома.

Часами говорили о народных промыслах, о русской иконе, о мастерстве художническом, о линии Рембрандта и Репина, о цвете у Коровина и мазке Сурикова, о портретах и лицах человеческих вообще, — Мешков любовался ташкентскими работами товарища: удивительно сумел он соединить восточную миниатюру с русской иконой!

…Ах, как влекло Исупова последнее время одно лицо! Не молода и не красавица, ни украшений, ни наряда, ни той яркости и броскости, что сами просятся на холст, ни тем более показной значительности, которая потом в портрете оказывается карикатурной… Влечет и манит не внешней, но глубокой, внутренней красотой, характером. Ах, если бы он был писателем, как увлекательно было бы раскрыть этот сложный и сильный характер! Это теща Мешкова, уже чуть не бабушка, из дворянского рода Давыдовых. Хотелось очень Исупову ее написать, а сегодня он и этюдник с собой взял. Была не была, будет просить попозировать. Чувствует себя готовым, видит уже ее на холсте.

— Василий, а что Ольга Николаевна, давно вдовой осталась? Хоть и немолода, а могла бы еще и замуж выйти. А? — спросил Алексей друга.

— О, наша Ольга Николаевна никогда не выйдет замуж! Подозреваю, что она из несчастной породы однолюбов. Бывают такие, — засмеялся Василий Васильевич, — уважаю и… сочувствую. Муж у нее был красавец, кутила. Противоположности сходятся. Такой блестящий офицер, бретер, картежник — и она. Когда третьего ребенка родила, муж проигрался в пух и прах. Даже золотую медаль (институт она окончила с золотой медалью), так и ту проиграл. Лопнуло терпение Ольги Николаевны, восстала гордость родовая. Ночью на извозчике увезла детишек, а меньшой, Анечке, едва полгодика исполнилось. Развод, сам понимаешь, по тем временам дело немыслимое, не то что теперь — свобода от семейных пут на каждом шагу рекламируется. И стала Ольга Николаевна жить у отца, — тогда еще был жив Николай Иванович Давыдов, «его превосходительство», — воспитывать детей и заодно братьев и сестер.

— А муж?

— А муж Ольги Николаевны был убит на войне. В первый же год. После этого фотографию его повесила на стену и не снимает. Однако в доме говорить о нем не принято. Имей в виду, и не пытайся. Я сам узнал крохи, и то в последнее время. Вот какая это женщина. Характер Давыдова.

А. Исупов. Портрет жены художника

— Какого Давыдова?

— Того самого, Дениса Васильевича. Ее прадеда. Помнишь пушкинское «гляжу я на тебя и сердцем молодею»? Гусар и поэт, герой 1812 года. Ольга Николаевна о нем тоже запрещает говорить. Как-никак генерал, скажут, белый! — И Василий Васильевич весело рассмеялся.

Исупов ушел в себя, внутренне сосредоточился. Так он «уходил», узнав что-то поразившее его, чтобы не «разжигать» впечатление новыми разговорами, замыкался, осмысливая, врастая в новое знание.

Когда они ступили в квартиру, Исупов с особенным, теплым вниманием посмотрел на Ольгу Николаевну. Она была в желтоватой теплой кофте. Седеющие, гладко причесанные волосы. Маленькие аметистовые сережки и такая же брошка.

В меру приветливая улыбка. Озабоченность и сдержанность.

— Как ваше здоровье? — спрашивает она Исупова.

Помнит, что он давно жалуется на руку. Лечится ли? Да все без толку. Говорят, только теплый климат поможет. А где его взять? Ни Москва, ни Вятка теплым климатом не славятся.

— Не запускайте болезнь, батюшка. Ищите, ищите врачей, Алексей Владимирович.

— Да, да, конечно, — улыбаясь ямочками, соглашался Исупов. И смотрел с пристальным, почти невежливым вниманием на Ольгу Николаевну.

Ее дочь Аня, черноглазая Аня, рассказывала, как на днях они чуть не сгорели.

— Представьте себе, загорелась елка. Ведь мама неизменно, несмотря ни на какие сложности, и теперь, когда мы взрослые, устраивает елку. Игрушки, конечно, самодельные, конфеты, орешки «золотые». Вата изображает снег. И свечи. Загорелся клочок ваты, и елка, должно быть, подсохла уже, вспыхнула факелом. Мы перепугались, выбежали звать на помощь. А мама, представьте, сама, в одиночку, разбросала все это горящее, стала топтать и загасила пожар. Как только ей не страшно было!

Ольга Николаевна слегка улыбнулась:

— Полно, Анечка, разве это страшно. Вот когда человек подло поступает, — тогда да. Тогда руки могут опуститься. А ни пожары, ни воры, ни даже болезни… — Она, было, осеклась, вспомнив про болезнь рук у гостя, но заставила себя договорить: — Нельзя поддаваться, нельзя ничему поддаваться.

И принялась хлопотать у стола, раскладывая скромную снедь 20-х годов.

Исупов наблюдал за ней молча, никак не участвуя в разговоре, который перекинулся на другие, обыденные темы, выдавая тем не менее бережное внимание и ласку в семье. В этом доме гости чувствовали себя свободно.

После чая с черной коврижкой Исупов, глядя чуть не умоляюще на хозяйку, попросил ее попозировать. Он боялся, что эта женщина, необычайно сочетавшая в себе умение, даже талант вести дом с прекрасным образованием — она, конечно, говорила с детьми по-французски, учила их русской грамматике, всеобщей истории, досконально знала хронологию и массу любопытных деталей о ратных подвигах русского воинства, тем отдавая дань памяти своему предку, — и, может быть, более даже, чем другие, в то непростое время отягощенная сложностями быта, попросту говоря, откажется. Однако Ольга Николаевна согласилась.

— Можно и посидеть час или два. Сегодня я уже порядочно ходила, — сказала она. И покорно устроилась на диванчике, похоже, еще прошлого века.

Портрет работался легко, свободно. Внутренним взором художник видел все. Кисть быстро и без суеты, уверенно и любовно находила нужные краски. Мазок лепился один к другому. Колорит сдержанный, без акцентов, почти суровый, под стать характеру.

Лицо истинное, склад народный. Правнучка Давыдова! И вместе с тем что-то извечное, близкое Исупову по его родне. Такие лица полны природного достоинства, независимо от происхождения. Они горды, они бесстрашны, как лица некрасовских женщин.

При дворе ли императора, в деревне ли самой глухоманной, на кафедре института, перед нищим или перед ребенком — везде эти люди в главном своем, в своей основе одинаковы. Без стремления извернуться в поисках выгоды, вкрадчивыми словами обмануть или прельстить и уж тем более диктовать с грубой настырностью собственные хотения…

Широкое русское лицо с высокими скулами, напряженно сдвинутые брови, под крыльями носа и от уголков губ две извилистые линии — мягкие морщинки. В глазах озабоченность и сосредоточенное внимание — и к новой пелерине Анечки, и к разговорам об эмиграции, и неодобрение тех, кто бежит, и спокойное ожидание того, что будет. Окончив, Исупов заключил голову в овал. Мягкая линия эта подчеркивала благородство и женственность Ольги Николаевны.

Не более двух часов длился этот сеанс, но портрет получился прекрасный…

Судьба и русская история всесильны, и в конце 20-х годов Исупов покинул Россию. Перенесемся сразу в 1943 год.

Рим. Центр города. Фешенебельный район.

Темные улицы еле освещены. Белый дворец Виктора-Эммануила нескромно высится рядом с театром древнеримских времен. Дорога к столь же вызывающему, по-фашистски искусственно преувеличенному Дворцу цивилизации и труда проходит мимо заросших травой терм Каракаллы…

Вечер, — идет война. Город вечности — во власти мгновения.

Тяжелые плотные шторы на окнах школы-студии Алексея Исупова — как раз напротив фашистской комендатуры. Но в этих шторах есть одна щель, в которую видно, что происходит на улице… Еще не наступил комендантский час, после которого движение по улицам запрещено. Высокий, широкий человек с покатыми плечами и откинутой белой головой заглядывает в щель на улицу и подает знак: выходить! Двое в пальто с беспечным видом быстро шагают за угол. А человек с белой головой и покатыми плечами еще долго глядит им вслед.

Это — Алексей Владимирович Исупов в своей вилле, которая стала конспиративной квартирой в дни войны. А рядом его жена Тамара. Его помощница и Муза. Миновало столько лет, но она так и не научилась говорить по-итальянски. Залезет кто-нибудь в их сад — она таким вятским матерком покроет, что от одного ее голоса тени исчезают.

Да, это тот самый Алексей Исупов, что когда-то мальчишкой приехал из далекой Вятки в Москву. Тот самый, что по наущению Аполлинария Михайловича поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества и блестяще окончил его.

…Туберкулез, который не утих в Средней Азии, и болезнь рук не давали покоя. Ходил он по московским врачам, но все твердили в один голос, что нужен теплый климат, и не какой-нибудь, а средиземноморский. В 1926 году поехал в Италию, лечиться. И, конечно, итальянские небо, краски, великая живопись, которой наполнены музеи, сделали свое дело. Как только стало лучше, забыл о лечении, весь отдался живописи. А там пришли известность и гордое чувство удовлетворения — шутка ли, покорить Вечный город?!

Он стал знаменитейшим художником Рима. Имеет свою школу-студию. Картины его в музеях Италии, Франции, Америки. Писать портрет у него — немалая честь.

Незаметно летят годы на чужбине, когда напряженнейше, по десять — двенадцать часов ежедневно работаешь. Кажется, вчера еще, ну несколько месяцев назад все было возможно и только дела не отпускали, а вот — война. Страшная, огромная война. И Россия отрезана. Давно уже тосковала душа, рвалась домой. Да не так это легко и просто оставить начатые работы, отказаться от намеченных выставок. К тому же высокие гонорары, прекрасная студия…

Что ж, если отбросить ложную скромность, он достиг высот. О его царственном мазке говорили, его трепетным ощущением света восхищались, его женские портреты как нельзя поэтичны, да любой этюд, набросок только предложи коллекционерам… Что поделать, его родина не была столь щедра. Другие заботы одолевали ее. А теперь — что говорить! — война.

И ни слава, ни дом, ни жена, ни тем более деньги не утишали угрюмых мыслей и рвущегося сердца. Часто (слишком часто для столь благополучного дома) ночами хозяин ворочался с боку на бок, вспоминая родину: Хохрякова, «Портрет Бестужева» работы Чернышева, тропининского мальчика с таким дивным, одухотворенным лицом в вятском музее… ярмарку-свистунью, крепкий лед на реке и катанье на ледянках (боже, сколько лет он не видел снег на равнине!), а то московские чаепития и бесконечные споры художников.

И Ольгу Николаевну тоже вспоминал, стала она для него почти символом прекрасной, деятельной, культурной России. Пытался понять, как ей было, когда немцы эскадрилью за эскадрильей посылали на Москву. Это женщина, для которой спокойная совесть — выше и важнее любых благ, женщина, которую вряд ли что могло напугать, и уж во всяком случае не немецкие бомбы.

По ночам ему снились березы в инее и тройка — он правил и не мог никак остановить — и просыпался в холодном поту, кони мчали его в полынью.

А как долго не мог он притерпеться к порядкам и народу, к обычаям европейским. Итальянский язык его тоже получился с вятским акцентом. Только с Тамарой отводил душу, вспоминали они задиристые какие-нибудь словечки, вроде «ушомкался», «пентюх», «поутлее»… А собаку свою назвали «Ватрушка». Квартира полна русской утвари, дорогих икон, игрушек из Дымкова, колокольчиков.

…Уверенной походкой проходит Алексей Владимирович мимо комендатуры. Вид его не должен вызывать подозрений у полиции.

Он хочет сохранить (это просто необходимо!) хотя бы внешне веселый природный нрав: то и дело изображает себя этаким поклонником вина и женщин, а еще — знатоком лошадей, конного спорта. Лошади — любимая модель, альбомы его полны их зарисовок.

Но если бы можно было заглянуть ему в душу в эти тяжелые дни войны…

Внешне он никак не похож на того худого, робеющего юношу, что поднимался в дом Мешковых в 1923 году. Это теперь плотный костистый пятидесятилетний мужчина. На автопортрете с Ватрушкой — 1942 года — лицо его освещено на три четверти. По контрастным цветотеням можно почувствовать внутреннюю взволнованность. Крупное ширококостное лицо полно собственного достоинства, пожалуй, даже гордости. Взгляд неспокойный, устремленный вдаль. Куда? Через годы, через войну, через границы… Что там Сталинград, Кавказ, Москва? Друзья, товарищи по искусству, родные по духу, по крови люди…

И еще: благополучны ли те, что ушли вчера от него? И кто придет еще? Его квартира стала явкой для партизан. Ему говорили: ты рискуешь головой. Ну и что? — отвечал он. К нему приходили бежавшие из плена итальянцы, французы, партизаны. Но бывало (о, как нечасто это было и как он этого ждал!), бывало, из лагерей бежали русские и скрывались у него. Партизаны приводили их, и тогда супруги Исуповы не спали ночь, наслаждаясь звуками русской речи, молчаньем, непередаваемо родными движениями, даже неуклюжестью, а еще тем особым сознанием собственной скромной, но полезной роли, отсутствием внешней самоуверенности и чувством надежды, что так безошибочно отличает лучших из русских. Исуповы всегда с затаенным ожиданием спрашивали: а из каких вы будете мест в России?.. Но вятские им не встречались. А, да что вятские, были бы русские!..

Портрет этот писался в тягостном самом, 1942 году.

И в том же году, когда шли бои под Сталинградом, Исупов — как бы произнося заклинание, посылая молитву, — пишет картину «Женщина с иконой».

Сидит русская женщина, голову ее и плечи покрывает большой платок. Строгое, красивое лицо. На коленях стоит икона — золотится оклад, темнеет скорбный лик Богоматери с младенцем. Младенец мал, он жаждет и ждет участия, помощи. Как он их ждет!

Эта картина всегда висела перед глазами Исупова. Он не расставался с ней и в войну, и после войны, несмотря на многие горячие предложения.

…После войны он сразу начал строить планы, как поехать в Россию, как совершить путешествие по Волге, по Каме, прокатиться на лошадях по снегу, по родному городу. Он привезет туда свои картины и будет тайно подглядывать, смотрят ли его земляки. И — незадолго до смерти — шептал жене:

— Тамара, картины мои обязательно должны быть на родине. Если умру (он в это время все чаще прибаливал), ты повезешь их. Может, в Вятку…

— Да уж переименовали давно твою Вятку. Киров это теперь.

— Все равно, — шептал Алексей Владимирович. — Знаешь, там такая тишина. Как-то мы пошли по грибы в детстве, грибов — жуть сколько, лазал я за ними, лазал, ну и заблудился, а лес глухой, могучий. Тут, в Европе, леса аккуратные, о настоящих чащобах и не слыхивали. Так вот, заблудился, а уже смеркалось. Стою — и тишина. Я такой тишины за всю жизнь больше не помню. Словно оглох, и не верилось, что такой лес огромный и ни одного звука…

— Ну и что? — спросила Тамара Николаевна.

— А ничего. Так.

…Поезд медленно приближается к границе. Вагон забит до верха. Здесь все, что можно вывезти из Рима.

Сотни холстов и тысячи листов с рисунками, аккуратно все закрытое, обвернутое, завязанное. Стекла сняты. Мягким тряпьем переложены рамы.

Шубы и платки, шали и шляпы. Обувь и всяческая мелочь.

И дорогая «мелочь» — кольца, бриллианты, золотые броши и колье — в особой шкатулке на руках у больной Тамары Николаевны. А в другом вагоне — две машины, два мерседеса, белый и черный. Виллу пришлось продать, мебель, разную разность, скопившуюся за многие годы, так бросить.

Но то, что сделано руками, сердцем Алексея Владимировича Исупова — ни один рисунок, ни один набросок не оставлен, даже кисти, которыми писал он в последние свои месяцы, — все возвращается к началу начал своих, на родину.

Поезд подрагивает на стыках рельсов. За окном тянется без конца и края равнина, на десятки и сотни верст леса, поля. Редкие деревни, города. И трудно и легко дышится от нежности и любви.

Тамара Николаевна достает валидол.

Постукивают портпледы, чемоданы, скрипят рессоры. Художник Исупов возвращается на родину.

Что ждет ее впереди? Добраться бы — не умереть. Вон сколько везет! Велика Россия, талантов много, музеи забиты, найдется ли место для ее мужа?

Александр Михайлович Герасимов приезжал к ним в Рим (портрет его блестяще написал и подарил ему Исупов). Павел Дмитриевич Корин не раз бывал в гостях. Сестра Анастасия Владимировна Марданова писала письма, рассказывала, что и как. И все звали. А главное — он сам хотел. Ах, да что там, хоть бы помереть в России, быть похороненным в родной земле! И то не привелось.

Важно другое: его картины (более трехсот) едут домой!

Даже когда он писал самые незамысловатые свои вещи (дерево, голову коня, цветок), он хотел понять в изображаемом предмете главное — душу, извлечь ее и показать зрителю: смотрите! Вот она суть, вот ради чего и чем существует, вот он свет души, ощутите его — узнаете сокровенное, вам откроется то, что не сразу и с таким трудом узнал художник… Искусство — лечит. И будоражит, и не дает уснуть, поднимает над буднями и расширяет мир.

Поезд остановился. Темные своды вокзала. Машина «Скорой помощи» ждала у вагона, из которого вышла Тамара Николаевна Исупова. Представитель Министерства культуры СССР, художники, родные. И вдова Василия Васильевича Мешкова, закадычного старинного друга… Как изменились обе, как все изменилось вокруг, новая, неведомая жизнь на пороге…

И слезы, и радость…

А сколько пройдено дорог Исуповым! Сколько принято в себя от тысяч встреченных, от земель Востока и от Запада, русские широко и беззаботно впитывают и растворяют в себе иноплеменные явления. То ли по любознательности, то ли по беспечности своего нрава рвутся куда-то и живо откликаются на иную культуру, открывают порою в ней то, чего не видят живущие там. И вот уже Исупов, Волков, Шухаев, увлеченные поэзией Востока, несут ее другим…

Но наступает отрезвление. Маленькое желтое семечко на чужой почве прорастает и дает горький плод тоски и меланхолии. Будет ли это парижский бульвар или насквозь отехниченная Америка, будет ли это страна полуденного солнца Италия или Германия — все равно! Русский человек затосковал. Грустная тайна становится его постоянной спутницей. Ни к чему уже самые головокружительные успехи. Одна мечта гложет и разрастается. Одним желанием дышит грудь.

Славно то, что есть верная жена, помощница, она нашла силы выполнить до конца завещанное…

И творчество художника возвращается на его родину.

…И вот выставка 1981 года. Я иду на свидание к Исупову, в старый вятский художественный музей. Стою возле его картины. Любуюсь его лицом. Широкое, обаятельное, озорное и некрасивое, с ямочками от всегдашней улыбки. Смотрю портреты жены Тамары Николаевны. Молодая, еще туркестанского периода, в синем платье, горностае, — как красив он рядом с белой шляпкой и свежими темными глазами! И портрет жены 50-х годов — в красном платье, с красной прялкой, золотистая пряжа перекликается с освещенным солнцем лицом, и лихая удаль звенит в лице.

А. Исупов. Женщина с иконой (Моление о победе России под Сталинградом.)

В зале — его земляки, очень похожие на него, светлолицые, полные живого интереса к открывшемуся.

Я хожу по залам часами. Ухожу — а картины не уходят из памяти. Ночью видятся тревожные сиренево-лиловые тона «Обнаженной женщины» — нечеткий контур фигуры, обозначенный не линией, а только мазком. Все расплывчато, есть что-то мистическое, но это совсем не импрессионизм, скорее — тревога позднего Возрождения.

Я внимаю этой совершенной живописи и смотрю на даты написания. Простые цифры, а сколько за ними! Сравниваю… Будто вижу, как жил он в те давно отошедшие дни в фашистской Италии, страшные и для него тоже, как спасал беженцев, помогая не чем Бог пошлет, а используя все возможности и, конечно же, положение прославленного живописца.

Искусство живописи — не просто тема, сюжет. Даже палитра, мазок, колорит — уже сами по себе язык живописца. Всего лишь натюрморт, портрет женщины, розы… но как много за этим можно прочесть!

1942 год. «Женщина с подносом». Женщина в черном платье с белыми манжетами. Чайник. Но какое бесконечно грустное, недоумевающее, растерянное лицо, наполовину закрытое тенью. Рядом с таким лицом красота серебряного подноса, позолота кажется бессмысленно ненужной, даже нелепой. Да, это 1942 год!

А сколь многозначно поэтичен «Натюрморт» 1946 года! На белой скатерти две белые чашки, два лимона на белом. А верхняя часть картины, наоборот, темная — пунцово-трагичные розы, темно-зеленая ваза. Впрочем, вазы здесь две: в одной увядшие цветы, в другой — живые. Натюрморт живет и дышит. Здесь два человека или здесь остались лишь двое? Один ждет другого или двое ждут кого-то? Снова вдумываюсь в дату: 1946 год, все кончилось, больше не ждать беженцев, быть может и русских…

Какое тонкое, почти эмалевое письмо на чашках! Белый, до голубизны прозрачный фарфор — мазка нет, как написано — не понять. Белоснежная скатерть — и широкие с маху удары кисти, а внизу — краски втерты пальцем, в складках скатерти нежная растушевка. Какая разнообразная, послушная мастеру техника! Кто-то упрекал Исупова в эстетизме, мол, это искусство для искусства.

Невольно вспоминаются русские писатели, оказавшиеся за рубежом, Бунин… Его тоже упрекали в эстетизме, отсутствии большого содержания. А вот Твардовский почувствовал за совершенным мастерством «Темных аллей» еще и гордую, глубоко запрятанную тоску по родине.

И тогда мы увидели в рассказе «Чистый понедельник» не просто неудачный любовный роман, а отчаянные, мучительные раздумья о родине раненного разлукой художника.

Так и Исупов…

В 1930-е годы, при жизни Исупова, в Италии и во Франции вышли монографии о его творчестве. Приведем две цитаты из этих книг: «Художник Алессио (так его называли. — А. А.) постоянно обращается к рисункам, сделанным на родине… творчество его проникнуто ностальгией… Вдали от родины живет и работает большей частью за счет набросков, сделанных еще в юности»; «немногие художники открывают духовный процесс так ярко, как это делает русский художник. Он отражает в портрете свою собственную душу».

Константин Алексеевич Коровин

(1862–1939)

Москва была родиной его, а Париж последним убежищем. Последние шестнадцать лет Коровин жил во Франции, и его можно отнести к первой волне русской эмиграции. Отзывы о парижском периоде разноречивы, а творческое наследие Коровина разбросано по всему миру.

Отец художника был чиновником, дед — священником, семья старообрядческая, мать отличалась довольно эмоциональным характером. От них унаследовал Костя горячность, некоторую рассеянность и глубоко скрытую твердость духа.

Как водится у прирожденных художников, в мальчике рано проявилась любовь к рисованию, и потому оказался в Училище живописи, ваяния и зодчества, что на Мясницкой. Педагоги были редкостные: Поленов, Саврасов, Прянишников, Перов. В доме Поленова в течение многих лет для студентов и молодых художников устраивались домашние акварельные и рисовальные вечера. Обсуждали работы, говорили о живописи, традициях и новаторстве.

Константин Коровин

Кое-кому Костя Коровин казался легкомысленным и разбросанным, однако он рано доказал свою самобытность и превосходство над некоторыми учителями. Оказалось, он видит мир иначе, чем другие. Вот какое описание сохранилось в его рукописях:

«Однажды Евграф Семенович (учитель Сорокин. — А. А.), когда я был его учеником в натурном классе, позвал меня к себе на дачу, которая была у него в Сокольниках. Была весна, он сказал мне: „Ты пейзажист“. В сад дачи он вынес большой холст, на котором изображена была его дача желтого цвета, а сзади сосны — Сокольники. Тень ложилась от дачи на землю двора. Был солнечный день. Меня поразило, что отражение ее в окнах, на стеклах удивительно верно нарисовано и вся дача приведена в перспективу. Это был архитектурный пейзаж какой-то, гладко раскрашенный жидкомасляными красками. По цветам неверный и не похожий на натуру. Все соразмерно. Но натура — совсем другая. Сосны были нарисованы сухо, темно, не было никаких отношений и контрастов. Я сказал:

— Не так. Сухо, мертво.

— Вот ты какой. Бранят тебя, говорят, что пишешь ты по-другому. Вроде как нарочно…

— Просто повернее хочу отношения взять — контрасты, пятна.

— Пятна, пятна, — сказал Сорокин. — Какие пятна?

— Да ведь там, в натуре, разно — а все одинаково… Когда верно взять краску, в контрасте, то выйдут бревна.

— Ну уж нет. Надо сначала нарисовать, а потом раскрасить… Рисунок — первое в искусстве.

— Рисунка нет, — говорю я.

— Ну вот, ты что, взбесился, что ли? Что ты!

— Нет его. Есть только цвет в форме».

Так в юные, студенческие годы проявилась в нашем герое хорошая «упрямка»: унаследованные от родителей черты умножились на собственный талант. Своеобразие его в том, что он, художник, не хочет «раскрашивать» дом, ему дорого главное — впечатление.

Для него важно не простое отражение, а отражение, пропущенное через сердце, свой взгляд на природу. Пейзаж, по его мнению, — почти невыразимое, как музыка. Он так и пишет: «Пейзаж — это трудно выразить словом, это так похоже на музыку». Да, музыка — искусство мгновенное, отзвучал такт — и нет его. Коровин тоже стремится схватить мгновение. Так, еще не вкусив французского импрессионизма, по существу он уже импрессионист, прирожденный импрессионист.

Впечатление от вида, звука, настроение души — исток его творчества. Увидит уголок леса, речку, луг, поманит его то место — и только успевает хватать нужные краски и бросать их на холст. Увидит игру листьев под солнцем, свечение огня, букет цветов, то как цвет розы играет на соседних листьях, — и влюбленная его кисть уже включилась в работу.

Основой творчества Коровина стала любовь. Он любил жизнь, женщин, животных и оставил немало замечательных описаний братьев наших меньших, забавных и трогательных. Рассказал о медведе, который добывал воду из колодца, о тюлене, подплывавшем к берегу на голос северной женщины, о рыбе сом, которая ела из человеческих рук на реке Нерль. («Чистый персик, даешь ему баранку — не ест, а кусочками ломаешь — так выхватывает из рук».)

«В красоте природы кружиться — лучше жизни нет», — говорил Константин Алексеевич. Детство его выпало на годы, когда Москва была просторной, еще не перенаселенной. Летом он бывал в Подмосковье, Вышнем Волочке, Твери… Как-то в кусковском парке вышел ему навстречу медведь, огромный медведь на задних лапах: «На плечах своих тащил медведь пьяного своего хозяина-поводыря. Тот спал и, поправляясь, дергал рукой цепь, спьяну, должно быть. И у бедного, озабоченного медведя от дерганья пьяного хозяина около кольца из носа шла кровь. А он, бережно держа лапами, тащил своего мучителя. Проходя мимо меня, когда я сидел в овражке у дороги, он грустно пробормотал: бу-бу-бу-бу…» (Надо же услышать медвежью грусть в этом «бу-бу-бу»!)

Коровин жил широко, щедро — когда получал деньги, на гонорары устраивал пиры, созывал друзей. А то забирался в тихий уголок, удалялся от всех, и никто не знал, какая огромная внутренняя работа шла в этом на первый взгляд безалаберном человеке. Его называли очаровательным вралем (за его шутки, рассказы), пленительным человеком с душой нараспашку, балагуром, весельчаком. А он делил людей по живописному признаку: на «живописных», колоритных и бесцветных. К первым тянулся, в душе оставаясь тонким лириком, самолюбивым и мнительным (последнее тщательно скрывал), и друзья тянулись к нему. Какими людьми был окружен! Знакомцы его — Чехов и Горький, Куприн и Бунин, Левитан и Серов, Шаляпин и Врубель.

С ними он работал, бороздил российские дороги, отдыхал на рыбалке, охоте. Чехов, например, так был покорен обаянием Коровина, что подарил ему «кусок земли» в Гурзуфе. Там была построена дача, ставшая вторым домом и отрадой художника, источником южного вдохновения.

Начиная с 1901 года, через несколько лет после окончания Училища живописи, ваяния и зодчества, Коровин преподавал в том самом училище. Летом же предавался любимым путешествиям, созерцанию красоты природы, писал этюды. В Гурзуфе плескалось море, шумели крымские базары, искрились вина, фрукты, розы; как только приезжал художник — все это стремительно переносилось на его красочные полотна.

На Севере, куда отправляется он с Валентином Серовым, возникали, напротив, полотна, сдержанные по цвету, спокойные.

Возле Ледовитого океана художники писали окрестности: «Серов и я увидели, что днем писать с натуры нельзя: мешают мириады всевозможной мошкары, комаров, слепней… Лезут в глаза, в уши, в рот и едят поедом». Тогда стали работать ночами, светящимися белыми ночами, стараясь запечатлеть неуловимые световые оттенки, особенный воздух Севера.

Там написаны «Архангельский порт», «Ручей святого Трифона на Печенге», «Северная идиллия» и др. «Северная идиллия» — поэтическая песня околдовавшему художника Северу, его цветам, музыке, людям. На ней изображены три крупные северные женщины, стоят обнявшись, в красно-белых народных костюмах; девушка с белым венком на голове сидит рядом с мальчиком, похожим на Леля, играющим на свирели. В небе — нежный простор, на земле — широкий луг и цветы. Посмотришь подольше на эту картину и кажется, услышишь музыку — коровинские краски «поют»! Преобладают красное, зеленое, белое, а сколько тонов, оттенков — не счесть…

Отдаваясь русскому пейзажу во время поездок, Коровин, возвращаясь в Москву, с 80-х годов прошлого века начинает заниматься театральными декорациями. Его пригласил к себе в Частную оперу Савва Мамонтов, меценат и поклонник муз. И через короткое время уже гремит имя превосходного театрального художника Константина Коровина. Сперва Частная опера, потом Большой театр, Мариинский, Александринский… Декорации и костюмы к операм «Садко», «Иван Сусанин», «Руслан и Людмила», «Фауст», «Хованщина»… работа с Шаляпиным. И не просто работа с великим артистом, а великолепная творческая дружба. Они читали книги, спорили о русской истории, пели старинные песни. Обсуждали «Хованщину»; Коровин вспоминал рассказы деда-старообрядца, читал молитвы, заражая артиста своей увлеченностью древностями. Работая над «Демоном», рассказывал о поездке на Кавказ, читал стихи Лермонтова, а костюм Демона сделал такой, что певец «не выскакивал из декоративного пространства», к тому же подчеркивалось великолепие фигуры певца: «одел» его в романтический «зыбкий» костюм, чтобы просматривалась скульптурная фигура.

К. Коровин. Таня Любатович, певица мамонтовской оперы

Художнику, любившему яркую, красочную, сочную живопись, как нельзя более по душе пришлось театральное творчество, где нет нужды выписывать мелкие детали, а можно брать крупные цветовые пятна, «аккорды цветов».

В театральных работах художника нашли продолжение его живописные искания. Немало думая над своим «живописным кредо», Коровин оставил выверенные, прочувствованные записи, ценные для художников. Перечислим некоторые из них:

— Цвета светлые и темные должны контрастировать.

— Искусство должно быть легким, без нытья, оно должно давать наслаждение.

— Работать надо свободно, радостно.

В заветах мастера есть что-то моцартовское, о нем можно сказать словами поэта: «Он весь дитя добра и света, он весь свободы торжество». Были ли рядом разного рода Сальери? Конечно, были, и они говорили: художник «шлепает краски», он никудышный педагог, у него нет рисунка.

Да, Коровин не был типичным педагогом с затверженными методами обучения, но зато он создавал такое творческое настроение, такую «ауру» вокруг, что учеников было не оттащить от мольберта. И имена их вошли в историю русской живописи: С. Герасимов, М. Сарьян, А. Исупов.

«Больше шутки», «не насилуйте свои знания», «натуру надо передавать ловко, любя», «надо изловчиться к правде», а работать быстро, пока «не остыло впечатление» — такими выражениями сопровождал Коровин уроки. И вот еще важные слова о тоне в живописи, в колорите, который благодаря соотношению тонов приобретает определенный характер: «Главное — тон, нужно сюжет искать для тона», «Тоньше, тоньше работать мотив и саму правду».

Коровина называли мастером мазка; он писал и широкой кистью (полнеба — след одной кисти), и короткими быстрыми мазками и умел, как Коро, не оставлять следов от мазка…

А теперь представим себе чудное летнее утро, солнечные лучи, падающие в комнату сквозь зеленую листву, на столе белая скатерть (если бы только белая, там столько тонов!), золотистое вино, хрустальный графин, рюмка и пламенеющие розы. А за столом сидит счастливый, улыбающийся человек, весь залитый солнцем. Это Шаляпин, он приехал в 1911 году во Францию, в Виши, к больному Коровину, и здесь был сделан лучший из его портретов. Коровину удалось слить природу солнечного гения артиста со сверкающим днем, с природой.

Та же чарующая прелесть природы, естественность и в портрете «Две испанки», созданном художником во время поездки по Испании. Просто он жил в гостинице, просто встретил там двух девушек, попросил позировать — и вот остался шедевр (хранится в Третьяковской галерее, так же как и «Бумажные фонарики»).

Коровин сразу отошел от передвижников. И потому не было ничего удивительного в том, что однажды на выставке у Мамонтова к нему подошел элегантный молодой человек и сказал:

— Я хочу издавать журнал «Мир искусства». В русской живописи начинается новая эра. Вы, Врубель, Серов — новое московское течение…

Это был Сергей Дягилев, создатель объединения «Мира искусства» и одноименного журнала, сплотивший вместе художников, для которых главным идеалом стала Красота. Коровин взялся делать обложку для первого номера журнала. Мамонтов дал деньги на издание — так Костя Коровин стал «мирискусником».

«Мирискусники» ворвались в русскую художественную жизнь прежде всего не темами, а богатством, разнообразием творческих манер, своей непохожестью. Их отличало пристрастие к истории, прошлому. Коровина, правда, это отличие не коснулось. Если Борисов-Мусатов пел элегическую песнь уходящим усадьбам, а краски его были туманны, расплывчаты, пастельны, если Кустодиев тянулся к народному уходящему быту, а писал часто темперой, если Петров-Водкин находил новые законы соотношения цветов (теория трехцветки), то Коровин все еще не мог понять, как это у Саврасова сквозь серое, блеклое небо просвечивает свет и откуда эти манящие тона.

Его увлекала красота земли, природы, бесконечность мироздания, и этой Красоте он служил. Пленэр, воздух, пространство между двумя деревьями, как передать эту наполненность, а не пустоту? Вот что его занимало.

Но ничего формального, механического, все пропущено через себя. «Зрение, — говорил он, — дано нам не только чтобы видеть. Душе этого мало. Она требует, чтобы через зрение поднимался рой волнующих мыслей, эмоций».

В одной его «Весне» — рой грустных, «разымчивых» чувств, зеленый дым, покосившийся домик, две курочки и одинокая тропа. В другой «Весне» — синева небес сквозь белые стволы берез, красный дом, стол под деревьями, яркая зеленая скамья и невообразимо разноцветные тени. Две «Весны» — два состояния души. И зачем художнику автопортреты, если свой внутренний портрет отражает в таких вот «Веснах»?

За всем этим стоит некая тайна. Северные пейзажи Коровина напоены неразгаданной тайной Севера, а «Вид Севастополя» ночью полон таинственной синевы; загадка и в еле видимых домах, и в плывущих возмущенных облаках, и в таинственной, не смыкающей глаз луне…

1918 год — рубеж в жизни художника: закончилась его педагогическая и театральная деятельность. Случилось то, чего ждали, что считалось неизбежным, — революция. Только оказалось, что эта революция вовсе не та, о которой мечтали. К Коровину явился раздосадованный Шаляпин: «Революция — это, должно быть, улучшение, а тут что? Масла нельзя достать. Автомобиль реквизировали, вино разграбили». Коровин, всегда равнодушный к политике, отвечал: «Позволь, не ты ли постоянно твердил, что тут все плохо, жить нельзя, нужны изменения, нет равенства?..» Шаляпин возмутился: «Но ведь это совсем не то, что нужно! Равенство, понимаешь ли…»

Коровину пришлось уйти из училища. Так же как и его, своей мастерской лишили А. Васнецова, других педагогов.

Командовали теперь футуристы, кубисты и прочие «горлопаны». Как писал Замятин, «футуристы, вместо прежних лозунгов, взяли лозунги Октября: они объявили себя полномочными представителями революции в живописи, а свое искусство — „пролетарским“. Несколько лет малиновые и синие кубистические рабочие красовались на революционных знаменах и плакатах».

Наступили 1920-е годы. В театрах возникла мода не на живописные декорации, а на конструктивистское оформление; станковую живопись изгоняли. Коровин писал: «Мне казалось, что я живу в каком-то огромном сумасшедшем доме».

Спасаясь от безумия и голода, он на время Гражданской войны уезжает в Тверскую губернию. Вернулся, когда уже был объявлен НЭП и в магазинах появилось всё: продукты, одежда, обувь…

Однако многие покидали родину, Россию, не веря в большевистские «послабления», ожидая «закручивания гаек». Коровин не хотел эмигрировать, но… друзья уезжали, Шаляпин звал, Луначарский говорил: «Вы устали от революции, вам следует на время уехать». Жена была больна туберкулезом, ей нужен теплый климат, сын тоже болен — и Коровин решился. К тому же подвернулся предприниматель, который обещал ему сделать выставку в Париже, заплатить большие деньги — на них можно было лечить жену и сына.

В те дни Коровин, всегда веселый балагур, шутник, стал мрачен, да и у самого здоровье пошатнулось. И наконец художник оформил документы — и уехал.

Начался третий, последний период земного пути «Кости великолепного». Мечтательный, рожденный, кажется, для блеска и счастья, художник оказался один на один с миром расчетливым и недоступным его пониманию, с городом, где его никто не знал. Тот человек, который обещал ему выставку, скрылся — художник оказался без денег. Торговать он не умел, говорил, что напишет десяток картин, лишь бы не заниматься их продажей. Заказов не было, его картины спросом, увы, не пользовались.

В 1930-е годы его письма полны жалоб: «Одно нытье, а ведь я никогда не был нытиком… Ведь аппарат художника тонкий, и трудно иметь импульс, когда мешает жизнь, ее будни, болезни и горе… Всюду горе-нужда, не имею больше сил, ведь я старик… все обманули… Ссудная касса — среди нее живу, — отнес уже обручальное кольцо… Я никакой не коммерсант… Живу воспоминаниями о друзьях».

По-разному складывались судьбы уехавших из России. Имя великого русского баса Шаляпина гремело по всему миру, он часто уезжал в США. В 1932 году Коровин и Шаляпин встретились. Один — в зените славы, полный солнечной энергии, другой — в потертом костюме, постоянно глотающий таблетки, хотя в нем не потух еще огонь вдохновения…

Начались воспоминания о веселых и долгих молодых годах, о том, как вместе рыбачили, как «гащивал» Федор в Гурзуфе, как начал строить дачу, как все перечеркнула революция, как лечили флюс, привязывая к щеке котенка… «Боже, как надоела мне политика! И отчего не дают человеку насладиться отпущенной ему жизнью, созерцать красоту!» — восклицает художник.

Коровин рассказал старому другу, что теперь, так как нет заказов, пишет очерки, воспоминания, — Россия не оставляет его, снится по ночам. Шаляпин в восторге от прочитанного: «И как это у тебя получается? Хорошо! Я тоже буду писать мемуары, как ты…» (Коровин написал за границей целую книгу рассказов и очерков.)

— Ах, отчего мы сидим здесь, в Манте, а не в России? — с тоской произносит Коровин. И добавляет: — Споем?

И они поют. Быть может, вот это:

Не тоска, друзья-товарищи,

В грудь запала глубоко —

Дни веселые, дни радости

Отлетели далеко…

Наливают вино, поют, вытирают слезы и пускаются в пляс.

Расставаясь, великий артист обещает помочь другу с заказами. Они с грустью прощаются: Шаляпину скоро вновь на гастроли.

Через некоторое время художник и вправду получает заказ на оформление оперы «Борис Годунов». С увлечением работает. Однако как не похожи эти декорации на те, московские, молодые! В красках — никакой яркости, колорит сдержанный, блеклый, серо-сине-зеленый, тут проглядывает другая история…

К. Коровин. Портрет Ф. И. Шаляпина

Один заказ, куплено три — пять картин — и опять без денег.

Есть у Коровина такая картина — «В мастерской художника»: голые стены мастерской, пусто, лишь одинокая женщина сидит в центре на стуле, но и она повернулась спиной. Краски монохромные, сдержанные, печальные. Эта картина — как символ жизни Коровина в последние годы. Что-то небрежное, рассеянное просматривается в жизни человека, обитающего в такой мастерской. Вероятно, именно это передала в своих воспоминаниях о посещении мастерской Ирина Шаляпина:

«…то, что представилось моим глазам, потрясло. Я не могла представить, что так может жить один из лучших наших художников. Сырая комната, в углу кровать, задернутая пологом, несколько стульев… То, что он оказался в таком печальном положении, — следствие его характера. Он был человеком очень рассеянным, не приспособленным к жизни, не был материалистом, и в лучшие времена своей жизни, когда мы жили в Москве, у него случались взрывы: то он получал большие деньги, тратил безрассудно, а то опять не было денег в доме. А в Париже жизнь стала еще труднее. Он попал в руки недобросовестных людей».

«Не вписался» художник в парижскую жизнь, не сладил с ней. И дело не только в том, что был непрактичен, болели его близкие, он сам, а в том, что болела душа. Как писал Набоков: «О нет, то не ребра — эта боль, этот ад, — это русские струны в старой лире болят».

Между тем Илья Ефимович Репин вот что написал ему в 1929 году: «Все время, вот уже целая неделя, я только восхищаюсь Вашей картиной… Какой-то южный город ползет на большую гору… Он, кажется, называется улицей Марселы, не помню хорошо. Но это чудо! Браво, маэстро! Браво! Чудо!! Какие краски! Фу ты прелесть какие краски! Серые с морозом и солнцем, чудо, чудо! Я ставлю Бог знает что, если у кого-то найдутся такие краски! Ваш Илья Репин коленопреклоненно аплодирует Коровину».

* * *

В дополнение к написанному не могу не приложить письма жены сына Коровина, которые попали ко мне по случаю (иначе они погибнут в памяти людской). Ее звали Елизавета Владимировна Коровина: в 60-е годы во время оттепели у русских и французов появилась возможность переписываться. Елизавета Коровина рисует картины парижской жизни русских эмигрантов и сообщает некоторые сведения о Константине Алексеевиче.

Жила она в доме русского эмигранта Николая и его жены — француженки Жанны. Послала последнюю фотографию художника, сопроводив ее такой подписью: «Если вы любите Конст. Алексеевича — вот последняя фотография его, за месяц до смерти. Он был чудный русский добрый человек и с болезненно-тонкой душой».

Приведем несколько отрывков из писем невестки Коровина:

«2 июля 1964 г.

Милые друзья, я иначе не могу вас назвать, т. к. благодаря вашим письмам, фотографиям и рассказам Нико знаю вас давно и была давно знакома с вами.

Надеялась, что приедете к своим и я лично покажу Париж, который знаю лучше французов, все его красивые стороны, т. н. клошары и прочая ерунда, которую любят американцы, меня не привлекает. Сейчас Париж чистят, снимают с него вековую пыль и идет переоценка ценностей, спасают красивые здания, открывают музеи, старые замки и т. д. Очень интересные вещи от построек модных домов — коробок.

Пока опять бросаю писать, т. к. Жанна уже накрывает на стол и я останусь с ними провести вечерок и посмотреть на Телевмоск (не знаю как по-русски).

Всего-всего лучшего. Мечтаю съездить в Москву.

Спасибо за открыточку с моей милой родины.

Ваша Е. К.»

«27 августа 1966 г.

Мои милые дорогие друзья, только начинаю приходить в себя. Я была подвержена 3 операциям, мучительным, ошибки докторов… Я уже устала и предпочитала умереть. Мне удалили селезенку… Желчный пузырь — три шва… А Жанна все просила меня приехать и посмотреть ее новых собак. Послали к монашкам, два месяца была, но не поправилась. Потом сказали, что мне надо хорошо питаться, а у монашек я не ела мяса.

Теперь я прибавила в весе, живу на границе Швейцарии, поводырем у слепой хозяйки, хотя с ней тяжело, на полном иждивении…

…Писала мало за это время, у меня тряслись руки и делала ошибки на всех языках и все путала. Теперь уже лучше, но сколько надо мной проделали экспериментов, надрезов и т. д. Не знаю, как я все это выдержала! Вашим писала, но очень редко отвечали, и все твердила Жанна о собаках и делала вид, что у меня ничего наверно нет серьезного. Писала: приходите скорей! А я в это время едва двигалась и не имела сил даже сидеть на постели, все лежала. Я-то ее знаю: хоть она очень богатая, но послать конфет в больницу или цветов — задавится. Нико, конечно, русский добрый человек, но в ее руках это кукла, с которой она возится, хотя может иметь двух слуг, а трех вполне.

Еще раз спасибо

Ваша Е. К.»

«Марками вы меня растрогали! Надеюсь, что придет время и я смогу вас достойно отблагодарить и не краснеть хотя бы мысленно… Наши еще не знают, что я вернулась, смогу к ним заглянуть, когда перестану кашлять и когда мне выдадут витамины для поддержки сил. У меня еще далеко не все в порядке, но лучше. Все же могу шить, готовить и убирать комнаты. Работница приходит к моей хозяйке раз в неделю, она все обливает, топчет, мусор падает на паркет и т. д. Самое страшное — газ, она его зажигает из упрямства и уже много раз у нее горела бумага… Каждый раз, возвращаясь с рынка, слышу пожарных и вздыхаю с наслаждением, что не для нас трубят.

Я только ночью могла читать, но писала очень плохо, пропуская буквы, руки у меня только теперь начинают не трястись от нервности и малокровия. Мне было хорошо в Швейцарии, но слишком частые поездки по гостям, в горы и бесконечная болтовня меня просто убивали физически и морально. Надо было рано вставать, совершенно не выспавшись, но главное — еще шить в благодарность за хороший прием. Для этого шитья меня возили к родственникам в другие города: Лозанну, Женеву, Монтрё…

Теперь хлопочу, чтоб вызвали доктора и дали лекарства бесплатно — тогда смогу подлечиться окончательно. У меня дикая слабость. Рано сваливаться на улице, но уже два раза упала… Теперь хватит о моих злоключениях, я еще не поблагодарила вас за все: за чудные книжки, за любовь к Конст. Кор., за мою милую Кострому, по которой, когда не спится, я путешествую… Желаю вам главного — здоровья, без него мы — куклы, брошенные беспощадно в угол…

Крепко целую и обнимаю

Е. Коровина.»

Видимо, одинаково сильна была тоска о России и у Константина Коровина, и у его сына, и у невестки. Сам художник писал: «Много я скитался по свету. И не раз я видел весну в других странах, но такой весны, как у нас в России, я нигде не видал… нигде нет такого отрадного печального чувства, необычайного замана, глубокой красоты, мечты тревожной, как в весеннем вечере в России…»

Есть еще один существенный факт в письмах Елизаветы Владимировны, напрямую касающийся биографии художника, — это короткая фраза о его Музе. Она написала: «Комаровская была единственная любовь Коровина» (портрет ее можно найти в альбомах Кустодиева).

Архип Иванович Куинджи

(1841–1910)

Куинджи — один из самых таинственных художников, он загадал загадки, которые не могут отгадать до сих пор критики и художники. Жизнь его — как полет звезды, ярко прочертившей небо и угаснувшей вдали. К тому же в полете том он сумел обрести не одну, а несколько форм, то есть как бы прожить несколько жизней.

Откуда вырвалась эта звезда? Родился Архип Иванович в Мариуполе, в 1842 году, в семье сапожника Ивана Христофоровича, грека по национальности. Ему не было и пяти лет, как остался он круглым сиротой. Жил у родственников, ходил в городскую школу. Кое-как усвоил русскую грамматику (и потом, дабы не обнаруживать слабую грамотность, почти не писал писем), учился плохо, зато вот рисовал хорошо.

В. Васнецов. Портрет Архипа Ивановича Куинджи

В десять лет «пошел в люди». Поселился на кухне у подрядчика по строительству церкви. Однажды хозяин увидел стены кухни «испачканными», то бишь разрисованными. Хотел выругать мальчика, но, рассмотрев интересные рисунки, стал хвастаться диковинками. Затем шустрый черноглазый мальчик попал к итальянцу Аморетти. Прислуживал в комнатах, чистил обувь, платье и… рисовал. О себе говорил: «Я русский… из крымских греков, наши деды поселились тут при царице Екатерине».

Кто-то посоветовал ему съездить в Феодосию: там живет знаменитый художник Айвазовский, он-то укажет путь. Куинджи отправился в Крым, но не застал мастера — только помощника его Феслера. Феслер давал ему копировать полотна маэстро, учил растирать краски, пользоваться мольбертом, палитрой, соединять цвета. Вероятно, подолгу стоял юноша возле марин Айвазовского, изучал, как ложатся мазки, откуда идет свет, словом, приобщался к живописи. А затем отправился в обратный путь, и это стало самым ярким впечатлением от всей поездки. Ехал он по Чумацкому тракту. Медленно двигались телеги, груженные зерном, солью, фруктами… Расстилались широкие дали, земля на горизонте соединялась с небом. А по ночам сияли звезды и открывался ночной простор. Картина эта навсегда врезалась в его память, и спустя несколько лет он напишет на этот сюжет одну из лучших своих картин — «Чумацкий тракт».

В Мариуполь вернулся, казалось, тот же коренастый, горбоносый юноша, слегка застенчивый и упрямый, с копной вьющихся волос, но — это был уже совсем другой человек: он знал, чего хотел, верил в собственную звезду. И знал, где находится «гора Олимп», на которой обитают боги-художники, — в Петербурге. Однако пройдет еще несколько лет, прежде чем появится он в столице, а пока едет в Одессу и работает у фотографа. Искусство фотографии тогда только зарождалось и захватывало многих. Фотография, ретушь, дневное и вечернее освещение — все это пригодится ему со временем, по-особому отточит его глаз, а глаз, как и слух, бывает развитым.

Прибыв в Петербург почти нищим, каждый день с десяти до шести он служил ретушером, а все утро, от четырех до десяти, рисовал, оставаясь свободным художником. Свободный, вольный — эти слова оказались самыми подходящими для Куинджи. И не только потому, что стал вольнослушателем Академии художеств, — он по духу был вольным человеком. Его «угнетали учебные дисциплины», педагогические наставления, он более всего надеялся на себя и был истинным самородком.

Чтобы выставить наконец картины на академической выставке, следовало сдать Закон Божий, русскую историю, географию, математику, анатомию, историю изящных искусств — предметы, которые ученики Академии изучали пять лет, а ему надо было все пройти самостоятельно.

30 августа 1869 года Куинджи пишет такое заявление: «Прося о сем, имею честь присовокупить, что, не быв учеником Академии и не слушав читающихся лекций, нахожусь в крайнем затруднении относительно требующегося экзамена из вспомогательных предметов академического курса, почему и осмеливаюсь просить небольшого снисхождения, а именно, разрешить мне держать экзамен из одних лишь главных и специальных предметов…»

Его все-таки освободили от некоторых предметов, но подвергли нескольким «словесным испытаниям». На том и закончилась его единственная в жизни экзаменационная сессия, но он получил право выставить три картины: «Татарская деревня при лунном освещении» (ночное освещение написано в традициях Академии, но там есть и собственное видение), «Буря на Черном море» (не без влияния Айвазовского), «Исаакиевский собор при лунном освещении» (если первые две картины написаны по воспоминаниям, то последняя — с натуры). Картины понравились — талант и упорство победили!

Молодой, горячий, любознательный, Куинджи жил в то время в одном из самых бедных домов Васильевского острова, а вечера проводил в компании учеников Академии. Среди них — Васнецов, Савицкий, Репин, Шишкин. Не смолкали шутки, споры о предназначении живописи, о поисках заработка. Рассказывали, как великий Рембрандт, чтобы продать картины, решил объявить о своей смерти. Но они-то, студенты, еще никому не известны. Бывало, кричали и спорили чуть не до утра.

А спорить было о чем: 1870 год — год создания Артели передвижников, «протестантов», выступивших против диктатуры Академии; время Писарева, народничества, время споров о будущем России и ее социальных бедах. Кто-то горячо доказывал: к чему «девятый вал», «буря на море» (имелись в виду марины Айвазовского. — А. А.), когда народу так тяжело живется? В такое время художник не имеет права на романтический пейзаж! И у Куинджи появилась картина «Осенняя распутица» — полная тоскливой печали сцена из русской жизни, написанная в манере голландских, тональных живописцев, блеклыми красками, но — это… это еще не Куинджи.

Однажды Шишкин, Клодт и Куинджи отправились на остров Валаам и привезли оттуда отменные пейзажи, но абсолютно не похожие друг на друга. Шишкин обожал и знал лес, любил детали, Куинджи тяготел к широким просторам. Картину «Остров Валаам» он как бы разделил по диагонали на две половины — светлую и темную, а на границе — три березы. В темной половине чувствуется суровое дыхание Севера, тайна. Огромное небо создает ощущение бескрайности вселенной — его притягивает космос.

В картине «Ладожское озеро» тоже четыре пятых полотна отдано небу: высокие пышные облака, торжественные, будто застывшие в ожидании бури, и лишь на переднем плане — подробно выписаны камни, дно (впрочем, потом он не станет более обращаться к такому подробному описанию). Неторопливо, спокойно ведет художник повествование о природе Севера, о гранитных берегах и темных густых лесах.

О Куинджи заговорили в прессе, отмечали самобытный талант, Петербург его заметил. Достоевский назвал «Остров Валаам» национальным пейзажем, Репин и Крамской пришли от картины в восторг, ее приобрел Третьяков.

Так взошла над столицей звезда Архипа Куинджи.

Сам-то он в нее верил всегда, мечтал создать нечто невиданное, не похожее ни на Саврасова, ни на Поленова, ни на Шишкина. И вот первое слово сказано — что дальше?

А дальше — появились деньги, значит, можно поехать в Европу, посмотреть, чем живет европейский художник. Берлин, Дюссельдорф, Кельн, Брюссель, Париж, Лондон, Вена… Невозможно пройти равнодушно мимо всех этих городов, живописи этих стран, однако… Куинджи не так прост: он заявляет, что не нашел там ничего интересного, что «работать надо в России». Может быть, ему не хватало русских споров-разговоров? «Без языка» в Европе не поговоришь.

В самобытном художнике проявлялась явная склонность к философствованию, он торопился выразить мысль и был оригинален. Недаром Крамской как-то написал, что молодой Архип Иванович «твердо стоит на ногах… прозорливость у него большая… То, что он говорит, я лет пять назад переворачивал в мозгах…» А Репин писал: «Он всегда идет вглубь до бесконечности. Жаль, образования у него не хватает; а он большой философ и политик большой». Вместе с тем тот же Крамской отмечал, что Куинджи «все еще около чего-то ходит, что-то в нем сидит, но все это еще не определилось».

«Около чего-то ходит…» Да, он был себе на уме. Он и там, за границей, «ходил», во все внимательно вглядывался, ничем не восхищался, но все мотал на ус. В итоге, как пишут искусствоведы, он «трансформировал русский и европейский романтизм, опыт немецких художников дюссельдорфской школы, французских барбизонцев, русский реализм» — и все это преломил через собственное видение.

Наконец художник берется за картину, которая поразила его во время поездки в Феодосию к Айвазовскому и жила в глубине души, — за «Чумацкий тракт». Степь под Мариуполем, дорога, по которой бредут нагруженные волы; бесконечные хляби, пыль, дождь и ветер; что-то роковое, бесконечное чудилось в этом их кружении, а в бескрайнем небе светил лишь один проблеск. Птицы возле лужи, собака, надрывающаяся в лае… Движение, звук, дождливая бескрайность — и чувство космического кружения на просторах южной России.

Картина была выставлена в 1875 году и сразу приковала к себе всеобщее внимание. Гаршин, тончайший писатель, написал о ней так: «…грязь невылазная, дождь, мокрые волы и не менее мокрые хохлы, мокрый пес, усердно воющий возле дороги о дурной погоде. Все это как-то щемит за сердце».

В тот год Куинджи приняли в Товарищество передвижных выставок, Третьяков купил картину, а художник предпринял новое путешествие за границу. На этот раз — вместе с Репиным, который знал языки и мог переводить. Увы! — и на этот раз Куинджи говорил, что глух к французам. Скорее всего, он просто стремился домой, скучал по невесте, которая ждала его в Мариуполе. (Вера была дочерью купца Кетчерджи-Шаповалова.) После возвращения из Европы Куинджи обвенчался с Верой, и молодые поселились в Петербурге. А через месяц-два поехали на Валаам, где так хорошо писалось. В дороге чуть не погибли: пароход наткнулся на мель, и все эскизы, заготовки пропали.

А через год — новый взлет! — «Украинская ночь», представшая зрителям на V передвижной выставке и просто ошеломившая всех. Никогда еще никто не писал такой черной ночи с такими белыми хатками, тополями, с дорогой, залитой зеленоватой луной. Полное ощущение того, что ты сам погружаешься в эту ночь. У картины постоянно стояла толпа, восторгам не было конца. «„Украинская ночь“, бесспорно, самая яркая звезда всей выставки», — пишет Прахов. Нестеров: «Совершенно я растерялся, был восхищен до истомы, до какого-то забвения… И что это было за волшебное зрелище!..» Репин: «Куинджи — художник света…»

Художник как бы приобщает зрителя к величественным небесным мистериям, к таинству космоса… Кроме пространственности, неба, здесь появилась неподвижность, некая оцепенелость. Всякая картина запечатлевает миг, остановленное мгновение, но тут — совсем особая неподвижность. Она как бы вбирает в себя зрителя, покоряя его и заманивая. Зрители подходили, не веря чуду, заглядывали сбоку: нет ли там лампы? — такова была иллюзия света!

Картину повезли в Париж, тот самый Париж, который оставил равнодушным Куинджи. Французская критика тоже в восторге: автор поражает «необыкновенной величавостью и поэтичностью», «ни малейшего иностранного влияния».

Да, прав оказался Репин: «иллюзия света была его богом, и не было художника, равного ему в достижении этого чуда живописи». Напряженный контраст света и цвета — абсолютно новое явление в живописи 70-х годов. В это время появляется «Березовая роща», вероятно, наиболее известная его картина, а затем — «После дождя», в которой вновь предстало величественное природное явление: громоздятся тучи, борются светлые и темные слои, струится неземной свет…

«Увидев „Березовую рощу“, зрители, — пишет Крамской, — в первый момент оторопели, они не приготовились, долго были с раскрытыми челюстями и только теперь начинают собираться с духом и то яростно, то исподтишка пускают разные слухи и мнения; многие доходят до высокого комизма в отрицании его картин». Художник Прянишников вспоминает, что освещение в картине было такое, «какое было до Рождества Христова».

Однако… в газетах появляются и статьи, в которых Куинджи обвиняют во всех живописных грехах: что он злоупотребляет эффектами, что пишет через цветное стекло, «зеленит» свет. Затем в газете «Молва» анонимный автор разругал «Березовую рощу». Куинджи становится известно, что автор — Клодт, товарищ, передвижник. Ярости его не было границ, и — Куинджи немедля подает заявление о выходе из рядов Товарищества. Чтобы уговорить его взять обратно заявление, в Петербург приехал Репин, но тот оставался непреклонным. Тогда правление Товарищества объявило об исключении обоих художников из своих рядов.

Было ли это чистое недоразумение, проявление характера? Нет, скорее всего, независимому художнику стали тесны рамки передвижников, социальные проблемы, «тенденции» тяготили его. Он устремлялся к чистым высотам. Оттого-то мудрый Третьяков написал: «А Куинджи прав! Никогда бы он не достиг такой славы, оставаясь в Товариществе, потому что на Товарищеских выставках говорили бы о нем и рассматривали его в связи с другими, теперь же отдаются всецело ему одному».

А. Куинджи. Лунная ночь на Днепре

Крамской отметил другое: «Бог с ним, с Куинджи. Пусть его прославляется. Для меня давно вещь решенная, что все выходящие (из ряда вон) люди не социальны. Обыкновенные смертные нуждаются друг в друге, а не силачи».

Действительно, Куинджи не нуждался в союзе, группе, он был «силачом». Веселый добродушный человек в быту — в мастерской, дома, он дружил с Шишкиным, заходил чуть ли не каждый день к нему. Иван Иванович Шишкин тоже был частым гостем у Архипа Ивановича. Особенно его влекли «сады Семирамиды»: на крыше Куинджи посадил множество цветов и растений, там пели птицы, ползали черепахи. Называл Шишкин своего друга «Архипиус», «Чародей». Это не мешало им постоянно спорить о живописи, рисунке, о том, займет ли искусство место религии и сколь велика роль доброты в обществе. Однажды так поссорились, что Шишкин написал резкое письмо, мол, не поддастся более «хитрому греку». Прошло несколько дней — и Куинджи примчался к другу и со слезами извинялся за какую-то свою вольность, а потом они заперлись в кабинете, и оттуда долго доносился бас гостя: «Нет, ты постой, я тебе говору, говору…» — «Ну тебя совсем…»

Похоже, что Куинджи действительно чувствовал себя силачом и равно принимал хвалу и клевету, ибо убежден был в истинности своего пути. Настолько убежден, что однажды объявил об открытии выставки, на которой представил единственную картину, — для того времени событие исключительное.

«Лунная ночь на Днепре» обрела легендарную славу. В мастерскую к нему поднимались Тургенев и Полонский, Крамской и Чистяков, Менделеев и Солдатенков. И великий князь Константин, который и купил за огромные деньги это полотно.

«Лунная ночь на Днепре» и «Днепр утром» — эпические картины земного и небесного простора, там нет человека, но, глядя на них, человек немедленно попадает во власть вечного и божественного.

А разговоры о тайне его метода, о секрете красок продолжались, кое-кто даже уличал его в фокусах, в связи с нечистой силой. Может быть, и в самом деле не обошлось тут без чего-то мефистофелевского? Художнику помогали и фотография, и ретушь, и советы химиков, с которыми он не раз обсуждал законы света. Известно, что Куинджи был знаком и дружен с Менделеевым (сохранились воспоминания его дочери), известно, что ученый даже написал рецензию на «Лунную ночь». Кстати, в отзыве этом есть такие строки: «Бесконечное, высшее, разумнейшее и вдохновляющее нашлось вне человека, в понимании… природы». Менделеев отмечает как черту времени — соединение науки и искусства. Кроме того, художник бывает у химика Петрушевского…

А. Куинджи. Дарьяльское ущелье. Лунная ночь

А. Куинджи. Эльбрус

В любом случае Куинджи унес с собой свою тайну, и мы сегодня видим его картины отнюдь не в том виде, какие были при нем. Да еще и в то время Нестеров, к примеру, отмечал, как с годами поблекла «Лунная ночь». Крамской мучился мыслью о красках и времени и писал: долговечна ли «комбинация красок, которую открыл художник? Быть может, Куинджи соединяет такие краски, которые находятся в природном антагонизме между собой, по истечении времени известного потухнут, изменятся и разложатся до того, что потомки будут пожимать плечами в недоумении: отчего приходили в восторг добродушные зрители?.. Вот во избежание такого несправедливого к ним отношения в будущем я бы не прочь составить, так сказать, протокол, что его „Ночь на Днепре“ вся наполнена светом и воздухом, его река — действительно совершает величественное течение и небо — настоящее, бездонное и глубокое».

Пусть так, пусть мы сегодня не видим подлинного Куинджи, однако впечатление от картин по-прежнему сильно; стоя перед его воздушными пространствами, мы ощущаем себя частицей великого мироздания.

70–80-е годы — время триумфа художника. Ему, кажется, подвластно все, его картины покупают нарасхват, он получает огромные гонорары и становится очень богатым; к тому же проявляет явные способности делового человека. Начинается еще одна жизнь Куинджи. К чему художнику деньги? Он отдает их на алтарь искусства: берет учеников и занимается с ними бесплатно. Мало того: везет за свой счет в Европу! Он покупает участок земли в Крыму. Строит сперва шалаш, потом большой дом, объясняется с местными жителями на знакомом с детства татарском языке. Лишь по осени и зиме в Петербурге окунается в бурную общественную жизнь — и снова в Крым.

Что касается собственного творчества, то художник замыкается — в мастерскую никого не пускает и работ не выставляет. Ему нужно снова окунуться в «живую» воду собственных мыслей, то есть заново родиться. Однажды вот как объяснил он свое поведение: «Художнику надо выступать на выставках, пока у него, как у певца, голос есть. А как только спадет голос — надо уходить, не показываться, чтобы не осмеяли. Вот я стал Архипом Ивановичем, всем известным, ну это хорошо, а потом я увидел, что больше так не сумею сделать, что голос как будто стал спадать. Ну вот и скажут: был Куинджи и не стало Куинджи!»

Не выставляя картин, он, однако, не оставляет работу, неустанно пишет и опять ищет, экспериментирует. Появляется цикл южных картин, виды моря, Кавказа: «Сумерки», «Степь», «Зима», «Осень», «Закат зимой». Настроения, манеры в них разные: то тихой элегии, то бурной декоративности, то плоскостного письма, то тональной, а то пастозной живописи.

В Крыму устраивает что-то вроде академической дачи; сюда приезжают его ученики и работают. Он создает свою собственную школу. Были художники более крупные, известные, однако они не создали школы, а Куинджи создал, и Общество его имени жило еще долго после него. Сегодня, глядя на горы Рериха, читая лаконичный его язык, невольно вспоминаешь Куинджи. След его виден в небесных просторах Рылова, в особом, таинственном освещении неба на картинах Крымова.

Это был таинственный человек, нравственно цельный, еще не открытый вполне любителями живописи. Ученик Архипа Ивановича Куинджи Николай Рерих вспоминал:

«Мощный Куинджи был не только великим художником, но и также был великим Учителем жизни… Ровно в полдень он всходил на крышу своего дома… и тысячи птиц собирались вокруг него… Незабываемо было зрелище этого седого и улыбающегося человека, покрытого щебечущими пташками.

Одна из обычных радостей Куинджи была помогать бедным так, чтобы они не знали, откуда пришло благодеяние… Он говорил: „Занятый человек все успеет, зрячий все увидит, а слепому все равно картин не писать“.

Когда был 1905 год и заходил разговор о студенческих беспорядках, Куинджи хмурил брови и, заикаясь, говорил: „Зачем эт-то? Я эт-того не понимаю… Эт-то совсем не касается искусства… Я и революционер — это смешно…“ Но — материально он помогал бастующим студентам».

Вновь проявился заложенный в нем дар мецената: взяв тринадцать учеников, на свои деньги везет их за границу, а когда ученики задумали создать Общество имени Куинджи, он передал им все имеющиеся у него картины, денежные средства и всю принадлежащую ему землю.

Истинный художник не может бросить живопись. Куинджи, не выставляя своих картин, продолжал работать, вдохновенно воспевая красоту и лунной ночи, и солнечного дня.

И все же… все же часто он чувствовал себя одиноким. Не оттого ли в 1901 году взялся за сюжет: одинокий Христос в Гефсиманском саду, его любимая лунная ночь, дорога, по которой двигается одинокий путник… Не оттого ли все чаще звучит мотив заката? «Закат зимой», «Закат в степи, на берегу моря», просто «Закат». Он наслаждается богатством красок, множеством оттенков, которые бывают лишь при прощании с солнцем, с его уходом. Все реже приезжает в Петербург, все чаще остается в Крыму.

В марте 1909 года, вернувшись из Крыма, почувствовал себя плохо. И все же, еле оправившись, вновь отправился в Крым. Болезнь осложнилась воспалением легких. Немедленно выехала жена Вера Леонтьевна, они решили вернуться в Петербург, к лучшим врачам. Положение оказалось тяжелое, безнадежное, долгая болезнь, неподвижность измотали человека, не терпевшего застоя. Он говорил: «Не умереть страшно, а умирать». Просил яду… Не стало Куинджи 11 июля 1910 года. К его могиле принесли венок от Репина со словами: «Художнику беспримерной самобытности от старого друга».

Когда смотришь на позднюю его картину «Ночное», невольно всплывает в памяти Лермонтов: «Небеса торжественны и чудны, / Спит земля в сиянье голубом…» Тонкий серп месяца, свет мерцающего горизонта. Силуэтом виднеется лишь фигура быка. Светоносная сила, идущая от полотна, поражает. Здесь нет места человеку, но — тут живет душа человека, этот мир — вместилище ее.

Исаак Ильич Левитан

(1860–1900)

Одно и то же место разные люди видят по-разному. Борисову-Мусатову мерещились во Введенском призраки уходящего дворянского мира. Якунчикова любила там писать заречные дали, расстилающиеся с обрыва, тяжелые и звонкие колокола Саввина монастыря. А Левитан, попав в это дивное место в 1884 году, остановился возле сломанного мостика и ничем не примечательных избушек. Отчего-то защемило сердце, когда он увидел этот заброшенный мостик, домики Саввиной слободы.

Всякий пейзажист много ездит, путешествует, но мало кто делал это чаще, чем Левитан. Волга, Тверь, Крым, Италия, Франция, Германия, Швейцария, тверские проселки, подмосковные леса — всюду бывал художник. Если сегодня взглянуть на его крымские или горные швейцарские этюды, то вряд ли кого они тронут. Мастерство — да, безусловно, но нет того «пейзажа настроения», которым пронизаны его российские полотна.

Исаак Левитан. Автопортрет

Старые художники, академисты находились в плену эффектных видов природы, закатов и восходов. Художник Каменев говорил молодым Коровину и Левитану: «Пейзаж — это швейцарский вид: гора, водопад, обрыв… А вы что пишете? Дорога, курица, сарай, травка, опять сарай…» Великий Саврасов первым оценил приветливость и прелесть русского пейзажа и передал это ученикам, в том числе Левитану.

Саврасов преподавал в Училище уже в поздние свои годы. Это был огромный человек с большими руками, появлялся он в мастерской редко, был бедно одет. Глядя на этюды учеников, говорил не сразу, как бы конфузился и потом выдавливал из себя: «Это не совсем то. В природу надо быть влюбленным — иначе… Надо чувствовать! И восхищение свое вложить в картину…» И говорил не обычные «учительские» слова, а что-то про фиалки, которые уже распустились, про голубей, что летят из Сокольников, про чирикающих воробьев, про синеющие дали…

Саврасов научил Левитана поэзии, а другой учитель, Поленов, заразил яркими, светлыми красками. В Училище живописи, ваяния и зодчества (в «московской академии») портретисты посмеивались над пейзажистами, жанристы ворчали: «Что это за работа — дерево писать? — это вздор!»

Левитан твердо чувствовал свое призвание — быть пейзажистом и все! Первая же его картина — «Осенний день. Сокольники» (кстати, женскую фигуру там писал Николай Чехов) — покорила зрителей и ее сразу купил Третьяков. Гармония красок поразительна: чуть приглушенные тона рождают ощущение прохладного сырого воздуха, мерцание неяркого света, шуршание листвы и шепот листьев в верхушках деревьев.

В более поздних картинах художнику удалось соединить лирическое начало с эпическим. Как-то художники отправились на охоту в сторону Владимира. Все видели представшую охотникам пустынную дорогу, казавшуюся ласковой, уютной. И только один Левитан в этой пустынности, одинокости дороги услышал, почувствовал: ведь это Владимирка! Дорога, по которой отправляют колодников.

Высокий, могучий смысл увидел художник в Тверской губернии, попав на озеро Удомля. Там была написана картина «Над вечным покоем». Бродя по окрестностям Саввино-Сторожевского монастыря, ранней весной Левитан был захвачен сочетанием последнего снега и рыжей травы, и он выбрал самый непритязательный сюжет: низинку, сломанный мосток.

В те годы Левитан познакомился с молодым Федором Шаляпиным, который еще не был известен, но формировал свой художественный вкус, проявляя огромную любознательность. Все интересовались новомодной фотографией, и он спрашивал художника, в чем разница между фотографией какого-нибудь уголка природы и живописным изображением. Левитан отвечал: «Протокольная правда фотографии не нужна. Главное — „ваша песня“, в ней вы „поете“ лесную или садовую тропинку, уголок».

По-разному пишут о Левитане, а мы возьмем два отрывка, две точки зрения: искусствоведа Е. Львовой и воспоминание очевидца, хорошо знавшего Левитана и Чехова. Искусствовед пишет:

«Левитану было отпущено сорок лет, почти столько же, сколько и Чехову… Тоска Левитана была, пусть это не прозвучит цинично, продуктивна, она „работала“ на живопись… Гений родного пейзажа был подвержен жесточайшим приступам русской хандры и еврейской мнительности… Задачей — найти место, выбрать план, поворот, ракурс — Левитан особенно не задавался. Мог уткнуться взглядом в первую попавшуюся ложбину, в заболоченный пруд, в серую воду под серым небом, в серый день. Пейзаж словно сам настигал его или ждал, уже готовый. Была, очевидно, некая тайна, иногда ускользающая от зрителя, но очевидная для художника… От тона он шел к цвету; темное и светлое, черное и белое — всегда не в прямом и звучном контрасте, были для него важнее, чем, скажем, красное и зеленое. Зато если уж Левитан давал мазок, очень редко, мазок в полной цветовой силе — тут уж и капель звенит, и только что синицы, обалдевшие от мартовского света, не тренькают…»

Художник не может быть понят без хотя беглого представления о его характере, некоторых биографических чертах, и потому мы обратимся к воспоминаниям очевидца. Еще и потому мы приведем эту пространную цитату, что описываемые события происходили опять же вблизи от знакомых нам мест, в десяти — пятнадцати верстах от Введенского.

Возле Нового Иерусалима лежало село Бабкино, близ которого земским врачом работал Чехов. К нему часто приезжали гости из Москвы, в том числе и Левитан, с которым они были давно знакомы. Они даже одно время жили в деревне Максимовка, у хозяина-горшечника. Вот как об этом вспоминает Михаил Павлович Чехов:

«Как известно, на Левитана находили иногда припадки меланхолии. В таких случаях он брал ружье и уходил на неделю или на две из дому и не возвращался до тех пор, пока жизненная радость не охватывала его снова. Он или сидел, мрачный и молчаливый, дома, в четырех стенах и ни с кем не разговаривал, или же, как дух изгнания, скрестив на груди руки и повесив голову на грудь, блуждал в одиночестве невдалеке.

Как-то несколько дней подряд лил дождь, унылый, тоскливый, упорный, как навязчивая идея… Предстоял длинный вечер.

— А знаете что? — вдруг встрепенулся брат Антон. — Пойдемте сейчас к Левитану.

Мы (Антон Павлович, брат Иван и я) надели большие сапоги, взяли с собой фонарь и, несмотря на тьму кромешную, пошли. Спустившись вниз, перешли по лавам через реку, долго шлепали по мокрым лугам, затем по болоту и наконец вошли в дремучий Дарагановский лес. Было дико в такую пору видеть, как из мрака к фонарю протягивались лапы столетних елей и кустов, а дождь лил, как во время Ноева потопа: в локоть толщиной. Но вот и Максимовка. Отыскиваем избу горшечника, которую узнаем по битым вокруг нее черепкам, и, не постучавшись, не окликнув, вламываемся к Левитану и наводим на него фонарь.

И. Левитан. Март. 1895

Левитан вскакивает с постели и направляет на нас револьвер, а затем, узнав нас, он хмурится от света и говорит:

— Чегт знает, что такое!.. Какие дугаки! Таких еще свет не пгоизводил!..

Мы посидели у него, посмеялись, брат Антон много острил, и благодаря нам развеселился и Левитан.

А несколько времени спустя он переселился к нам в Бабкино и занял маленький отдельный флигелек. Брат Антон настоял на том, чтобы вместе с ним там поселился и я, и, таким образом, моя жизнь с Левитаном потекла совместно. Один из Чеховых написал стихи следующего содержания:

А вот и флигель Левитана,

Художник милый здесь живет,

Встает он очень, очень рано

И, вставши, тотчас чай он пьет…

У Левитана было восхитительное благородное лицо — я редко потом встречал такие выразительные глаза, такое на редкость художественное сочетание линий. У него был большой нос, но в общей гармонии черт лица это вовсе не замечалось. Женщины находили его прекрасным, он знал это и сильно перед ними кокетничал. Для своей известной картины „Христос и грешница“ художник Поленов взял за образец его лицо, и Левитан позировал ему для лица Христа. Левитан был неотразим для женщин, и сам он был влюбчив необыкновенно. Его увлечения протекали бурно, у всех на виду, с разными глупостями, до выстрелов включительно. С первого же взгляда на заинтересовавшую его женщину он бросал все и мчался за ней в погоню, хотя бы она вовсе уезжала из Москвы. Ему ничего не стоило встать перед дамой на колени, где бы он ее ни встретил, будь то в аллее парка или в доме при людях. Одним женщинам это нравилось в нем, другие, боясь быть скомпрометированными, его остерегались, хотя втайне, сколько я знаю, питали к нему симпатию. Благодаря одному из его ухаживаний он был вызван на дуэль на симфоническом собрании, прямо на концерте, и тут же в антракте с волнением просил меня быть его секундантом. Один из таких же его романов чуть не поссорил его с моим братом Антоном навсегда.

Жил в Москве в то время полицейский врач Димитрий Павлович Кувшинников. Он был женат на Софье Петровне. Жили они в казенной квартире, под самой каланчой одной из московских пожарных команд. Димитрий Павлович с утра и до вечера исполнял свои служебные обязанности, а Софья Петровна в его отсутствие занималась живописью (одна из ее картин, между прочим, находится в Третьяковской галерее). Это была не особенно красивая, но интересная по своим дарованиям женщина. Она прекрасно одевалась, умея из кусочков сшить себе изящный туалет, и обладала счастливым даром придать красоту и уют даже самому унылому жилищу, похожему на сарай. Все у них в квартире казалось роскошным и изящным, а между тем вместо турецких диванов были поставлены ящики из-под мыла и на них положены матрацы под коврами. На окнах вместо занавесок были развешаны простые рыбацкие сети.

В доме Димитрия Павловича собиралось всегда много гостей: и врачи, и художники, и музыканты, и писатели. Были вхожи туда и мы, Чеховы, и, сказать правду, я любил там бывать. Как-то так случалось, что в течение целого вечера, несмотря на шумные разговоры, музыку и пение, мы ни разу не видели среди гостей самого хозяина. И только обыкновенно около полуночи растворялись двери и в них появлялась крупная фигура доктора, с вилкой в одной руке и с ножом в другой, и торжественно возвещала:

— Пожалуйте, господа, покушать.

Все вваливались в столовую. На столе буквально не было пустого места от закусок. В восторге от своего мужа, Софья Петровна подскакивала к нему, хватала его обеими руками за голову и восклицала:

— Димитрий! Кувшинников! (Она называла его по фамилии.) Господа, смотрите, какое у него выразительное, великолепное лицо!

Были вхожи в эту семью два художника: Левитан и Степанов. Софья Петровна брала уроки живописи у Левитана.

Обыкновенно летом московские художники отправлялись на этюды то на Волгу, то в Саввинскую слободу, около Звенигорода, и жили там коммуной целыми месяцами. Так случилось и на этот раз. Левитан уехал на Волгу, и… с ним вместе отправилась туда же и Софья Петровна. Она прожила на Волге целое лето; на другой год, все с тем же Левитаном, как его ученица, уехала в Саввинскую слободу, и среди наших друзей и знакомых стали уже определенно поговаривать о том, о чем следовало бы молчать. Между тем, возвращаясь каждый раз из поездки домой, Софья Петровна бросалась к своему мужу, ласково и бесхитростно хватала его обеими руками за голову и с восторгом восклицала:

— Димитрий! Кувшинников! Дай я пожму твою честную руку! Господа, посмотрите, какое у него благородное лицо!

Доктор Кувшинников и художник Степанов стали уединяться и, изливая друг перед другом душу, потягивали винцо. Стало казаться, что муж догадывался и молча переносил свои страдания. По-видимому, и Антон Павлович в душе осуждал Софью Петровну. В конце концов он не удержался и написал рассказ „Попрыгунья“, в котором вывел всех перечисленных лиц. Смерть Дымова в этом произведении, конечно, придумана.

Появление этого рассказа в печати (в „Севере“) подняло большие толки среди знакомых. Одни стали осуждать Чехова за слишком прозрачные намеки, другие злорадно прихихикивали. Левитан напустил на себя мрачность. Антон Павлович только отшучивался и отвечал такими фразами:

— Моя попрыгунья хорошенькая, а ведь Софья Петровна не так уж красива и молода.

Поговаривали, что Левитан собирался вызвать Антона Павловича на дуэль. Ссора затянулась. Я не знаю, чем бы кончилась вся эта история, если бы Т. Д. Щепкина-Куперник не притащила Левитана насильно к Антону Чехову и не помирила их.

Софья Петровна умерла, еще раньше умер ее муж, а Левитан еще долго продолжал свои романы. Между прочим, один из них находится в некоторой связи с чеховской „Чайкой“.

Я не знаю в точности, откуда у брата Антона появился сюжет для его „Чайки“, но вот известные мне детали. Где-то на одной из северных железных дорог, в чьей-то богатой усадьбе жил на даче Левитан. Он завел там очень сложный роман, в результате которого ему нужно было застрелиться или инсценировать самоубийство. Он стрелял себе в голову, но неудачно, пуля прошла через кожные покровы головы, не задев черепа. Встревоженные героини романа, зная, что Антон Чехов был врачом и другом Левитана, срочно телеграфировали писателю, чтобы он немедленно же ехал лечить Левитана. Брат Антон нехотя собрался и поехал. Что было там, я не знаю, но по возвращении оттуда он сообщил мне, что его встретил Левитан с черной повязкой на голове, которую тут же при объяснении с дамами сорвал с себя и бросил на пол. Затем Левитан взял ружье и вышел к озеру. Возвратился он к своей даме с бедной, ни к чему убитой им чайкой, которую и бросил к ее ногам. Эти два мотива выведены Чеховым в „Чайке“. Софья Петровна Кувшинникова доказывала потом, что этот эпизод произошел именно с ней и что она была героиней этого мотива. Но это неправда. Я ручаюсь за правильность того, что пишу сейчас о Левитане со слов моего покойного брата. Вводить же меня в заблуждение брат Антон не мог, да это было и бесцельно. А может быть, Левитан и повторил снова этот сюжет — спорить не стану…»

Многие критики при жизни упрекали художника за то, что он так и не усвоил французского импрессионизма. Но импрессионизм был и в бликах воды на картине А. Иванова «Явление Христа народу», и в серовской «Девочке с персиками», и у Саврасова. Левитан же сделал важный шаг в искусстве — он утвердил русский пейзаж. Его размытые дороги и пашни, весенние разливы озер, омуты и ржавые болота проникнуты русским лиризмом, русской тоской, вызывают щемящее чувство. Пленэр «Золотой осени» был просто осязаем! Импрессионизм же в полной мере станет подвластен Коровину, Жуковскому, Грабарю и другим.

Напомним некоторые картины Левитана: «Заросший пруд», «Весна», «Мельница» (1886), «Март» (1895), «Над вечным покоем» (1894), «Озеро. Русь» (1900).

Кузьма Сергеевич Петров-Водкин

(1878–1939)

Все знают картину «Купание красного коня», благодаря которой Петров-Водкин ворвался в 1912 году в российскую художественную жизнь. Картина эта стала символом грядущих перемен, знаменем целого поколения. Юный отрок, сидящий на красном коне, — по иронии истории вылитый Владимир Набоков, в лице его есть что-то царственное. Сам же Кузьма Сергеевич внешне скорее был похож на мастерового, чем на художника: грубоватые, резкие черты лица и никаких «художнических» примет, вроде блузы или прически до плеч. В работе своей, в манере подготовки к работе он не хватается за кисть либо за карандаш, едва привиделось что-то интересное, — но долго, зачастую и мучительно долго вынашивает мысль, идею, чувство будущей картины. И сбор материалов у него — это скорее осмысление и внутренняя подготовка, нежели кипы с ходу набросанных этюдов.

К. Петров-Водкин. Автопортрет. 1921

Промчался красный конь воображения — но что со страной, поверившей в революцию? О чем думает Кузьма Сергеевич, идя петроградской дорогой, без этюдника, по улицам голодного города в 1918 году? Как запечатлеть это невиданное время?

Невский молчит. Ни французской речи, ни извозчичьих колокольцев, ни веселого смеха и гама. Закрыты кафе «Бродячая собака», «Луна-парк», нелюдно перед Казанским собором. Лишь у магазина — очередь: дадут ли сегодня четвертушку липкого, недопеченного хлеба? В подворотнях выменивают крупу и сахар на саксонский фарфор, на японские шелка. Привалясь спиной к стене дома, сидит парень и с жадностью заглатывает картошку с селедкой. Художник остановился: как хорош тон картофельной кожуры! На синей плотной бумаге медью светится ржавая селедка. Как никогда, художник чувствовал силу предметов, их полнокровную сущность…

На углу профессор (Петров-Водкин знал его) стоит, держа в руках бронзовую статуэтку Венеры: меняет на соль или спички. Была возможность у него поехать за границу, эмигрировать, но он остался здесь, в голодном, окруженном врагами городе.

И женщина со строгим и задумчивым лицом, закутавшись в черную с розами шаль, протягивает руку за подаянием.

В конце Невского, на набережной разгружают баржу с дровами. Молодые ребята, отощавшие богатыри, таскают бревна. Слышатся шутки, смех, такие странные в тихом, голодном Петрограде…

Невиданное, единственное в истории время. Как выразить его? Черт возьми, как втиснуть время на небольшом пространстве холста?

…Проходили часы и дни. Темнело и светало. Всходило солнце, взволнованные облака, спеша, поднимались выше и выше. Дышал космос. И — солнце осторожно садилось, притихшее, настороженное, в лиловых тучах.

Проходили дни и долгие часы по длинным дорогам. Груз мыслей рос. Иногда казалось: нет уже сил нести, сердце надорвется. Но надо было. Надо было все впитать и все вложить в будущую картину. Картина не приходила. А дома уже натянут холст. Белый, пугающий своей чистотой холст, как пустующее поле битвы, ждал его!

Художник думал о тех, кто сдвинул страну, повел ее в неизведанное, страстно желаемое новое время, о рождении новых, загадочных людей, о переменах и постоянстве. По натуре своей, по взглядам на искусство Петров-Водкин сам был революционер. «О чем бы он ни заговорил — о социальных ли отношениях, о физических или математических законах, об астрономии или физиологии, — обо всем думал самостоятельно, подходил с какой-то совершенно неожиданной стороны». Увлекался импрессионистами, кубистами, немецким символизмом. Когда-то его новации вызвали брань Репина. Серов терпимее отнесся, впрочем, он и сам отдал, так сказать, дань иному видению мира.

Однако, чем бы ни увлекался Петров-Водкин, связи он с родной почвой не терял. Русская икона — в крови. Филипп Парфенович, учитель его в родном Хвалынске, объяснял, что всякий цвет требует «сдержанности, улаженности между тонами». Кузьма Петров уже тогда рвался к открытому цвету, к повышенному звучанию, но Парфеныч приглушал, сдерживал любимого ученика. Однако как вышел на простор художник, так и ударил на всю Европу своим «Купанием красного коня». 1912 год! Для Петрова-Водкина тогда началась революция. Он был готов к ней. И радовался. А теперь, когда Юденич рядом… Родина страдает, он сам страдает с ней… И ходил по опустевшим улицам неузнаваемого города. И искал, как соединить время с пространством…

Он думал и о женщине, о существе, которое острее всех принимает «сварливую» жизнь. Дома его ждет жена — добрейшее и вернейшее существо, — которая «тигрицей готова встать на его защиту». Он написал ее еще невестой — там она не похожа на тигрицу: с легкой улыбкой, отрешенная от мира, погруженная в себя, в свою любовь, — писал он ее в светлых, гобеленовых тонах, очарованной какой-то тайной. По существу это символ вечной женственности, но сейчас… Как тяжело приходится женщине сейчас, да и его Марии тоже.

К. Петров-Водкин. Женский портрет

Он шел и думал о картине — и вдруг в один момент понял, какой она должна быть. Не профессор, не старичок, не женщина с классическим лицом, не грузчики будут на его картине, а женщина с ребенком у груди.

Юная мать прижмет к себе ручонку своего младенца, и в этом жесте будут боль, и страх, и уверенность, и простота. Вопрос и ответ. Великая Надежда и Любовь — спасение во все века. Эту женщину поставит он над городом, над толпой, над суетой торговцев и деляг.

Лицо ее не похоже ни на одну из виденных, но это будет истинно русское лицо. Такие лица на иконах и у крестьянок Венецианова, такую женщину можно встретить на российских долгих дорогах. Не будет пышных вьющихся волос, не будет в цветочках или горошинах тканей. Картина должна звучать символически, величественно, без мелочей, пятнышек и деталек. Только три основных цвета: белый, голубой и охра. Белый платок покроет голову матери. Складки ее голубой одежды должны лежать скульптурно. А лицо цвета самого вечного металла — золота.

В ту минуту, когда художник увидел свою будущую картину, в ту минуту, когда он увидел ее закрытыми глазами, почувствовав вдруг сразу всю, сердце на миг остановилось. А потом сразу стало легко и свободно дышать. Он знал теперь: груз, который он так долго нес в себе, обретет образ. И хотя картина еще много раз менялась в своих деталях и звучании отдельных мест, в главном она осталась именно той, которую он увидел тогда, сквозь голодные глаза города.

Создание картины «Петроград, 1918» (или «Петроградская мадонна») можно было назвать победой. Однако этой победой не кончился бой. Петров-Водкин продолжал мучительно думать, как понять и запечатлеть человека, живущего рядом в этом фантастическом городе.

Много связано у него с этим городом. «Бывает так: прыгнешь через овраг, не рассчитавши разбега, и зацепишься только носками ног за противоположный край, а тело еще сзади, — таков приблизительно был мой перескок с Волги на берега Невы», — писал Петров-Водкин.

Могло бы случиться, как это случилось со многими его друзьями из «Мира искусства», что, на всю жизнь оставшись под чарами города, писал бы каналы, Ростральные колонны и памятники Петербурга. «Юношеское впечатление дикаря» было поражено и запугано греко-римским величием города. Спас его от этой участи «Медный всадник» Пушкина. Петр сдвинул тогда Россию с мертвой точки, «поднял на дабы».

«Кто же тот, который сдвинул страну теперь, и как „ухватить“ это на полотне?» — думал Кузьма Сергеевич, видя уходившие на Юденича войска, беседуя в поезде с красноармейцами…

Красноармейцы — суровые и юные, самоотверженные и мужественные — вызывали в художнике какую-то особую нежность и признательность. Они ехали в нетопленых вагонах, они вылезали из-за глинистого бугра и мчались по скользкому полю навстречу смерти. Они справляли молчаливую тризну по погибшему в бою товарищу.

Молчаливая тризна!.. Не здесь ли ключ к новой картине, не это ли достойная тема?.. Молчанье — оно тоже может быть наполнено звуками. (Петров-Водкин — не только художник, он писал когда-то стихи и играл на скрипке. Он чувствует, как все едино — звук, слово, цвет.)

Под окнами запели «Ехал казак на войноньку». И сразу воображение нарисовало картину. Ночь. Темнота. Степь. (Если падаешь на такую землю, чувствуешь: земля частица мировой Галактики, ее пространство выпукло.) Уходит отряд, и вдали, под цокот копыт, медленно угасает песня:

Ехал казак на война-оньку,

Бросил казак ди-вчино-о-ньку,

Прощай, дивчина, темные очи…

Дальше картину рисовало воображение.

Это была любимая песня командира. Он пел ее хрипло и тонко, ломким тенором. Лягут бойцы вповалку на полу после похода, и в ту же минуту легкий свист и сопенье раздаются — уже спят. Один командир сядет у керосиновой лампы, он книжки читает, думает о завтрашнем дне. А потом ляжет на пол, руки под голову — без сна. Или вдруг запоет хриплым тенором вполголоса:

Прощай, дивчина, черные очи…

А проснутся утром красноармейцы — командир уже на ногах. И лет-то всего ему, может, двадцать, и худ-то, и голова обрита наголо, а что-то в нем такое было, что ругаться, например, при нем никто не смел.

В бой шел, как на праздник — быстро, легко, как на крыльях. После боя возвращаются — едет на коне, и голос его среди сотни других голосов позади, басистых, хриплых, не затеряется, звенит.

А из последнего похода не возвратился.

И комиссар, питерский рабочий в кожанке, друзья его сели вокруг стола, в центре — котелок с супом. Но вот за окном кто-то запел песню о казачке — и сами собой легли на стол деревянные ложки. Замерли. «Воспоминание о бое»…

О командире. Раздвинулось пространство.

В глазах их появилось то непередаваемое, возвышенное и общее, что сопутствует лишь светлому и грустному.

Эти глаза. Петров-Водкин видел их. Они устремлены на зрителя — и сквозь него видят нечто далекое, закрытое другим. Не глаза, а всепрощающее понимание, не глаза, а всечеловеческая тревога за будущее (как у «Петроградской мадонны»), не глаза, а пронзительное воспоминание, и грусть, и верность, и извечный вопрос: «Что будет?» Все — беспредельно.

Художник делал эскизы, пробовал краски, а сам чувствовал уже себя в степи или в воинском эшелоне, где бритоголовые парни едут на фронт, в бой.

Его бой был тоже начат.

За новую картину, за памятник еще не отгремевшим битвам.

Как победить пространство? Мир бесконечен и огромен, а холст — каких-то метра полтора. Как показать шарообразность мира, и глубину его, и перспективу? В «Петроградской мадонне» он возвел женщину-мать с младенцем на передний высокий план, угол дома увел — позади улицы фигурки людей внизу маленькие — и победил пространство.

Мало победить пространство — нужно победить время. Бой отгремел, и командир погиб. Но в памяти он жив… Как это передать? Могила и бойцы без шапок? Не годится.

…Художник начертил простейшие две линии — и получился крест. Соединить если четыре крайних точки этого креста, будет овал. Если его направить в глубину — получится сфера, то, что необходимо — пространство!

Глаза бойцов — на горизонтальной черте, соединяющей две крайние точки этого креста… А что в четвертой, верхней точке? Несомненно — воспоминание о бое. Но какое? Как передать его? Цветом! Синее — цвет внутреннего состояния человека, синее — цвет воздуха, облаков, этих вознесшихся ввысь земных озер, синее — дар человека!..

Сначала казалось: надо изобразить несколько моментов боя. Сраженье. Рукопашный… Потом он понял: это распыляет, дает быт, а не поэзию. Нужна цельность. И оставил лишь одну фигуру в синем мареве воспоминания: командира.

К. Петров-Водкин. Воспоминание о бое

Кому еще могло прийти в голову изобразить таким воспоминание? Критики утверждали: это фокусы, это упадок Петрова-Водкина. Он мог бы их спросить: что делать, если лишь таким способом он покорил время? Время, с которым так легко обращаться писателю, даже композитору, но которое почти не подвластно живописцу. Ведь, говорят, живопись останавливает лишь мгновенье, один миг из жизни человека. Ему удалось (не самонадеянно ли?) рассказать целую повесть из жизни этих красноармейцев. А быть может, поэму?.. Ему удалось заставить «зазвучать» краски, и картина наполнилась музыкой. Слово, звук и цвет разделены? Но нельзя разделить все то, чем дышит человек, все, от чего его сердце бьется, от чего его мысли зреют…

Василий Дмитриевич Поленов

(1844–1927)

Есть такие люди — жемчужины общества, которые действуют подобно магниту, объединяя всех вокруг себя, сплачивая не силой и волей, не диктатом, а мягкостью и доброжелательством. Именно таким был Василий Дмитриевич Поленов. Высокого роста, с выразительными черными бровями и окладистой бородкой, подвижный, красивый, непрестанно деятельный и к тому же спокойно рассудительный — вокруг него царила атмосфера увлекательных застолий и бесед.

К этому надо добавить, что художник, кроме того что неустанно занимался живописью, экспериментировал, колдовал с красками, еще делал мебель, столярничал, музицировал, играл в театре и даже сам сочинял пьесы, музыку. Это был универсал, впитавший в себя дворянскую культуру не одного поколения. Прадед его по материнской линии — Н. А. Львов, архитектор, поэт, собиратель народных песен, настоящий энциклопедист XVIII века. Мать обожала музыку, живопись, отец занимался археологией, и дети росли в обстановке восторженного почитания всего прекрасного, что есть в природе и в искусстве.

И. Репин. Портрет В. Д. Поленова

Закончив Академию художеств в Петербурге, Поленов отправился в поездку по Европе, изучал живопись старинных и современных мастеров, учился, работал. Его захватили исторические темы, Средневековье. Появились картины «Арест гугенотки», «Заговор гезов», «Право господина». В последней самодовольный сеньор, окруженный собаками, в упор рассматривает девушек для первой брачной ночи. Тут чувствуется чисто литературный рассказ — прием передвижников, к которому в дальнейшем художник более не прибегал.

В работах этого европейского периода, как писал Репин, «затевались драмы внутри дворцов и замков; красивые залы, дивно освещенные, великолепные троны, колонны — картины грандиозные и совсем готовые, оставались только люди… И тут художник охладевал и бросал все чары Средневековья». Впрочем, был привезен чудный женский портрет — «Стрекоза» («Лето красное пропела»), который автор до конца жизни держал у себя дома.

В Париже он познакомился с Тургеневым. Встречались они в доме Полины Виардо. Однажды художник даже решился показать Тургеневу свои работы. Тот пришел в восторг от этюда «У мельницы», написанного в серебристо-оливковой гамме. Молодой Поленов писал родным: «Кстати, о Тургеневе. Он почему-то эту зиму ко мне благоволит и мил со мной необычайно. Может быть, оттого, что я все с ним спорю, даже бранюсь… Он даже сказал мне, что у меня есть талант, и крупный…»

Полина Виардо сперва показалась Поленову «кривлякой», но потом он изменил свое мнение, оценив не только ее голос, но и ее саму как личность: «Я понимаю, — писал художник, — платоническую любовь к ней Тургенева. Да и он-то какой хороший господин — сердечный, теплый».

Чем больше читаешь воспоминаний о Поленове и Тургеневе, тем больше обнаруживаешь между ними общего. Обоих отличала интеллигентность, мягкость, душевная красота и… нерешительность в личных делах. Тургенев рыцарски служил Виардо до конца жизни, а Поленов, влюбленный в Марию Оболенскую, после ее смерти не женился до 40 лет. В творчестве же своем, вернувшись в Москву, забыл средневековые сюжеты и обратился к тургеневским мотивам. Появились пейзажи, портреты мальчиков, как бы сошедших со страниц «Бежина луга», — «Ванька с Окуловой горы», «Вахромей».

И все же Париж есть Париж, это Мекка художников, каждый там получает что-то для себя. Французы-барбизонцы поэтизировали незаметные уголки земли, молодые импрессионисты смело общались с мазком, торопясь запечатлеть мгновение, — и русский художник тоже приобрел новый опыт в технике живописи. Подводя итоги, он писал: «…все, что до сих пор я делал, все это надо бросить и начать снова — здорово. Тут я пробовал и перепробовал все рода живописи: историческую, жанр, пейзаж, марину, портрет головы, образа, животных, naturmort (натюрморт), и так далее, и пришел к заключению, что мой талант ближе всего к пейзажному бытовому жанру, которым я и займусь».

В этот период Поленов обнаружил красоту в тихих уголках Москвы. В 70-е годы он создал две картины — «Московский дворик» и «Бабушкин сад». Первая появилась почти случайно, как сценка, открывшаяся из окна мастерской на Арбате, но стала она символом милой, провинциальной, уходящей Москвы. Глядя на «Бабушкин сад», вспоминаются тургеневские «дворянские гнезда». Увы! — они умирали в конце XIX века, и эта картина — как бы восторженная дань усадебной культуре.

70–80-е годы — время особенное, переходное. Народники двинулись в деревни, чтобы лечить и обучать крестьян. А художники-передвижники продолжали в своих работах проповедовать справедливость. Но в те же годы пишут последние свои стихи Фет и первые стихи Бунин — творцы «чистого» искусства. В живописи тоже единоборствуют эти два течения.

Помните, как в гениальном рассказе Чехова героиня Лидия возмущается художниками-пейзажистами? Она принимает больных, раздает книжки и терпеть не может художников, которые не думают о пользе народа и рисуют пейзажи. Художник же (прототип его — ученик Поленова Левитан) пытается убедить Лиду, что не следует искать чудес только около больных и старух: «Разве здоровье не чудо? А сама жизнь? Что непонятно, то и есть чудо!»

Ученица Поленова, его сестра (а еще душа сплотившихся вокруг них художников) Елена Васильевна, мучаясь поисками новых путей в искусстве, писала: «Сбились мы с проторенной дороги, притворяться, что мы верим в тот путь, на который указали наши предшественники, совесть не позволяет, а новый не найден, и на искание его требуется много сил». Молодые художники поняли, что на их плечи легла особенная задача: дать почувствовать чудо жизни, при этом никого не уча.

Естественно, старые передвижники не признавали новшеств молодых, не хотели пускать их работы на свои выставки, и тут сказал свое слово Поленов. Ведь ученики-то у него были какие! Веселый, открытый Костя Коровин, вечно печальный Левитан, Головин с тонким письмом. Разнообразнейшие дарования, и как же не хлопотать о том, чтобы они «выставлялись»?

Начав писать декорации для театра Мамонтова, Поленов стал привлекать и учеников. Художник Киселев вспоминает, как за пустяшную помощь учителю он получил половину гонорара: «Я отказался, говоря, что я не помогал, а больше портил, но он улыбнулся и сказал: „Иногда и за порчу деньги платят“». В другой раз Коровин помогал Поленову доделывать «Принцессу Грезу» Врубеля, и тот все деньги, выплаченные Мамонтовым, отдал Косте.

Человек мягкий, деликатный, Поленов был тверд, когда речь шла об искусстве. Критику Стасову, с которым во многом не соглашался, выплескивал все в лицо. Писал о нем сестре: «Что за взбалмошная личность, что за ералаш в голове… все основано только на том, что, мол, мне ни капельки не нравится, что и Рафаэль — дрянь, а „Фауст“ Гуно — мерзятина. Разумеется, я не молчу, я грызусь с ним чуть не насмерть».

Дальние путешествия стали для Поленова откровением. Киев с его Софией, Болгария с византийскими соборами, Константинополь, Босфор, древние пути и — наконец — Греция… «Мы — в классических водах, вышли из пролива. Облака тают, солнышко греет… Место древней Трои, большие курганы, по преданию, могилы героев Илиады… Пароход весело несется по волнам… Я в Египте! В стране, в которой, говорят, не темнеют неба своды, не проходит тишина», — пишет он.

В дороге главное успеть запечатлеть все в памяти и в то же время, не очень полагаясь на память, уследить за переходами освещения, игрой красок, характерных лишь для этих мест. Поленов не выпускает из рук палитры — фиксирует свет, зной, южные тени, жемчужно-серый воздух, тающие в мареве морские дали…

На выставке, посвященной 150-летию художника, в 1994 году впервые была выставлена его картина «Призраки Эллады», которая не воспроизводилась ни в одном альбоме. Знойная синева, полоска моря, тающий небосвод и на первом плане — своевольно собранные художником греческие символы: статуя Афродиты, часть храма, колонны.

В России «греческая тема» имела несколько неожиданное продолжение. Поленов был знаком и дружен с Саввой Мамонтовым, входил в его кружок. Писатели, артисты, художники собирались у Мамонтова и ставили пьесы, музыкальные спектакли. Всех покорили декорации, которые писал Поленов, — в них он внес ту самую лучезарность, что открылась ему в путешествии. Более того, в пьесе «Атриум» он играл главную роль, сочинял музыку и писал декорации. А для живой картины «Афродита», видимо, использовал «Призраки Эллады». К сожалению, после спектакля декорации исчезли, и Мамонтов сообщил другу: «А ведь ты знаешь, что „Афродита“ твоя — тю-тю…»

В. Поленов. Воскрешение дочери Иаира

Есть красота идеальная, классическая, вечная, но есть и непонятная, загадочная и даже грешная. Знаменитые слова Достоевского о том, что красота спасет мир, дошли до нас в пересказе В. Соловьева. Сам же великий писатель-психолог писал: «Красоту трудно судить… Красота — загадка».

Что делать с грешной красотой? У Достоевского это Грушенька, Настасья Филипповна, у Поленова — Магдалина в картине «Христос и грешница», которую он писал чуть не двадцать лет.

В 1878–1882 годах художника поразили пейзажи древней земли Сирии, Палестины, Иерусалима. Он увлекся историей — по камням и развалинам читал ее книгу и восхищался тем, что осталось неизменным за тысячелетия, — пейзажами. Был захвачен серыми камнями, нежными оливами и непостижимой прозрачностью воздуха и воды. Восприятие художника всегда конкретно, чувственно, он не писал по воображению, ему необходимо собственное сердечное впечатление, чистая живопись. Даже посещая православные места в Палестине, более всего он восхищался живописностью. «Но что за живописная вещь этот лабиринт церквей, алтарей, подвалов, переходов, лестниц, балконов, и все там живет! Какая разнородная толпа старушек, богомольцев движется перед нами: начиная от наших русских старушек всех губерний (их тут огромное количество) и кончая черными нубийцами и абиссинцами-христианами…»

Первый эскиз будущей картины «Христос и грешница», сделанный в 1876 году, — всего лишь примерное соотношение светлых и темных мест, слева угадываемая фигура грешницы, справа — Христа, на фоне белой стены с яркими тенями.

Сюжет — известен, рассказан в Евангелии. Разъяренная толпа схватила грешницу Марию Магдалину и ведет на суд к Христу, чтобы наказать ее. Толпа бежит в неистовстве и злобе — Христос же сидит спокойно. Вместо того чтобы наказать виновницу, он говорит: «Кто из вас без греха — брось в нее камень», — и толпа останавливается, озадаченная таким ответом.

Художник как бы решает проблему, которой жило все общество, вся Россия, и отвечает определенно: Бог прощает, и мы должны прощать, быть милосердными, жить в добре.

Судьба картины, как и заданный ею вопрос, оказалась непростой. Ее обсуждали, о ней говорили, весь Петербург хотел ее смотреть, однако… цензор запретил полотно к показу на выставке. Что напугало цензора? Конечно же, новое прочтение образа Христа. Поленовский Христос не похож на того, которого видели на иконах, в произведениях религиозной живописи. Это — живой человек, почти современник, размышляющий над судьбой человечества. Картину хотели приобрести и государь, и П. М. Третьяков. К счастью, нашелся священник, сумевший объяснить цензуре, что здесь нет нарушения догм.

И все же интересно мнение тех, кто отверг картину «Христос и грешница», и тут характерно письмо, которое написал художнику Абамелек-Лазарев (с ним Поленов путешествовал по Востоку): «…Ваш тип Христа я мало понимаю и глубоко сожалею, что Вы, умышленно удалившись от традиционного типа, с одной стороны сильно изменили реальность и придали ей полемический характер, ничем не объяснимый (так как в выбранном Вами эпизоде ничего нет сверхъестественного) и непростительный, так как без всякой нужды им Вы оскорбляете религиозное чувство большинства людей».

Нет человека внутренне более прекрасного, чем Христос, — недаром уже не одну тысячу лет люди именно в нем ищут ответы на вечные вопросы, недаром Достоевский так очарован был этим образом. Причина тут и в том, что внутренняя красота неотделима от… страдания. Да, только человек, перестрадавший или живущий в предчувствии страдания, станет мудрым, понимающим, прекрасным.

К такому Христу Поленов тоже пришел ценой страдания. Случилось так, что он пережил несколько смертей близких людей. В Риме в молодые годы скончалась Мария Оболенская, потом умерла любимая сестра Вера, не стало сына-первенца. Одно из самых впечатляющих полотен «Больная» поражает истинным страданием, неизбежностью смерти, этого вечного спутника человека. Удивляют и чисто технические приемы: художник добился удивительной иллюзии света, что так и струится из-под зеленой лампы.

Испив чашу страданий, в конце 80-х годов Поленов принимается за цикл «Жизнь Христа», погружаясь в работу на многие годы. Живописать он будет не сверхъестественные чудеса Христа, не отвлеченный образ, а — живого, думающего и мучающегося сына человеческого.

У Поленова были самые теплые отношения с Виктором Васнецовым. Принимаясь за гигантскую работу — роспись Владимирского собора в Киеве, — Васнецов предлагает присоединиться и Поленову, пишет ему: «Православная русская церковь достойна того, чтобы в ней работали настоящие художники». Но… Поленов чувствует, что эта работа не по его сердцу. И в самом деле, Русская православная церковь тогда переживала кризис. Философ В. Соловьев упрекал ее «в государственном формализме», в том, что она стала «колоссальной канцелярией… с неизбежной, увы, канцелярской ложью». Василий Дмитриевич отвечает Васнецову прямо, без обиняков: «Что касается работы в соборе, то я решительно не в состоянии взять ее на себя… Мне бы пришлось делать вещи, в которые я не только не верю, но к которым душа не лежит, а в деле искусства притворяться не следует, да и ни в каком деле не умею я притворяться… Для меня Христос и его проповедь одно, а современное православие и его учение — другое; одно есть любовь и прощенье, а другое… далеко от него».

В. Поленов. Христос на Генисаретском озере

Берясь за священную историю, жизнь Христа, Поленов писал: «Трудная задача передо мной, непосильная, но я не в состоянии от нее отказаться, слишком охвачен величием этого человека и красотой повествования о нем… Христос есть настоящий живой человек, или сын человеческий, как он постоянно себя называл, а по величию духа Сын Божий, как его называли другие…»

Конец XIX — начало XX века Поленов посвящает работе над циклом «Жизнь Христа». В эскизах, которые он набрасывал в путешествии, оживают картины древней земли, ощущение световоздушной Среды.

Рядом с Василием Дмитриевичем — его верная жена, художница Наталья Васильевна (Якунчикова). Шьет ему костюмы в евангельском духе, она первый его зритель и судья. Они вместе читают вслух книгу Ренана «Жизнь Христа», которую можно обвинить в чем угодно, но только не в сухости, и эта эмоциональность заражает художника.

Иисус сидит на камнях и смотрит вдаль, размышляя о будущем человечества, кстати, так мог сидеть и мечтать любой философ, гуманист. «Иисус на Генисаретском озере» — Сын Человеческий идет по берегу озера, меж изъеденных временем камней, — воздух прозрачен, вода чиста так, что видны камушки на дне. Прозрачна и чиста душа человека, в задумчивости бредущего с посохом в руке… Полная иллюзия воскресшего времени…

А мир между тем чуть не сходил с ума, когда Поленов заканчивал свою работу над этим циклом. Началась мировая война, революция одна, другая, земной шар трещал и переворачивался. В живопись ворвались всяческие «измы», некоторые художники стали подлаживаться под новую моду, ломать себя, но Поленов остался верен себе. Более того, верный рыцарь красоты, он пытался приобщить к этой красоте народ: создает что-то вроде театра для рабочих, учит их делать упрощенные декорации, ставить пьесы.

Работу эту продолжил он в своем имении Борок, что на берегу Оки. Деятельное, хлопотливое семейство Поленовых и там устраивало и театр, и музей, и мастерские, словом, организовался культурный центр.

Здесь и скончался Василий Дмитриевич в 1927 году. В своем художественном завещании он написал: «Смерть человека, которому удалось исполнить кое-что из своих замыслов, есть событие естественное и не только не печальное, а скорей радостное — это его отдых, покой небытия, а бытие его остается и переходит в то, что он сотворил».

Мартирос Сергеевич Сарьян

(1880–1972)

Сарьян сидел у себя в доме — мастерской и смотрел на свой карандашный автопортрет — он сделал его недавно, года два назад. Тонкая паутина морщинок бороздила лицо, глубоко в глазницах прятались глаза, острые и требовательные, как у математика; тонкие губы сложены по-стариковски, а некогда черная, густая, как заросли ежевики, шевелюра поредела, и только нос, армянский нос с горбинкой все тот же, что в молодые годы…

Чем более всматривался он в портрет, тем подробнее рисовалась воображению прекрасно-долгая его жизнь. Казалось, лишь мгновение отдаляло его от веселого проказливого детства, проведенного в Нахичевани, под Ростовом-на-Дону, где он родился в 1880 году. Большая семья, словоохотливая бабушка, отец-торговец, братья и сестры — и вдруг внезапная смерть отца, — Мартиросу тогда было одиннадцать лет. Южная, степная природа, широкое небо, вдали курганы, как миражи, речка с камышами, стрекозами, ящерицы на камнях — словно вчера это было…

М. Сарьян

Был мальчик — стал старик, жизнь детским мячиком прокатилась от горизонта до горизонта — и приблизилась к закату. Круг жизни неизбежно скоро замкнется, хотя судьба и одарила его немалым долголетием… Сарьян вновь взыскательно и пристально вгляделся в рисунок: строг по-апостольски, взгляд прямой, словно пытается проникнуть в тайну жизни…

Тайна всегда влекла его. Сперва — как пронзивший листья луч света, как полет птицы, бабочки, потом — как человеческое лицо, такое пухлое в детстве и так похожее на черепаху в старости. С помощью красок, карандаша он пытался угадать эту тайну, и рисовал, рисовал.

Россию он узнал раньше, чем Армению, — сперва в Нахичевани, потом в Москве. Рисунки его понравились друзьям брата, и они показали ему путь в Училище живописи, ваяния и зодчества. Академия художеств в Петербурге была недосягаема, а Москва — вот она, рядом, каждому по силе. Кто только ни учился в том училище! Дети мещан и купцов, служащих и священников, дети разных национальностей, словом, «смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний».

Училище на углу Мясницкой имело уютную закругленную ротонду, красивые и торжественные лестницы, как было не полюбить его! К тому же педагоги — Серов, Коровин, Архипов, Васнецов… Но главное — таинственные, такие притягательные запахи красок, гипсов, ацетона — и лекции, беседы об искусстве, жаркие споры о будущем. Художественная и общественная жизнь бурлила, близился 1905 год, когда Поленов, Серов и Голубкина так смело выступили на защиту тех, в кого стреляли на Пресне. Студенты тоже издавали что-то тайное, подпольное.

Но его, Сарьяна, и в те бурные времена более всего будоражили краски. Впрочем… Разве то, что он примкнул к одному из самых отчаянных направлений в искусстве, не было проявлением тяги к свободе? Объединение называлось «Голубая роза», и на его выставках Сарьян впервые заговорил живописным языком, быть может, еще не своим, но уже обретенным.

Друзья-товарищи его — Павел Кузнецов, Крымов, Уткин да еще Сапунов с Судейкиным, и всех их объединяла тяга к фантазиям, экзотике, мечта о небывалом.

Мартирос Сергеевич закрыл глаза — и внутреннему взору предстали залы «Голубой розы», украшенные лилиями, гиацинтами, нарциссами, послышались голоса посетителей, критиков:

— Неужели это серьезно? Кто их выдумал? Это глумление над нами!.. Голубая роза, если бы она была выведена, стала бы извращением розы, тут логика кошмарных снов…

— Кто организатор этой «Розы»?.. Рябушинский, меценат, редактор-издатель журнала «Золотое руно»! Он начертал на знамени: «Искусство свободно, ибо создается свободным творческим порывом».

— «Голубая роза» — это цветок мистической любви. Вы ничего не поняли, это поиск синей птицы, это дивная розово-голубая живопись…

— Тут все размыто, немощно, словно писали слабые люди, но вы посмотрите на них — как на подбор физически сильные, с мускулами, художники…

Да, на той выставке художники выражались символами, обращались к детскому примитиву. Кузнецов — восточный мистик, Сапунов и Судейкин декоративны, а о Сарьяне говорили: он стоит особняком; критик Эфрос его и Крымова называл «неореалистами». Что ж, может быть…

На самом же деле они искали новый живописный язык, такой, чтобы сама пластика живописи несла духовное начало. Так было у Врубеля, у Борисова-Мусатова.

Какие картины выставил на той нашумевшей выставке он, Сарьян? Старик прищурил глаза, вспоминая… «Чары солнца», «Сказка», «Фантазия», «Любовь. Сказка»… Там были газели, лани, ягуары, лошади, а женщины не имели лиц, стояли не двигаясь, таинственно укутанные в голубые одеяния. Он старался передать музыкальность движений и линий, гармонию природы, и оттого пантера пила воду из источника, возле которого стояла девушка. Оттого тигр и лань были рядом в том мечтаемом лесу. Природа представлялась ему как единое живое существо. На одной картине он даже символом земли сделал женщину: горные вершины, беря начало в небе, ступенчато ниспадали, принимали облик женщины, рожденной Землей. «Голубая роза» много значила, Сарьян поверил тогда, что ритмом, движением линий, мазками может сказать что-то зрителю…

Сарьян поднялся с дивана, крепко опершись о спинку стула, и взглянул в окно — солнечный луч пробрался между деревьями и весело подмигнул ему. Ах, как хорошо! Тонкие губы тронула улыбка, а на лице отразилось удивление: как преобразилась стена, на которую упал луч! Удивление, восторг — он не потерял еще их, слава Богу!..

Не было предела его восторгам, когда он впервые, в студенческие годы, увидел Кавказ, проехал по армянским селам, ему предстал Арарат, город Ани, караваны верблюдов с бубенчиками, кочевники с загорелыми лицами, молчаливые женщины, скользящие в своих черных и розовых покрывалах, их большие миндалевидные глаза… Оказалось, что удивление перед природой сильнее, чем перед произведениями искусства. С тех пор Армения стала его главным учителем, она дала ему новый живописный язык — контрастность, жесткость, яркость.

Перед ним предстал прекрасный когда-то город Ани, превращенный в изумительные руины. Казалось, они одушевлены, наделены человеческой речью. Казалось, века проплывали над этими башнями, стенами, храмами, и бесчисленные пули и стрелы изранили исполинов, но еще беспощаднее было время…

Поездки, собственно, для того и нужны человеку, чтобы он «не закис», мог удивляться. После Кавказа Сарьяну открылся Восток — Египет, Константинополь, Иран. Это 1910–1913 годы.

В Египте увидел он, какие простые и совершенные формы может создавать народ, постигший беспредельность мира. Пирамиды, эти символы вечности, покорили его. Если Греция — страна любви, то Египет погружен в пустынную мертвенно-песчаную тишину.

Цвета Востока — синий и золотой — стали любимыми. Его потянуло к темпере, к локальным краскам, контрастам синего и желтого. Он рискованно, силуэтно закрашивал иные фигуры, искал «простые формы». Хотел реализма, но не слащавого, копированного, а древнего, как у первочеловеков.

Его «Ночной пейзаж» тех лет — черные тени, синее небо и синий буйвол; «Зной. Бегущая собака» — желтая сакля, синяя тень пальмы и черная, словно аппликация, бегущая собака. Еще были «Египет. Финиковая пальма», «Лотос», «Глицинии», «Улица. Полдень. Константинополь»… И еще первый «Автопортрет», напугавший кое-кого «эксперимент»: освещенную сторону лица он сделал в золотисто-желтых тонах, а затененную — в синих с черным, за то его дразнили мазилкой и декоратором…

Упоение природой, поездками, лицезрением всего великолепия мира и — как продолжение этого упоения цветом — цикл «Букеты». Множество цветов собирал он, составлял букеты, а дома рассыпал, перебирая сочетания цветов, и писал, писал… Так же и с «Фруктами».

Путь к цвету указали французы, Матисс в собрании Щукина. Критики быстро скрестили его с Матиссом, Сезанном, назвав «синим фовистом». Что привлекло его в Матиссе? Поиск простых форм, особого, нелитературного языка, особой выразительности, некоторая плоскостность и лаконизм. Их сближала любовь к контрастам. Сарьян упорно добивался того, чтобы было меньше деталей, — ничего лишнего!

Помнится, в тот год опубликована была на русском языке статья Матисса об искусстве. Матисс отвергал импрессионистов, которые писали по первому, мгновенному впечатлению, — его более привлекали предметы, пейзажи, подчеркивающие постоянство, характерность. О Египте Матисс писал почти то же, что думал молодой Сарьян: «Египетская статуя кажется застылой, однако в ней чувствуется тепло, способность к движению».

Матисс ярок, контрастен, но он и осторожен: знает, что всякий насыщенный цвет снижает силу соседнего цвета. Сарьян стал смелым, порой даже эксцентричным в рисунке, цвете, ему тоже неинтересно было копировать предмет. Зачем писать «один к одному» яблоко? Множество копий создает сама природа, и важно показать особенное видение этого предмета самим художником, показать так, чтобы каждый мазок, каждая «нота» была в согласии, в соотношении управляемых ритмов. Долой темные, затемняющие тона и полутона, да здравствуют чистые, яркие краски!

Свет — и тень, добро — и зло, вот единственное, что должен постигнуть человек, и ему следует помогать в этом. К тому же на родине Сарьяна, в Армении, стране яркого солнца, нет полутонов, лишь светоносные дни и черные, как внутри пирамид, ночи, вечера…

Мастер всю жизнь писал портреты, однако более всего, по-видимому, их сделано в 30-е, предвоенные годы. Там вся армянская элита, артисты, ученые, поэты.

Особенно прекрасен портрет жены. В одной композиции три изображения: Лусик анфас, в профиль, с разными поворотами…

Лусик, его любимая Лусик… Сарьян задумался. Кто знает, быть может, он вспомнил путь, который прошли они с женой, двух сыновей, подаренных ею, дочь Катю. Каким покоем и верой веяло всегда от его Лусик… Он поместил их всех на картине «Моя семья»: мать с двумя сыновьями, на стене портрет Мартироса — и маска, женская маска. Это Катя. То было счастливое время. Потом не стало старшего сына. После гибели его на лице Лусик навсегда пролегли морщины.

К портретам он подбирался медленно, долго. В училище изучал анатомию, наблюдал, как «вырастает» нос, как «привинчены» уши, рисовал все отдельно и вместе, добивался анатомической точности, которая, впрочем, его не устраивала: она мешала передать настроение, — точность не есть истина. Лишь позднее, уже в 20-е годы, найдя роль маски, вплотную приблизился к портрету. Одним из лучших стал «Егише Чаренц», поэт революции, ждавший и жаждавший ее и… раздавленный ею в 1937 году. А тогда… Тогда они вместе приехали в Ереван (1923 год), и удалось в портрете передать не восторг, а недоверие, настороженность поэта…

С каждым, кого писал Сарьян (а написал он не менее 200 портретов), его связывали теплые, дружеские отношения. Подолгу порой искал позу, фон, композицию, словом, смысл портрета, вел беседы, добиваясь естественности. Какие люди прошли перед ним! Рубен Симонов, академик Таманян, композитор Хачатурян, актриса Сазандарян, Анна Ахматова, Аветик Исаакян…

Ах, Аветик! Они встретились в Венеции, в прекраснейшей из стран — сколько было радости от той встречи! Два месяца провел Мартирос в Италии, в Венеции, но не сделал ни одного, даже карандашного рисунка той замечательной страны, — пожалуй, его восхитил лишь Микеланджело. Зато когда встретились с Аветиком Исаакяном — проговорили несколько часов. Исаакян потом вернулся на родину. Он был одним из немногих, кто писал о Сарьяне как не только национальном, но и о мировом художнике, который принадлежит всему миру. Да и много ли стоит национальный художник, если он не выражает всечеловеческие мысли, страдания? Да, в портрете Аветика, кажется, удалось передать мудрость этого человека, философа и поэта, а также его недоумение перед загадкой жизни и смерти…

Занимаясь портретами, Сарьян перестал бояться черного цвета, темной краски. Более того, они нужны были в армянских лицах, особенно в прямых, открытых людях. Как, например, Таманян. Ничего не смягчая, ни усталости, ни болезненности, он подчеркнул благородный его облик. Так же необходим был черный цвет в портрете Мариэтты Шагинян, этой неукротимой женщины.

Кстати, она часто писала о его масках, ставших любимым приложением к портретам, искала их истоки.

М. Сарьян. Любовь. Сказка. Фрагмент. 1906

Маски он привез из Египта, и они сопровождали его в течение всей жизни. Желал ли он с их помощью скрыть лицо портретируемого? Или лишь изменить его? Наделить новым смыслом? Маска — как ангел-хранитель, как синяя тень у Петрова-Водкина… Его упрекали в ненужности масок, мол, странный этот лик затеняет национальность: разве скажешь, что это армянин? Но разве человек любой национальности не есть прежде всего Человек? Обитатель той самой планеты, на которой стояли древние пирамиды, сфинксы, древние греческие храмы? Маска как бы сохраняла историю, помогая справиться с неуловимым Временем, с хаосом. Время ежесекундно меняется и меняет человека, уводит от быта и дает возможность передать многообразие мира…

Он никогда не умел откликаться на «исторические события», писать «тематические картины», но в конце войны написал «Цветы», самый большой букет. Тогда радость, переполнявшая его, перелилась в эту массу цветов… Он всегда сравнивал свою палитру с цветником и хотел, чтобы все художники так же осторожно брали краски с палитры, как срывают цветы, — любя, только любя можно это делать!

Давно это было, но, собственно, что есть время? Миг, единый миг — вся жизнь… Время меняет все, уносит от нас жизнь, сейчас мы уже не там, где были минуту, час назад. Время — это горы, его любимые всемогущие горы, его «учителя». Он стал их писать — и они потребовали отказаться от эксцентричных сочетаний, от жесткости. Рерих писал силуэты гор и наполнял их своей философией. Сарьяну же всегда виделась в них красота, родное, доброе начало, они напоминали ему ковры, мягкие, нарядные ковры. У них он брал свои краски в зрелые годы — краски желтые и коричневые, черные и терракотовые, нежные весной и осенью. «Горы осенью», «Со склонов Арагаца», «Долина Арарата», «Лавлар», «Бюрокан» — вон сколько их написано.

На какие хребты взбирался он в молодые годы, сколько ущелий исходил, какие виды открывались ему! Никогда не забыть озера Чалдырь. Вытянутое с севера на юг, окруженное сине-зелеными горами, с густой бамбуковой рощей, словно поднятая высоко чаша, сверкало оно прозрачной гладью… Там он услышал красивую легенду. Как-то на склоне горы забил родник. Жители опасались, что вода затопит землю, и каждый раз, взяв воду, заделывали отверстие. Но однажды в село вернулся юноша, которого считали погибшим.

Сестра его в это время набирала воду. Услыхав, что брат вернулся, она схватила кувшин и бросилась бежать, забыв закрыть отверстие. Когда же жители направились к роднику, они увидели, что образовалось озеро, а село было погружено в воду. С тех пор в ясные дни можно видеть на дне озера очертания старого селения.

Сарьян снова взял в руки карандашный рисунок, свой автопортрет. Пожалуй, он и впрямь удался: паутина морщин, множество пересеченных линий и почти невидимые, но угадываемые глаза…

Кто-то говорил, что картину можно сделать двумя ударами кисти, — если бы так! Только после того, как ты во всех подробностях изучишь, раз пять-шесть напишешь предмет, только тогда он дается, и ты действительно двумя-тремя ударами кисти можешь сделать что-то толковое… Это только Творец, Бог мог сотворить мир за шесть дней, он и теперь творит свое чудо, ибо все, что мы видим, есть Бог, и мы — в Боге…

Бабушка у Мартироса была верующая, конечно, и отец, и дед тоже. В детстве сам он пел в церковном хоре, а в школьные годы учителем его был будущий католикос всех армян Георг VI. Позднее они стали друзьями, и теперь Сарьян входит в совет Эчмиадзина, духовного центра армянской церкви.

Что есть человек? Микроскопическая частица Вселенной и части ее — твоей родины. Для него, художника, армянина, христианина, природа есть часть мироздания, и оттого религия его народа носит пантеистический характер… Однако и вложенная в человека частица его «Я» есть тоже Вселенная… И только через человека природа осознает свое величие.

М. Сарьян. Финиковая пальма. 1911

В старости человек возвращается к молодым годам. И ему вспомнилась сказка, Которую он когда-то написал (любил он это, не только красками — словами описывать увиденное и мечтаемое). Воображению рисовалось услышанное в сказке.

«Есть камень белый в священной роще, на камне том белом — камень-свет. В рощу ту священную приходили люди слушать сказки земли, прислушиваясь к странному шелесту листьев, и внимали бледному свету камня. Ночью темною приходили жрицы белые к камню светлому и отдавались безумно-волшебным пляскам. Ночью темною приходили жрицы черные — они тот свет понимали. Молчали…

Для каждого человека существует красота, ему свойственная, которую он понимает, которой он живет.

Мир прекрасен.

В человеке есть все, все он может найти в себе, если найдет ключи тайн души своей.

Человек должен верить в лучшее, он не может жить без веры».

Эту сказку, также как и «Сон», «Ящерицу», фантастическую трагедию, он написал в те далекие годы, язык его был изобретателен, витиеват, романтичен. Луна «смеялась и хохотала», «прыгала в небе и, не в силах себя сдержать, скатилась вниз. Она улыбалась и подрагивала, а звезды сыпались вниз и вновь взмывали вверх»…

Сверкающие снежные горы, скалы, зеленые холмы и теснины, тающее в молочной синеве небо, пасущиеся стада, движущиеся по серой пыльной или каменистой дороге… Когда он увидел это — ему открылось: знания, полученные в училище, бессильны отобразить увиденное, тот же Серов, с его серой жемчужной гаммой, не годился, тут требовались яркие краски, контрасты.

Природа Армении взяла его в плен, обняла, словно мать своего ребенка, — и с той поры Ереван стал его домом, а пейзажи ее — источником вдохновения.

Неужели все это кончится, и в ином мире не видеть ему этой земли?

Старость, а за нею и смерть стоят на пороге. Говорят, никто не живет так долго, как художники. И правда — Тициан, Ренуар, Репин… Сарьяну уже 90. Рядом — его палитра, закругленная доска, с множеством смешанных красок, старая, старая доска…

Ах, если бы подняться сейчас в горы и выпить чистой, стекающей с неба воды!.. Сарьян был уважаем в Армении, оценен в Советском Союзе, окружен почестями, он лауреат всяческих премий, но… но в горы он уже не поднимется, и не испить ему чудодейственной воды из источника… В 1972 году его не стало…

Жизнь — чудо. Она и коротка, и длинна. Она — как остров, человек выходит из моря, идет по острову, пересекает его — и снова погружается в море…

Константин Андреевич Сомов

(1869–1939)

Лизу Мартынову не раз писали ее собратья-художники. Бакст изобразил ее светской красавицей в эффектном платье. Малявин написал во время болезни (у нее был туберкулез), в постели, с книгой на коленях. Сомов, соученик Лизы по Академии художеств, писал ее несколько раз. Но лишь его портрет, названный «Дама в голубом» (1897–1900), был признан шедевром русской живописи.

О том времени образованнейший человек художник А. Н. Бенуа высказался так: «Красота есть последняя путеводная звезда в тех сумерках, в которых пребывает душа современного человечества. Расшатаны религия, философские системы разбиваются друг о друга, и в этом чудовищном смятении у нас остается один абсолют, одно безусловно-божественное откровение — это красота. Она должна вывести человечество к свету, она не даст ему погибнуть в отчаянии. Красота намекает на какие-то связи всего со всеми…»

К. Сомов. Автопортрет. 1898

Не эта ли тайная связь «всего со всеми» выводит «Даму в голубом» за рамки конкретного — времени, лица, обстановки…

У Лизы Мартыновой были красивые глаза, правильный овал лица, тонкие черты. Однако вряд ли получила бы она сегодня первый приз на конкурсе красоты — слишком изыскан и печален ее образ. На сомовском портрете мы видим молодую, изящную женщину. На ней платье из XVIII века, в руках — старинная книга, возможно, французский роман, за спиной — декоративный пейзаж, в глубине — фигурки дамы и кавалера, играющих на флейте. А на зрителя смотрит прекрасная женщина, смотрит беспомощно и почти страдальчески. Условное и реальное соединилось, став воплощением духовного разлада, характерного для русского общества конца XIX века.

Сложно складывались отношения Лизы и ироничного, насмешливого Сомова. Она была в него влюблена, но ее чувство не находило отклика в его сердце. Из-за болезни она часто уезжала в Крым и писала ему оттуда нежные письма. Возвратившись, с радостью позировала дотошному Косте. Он мог по нескольку дней переписывать одну линию. «В этакой линии, в таком крошечном кусочке, нарисованном Сомовым, — писал Бенуа, — было больше истинного художества, нежели в сотнях очень ловких и очень блестящих картин. Он был „маг линии“».

К. Сомов. Язычок Коломбины. 1915

Как Сомову удавалось «не засушить» портрет, «не заскучнить» его за те четыре года, что продолжалась над ним работа? Как сохранял он глубину и свежесть живого образа? Видимо, по одной причине: Сомов не просто писал влюбленную в него Лизу — он писал самого себя, свои состояния. Как Пушкин писал свою Татьяну, как Флобер — мадам Бовари. Это не Лиза Мартынова, а он, Сомов, — человек галантного века, его рыцарь, это он обожает кринолины и оборочки, это он наблюдает шутливые игры и флирт кавалеров и дам. Это его изящная фигурка в правой стороне картины, черты портретного сходства с художником, и в этом особый смысл: своим присутствием он как бы связывает мир реальный с миром условным.

Лицо Лизы Мартыновой бледное. И это не просто естественная бледность нездорового человека. Девушку (то бишь Сомова!) подтачивают разочарования, печаль, пришедшие на смену живым волнениям, радостям. Справедливо сказал поэт Кузмин: «О, как невесел этот галантный Сомов!» Да, он писал светлые, радостные картины, а в жизни был грустным. И на любовь Лизы не мог ответить страстным чувством. Более того, с годами он всячески ее избегал. Бедная Лиза!

Подруга Мартыновой, хорошо знавшая веселую, жизнерадостную девушку, писала: «Что сделал художник с этим лицом, с этими когда-то сияющими торжеством глазами? Как сумел вытащить на свет глубоко запрятанную боль и горечь неудовлетворенности? Как сумел передать это нежное и вместе с тем болезненное выражение губ и глаз? Глубина проникновения Сомова в образ поразительна. Она мечтала о большом будущем и презирала житейскую суету, хотела осуществить себя в большом искусстве. А случилось так, что в тридцать с небольшим лет скончалась, не успев ничего исполнить из задуманного…»

Ни подруге, ни друзьям, ни самой Лизе не дано было понять глубинный смысл «Дамы в голубом»: это не просто изображение девушки. Портрет отразил метания и печали не только самого художника — он стал символом поколения конца XIX — начала XX века. А разве сегодня, в XXI веке, мы не ощущаем ту же хрупкость жизни, что с такой пронзительной силой выражена Сомовым в портрете «бедной Лизы»?..

Сомов никогда более не увидел свою бессмертную «Даму в голубом». Она осталась в Третьяковской галерее.

Внешне Константин Андреевич производил впечатление оригинального человека; уделял много внимания своей наружности, носил изысканные галстуки, слыл эстетом, на нем лежала печать утонченности. Вместе с тем это глубоко несчастный человек, ибо никогда не был доволен собой, умалял свои заслуги, проявлял вечное недовольство.

К. Сомов. Волшебство

Сомов окончательно влюбляется в уютный и галантный мир XVIII столетия, всем своим существом переносясь туда, но не стилизуя. Игорь Грабарь восхищается сочетанием в нем прелестной наивности как бы простого любителя — и поразительного мастерства. «Спящая дама», «Отдых на прогулке», «Две дамы на террасе», «В боскете»… Как восхитительна «Спящая дама» в синем платье с очаровательными белыми рюшами, погруженная в сладкое томление! Веки ее неплотно прикрыты, и кажется, она замечает все, что происходит вокруг…

Сколько неги и счастья, сколько игры у его томных дам и их кавалеров! Трудно поверить, что автор этих картин может быть несчастен. И все-таки он человек XX века со всеми вытекающими отсюда сомнениями, рефлексией, недовольством. Критики даже относили его к экзистенциалистам, то есть к людям, утратившим гармонию и пропускающим время сквозь больное свое сердце.

В 1900–1910 годах Сомов работает над графическими изображениями русских интеллигентов: поэтов Вячеслава Иванова, Александра Блока, Михаила Кузмина, писателя Федора Сологуба, художников Добужинского и Лансере.

Особенно интересен портрет Блока. У Сомова в лице поэта есть что-то отрешенное, пророческое, высокомерное, лицо его похоже на застывшую маску.

В самые невероятные годы — двух революций — Сомов, верный себе, делал рисунки: множество изящных своевольных фигур, эротика, обнаженные дамы, не обходится он даже без грубоватых мотивов. Он писал: «Красил оттиски, все это на фоне трагедии. Самоубийство генерала Крымова. Расправа в Выборге с генералами и офицерами, сброшенными в воду. Корниловщина». В мастерской, где температура порой не поднималась выше пяти градусов, писал обнаженных купальщиц. «Я себе удивляюсь, как при такой грустной моей жизни я мог так работать. И что странно, все мои вещи выходят какие-то беспечные и радостные. Ищу ли я в искусстве контраста невольно, или так, случайное совпадение?..»

В 20-х годах хрупкая мечта Сомова о прекрасной революции «раскололась». Что оставалось делать в России мягкому, тонкому художнику, эстету, давно переселившемуся в XVIII век? Ему было невыносимо душно и тесно на Родине. А в 1923 году возник случай: в Америке открывалась выставка русских художников. И Сомов отправился за океан.

В Нью-Йорке он встретился с композитором Рахманиновым; они сблизились, появились заказы. Впрочем, Америка художнику не понравилась: «Уж очень трудная страна Америка, — пишет Сомов. — Все реклама, а я совершенно не способен на нее…» Другое дело — Париж, туда-то и переселился художник, там, в тихом месте близ Парижа прошли последние четырнадцать лет его жизни. Скончался он в самом начале Второй мировой войны — в 1939 году.

Василий Иванович Шухаев

(1887–1973)

Этого художника мало кто знает, а между тем даже в хронике его жизни предстает драматическая история жизни. Когда-то писатель Думбадзе в Тбилиси сказал мне, что в их музее я должна посмотреть художника, который «лучше вашего Репина». Однако — вот хроника:

— Отец работал в сапожной мастерской. Десяти лет мальчик поступил в Строгановское училище.

— С 1906 года стал учиться в Академии художеств.

— В 1913 году путешествовал вместе с другим художников, Яковлевым, по Италии.

— Увлекался эпохой Возрождения, а вернувшись в Петербург, стал писать портреты в духе старых мастеров, в том числе и портрет Ларисы Рейснер (которому мы и посвятим этот очерк).

В. Шухаев. Автопортрет

— Преподавал в Новой художественной мастерской, на архитектурных курсах, занимался монументальной живописью.

— Оформлял спектакли, в том числе «Золото Рейна». Выставлялся вместе с «мирискусниками».

— В 1920 году по предложению Луначарского выехал в Финляндию, а затем вместе с А. Яковлевым поселился в Париже.

— Написал портреты Прокофьева, Стравинского, Шаляпина…

— В 1928–1929 годах путешествовал по Франции, Испании, Марокко.

— Оформлял спектакли для театра «Летучая мышь», для труппы Иды Рубинштейн и др.

— В феврале 1935 года вернулся в СССР. Преподавал в Академии.

— С 1937 по 1947 год находился вместе с женой в заключении, в Магадане.

— В 1947 году освобожден, поселился в Тбилиси.

— Там закончилась его жизнь в 1973 году.

…Работа над этим женским портретом растянулась на несколько встреч-сеансов. В книге «Художники русской эмиграции» портрет датируется 1914–1917 годами (хотя автор поставил под ним 1915 год).

Сеанс первый.

Лариса Рейснер была студенткой Психоневрологического института в Петербурге, жила на Большой Зелениной улице вместе с отцом — профессором юриспруденции, и матерью, которая находилась в родстве с министром Сухомлиновым, однако отношений с ним не поддерживала. По-видимому, отец и заказал портрет своей дочери.

Она была так красива, что встречные (все!) оборачивались ей вслед. Современник вспоминает: «В 1913 году она была молоденькой 18-летней девушкой, недавно окончившей гимназию, писавшей декадентские стихи, мечтавшей о революции, потому что в семействе Рейснеров не мечтать о ней было невозможно, но все же больше всего наслаждавшейся своею красотою… Когда она проходила по улицам, казалось, что она несет свою красоту как факел, и даже самые грубые предметы при ее приближении приобретают неожиданную мягкость и нежность… Не было ни одного мужчины, который прошел бы мимо, не заметив ее, и каждый третий — статистика точно мною установлена — врывался столбом в землю и смотрел вослед. Однако на улице никто не осмеливался подойти к ней: гордость, сквозившая в каждом ее движении, в каждом повороте головы, защищала ее каменной, нерушимой стеной… Эта гордость шла Рейснерам, как мушкетерам плащ и шпага».

Шухаев оценил красоту Ларисы, но так как он только что вернулся из Италии, то увидел в ней прежде всего женщину итальянского Возрождения. Крупные формы, порывистые движения, властное лицо, звонкий голос — и никакой петербургской бледности и худобы. Она представлялась ему то в образе «могучей Ассунты» Тициана, то в образе Сивиллы Микеланджело. Образы Италии громоздились в его воображении ночами, он старался понять, что водило кистью Джотто в Падуе, Беллини в Венеции, Микеланджело в Риме.

Надо было решить, какой взять фон, как «решить портрет». Оказалось что она так же, как и он, бредит Возрождением, пишет стихи, знает их множество.

— Василий, оглянитесь вокруг! Разве не происходит сейчас нечто подобное? Воз-рож-де-ние! В воздухе разлит озон, все ждет решительного часа… Какой подъем в поэзии, литературе, музыке! Скрябин, Стравинский, Блок и Белый, Георгий Иванов, Николай Гумилев — это же «кватроченто»!

Шухаев решил для фона использовать итальянские фрески — золотистый фон придаст благородство, круглая арка создаст равновесие, некоторую иконописность и романтический пейзаж. В своей модели Шухаев сразу разглядел это романтическое ядро. На первом сеансе ничего не было написано, даже не намечено, однако — решено главное.

Они сговорились встретиться через день, но Лариса не смогла выделить время: институт, лекции в университете, в кафе «Бродячая собака»… В кафе собирались поэты всех мастей, мэтры и новички, читали стихи, а критики выносили приговор. Ее, Ларису, тоже ждал приговор, после которого она впала в меланхолию. Приговор слушать было особенно обидно, потому что его произнес поэт Гумилев, уже успевший растревожить ее сердце.

А потом он пригласил ее прогуляться на Островах. «Я научу вас стрелять, ездить галопом».

Надо бы идти на сеанс к Шухаеву, но отказаться от общества прекрасного поэта, смуглого азиата с несимметричными глазами и обворожительным взглядом, было выше ее сил. Хотя она знала, что он — муж Анны Ахматовой. Но — Николаю Гумилеву (как и ей) претит обыденность, она готова слушать и слушать его рассказы об Абиссинии, нравах Востока, Африке, об охоте на львов, о загадочных жирафах. Он обладал острым умом, знаниями, быстрой реакцией, артистизмом, был властен, самоуверен и утверждал, что миром должны править «поэты и полководцы». Гумилев не оставлял без внимания красивых женщин. Потом он напишет об их прогулках:

…Но сохранил воспоминанье

О дивных и тревожных днях,

Мое пугливое мечтанье

О ваших сладостных глазах.

Ужель опять я их увижу,

Замру от боли и любви

И к ним, сияющим, приближу

Татарские глаза мои?

………………………

И мчит вас в Психоневроложку,

Гудя и прыгая, трамвай.

«Психоневроложка» — не обычный институт, там собирались социалисты, большевики, выходил студенческий журнал и в нем можно было прочесть такие строки: «Ты ешь свой хлеб, потому что другой голоден. Ты пьешь золотистое вино, потому что другой топит свое горе в сивухе. Чтобы ты окрыленным духом мог возноситься к небу, надо, чтобы углекоп забыл это небо…» Так что выбирать время для позирования Шухаеву, сидеть неподвижно, — это было не так легко Ларисе.

Портрет был только начат, как вдруг разразилась мировая война!.. Художник Шухаев отправился на фронт, работать. В картинах, рисунках военного цикла, сделанных преимущественно сангиной, предстал новый Шухаев: рисунок его точен, сдержан, лаконичен. Таков же и его автопортрет, написанный в годы войны. В нем трудно не почувствовать акмеизм, о котором они говорили с Ларисой. Ведь Николай Гумилев был главой акмеистов, противником всяческих эпитетов, украшательств, сторонником «голой природы». На автопортрете Шухаева — скупые линии, гладко причесанные волосы, отсутствие одежды, все сосредоточено на лице, на внимательном, выжидающем взгляде.

Николай Гумилев, конечно же, отправился на фронт. И отправляет письма Музе, утверждая, что психоневрология сковывает, «делает человека несвободным», уводит от любви, между тем любовь приближает человека к природе, делает его «зрячим», и через нее он познает богатство мира.

В. Шухаев. Лариса Рейснер

«…Здесь тихо и хорошо, — пишет поэт. — По-осеннему пустые поля и кое-где уже покрасневшие от мороза прутья. Знаете ли Вы эти красные зимние прутья? Для меня они олицетворенье всего самого сокровенного в природе. Трава, листья, снег — это только одежды, за которыми природа скрывает себя от нас. И только в такие дни поздней осени, когда ветер и дождь и грязь, когда она верит, что никто не заменит ее, она чуть приоткрывает концы своих пальцев, вот эти красные прутья. И я, новый Актеон, смотрю на них с ненасытным томлением. Лера, право же этот путь естественной истории бесконечно более правилен, чем путь естественной психоневрологии. У Вас красивые, ясные, честные глаза, но Вы слепая; прекрасные, юные, резвые ноги и нет крыльев; сильный и изящный ум, но с каким-то странным прорывом посередине. Вы — Дафна, превращенная в лавр, принцесса, превращенная в статую. Но ничего! Я знаю, что на Мадагаскаре все изменится. И я уже чувствую, как в какой-нибудь теплый вечер, вечер гудящих жуков и загорающихся звезд, где-нибудь у источника в чаще красных и палисандровых деревьев, Вы мне расскажете такие чудесные вещи, о которых я только смутно догадывался в мои лучшие минуты.

До свиданья, Лери, я буду Вам писать.

О моем возвращении я не знаю ничего, но зимой на неделю думаю вырваться.

Целую Ваши милые руки.

Ваш Гафиз.»

Поэт щедр на ласковые слова, в каждой строке читается высокий ум. Он пишет, что через нее, Ларису, ярче видит мир. До художника ли было влюбленной девушке?

«Лера, Лера, надменная дева, ты как прежде бежишь от меня — с замиранием читает она. — Больше двух недель как я уехал, а от Вас ни одного письма. Не ленитесь и не забывайте меня так скоро, я этого не заслужил. Я часто скачу по полям, крича навстречу ветру Ваше имя. Снитесь Вы мне почти каждую ночь. И скоро я начинаю писать новую пьесу, причем, если Вы не узнаете в героине себя, я навек брошу литературную деятельность…

Кроме шуток, пишите мне. У меня „Столп и утверждение истины“ (Флоренского. — А. А.), долгие часы одиночества, предчувствие надвигающейся творческой грозы. Все это пьянит как вино и склоняет к надменности соллепсизма. А это так не акмеистично. Мне непременно нужно ощущать другое существованье — яркое и прекрасное. А что Вы прекрасны, в этом нет сомненья. Моя любовь только освободила меня от, увы, столь частой при нашем образе жизни слепоты…»

Сеанс третий, во время, которою Шухаев писал ее руки.

Гумилев в конце каждого письма целует ее «милые руки», они действительно хороши.

Художник просил держать в руках книгу (Данте? Петрарка? Гумилев?) — и с особым тщанием располагает их, пальцы легли причудливо и естественно. И все получилось! Длинные, в то же время изящные, они переплелись в каком-то музыкальном ритме — одна рука лежала на книге, пальцы другой держали книгу.

Лицо Ларисы, ее душа были полны Гумилевым, она казалась то восторженной, то властной, то отстраненной. И Шухаеву приходится вносить изменения.

Гумилев добровольно отправился на фронт, он служил в пятом гусарском полку, ходил в разведку, уже получил георгиевский крест и писал очерки в «Биржевые ведомости». Лариса твердила его знаменитые патриотические строки: «Золотое сердце России мерно бьется в груди моей».

Но как бы ни менялось лицо Ларисы, Шухаев все же помнил об итальянском Возрождении, которое объединяло их, и видел силу этой смелой женщины.

Да и Гумилева влекло к ней это волевое начало. Он сам был рыцарем, он воспитал в себе бесстрашие — и там, на африканской охоте, и здесь, на войне. Но если он направлял это на самого себя, то она — мечтала ею заразить всех. «Человек, — говорила она, — должен себя делать, дорого то, что достигнуто, сделано, а не просто дано природой». Ведь в психоневрологическом институте учили, как переделывать, лечить оступившихся людей, даже пьяных и сумасшедших. И Гумилев отдавал должное ее уму: «Как шапка Фауста прелестна над милым девичьим лицом».

Не только Шухаеву, но и Гумилеву она представлялась то Анжеликой, то Никой Самофракийской, то Сивиллой. И в то же время в ней не звенела лирическая струна, и она писала почти сентиментальные письма:

«Милый мой Гафиз, это совсем не сентиментальность, но мне сегодня так больно, так бесконечно больно. Говорят, что Бог дает каждому в жизни крест такой длины, какой равняется длина нитки, обмотанной вокруг человеческого сердца. Если бы мое сердце померили вот сейчас, сию минуту, то Господу пришлось бы разориться на крест вроде Гаргантюа, величественный, тяжелейший. Но, очевидно, Ангелы в свое время поторопились, чего-то не досчитали, или сатана их соблазнил, или неистовые птицы осаждали не вовремя райские преддверия — но только счет вышел с изъяном. Ах, привезите с собой, в следующий раз — поэму, сонет, что хотите о янычарах, о семиголовом цербере, о чем угодно, милый друг, но пусть опять ложь и фантазия украсится всеми оттенками павлиньего пера, и станут моим Мадагаскаром, экватором, эвкалиптовыми и бамбуковыми чащами, в которых человеки якобы обретают простоту души и счастие бытия. О, если бы мне сейчас — стиль и слог убежденного меланхолика, каким был Лозинский, и романтический чердак, и действительно верного и до смерти влюбленного друга. Человеку надо так немного, чтобы обмануть себя. Ну, будьте здоровы, моя тоска прошла, жду Вас. Ваша Лери».

Их переписка полна ума и страсти, а между тем время шло, близился гром — и они уже стояли по разные стороны баррикады (Гумилев-монархист, Лариса шла в революцию). Но его письма, письма!..

«Лери моя, приехав в полк, я нашел оба Ваши письма. Какая Вы милая в них. Читая, я вдруг однажды понял то, что Вы мне говорили, что я слишком мало беру от Вас. Действительно, это непростительное мальчишество с моей стороны — разбирать с Вами проклятые вопросы. Я даже не хочу обращать Вас. Вы годитесь на бесконечно лучшее. И в моей голове уже складывается план книги, которую я мысленно пишу для себя одного (подобно моей лучшей трагедии, которую я напишу только для Вас). Ее заглавие будет написано огромными красными, как зимнее солнце, буквами: „Лери и Любовь“, „Лери и персидская лирика“, „Лери и мой детский сон об орле“. На все, что я знаю и что люблю, я хочу посмотреть, как сквозь цветное стекло, через Вашу душу, потому что она действительно имеет особый цвет, еще не воспринимаемый людьми (как древние не воспринимали синий цвет). Я помню все Ваши слова, все интонации, все движения, но мне мало, мало, мне хочется еще. Я не очень верю в переселенье душ, но мне кажется, что в прежних своих переживаниях Вы всегда были похищаемой, Еленой Спартанской, Анжеликой из „Неистового Роланда“ и т. д., так мне хочется Вас увезти.

Я написал Вам сумасшедшее письмо, это оттого, что я Вас люблю. Вспомните, Вы мне обещали прислать Вашу карточку. Не знаю только, дождусь ли я ее, пожалуй, прежде удеру в город пересчитывать столбы на решетке Летнего сада.

Пишите мне, целующему Ваши милые, милые руки.

Ваш Гафиз.»

И — вновь Забыт Шухаев, а в голове звучат строки стихов, писем, и сердце бьется часто-часто.

«И я целые дни валялся в снегу, смотрел на звезды и, мысленно проводя между нами линии, рисовал Ваше лицо, смотрящее на меня с небес». Поэт начал писать поэму, посвященную истории Мексики (в перерывах между боями), поэму «Гондла»: «Я счастлив, потому что к радости творческой примешивается сознанье, что без моей любви к Вам я и отдаленно не мог бы надеяться написать такую вещь».

«Я очень жду Вашей пиесы, — отвечает она, — …помните, милый Гафиз, Сикстинская капелла еще не кончена — там нет Бога и пророков, нет Сивилл, нет Адама и Евы, а главное — нет сна и пробуждения, нет героев…» Она-то себя уже видит героиней! Вот только что-то нет и нет революции…

Сеанс последний.

Картина закончена. Осталось заказать дорогую раму в духе Возрождения, внизу расположить картуш, на нем — надпись. Шухаев старательно выписывает: «Лариса Рейснеръ. Писал въ 1915 году въ Петрограде Шухаев Василий».

На том, последнем свидании Лариса могла рассказать Шухаеву о том, что дела на фронте плохи, что начальник Гумилева застрелился и ему пришлось везти его тело… Могла и прочесть вот эти строки из его стихов:

В час моего ночного бреда

Ты возникаешь пред глазами —

Самофракийская победа

С простертыми вперед руками…

Нежный друг мой, беспощадный враг,

Так благословен твой каждый шаг,

Словно по сердцу ступаешь ты,

Рассыпая звезды и цветы…

О тебе, о тебе, о тебе,

Ничего, ничего обо мне!

В человеческой темной судьбе

Ты — крылатый призыв к вышине…

Тогда я воскликну: «Где ты?

Ты, созданная из огня,

Ты помнишь мои обеты

И веру твою в меня?..»

В 1916 году Лариса поехала по Волге, чтобы убедиться, что восстание зреет, и написала родителям: «Здесь всё знают, ничего не простят, ничего не забудут. И именно тогда, когда будет нужно, приговор будет произнесен и совершится казнь, какой еще никогда не было». Более того: она не раз предупреждала Николая Гумилева, что сила, которая зреет, опасна для него, и не раз его остерегала: вас могут убить вот эти простые рабочие, люди в сером. И он писал, как бы пророчествуя свою смерть: «Все он занят отливаньем пули, что меня с землею разлучит».

Последние письма Гумилева из Норвегии, Исландии, Швеции коротки, а советы того короче: «Развлекайтесь, но не занимайтесь политикой. Преданный Вам Н. Гумилев».

И — еще одно поэтическое объяснение и предсказание:

Еще не раз вы вспомните меня

И весь мой мир, волнующий и странный,

Нелепый мир из песен и огня,

Но меж других единый, необманный.

Он мог стать вашим тоже и не стал.

Его вам было мало или много,

Должно быть, плохо я стихи писал

И вас неправедно просил у Бога.

И как-то раз вы склонитесь без сил

И скажете: «Я вспоминать не смею,

Ведь мир иной меня обворожил

Простой и грубой прелестью своею».

А что же Шухаев? Портрет был закончен. Получилось именно так, как хотел он и как хотела она, желавшая видеть себя героиней итальянского (русского) Возрождения. Стильный портрет. Тяжеловатое лицо. Красота как бы отступила на второй план, зато это настоящая Сивилла, мраморно холодная и сильная…

Красно-белый роман закончился.

Какое будущее ждало Гумилева? По возвращении с фронта (он не остался ни в Швеции, ни в Париже) приезжает в Россию. Занимается поэзией, литературой, затем обвинен в антисоветском заговоре, о нем писали в газетах как о «цепной собаке кровавого монархизма», а в августе 1921 года был расстрелян. Расстрелян за то, что не выдал друга, не донес на него, за то, что воевал в Белой армии и был — Поэт!

В. Шухаев. Портрет Елены Шухаевой. 1917

Какое будущее у Ларисы? Война, флот, разведка, навязчивая мысль о преображении человека, перевоспитании и… трезвый взгляд наконец. В последнем письме Гумилеву она писала: «В случае моей смерти все письма вернутся к Вам. И с ними то странное чувство, которое нас связывало, и такое похожее на любовь. И моя нежность — к людям, к уму, поэзии и некоторым лицам, которая благодаря Вам окрепла, отбросила свою собственную тень среди других людей, — стала творчеством. Мне часто казалось, что Вы когда-то должны еще раз со мной встретиться, еще раз говорить, еще раз все взять и оставить. Этого не может быть, не могло быть. Но будьте благословенны… Встречайте чудеса, творите их сами. Мой милый, мой возлюбленный. И будьте чище и лучше, чем прежде, потому что действительно есть Бог. Ваша Лери».

А каково будущее художника Василия Шухаева? Штрихи его — в самом начале, в хронике жизни. Надо лишь добавить к этому, что в годы революции он написал портрет своей первой жены Елены, и он был сделан в том же стиле, испробованном на Ларисе Рейснер. Прекрасный портрет в духе неоклассицизма: старинная арка, ракурс снизу, скульптурность формы. Все это укрупнило образ. Эффектно необычное цветовое решение: почти черный фон, красноватый подиум и золотистое, все в складках старинное платье, словно из парчи или муара. Выбор старинного платья, хрупкая фигура жены художника — тоже приметы Серебряного века.

Василий Шухаев перенес многое, был в лагере. Он дожил и до той поры, когда на экранах кинотеатров с триумфом шла «Оптимистическая трагедия» Вс. Вишневского. В образе Комиссара многие узнавали Ларису Рейснер.

Мария Васильевна Якунчикова

(1870–1901)

Представить начало жизни Марии Якунчиковой лучше всего, если приехать в усадьбу Введенское, что рядом со Звенигородом. В 1864 году Василий Иванович Якунчиков приобрел это имение, созданное Львовым и прославленное поэтами, а через шесть лет у него родилась дочь, названная Марией. Имя ее — текучее, как воды Москва-реки, а фамилия звонкая, игрушечная. Отца ее живописал великий Серов, а мать была художница и музыкантша. Владелец кирпичного завода, строитель железных дорог, купец, меценат, Якунчиков обожал музыку и помогал строить консерваторию.

А девочка Маша? Гуляя по парку, она слушала птиц, собирала ягоды, цветы… Вот она спускается вниз к Москва-реке, останавливается на краю обрыва, рассматривая листья отцветшего ландыша, брусники. Заметила у флигеля что-то багряно-алое и заспешила туда — по стенам спускались крупнолистные ветви дикого винограда, словно пылающие водопады, сорвала и положила в корзинку — будет рисовать!

М. Якунчикова

И — счастливая — возвращается домой. Там ее уже ждут пить чай, но выходит она к столу лишь после того, как нарисует эти листочки-ягоды и покажет учителю Мартынову. Родители ее немного пожурят, но — дождутся, поглядят на ее новые рисунки.

Мать Зинаида Николаевна строга, но, когда рассматривает рисунки дочери, становится нежной и веселой. Она из рода Мамонтовых, того самого Саввы, который владеет имением Абрамцево и организует частную русскую оперу.

Василий Иванович Якунчиков вышел из своей комнаты — и сразу подали чай, запел на столе самовар. Василий Иванович человек деловой, но у него есть своя страсть, он играет на скрипке. За чаем с увлечением рассказывает о том, как в консерватории, построенной и на его деньги, Рубинштейн организовал преподавание…

— А каковы успехи нашей Машеньки? — оборачивается он к дочери.

Девочка показывает альбомные листы, отец гладит ее по густым русым волосам. Как трепещет сердце Машеньки, как она счастлива! В этой чудной усадьбе, в этом теплом доме, с балкона которого расстилаются земные и небесные просторы!

…В конце сентября выдался совсем летний день, и ждали гостей. Волновалась хозяйка, суетились слуги. На звенигородской дороге показались экипажи, один за другим, объехали огромную клумбу и вот уже поднимаются по лестнице между белых деревянных колонн. А Машенька замечает, что стволы окружающих лип тоже напоминают колонны.

Усадьба, дача мила и привлекательна карточными играми, охотой, грибами и ягодами. Но введенские владельцы имели другие предпочтения — они отдавали дань чаепитию, музыке и сопровождающим их беседам.

Уже открыт рояль, крышка приподнята, и взоры обращаются к музыкантам, прежде всего к сутулому человеку с огромной шевелюрой — Антону Рубинштейну. Он откинул назад волосы, слегка коснулся холодных клавиш, задумался — и полилась музыка, необычайно созвучная с вечерним светом, льющимся из-за горизонта, с расстилающимися внизу полями. Это был парафраз из его оперы «Демон» — «На воздушном океане без руля и без ветрил…»

А Маша любит слушать музыку в уединении, стоя на балконе или в одной из боковых гостиных, — слишком сильно она на нее действует. Воображение рисует живописную картину: черный рояль, ее мама — и отсветы на черной блестящей поверхности. Это она когда-нибудь напишет масляными красками.

Место за роялем занимает Скрябин. Он играет вальс Шопена так, словно летит над обрывом. Николай Григорьевич Рубинштейн своих сочинений не стал играть, зато рассказал о новом замысле своего друга Чайковского — об опере «Евгений Онегин».

Вечер догорал. Сентябрьское солнце, рдея, скрылось за горизонтом, явственнее проступили белые колонны.

Гости вышли на балкон. Из-за реки послышались звуки Саввино-Сторожевского колокола — сперва густые, низкие, с долгими паузами, а потом бодрее. Они текли по воздуху, охватывая все существо будущей художницы. (Ах, какую картину напишет она через несколько лет! «Вид из окна».)

Учитель рисования шепчет ей на ухо: «В другой раз я буду просить ваших матушку и батюшку пригласить замечательного художника Поленова. И вы узнаете, настоящий художник, что такое великий пейзажист».

…Василий Дмитриевич Поленов преподавал в Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой улице, а мастерская, где собирались его ученики (и среди них вольнослушательница Маша Якунчикова), располагалась в Кривоколенном переулке. Комната была светлая, просторная, вдоль стен — мраморные античные головы, на сундуке — целый ворох тканей, на стенах висели картины самого мастера, но более произведения других художников, европейских мастеров. Лежали засохшие цветы, муляжи фруктов для натюрмортов и целая коллекция бабочек. Удобные кресла — для заказчиков портретов и подставки — для натурщиков. А еще произведения народных мастеров, костюмы, вышивки. Последнее было предметом увлечения сестры Поленова художницы Елены Дмитриевны.

По понедельникам в мастерской собирались студенты — кружок Поленова. Здесь бывали Коровин, Левитан, Врубель, Рябушкин, Касаткин, заходили Серов и Нестеров, Архипов и Остроухов.

Маше Якунчиковой не было еще 18 лет, в Училище она числилась вольнослушателем и держалась весьма скромно, а работала терпеливо, серьезно, старательно. Не отличаясь уверенностью, за поддержкой часто обращалась к Елене Дмитриевне Поленовой, — эта женщина просто дышала доброжелательностью и оптимизмом.

Был среди учеников Поленова человек, который внезапно исчезал и так же внезапно появлялся — и непременно с кучей забавных рассказов. И тогда Маша расцветала. Это был Костя Коровин. Наблюдательный Бенуа говорил о нем: «Сколько в нем прелести, природного прельщения! Он притягивал к себе, так хотелось с ним ближе сойтись. В то же время он никому „не давался“ вполне, он уходил в свою скорлупу, но делал это, я бы сказал, с грацией, с обескураживающим юмором».

В Косте было то, чего так не хватало Маше Якунчиковой, — веселость. Сидя за мольбертом, она то и дело взглядывала туда, где работал Костя, — мазки у него были то тонкие, нежные, то крупные, наотмашь, смелые. С ним Маша делалась как бы мягче, женственнее. Обстановка у милейшего Василия Дмитриевича была творческая. Учитель говорил: «Главное для пейзажиста — поэзия. Она повсюду, надо только ее раскрыть…» А Коровин шутил: «Главное — не заскучать, надо двигаться, ездить, смотреть во все глаза и радоваться».

После окончания занятий студенты садились за поленовский самовар — и начиналось чаепитие с баранками, пряниками и разговорами.

— Что мы видим у передвижников? Прежде всего тему! Жанровую картину, литературный образ! А вы, Василий Дмитриевич, учите нас видеть чистую живопись, правда? — восхищался Коровин. — Вы, как Петр Первый, открыли окно… в живую природу — и хлынул воздух…

Это было время, когда создавался «Мир искусства», когда уже не удовлетворяли устойчивые методы передвижников. Один из них писал:

«Голубчик мой, никуда не годится моя живопись, и в этом я непоколебимо убежден… Убеждение мое в непригодности моего малевания крепнет еще более и… находит подтверждение во многих заметках… Конечно, много в этих статьях чепухи, но нередко попадаются очень верные оценки. Дягилев и К далеко не такие бесшабашные прохвосты, как их называют наши застаревшие корифеи-передвижники».

— Можно писать так, что будет похоже, те же деревья, та же река, — говорил Василий Дмитриевич, — но… если нет самого человека, его души и настроения, его собственного взгляда на природу, если нет поэзии, то это уже не русский пейзаж… И еще важен свой стиль! — пейзаж Кости не может быть похож на пейзаж Левитана — и наоборот. У каждого свой мазок, свой стиль, свое настроение…

Мария теперь часто ездила в Абрамцево, имение Мамонтова, уже влилась в знаменитый мамонтовский кружок. В Абрамцеве Серов писал «Девочку с персиками», Нестеров работал над этюдами к «Отроку Варфоломею», Врубель сочинял декорации, Васнецов — русские сюжеты, а Елена Дмитриевна вместе с Машей занимались резьбой по дереву, выжиганием, народными костюмами.

Постепенно ученики замечательного мастера обретали свои голоса: Левитан уже меньше подражал Поленову, вятский Исупов писал неярко, по-васнецовски сдержанно, Коровин — размашисто, смело, хотя и нежнейшие переходы цветов давались ему легко.

М. Якунчикова. Обложка для журнала «Мир искусства»

Все вместе провели почти целое лето на реке Клязьме, и из-под кисти Маши вышла настоящая картина, удостоенная похвалы учителя, — «Лодка на Клязьме». Писала она ее яркими красками, тени были отнюдь не черными (как у передвижников), в них сохранялись блики окружающего леса, воды, лиловость кустов.

А во Введенском она с увлечением работала над картиной «Дорога в Савво-Сторожевский монастырь» (1888). Как ни странно, была очарована… грязной колеей дороги и отражениями в ней. Она приблизила задний план, сделала высоким горизонт, и все получилось правдивым, материальным и в то же время поэтичным.

А однажды вспомнила о детской мечте написать черный рояль — и написала! Женская фигура отражалась в поверхности рояля, а сочетание серых и черных тонов было благородным. То была лучшая ее акварель, похвалил даже Костя.

Мария Васильевна была дружна с Еленой Дмитриевной Поленовой. Обе они увлекались техникой выжигания, работой по дереву, рисовали орнаменты с цветами и колосьями, трудились над деревянными ложками, вилками, аптечками, выжигали картины-панно. «Ничего не проходит даром! — уверяла Поленова. — Все это еще тебе пригодится!» И действительно, в картинах Якунчиковой появились темные силуэтные линии (как у Сезанна), и живопись делалась рельефной, границы более четкими, а воздушная среда — явственнее.

В России в то время художники бредили Парижем, стремились туда, чтобы убедиться в новшествах, в умении владеть цветовой гаммой. А Васнецов признался, что был «черным художником, а посмотрев французов, „посветлел“». Однако: как учиться чужому опыту — и в то же время не попасть под его влияние? Художники говорили: «У нас не было вопроса „кто виноват? и что делать?“ — у нас был вопрос: „куда идти, чтобы не стать подражателем? Не потерять себя“». Кажется, Коровину первому удалось найти свой стиль: быть импрессионистом и в то же время остаться русским.

У него был принцип: «Помнить, что в природе нет линий, там есть лишь переходы от одного цвета к другому, неуловимые „переплывы“ от светлого к темному».

Лето 1888 года Костя и Мария проводят в Жуковке. Вместе с Поленовым… Там Коровин просит позировать Машу для картины «В лодке». Причем сперва он хотел изобразить жену и сестру Поленовых, но передумал, — и все внимание сосредоточил на Маше Якунчиковой. Более того: в лодку «посадил» и себя.

…Тихое утро, ни ветерка, ни шороха, ни звука. День объявил о своем приходе шепотом. Накрапывает мелкий дождик. Тепло и тихо. Хорошо, что нет солнца, которое искажает все цвета. Маша задумчива, поэтична, русые волосы ее на прямой пробор, темные ресницы опущены. Косте мила эта задумчивая серьезная девушка, эти чуть покатые плечи, пучок на затылке. А как внимательно она слушает того, кто сидит спиной и читает книгу! Это сам художник. На ее белой кофточке — россыпь цветов — отражений от воды, кустов, зелени… Переливчатые, как у Ренуара, воды…

Марии очень нравится картина. Вблизи видны крупные мазки, кажущиеся небрежности, но отходишь на три шага — и все дышит, наполняется воздухом.

— Похоже на французов? — насмешливо спрашивает Коровин.

— Нет! — живо откликнулась она. — У тебя все по-своему, никакого подражания… Не Моне, не Пюви де Шаванн, не Ренуар — это ты, только ты, Костя!

Он смотрит на нее ласково, но… Но, кажется, он увлечен Таней Любатович, круглолицей веселой певуньей, в нее, кажется, влюблен и сам Мамонтов. Татьяна похожа на солнце, а она, Маша, — на луну…

Отчего ей быть хохотуньей, когда на нее то и дело набрасываются инфлюэнции — то кашель, то горло болит…

Костя — избранник судьбы, она лишь в тайне питает к нему нежные чувства. Он уверен в себе, заразителен, у него ласковый взгляд, мягкая бородка, а как забавны его рассказы о путешествиях! Только он может так сказать: «Главное — не думать головой, писать надо не думая, как просит сердце!»

…Опять стояло теплое лето, и опять Маша покашливала. На этот раз Костя писал картину «За чайным столом». Она получилась великолепной, на ней запечатлены жена и сестра Поленова, гость Зборов, а в центре она, Маша. Покоем дышат лица двух дам, но как строга Маша! — она сидит прямо, держа в руках салфетку. Костя взял мягкий, золотисто-охристый колорит — стена, кресло, осенние листья, самовар… На столе белая скатерть, женщины в белых платьях, даже стакан с молоком — все белое. Но в центре — темноволосая, строгая Маша.

…Далеко-далеко остались позади московские чаепития, соломенные шляпы, катанье на лодках по Москва-реке. Остался и Костя Коровин.

Пришла череда несчастий, черные тучи собрались над головой. Сперва случилась семейная трагедия: внезапно умерла младшая сестра Маши. Затем покачнулось благополучие отца, капиталы его таяли, и однажды он объявил, что вынужден продать Введенское. Маша была в отчаянии, плакала, родные ее утешали, ведь новый владелец усадьбы граф С. Шереметев оставляет за ними целый флигель.

Говорят, человек должен жить там, где родился. Маша родилась за границей, в Висбадене — и теперь судьба ее постоянно туда выталкивала.

Творчество художницы все более проникается глубокой задумчивостью («Лестница в старом доме», «Чехлы», «Вид с террасы»). Она пишет уверенно, материально, крупными мазками. Ее хвалит Бенуа, отмечая: «Это чуткий, тонкий поэт, слегка болезненный, дорожащий всем тем, что крошится, исчезает, гибнет, всем милым прошлым и проходящим».

Картина «Вид из окна старого дома. Введенское» наполняется музыкальностью, она «звучит», ее даже можно назвать (как у Чайковского) «Думой». Одни критики отмечают здесь сходство с принципами объединения «Голубая роза», с Борисовым-Мусатовым, другие — с «Миром искусств». Об этом говорит бело-голубая гамма, некая расплывчатость, настроение уходящей натуры…

Между тем судьба не забывает своего недоброго замысла — Мария все чаще кашляет и все чаще живет в теплых краях. Лишь летом можно вновь побывать в России…

Как сложилась ее личная жизнь? Стала ли она в конце концов счастлива (как может быть счастлив больной человек)? Да, ей встретился человек, который полюбил ее так горячо, что и она откликнулась ответным чувством. Это было в Швейцарии, и звали его доктор Вебер.

Они поженились, скоро она родила сына. И — новая вспышка творчества: она увлекается изготовлением детских игрушек, рисует, выжигает панно. Ярко проявляется ее фантазия, особенно в детской игре «Городок» (старинный русский городок с массой домиков и церквушек — образец для детской раскраски).

Художница возвращается к почти забытой теме — «Девочка в лесу». Как-то раз она заблудилась в усадебном лесу, и там ей примерещился леший. Она делает и рисунок, и выжигание, и аппликацию из кусочков ткани на эту тему, словом, как всегда, ищет новые формы, изобретает. Пробует себя и в гобелене.

Но все так же великолепна и в живописи. Свежи краски в «Окне в Мореве» — свеж утренний воздух и серебристые лучи раннего солнца. Великолепна картина «Усадьба в Черемушках» (еще одна усадьба Якунчиковых) — маленькая церковка или часовня, белые стены, кажущиеся голубыми тени, радующее глаз чередование светлых и теневых мазков.

В Москве, в усадьбе Мария с радостью предается особенной церемонии — чаепитию, быть может, это лучшие часы умиротворенной жизни. Тепло и уют самовара, белая скатерть, отблески синих чашек, красных ягод, прекрасного фарфора…

Но — опять дает о себе знать легочный процесс — кашель, бронхит. И все чаще в миноре звучат струны в работах Маши Якунчиковой. Стоит лишь перечислить названия 1894–1896 годов: «Кладбище во Введенском», «Надгробные урны», «Кипарисовый склеп», «Смерть и цветы». А два офорта называются — «Недостижимое» и «Непоправимое». Невольно вспоминаются стихи, которые она читала Косте: «Хотим прекрасное в полете удержать, / Ненареченному названье дать… / И обессиленно безмолвствует искусство».

Душа ее рвется к обетованному месту — Введенскому, но… тело нуждается в теплом климате. Покидая Москву в очередной раз, пишет Н. Д. Поленовой: «Жаль было оставлять Москву — всегда нить работы как-то обрывается при переезде. Здесь, конечно, очень много хорошего, нужного, но такого другого, перестраивающего все душевные струны».

Между тем сын подрастал, муж ее боготворил, она родила девочку… И тут — новая беда! У мальчика берут кровь на анализ — и находят бациллы туберкулеза. А у матери только что начался творческий подъем: «Я никак не могу ограничить круг своих занятий». Все силы надо бросить на спасение сына… Увы! переживания эти не проходят бесследно: у нее возобновляется старая легочная болезнь. «Болезнь моя для меня полная неожиданность», — пишет она.

Муж делает все, чтобы вылечить ее, сын Степа поправился, но мать… Никто уже не сомневается в роковом диагнозе.

В доме, очевидно, тогда состоялся последний разговор: о завещании художницы, о сохранении ее работ, о детях… А еще Мария Васильевна сказала мужу:

— Похорони меня на кладбище Шэн-Бужери, оно мне нравится… Я останусь в Швейцарии… А надгробие, просто крест на могиле, закажи художнику Коровину.

Вебер знал о Коровине, он опустил голову.

Ей было всего 32 года.

Коровин приехал в Бужери. Он сделал деревянный крест. Должно быть, долго сидел, вспоминая минувшее. В памяти его всплывало Введенское, белые колонны усадьбы, Саввино-Сторожевский монастырь, головокружительный спуск к реке Москве и грустно-задумчивый образ Маши…

В годовщину смерти Марии Якунчиковой в журнале «Мир искусства» была напечатана статья, в которой ее называли «поэтом русских лесных лужаек, сельского кладбища, монастырских кладбищ и тихого крылечка»… Если встать на террасе, у колонны, можно легко увидеть: вот она, за «глубоким вишневым садом, точно мечтами сотканная, склонившаяся тихо, русская барышня, Машенька, мечтательница»…

Содержание

Три музы Бориса Кустодиева

Часть первая. Все впечатленья бытия … 7

Часть вторая. Ландыш лесной … 74

Часть третья. Муза и символ … 156

Часть четвертая. Путя Путяшкина — русская Венера … 245

Вместо послесловия

Ф. И. Шаляпин. Из книги «Душа и маска» … 345

Е. И. Замятин. Из книги «Мы» … 352

Основные даты жизни Б. М. Кустодиева … 370

В портретной галерее Серебряного века

Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов … 383

Аполлинарий Михайлович Васнецов … 393

Станислав Юлианович Жуковский … 414

Алексей Владимирович Исупов … 436

Константин Алексеевич Коровин … 460

Архип Иванович Куинджи … 485

Исаак Ильич Левитан … 508

Кузьма Сергеевич Петров-Водкин … 523

Василий Дмитриевич Поленов … 537

Мартирос Сергеевич Сарьян … 554

Константин Андреевич Сомов … 574

Василий Иванович Шухаев … 584

Мария Васильевна Якунчикова … 605

Примечания

1

Я представляю себе, например, как бы он смеялся, если бы ему удалось прочесть напечатанную в «Известиях» статью московского критика Фриче, где тот пишет о Кустодиеве и обо мне: Фриче противопоставляет добродетельного Кустодиева недобродетельному мне, в невинности своей совершенно не подозревая, что Кустодиев делал рисунки к моему рассказу «О том, как исцелен был отрок Еразм», что «Русь» написана как текст к картинам Кустодиева.

Мне жаль, что Борису Михайловичу не пришлось лишний раз в жизни хорошо посмеяться.

2

К. А. Сомов был включен в комитет по организации выставки русских художников за границей. Он уехал с этой выставкой и больше не вернулся в Россию.

3

Премьера (возобновление) оперы А. Н. Серова «Вражья сила» состоялась 23 октября 1920 г.

Content

Адель Алексеева
Три Музы Бориса Кустодиева

Три Музы Бориса Кустодиева

Часть первая Все впечатленья бытия

Часть вторая Ландыш лесной…

Часть третья Муза и символ

Часть четвертая Путя Путяшкина — русская Венера

Вместо послесловия

Основные даты жизни Б. М. Кустодиева

В портретной галерее Серебряного века

Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов (1870–1905)

Аполлинарий Михайлович Васнецов (1856–1933)

Станислав Юлианович Жуковский (1875–1944)

Алексей Владимирович Исупов (1889–1953)

Константин Алексеевич Коровин (1862–1939)

Архип Иванович Куинджи (1841–1910)

Исаак Ильич Левитан (1860–1900)

Кузьма Сергеевич Петров-Водкин (1878–1939)

Василий Дмитриевич Поленов (1844–1927)

Мартирос Сергеевич Сарьян (1880–1972)

Константин Андреевич Сомов (1869–1939)

Василий Иванович Шухаев (1887–1973)

Мария Васильевна Якунчикова (1870–1901)

Примечания